Молодчий Александр Игнатьевич

Самолет уходит в ночь

Молодчий Александр Игнатьевич

Самолет уходит в ночь

Аннотация издательства: Автор, дважды Герой Советского Союза, непосредственный участник и свидетель описываемых событий, рассказывает о боевых делах летчиков дальней авиации, о полных риска и трудностей длительных ночных полетах в далекий тыл противника для нанесения бомбовых ударов по его стратегическим объектам.(Молодчий А. И. Самолет уходит в ночь: Повесть. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: ДОСААФ, 1986. — 240 с. Тираж 100 000 экз.)

Содержание

Взлеты возмужания [3]

«Бомбить будем, бомбить!» [38]

Сквозь сплошную завесу огня [68]

Защищая небо Москвы [88]

Жажда отмщения [108]

Аэродромные будни войны [117]

«Доложи: задание выполнили!» [135]

Долетали на своем сердце [144]

На предельную дальность [155]

26 августа 1942 года: «Находимся над Берлином» [164]

Бомбы возмездия [171]

Родная эскадрилья — родной экипаж [187]

На самолете «Олег Кошевой» [196]

Судьбы побратимов [209]

На могучих крыльях АДД [214]

Слово — к юным [237]

Взлеты возмужания

В представлении многих, особенно сегодняшней молодежи, как мне кажется, вечер 21 июня 1941 года, вечер накануне войны, выглядит в виде выпускницы средней школы — в белом нарядном платье, юной, восторженной и мечтательной. Почему так думаю? Да потому, что в литературе, кино в большинстве своем именно в таком духе и изображен этот вечер.

Да, этот вечер был мирным. Как и вся наша страна во все времена — мирной. Но не беспечным. До забывчивости беспечным не был этот вечер. И тоже — как и наша страна, никогда за все десятилетия своего существования не забывавшая о бдительности.

Мне все запомнилось именно так. Потому как — таким оно и было в жизни. Накануне отшумел трудовой день — суббота. Понятно, что для многих и многих людей нашей огромной созидающей страны эта суббота была и новой страницей, но по характеру мало чем отличалась от предыдущих. И вот после трудовой недели люди спокойно готовились к завтрашнему воскресному дню. Хотя вряд ли на селе думали отдыхать — лето, хватает в поле работы. Да и горожане планировали провести выходной по-разному: кому и потрудиться надо — на общее благо, а кто и в театр, в кино собирался, как и во все времена, желающие подались за город. Но у каждого стремление одно: набраться больше сил, чтобы работать потом с полной отдачей. Иначе и не мыслилось. На заводах, фабриках, на колхозных полях — везде царил подъем, люди трудились с энтузиазмом, на совесть, стремились делать все, что им доверено, как можно лучше.

А как у нас, у военных? Да, и мы работали, не жалели сил, крепили мощь родной Красной Армии!

Ну а как отдыхали? По разному... Именно в эту субботу командир нашей эскадрильи капитан Степанов и не приказал будто бы, а посоветовал:

— Далеко не отлучайтесь, в гарнизон прибыли представители вышестоящего штаба, будьте наготове.

Высшее командование никогда не обходило нас своим особо пристальным вниманием. А теперь тем более понятна его озабоченность.

В газетах, по радио звучали призывы к бдительности. В городах, на производстве, нередко завывали сирены, объявлялась воздушная тревога. На заводах и фабриках, в конторах и магазинах прекращалась работа, все надевали противогазы и спешили занять места в убежищах. Худо было тому, у кого не было противогаза, такого клали на носилки и несли для санитарной обработки. Удивительно вспоминать, но многие тогда в противогазе видели прямо-таки какую-то магическую силу. Хотя, начнись война, всякое могло быть...

Не знаю, как воспринимали это военнослужащие более опытные, постарше, а нам, лейтенантам, все это казалось просто игрой, забавой и было смешным. Откровенно скажу, что в тот период нас, молодых, подчас и призывы к бдительности особо не настораживали. И этому есть свое объяснение: у нас, юных, была полная уверенность в могуществе и непобедимости Красной Армии. Вряд ли кто осмелится напасть на нашу страну, ну а если что, думали мы, то получит по заслугам, ответный удар будет сокрушительным. Стоит только взглянуть: в полку командир — Герой Советского Союза, под таким руководством, грянь тревожный час, мы поднимемся в воздух, соберемся в армады бомбовозов и под прикрытием наших краснозвездных истребителей уничтожим любого врага. «Любимый город может спать спокойно» — так пели, и до конца, как самим себе, верили этой песне.

О том, что в гарнизоне появились проверяющие, я жене не сказал, а вот то, что мне нужно ночевать в общежитии, в гарнизоне, ближе к аэродрому, что возможна тревога, — вот это я ей выложил. Жена, конечно, хотя и жена военного, не солдат ведь, возмутилась.

— Что вам — не хватает рабочих дней, в воскресенье все отдыхают, а у вас, у военных, как выходной — так обязательно неотложные дела?! Мы недавно поженились, — говорила она, — а дома ты почти не бываешь.

— Надо, Шура, — твердо сказал я, и она успокоилась: надо.

«Действительно, она права, и я ведь тоже не очень-то хочу уходить на ночь в гарнизон, — так размышлял я по пути из дома. — Но слова командира эскадрильи сказаны неспроста, его совет — нам приказ. Будет тревога».

За два с половиной года моей службы в строевых полках таких тревог было много, чего греха таить, они уже приелись: все одно и то же. Мы их называли тревогами без отрыва от земли. И на этот раз была полная уверенность, что опять никуда мы не полетим.

Командир эскадрильи словно в воду глядел, точно разгадал замысел «гостей»: с рассветом завыла сирена, и мы дружно побежали на аэродром. Рядом кто-то поругивается:

— Уже и в воскресенье нельзя обойтись без этих учебных тревог. Не дает командир и выспаться как следует...

— Грешно спать в такое утро, — бросаю беззлобно.

А утро и на самом деле необыкновенное. Небо как из голубого хрусталя отлитое — чистое, глубокое. Каждое деревце, кустик — будто зеленые органы с птичьими хорами. А по городку от аэродрома, из степи, спокойно плывут волны прозрачного воздуха.

Но тревога есть тревога. Пусть даже учебная. Не время военному человеку любоваться красотами природы. Спешим к самолетам, в считанные минуты надо привести их в боевую готовность. Вот и моя машина. Здесь уже орудует технический состав. Когда тревога, мы, летчики, выполнив все, что от нас требуется, подготовившись лично, не ждем, когда нам все остальное поднесут, как говорится, на блюдечке. Ведь мы — летчики, а не белоручки. Такие же рядовые авиации, как и техники, механики. Вместе с оружейниками трудимся засучив рукава, стараемся как можно скорее подвесить бомбы, зарядить пулеметы. Готовим парашюты. Все делаем быстро. Это для нас привычно. Сколько уже было таких тревог!

Через некоторое время все экипажи выстроились у машин, готовых к вылету. Ожидаем команду. Сейчас командир пройдет по эскадрильям, посмотрит экипажи. А может, приехал проверяющий? Но все равно рано или поздно дадут отбой. Начнется разбор: тех, кто лучше справился с задачей, — похвалят, отстающих — покритикуют.

— Равняйсь! — раздалась команда. — Смирно! На краю аэродрома показалась эмка командира полка Героя Советского Союза Ивана Филипповича Балашова. Приостановилась у первой эскадрильи. Нам видно, как командир торопливо дает какие-то указания. И тут же машина мчится дальше.

— Рассредоточить самолеты! — приказывает подполковник Балашов, как только эмка поравнялась с нами.

Мы бросились выполнять приказ. Но уже закрадывалось тревожное чувство. И оно будто толкало в спину. Так быстро мы никогда еще не растаскивали машины. И стало еще тревожнее. Напряженно ждем: что же дальше? Раздается команда на построение. Весь полк — летчики, техники, оружейники, связисты — замер в строю.

— Товарищи, — негромко, но твердо, сурово звучит голос Балашова. — Получено распоряжение всем экипажам находиться в боевой готовности, никуда не отлучаться от своих машин, ждать дальнейших указаний...

Гранитно, хмуро, будто утес, стоял на краю летного поля в эту минуту полк.

Война! Это слово тяжким грузом свалилось на нас. Война. Сообщение командира было неожиданным. А ведь и вчера, и позавчера после полетов мы валились в трапу, густую, сочную, или в свежие копны, пахнувшие молодым сеном, и толковали о жизни. И уж коль мы люди военные, а значит, готовимся к боям, то нередко говорили о том, как будем драться в случае нападения врага. В наших молодых горячих головах возникали Самые невероятные представления о воздушных схватках, о массированных налетах ведомых нами армад бомбардировщиков на военные объекты противника.

— Пусть только тронут! — заявляли мы и увлеченно повторяли слова из популярной в те годы песни:

...И на вражьей земле мы врага разобьем

Малой кровью, могучим ударом.

Вот такой был у нас настрой. Позже его нарекут и так и сяк. По-иному посмотрят на прошлое, оценят все как бы со стороны. Дистанция времени. Она позволяет давать четкие характеристики и определения А что было тогда? Недооценка противника? Да, видимо, было и это. Трудное, горькое заблуждение, И повинны в нем не только и не столько мы — двадцатилетние солдаты. Но ведь за этим так называемым шапкозакидательством стояло и иное. Могучее состояние души.

Боевой дух. Уверенность в победе. А это — хорошо! В высоких штабах, наверное, на эти вещи смотрели значительно конкретнее. А мы, совсем юные, вчерашние выпускники училищ, думали именно так. Мы верили. Верили преданно, до конца, без фальши и тени сомнения.

И вдруг — война. Не в песнях, не в разговорах. Не в газетных сообщениях из-за рубежа. А рядом. Совсем рядом. Где-то там, сразу за горизонтом. И ныне каждое облачко, вон то, что неожиданно выползает на юго-западе, может таить в себе смертельную опасность. И многие невольно бросали взгляд в небо: не появились ли там фашистские самолеты?

— Теперь надо учиться жить по-новому, — разъяснял командир полка. — Нам предстоят тяжелые испытания!

Летчики ловили каждое слово Балашова. И все-таки каждый из нас, в этом я уверен, и подумать не мог, что война затянется на долгие и долгие четыре года, что впереди столько потерь, неслыханные ужасы, миллионы смертей, разрушенные города, сожженные села, что на пути к победе столько еще поражений.

Все это будет потом.

А сейчас, в первый день войны, мы ждем приказа на вылет. В особом нервном напряжении ждем. А время тянется неимоверно долго. Разве не странно, что самолеты, экипажи — все находятся в боевой готовности, в первую же минуту мы можем лететь на боевое задание, а приказа на вылет нет. Ждем распоряжений.

Командир полка несколько раз уезжал в вышестоящий штаб. А спустя некоторое время нам сообщили:

Балашов вернулся! Сообщение — словно выстрел. Как готовность к бою. Но, как и прежде, все остались на местах.

И снова командир уезжал, как мы надеялись, для получения боевой задачи. И опять возвращался ни с чем. Шли часы, томительные часы неизвестности. И вдруг команда:

— Семейным летчикам можно по очереди сходить на квартиры, попрощаться с женами, детьми, взять необходимые вещи.

* * *

Подходит и моя очередь. Получил разрешение на часок забежать к Шуре.

Она уже все знает. Растерянная.

— Что же теперь будет, Саша? — спрашивает, едва я переступаю порог.

Хочу хоть как-то ее приободрить.

— Все обойдется, — успокаиваю ее. — Не волнуйся. — И не без пафоса добавляю: — Мы не позволим фашистам топтать нашу землю!

И там, на аэродроме, и здесь, дома, я был уверен, что враг далеко не пройдет, что мы остановим и уничтожим его в самое короткое время. Чем дольше я говорил, тем больше уверенности приходило ко мне. Жена доверчиво смотрит на меня. Но перед самым уходом вздыхает и снова спрашивает, а в глазах слезы:

— А все-таки долго будет война?

— Через три месяца жди меня домой, — отвечаю не задумываясь. — А пока до свидания... И не смей плакать. Ты ведь жена летчика.

Поспешил на аэродром.

А здесь сначала — радость: есть боевое задание! А затем огорчение: летят только две эскадрильи.

Наша, еще две другие остаются на аэродроме. Приказано ждать.

Узнаем подробности: двум эскадрильям в ночь на 23-е нанести бомбовый удар по крупному железнодорожному узлу. По какому, точно не помню.

Первое боевое задание в полку... Еще до наступления темноты полтора десятка самолетов взлетели и взяли курс на запад. Мы провожали их завистливыми взглядами. Утих шум моторов, боевые машины скрылись за горизонтом. А вслед за ними закатилось и солнце. В сгустившихся сумерках оставшиеся три эскадрильи ждали на земле дополнительных распоряжений. Все экипажи были готовы лететь на любое задание, нам хотелось как можно быстрее встретиться с врагом. Все как один мы завидовали улетевшим. «Вот счастливчики!» — думали мы об экипажах, приступивших к выполнению боевого задания.

...Проводить ночь на аэродроме нам не привыкать. Приходилось и раньше. Боевая подготовка требовала этого и в мирное время. Но эта ночь, первая ночь войны, показалась совсем иной. И что самое главное: она требовала немедленных действий. И сон не в сон. И разговоры не клеились. О чем говорить, когда надо воевать?! Взлетать, бомбить, вгрызаться в горло врагу!

Снова и снова в мыслях возвращались мы к экипажам, улетевшим бомбить железнодорожный узел. Зная скорость полета и расстояние до цели, мы без большого труда могли определить по времени, где находятся улетевшие самолеты и когда они выйдут на цель.

— Бомбят, ребята! — первым подал голос мой близкий друг, тоже, как и я, летчик, и тоже оставшийся на земле, Гаранин.

— Да, уже над целью, — посмотрев на часы, согласился Соловьев.

Собравшись небольшими группами, мы высказывали свои соображения о действиях самолетов, находившихся в полете. Фантазировали, рисовали боевую обстановку над целью. В общем-то, как мальчишки, играли в войну. Мысленно.

Конечно, мы были полностью уверены в успехе наших товарищей по оружию. Праздновали их победу. И еще сильнее переживали, что сами остались на аэродроме. Через несколько томительных часов ожидания некоторые уже стали возмущаться и даже высказывать вслух упреки в адрес высших штабов. Этак, мол, и война может кончиться, а мы на боевое задание не слетаем!

Подошло время возвращения улетевших самолетов на свой аэродром.

— Через пять минут будут, — снова авторитетно заявил Гаранин.

И опять посмотрел на часы Соловьев. Согласился. Но промолчал.

Нам не терпелось узнать от боевых товарищей о первом вылете, о войне. Все взоры — на запад, ждем появления самолетов. А их все нет и нет...

Наступало — как-то уж слишком медленно, робко, неуверенно — новое утро. И не те красоты его, что вчера. Да и где они, красоты?! Сколь неожиданно и грозно разметала их война. Если гром в душе — не до музыки. Если гнев в глазах — не до пастелей и акварелей. Так было в те первые дни. Это уже потом выровняется, уравновесится состояние души. Потом и война научит по-своему ценить все. В том числе и красоту родной земли.

* * *

Вскоре короткая июньская ночь кончилась. Маленькая, узенькая полоска рассвета на востоке, словно чувство тревоги в наших сердцах, разрослась во все небо.

Как же так?! Расчетное время полета давно уже истекло, а на аэродроме все еще ждут улетевших на первое боевое задание. Где они?!. Что с ними?! Из двух эскадрилий на аэродром не возвратилось ни одного самолета!

«Что же произошло?» — думали мы. Предположений было много, но никто ничего конкретно так и не мог придумать. Сбиты?.. Такое нам и в голову не могло прийти! Может, у них другое задание, о котором мы не знаем. Так в тревожных догадках и пришло к нам утро второго дня войны.

Прибежал посыльный.

— Лейтенантов Малинина, Полежаева, Нечаева, младших лейтенантов Молодчего, Гаранина, Соловьева вызывают в штаб полка, — передал он.

Прибыли в штаб. Доложили. Там уже находились командиры эскадрилий капитаны Степанов и Брусницын. Самые опытные в полку летчики, уважаемые всеми.

Михаил Брусницын воевал на Халхин-Голе. Вон шрамы на обгорелом лице, орден Красного Знамени на гимнастерке — боевое подтверждение былого.

А сами летчики хмурые. Такими я их раньше никогда не видел. Наверное, боевая обстановка влияет, подумал я. И то и другое. Оказалось, они уже знают подробности о вылете наших двух эскадрилий.

— Что же там? — первый наш вопрос.

— Худо дело, хлопцы, — капитан Брусницын словно ушат холодной воды вылил.

— Да нет, не сбиты наши, все целы, — поспешил успокоить нас капитан Степанов.

— А где же они?

— Две эскадрильи?! — нетерпеливо в один голос поинтересовались мы.

— Кто где, — ответил на то Брусницын и махнул рукой.

Вскоре мы узнали все подробности. Боевой вылет был удачным. Бомбы все легли точно на цель. А вернуться на свой аэродром никто не смог. Так, оказывается, тоже бывает.

В двух словах изложить причины этого просто невозможно. Только вся наша будущая боевая работа с первого дня войны и до победы — объяснит это.

Говорят, что первый блин всегда комом. Но ведь здесь — война. И речь идет о жизни и о победе. А тут неудача. И причины разные. Да, к началу войны у нас был определенный опыт. Ведь сколько учились. И теории. И летали сколько! Осваивали опыт предыдущих схваток и на земле, и в воздухе. Ясно, что все, приобретенное вчера, — бесценное богатство, да еще в сочетании с теоретическими познаниями. Ведь овладеть богатым опытом предшественников — лишь одна сторона дела. Опыт нужно обновлять, умножать, обогащать соответственно с новыми требованиями, современными достижениями технической мысли, военной науки.

К сожалению, как мы это поняли значительно позже, уже в зрелом возрасте, не все у нас в авиации тогда руководствовались этой истиной, не все проявляли инициативу и творчество Все это я говорю не для того, чтобы дать оценку всем и вся или обвинить командование нашего полка в неудаче первого боевого вылета, нет, это было бы несправедливо.

Но факт остается фактом. В полку уделили максимум внимания точному выходу экипажей на цель. Это было обеспечено визуальным полетом. И экипажи поработали отлично На железнодорожный узел вышли в вечерних сумерках. Цель была как на ладони.

А ведь еще предстоял и обратный полет. Он приходился на ночь. Возвращаться надо было над затемненными городами, мелкими населенными пунктами. Как ориентироваться в темноте? Хорошо, что хоть ясно очерчен горизонт. На небе — ни тучи. Звезды. А вот ориентировку экипажи все-гаки потеряли. Заблудились, не нашли свой аэродром. Тогда самолетная радионавигация была только в стадии освоения. Она единственная могла бы выручить. А выручила короткая июньская ночь. На самолетах хватило бензина дотянуть до рассвета. И все экипажи, как только стало светать, произвели посадку на первых подвернувшихся аэродромах. Несколько самолетов, так и не успевших определиться, вынуждены были сесть на колхозные поля.

Вот такие новости ждали нас в штабе. Все эти выводы и уроки делали да извлекали мы уже позже, не так повзрослевшие, как помудревшие. А тогда в штабе разговор был коротким. Нам вручили пакет и приказали:

— Выезжать сегодня!..

Сегодня — значит немедленно. Так воспринимался приказ. Поспешили на вокзал, и через час уже вся наша группа сидела в вагоне.

Гудок паровоза. Если говорили потом — тревожный гудок, то в этот момент он был поистине тревожный.

Обычно летные компании — веселые, говорливые. А сейчас все молчали. Думали. Вспоминали. Ждали будущего, будто прощались с прошлым.

Вспоминал и я. Не знаю почему — детство. Я родился на третий год после революции. В Луганске. Детские годы, понятное дело, были несладкими Время было трудное, суровое. Отец работал на заводе. В нашей семье четверо детей, а заработок у отца небольшой, да еще карточки на хлеб. Родители — люди сознательные — говорили детям, что нужно потерпеть, объясняли, почему не хватает хлеба, и мы терпели, ждали лучшего.

Тогда же случилось такое, что и не расскажешь. Ночью, когда все спали, в квартиру забрались воры и утащили все, что могли взять, заодно и одежду. Какой она там ни была, но была она последней Остались в том, в чем спать легли. Двое суток мы все сидели дома. Отец на работу не ходил. Надеть-то нечего. На третьи сутки пришли рабочие с завода, где трудился отец. Заволновались там. Куда, мол, человек пропал? Узнав, в чем дело, принесли ему одежду, да и нам соседи дали кто что мог.

Оделись, спасибо сказали, будто ничего и не произошло. Тогда все перебивались, всем не хватало хлеба, а о приличной одежде мало кто и думал. В то тяжелое время никто из мальчишек, да и девчонок моего возраста не посмеялся бы над моими штанами в заплатах и дырявыми ботинками. Все было старым, потертым, перешитым и перелицованным. Недоедание и латаная одежда нас не угнетали. Не в жирном куске и не в тряпках счастье. Мы были всегда жизнерадостными, дружными Гордились своим пролетарским происхождением. Делали все с песней, с задором. На субботниках, воскресниках старались сделать больше других и как можно лучше. Песня нам помогала во всем — мы пели по делу и без дела, бывало и так, что пели тем больше и громче, чем сильнее хотели есть. Песня прибавляла нам сил. А песни-то какие были! Запоешь — и жить хочется, трудиться, бороться.

А когда отменили карточки на хлеб, я так его наелся, что едва не умер. Мать всполошилась, а отец недовольно бубнил:

— Дорвался, как Семен до каши...

Через пару дней все прошло Только дома надо мной подтрунивали. Не забылось И никогда не забудется. И грустное и веселое. И плохое и хорошее.

Не забудется то время. Из разрухи, из отсталости, тяжелее, чем из блокадного кольца, с невероятными усилиями вырывалась молодая Страна Советов на широкий простор будущего. И на долю юношества, комсомольцев выпали трудные задачи, но какие волнующие. Героические!

Росла страна. И мы росли. В тридцатые годы бурно развивалось все — промышленность, сельское хозяйство, наука Молодая Республика крепила свои Вооруженные Силы, создавала отечественную авиацию, авиационную промышленность.

Наши молодые сердца, зажженные примером отцов, звали только вперед, хотя и по пути неизведанному. Я всегда слышал от отца и его товарищей рабочих, бывших красногвардейцев:

— Наше счастье, сынок, наше будущее зависит только от нас самих.

Надо учиться и работать, работать и учиться, только глубокие знания и груд приведут к намеченной цели. Это понимали мы хорошо. Трудились. Учились. И мечтали Многие из нас, мальчишек, мечтали о полетах, о небе.

В те годы у нас был очень популярным лозунг «От модели — к планеру, от планера — на самолет». Когда я учился в школе, то каждую свободную минуту отдавал авиамоделизму Строил модели планеров, самолетов, делал воздушные змеи, клеил и шил шары Монгольфье. Но вот построить хорошую летающую модель планера или самолета не удавалось. Не было нужных инструментов, не хватало материалов. Строишь, строишь, возишься с моделью дни и ночи, кажется, ну на этот раз все будет отлично. Запускаешь модель, а она не летит. Иногда же удавалось каким-то чудом заставить ее удержаться в воздухе, но это кончалось крахом. Модель камнем падала на землю, и все такое красивое, резное, шлифованное, клееное превращалось в щепки.

Пройдут годы, и сделать летающую модель будет, в общем-то, проще простого. В магазинах появятся полуфабрикаты авиационных моделей и чертежи к ним. На книжных полках — много разнообразной литературы по летательным аппаратам, элементарной аэродинамике. Было бы желание — и пожалуйста, читай, строй — все к твоим услугам.

А тогда дела мои были плохи. Я строгал, клепал, выпиливал лобзиком, клеил, ломал голову, не спал ночами, но это не помогало — модели не летали.

— Что ты, Сашка, как сапожник-одиночка молотком стучишь? — сказал как-то один из товарищей отца.

— А что же мне делать?

— Как что? Идти в аэроклуб.

— А вдруг не примут? А вдруг выгонят?

— Да ты что?! Там же все такие, как и ты.

— Страшновато...

— Ну ладно, так и быть, коль ты такой стеснительный, помогу. Я немного знаком с Секирским, поговорю с ним.

Так мои старания, точнее сказать, мучения, были замечены. Через день я пошел в аэроклуб.

— Дуй прямо в авиамодельную лабораторию, — сказал товарищ отца.

А начальником там и был Владислав Секирский. Познакомились. Он внимательно выслушал меня.

— Не летают твои модели? К сожалению, и не полетят. — Сразу же понял причины неудачных полетов построенных мною моделей Секирский. — Для того, дружище, чтобы аппарат мог летать — а он тяжелее воздуха, верно ведь? — нужно не только желание, — говорил он. — И не только старательность при изготовлении. Нужно придать ему определенные аэродинамические формы, создать подъемную силу, и тогда он, уважаемый Александр... — извините, как вас? Игнатьевич? — Александр Игнатьевич, сможет полететь. А ваши познания в этих вопросах, будем откровенны, равны почти нулю. Вот здесь и причины неудач, Саша!

Секирский рассказал, что даже самолеты, построенные по чертежам авиационных конструкторов, и те не всегда летают так, как замышлялось, работают хуже расчетного. Авиационное дело очень точное, и самые малые ошибки могут испортить все. Нужно быть терпеливым, настойчивым. И, главное, все время учиться. Уметь делать и уметь переделывать.

— Только тогда твои модели полетят, — положил мне руку на плечо Секирский. — А посему зачисляем тебя в кружок авиамоделистов. Здесь ты и познаешь азы авиационных наук.

...Я, наверное, еще долго бы вспоминал под ритмичный перестук колес свое детство, но тут кто-то легонько толкнул меня в бок. Отвернулся от окна — Гаранин.

— Что это ты, Санька? Глухонемой, что ли? — спрашивает.

— Да так... А что?

— Поступила команда достать дорожные припасы. Перекусим.

— Что-то не хочется.

— Надо.

— Ну если надо — так надо...

За ужином понемногу разговорились. Но настроение у всех было не то чтобы мрачным, угрюмым — тяжеловатым. Даже те, кто обычно балагурил, ныне приутихли. Это много позже, когда привыкнем ко всему, закалимся в боях, снова вернутся и встанут в армейский строй и шутка, и смех. На заслуженное место, чтобы помогать жить и громить врага.

А сейчас, о чем бы ни начинался разговор, он сводился в конце концов к одному — к нашему переезду из Орла в Воронеж. Мы знали, что едем в распоряжение полковника Н. И. Новодранова. Что будем делать, чем заниматься — это было нам неизвестно. Терялись в догадках.

— На месте все станет ясным, — подвел итог капитан Брусницын. — А сейчас надо спать.

К утру были на месте. Доложили о прибытии. Представились полковнику Новодранову.

— Задача перед вами, товарищи, стоит одна, — сказал командир полка. — В короткий срок освоить новый тип самолета Ер-два. Тренировочные полеты начнутся сегодня же, здесь, на аэродроме. Руководить ими буду сам лично.

Так началось формирование бомбардировочного полка особого назначения.

И вот он — самолет Ер-два, двухмоторный бомбардировщик. Экипаж четыре человека. Вооружен тремя пулеметами — авиационными скорострельными и крупнокалиберным. Крейсерская скорость 335 километров в час. Дальность полета 4000 километров. Потолок — 7700 метров. Самолет был оборудован для ведения дальней радиосвязи, для командной связи и радиопеленгации. Для радионавигации имел РПК (радионолукомпас). Конечно, нас, бомберов, интересовало особо, а что же может эта машина? А могла она немало. В бомболюки Ер-2 брал двенадцать бомб по 100 килограммов. На наружной подвеске еще три штуки: по 250, 500 или 1000 килограммов или три РАБ-500 (рассеивающие авиационные бомбы). САБы (светящиеся авиационные бомбы) обычно помещались в бомболюки — двенадцать штук САБ-100. И две САБ-30 — для обеспечения ночной аварийной посадки.

Как видим, тактико-технические данные Ер-2 — детища конструктора Владимира Григорьевича Ермолаева — хорошие. Но были свои «но». Время торопило, машина была принята на вооружение раньше, чем того требовалось. В мирное время над самолетом, видимо, колдовали бы и специалисты, и летчики-испытатели: выявляли и устраняли недоделки. Одним словом, дотягивали бы машину до полного совершенства. Но война... Чтобы противостоять гитлеровскому нашествию, требовались самолеты всех видов — и истребители, и бомбардировщики.

Так уж получилось, что завершением проверки нового бомбардировщика, по сути, довелось заниматься нам. Было нелегко. Мы «учили летать» Ер-2, и в то же время учились сами. Сложность этой воздушной учебы заключалась в том, что каждый из нас все время решал уравнения со многими неизвестными.

Надо сказать, что летчикам нашего нового полка Ер-2 понравился с первых полетов: машина имела хорошие летно-тактические данные, а в максимальной скорости, потолке имела превосходство над многими отечественными и зарубежными самолетами такого же класса. Об этом мы говорили и конструктору самолета В. Г. Ермолаеву, который часто бывал у нас на аэродроме. Но, к сожалению, приходилось вести речь и о другом, о недостатках. Владимир Григорьевич внимательно прислушивался к нашим замечаниям и принимал все меры, чтобы быстрее устранить производственные и другие дефекты.

Ер-2, как и любой другой самолет, получивший путевку в небо, имел неразгаданные тайны. Иногда случались такие загадки, что даже В. Г. Ермолаев, узнав о них, вначале только руками разводил. Так, вопреки всем расчетам машина неожиданно сваливалась на крыло. Причем в самые ответственные моменты — при заходе на посадку и на взлете — после отрыва от земли. Но и здесь не терялись в догадках — «хромоту» нового самолета определили быстро. Под руководством Владимира Григорьевича Ермолаева машину подлечили на ходу, и она пошла ровнее.

Помнится и такое: как-то в перерыве между полетами возле одной из машин собрался целый консилиум специалистов и летчиков. А надо сказать, что на аэродроме работало много знатоков самолета и двигателя, представителей авиационной науки, инженеров, руководителей и эксплуатационников.

— Скажите, — спросил я одного из специалистов, — почему после полета мне пришлось докладывать о том, что моторы не тянут? Был уверен, что неисправность, а конструктор по двигателю после уверял меня — все в порядке. Да как же в порядке, когда на взлете я твердо почувствовал?..

— Ас какой заправкой горючего и загрузкой взлетали? — прервал меня специалист. Я ответил, что с полной.

— Тогда, товарищ младший лейтенант, все тут нормально.

И он объяснил, что конструктор готовил самолет к более мощным двигателям, которые уже были в стадии освоения промышленностью. Но, как бывает иногда, подотстали. И серийный выпуск самолетов довелось начать с моторами, несколько ограничившими летные данные самолета. Особенно это ощущалось на взлете с полным полетным весом, что и почувствовал я в тот день. Если бы еще летали с неполным полетным весом, то этого бы и не заметили. Но ведь началась война. И каждый из нас думал об одном: надо наносить удары по врагу как можно мощнее — брать побольше бомб, но и летать как можно дальше, — значит, нужны запас горючего и максимальная бомбозагрузка. Вот тут-то двигателям Ер-2 и оказалось трудно справляться с тяжелой ношей. К тому же и длина взлетно-посадочных полос аэродромов того времени оказалась для них недостаточной. Хотя, следует отметить, другие самолеты, даже тяжелый ТБ-7, тогдашние аэродромы вполне устраивали, обеспечивали взлет с полным полетным весом.

Впоследствии мне довелось совершить несколько полетов на экспериментальном самолете с двигателями повышенной мощности. И только тогда понял до конца, какая отличная машина Ер-2. Вряд ли какой-либо самолет такого класса мог когда сравниться с ним по летно-тактическим данным. Но это позже. К тому же появятся тогда уже другие машины.

А вот в Воронеже самым загадочным для всех дефектом оставались пожары на двигателях. Это была настоящая головоломка. И весь мощный отряд специалистов, и личный состав полка никак не могли докопаться до причины.

— Значит, причины нет? — был тогда поставлен вопрос прямо.

И что было делать, как отвечать, коль причина не обнаружена? Кое-кто так и ответил:

— Нет.

Спрашивали по очереди специалистов по самолету, знатоков двигателя, эксплуатационников, светил авиационной науки. А головоломка оставалась неразгаданной. «Возможно, — пришла тогда мысль, — все это — дело рук вражеских лазутчиков?!»

Надо сказать, что случалось и такое — вершили свое черное дело шпионы и диверсанты. Особенно в начальный период воины. Лазутчики врага проникали в тыл и одиночками, и группами. Это требовало особой бдительности. Об этом думали и у нас на аэродроме.

Но освоение нового самолета продолжалось.

И вот очередные тренировочные полеты в районе аэродрома. Взлетел Василий Соловьев. И вдруг — пожар. Высота небольшая. Летчик выключает горящий мотор, применяет противопожарное оборудование, но полностью сбить пламя не удается. Надо садиться. Заходит на полосу. После посадки подоспевшие техники и дежурившие на старте пожарные быстро сбили пламя.

И снова тщательный осмотр. Теперь уже без знатоков и светил. И никаких результатов. Причины для воспламенения нет. Все исправно.

— Черт с ним, с риском-то, — ругался Соловьев. — Все обгоревшее выкиньте. Поставьте новое. Данте еще раз взлететь.

— Ну и что? — спросил Новодранов, когда ему доложили об этом. — Смысл какой?

— Смысл-то есть, товарищ командир, — объяснили техники. — Посмотрим. Может, в том, что сгорело, и причина.

Новодранов взлет разрешил, но потребовал максимум осторожности, приказал совершать полет вблизи от аэродрома, с тем чтобы в случае необходимости тут же совершить посадку.

Техники быстро заменили обгоревшие моторные капоты, подготовили машину. Так, по сути вопреки всем инструкциям и наставлениям, выпустили Ер-2 в полет с невыявленным дефектом.

Самолет взлетел. Набрал высоту около 1000 метров. Все было нормально. «Что же зря горючее жечь», — подумал летчик и решил идти на посадку. И в этот момент на моторе появилось пламя. Вася Соловьев блеснул мастерством. Превосходный он летчик. И на этот раз удачно приземлил самолет. Все, кто был на аэродроме, бросились к дымящемуся Ер-2. Когда мы подбежали к машине, то увидели, что, кроме экипажа, там стоит еще один человек — авиационный механик. Как жаль, что в суете не запомнил его фамилию.

И вот стоит этот механик — все встревожены, удручены, а он улыбается.

— Я, — говорит, — знаю причину пожара.

— Где? Что? Как? — Мы все окружили его плотным кольцом.

— В дренажных трубках карбюраторов.

— Как ты обнаружил это, где? — посыпались вопросы.

— Как — где? Там, — сказал механик и указал пальцем в небо.

Оказывается, он был на борту самолета. Когда готовили Ер-2 к повторному вылету, забрался туда.

А дело складывалось так. Когда представители авиационной промышленности и мы остались, так сказать, один на один с загадочным пожаром, наш комиссар полка и инженер полка собрали технический состав. Разговор пошел о коварном воспламенении моторов в воздухе.

— Причину пожара мы пока не нашли, — говорил комиссар, — а полку нужно приступать к боевой работе. Да, мы утроим бдительность. Но и на вас надежда.

Не может самолет загораться без причины. Нужно искать.

Призыв комиссара все восприняли горячо. Каждый понимал, что речь идет о многом, если не о главном для полка: о его боеготовности, живучести машин, безопасности людей. Все включились в поиск. Но каждый по-своему. А механик, который для меня так и остался безымянным, решился на самый крайний шаг, связанный с нарушением инструкций. Еще на земле у него было предположение, где именно кроется дефект, но это необходимо было проверить в полете. Может, другой поделился бы своими мыслями, но этот, видимо, решил, что ему не поверят и к самолету не допустят. И он самовольно забрался в машину, а в полете стал наблюдать за работающими моторами. Вначале никаких признаков пожара не обнаруживалось. Но когда летчик убрал газ и перевел самолет на планирование, то из-под моторных капотов начали просачиваться пары бензина. Предположения, которые механик вынашивал на земле, подтвердились. Виной всему были дренажные трубки карбюраторов, выведенные под моторные капоты двигателей. Скопляющиеся пары бензина в закапотном пространстве воспламенялись, когда летчик резко изменял обороты двигателей. Стоило лишь немного удлинить дренажные трубки, и пары бензина будут выходить прямо в атмосферу. Что немедленно и сделали. Так самый опасный дефект был навсегда устранен.

Этот эпизод — не случайность. Такое было характерно для всей войны. И в этом сила коллектива, сила человека. Дефект выявил боец, не имевший высшего образования, но знающий технику, обладающий смекалкой, особым чутьем. И помог тем самым конструкторам, всем нам, двинул вперед общее дело. Такова цена сплава науки и практики, достижений науки и народной сметки. И это одно из небольших, но заметных слагаемых нашей Победы. И на фронте, и особенно в тылу — на трудовом фронте.

Освоение нового самолета для летного и технического составов всегда дело привычное. На этот же раз переучивание шло невероятными темпами. Нельзя сказать, что это была спешка. В авиации спешка — самый коварный враг, опасный смертельно. Высокий темп у нас обеспечивался четкой организацией, контролем.

«Будьте внимательны, товарищи, — предупреждал Новодранов. — Машина сложная, строгая. Думайте в полете, не отвлекайтесь, изучайте каждый ее вздох».

Командиру во всем помогали летчики возрастом постарше. А значит — опытнее. Их умение, знания для нас, молодых, были как нельзя кстати. И слово их — тоже.

— Ошибка пилота — это не просто ошибка, а летное происшествие, авария, катастрофа, — не раз говорили они. — Нам нельзя ошибаться.

Даже пословицу: «Не ошибается тот, кто не работает» — они переиначили по-своему: «Кто ошибается, тому уже не работать».

Особенно любил повторять это Иван Федорович Андреев, уже не молодой летчик, постарше нас, а потому и всеобщий любимец молодежи. Отзывчивый, добродушный.

В наш полк особого назначения Андреев прибыл прямым сообщением из Гражданского воздушного флота. А до прихода в авиацию Иван Федорович работал в одной из московских типографий. Летал Андреев уже десять лет. Поначалу производил аэрофотосъемки местности. Затем перешел в транспортную авиацию. Работал на внутренних и международных линиях Аэрофлота. Кстати, он и замкнул, как говорят, круг авиасвязи между Германией и Советским Союзом: вечером 21 июня 1941 года он привел свой самолет из Берлина в Москву, имея на борту всего лишь трех пассажиров. Это был последний мирный рейс из фашистской столицы. Утром началась война.

— Ничего, ничего, ребята, — говаривал он. — Мы еще откроем маршруты на Берлин. Но уже не аэрофлотовские, а наши, с бомбозагрузкой.

Андреев, имел большой опыт, учился, как и мы, молодежь, а может, и больше нас. Он одним из первых в совершенстве освоил ночные и слепые полеты, умело пользовался новыми пилотажными приборами и средствами радионавигации. Здесь у него и довоенный багаж был весом. И в полку он выполнял все более сложные задания.

Мы многому учились у Ивана Федоровича. Алексей Гаранин, Семен Полежаев, Василий Соловьев — все мы, как вдруг что, спешили к Андрееву. Выспрашивали все мельчайшие детали полетов на предельную дальность, как действовать в тех или иных особых случаях.

Постепенно мы обретали самостоятельность. А в авиации самостоятельность — это опыт. Отнюдь не самоуверенность, рожденная бесконтрольностью. Полковник Новодранов неустанно следил за каждым из нас, учил, подсказывал, поправлял. Он был вездесущим, чрезвычайно глазастым человеком. От него не ускользала ни малейшая оплошность. Бывало, и взыскивал за нее со всей строгостью. Но мы не сетовали на него. Так надо. Учеба. И не просто так — школярская, а прифронтовая учеба.

И все же в свободные минуты вспоминались и те школярские дни.

Три года в авиамоделистах. Модели уже летали. Я даже участвовал в соревнованиях. И небезуспешно. Можно сказать, что первую ступеньку девиза перешагнул. Помните: от авиамодели — к планеру, от планера — к самолету. Итак — планер! Хочу летать!

И вот в мастерской, отодвинув в сторонку инструменты, сдув стружку и протерев руками стол, пишу рапорт:

«Начальнику Луганского аэроклуба.

Авиамоделист Молодчий А. И., 1920 года рождения, член ВЛКСМ с 1935 года, отец — рабочий.

Прошу зачислить меня в кружок планеристов, обязуюсь добросовестно работать и учиться».

И сейчас не могу сдержать свою радость: 1936 год был для меня везучим! В самом начале его меня зачислили в планерный кружок, а в придачу назначили начальником авиамодельной лаборатории.

Теперь меня учили летать на планере, а я, в свою очередь, учил ребят, почти сверстников, азам авиационного дела. А заключались они в следующем; строй своими руками летающие модели самолетов, планеров и учись.

И вот у меня новый ребячий командир — начальник планерной станции Петр Семенов. Был он единственным штатным сотрудником в этом сверхбеспокойном хозяйстве. А курсантов набралось много, всем хотелось летать. Что делать? Не мог же Семенов один обучать всех. Где же выход? И тогда решили разбить нас на группы, назначить старших, присмотреться и более успевающих готовить инструкторами.

Так в свои шестнадцать лет я стал инструктором-планеристом. Мы понимали, что звание-то громкое. Инструктор-планерист! Но это все — аванс на будущее.

Нам доверили обучение товарищей только по вопросам, которые мы освоили сами немного раньше других. Это была вынужденная мера руководства аэроклуба.

Но... Быть инструктором — значит знать, уметь делать хотя бы на немного, но лучше и больше обучаемого. А мы обучали некоторым элементам, которые и сами только освоили. И спешили идти вперед в мастерстве и знаниях, чтобы не столько научить других, сколько увлечь их личным примером.

В аэроклубе были мастерские, где ремонтировали самолеты. А «лечебного учреждения» для планеров не было — их мы ремонтировали сами. Начала общественные, но порядки строгие, для всех одинаковые и обязательные. За малейшее нарушение установленного порядка курсант получал от инструктора замечание. Если это не помогало, то группа после полетов или занятий обсуждала поступок нерадивого. Но если и это не действовало, вопрос ставился на голосование: решалась дальнейшая судьба обучаемого по принципу «да» или «нет» — отчислить или оставить.

Материальные ценности, принадлежащие аэроклубу, пусть не богатые, но так необходимые всем, охранялись общественностью. Строго выполнялся неписаный закон: «В аэроклуб — неси, отсюда — нельзя». В авиамодельной лаборатории и в каптерке планерной станции были и инструмент, и различный ремонтный материал — все это открыто и никем не охранялось.

Итак, лето 1936 года стало для нас началом освоения сложного летного дела. Уже на планерах. Летали мы невысоко, недалёко. Наши полеты больше были похожи на прыжки кузнечиков. Делалось это так. Начинающий планерист забирался в кабину. Инструктор занимал место на земле у конца крыла планера. Остальные натягивали амортизатор за два конца и через каждые десять шагов дружно, на весь аэродром кричали: «Раз!» Еще десять шагов: «Два!» Потом: «Три! Четыре!» Инструктор, в зависимости от уровня подготовки обучаемого, подавал команду: «Старт!» И вот тогда наступал долгожданный момент. Пилот тянул рукоятку отцепа. Планер, освободившись от завернутого в землю «мертвяка» — штопора, устремлялся за сокращающимся резиновым амортизатором, набирал скорость. Еще мгновение — и фанерная птица отрывалась от земли.

Незабываемые секунды полета! Планер поднимался тем выше, чем больше шагов «накрутили» на амортизатор. А его натягивали все сильнее и сильнее. Шагами этими на земле мы измеряли свои шаги в небо. Если вначале планер только делал пробежку, то через некоторое время он уже отрывался от земли на несколько сантиметров. Потом взмывал в небо. А в конце обучения планер поднимался в воздух на высоту нескольких десятков метров, плавно и четко снижался, садился на зеленое поле, как огромная птица.

Можно представить себе, сколько планер был за день в воздухе и сколько мы его таскали по земле. А полеты продолжались долго. Нередко до наступления темноты. Бывало, уже при луне строились в общую колонну и с песнями шли от своей родной авиационной Камбродской горы в направлении города. И уже там расходились по домам.

А в один из дней шли мы не строем. Небольшими группами. Молча.

— Что не поете? Почему скисли? — спрашивали нас курсанты моторного летания (так называли гех, кто уже перешагнул планеры — летал на самолетах).

А мы только ниже опускали головы. Кое-кто лишь рукой махал да вздыхал в ответ. Да, сегодня нам не до песен. Разбили планер. Это было первое в моей жизни летное происшествие.

И виной всему была (кто бы вы думали?) девушка Шура. Эта симпатичная, в веснушках и с косичками, девчонка. Вообще-то, надо сказать, с полетами у Шуры не клеилось. Отстала она от других. Многим курсантам мы уже натягивали амортизатор шагов на сорок. А ей только на двадцать, да и то с опаской. Так что Шура еще не летала, а, как мы говорили, подпрыгивала на высоту одного-двух метров.

И сегодня, как обычно, я — ее инструктор — дал команду на двадцать шагов. Шура заняла место в кабине. «Старт!» И тут девушка взлетела на высоту около десяти метров. Это для нее было столь неожиданно, что она растерялась и бросила управление. Да и не могла Шура справиться с такой высотой — не подготовлена еще, не обучена. Планер потерял скорость, перевалился на нос и под большим углом врезался в землю. К счастью, Шура отделалась ушибами и, конечно, испугом.

Но планер ….

Теперь-то всем было ясно. А вначале все этакой шуточкой казалось. Надоело курсантам таскать Шуре амортизатор, вот и решили они ускорить ее обучение. Инструктор дал команду на двадцать шагов, а курсанты намотали все сорок.

Наш руководитель Петр Лаврентьевич Семенов, по характеру человек спокойный, немногословный, голос никогда не повышал. Хотя с нами у него бывало всякое. Он тогда сильно краснел. И мы знали отчего. Другой человек при подобной ситуации сильно бы возмутился, а он нет — терпеливо обдумывал, а что же произошло и почему. И краснел. Было стыдно перед Семеновым. Ведь он нам доверил серьезное дело, а мы...

Семенов пришел и, как мы того ожидали, посмотрев на нашу «работу», сильно покраснел, затем покачал головой и тихо проговорил:

— Но как же вы это, ребята, а?

С того дня прошли десятилетия, а помнится все в подробностях. Семенов обошел лежавший на земле поломанный планер. Он был с отбитым носом — кабиной пилота и напоминал подраненную большую птицу.

— Ну что же мы стоим, понурив головы, надо работать, засучивайте рукава повыше — и за дело, — сказал Петр Лаврентьевич.

В нашей группе планеристов были разные специалисты: и токари, и слесари, и шахтеры, и электрики, и другие, а по дереву мастера не было. Семенов помолчал, подумал и решил:

— Ты, Саша, авиамоделист, строгать и клеить умеешь, берись за дело. Старшим был при поломке планера — быть тебе бригадиром и в ремонте.

Ремонт летательного аппарата, хотя и простого по конструкции и не сравнимого, конечно, с самолетом, — . дело очень сложное. Планер все же аппарат летательный! Что модели?! Безусловно, построить их — непростое дело, но там ошибки приводили к поломке — обидному, конечно, итогу. А тут аппарат, на котором летает человек! Понятно, нужен руководитель опытный.

Гурьбой — всем составом нашей планерной группы — идем в авиамастерские просить помощи. Как только мы переступили порог, мастер цеха закричал:

— Лева, ховай инструмент — семеновцы пришли! К счастью, это была только шутка. Как потом выяснилось, Семенов нас опередил и обо всем договорился.

Ремонт был поручен нам, но — под руководством опытного мастера авиационного дела.

Работа спорилась. Вскоре планер был отремонтирован и собран, выглядел он как новенький. Мы хотели как можно быстрее начать полеты.

Но нам сказали:

— Подождите, еще клей. не окреп, пусть по-настоящему высохнет.

А мастер цеха авиамастерских опять с шуткой:

— Не торопитесь с полетами, планер целей будет. Наконец клей подсох, долгожданный день полетов наступил. И снова курсанты планерного летания воспряли духом. Удачно прошли первые полеты на отремонтированном планере.

Бодрое настроение, и мы гордо идем домой с песней. Пели, нет, мало сказать пели — просто горланили свою любимую песню:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор...

После этого мы с еще большим рвением осваивали полеты на планерах. Понятно, что все это проходило не в рабочее время. И курсанты, и большинство инструкторов-общественников трудились на заводах, учились в различных учебных заведениях. У меня же так сложилось, что основным занятием, профессией что ли, стал авиамоделизм. В мои шестнадцать лет без достаточного образования, какого-либо опыта, мне было трудно руководить этим делом, но я старался изо всех сил.

Наши модели различных летательных аппаратов не висели в забытьи на стенах и не пылились в шкафах, ожидая очередных соревнований. Мы популяризировали любимый вид спорта. Стремились умножить ряды его приверженцев. И не только это. Для наших авиамоделистов, совсем юных ребят, одно лишь слово зрителей «молодец» значило очень и очень много.

Взяв с собой модели, мы часто отправлялись на заводы, где в обеденный перерыв показывали их рабочим. Не всегда нас встречали с энтузиазмом, с распро-. стертыми объятиями. Поначалу слушали нас невнимательно, а то и делали вид, что не замечают. Дела, мол, заботы. Но когда мы переходили от рассказа к показу, тут уж был желаемый эффект. Вокруг моделей толпились рабочие, осматривали, трогали, спорили.

— Говорят, что летают.

— Да ну?!

— Кто говорит! Они же говорят.

— Как он полетит? Маленький. Фанерный. И часто — конфуз. Запускаем модель — ничего не выходит. А то потарахтит-потарахтит, а лететь не хочет. Но уж когда нам действительно удавалось запустить хотя бы одну из моделей, это приводило всех в восторг. Потом мы так и готовились: расшибемся, но хоть одну пустим в полет.

Как-то на одном из таких авиамодельных аттракционов пожилой рабочий спросил:

— Где вы их берете, эти самолетики?

— Как где? Сами делаем.

Он на это лишь улыбнулся в свои седые усы. Было видно — не верит.

А через неделю к нам пожаловали гости.

Это было в воскресенье. Выходной. Но рабочий день в авиамодельной лаборатории был в полном разгаре. В дверь постучали. К нам всегда входили без стука. Мы, конечно, этому удивились. Ну, думаем, злодей, — шутит. Бросили работу — покажись! Стук повторился. Молчим. Ждем. И тут дверь открылась, и мы увидели уже знакомого нам рабочего с седыми усами. А с ним еще трое — помоложе.

— Не ждали? — спрашивают. — Ну, принимайте гостей, что же вы стоите, как из фанеры вырезанные.

И действительно, мы растерялись. Но гости сами выручили нас. Они разделись, сложили одежду на верстак, уселись на табуретки, которые мы не догадались им предложить.

Беседа вначале не клеилась. Но вскоре мы освоились — ведь у себя дома. Надо принимать гостей! Мы показали им все, что могли: модель за моделью, пест роенные руками наших ребят. Гости удивлялись, восхищались и... снова не верили. Чтобы полностью рассеять их сомнения, мы изготовили некоторые детали тут же, при них.

— Время шло быстро. Все были довольны. Но пришла пора и уходить. Рабочие засобирались. Благодарили нас.

— Вот что, ребята, — говорили они, прощаясь. — Дело у вас нужное, интересное. Мы вам поможем инструментом, материалами для моделей. Приходите завтра на завод.

Мы не заставили себя ждать, и на второй день несли с завода все, что нам дали, нужное и ненужное, из расчета — в хозяйстве все пригодится...

Многое из того времени вспоминалось в первые дни войны.

...И здесь, на аэродроме, мы учебе отдавались полностью, до конца. Понимали, что это для нас в настоящее время — выполнение, боевой задачи. Но все чаще и чаще среди летчиков раздавались голоса:

— Воевать пора.

— Можно ведь и учиться, и воевать.

Эти разговоры дошли до полковника Новодранова.

Он собрал летный состав.

— Разве, не ясна боевая задача, товарищи? — обратился он.

— Ясна.

— К чему тогда эти разговоры? Учиться и учиться надо. Осваивать технику. Сживаться с машиной. Недоучку собьют при первом же вылете. — Командир помолчал. Затем продолжил другим тоном: — Есть приказ о перебазировании.

Значит, ближе к бою, к войне, к фронтовой работе!

— Начал с учебы я неспроста. Можно сказать, машину мы освоили. Но предела для совершенствования нет.

Прощай, Воронеж. Сегодня перебазируемся на другой аэродром. Полк вливается в состав дивизии тяжелых бомбардировщиков, которой командует прославленный летчик Герой Советского Союза Михаил Васильевич Водопьянов.

И здесь тренировки не прекращались. Необходимость их стала еще более очевидной, когда Новодранов вернулся из Москвы и сообщил о том, что Ставка Верховного Главнокомандования возлагает на нас ответственную задачу: совершать налеты в глубокий тыл врага, бомбить его важнейшие объекты — заводы, железнодорожные узлы, аэродромы.

— Придется покрывать расстояния, еще недавно считавшиеся рекордными, — говорил командир, — преодолевать сопротивление сильной противовоздушной обороны противника.

Мы были готовы ко всему и с нетерпением ждали первых вылетов. Все рвались в небо, чтобы уничтожать врага. Жгучая ненависть переполняла сердца.

По радио, в печати ежедневно сообщалось о зверствах фашистов, о массовых расстрелах советских людей. Погибшие взывали к мести, к расплате. Глядя на товарищей, двадцатилетних парней, я видел, как они менялись буквально на глазах. Исчезла былая залихватская удаль. Правда войны сурова и беспощадна. Исчезло представление о легких схватках с врагом. Так зарождалась, приходила бойцовская зрелость.

Мы уже знали о многочисленных примерах невиданной стойкости советских воинов на различных участках фронта. С исключительной храбростью дрались пехотинцы, артиллеристы, моряки, летчики... В эти дни до нашего гарнизона долетела весть о подвиге Николая Гастелло. Когда я услышал эту фамилию, мне вдруг явственно показалось, что я его знаю. Да, да, это он — Николай Гастелло. Вот он широко шагает по полю аэродрома. Приветливо машет рукой. Улыбается. Николай Гастелло. Мне особенно дорого имя этого мужественного человека: ведь он обрел крылья в нашей авиашколе. Только окончил ее на несколько лет раньше меня. Мы не были знакомы с ним лично. Но тогда, узнав о его подвиге, я испытывал к нему такое родственное чувство, что казалось: он не только давно знаком мне, он — брат, роднее брата.

О мужественном поступке капитана Гастелло говорили все. О чем он думал в последние секунды своей жизни, направляя подбитый, охваченный пламенем самолет на скопление немецких танков, автомашин и бензоцистерн? Когда языки пламени добирались до его тела, огонь ненависти к врагам прожигал насквозь его душу. А рядом с мужеством стояла любовь. Любовь к Отчизне.

Об этом и думали, и говорили. И снова и снова возвращались к мысли о необходимости быстрейшего вступления в строй защитников Родины.

Мне дали новенький Ер-2. Но постоянного экипажа пока еще не было. Машина есть, командир есть, а летаем вразнобой — то с тем, то с другим. В это время в полк прибыли два штурмана.

— Ко мне бы, — обратился я к командиру.

— Выбирай любого, — сказал он. Я подошел к старшему лейтенанту (чем-то он сразу понравился мне) и без обиняков спросил:

— Будете летать со мной?

Штурман очень серьезно, а мне показалось, что даже как-то недоверчиво, посмотрел на меня. Я смутился и, наверное, покраснел. Со мной это всегда случалось в таких ситуациях. Штурман был старше и по званию, и по возрасту. «Ну, сейчас он мне ответит», — подумал я. Но старший лейтенант, видимо, заметив мое смущение, неожиданно широко улыбнулся и протянул руку:

— Не возражаю, товарищ младший лейтенант.

Мы познакомились:

— Куликов.

— Молодчий.

Сергею Ивановичу Куликову было двадцать восемь лет (мне тогда двадцать один исполнился). Родился он в Ленинграде, в семье железнодорожника. После окончания семилетки учился в ФЗУ при фортепианной фабрике «Красный Октябрь». Работал краснодеревщиком. В 1932 году по путевке комсомола поступил в летно-техническую школу. Служил на Дальнем Востоке, авиационным техником. Затем окончил штурманские курсы. Участвовал в боях с японцами у озера Хасан. Воевал с белофиннами.

Вот насколько богаче моего был жизненный опыт штурмана Куликова. А я что? За плечами лишь школа, авиамодельный кружок, аэроклуб, военная летная школа, да не годы, считай, месяцы службы в бомбардировочной авиации. Маловато. Очень даже немного. Да и не мог я достичь большего в свои двадцать лет.

Вместе со старшим лейтенантом Куликовым ждали пополнения экипажа. Первым встречали стрелка-радиста Александра Панфилова — стройного, широкоплечего парня. Родом он был из Оренбургской области.

— Братья или сестры есть? — знакомились мы с Александром.

— Есть, есть, — улыбнулся он. — На всю эскадрилью хватило бы.

Александр был самым старшим из всех детей в семье. До службы в армии учительствовал в сельской школе. Он рассказывал, что его отец и четверо братьев уже находятся на фронте. Да и сам он до прибытия в наш полк успел сделать несколько боевых вылетов. Одним словом, семья Панфиловых уже громила врага и на земле, и в небе.

Четвертый член экипажа — воздушный стрелок. Им был старший сержант Алексей Васильев — высокий блондин с симпатичными ямочками на щеках.

Сосредоточенный и настойчивый Сережа Куликов, улыбчивый и застенчивый, словно девушка, Леша Васильев, аккуратный и деловитый Саша Панфилов — все они не были похожи друг на друга. Но сошлись мы быстро. Уже через несколько дней экипаж составлял боевой, слаженный, уверенный в себе коллектив. «Прекрасные хлопцы!» — часто думал я, невольно любуясь своими подчиненными и, конечно, друзьями.

В первом же тренировочном полете я понял, что Сергей — великолепный штурман. Потом я убеждался в этом все больше и больше. Он тщательно готовился к каждому полету. Учитывал все мелочи. Прокладывая маршрут, внимательно изучал характерные ориентиры, заранее продумывал, как поступить в случае потери ориентировки на том или ином участке. Находясь в воздухе, наш Серега, как называли мы Куликова, не терял зря ни единой минуты — тренировался, при помощи средств радионавигации определял место нахождения самолета, выбирал наиболее удобные курсы следования.

Куликов знал: от штурмана зависит очень многое, и основательно готовился к предстоящим боям. Я, в свою очередь, кроме отработки техники пилотирования изучал боевые возможности Ер-2. Не теряли зря времени и остальные члены экипажа.

9 августа 1941 года. Раннее утро. В полк прилетел наш командир дивизии комбриг М. В. Водопьянов.

Мы все знали о героическом подвиге Михаила Васильевича — о полете с посадкой на Северном полюсе. Имя Героя Советского Союза Михаила Васильевича Водопьянова, участвовавшего в спасении челюскинцев, тогда было известно всем, но мало кто знал его в лицо, и вот нам выпала такая честь.

— На аэродроме — весь полк. Общее построение. В первой шеренге командиры кораблей — летчики. Во второй — штурманы, далее стрелки-радисты, воздушные стрелки, техники самолетов, механики, мотористы и другие. Строй замер. Всем хотелось видеть легендарного летчика М. В. Водопьянова.

Командир полка как-то особо четко и, может быть, громче обычного подал команду «Смирно».

— Товарищ комбриг! — доложил он. — Личный состав четыреста двадцатого бомбардировочного авиационного полка особого назначения построен. Командир полка полковник Новодранов.

Комбриг повернулся к нам лицом, внимательно посмотрел и спокойно, не повышая голоса, сказал:

— Здравствуйте, товарищи!

Чтобы с особой торжественностью, громче, мощнее проявить свое уважение к известному всей стране человеку, мы набрали полную грудь воздуха и были готовы изо всех сил крикнуть «Здра!» (так раньше здоровался строй), как вдруг стоявший в первом ряду бывший пилот Аэрофлота, а теперь военный летчик старший лейтенант Хохлов опередил нас. Он четко и довольно громко сказал:

— Мое почтение, Михаил Васильевич.

От неожиданности мы так и остались стоять с открытыми ртами. На несколько секунд на аэродроме воцарилась тишина. А потом, будто взрыв, из десятков мужских глоток вырвался хохот.

Михаил Васильевич на мгновение тоже растерялся, но потом разулыбался и, когда смех утих, сказал:

— Ничего, ребята, я Хохлова знаю как отличного пилота. И это в настоящее время — главное. Надеюсь, он быстро научиться здороваться в строю.

Далее командир дивизии перешел к делу.

— Времени для переучивания больше нет, — сказал Водопьянов. — Фашистская авиация бомбардирует наши города, гибнут советские люди. Наступила и для нас пора мщения. Для выполнения боевой задачи ваш полк должен сегодня перелететь на аэродром блкже к фронту.

Было приказано всем экипажам находиться в боевой готовности у самолетов и ждать команды. Она поступит с пролетающего над нами самолета У-2: из задней кабины человек махнет рукой. Это и послужит сигналом для взлета полка.

Комдив улетел, и мы стали ждать.

Проходит час, полтора. В небе действительно появляется У-2. Летит прямо над нами на небольшой высоте. Кто-то из задней кабины машет рукой...

— По самолетам! — раздается долгожданная команда. Мы быстро взлетаем, строимся в кильватер трех эскадрилий и берем курс на соседний аэродром, где должны пристроиться к полку тяжелых бомбардировщиков ТБ-7. К нашему удивлению, у соседей ни малейшего движения. Самолеты «на приколе». Не заметно никаких признаков взлета.

Сделав круг над аэродромом, ведущий первой эскадрильи капитан Степанов берет курс на Ленинград. За ним разворачивается вторая эскадрилья под командованием Брусницына. Третью веду я и тоже следую за ними.

Первый час полета проходит успешно. Но вот дальше на пути появляется коварная преграда. Именно ее многие из нас и побаивались. Впереди, сколько видит глаз, сплошная стена облаков. Обойти ее нельзя, и эскадрилья Степанова, не разомкнувшись, с ходу врезается в клубящуюся массу и исчезает в ней. Капитан Брусницын решает набирать высоту. Ведомые им самолеты, размыкаясь, тоже попадают в облака, пытаясь пробиться сквозь них снизу вверх. Я же со своей эскадрильей иду на снижение. В течение 15–20 минут летим под облаками, затем нас стало прижимать к земле. Высота уже пятьдесят метров. Полет строем дальше продолжать нельзя.

Покачиванием самолета с крыла на крыло даю экипажам команду разомкнуться и действовать одиночно. Некоторое время летим на бреющем, но видимость настолько плохая, что каждую секунду рискуем столкнуться с землей. Под крылом самолета мелькают деревья, столбы линий электропередач, какие-то строения, впереди же не просматривается ничего. В такой сложной обстановке мне еще не приходилось летать. Даю команду штурману:

— Иди в нос и подсказывай. Через минуту в шлемофоне раздается голос Куликова:

— Ничего не вижу. Давай, Саша, лезь вверх, там все-таки спокойнее.

Легко сказать — лезь вверх. А может быть, Саше в настоящих облаках и летать не приходилось. Разве что в аэроклубе однажды. Как-то забрались мы с Колей Онуфриенко (дружком моим по клубу) в облака, а из них вывалились хвостом вперед. Хорошо самолет нас выручил: сам вышел в нормальное положение.

Но сейчас иного выхода не было. Надо «лезть вверх». Перевожу бомбардировщик в набор высоты. В облаках непривычно темно. Двести, триста, четыреста, пятьсот метров... Они даются с трудом.

Через некоторое время немного освоился, взял себя в руки. Я же учился летать по приборам, вслепую. Правда, это было не в естественных метеорологических условиях, а под «колпаком». Но учеба не пропала даром. Постепенно курс пришел в норму. Наконец на высоте 4200 метров — чистое небо. Облака под нами. Экипаж облегченно вздыхает: первый прорыв облачного фронта прошел удачно. Но охватывает тревога за ведомых. Где они? Что с ними?

— Товарищ командир, — слышится голос Васильева, — вижу два самолета слева и три справа.

— Один за нами, — добавляет Панфилов.

— Два впереди, — сообщает Куликов.

Где-то на траверзе озера Ильмень облака словно кто-то обрезает ножом. Внизу блестит под солнцем озерная гладь.

— Слева по курсу Новгород, — докладывает штурман.

Продолжаем полет. Конечная цель — город Пушкин Ленинградской области. Здесь должны собираться самолеты нашего полка и полка тяжелых бомбардировщиков.

После посадки на аэродроме Пушкин мы недосчитались одного самолета. Как стало известно позже, экипаж Петелина потерпел катастрофу. Сам командир экипажа чудом остался жив, долго лежал в госпитале, но в полк больше не вернулся.

Во второй половине дня прибыли и самолеты ТБ-7. Капитан Степанов (как ведущий первой эскадрильи, в отсутствие командира полка выполнял его обязанности) доложил комбригу о результатах перелета.

— А кто вам его разрешал? — резко спросил Водопьянов.

Степанов с недоумением посмотрел на командира дивизии:

— Как и было условлено, сигнал получил с самолета У-два.

— Условлено-то было, но я никакого У-два не посылал и приказа о вылете не давал!

Только теперь выяснилось, что пролетавший над аэродромом самолет У-2 был случайным и что рукой махал, очевидно, пассажир в знак приветствия. Такая несогласованность действий могла обойтись очень дорого...

И вот 10 августа 1941 года. Вторая половина дня. Все экипажи в сборе. Узнаем о боевой задаче: ночью совместно с группой самолетов, взлетающих с острова Сааремаа, надо будет нанести бомбовый удар по Берлину. Нас собрали в большой комнате. Летчики и штурманы экипажей разложили на столах полетные карты. Производим необходимые расчеты и прокладку маршрута к фашистской столице.

Задачу на боевой вылет нам ставил лично командующий Военно-Воздушными Силами РККА генерал П. Ф. Жигарев. Это еще раз подчеркивало всю важность задуманной операции. Указания были короткими: время взлета, состав боевых групп и маршрут полета.

— Какие есть вопросы?

Таковых у нас не оказалось. Да их и не могло быть. Мало кто из нас представлял, что ждет нас там, на маршруте, как действовать в особых случаях. Не имели мы сведений и о противовоздушной обороне противника как на маршруте, так и в районе цели.

Комбриг М. В. Водопьянов готовился к полету тоже. А наше командование полка оставалось на базовом аэродроме. Почему? Еще сюрприз: будем взлетать не с бетонированной полосы, а с грунта.

— Как же так? — обратились к старшему нашей группы капитану Степанову. — Не годится это. Ведь и бомб столько. И полная заправка горючим.

Степанов в ответ только плечами пожал. А потом и сам высказал свое удивление. Но дискутировать у нас не было права: приказ есть приказ! И чей приказ!..

«Тов. Водопьянову

Обязать 81-ю авиадивизию во главе с командиром дивизии т. Водопьяновым с 9.VIII на 10.VIII или в один из следующих дней, в зависимости от условий погоды, произвести налет на Берлин. При налете, кроме фугасных бомб, обязательно сбросить на Берлин также зажигательные бомбы малого и большого калибра. В случае если моторы начнут сдавать по пути на Берлин, иметь в качестве запасной цели для бомбежки г. Кенигсберг.

И. Сталин».

Личная подпись Сталина на приказе командиру дивизии, требовавшем произвести налет на Берлин, воодушевила нас на выполнение задачи.

Но на одном порыве патриотизма преодолеть трудности боевой задачи оказалось невозможно. Неудачи начались на взлете. На самолетах ТБ-7 двигатели были ненадежными. И это привело к нескольким авариям тут же, вблизи аэродрома. Нашему Ер-2, перегруженному бомбами и горючим, потребовалось взлетное поле большего размера, нежели предполагалось.

Мой Ер-2 стоял на предварительном старте в ожидании своей очереди, и я видел, как взлетали товарищи. Это были не те обычные взлеты, которые мы привыкли наблюдать на аэродроме, а цирковые трюки. Одна машина, оторвавшись от земли, буквально повисла в воздухе, качаясь с крыла на крыло. Потом, протянув немного дальше, за пределами аэродрома ударилась колесами о землю. Поднялся столб пыли. От такого удара мог бы произойти взрыв. Многие попадали, опасаясь поражения осколками. Но произошло чудо. Когда рассеялась пыль, мы увидели — самолет летит. Он с трудом перетянул через лес, почти по макушкам деревьев, и пошел на выполнение задания.

Настала и наша очередь. С полным полетным весом я никогда еще не взлетал, но это не пугало. Боялся другого — как бы не отменили взлет. «Только вперед, — думал я, — на Берлин, через любые трудности и преграды».

Наконец красный флажок опущен. Получив разрешение на взлет, я вывел двигатели на форсированный режим работы, отпустил тормоза, и самолет начал разбег...

Сколько бы ни прошло лет с того времени, а я во всех деталях буду помнить этот взлет.

Когда под самолетом мелькнул край аэродрома, мне ничего не оставалось, как взять штурвал на себя, хотя скорость для отрыва была еще мала. Движение штурвала заставило самолет нехотя поднять нос. Основные колеса повисли в воздухе, а хвостовое продолжало катиться по земле. Самолет не летел, он висел на моторах, ему еще немного не хватало скорости. Преждевременно увеличенный взлетный угол ухудшил его аэродинамику, и он вновь опустился на землю основными колесами.

Может, и обошлось бы все, но за пределами аэродрома была канава дренажной системы. Туда и попали колеса. Последовал резкий, огромной силы удар. На некоторое время все — и небо, и земля — смешалось с пылью. В сознании было одно: сейчас, последует взрыв, и мы взлетим на воздух. Но не на крыльях самолета, а от наших же бомб.

На аэродроме снова все попадали на землю, ожидая взрыва. Но его не последовало. Постепенно пыль улеглась, и все увидели, что в ста метрах за пределами взлетного поля, у лежавшего на брюхе самолета, стоят четверо людей.

Командование приняло решение прекратить отправку самолетов — слишком очевидным был риск. К нашей машине подъехало несколько легковых автомобилей. Это командующий ВВС и сопровождающие его лица объезжали упавшие самолеты за пределами аэродрома. Выслушав мой доклад, генерал одобрительно похлопал меня по плечу и сказал:

— Молодец, лейтенант, своевременно убрал шасси.

Мою попытку объяснить, что шасси лежат в канаве, генерал уже не услышал, он торопился к другому самолету. И снова первый блин, и снова, как говорится, комом. Боевая работа нашей дивизии особого назначения началась неудачно. Это было видно и нам, молодым летчикам. А руководителям постарше, о чем свидетельствуют их воспоминания, написанные и опубликованные позже, стало ясно, что задуманное большое мероприятие нужно готовить серьезно, с глубоким знанием дела, и не только исполнителям, но и, в первую очередь, руководителям. Убедительным примером этому были успешные налеты на Берлин бомбардировочных групп, действовавших с острова Сааремаа. Эти экипажи готовили полковник Е. Н. Преображегский, майор В. И. Щелкунов и капитан В. Г. Тихонов. Они не только хорошо знали свое дело, сами водили в бой бомбардировочные группы, и это позволило им здраво оценивать положительные и слабые стороны машины. Ошибки выявлялись и быстро устранялись, что обеспечивало минимальные потери. Налеты на Берлин этих групп производились почти месяц и были прекращены, когда кончились запасы бомб и горючего.

У нас из взлетевших самолетов до Берлина долетели почти все. Самолеты Ер-2 также дошли до цели и нанесли удар. Но обратно возвратиться удалось не каждому. Экипаж Степанова погиб над целью, самолет Кубышко был сбит истребителями при возвращении на свой аэродром. Его экипаж был вынужден покинуть горящую машину. Командир дивизии со своим экипажем возвратился домой, но... на автомашине. Их самолет тоже был сбит зенитной артиллерией. И тоже на обратном маршруте.

Через некоторое время вышел приказ Верховного Главнокомандующего, в котором был дан анализ результатов налета на Берлин нашей 81-й авиадивизии. Сам приказ до нас полностью не довели. Было сказано, что участникам налета объявлена благодарность.

Подробности узнали после. Командирам кораблей А. А. Курабану, М. М. Угрюмову, А. И. Панфилову, В. Д. Видному, В. А. Кубышко и всему личному составу экипажей была объявлена благодарность. Сталин распорядился выдать единовременное денежное вознаграждение участникам полета, а лучших представить к наградам.

«Бомбить будем, бомбить!»

Командиром нашей 81-й дивизии дальнебомбардировочной авиации назначен подполковник А. Е. Голованов. Это известие было встречено по-разному. Бывшие летчики Аэрофлота, знавшие его по совместной работе, говорили, что это человек деловой, порядок он наведет. Кое-кто из кадровых военных высказывал сомнение:

— Какой там порядок? Он же не военный. Аэрофлотовец...

— А мы что — не военные?! — восставали тут же вчерашние гражданские пилоты.

— Слышали же, как ваш Макарыч в строю здоровается?

— Так то — Макарыч, а то — Голованов. Да и Макарыч приветствовать начальство уже научился.

— Повоюем — увидим...

Но, забегая вперед, скажу, что Александр Евгеньевич — авиатор незаурядный. Он был шеф-пилотом Аэрофлота, к тому же участвовал в боях на Халхин-Голе, в финской кампании. По настоянию известного в стране авиатора дважды Героя Советского Союза генерала Я. В. Смушкевича Голованов написал письмо И. В. Сталину.

«Товарищ Сталин!

Европейская война показывает, какую огромную роль играет авиация при умелом, конечно, ее использовании.

Англичане безошибочно летают на Берлин, Кельн и другие города, точно приходят к намеченным целям, независимо от состояния погоды и времени суток. Совершенно ясно, что кадры этой авиации хорошо подготовлены и натренированы.

В начале войны с белофиннами мной была выдвинута идея полетов в глубокие тылы белофиннов, с использованием при этом радионавигации, для разбрасывания листовок и лидирования бомбардировщиков к целям, намеченным для бомбометания. Этот план докладывали Вам, после Вашего одобрения мы приступили к его выполнению. Ввиду того, что мы летали на самолете «Дуглас» без всякого сопровождения и вооружения, летали мы только при плохих метеоусловиях, пользуясь исключительно радионавигацией.

Много полетов было проведено нами по тылам белофиннов вплоть до Ботнического залива как днем, так и ночью. Много тонн листовок, а также и десанты выбрасывались нами в точно намеченных местах, и это лишний раз подтверждало всю важность и эффективность радионавигации.

Будучи на приеме у тов. Жданова, я выдвигал вопрос, чтобы нам были приданы бомбардировщики для вождения их на цели. Тов. Жданов дал задание проработать этот вопрос, но он так и остался нерешенным, и, таким образом, вторая часть задачи осталась невыполненной.

Но сегодня каждый день все настойчивее диктуется необходимость иметь такую авиацию, которая могла бы работать почти в любых условиях и точно прилетать на цели, которые ей указаны, независимо от метеорологических условий. Именно этот вопрос, по существу, и будет решать успех предстоящих военных операций, в смысле дезорганизации глубоких тылов противника, его промышленности, транспорта, боепитания и т. д. и т. п., не говоря уже о возможности десантных операций.

Имея некоторый опыт и навыки в этих вопросах, я мог бы взяться за организацию и организовать соединение в 100–150 самолетов, которое отвечало бы последним требованиям, предъявленным авиации, и которое летало бы не хуже англичан или немцев и являлось бы базой для ВВС в смысле кадров и дальнейшего количества соединений.

Дело это серьезное и ответственное, но, продумав все как следует, я пришел к твердому убеждению в том, что если мне дадут полную возможность в организации такого соединения и помогут мне в этом, то такое соединение вполне возможно создать. По этому вопросу я и решил, товарищ Сталин, обратиться к Вам.

Летчик Голованов. Место работы — Аэрофлот (эскадрилья особого назначения)».

После этого А. Е. Голованов был вызван к И. В. Сталину. А вскоре Александр Евгеньевич приступил к формированию отдельного 212-го дальнебомбардировочного авиационного полка. Так еще до начала войны с фашистской Германией А. Е. Голованову была предоставлена возможность претворить в жизнь те свои замыслы и идеи, которые он высказывал в своем письме.

Все это стало известно мне годы и годы спустя. А тогда лично я, слушая разговоры наших летчиков, мало что понимал в их спорах. «Голованов так Голованов, — думал. — Не столь важно, кто нами командует. Главное — как». В полку у нас тоже поговаривали, что будут перемены в командовании, но потом все затихло. А для нас так и осталось загадкой, почему командир полка и его заместители не приняли участия в организации полета на Берлин, даже не перелетали вместе с нами на аэродром сюда, в Пушкин. Чем же они были заняты? Но шла война, и вскоре об этом забыли.

Полк снова перебазировался. Местом его дислокации стал аэродром близ Москвы.

В начале сентября 1941 года шла обычная фронтовая работа бомбардировщиков. На предельную дальность полетов не было — уничтожали конкретные объекты. Тут же, за линией фронта, в тылу противника. Надо сразу же отметить, что первые налеты нашего полка на военные объекты фашистов были успешными. Это после памятных августовских неудач придавало нам силы.

Летали с необычайным рвением. И, понятное дело, все мы с каждым днем набирались боевого опыта. Летали уверенней, смелей.

Но сложности были в другом. Наши бомбардировщики уходили на задание без прикрытия истребителей. А фашисты — тут как тут. «Мессершмитты», вооруженные пушками и крупнокалиберными пулеметами, подстерегали наши, в общем-то слабо оснащенные для такого боя, тяжелые, а значит, и менее маневренные, воздушные корабли.

Ошибок тогда было немало. Еще не приобретен достаточный опыт, не отобраны, не систематизированы тактические приемы, отвечающие требованиям войны. Не было той слаженности, четкости и организованности, которые удесятерят наши силы в небе и на земле. Не хватало еще и первоклассных машин, без которых так трудно вести бой с мощной гитлеровской авиационной армадой, на пол-Европы распростершей свои черные крылья. Но было другое: беззаветная отвага и чувство Высочайшей ответственности за судьбу Родины.

Фашисты лютым зверем шли по земле. Рушили, жгли, убивали. Надо было делать все возможное и даже невозможное, чтобы остановить врага. И мы это делали...

Дивизионная газета подробно рассказывала о боевых буднях наших летчиков. Экипаж лейтенанта Хорпякова однажды бомбил вражескую танковую колонну и мотомехвойска. Его встретили сильным огнем, но Хорпяков упорно повторял один заход за другим... Подбитый головной танк загородил узкую дорогу. Несколько машин загорелось, начали взрываться боеприпасы. Среди гитлеровцев возникла паника. А Хорпяков в неистовой ярости носился над колонной, бомбя и расстреливая из пулеметов скопление врага. И только тогда, когда стрелки доложили, что не осталось ни одного патрона, Хорпяков отошел от вражеской колонны. Посадив самолет на своем аэродроме, он потерял сознание. Оказалось, летчик был ранен, но в разгаре боя не заметил этого. Получил ранение и штурман Толоконников. Можно ли не дивиться такому чуду: как смогли они довести самолет до аэродрома и совершить посадку?

Лейтенант Василий Ткаченко, под сильным вражеским огнем разбомбив крупную колонну гитлеровской моторизованной пехоты, возвращался Домой. Когда самолет был уже над своим аэродромом, летчик обнаружил последствия зенитного обстрела: шасси не выходило. На аэродроме все замерли в ожидании: что будет дальше? Летчику по радио приказали посадить самолет «на брюхо». Но Ткаченко, видимо, решил во что бы то ни стало спасти машину. Он бросал ее в пике и резко выводил, создавая перегрузки. Но это не помогало. Тогда он разогнал самолет до предельной скорости и резко произвел разворот — шасси стало на место. Победили мужество и находчивость летчика. Командование объявило лейтенанту Ткаченко благодарность.

У нас не было тогда еще на груди наград. Не было орденов и медалей. Только первые благодарности.

Пройдут годы и годы. И будут приходить на встречи с молодежью ветераны. В парадных мундирах, с фронтовыми наградами на груди. А иные в скромных гражданских костюмах с одной или двумя Звездами Героев. Всякое будет.

Но сейчас все же не об этом речь. О благодарности. Фронтовой благодарности. И той, что от имени Верховного Главнокомандующего прозвучала перед строем полка. И той, что другим твоим командиром — окопным или одноэкипажным — объявлена. Трудно определить ее цену среди наград, в металле отлитых.

Думаю, что благодарность фронтовая имеет цену золота!

Именно так и сказал в своих стихах ветеран Вооруженных Сил СССР В. Перов, глубоко прочувствовавший и боевую судьбу летчика авиации дальнего действия, и высокую цену фронтовой благодарности. Он прислал мне эти стихи в январе 1984 года, но в них оживают картины далеких огненных дней.

Полка остатки, как громада,

Гранитно замерли в строю.

Кто здесь в строю, мы все из ада,

Мы и теперь еще в бою...

...Нам спины ливень сек свинцовый,

Слепил глаза поток огня,

Но самолет многопудовый.

Покорно слушался меня.

И, нашей яростью повержен,

Разжался танковый кулак!

Такой исход был неизбежен,

Ведь бой неправый вел наш враг

И командир, он сам из боя

Устало глядя на зарю,

Сказал: «Вас меньше стало вдвое,

За бой я всех — благодарю!»

Да, благодарность фронтовая

Имеет золота отлив.

И пусть лишь в памяти живая,

Одна — для мертвых и живых.

Награды этой незаметной

Не поместишь с медалью в ряд,

Но блеск отваги беззаветной

Все сорок лет хранит солдат!

И вспоминается год 1941-й, 18 сентября.

Откровенно говоря, на это число — 18 сентября 1941 года — у нас-то, то есть у моего экипажа, и благодарностей еще не было. Если не считать той, что по ходу действия нам объявил командующий ВВС 10 августа... Это когда у самолета в дренажной канаве шасси оторвало, а генерал решил, что мы его убрали вовремя.

Дело в том, что первый наш боевой вылет и выпадает на этот день — 18 сентября. Боевое крещение в Великой Отечественной войне. Первый из всех будущих 311 вылетов.

Экипажу приказано вылететь в район города Демянска Новгородской области.

— Произвести разведку, — поставил задачу командир. — Если обнаружите большое скопление вражеских войск — нанести удар. И немедленно сообщить по радио о результатах наблюдений.

Накануне вылета вместе с Куликовым проложили по карте маршрут, уточнили все детали полета.

Погода была хмурая, осенняя, на редкость плохая, Моросил дождь.

— Отменят, наверное, вылет, — сокрушался по пути на аэродром Саша Панфилов.

Но никто ему не ответил. Хотя и думали об этом все. Волновались, как бы не пришлось вернуться.

Нет, вылет не отменили. Груженный бомбами, Ер-2 тяжело оторвался от земли. Берем курс на запад. Традиционного круга не делаем: в целях маскировки строго-настрого запрещено задерживаться над аэродромом даже на минуту.

Летим над осенней землей. Внизу в черной вуали перелески. Будто трещины земли, извилины оврагов. На длинном марше колонны лесополос. А рядом другое движение — по дорогам к фронту идут автомашины. Упорно, сосредоточенно ползут они по раскисшей от дождя земле.

— Подлетаем к линии фронта, — раздается в наушниках шлемофона голос Куликова.

— Ясно.

Для маскировки захожу в облака.

— До цели — тридцать минут, — снова докладывает Сергей.

Начинаю пробивать тучи — грязные, косматые. Они прямо-таки ложатся на землю. Поэтому идем над самыми верхушками деревьев. Отыскиваем заданный объект.

Вот тут-то впервые за войну я и увидел фашистов с воздуха. Но, считай, лицом к лицу. Они бродячими волчьими стаями рыскали всюду — в лесу, по дорогам, посматривали вверх, видимо, не думали, что в такую погоду можно летать. Тем более — русским. Ведь все им тогда трубили: авиации у русских уже нет — уничтожена.

— Вишь, как прогуливаются! — слышу голос Панфилова.

— Без команды не стрелять, — предупреждаю строго.

У самого все кипит внутри. И настроение экипажа — такое же.

Под нами — шоссе. Летим над ним. Внимательно просматриваем местность. Демянск. Под крыльями бомбардировщика мелькают мокрые крыши. Город пустынен. Ни души. Только дома. Э, нет! К центру — огромное скопление вражеских танков, артиллерии, автомашин. На одной из площадей выстроились колонны солдат. Видимо, готовятся к маршу. Увидев наш самолет, фашисты стали разбегаться в разные стороны.

— Бросай бомбы! — командую штурману.

— Зайди еще раз, — просит Куликов.

— Что это тебе, полигон? — сердито кричу Сергею.

Но тот невозмутим.

— Развернись, пожалуйста, — просит он. Радируем командованию о своих наблюдениях и «вновь берем курс на цель. По самолету открывают ураганный огонь зенитки. Снаряды рвутся слева, справа, спереди, сзади, а маневрировать нельзя, штурман ведет прицеливание. Теперь его воля. Он командует, куда и на сколько градусов довернуть самолет.

— Чуть правее — один градус... — слышу его голос. — Так держи... Хорош... Теперь — левее градуса на полтора... Отлично!

Спокойствие штурмана передается всем. Я крепко сжимаю штурвал.

— Открываю бомболюки, — докладывает Куликов. И кажется, что самолет, как грузчик, сбросивший с плеч тяжелую ношу, облегченно вздыхает. Машина рвется вверх. И тут раздается оглушительный треск: снаряд! Через мгновение еще удар. И еще. Один за другим.

— Товарищ командир, — кричит Панфилов, — в кабине полно дыма, все горит!

— Без паники, Саша! — А сам думаю: «Неужели конец, отвоевались?!»

Решение созревает мгновенно. Притворяюсь сбитым. Кладу машину на крыло, чтобы быстрее потерять высоту. А терять-то нечего.

— Саша, выводи! — Это голос Куликова. — Выводи, Саша, — земля!..

С трудом у самой земли выравниваю самолет. Иду буквально по крышам. Беру курс на восток. Маневр удался. В дураках остались гитлеровцы. Кстати, позже я часто пользовался этим приемом: делал вид, будто меня подбили, и всегда мне удавалось обмануть фашистских зенитчиков.

— Товарищ командир, — виноватым голосом докладывает Панфилов. — Очаги пожара ликвидированы.

Понимаю, ждет выволочки за минутную слабость. Хотя что тут ругать. Таково было боевое крещение огнем. И каким огнем!

— Хорошо, Саша, — говорю обычным тоном и добавляю: — Спасибо.

Пожар-то погасили. Но возникает новая опасность — появляются перебои в работе одного мотора. Я заметил: еще над целью упали обороты и он потерял половину мощности. И вот теперь самолет начало трясти. Вся надежда на исправный мотор. Исправный ли? Но пока работает хорошо. Дотянет ли хотя бы до своей территории? Лететь-то еще долго.

Дотянули. И не только до своей территории. Даже до аэродрома. А когда приземлились, вышли из машины, посмотрели на бомбардировщик и ахнули: потрепан он был изрядно, чтобы не сказать изрешечен. Две дыры в кабине стрелков, множество мелких пробоин в фюзеляже, отбит один киль с рулем поворота, повреждены бензобаки. А то, что колеса тоже были разбиты пулями или осколками снарядов, я почувствовал сразу же после приземления. Самолет как-то непривычно вилял хвостом» пытался стать на нос, а когда скорость уменьшилась, его начало трясти и бросать в разные стороны.

Но как бы там ни было, мы на своем, родном аэродроме. К самолету спешила легковая автомашина.

— Ребята, командир. Быстро строиться. Я спрыгнул на землю, построил экипаж и подбежал к машине, чтобы доложить командиру.

— Товарищ полковник, — начал было я на ходу, но Новодранов жестом показал мне на рядом с ним стоявшего незнакомого офицера.

Я посмотрел на него и растерялся. Почему докладывать ему?

Мое замешательство, наверное, было очень заметным. Из затруднительного положения помог выйти сам незнакомец. Смотрел он на нас внимательно и даже ласково. А потом спокойно представился:

— Голованов. — И добавил: — Командир дивизии. А мне доложить так и не удалось. Надсадно урча и сердито кашляя, к нам выкарабкался трактор. Техники зацепили трос и потянули наш изуродованный самолет на стоянку ремонтировать.

Командир дивизии стал с нами беседовать. Александр Евгеньевич вел разговор так, что сразу расположил к себе. Он подробно расспрашивал о полете. Его интересовало, как мы в плохую погоду отыскали цель, как вышли на свой аэродром, какие средства и способы навигации для этого использовали. Командир нашел хорошего собеседника в лице нашего штурмана. Когда разговор коснулся радионавигации, наш Сергей так увлекся, что и о военной субординации забыл. Он размахивал руками, вертелся, спорил. Командир полка стоял в недоумении. Приезд комдива — и такое поведение Куликова! Новодранов подал мне знак, мол, призови-ка своего штурмана к надлежащему порядку. Я понимал: нужно остановить увлекшегося Куликова незаметно для других. И вот, улучив подходящий момент, толкнул Сергея ногой. А. Е. Голованов это заметил, замахал рукой:

— Не надо, он дело говорит.

Таким было наше первое знакомство с новым командиром дивизии Александром Евгеньевичем Головановым. Это произошло на летном поле одного подмосковного аэродрома. Уехал комдив, а Куликов все никак не мог поверить, что Голованов — пилот Аэрофлота.

— Не может этого быть! — продолжал он размахивать руками.

— Почему же не может, быть? — отвечал я ему. — Это же всем известно.

— Если это так, то откуда у него такие глубокие знания средств и способов радионавигации?

— Откуда, откуда!.. Он же был начальником Восточно-Сибирского управления гражданской авиации. И летал. А условия, знаешь, там какие?! До всего можно додуматься, чтобы не сбиться с курса. Даже до радионавигации.

Куликов тут же переключился на меня:

— А ты, Саша, в этом деле слабак. Действительно, он был прав.

— Так я же тебе говорю, что Голованов работал в суровых условиях Севера, там и научился уму-разуму, а Саша этот — летчик без году неделя, младший лейтенант, — оправдывался я.

Хотя погрешу перед истиной, если не замечу, что перед самой войной мы тоже начали осваивать полеты ночью и обучаться пилотированию самолета по приборам. Но до конца так и не успели овладеть этим столь необходимым для бомбардировщика делом. Началась война. Она застала многих из нас, можно сказать, недоучками для полетов ночью и днем в сложных метеорологических условиях. Основная масса моих сослуживцев — экипажей бомбардировщиков имела слабую навигационную подготовку для полетов вне видимости земных ориентиров. И это тоже приводило к неоправданным потерям самолетов и экипажей в первые дни войны.

Ныне же в полку кое-чему научились.

— Вот ты, Серега, на меня бочку катишь, — наступал я на штурмана по пути на стоянку, — а сегодняшний полет как проходил? В основном в облаках. Только в районе цели мы вылезли из них. Уточнили ориентировку, сбросили бомбы. Точно по объекту. Дальше. Возвратились тоже в облаках.

— Ну, ладно, — сдался Куликов. — Будем считать, что мы почти умеем летать.

— А летать-то не на чем, — вмешался Панфилов.

— Верно. Самолета нет. На ремонте, — подвел я печальный итог.

С тем мы и пришли на стоянку.

— Ах ты мать честная! — все восклицал техник нашего самолета Николай Барчук. — Вот так изрешетили!

— Да уж пусть лучше будет такой — в дырках, чем никакого, — сказал Куликов.

Да, пусть битый-перебитый, искореженный, пусть на одном, как говорилось, крыле прилетели, но все же вернулись домой, долетели. Но, к сожалению, не всегда это страстное желание сбывалось. Выходили из строя машины, гибли друзья. Не вернулись на аэродром экипажи Хохлова, Ткаченко. Тяжело, невозможно смириться со смертью товарищей... Но война есть война. Она все более ожесточала нас, учила ненавидеть. И мстить! Никакой пощады захватчикам! Мы рвались в небо! Там — наш фронт. Наш передний край.

— Товарищи, родные мои, — обратился я к технику Николаю Барчуку и механику Василию Овсеенко, — поднатужьтесь, ускорьте ремонт.

— Будем стараться, товарищ командир, — без привычной бодрости в голосе ответил Василий Овсеенко, а потом почесал пятерней затылок и добавил: — Да уж больно дырявый, что твое сито...

— Не волнуйтесь, товарищ командир, отремонтируем. Ночей не доспим, а все сделаем как надо, — заверил Николай Барчук и тут же распорядился: — Хвати г, Василь, затылок чесать, давай-ка браться за работу.

— Да, работы нам и в самом деле привалило, — обходя машину, говорил техник звена Паша Тюрин, словоохотливый, как звонок.

Его в эскадрилье и прозвали — Паша Звонок. Сами понимаете, в авиации народ на это дело — на аэродромные клички — весьма охоч. Так вот было и с техником звена Тюриным. Паша Звонок — и все тут. А почему? Да потому, что словоохотливый был. Говорил без умолку. И приятно так говорил.

— Наверное, и когда спишь, рот у тебя не закрывается, — шутил беззлобно наш инженер эскадрильи Редько.

— Не знаю, товарищ капитан технической службы, — в тон ему отвечал Паша Звонок, — а вот у вас, извините, точно не закрывается: храпите по ночам сильно...

Говорлив был Паша Тюрин, но и человек незаменимый. Цены не было его трудолюбию. Всегда появлялся там, где наиболее нужны рабочие руки. Сегодня вот — тоже.

— Поможем. Поставим машину на крыло, — сказал так, и мы сразу как-то повеселели, а он тут же «утешил» нас: — И тем не менее, три-четыре дня придется вам отдыхать.

— Четыре?! — в один голос воскликнули мы. Даже техник опешил, а потом рукой махнул:

— Ну хорошо, хорошо! Два-три дня. Сам на вашу машину приду работать. Точнее, уже пришел...

... Межполетная тоска. Нет, мы не слоняемся без дела по аэродрому. Но ведь — не в небе. Тоска по небу — профессиональное чувство. Не праздное. И на земле, и в небе — огонь и смерть. И, тем не менее, тоска. Откуда она явилась? Из детства? Юношества?

Именно в такие дни думалось, всегда немного грустно, о детстве. А еще о том, как это небо, полеты, авиация входили в жизнь, в судьбу, в быт ребятни, увлекали, окрыляли и даже... лечили от подростковых недугов.

Вспомнил совещание в горкоме комсомола. Обсуждали поведение ребят на улице. Плохо было дело в Каменнобродском районе Ворошиловграда. Хулиганье верховодит. На свою сторону и подростков переманило.

— Нужно вырвать ребят у хулиганов, — горячо говорили в горкоме, — дать им полезное дело, увлечь. Вылечить этим делом.

— Одно из таких дел — авиамоделизм, — заявил первый секретарь и продолжил: — Мы пригласили сюда на совещание начальника авиамодельной лаборатории аэроклуба. Здесь товарищ Молодчий? Здесь. Очень хорошо. Расскажите, что бы вы могли сделать.

И вот в ближайший выходной мы большой группой, забрав с собой лучшие модели планеров, самолетов, коробчатые змеи, шары Монгольфье и другое, отправились в Каменный Брод.

— Не ходите, — говорили нам, — игрушки ваши там поломают.

— А вам дадут так, что долго помнить будете, — добавляли другие.

Но мы пошли. Как же иначе?! Поручение самого горкома. Ведь мы — комсомольцы!

День выдался тихий, солнечный. По старому бетонному мосту перешли через нашу речушку Лугань к намеченному заранее месту — к небольшой площади у кинотеатра «Безбожник». Раньше в этом здании была церковь. Потому и название такое. У «Безбожника» остановились. Начали готовить модели. Никакой рекламы. Ни шума, ни крика. Спокойно работаем, и все тут. Но на нас стали обращать внимание прохожие. Любопытство берет свое. Некоторые взрослые, осмотрев модели, спешили прочь. А о ребятишках говорить не приходится. Эффект был стопроцентный. Наверное, бродячий цирк не собрал бы столько зрителей. Невидимый ребячий телеграф разнес весть по всей окраине. И через некоторое время у «Безбожника» собралась многоголосая мальчишечья толпа. Были в ней и ситцевые платьица. Да и взрослых сошлось немало. Выходной...

Весь этот народ сам, без приглашений, так и повалил вслед за нами, когда мы потихоньку стали продвигаться дальше к окраине. Там-то мы и нашли место, где можно запускать модели.

Вот и зеленая поляна.

— Ну что, безбожники, начнем? — спросил я негромко.

— Лезем в небо, — ответил Борис Копытин, мой дружок. — Надо только больше дать жару...

А посему первыми запустили воздушные коробчатые змеи. Их у нас было около десятка. Большие. Разноцветные. Все только ахали, когда змеи поднялись высоко-высоко. Потом по шпагату, на котором летали змеи, мы подняли почтальона. Это простая тележка на деревянных роликах с парусом. А там листовки. Никто не ждал не гадал, а тут в небе — белый снег. Полетели в разные стороны листовки.

— Лови их! — Крики, смех на поляне.

И вот уже читают наши зрители: «Кто хочет летать — приходи в аэроклуб».

После этого подоспела очередь наших моделей. А затем — запуск шаров Монгольфье. Все это вызвало восторг. Как после оказалось, не только у присутствующих, но и у многих в городе. Видно-то далеко. Особенно шары. Клеили мы их из папиросной бумаги, размеры были внушительными — два, три метра и более в диаметре. Для нас, набивших руку мастеровых ребят, их изготовление и запуск были самым простым делом. Но какой эффект! Наполненный горячим воздухом прямо здесь же от небольшого костра, шар взмывал очень высоко и летал долго.

Одному из них, самому большому, мы вмонтировали в горловину горелку из нескольких свечей.

— Так воздух будет постоянно подогреваться, — решили мы на своем «ученом совете», — и шар улучшит свою летучесть.

И действительно, шар поднялся выше всех и полетел к центру города. Мы ликовали. Но, к сожалению, недолго. Неожиданно шар загорелся. А через несколько секунд от него осталось лишь облачко дыма. Жалко было сгоревший шар. Мы между собой ругаем инициатора, придумавшего горящие свечи, а публика тем временем волнуется, требует повторить это красивое зрелище.

Авиамодельная массовка сделала свое дело. У многих мальчишек появилось желание делать самолеты. Горком комсомола, высоко оценив нашу работу, решил открыть в школах и клубах города авиамодельные кружки.

Я же, пройдя эту ступеньку, стремился дальше. Не давал покоя командованию аэроклуба, писал рапорты, просил принять меня курсантом моторного летания. Ответ один и тот же: молод еще. И я ждал. Но не сидел сложа руки. Весной 1936 года мне удалось уговорить начальника парашютной станции Ефремова, он принял меня в группу парашютистов. Изучили теорию. Прошли тренировку по укладке парашюта. Отработали нужные приемы при спуске и приземлении. Теперь все готово. Скоро прыжки! Радость моя была беспредельной. Осталась одна формальность: медицинская комиссия.

И тут произошло самое неожиданное. Один из врачей, осмотрев меня от пяток до затылка, провел рукояткой молоточка по моей груди и сказал: «Одевайся!»

Тут же он сел за стол, сделал запись в медицинской карточке и произнес вслух:

— Не годен.

Я так и обомлел:

— Почему не годен?!

— Нужно больше кушать, — невозмутимо ответил врач.

Пришел в себя я уже за дверью кабинета. Что же мне теперь делать? Все рухнуло. Теперь всему конец. Вид у меня был, конечно, жалкий. Увидев слезы на глазах, Борис Копытин все понял. Он взял мою медицинскую карточку, прочитал запись и тут же ее разорвал.

— Пока я буду у глазника, — сказал Борис, — ты достань чистый бланк и вечное перо.

Раздумывать и сомневаться было некогда. Я же здоров. А он: «Кушать надо больше». Бланк я добыл мигом. И перо тоже. Борис написал мою фамилию на новой карточке и сказал: «Жди!»

И тут же вошел в злополучный кабинет. А через несколько минут вручил мне медицинскую карточку с отметкой «Годен».

— Чуть не завалил, — делился Борис, — спросил, есть ли у меня брат, говорит, сегодня один был, сильно похож...

Я не знал, как и благодарить товарища. Мы вместе с ним окончили аэроклуб, авиационное военное летное училище. А дальше судьба разбросала нас в разные концы нашей необъятной страны. Не знаю, как поступок моего товарища оценят другие, а я считаю его правильным. Благодаря Борису Копытину стал летчиком. Работал в авиации тридцать лет и никогда не жаловался на здоровье.

Пройдя медкомиссию, мы еще продвинулись вперед, ближе к своей мечте. Первый парашютный прыжок — знак парашютиста на груди. Теперь — даешь штурвал!

...Летом 1937 года ранним утром мы выкатили из ангара свой родимый У-2. В этот день в моей жизни произошло такое, что и описать почти невозможно.

Еще вчера во второй половине дня мы летали с инструктором Леонидом Волошиным. Летали, как всегда. Я все делал так, как он учил. И мне казалось, что пилотировал неплохо. Лучше, чем прежде. Да и старался я в этот день изо всех сил. По что бы ни начинал делать, инструктору все не нравилось. Он не говорил, что именно делаю неправильно, а просто кричал и ругал меня всячески. И так на протяжении всего полета.

— Никакого толку, — бросил в конце инструктор. — Идем на посадку.

И на земле не так, как всегда. Не было обычных замечаний, которые инструктор делал с особым педантизмом. Сегодня он как-то особенно посмотрел на меня, снял, не торопясь, замшевые краги, махнул ими как-то безнадежно, потому подумал, повертел пальцем у виска и ушел.

Я опустил голову и поплелся вслед за инструктором.

— Ты чего такой кислый? — спросил Борис, когда я подошел к курсантам, ждущим свой очереди на полет.

— Не пойму, что сегодня с Волошиным. Злой. Ругается. Чуть из кабины в полете не выкинул.

Меня окружили товарищи.

— Да ты не переживай, — успокаивали они. — Может, это как раз признак хорошего.

— Инструктор испытывал тебя, — заявил Борис.

— Нарочно сбивал тебя с толку, — вторили ему другие.

И, как ни удивительно, предсказания товарищей сбылись. Буквально на следующий день инструктор сделал со мной один полет по кругу. «Ну, — думаю, — сейчас снова задаст». Но он в воздухе молчал. Сели. Зарулили на предварительный старт. Инструктор оставил кабину. Стоит у самолета, крагами помахивает, улыбается. А потом и говорит:

— Молодец, Сашка! — Хлопнул крагами по спине и добавил: — Полетишь с командиром отряда. Но учти — делай все, как со мной, как сегодня. — А потом засмеялся и бросил: — И как вчера.

Полет с командиром отряда прошел хорошо.

Ребята от души радовались за меня.

— Вот видишь, — говорил Борис, — все как повернулось. А ты переживал.

— Ну что ж, теперь лететь тебе с Иваном Ивановичем Песковым, — подытожил кто-то из курсантов.

— С главным проверяющим! — поддержали остальные.

И точно. Поступила команда, и товарищи потащили в инструкторскую кабину мешки с песком. Старательно привязывали их ремнями. Это балласт. Для сохранения центровки самолета. Все готово. Подходили ребята и поочередно хлопали руками по верхнему мешку с песком, потом меня по голове. Все это делалось молча. И на полном серьезе. Таков предполетный ритуал.

Теперь я в самолете один. А Иван Иванович Песков? Он в передней кабине торчит. Вместо инструктора. Так мы шутя называли мешки с песком.

Стартер поднял белый флажок. Взлет разрешен!

И тут мелькнула мысль: «А справлюсь? Не разобью ли самолет?»

Перевел взгляд от стартера на инструктора. Леонид Волошин спокойно смотрел на меня, а когда наши взгляды встретились, он улыбнулся и слегка махнул крагой в сторону взлета: мол, давай, не робей!

Это вселило в меня уверенность. Я набрал зачем-то полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду, и добавил обороты. Самолет весело побежал по летному полю. Я еще добавил обороты. Потом больше. И самолет взлетел, повис в воздухе.

Так летом 1937 года Леонид Волошин остался на земле, а его У-2 ушел в небо. На этот раз машину пилотировал один из воспитанников Волошина, а значит, аэроклуба, Сашка Молодчий. Не было тогда ему, как и его друзьям-товарищам, и семнадцати лет.

За десятилетия многое стерлось из памяти, а вот первый самостоятельный полет не забывается...

Один мой знакомый посмотрел работу летчиков, будучи, конечно, пассажиром на Ан-2, и сделал вывод, что пилотировать самолет совсем просто. Пришлось ему деликатно возразить, мол, дело это не такое, как на первый взгляд кажется. Но мой знакомый — хороший, опытный водитель автомобиля — продолжал упорствовать, он утверждал, что в полете все проще, чем на земле. Там, дескать, нет светофоров, множества знаков, правил дорожного движения и их многочисленных стражей с жезлами, нет еще многого, что должен видеть и на что обязан немедленно реагировать водитель.

Да, действительно, этого в воздухе нет, но есть многое другое. Есть скорость. Есть многочисленные приборы. Есть проблема взлета и посадки, что, увы, — не выезд из гаража! И все это — сложный авиационный труд. И только познав это многое, можно стать летчиком.

Да и летчики бывают разные.

Сделав три самостоятельных полета по кругу (так называется полет в районе аэродрома по условной «коробочке» с четырьмя разворотами), и я тоже стал летчиком. Только каким? Теперь даже вспомнить без улыбки нельзя. Минули годы и годы, постепенно пришли опыт, знания, умение, и уж тогда стало видно, что летом 1937 года аэроклубовец делал первые робкие шаги начинающего летчика. В общем, это так, как если бы младенец прошел от кровати к рукам матери.

Но тогда, выполнив заданные инструктором три первых самостоятельных полета, я от радости не знал, что же делать дальше. Считал, что покорил все вершины. Меня поздравили инструктор, командир звена. Потом жали руку однокашники-курсанты, хлопали по плечам. А я стоял и улыбался. А что дальше?! И вдруг вспомнил. По неписаному закону, вылетевший самостоятельно курсант должен угостить всех папиросами. Вспомнив об этом, быстро извлек коробку «Казбека», давно запасенную для этого случая, открыл и предложил:

— Закуривайте все!

Особых уговоров не требовалось, коробка моментально опустела, а одна папироса осталась. Таков порядок — последнюю не берут. Тут я второпях громче обычного предложил оставшуюся папиросу.

— Берите, — говорю, — ведь я не курю.

Инструктор подтвердил сказанное мною. Да и все курсанты нашей группы знали это. Но тут кто-то зло пошутил, упомянув папу и маму, мол, имею ли я их разрешение курить. Смех быстро умолк, когда папироса оказалась в моих зубах и дым из рта повалил как-то особо сильно. Я почувствовал уверенность. Но тут «кто-то» подхихикнул: мол, курю-то без затяжки. И тогда я решился. «Нате, — зло подумал, — смотрите, умею курить». Сделал затяжку и что есть силы потянул дым в легкие. О ужас! Не могу выдохнуть, в глазах темно, закружилось все вокруг. Еще мгновение, и — какой позор! — летчик от папиросного дыма упадет в обморок.

Выручил, как всегда, на редкость сообразительный друг — Борис Копытин. Он сильно ударил меня по спине. Я продохнул, но в глазах стояли слезы.

Инструктор Леонид Волошин имел легкую руку, мог научить многому хорошему. После первых полетов в аэроклубе на У-2 я освоил многие типы самолетов, и, видимо, стал-таки летчиком, доверяли мне обучать и других. За долгие годы летной работы преодолел немало трудностей, отвык от дурных привычек, а вот курить бросить не мог, хотя и чувствовал, что надо. И только инфаркт навсегда выбил папиросу из рук, да поздновато.

А что стоило инструктору в 1937 году на аэроклубовском аэродроме в день самостоятельного вылета сказать на ехидную подначку, ну, к примеру, такое:

— Молодец, Сашка, уже летает самостоятельно на самолете, считай — летчик, а не курит — это похвально.

И все бы стало на свои места.

И этот пример — урок воспитателям молодежи.

Такое вот не совсем лирическое отступление. Но вернемся в те тридцатые годы, на наш аэроклубовский аэродром. Проще — это ровная площадка с травяным покрытием. И здесь есть свой твердый авиационный порядок. Специальными знаками и разноцветными флажками обозначалась линия старта для взлетающих самолетов. В другом месте — знаки для посадки. В третьем — линия предварительного старта, где производится дозаправка самолетов горючим и пересадка курсантов. В общем, везде строгий порядок. И даже свободные от полетов люди не слоняются где попало — для них тоже есть места: квадрат для занятий, квадрат для отдыха — в виде четырех скамеек. Еще место для технических средств (громко говоря): там и противопожарное оборудование — огнетушитель, лопата и ящик с песком; там и «буфет» — бочка или ведро с водой; там и «санчасть» — носилки и ящик с красным крестом.

Самое бойкое месте — это, конечно, квадрат для отдыха.

Анатолий Тимофеев, летчик-инструктор, общественник, всегда в центре внимания. Он был мастером веселого рисунка. От него не ускользало ничего. Он мог все заметить и изобразить в «стартовке» (теперь у военных ее называют «боевым листком»). И на самом видном месте — поздравления курсантам, выполнившим первые самостоятельные полеты.

Там и сегодня особо людно, все смеются. И я, откашлявшись от курения, пошел туда, будучи уверенным, что увижу поздравление с самостоятельными полетами. И действительно — цветными карандашами отмечены мои полеты. И есть хорошие слова. Но еще и картинка, в которой узнал себя. С громадной папиросой в зубах, окутан весь дымом, стоял плачущий курсант. А далее оценки:

«За полеты — отлично.

За курение — плохо.

Общий балл — три с плюсом».

Остер на шутку аэродром. И большой, и маленький. И для небесных тихоходов. И для реактивных самолетов.

Аэроклуб! Там, в этой добровольной организации, многие и многие юноши в тридцатые годы получили не только понятие о военном деле. Дети рабочих и крестьян в аэроклубе крепли и мужали, постигали большую науку любви к Родине, прошли школу патриотизма, готовились к защите голубого неба Отчизны. Крылышки аэроклуба потом разрослись в могучие крылья. И они оказались посильней и понадежней черных крыльев коршуна — холеного и злобного хищника фашизма.

...24 сентября 1941 года наш Ер-2 был восстановлен. Мы снова можем выполнять боевые задания. И здесь я позволю себе еще раз обратить внимание на работу технического состава.

Да, в мирное время самолеты тоже ремонтируют. Этим непростым делом занимаются целые ремонтные авиационные заводы. А профилактические работы самолетного оборудования? Оно самое разнообразное: радио и радиолокационное, электроника, гидравлика, немало приборов, названия которых даже не известны многим, да еще всякое другое оборудование сложного летательного аппарата. Теперь профилактические и регламентные работы производят специальные ТЭЧ — технико-эксплуатационные части.

А тогда? В годы войны? Хотя прежнее самолетное оборудование и не сравнимо с современным, но и тогда его было немало. И все проходило через руки двух-трех человек нашего технического состава. И ведь шел не просто износ оборудования. Так сказать, в процессе эксплуатации. А испытание его на прочность в бою! Да такое испытание, что от самолета, фигурально говоря, оставались только разве металлоконструкция да штурвал с экипажем. Техники и механики справлялись со всем этим.

Хочется подчеркнуть и такую деталь наших аэродромных взаимоотношений. Более простые работы, не требующие специальных навыков, выполнял и летный состав.

Мы, выросшие и воспитанные в семьях рабочих и крестьян, были с детства приучены к физическому труду. Еще будучи курсантом авиационного училища, да и потом, уже летчиком строевых частей — в довоенные годы, я не раз помогал авиационным техникам. И здесь мне пригодились навыки, полученные в авиамодельном кружке. Одним словом, навыки были, и я их не скрывал, не прятал под «интеллигентным» снаряжением летчика. Более того, работы, которые доверяли техники, я выполнял с особым желанием и аккуратностью.

Но все это было мелочью по сравнению с тем, что надо было делать нашим техникам. И неспроста многие из них носили неофициальное звание — техник «золотые руки»! Да, эти руки совершали чудеса! Целые мастерские заменяли техники с механиками и мотористами, когда ремонтировали самолет и мотор в полевых условиях. Конечно, я преувеличиваю, но нам казалось, что это именно так: за весь авиационный завод трудились они, когда восстанавливали боевую машину, изуродованную до неузнаваемости в воздушных схватках с истребителями и зенитной артиллерией противника. Были случаи, когда в нашем самолете застревали неразорвавшиеся снаряды. Рискуя жизнью, их извлекали и обезвреживали наши техники.

Много их было, скромных ребят, всех и не перечислить. Но самых близких и родных, которые всегда стояли рядом с нашим, общим для всех самолетом, забыть невозможно. Это Паша Тюрин, Николай Барчук, Василий Овсеенко. Какие нужно найти слова, чтобы воздать им честь по заслугам? Трудно подыскать... Мы, летчики, им обязаны всем — и жизнью, и подвигом.

Подумать страшно, как только они могли выдержать четыре длинных года войны! Летный состав и отдыхал между полетами, нас и кормили лучше, а они, наши техники — наши золотые руки, золотые сердца, — зимой и летом, в мороз и под палящими лучами солнца, не всегда сытно накормленные, на кулаке поспавшие, не очень-то тепло одетые, не всегда вовремя замеченные да отмеченные, работали, работали, работали. И так — четыре года.

Говорили о них? Да, говорили. И награждали, но меньше, нежели нас, летавших в бой. Техники, эти люди с шершавыми, обветренными, в мозолях и ссадинах, но золотыми руками, понимали, как неизмеримо трудно нам в небе.

Вот такие они — наши Николай, Василий да Паша Тюрин — с чистым голосом и совестью чистой. Как тот — Звонок...

Отремонтировали и нашу боевую машину. За все мастерские и все заводы сработали в эти неполные дни и полные ночи наши наземные побратимы.

Доложили о готовности самолета. А тут и наш черед пришел.

— Молодчий и Куликов, к командиру, — поступает распоряжение.

Идем в штаб. Докладываем полковнику Новодранову. Он интересуется состоянием самолета. Сообщаю, что техника и экипаж к боевому вылету готовы.

— Налет на Демянск был успешным, — говорит командир, оценивая нашу недавнюю работу. — И вы, и следовавшие за вами другие экипажи нанесли чувствительный удар врагу. — Полковник Новодранов предложил развернуть карты и продолжал: — Сейчас вам предстоит более дальний полет. Надо разбомбить железнодорожный узел Псков. Там скопилось много эшелонов с живой силой и техникой противника.

Прямо из штаба направились к боевой машине. Прибыли другие члены экипажа. Полетели на Псков.

Затем Смоленск, Орша...

Участились ночные полеты...

Летали дважды на Витебск. Каждый раз нас сильно обстреливала зенитная артиллерия, атаковали истребители. Но задание мы выполняли.

В один из последних дней сентября мы получили приказ разбомбить железнодорожный узел Унеча.

— На станции много составов с войсками и техникой противника, — сообщил командир при постановке задачи. — Объяснять вам не надо, для чего это предназначено. Вот почему вылет такой срочный и в такую погоду. — Новодранов указал на небо.

А сентябрьский день был на редкость... хорошим. Ослепительно светило солнце. На небе — ни облачка.

— Да, видимость миллион на миллион, — вздохнули мы, уходя от командира. — При такой погоде только прогулочные рейсы совершать...

Лететь должны были отрядом из трех самолетов. Наш Ер-2 — ведущий. Слева пойдет экипаж Полежаева, справа — Нечаева. Командир полка предупредил, что истребителей сопровождения не будет, а к цели нужно прорваться и обязательно поразить.

— Обстановку я вам доложил. Это, как говорится, для сердца. А для головы есть еще: имеется об этом строгий приказ свыше. Знаю, что задача непосильная, — сказал Новодранов. Помолчав, подошел ко мне вплотную и добавил: — Непосильная, но выполнимая. Все.

Время не ждет. По самолетам. Выполняйте приказ немедленно.

Через несколько минут мы в воздухе. Но уже и на этих первых минутах — неудача. Взлетели парой. Самолет Полежаева остался на земле. Оказалось — неисправен, не все успели восстановить после предыдущего тяжелого вылета.

Мы понимаем, что лететь вот так, парой, в безоблачном небе, — значит, стать легкой добычей, тренировочной мишенью для вражеских истребителей. Да и наш бомбовый удар не обеспечит полного выполнения боевой задачи. А взлететь в полку больше никто не мог. Вон и Полежаеву не удалось. И все остальные машины тоже на восстановлении. Но другого выхода нет. И этими силами урон можно нанести врагу ощутимый. Можно и нужно!

Никто из членов нашего экипажа ни словом, ни жестом не высказал ни малейшего сомнения. Мы понимали — идет война. Враг наступает, и нужно любой ценой остановить его. Даже ценой собственной жизни. Мы шли на риск, но думали не о смерти, а о выполнении боевой задачи. Нужно сбросить бомбы на голову врагу. И это будет искрой того большого огня, в котором куется наша победа.

Слишком большой риск, слишком серьезное задание. В полете все молчали. Моя попытка подбодрить экипаж шуткой успеха не имела.

А тут еще и другие осложнения. Полет парой длился недолго. Подлетая к линии фронта, стрелок-радист нашего экипажа Панфилов доложил:

— На одном моторе у ведомого самолета появился белый шлейф.

Нетрудно было догадаться, что это валит пар из радиатора. Когда я рукой показал ведомому на неисправность в его самолете, он лишь утвердительно кивнул головой. Мол, все вижу. И полет продолжал. Вскоре самолет Нечаева начал отставать. Ясно, неисправный мотор теряет мощность. Какое уж тут выполнение боевой задачи. И я был вынужден отдать ведомому приказ возвращаться домой.

Теперь положение ухудшилось. Мы летели одни. Наш бомбардировщик один-одинешенек висел в огромном безоблачном небе. Говорю висел потому, что показания приборов не давали обычного ощущения воздушной скорости. А хотелось лететь как можно быстрее. Казалось, даже стрелки бортовых часов не двигаются. Даже секундная, и та была какой-то беспощадно ленивой, не было в ней привычной для нашего глаза бодрости.

Экипаж упорно продолжал молчать.

— У вас что, языки присохли? Почему молчите? — снова не вытерпел я.

После длительной паузы штурман скупо выдавил из. себя:

— Давайте высоту полета уменьшим до предельно безопасной от взрыва наших бомб.

Куликов был прав. Это уменьшит вероятность обнаружения нашего самолета истребителями врага. Делаю, как предложил штурман. Теперь мы летим на высоте 500 метров. И опять в самолете гнетущая тишина.

«Конечно, — раздумывал я, — полет на малой высоте делает нас менее заметными. Но... Для большей гарантии нужно было бы снизиться до бреющего полета. Надо бы, как говорится, «облизывать» рельеф. В каждый Овражек нырнуть, как шутили мы, заглянуть в каждую ямку, под кустиком проползти...А в бомболюках — боевая загрузка...»

— Слева населенный пункт, — говорю я, чтобы разрядить обстановку. — Сергей, уточни.

— Почеп, — тут же односложно отвечает штурман.

— Нужно держаться ближе к железной дороге, есть возможность отбомбиться с первого захода, — сказал Куликову, а про себя подумал: «Как это нас до сих пор не подловили фашистские истребители?!»

Ведь тогда они имели полное господство в воздухе. А тут еще пройти незаметно к цели днем, в безоблачную погоду... Уму непостижимо!..

Воздушный стрелок Васильев будто прочитал мысли мои:

— Что-то истребителей не видно. Панфилов его тут же оборвал:

— Не каркай... Хорошо бы хоть здесь проскочить. А там еще дадут нам жару.

«Нужно успеть отбомбиться, а после пойдем на бреющем, — думаю про себя, — это уже проверено...»

Продолжая полет, я перебирал варианты избежания встречи с истребителями противника, ухода от них, от огня зениток.

— «Мессеры»!

Сообщение воздушного стрелка о появившихся истребителях никого из экипажа не удивило. Мы давно к этому были готовы.

Действительно, пара «мессершмпттов» шла параллельным курсом. Фашистские Ме-109 имели несравнимое превосходство. У них кроме крупнокалиберных пулеметов на вооружении еще и авиационные пушки. Они могут открывать огонь уже тогда, когда оружие нашего бомбардировщика еще не эффективно. А в скорости, маневренности и сравнения нет. Вот какой противник шел рядом с нами.

— Что же они не атакуют? — слышу голос стрелка.

— Замышляют что-то, — ответил радист.

А я уже все понял. Фашистские летчики знают силу своего оружия, свои преимущества. Поэтому и решили поиграть со своей жертвой...

«Ну, еще посмотрим...» — Я мысленно ругнулся. А вслед за этим пришло спокойствие. «Помирать, так с музыкой, — подумал, — дали бы только возможность отбомбиться, а освободившись от бомб, выжму из машины все... Мы еще потягаемся. Дали бы только отбомбиться! До цели-то несколько минут лету».

И тут истребители перестроились и подошли к нам с двух сторон. Все ближе и ближе, постепенно сокращая интервал.

— Я уже вижу их морды, — громким шепотом сообщает Панфилов. — Они на дистанции эффективного огня.

Можно стрелять. Но странное поведение противника удерживает меня, и я приказываю огонь не открывать, быть наготове.

Еще несколько секунд, и мы летим плотным строем. Наш бомбардировщик зажат в тиски двумя фашистскими истребителями с крестами на крыльях и фюзеляже. Me-109 подошли так близко, что, казалось, даже зазоров между крыльями нашего самолета и их почти не было.

— Летящий справа что-то показывает, — докладывает воздушный стрелок Васильев.

— Покажи и ты ему, — вмешивается Панфилов. Я вначале сделал вид, что, мол, не понимаю. Он повторил свои жесты. Стрелять, мол, не будет, потому что нам и так капут. Саша Панфилов не удержался и показал ему в ответ внушительную фигу.

И тут доклад штурмана:

— Впереди цель, что будем делать?

— Бомбить, — отвечаю утвердительно. — Бомбить будем, Сережа.

— Тогда доверни вправо три градуса.

Я довернул. К нашему удивлению, истребители сделали то же самое.

Еще несколько неописуемо длинных секунд, и наши бомбы полетели в цель.

И тут вражеские истребители поняли свой промах. Но для открытия огня им нужно занять исходное положение. А тут еще и зенитная артиллерия заработала. Им-то что — свои или чужие в воздухе. Ведь бомбы-то сыплются.

Воспользовавшись этим, я резко убрал газ, заложил крутое, недопустимое для бомбардировщика скольжение и камнем полетел к земле.

Это произошло неожиданно не только для фашистских летчиков, но и для экипажа. И главная цель была достигнута. Истребители потеряли нас. А мы перешли на бреющий полет. И вот теперь-то, «облизывая» каждый овражек, каждый кустик, мы летели, едва не цепляя воздушными винтами землю. Благополучно прошли линию фронта, экипаж ликовал. Еще одна наша победа! Ни одна из сброшенных нами четырнадцати бомб не вышла за пределы железнодорожного узла.

После посадки мы обнаружили солидный синяк на лице Сергея Куликова. Алеша Васильев едва не сломал себе ногу. Это произошло от резкого падения нашего самолета. Привязные ремни у ребят не выдержали и оборвались. Но что это по сравнению со смертью!

А на аэродроме своя жизнь. Нас ждал вкусный обед. Ребята долго допытывались, почему не предупредил их о маневре, о внезапном «падении». Объясняю, что придумал это в последние секунды после сбрасывания бомб, но, кажется, они не верят мне.

Через день мы снова готовились лететь. Ночью. В тыл врага. Теперь нужно нанести бомбовый удар по фашистским объектам в Новгороде. Разведка сообщила: на железнодорожной станции города сосредоточено много военной техники.

В воздух один за другим поднимаются бомбардировщики. Подходит моя очередь. А тучи еще сильнее сгустились. Начинает моросить неприятный осенний дождь. Тьма подступила к самым зрачкам.

— Не небо — кисель, — буркнул Саша Панфилов. — Это так, между прочим. Занимает свое место. Готовы к работе и остальные.

— Взлетишь? — совсем не по-военному спрашивает командир полка.

— Взлечу, — отвечаю как можно бойче, а у самого сердце сжимается от волнения: ни зги не видать.

Выруливаю на старт. Взлетаю. Самолет набирает скорость, нехотя отрывается от земли, вслепую прорезает мокрую тьму. Потихоньку, с маленьким креном, как у нас говорят «блинчиком», разворачиваюсь и ложусь на заданный курс. Лечу, будто иду над пропастью по узкому бревну. Темнота. Нет ни земли, ни неба. Все исчезло. Весь мир отгорожен от меня этой тьмой за стенами кабины самолета. Руки на штурвале, глаза на приборах. Трудно летчику пилотировать самолет в таких условиях. Но не легче и штурману вслепую прокладывать маршрут, отыскивать скрытую в кромешной тьме цель, поражать ее бомбами.

— Сегодня нам легче, чем другим, — говорит Куликов. — Спасибо ориентиры хорошие разложили.

В самом деле, в этом полете наш экипаж оказался в более выгодном положении, чем те, что ушли на цель раньше. Они проложили путь и указали точный ориентир для нанесения удара. До намеченного объекта еще сорок километров, а уже видно зарево пожара, яркие вспышки взрывающихся бомб, сбрасываемых нашими боевыми друзьями.

— Красочное зрелище, — снова слышится в наушниках голос Куликова.

Подходим ближе. Над освещенной пламенем железнодорожной станцией стоит густой черный столб дыма: очевидно, горят цистерны с горючим. Делаю заход на цель. Куликов сбрасывает на парашютах САБы — светящиеся авиабомбы.

Кстати, о САБах. В начале войны ими пользовались редко. А потом поняли, что это прекрасное вспомогательное средство. И не только для освещения вражеских объектов. САБы мешали фашистским зенитчикам вести прицельный огонь, снижали эффективность прожекторов.

Вот и сейчас гитлеровцы открыли огонь не по самолету, а по САБам. Пытаются сбить их. Но безрезультатно В воздухе видны отдельные разрывы зенитных снарядов да частые пунктиры трассирующих пуль. А в общем железнодорожный узел защищен слабо. Очевидно, фашисты не ожидали здесь удара нашей авиации, тем более в ночное время.

Выходим точно на цель. Штурман сбрасывает две 250-килограммовые бомбы. Еще один заход — из бомболюков сыплются двенадцать 100-килограммовых «зажигалок».

Стрелки дружно поливают скопившиеся эшелоны пулеметным огнем. Бомбардирование крупного железнодорожного узла противника прошло успешно.

Выполняя боевые задания в различных погодных условиях, в любое время суток — днем и ночью, — мы все больше убеждались в необходимости полетов на наших самолетах в тыл врага только в ночное время, а если днем, то в облачную погоду. Не без исключений, конечно. Но именно так — как правило. И вот почему...

Тактико-технические возможности, вооружение и маневренность любых бомбардировщиков того времени во многом уступали этим параметрам самолетов-истребителей. Пусть даже превосходство в количестве машин — и значительное! — но в дневных условиях при безоблачной погоде мы представляли не столько грозную силу, сколько удобные мишени. Малая скорость, слабое бортовое оружие, полеты на малых и средних высотах без надежного сопровождения в воздухе позволяли немецким истребителям и зенитной артиллерии противника безнаказанно расправляться с нами.

Ведь именно тогда гитлеровская пропагандистская машина буквально трубила на весь мир о полном уничтожении советской авиации. Все мы, конечно, знали о том, что у гитлеровской пропаганды на вооружении были и клевета, и демагогия, но, тем не менее, ситуация в небе в первые дни войны складывалась не в нашу пользу. Об этом уже много было сказано военными, историками, литераторами. Хочу высказать и свое мнение, чтобы в меру возможности дополнить или уточнить известные доводы и аргументы. И вот в каком плане. Наша авиация — истребительная, штурмовая и бомбардировочная — имела соответственно различную дислокацию, поэтому и наши потери в первые Дни войны тоже нельзя определять, как говорится, скопом.

Известно, что немецкая авиация в первые-дни войны совершила много массированных и неожиданных начетов на наши приграничные аэродромы, вывела из строя их и базировавшиеся там самолеты. Наша же дальнебомбардировочная авиация располагалась на более глубоких аэродромах, там, куда вражеские самолеты не долетели. Значит, она уцелела. И техника, и личный состав, и службы обеспечения. И понятно, что ее в это трудное для страны время стремились наиболее интенсивно использовать для нанесения ударов по врагу, нo полеты, как правило, выполнялись в дневных условиях. Тут сказались и степень обученности летного состава, и неотложность выполнения боевых задач. Но это вело к потерям. Конечно, наносился и врагу урон, но и наша дальнебомбардировочная авиация таяла.

А как обстояло дело в 212-м отдельном дальнебом-бардировочном полку? Как он воюет? Выяснилось, что полк выполняет различные боевые задачи успешно. Экипажи летают днем в облачную погоду и, главным образом, ночью. То есть используют эти естественные условия для скрытной для врага работы. Конечно, тоже не без потерь, но они значительно и значительно ниже, чем в других частях.

Так анализ причин боевых потерь показал, что на наших бомбардировщиках летать в бой в одиночку или группами днем в безоблачную погоду без сопровождения истребителей — это значит губить уцелевшие машины.

Как мы убедились, трудный опыт нашего полка и дивизии был учтен, были приняты срочные меры. Хотя вначале просто увидели определенные факты, кадровые перемещения. А всю суть перестройки мы, рядовые летчики, осознали уже значительно позже.

Уже говорилось, что перед войной начали формировать авиационную дивизию дальних бомбардировщиков особого назначения. Поручили это дело самому опытному летчику того времени М. В. Водопьянову. И, безусловно, он лично, и все, с кем он работал над этим, сделали очень много, чтобы столь сложный большой боевой коллектив сплотить и обучить. Но организационный период в любом деле очень и очень тяжел, а тем более в авиации. Да плюс к тому, самолеты на вооружении полков были новой конструкции. И, как все новое, имели наряду с положительными качествами и недостатки, недоработки. О самолетах Ер-2 уже упоминалось. Так же обстояло дело и с самолетами ТБ-7 (Пе-8). Хотя они, прямо скажем, и соответствовали всем требованиям того времени, но имели также конструктивные и производственные дефекты. Конечно, все они устранимы, но для этого необходимы месяцы, а война включила свой отсчет времени.

Необходимо, подчеркнуть большие заслуги в деле становления дальнебомбардировочной авиации подполковника А. Е. Голованова и его ближайших помощников. Получив такое тяжелое «хозяйство», они в короткий срок не только завершили формирование новой дальнебомбардировочной авиационной дивизии, но и стали наращивать ее боевые возможности в условиях войны, хотя и неминуемы были боевые потери. И они были, но с каждым днем процент боевых потерь уменьшался. Дивизия стала боевой, а в марте 1942 года А. Е. Голованову доверяют все уцелевшие тяжелые самолеты. Под его руководством и была создана авиация дальнего действия. АДД — грозное оружие, мощная ударная сила ВВС, дальнобойное средство Ставки Верховного Главнокомандования. АДД громила врага и в тылу врага, и на всех фронтах. Боевые возможности и мощь ее с каждым годом войны нарастали.

Много затрачено сил, энергии всеми, кто имел отношение к авиации дальнего действия или служил в ее рядах, но отдадим должное нашему командующему Александру Евгеньевичу Голованову! Труд этого легендарного человека был заслуженно отмечен нашей партией, нашим правительством. Он удостоен многих боевых наград, ему присвоено высшее в авиации воинское звание Главного маршала авиации.

Он был большим военачальником и большим человеком. Человеком. Потому знавшие его так скорбели много лет спустя после войны, как и неизвестный мне автор стихов, посвященных памяти Главного маршала авиации Александра Евгеньевича Голованова:

Помнишь, маршал, дороги воздушные,

По которым ты в бой нас водил?

Самолеты, штурвалу послушные,

Шли ночами во вражеский тыл

Дым печали и гнева пожарища

Наши души навек обожгли.

Хоронили, ты помнишь, товарищей

Прямо в сердце, не в дальней дали.

Год за годом недуги военные

Нас, живых, вслед погибшим зовут,

Вот и маршала вахты бессменные

Привели на последний редут...

И стоим мы на кладбище каменном,

И болит возле сердца свинец,

Тот, что стал и легендой, и памятью —

Долгожителем наших сердец

Трудно хоронить боевых друзей. И молодых, и... старых. И ныне, и тогда. Тогда... Нам предстояли еще бои и бои...

Сквозь сплошную завесу огня

В октябре 1941 года положение на фронте осложнилось. Фашисты начали новое наступление. Его цель — захват Москвы. Мы шли на любые жертвы, лишь бы остановить врага. И не только остановить, а отбросить, освободить от него родную землю, защитить столицу — сердце страны.

Полк нес большие потери. Только за два дня октября на базу не вернулись экипажи Клименко, Минакова, Кондратина... Долго в молчании ходили мы по аэродрому, ожидая, не появятся ли на горизонте знакомые очертания самолетов. Но время шло, никто не возвращался.

Остальные экипажи нашего полка, в том числе и мой, продолжали громить врага, совершали полеты в глубокий тыл фашистов. Приходилось пробиваться сквозь густую завесу заградительного огня, ускользать от «мессершмиттов», которые стаями вились над крупными железнодорожными узлами, прикрывая их от советских бомбардировщиков. И налеты наших самолетов на военные объекты, находившиеся далеко за линией фронта, вынуждали гитлеровцев вести усиленное воздушное охранение там, куда, казалось бы, советским летчикам добраться было невозможно.

И все-таки добирались. Преодолевали большие расстояния и сбрасывали смертоносный груз. Для успешного выполнения боевой задачи по защите столицы в этот период АДД довелось выполнять функции фронтовой авиации, оказывать непосредственную помощь оборонявшимся войскам. Вот приказ по дивизии, который подтверждает это и характеризует напряженную обстановку первой военной осени.

«Боевой приказ № 24

Штаб 81-й авиадивизии

6.10.41 г.

1. Мотомехчасти противника прорвались и выдвигаются по дорогам в направлении Юхнов. Его ВВС усилили активность, действуя группами и одиночными самолетами по населенным пунктам и аэродромам.

2 81-я авиадивизия в течение дня 6.10.41 г. бомбардирует мотомехчасти противника на дороге Чипилево (70 км юго-восточнсе Ельни) — Юхнов.

3. 40-му авиаполку в течение дня восемью самолетами, звеньями со средних высот бомбардировать мото-мехколонны противника на дороге Чипилево — Юхнов. Бомбовая зарядка — по четыре ФАБ-1000.

Напряжение — один вылет.

4. 420-му авиаполку в течение дня 6.10.41 г. шестью самолетами, звеньями со средних высот бомбардировать мотомехколонны противника на дороге Чипилево — Юхнов. Бомбовая зарядка — две ФАБ-250, двенадцать ФАБ-100.

Напряжение — один вылет.

5. 421-му авиаполку в течение дня 6.10.41 г. шестью самолетами со средних высот бомбардировать мотомехколонны противника на дороге Чипилево — Юхнов. Боевая зарядка — две ФАБ-250, двенадцать ФАБ-100.

Напряжение — один вылет.

6. Я в штабе 81-й авиадивизии.

Командир 81-й авиадивизии полковник Голованов

Военком 81-й авиадивизии полковой комиссар Хоробрых

Зам: начальника штаба 81-й авиадивизии майор Ольшвагер».

После выполнения задания на аэродроме у всех экипажей один-единственный вопрос к первому, кто окажется у самолета:

— Все ли вернулись?

А первыми нас всегда встречали Коля Барчук и Вася Овсеенко. Они-то, наши техники, приносили к боевой машине и горькие, и радостные вести.

Вот и сегодня: только вышли из самолета, не успели ничего спросить, как техник с механиком, перебивая друг друга, радостно сообщили:

— Капитан Брусницын...

— ...вернулся!

— Брусницын? — изумленно переспросил я. — Вот так весть!

Дело в том, что машина Брусницына несколько дней тому назад на свой аэродром после задания не пришла. Мы долго ждали ее. Но тщетно. Было решено — экипаж погиб. И вдруг такая радость!

— Капитан действительно вернулся...

— ...вместе со штурманом Бойко.

Несколько позже стали известны все подробности. Экипаж Брусницына бомбил танковые колонны, двигавшиеся по шоссе Спас — Демянск — Юхнов. Налет прошел удачно.

— Все в порядке, — удовлетворенно отметил штурман, видя, как четко ложится на колонны их огненный груз.

— Классно, классно сработали, — радовался как дитя стрелок-радист Тюнькин.

— Возвращаемся, — кинул лишь одно слово Брусницын.

Самолет лег на обратный курс. И тут из-за тучи его молниеносно атаковали «хейнкель» и два «мессершмитта».

Стрелок-радист был сразу убит. Второй стрелок Рясной успел дать по фашистам несколько очередей, но у него тоже что-то случилось. Пулемет умолк. Вражеские истребители снова бросились на совсем беззащитный теперь бомбардировщик.

— Пробиты бензобаки, — хмуро сообщил Брусницын...

Самолет запылал. Начал падать. Михаил Брусницын и его штурман Максим Бойко успели выброситься с парашютами. Прошло немало дней, пока они, измученные и голодные, перешли фронт и добрались до аэродрома.

И вот мы слушаем Брусницына. Живого, вернувшегося, как говорится, с того света.

— Нет, представить невозможно, — говорит он, выдержав паузу, — какое счастье после всех скитаний вновь быть среди вас. Недаром говорят, что цену дружбы измеряют разлукой. Я это понял там, за линией фронта...

Но радость встречи с Брусницыным затмило новое горе: с боевого задания не вернулся экипаж Паши Володина. Мы очень любили этого веселого летчика. Нашего Пашку — симпатичного, светловолосого, с серыми лукавыми глазами. Под стать командиру и остальные. члены экипажа — молодые, красивые ребята.

Они вылетели на бомбардировку железной дороги Брянск — Гомель, где, по данным разведки, скопились вражеские эшелоны. Вылетели и не вернулись.

И только через два с половиной месяца, через семьдесят пять дней, стали известны подробности этого опасного полета. В полк неожиданно прибыли штурман Рогозин и стрелок-радист Максимов. Оба из экипажа Володина. Прибыли из партизанского соединения, которым командовал секретарь Черниговского подпольного обкома партии А. Ф. Федоров. Они и рассказали обо всем, что произошло тогда.

Самолет был подбит вражескими зенитками. Загорелся один мотор. Резким маневрированием Володину удалось сбить пламя, но мотор уже вышел из строя. Линия фронта еще далеко, до своих не дотянуть. Машина быстро теряла высоту. Покинуть самолет на парашютах экипаж не мог — низко. Володин пытался произвести хотя бы сравнительно мягкую посадку, не врезаться в землю. Частично это ему удалось. Бомбардировщик сел почти без скольжения, «на брюхо», неподалеку от какого-то села. И, как впоследствии выяснилось, в пятнадцати километрах от расположения одного из отрядов партизанского соединения.

Когда к месту катастрофы подоспели партизаны, они увидели искореженный самолет. Экипажа не было: его подобрали прибывшие раньше сельчане. У Володина глубокие раны на голове и сломаны ноги. У стрелка Рябова поврежден позвоночник. Оба они находились в бессознательном состоянии. С Рогозиным и Максимовым судьба обошлась мягче. У них оказались только легкие ушибы.

Немцев в селе не было: как и многие другие населенные пункты этого края, оно контролировалось партизанами. Из села экипаж самолета переправили в лесной лагерь. Партизанский фельдшер Емельянов спас Володину жизнь, а вот гипс на ноги из-за отсутствия условий не смог наложить как следует, и кости срослись неправильно. Все же Павел после выздоровления руководил постройкой летных площадок для приема наших самолетов, летавших к партизанам. На Большую землю Володин возвратился лишь в ноябре 1942 года. В московском госпитале опытные хирурги вновь сделали ему операцию, и после этого он вернулся в боевой строй, но летать больше не мог.

...И снова горькая весть: на аэродром не вернулся самолет лейтенанта Гаранина. Это случилось в горячие дни битвы за Москву. Мы почти без передышки вылетали на бомбардировку как ближних, так и дальних целей противника. Несколько раз пришлось бомбить крупные железнодорожные узлы, через которые шло снабжение гитлеровской армии. По два раза за ночь поднимался экипаж в воздух и бомбил дорогу Никулин — Городище — Калинин. Мы совершили удачный налет и на вражеский аэродром в районе Могилева. Уже отдаляясь от цели, взяв курс на восток, еще долго видели клубы дыма и огромные языки пламени: горели фашистские самолеты, склады горючего.

Каждый раз, когда я возвращался на базу, меня встречал Леша Гаранин или же я его, если прилетал первым. Крепкого телосложения, плечистый, он был всегда весел и бодр. Мы подружились с ним еще до войны. Леша любил часто повторять им же придуманный каламбур: «Все кончится хорошо, если хорошо кончится...»

И вдруг Леша не вернулся. Не было его и на второй день... Неужели погиб? Не хотелось верить. Но снова прошел день, и еще... О Гаранине и его экипаже никаких вестей.

И все же не погиб Алексей! И экипаж его жив! Фашистские зенитчики подбили самолет еще над целью. Разрывом снаряда был выведен из строя один мотор. Чтобы не допустить потери высоты, летчику пришлось приложить невероятные физические усилия. С трудом дотянули до линии фронта.

— Запроси КП, на какой ближайший аэродром можно сесть, — приказал Гаранин стрелку-радисту. Через несколько минут последовал ответ:

— Можно садиться в Калинине.

К концу длинной осенней ночи самолет приблизился к городу на Волге. Его в это время бомбила фашистская авиация, поэтому на аэродроме прожекторы не зажгли. Но садиться надо было, иначе самолет через несколько минут мог рухнуть на землю. В предрассветной мгле Гаранин едва различал бетонированную дорожку аэродрома (удивительное дело — немцы не бомбили его) и повел машину на посадку.

Это было в середине октября. Фашисты подошли к городу. Может быть, поэтому они и не бомбили аэродром, надеясь захватить его целым? Все исправные самолеты покинули аэродром — ушли на запасной, расположенный где-то в районе города Клина. В ангарах остались только те машины, которые подлежали ремонту. Но их никто не ремонтировал.

— Смотрите, что делается! — вдруг воскликнул штурман Майоров, показывая рукой куда-то вдаль. — Они жгут ангары!

Действительно, по аэродрому бегали люди с факелами в руках. То тут то там вспыхивали приземистые аэродромные постройки.

Мимо Гаранина пробежал запыхавшийся парнишка в комбинезоне.

— Немецкие танки ворвались в город! — сдавленным голосом бросил он на бегу. — Уходите немедленно!

Отбежавший было на несколько шагов парень неожиданно остановился.

— Кто из вас летчик? — обратился он ко всем четверым.

— Я, — ответил Гаранин.

— Сможете повести СБ?

Гаранину такой вопрос показался странным.

— Я спрашиваю так потому, что вы летаете на Ер-два, — пояснил молодой человек, — а это машина иной системы.

— Где она?

— Вон, в посадке.

— Исправна?

— Так точно! Была повреждена. Час тому назад я ее отремонтировал.

— Вы механик?

— Техник.

— А где же экипаж самолета?

— Летчик в госпитале, остальные улетели на другой машине. А эту мне приказано уничтожить — пилотировать ее некому.

— Ведите к самолету!

Они подожгли свой Ер-2. Вдали показались вражеские танки. Они мчались прямо к летному полю, ведя непрерывный огонь из крупнокалиберных пулеметов.

— Все в машину! Быстро! — скомандовал Гаранин.

Буквально под огнем фашистов он оторвал самолет от бетонированной дорожки и взмыл в небо, набирая высоту.

На СБ Гаранин летал еще будучи курсантом, но то были самолеты старых серий. Этот — новой конструкции. Все же смекалистый пилот быстро разобрался в системе приборов управления, благополучно долетел до Клина и сдал спасенный бомбардировщик командованию части.

До места Леша Гаранин и его товарищи доехали поездом.

— А все-таки молодец этот техник, — вспоминали они в пути парня с калининского аэродрома. — До последней минуты берег самолет, не бросил.

— А когда в Клин прилетели, он плакал от радости, что машину удалось спасти.

— Да, много приходится им, техникам да механикам, возиться с разбитыми самолетами — чинить, приводить их в боевое состояние, — сказал Гаранин. — Поэтому они почти физически ощущают потерю каждой машины.

— А мы? — сказал Майоров. — Мы разве не ощущаем?

— Ощущай не ощущай, а теперь мы, братцы, «безлошадные».

«Безлошадными» у нас называли всех, кто не имел самолетов. Их, к сожалению, становилось все больше. Пришло время, когда полк уже нельзя было назвать полком: самолетов стало меньше, чем в полноценной эскадрилье.

...В середине октября нашу авиадивизию перенацелили на помощь войскам Калининского фронта. Экипажи других полков, помогая наземным частям сдерживать натиск врага, непрерывно бомбили передовую линию противника. Мы же продолжали совершать налеты на тыловые военные коммуникации гитлеровцев.

В один из таких полетов наш бомбардировщик сильно обстреляли фашистские зенитчики. Осколками разорвавшегося вблизи снаряда самолет был поврежден, но продолжал держаться в воздухе.

— Дотяни до аэродрома, дотяни, — мысленно уговаривал я не то себя, не то машину, обращаясь к ней, словно к живому существу.

— Приближаемся к линии фронта, — песней прозвучали в наушниках слова Куликова.

— Очень хорошо! — обрадовался я. Но в эту минуту наш разговор со штурманом прервал Саша Панфилов:

— Нас атакуют два «мессера»! Они заходят сверху! — И выпустил несколько длинных очередей. Через две-три секунды послышался его радостный возглас: — Горит один!

Я увидел объятый пламенем самолет. Он пронесся над нами, оставляя за собой длинный шлейф дыма, перешел в пикирование и рухнул на землю.

— Порядок!

Застрочила нижняя пулеметная установка — это Леша Васильев отражал атаку второго «мессера». На крыльях нашего самолета появились рваные отверстия. Успел-таки фашист прошить наш самолет длинной очередью.

— «Мессер» ушел! — доложили стрелки. Под нами уже был фронт, а за ним и своя территория. Это, очевидно, и заставило вражеского летчика повернуть назад.

Бомбардировщик, изрешеченный осколками, продолжал полет, но мне уже с трудом удавалось держать его на курсе и высоте. Действующий мотор от большой нагрузки перегрелся. Температура масла около 100 градусов, воды — более 120. Вижу — не удержаться.

— Приготовиться к прыжку! — даю команду экипажу.

Перегретый мотор тянет все хуже. Начинаем терять высоту. Внезапно гул двигателя прекратился, машину сильно тряхнуло, и винт остановился. «Конец», — мелькнуло в голове. Стало совсем тихо. Из-за капота мотора выскользнули языки пламени, и сразу же загорелось крыло.

— Всем покинуть самолет! — приказал я. Через несколько секунд экипаж выбросился на парашютах. А в глубине сознания все еще таилась надежда спасти самолет. Очень уж не хотелось оставаться «безлошадным». Ищу глазами место для посадки, планирую и сравнительно удачно приземляю горящий бомбардировщик на берегу незнакомой речушки.

Быстро выскакиваю из кабины, отбегаю в сторону. «Нет, спасти машину не удалось», — успеваю подумать и теряю сознание. Очевидно, при посадке я все-таки ушибся, а может быть, задело осколком снаряда.

Сколько так пролежал, не помню, но когда открыл глаза, увидел, что окружен ватагой деревенских мальчишек, молча, с удивлением рассматривавших меня. Какой-то старик держал мокрую тряпку на моем лбу. Я лежал на спине. Затем приподнялся на локтях и застонал. Рядом блестела речка. Я даже вздрогнул, увидев ее, — до чего же она похожа на мою родную Лугань.

Старик провел по моему лицу влажной тряпкой. Я сел и посмотрел вокруг. Невдалеке догорал мой самолет. Еще целы были хвост и часть крыла. Сердце тоскливо сжалось.

— Ты кто? — строго спросил старик.

— Вы не видели троих парашютистов? — вместо ответа обратился я ко всем.

— За лесом сели, — ответил кто-то из ребят.

— Не сели, а приземлились, — поправил его другой.

— Ладно уж, пусть приземлились.

Я облегченно вздохнул — значит, все в порядке.

— Ты кто такой? — снова спросил старик.

— Разве не видите — кто? — Я показал ему на остатки самолета.

— Там же звезды, дедушка, — пришел мне на помощь один из мальчишек.

— Молчи! — прикрикнул на него старик. — Звезды можно везде нарисовать... И язык русский выучить. Сколько таких случаев было: немецких лазутчиков ловили, а на них и форма наша, и разговаривают по-русски — не придерешься... Знаем... Ученые... — И снова ко мне: — Покажь документы!

— Так ведь если придерживаться вашей логики, отец, то и документы можно подделать, — сказал я.

— Можно, — согласился старик, — но ты все-таки покажь...

Пришлось доставать комсомольский билет. Дед внимательно осмотрел его и вернул:

— Ладно.

Он провел рукой по высокому морщинистому лбу, словно отгоняя от себя ранее возникшее подозрение, еще раз бросил на меня оценивающий взгляд глубоко посаженных глаз и коротко спросил:

— Идти сможешь? — И, не дожидаясь ответа, бросил в толпу ребятишек: — Ванька, Пашка, бегите к председателю, пусть подводу пришлет!

А сам вытащил из кармана кусок чистой белой ткани и стал перевязывать мне голову.

— Порядком садануло, весь лоб разбит, — вздохнул он. — Видно, при посадке ударился?

— Не помню, — признался я.

— Где уж помнить — огненным клубком летел на землю, видели.

Смеркалось. В догоравшем самолете раздалось несколько глухих взрывов: это взорвались боеприпасы.

Я был уверен, что члены экипажа придут к месту посадки бомбардировщика. И не ошибся. Вскоре на лужайке в сильно сгустившихся сумерках появились три фигуры. Я узнал своих друзей. Двое высоких — это стрелки, третий — плотный, приземистый — Сережа Куликов. Они подошли к тлевшим обломкам самолета, осмотрелись, затем сняли шлемофоны и склонили головы. Дорогие мои боевые друзья! Они решили, что я не стал прыгать с парашютом, боролся до конца за спасение самолета и погиб, сгорел вместе с машиной.

— Твои? — коротко спросил дед. Я кивнул. Тогда кто-то из мальчишек звонким голосом прокричал:

— Дяди, он здесь! Он зде-е-есь!..

От неожиданности все трое отпрянули от обгоревшего бомбардировщика. Они не видели нас под развесистыми кустами боярышника и, очевидно, не разобрали, откуда послышался голос.

— Сюда! Сюда! — наперебой зашумели ребята. Я поднялся на ноги и шагнул навстречу друзьям.

— Саша, дорогой! Жив! — первым бросился ко мне Сережа Куликов.

Подбежали Панфилов и Васильев.

— Товарищ лейтенант!.. Товарищ лейтенант!.. — бессвязно повторяли они.

После крепких объятий, похлопываний по плечам — этих несложных знаков внимания, в «которых выражается прекрасная мужская дружба, — ребята наконец заметили повязку на моей голове.

— Ты ранен? — с тревогой в голосе спросил Куликов.

— Кажется, разбил голову при посадке, — ответил я. — А может, и осколком зацепило — не знаю.

— Тебе плохо?

— Да нет. Сейчас хорошо!

Нас окружили ребятишки. Затаив дыхание, они наблюдали, не смея проронить ни единого слова. Мы все вчетвером подошли к старику-колхознику.

— Спасибо, отец, — я крепко пожал ему руку. — Это мои друзья. Знакомьтесь.

— Далеко отсюда до села? — спросил Куликов, тоже пожимая руку деду.

— Нет, близко, да сейчас подвода придет, отвезет вас.

— Зачем же подвода? И сами дойдем.. Ты-то, Саша, идти сможешь?

— Конечно.

— Едет, едет! — в один голос закричали вдруг мальчишки.

— Да, едет, — степенно подтвердил дед. Из темноты вынырнула подвода, запряженная парой лошадей.

— Где здесь летчик? — раздался сочный мужской бас.

На землю спрыгнул высокий человек в ватнике.

— Сам председатель пожаловал, — вполголоса проинформировал нас старик. И громко доложил своему начальству: — Тут мы, все в сборе...

— Значит, так, — пожав нам руки, распорядился председатель, — до утра у нас, а там разберемся. Рядом есть аэродром.

Заночевали в деревне. Думали, как упадем, так и провалимся, сон будет мертвецкий. Но, несмотря на усталость, спали плохо. Видимо, сказалась перенесенная нервная встряска.

Встали рано.

— Куда же вы ни свет ни заря? — Всполошились гостеприимные хозяева. — Полежите еще. Отдохните.

— Нет. Спасибо большое. Не спится. И мы волнуемся. А дома, на аэродроме, что? Может, погибшим» уже считают, — сказал. Куликов.

— Надо добраться скорей, — поддержал я Сережу. — Пойдем на колхозный двор. Председатель обещал отвезти нас на полевой аэродром. Он будто бы в нескольких километрах от села.

— Есть такой, — подтвердили хозяева, провожая нас на улицу.

Небо сплошь затянули облака. Темно. Рассвет еще не наступил, хотя по времени должно уже было начинаться утро. Но трудно даже представить, что солнечные лучи смогут пробиться сквозь эту непроницаемую серую громаду облаков. Шел мокрый снежок. Зима 1941 года рано давала о себе знать.

— М-да, погодка, — вздохнул Куликов. — Не даст развернуться в небе.

А я с горечью подумал: «Не скоро нам придется разворачиваться: самолета нет, и неизвестно, когда будет».

К нашему удивлению, председатель был уже на колхозном дворе. А мы-то думали, что проснулись в селе первыми.

— А я хотел посылать за вами, — сказал председатель. — Лошади уже заложены. В сумке под соломой на телеге — дорожные припасы. Извините, небогатые. Сами понимаете... Но подкрепиться можно.

— Ничего. Мы уже у хозяев чайку попили, — ответил я.

— Тогда в путь.

— По машинам...

— От винта, — пошутил Васильев, и телега, заскрипев колесами, поползла со двора.

Два часа ехали мы по осенней раскисшей дороге. Больше молчали. Наконец Панфилов не выдержал.

— Где же аэродром? — спросил. — А говорили — за селом.

— Да вот аэродром-то, — показал кнутом вперед провожатый. — Домик-то стоит.

— А где же самолеты? — растерянно протянул Панфилов.

На аэродроме не было никаких машин. Как выяснилось, на нем вообще не базировалась авиация. Он являлся своего рода запасным, резервным летным полем.. Однако в маленьком домике с флюгером сидел дежурный. И самое главное — у него был телефон.

С огромным трудом дозвонились мы до своей части, сообщили о случившемся. Полковник Новодранов приказал нам ждать.

— За вами прилетит транспортный самолет, — сообщил он и распорядился: — Приготовьте посадочный знак.

Приготовить все — дело немудрое. Заняло оно совсем мало времени. Наступили тягучие минуты и часы ожидания.

Снег прекратился. Горбатые тучи, наталкиваясь друг на друга, уходили к горизонту, и все реже становилось их стадо. Но в осенней степи было все так же зябко и неуютно, и мы забились в домик.

Я сидел у окна. Перед глазами простирался широкий простор с перекатами. Справа, на юг, к горизонту тянулась ровная полоса деревьев, посаженная чьими-то заботливыми руками вдоль степного проселка. Слева, то ныряя в овраг, то снова появляясь на пригорке, — потемневшие от времени столбы телефонной линии. Все устремлялось куда-то. Уходило и звало за собой. И грудь наполнялась этим звоном, чувством вечного движения к новому, неизведанному. Я все смотрел и смотрел в окно, и чем дольше продолжалось это, тем сильнее становилось волнение в груди. И вдруг я понял, что подобное чувство когда-то уже испытывал.

Острая Могила! Да, это было там!.. Я увидел себя мальчишкой. Шумными ватагами носились мы по такому же овражистому полю вокруг Луганска, играли «в красных и белых», с гиком и победными криками «ура» бросались в атаки и в отчаянных схватках рубили «беляков» деревянными саблями — играли «в Пархоменко». Чаще всего такие бои проходили на Острой Могиле — месте легендарной славы луганчан, грудью встретивших полчища Деникина в апреле 1919 года. Все мальчишечьи баталии кончались братанием. Мы делились хлебом, яблоками, предусмотрительно захваченными из дому, и укладывались на траву. Перед нашими глазами открывался широкий простор. Так же, как и здесь, устремлялась к горизонту узкая лесополоса, петляла по неровной местности накатанная дорога на Краснодон. За Новосветловкой от нее ответвлялась и исчезала за высоким холмом неширокая лента к Макарову Яру, родному селу Александра Пархоменко.

Тогда здесь еще не было никаких деревьев. Это их потом посадили люди. Был только курган. Потому-то он так и назывался — Острая Могила. Чей покой караулит она? Чей вечный сон бережет? Ее нельзя обойти, нельзя не остановиться возле нее. Отсюда далеко видно. Степь... Степь... Необозримый волнистый простор. Мы, мальчишки, любили приходить сюда и смотреть, смотреть вдаль. И она увлекла нас, а меня еще и породнила с небом.

Авиамоделизм... Планер... Аэроклуб. Я успешно окончил его, и в том же году был зачислен курсантом в Ворошиловградскую школу пилотов ВВС РККА имени Пролетариата Донбасса.

В обычное обучение курсантов проходило два года, а мы, комсомольцы, закончившие аэроклуб, должны были освоить всю программу за один год. Всю зиму мы изучали технику, занимались строевой подготовкой, физкультурой. С наступлением весны теоретические занятия сократились, теперь мы были на аэродроме с рассвета и до наступления темноты.

В конце 1938 года нас одели в новенькую авиационную форму. На левом рукаве — авиационный трафарет. Гордость авиаторов! Приказом народного комиссара обороны нам было присвоено воинское звание младший лейтенант и специальность — военлет.

Мечта сбылась.

Итак, я военный летчик, несу службу в строевой авиационной части — 51-м скоростном бомбардировочном авиационном полку. Название полка подсказывает, что на его вооружении скоростные бомбардировщики СБ. Летчики любили этот самолет и называли его «ласточкой».

Командует нашим полком Дмитрий Петрович Юханов. Полковник всегда подтянут, чисто выбрит, в обращении со старшими и младшими всегда уравновешен, вежлив. На его гимнастерке два ордена. «Значит, понюхал пороху, — рассуждали мы, — у него есть чему поучиться, он и летает лучше всех». Нам, молодым, нужен образец, нужен пример, вот мы и нашли его в полковнике Юханове. К сожалению, недолго мне довелось служить под его командованием.

Последний предвоенный год я служил в 100-м дальнебомбардировочном полку. Летал на самолетах ДБ-3. Этот дальний бомбардировщик имел несколько модификаций. Самым удачным по летно-тактическим данным был ДБ-ЗА. Летали мы на этом самолете и радовались, надеялись, что на него скоро поставят новые, более мощные моторы, сделают небольшие доработки в его конструкции, и тогда он станет еще лучше.

Но этого не произошло. Вскоре вместо ДБ-ЗА стали выпускать ДБ-ЗФ, известный затем как Ил-4. Самолет мы освоили быстро, привыкли к нему и считали, что лучшей машины и быть не может. Я стал инструктором, чего требовала занимаемая должность — командир авиационного звена.

Перед началом войны наш полк приступил к ночной подготовке. Летали в районе аэродрома и на полигон для отработки прицельного бомбометания по кресту, выложенному из костров. Казалось, освоили все необходимое для летных экипажей дальних бомбардировщиков. Но это только казалось. Первые же дни войны вскрыли много вопросов, в которых мы слабо разбирались...

Так, наверное, я перебрал бы в памяти все дни, и недели, и месяцы, проведенные на войне до дня сегодняшнего, оценивая и анализируя, но мои мысли прервал монотонный гул самолета. «Это за нами», — мелькнуло в голове.

— Ребята, посадочный знак! Быстро! — крикнул я и выскочил из домика. За мной — остальные. Обгоняя друг друга, бежали мы по взлетному полю.

И вот над нами появился «Дуглас». Сделав разворот, он плавно пошел на снижение и приземлился у Т-образного знака, выложенного нами из парашюта. Все радовались как дети.

— Что это вы?! Будто самолета никогда не видели, — утихомиривал их я.

И кстати. Неожиданно, как снег на голову, из машины вышел сам командир полка Николай Иванович Новодранов. Мы даже рты раскрыли от удивления. И нашел же полковник время отрываться от дел и лететь сюда, к потерпевшему аварию экипажу! — Что молчите? Докладывайте! — приказал Новодранов.

— Здравия желаем! — опомнились мы.

— Я тоже рад, что вы будто бы в добром здравии.

— Целы и почти невредимы!

А командир тут же будто из ушата водой плеснул:

— Докладывайте, товарищ лейтенант!

Официальный тон полковника отрезвил нас. Экипаж подтянулся. Руки по швам. Я же подробно доложил о случившемся. И по мере того, как я описывал наш полет, лицо командира все более хмурилось. Но он слушал меня, не перебивал. А когда я кончил, резко проговорил:

— Неправильно действовали, лейтенант! Вам также нужно было прыгать, а не пытаться сажать горящий самолет. Ведь спасти его шансов у вас почти не было, а риск большой. — И, помолчав, добавил: — Жизнью рисковать надо разумно. Мы не имеем права погибать зря. Война только начинается...

После этих слов мы окончательно сникли. Прав командир, машину-то не спасти. А погибнуть мне было проще простого. Живым остался, считай, случайно.

Но тут Николай Иванович неожиданно улыбнулся, подошел ко мне и крепко обнял.

— Поздравляю тебя, дорогой, — сказал просто, совсем по-домашнему. А потом уже официально, насколько позволяла обстановка, сообщил: — Сегодня опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР. За образцовое выполнение боевых заданий командования вам, товарищ лейтенант, присвоено звание Героя Советского Союза. Вы, Куликов, награждены орденом Ленина. Вы, товарищи, — он повернулся к Панфилову и Васильеву, — орденом Красной Звезды.

Тут уж мы вконец растерялись. Надо было еще хоть несколько мгновений, чтобы до нашего сознания дошел смысл сказанного командиром. Мы вытянулись по стойке «смирно» и в один голос ответили:

— Служим Советскому Союзу!

Первые радостные минуты встречи на аэродроме. Поздравления. Рукопожатия. Боевые товарищи подходили один за другим. И каждый раз после очередного рукопожатия мозг сверлила одна и та же мысль: все они, друзья-однополчане, достойны звания Героя Советского Союза. Будь я командиром, представил бы любого из них. А что я — молод еще и зелен. Двадцать один год на «боевом» счету. Но коль решили так старшие товарищи, надо оправдывать доверие. Вскоре в дивизию прибыл член военного совета Московского военного округа дивизионный комиссар К. Ф. Телегин. Для вручения наград. И снова волнующие минуты. После об этом Александр Евгеньевич Голованов в своих воспоминаниях напишет так: «Первым звание Героя Советского Союза в дивизии получил двадцатилетний паренек Александр Игнатьевич Молодчий». Очень точно употреблено слово «паренек». не командир, не летчик или воздушный боец, а паренек. И все тут. Как воздушному бойцу еще надо было расти и расти. Я понимал, что стать первым среди сослуживцев Героем Советского Союза — это счастье, но еще больше — ответственность. Об этом заставляло подумать и то обстоятельство, что остались мы все же без машины. Значит, считай, сбили фашисты...

Врезались в память и слова командира полка, которые он сказал на полевом аэродроме, перед тем как поздравить нас с правительственными наградами.

Николай Иванович был для нас непререкаемым авторитетом не только по долгу службы, не только как командир. Все любили его как человека. Высокий, стройный, красивый, полковник Новодранов был всем симпатичен, более того, вызывал у нас, молодых, восхищение. Летать он начал десять лет тому назад: сначала рядовым летчиком, затем командиром эскадрильи. Во время финской кампании Николай Иванович уже командовал полком и за боевые заслуги перед Родиной был награжден орденом Ленина. Служить под его началом, учиться у него многому, и в том числе летному мастерству, было для нас настоящим счастьем.

Как командир Новодранов строг, но справедлив. Я не помню случая, чтобы он кого-то незаслуженно наказал или обидел, оборвал начальственным окриком. Перед каждым боевым вылетом он беседовал с летным составом, разъяснял предстоящую задачу и всегда предупреждал нас:

— Не лезьте на рожон. Знайте, внимательность и осторожность — составные части мужества.

И не только предупреждал — категорически требовал, чтобы каждый летчик обладал этими качествами, вырабатывал их в себе. Помнится один характерный случай.

Экипаж Андреева получил задание. Необходимо было нанести удар по важному стратегическому пункту противника. Задание как задание. По фронтовым временам — обычное. Да выполнять его надо было немедленно. А задача-то ставилась утром. Значит, на цель выходить днем.

— Под прикрытием солнца? — не удержался Андреев, когда при постановке задачи узнал, что объект охраняется несколькими поясами зенитных заграждений.

— Точно. Истребителей сопровождения нет, — сказали ему давно слышанное и хорошо уже известное.

Ушел экипаж на задание. Один ушел. А весь полк — на базе. И все ждут, переживают: «Пробьется ли? Отбомбится?» И главное, щемящее, затаенное: «Придет ли домой?»

Придет! Штаб обрадован. Поступила радиограмма, что Андреев выполнил задание и находится уже на обратном курсе.

А вот и его машина. Не видно еще ее. Но слышен такой родной и знакомый гул. Успокаивающий гул моторов. И волнующий. Идет! А вскоре появился и бомбардировщик. Пронесся над вершинами деревьев. Выровнялся над взлетной. Сел. Все, понятное дело, бросились к самолету. Вид у него был страшный. Фюзеляж изрешечен осколками, из одного крыла выдран кусок обшивки, пробиты бензобаки.

Экипаж, сами по себе знаем, устал, а улыбается. Улыбается и Новодранов. Хотя трудно вообразить, как в таком решете Андреев и его боевые друзья могли остаться целыми и невредимыми. Потому и улыбаются, радуются все.

Экипаж докладывает о выполнении задания, а командир уточняет, где получила эти тяжелые повреждения машина.

— Над целью, — следует доклад.

Потом Андреев рассказывал, что он никогда не видел, как извергается вулкан, но сегодня ощутил это над целью — будто над огнедышащей землей летел.

Полковник Новодранов тут же, на аэродроме, перед всем полком у самолета поблагодарил экипаж за выполнение сверхтрудного задания, за мужество.

— Настоящие молодцы, — уже не по-командирски, а профессионально по-летному, по-товарищески похваливал Николай Иванович экипаж, обходя выдержавшую испытания машину.

А через несколько дней с задания возвращался другой экипаж. Где-то неподалеку от линии фронта его здорово обстреляли вражеские зенитчики. Машина была повреждена, и летчик с трудом дотянул ее до аэродрома. Произвел благополучную посадку. Осматривая машину, мы диву давались.

— Ну, молодцы, прорвались-таки, вернулись домой, — высказывались мы на аэродроме.

И тут подъехала командирская машина. Видимо, Новодранов задержался в штабе.

Экипаж, да и все мы, когда увидели полковника, ждали, что сейчас он похвалит прорвавшихся сквозь завесу огня, вернувшихся на свой аэродром. Наверное, это и на наших лицах было написано. Этого не мог не заметить командир.

— Что это вы все довольные стоите? — резко спросил он. — Плакать надо, а не радоваться. Боевую машину чуть не угробили... И себя тоже...

От такого поворота событий мы рты раскрыли, хоть, как говорится, по уставу и не положено.

А полковник свое: «Докладывайте!» Хотя, судя по его поведению, было ясно, что он уже все знал о полете.

— Вы не имели права попадать под обстрел! — резко произнес он, выслушав доклад летчика. — Кто вам дал право зря рисковать экипажем, самолетом, собой, в конце концов?!

— Я вас не понимаю, товарищ полковник, — пытался было оправдаться летчик. — Ведь...

— Никаких «ведь», — перебил его Новодранов. — А что не понимаете, то это очень плохо. Понимать все-таки надо. — И добавил более спокойно: — Если бы вам над целью противник оказал сопротивление, мешал выполнить задание — тогда другое дело, тогда иди, лавируй, пробивайся сквозь огонь, а удар нанеси, как это сделал позавчера Андреев, в таких случаях риск оправдывается. А по дороге к намеченному объекту или возвращаясь домой, старайся пройти так, чтобы тебя не сбили. Облети опасные места, «заройся» в облака, но уцелей. А вы летели под облаками и напоролись на заранее известную вам зону сосредоточения зенитной артиллерии. Это непростительно!

Все надолго запомнили слова полковника. Урок, как говорится, был всем на пользу.

Вот и меня отчитал полковник, здраво оценил мой поступок, на первый взгляд кажущийся героическим. Поразмыслив и взвесив последний полет и все, что произошло, разложив по полочкам, я понял, что в данном случае мое решение — посадить вне аэродрома горящий самолет — было не героизмом, а скорее мальчишеством.

Хоть и трезво воспринял я замечания командира, но на душе все же оставался неприятный осадок. И сняло его не время, а кинофильм «Чапаев», который мы смотрели вечером. Тот эпизод, когда Василий Иванович сказал одному из раненых командиров: «Пуля-то дура, а ты соображать должен и подставлять свой лоб под дурацкую пулю не имеешь права».

Соображать...

Вот именно — соображать!

И потому оставить поврежденную машину легче всего. Тем более, если ты уже на своей, а не на вражеской территории.

Проще простого покинуть самолет летчику. На любой из наших машин: на Ер-2, на Ил-4. Открыл колпак, резко ударил рукой или ногой по штурвалу — и тебя тут же выкинет из кабины за борт. Даже на малых высотах.

Но мы всеми силами стремились не делать этого. К примеру, я за войну — ни разу. В любых, даже в самых тяжелых ситуациях. Мы стремились посадить машину. И дотягивали до своего или до первого нашего аэродрома. Совершали посадку на более-менее подходящие площадки. И на совсем неподходящие. Бывало, даже вслепую, в темень, ночью.

Что это? Мальчишеское упрямство? Совсем нет. В этом вся наша работа и жизнь. И еще: машину свою не просто надо знать и любить, а чувствовать ее всем телом. Чувствовать, как частицу самого себя.

Вот так в сложной ситуации раз посадил. Второй раз приземлился. Третий... И сам летаешь с легкостью. Уверен в себе. И еще, что очень важно, экипаж тебе верит. Не трусит. При любом обстреле зениток или атаке истребителей врага. Каждый знает, что бывало труднее, бывало совсем плохо, но машину-то сажали. Тут-то приходит уверенность и в благополучном исходе полета, и в победе, вера в свои силы, в товарищей, в машину. Так в боях и рождается экипаж, боевой коллектив, на все готовый и на все способный ради победы над врагом.

И таких экипажей — десятки, сотни, тысячи.

Конечно, на самый крайний случай есть надежное средство спасения — парашют. Он всегда был рядом с тобой. Кстати, за свою жизнь сделал я — нелюбимое число у летчиков — тринадцать прыжков с парашютом. Два раза до войны — в аэроклубе и училище. Остальные одиннадцать — после войны.

Уже потом как-то меня спросили:

— Ну, не пользовались вы парашютом при выполнении боевых полетов. А тренировочные прыжки? Пэдээсник в полку ведь был? Он же требовал... И планы боевой подготовки...

Дотошным был этот спрашивающий гражданин. И пэдээсника (начальника парашютно-десантной службы — ПДС) знал. Что ему ответить? Посмотрел я на него, да и сказал пословицей:

— Козе не до того, когда хозяин с ножом стоит! — Все рассмеялись, а я серьезно добавил: — Воевать надо было, а не тренироваться в парашютных прыжках.

Рассказал, что к парашюту относились мы все с большим уважением. Кто же к своей жизни с пренебрежением относится?! Ведь сколько жизней спас в годы войны парашют!

Но справедливости ради должен отметить, что был у нас в полку один случай, потребовавший еще большего уважения к парашюту. А дело вот в чем. По инструкции после каждого вылета мы должны были относить свои парашюты в специальное место. Но вернешься с задания усталый, можно сказать, изнемогающий, а тут еще и парашют тащи. А он ведь тяжелый. Что с ним случится? Пусть остается в самолете. Так и оставляли в кабине на сиденье — привычном его месте. Не догадывались, какая беда может случиться. И случилась вскоре. Один из летчиков оставил горящую машину, а парашют оказался неисправным. Только чистая случайность помогла ему остаться в живых. Оказалось, что в парашюте — капля за каплей, совсем понемногу — собиралась влага. Накопилось такое количество, что там внутри все смерзлось. Коль мы парашюты из кабин не выносили, то и ухода за ними не было.

После этого случая, несмотря на усталость, каждый летчик в первую очередь нес парашют куда нужно. А затем уже — все остальное... Так что парашют уважали...

Защищая небо Москвы

7 ноября 1941 года. В этот день, сам не знаю почему, поднялся я раньше обычного. И не только я один. Молча одевались. Молча выходили на улицу. Смотрели на хмурое небо.

Тяжелые тучи, будто вражьи полчища, ползли над аэродромом с запада на восток. Шел снег. Падал на голые деревья и суровую, морщинистую землю, ложился на плечи товарищей.

Мы молча возвращались в помещение, и щемящее чувство вины еще глубже проникало в душу.

— Отбомбиться бы, — хмуро сказал Куликов, — легче бы стало...

И вслед за этим прозвучал сигнал боевой тревоги. Для всех без исключения экипажей — для тех, кто готов взлететь в ненастное небо, и для оставшихся без машин. Построились у самолетов.

— Может, приедет кто? — высказывались догадки.

И тут во всю мощь заговорило радио. Прямая передача с Красной площади. Звучал знакомый всем голос Верховного Главнокомандующего:

«Бывали дни, когда наша страна находилась в еще более тяжелом положении. Вспомните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находились тогда в руках иностранных интервентов... Четырнадцать государств наседали тогда на нашу страну. Но мы не унывали, не падали духом. В огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас тогда на войну против интервентов. И что же? Мы разбили интервентов, вернули все потерянные территории и добились победы.

Теперь положение нашей страны куда лучше, чем двадцать три года назад. Наша страна во много раз богаче теперь и промышленностью, и продовольствием, и сырьем, чем двадцать три года назад. У нас есть теперь союзники, держащие вместе с нами единый фронт против немецких захватчиков. Мы имеем теперь сочувствие и поддержку всех народов Европы, попавших под иго гитлеровской тирании. Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины. У нас нет серьезной нехватки ни в продовольствии, ни в вооружении, ни в обмундировании. Вся наша страна, все народы нашей страны подпирают нашу армию, наш флот, помогая им разбить захватнические орды немецких фашистов. Наши людские резервы неисчерпаемы. Дело великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас на Отечественную войну так же, как двадцать три года назад.

Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?..»

Весь полк стоял не шелохнувшись, слушая эти простые и такие могучие слова. И так, не шелохнувшись, стояла вся страна, весь многомиллионный советский народ.

«...Пусть осенит нас победоносное знамя великого Ленина!»

И снова бои и бои. В горячей круговерти вылетов и не заметили, что на календаре уже 31 декабря 1941 года. И подумалось: «Хорошо все же праздники встречать дома. В своем полку. На родном аэродроме».

Хотя, конечно, вспоминали и свой родной очаг — и мать с отцом, и жену, и ребятишек, те кто успел до войны обзавестись семьей. Вспоминали каждый день и час, а в новогоднюю ночь — особенно. Но так далеко тот родной очаг...

— С Новым годом, товарищи! — поздравляет нас батальонный комиссар Н. П. Дакаленко. — В суровой фронтовой обстановке мы встречаем год тысяча девятьсот сорок второй...

Только начал комиссар, как командира вызвали к телефону. Все в ожидании притихли.

— Получена боевая задача, — сообщил наш новый командир полка полковник Н. В. Микрюков. И распорядился: — Закончить ужин и готовиться к вылету.

— Хоть бы Новый год встретить... А, надо сказать, погода была отвратительная — нелетная.

— Знаю, что метеоусловия плохие, но к боевому заданию надо быть готовым в любую минуту, — ответил командир.

А комиссар добавил:

— Кто не ляжет немедленно спать — тот не полетит. Уговоров больше не потребовалось. Через несколько минут летный состав был в постелях, а технический ушел на аэродром готовить самолеты.

— Ребята, вы там и за нас ключом по шасси в двенадцать ночи чокнитесь, — шутили летчики, напутствуя техников.

— Чокнемся, если шасси под рукой окажется, — беззлобно огрызались те, отправляясь на мороз. — Да как бы не улетели Новый год встречать.

Привычная атмосфера, обычная фронтовая обстановка. А ведь совсем недавно было иначе И что интересно. На фронте, где напряжение максимальное, мы так не нервничали и не переживали такого, как в те дни, о которых я хочу рассказать.

Полк отвели в глубокий тыл на переформирование. Мы должны были принять пополнение и получить новые самолеты.

Несколько месяцев подряд боевые экипажи совершали налеты на вражеские объекты. Мы потеряли почти всю материальную часть. Страшно сказать: в полку оставалось лишь три бомбардировщика! Да и то два из них требовали ремонта. Выходит, на полк — одна исправная машина!

Это — машины. Металл, так сказать. А люди? Разве не устали они? Изо дня в день, из недели в неделю — бои, бои, бои. Люди оказались крепче металла. Был полк. Была боевая единица, готовая снова, облачившись в металл, двинуться на врага. Но и нам, оставшимся в живых, необходимо было хоть немного отдохнуть. Оставшимся в живых...

Последним погиб экипаж лейтенанта Малинина. Это случилось за два дня до нашей переброски в тыл. Володя Малинин вылетел бомбить военные объекты противника в Орле. Вылетел и не вернулся. Он нашел смерть там, где начинал служить вместе со мной, Полежаевым, Нечаевым, Гараниным, Брусницыным и Степановым. Володя Малинин проходил службу в 100-м авиаполку, оттуда всех нас и направили на второй день войны в полк особого назначения.

Первым погиб Степанов.

Лечился в госпитале израненный и обожженный Сеня Полежаев.

И вот теперь не стало Малинина..

В иных условиях наш перелет на другой аэродром, пусть даже и неблизкий, особых бы трудностей не составлял. Ведь мы и созданы для того, чтобы летать не так выше и быстрее, как дальше всех.

Но здесь-то летать не на чем. Большинство экипажей — «безлошадные». Пришлось попотеть нашему транспортнику Василию Гордельяну. Его самолет в те дни был в центре внимания. Много рейсов довелось ему сделать, чтобы перебросить в указанное место весь летный и часть технического состава полка.

В первые дни тыловая обстановка прямо-таки ошеломляюще подействовала на нас, фронтовиков.

— В этой тишине хуже, чем под бомбежкой, — заметил Сергей Куликов.

Мы никак не могли привыкнуть к новой обстановке, забывали, что не надо лететь на боевое задание. Ночью, когда не было тренировочных полетов, мы спали беспокойным сном, ежеминутно ожидая сигнала тревоги, знакомой команды «По машинам!». И это естественно. Все мы уже свыклись с войной, с разрывами зенитных снарядов, с пулеметными очередями вражеских истребителей, с раздирающим душу воем сброшенных фашистами бомб. Все это еще жило в душе, в сознании, ревело и гудело. Это было вчера. И если потом, через годы и годы после войны, мы, ветераны, будем вздрагивать во сне, снова лететь в бой, гореть в самолете, выбрасываться из пламени на парашюте, то уж тогда, через день-два после фронта, разве мы могли все забыть и привыкнуть к тишине?

Население городка, куда мы попали, не считая военных, состояло в основном из женщин, детей, стариков. Где-то гремела война, а здесь люди не знали, что такое светомаскировка. Они ходили не спеша и не бросали встревоженных взглядов в небо. Жизнь текла, словно в доброе мирное время. Но это было только кажущееся спокойствие. Мы знали, с каким напряжением, по-настоящему фронтовым, трудились люди, отдавая все силы борьбе с врагом, как они ковали нашу победу.

— А мы в такое время в тылу, — говорили летчики между собой, опять начиная поругивать начальство. — Эта учеба бесконечна. В бою доучимся.

— Если не собьют в первом вылете, — отвечали горячим головам степенные пилоты-аэрофлотовцы.

Но мы, молодежь, меньше всего думали о том, по силам нам или нет драться с врагом в воздухе. Мы знали одно: там, под Москвой, все сейчас поставлено, на карту. Значит, дорог каждый человек, тем более летчик, к тому же имеющий боевой опыт.

Мы рвались на фронт. И не только на словах, но в на деле. А это значило, что мы учились и учились, не зная усталости, не ведая сна, не деля сутки на дни и ночи. Учились!

— Боевая работа для нас — это учеба, — часто повторял командир полка.

С ним соглашались, никто ему не возражал, но в мыслях своих мы все-таки были там, на фронте.

Перевооружение полка на новый тип самолета — дело непростое. Требует времени. Нам, летчикам военным, — кто училище кончал, боевую технику еще перед войной осваивал — было легче. Дело в том, что все мы на самолетах, которые получал наш полк, раньше летали. Ну пусть машины не совсем такие, кое-что изменено в их конструкции, в оборудовании, но в принципе самолет один и тот же. Кое-что требовалось подучить, привыкнуть к несколько иному расположению приборов, получить опыт техники пилотирования новой машины — и наша задача выполнена. А вот бывшим аэрофлотовским пилотам пришлось туговато. Не с нуля, конечно, начинали (ведь все они — летчики), но работа им предстояла более сложная. Поэтому для бывших летчиков гражданской авиации нагрузка получилась двойная. Командование создавало им все условия для учебы, мы тоже помогали. И вот настал день, когда учебный коллектив стал снова боевым коллективом — авиационным полком.

Как там наши страсти ни сдерживал командир, а на заключительном этапе всем стало ясно, что и руководство наше тоже рвется в бой не меньше, чем мы. Лишь только поступило разрешение на перелет, командир полка создал две группы. Первую возглавил сам. Включил в нее и ячейку управления. Видимо, так и надо было, так и поступил бы каждый командир, но мы, истосковавшиеся по настоящей работе, усмотрели в этом кое-что большее. И, не имея возможности как-то иначе высказать свои чувства, просто от души завидовали, провожая первую группу на наш подмосковный аэродром. Командир чувствовал, какое у нас настроение, а потому на прощание сказал:

— Вы тут не волнуйтесь, завтра встретимся. Для нашей группы вылет был назначен на второй день. Встали пораньше. С утра подготовили самолеты. Ждем команду на вылет, а ее все нет. Во второй половине дня поступает распоряжение о переносе перелета на завтра. Поясняют: «Плохие метеорологические условия». На второй день повторилось то же. И так продолжалось неделю!

Мы доказывали начальнику авиагарнизона полковнику Говорухе, дававшему разрешение на перелет, что все наши экипажи имеют боевой опыт, подготовлены к полетам днем и ночью, в облаках и за облаками, что погода плохая только на середине маршрута, а на аэродромах вылета и посадки безоблачно, но все тщетно!

— Да я бы вас с радостью выпустил, знаю вашу подготовку, видел, когда и как вы летаете, но права не имею, — отвечал нам начальник авиагарнизона. — Во-первых, требования при перелете для всех одинаковые. И для истребителей, и для вас, бомбардировщиков. И минимум погоды — один и тот же. А во-вторых, мое решение — еще не закон. Есть инстанции повыше. Я-то что, — говорил он, извиняясь. — Я — пожалуйста. Погода-то у меня здесь нормальная. Я бы выпустил...

Мы знали, что он говорит правду. Разрешение на перелет утверждалось в Куйбышеве, а там сидели, по нашим понятиям, перестраховщики. Как же иначе их назовешь, думали мы, когда погода нормальная, а они разрешения на вылет не дают. Но там думали иначе. Тогда с восточных аэродромов нашей страны перегоняли много различных типов самолетов. И разве можно было встретить летчика, который не рвался бы на фронт. Каждый твердил одно: «Давай вылет!» А какая у него подготовка — неизвестно. Давай, и все тут. Вот почему на маршруте случались авиационные катастрофы. И в основном из-за метеорологических условий. Что уж тут греха таить. Многие военные летчики одиночных самолетов и экипажи бомбардировщиков умели летать только в простых метеорологических условиях, а если отдельные из них и были обучены полетам в облаках, то не умели еще как следует ориентироваться вне видимости земных ориентиров. Так губили технику, новую, только полученную. Нередко погибали и сами.

На командном же пункте в Куйбышеве люди, дававшие разрешение на каждый перелет, естественно, несли за это ответственность.

Нам же, боевым летчикам, уже не раз смотревшим смерти в лицо, не привыкать к риску. Тем более, что терпение лопнуло.

Вечером я собрал своих однополчан по довоенной службе в 100-м ДБАП.

— Так нас до конца войны здесь держать будут, — начал я. — А враг ломится в Москву. Надо уходить на фронт.

— Правильно, — поддержал Гаранин. — Тем более, что погода нас устраивает.

— Они же не знают, что мы подготовлены к полетам в облаках, — сказал Соловьев.

— Надо лететь самим, — сделал вывод Полежаев.

— Но как? — это уже Брусницын.

— Знаете, ребята, — заговорил Андреев, который хоть и не служил с нами в 100-м полку, но пришел на «тайный сговор» тоже. Был Андреев, как я уже говорил, постарше нас, опытнее. Это мы почувствовали и сейчас. — Давайте еще день обождем, — предложил он. — А если завтра отобьют вылет, тогда уже была не была...

Все согласились. А я тут же выложил всем свой план перелета, вернее, побега из тыла на фронт.

С нетерпением ждали следующего дня. Ночь спали как бы в ожидании команды на вылет. Проснулись ни свет ни заря. Запросили разрешение на перелет. Но и это утро ничем не отличалось от всех предыдущих.

— На маршруте нет минимума погоды. Перелет запрещается, — решительно ответили нам.

Рассудительный Андреев и тот только руками развел, как бы показывая всем своим видом: мол, я все сделал, что мог, чтобы удержать от рискованного шага.

— Я лечу с вами, — сказал Андреев, подойдя ко мне. Язык не поворачивается, чтобы сказать это слово — «самовольщики», но это было так. Так вот, в группу самовольщиков вошли экипажи Л. Гаранина, В. Соловьева, С. Полежаева, М. Брусницына, мой и И. Андреева.

И тем не менее, я еще раз попытался, хотя и знал, что это безнадежно, уговорить гарнизонное авиационное начальство.

— Погода для перелета отличная, — заговорил я. Руководству это уже порядком надоело. Одно и то же! И полковник Говоруха ответил резко, раздражительно:

— Ну и пользуйтесь погодой! Загорайте! — Потом спокойно добавил: — Как вы не поймете, не имею я права. Не и-ме-ю!

— Мы не можем изо дня в день бездействовать, — вел я разговор, как было намечено раньше. — Разрешите тренировочные полеты в районе аэродрома.

— Ну, это — пожалуйста. Летайте на здоровье! Я готов был тут же выскочить из кабинета и стремглав бежать к своим. Но пересилил себя и четким шагом вышел за дверь. А там уже бегом, как мальчишка.

— Есть «добро»! — радостно сообщил в эскадрилье. Через час в воздух поднялись самолеты всех заговорщиков. Когда они пристроились ко мне и показали условный знак, что на борту все в порядке, мы сомкнутым строем прошли на малой высоте над аэродромным домиком, где располагалось гарнизонное авиационное начальство, и взяли курс на запад.

Вскоре с земли радист нашего экипажа принял радиограмму.

. — Требуют произвести немедленную посадку на аэродроме взлета, — доложил он.

— Все ясно, — единственное, что мог я ответить, и продолжал полет.

Вторую телеграмму получили, подлетая к Куйбышеву.

— Товарищ командир, гром и молнии, — сообщил Панфилов.

Поступила команда на немедленную посадку здесь же, на их аэродроме.

— В противном случае поднимут на нас истребителей, — доложил радист.

Несколько минут в экипаже все молчали. Первым заговорил штурман Сережа Куликов:

— Дело плохо, с истребителями шутить нельзя... К побегу мы готовились основательно, и этот вариант нами тоже был предусмотрен. То, чем нас пугали, от чего так оберегали, и спасет нас: облака! Вдруг что — мы воспользуемся ими, уйдем в облака. Там мы в полной безопасности.

Благо, метеорологи не ошиблись. Погоду выдали точно. И облака — вот они, рядом. Не ожидая появления истребителей (я так и не знаю до сих пор — взлетали они или нет), даю команду войти в облака. Дальнейший полет прошел без приключений. Через четыре часа мы благополучно произвели посадку на нашем фронтовом аэродроме под Москвой. Меня, как старшего группы, встречал лично представитель штаба и на своей машине доставил туда для объяснений.

Командир полка ругал меня безбожно и грозился строго наказать. Но когда уполномоченный вышел, улыбнулся и сказал, что на этот раз ограничивается разговором, а при повторении подобного придется отвечать по всей строгости.

Как бы там ни судили-рядили, а была суровая правда войны, мы нужны были под Москвой, а не в тылу.

В разгроме фашистов под Москвой наш полк принимал самое активное участие. Для этого были все возможности. Самолетов полный комплект. Прибывшее пополнение быстро вошло в строй. А желания драться с врагом — нам не занимать.

Летали больше днем. Летали много, но и нам тоже было нелегко при морозе под сорок градусов. Особенно техническому составу. Подготовить самолет к полету в таких условиях — ох как трудно! Металл буквально примерзал к рукам. И еще: малейшая оплошность — и агрегат или двигатель заморожены. Но наши техники быстро приспособились к тяжелым зимним условиям, и боевые машины поднимались в воздух почти без задержек.

Пока фашистские авиационные «интеллигенты» привыкли к русской зиме, мы успели нанести им немалый урон. Наши удары по аэродромам противника дезорганизовали его.

В ту зиму мы базировались совместно: и истребительные, и бомбардировочные полки. Это давало возможность непосредственно здесь, на месте, договариваться о помощи друг другу. Обычно вопросы взаимодействия решались вышестоящими штабами. И это было очень важно и нужно. А тут уж мы конкретизировали решенное руководством. Все было на местах значительно проще, конкретнее. Дружеская взаимовыручка позволила нам почти избежать ударов авиации противника с воздуха по нашим аэродромам.

Наш полк в период битвы под Москвой как бы на время переквалифицировался. Пока о дальних полетах не могло быть и речи. В основном удары мы наносили но железнодорожным узлам и аэродромам противника, бомбили и обстреливали из пулеметов позиции и колонны врага вблизи линии боевого соприкосновения войск. Действовали здесь как фронтовая авиация.

...В этот день готовились к обычному и в то же время новому, сложному заданию. Предстояло бомбить вражеский аэродром. Отсюда фашисты совершали налеты на Москву.

— Разведка доложила, что на этот аэродром стягиваются крупные авиационные силы гитлеровцев, — ставил задачу командир полка. — Видимо, готовится массированный воздушный удар по столице.

Тут вошел начальник разведки и подал командиру полка свежую телеграмму.

— Наверное, очень срочная, — шепнул мне на ухо Сергей Куликов, — даже не успел наклеить, ленту принес.

Я посмотрел на начальника разведки. По его лицу было видно, что он волнуется.

Командир пробежал глазами телеграфную ленту. И стал читать вслух:

— «На аэродроме... противник сосредоточил до двухсот самолетов, большая часть бомбардировщики». — Сделал паузу и приказал: — Первой эскадрилье нанести удар днем, второй и третьей — готовиться к удару с наступлением темноты.

Все присутствующие на резкую смену обстановки среагировали немедленно. Правда, каждый по-своему. Вот и сейчас старший лейтенант Миша (как мы называли командира звена Писарюка) первым подал голос:

— Так это же лететь на верную смерть!.. Штурман Писарюка старший лейтенант Павел Та-ченков — кадровый военный — потянул своего летчика за рукав. Миша сел. Мне кажется, что тогда многие так подумали, как Миша. Но молчали. Не положено обсуждать приказы старших по званию, а в военное время — тем более. Командир полка стал подробно разъяснять нам необходимость немедленного удара, хотя и сопряженного с большим риском.

— Первая эскадрилья своим ударом должна воспрепятствовать взлету фашистских бомбардировщиков с аэродрома, — говорил командир. — А для этого нужно сбросить бомбы на взлетное поле. Если мы не сделаем это днем, ночью будет поздно. Они могут взлететь до наступления темноты.

Теперь стало понятно, почему командир принял решение частью сил нанести удар днем. Решение было правильным, единственно верным. И риск — не чье-то желание, а продиктован суровой необходимостью боевой обстановки. Как было важно в боевой обстановке знать это. И тогда можно самую сложную задачу выполнять с удесятеренной силой.

Я уже отмечал, что тогда мы легко организовали взаимодействие с истребителями. Но в те дни на аэродроме стояли только наши машины.

— Товарищ подполковник, желательно, чтобы нас прикрыли истребители, хотя бы при перелете через линию фронта, — попросил я.

На это начальник штаба полка ответил мне:

— Просили, получили отказ, все истребители прикрывают Москву.

Что поделаешь, придется рассчитывать только на свои силы.

Когда землянка, где мы готовились к полету, опустела, комиссар полка батальонный комиссар Н. П. Дакаленко подсел ко мне. Он не взлетал с нами, не водил эскадрильи на задание, но как много значило для нас доброе слово этого человека. После разговора с ним приходила уверенность, возвращалось душевное равновесие. Его слова — как дополнительное боепитание — мы брали в полет.

— Ты, Саша, сегодня летишь не один, введешь эскадрилью, — говорил между тем комиссар, — все на тебя надеются. Зря не рискуй. И людьми. И собой. Ждем с победой!

— Торопитесь, товарищ Молодчий, время работает на противника, — добавляет командир полка.

На аэродроме долго не задерживаемся. Спешим быстрее занять места в кабинах. Мороз подгоняет. Стрелка термометра перевалила за тридцать градусов мороза.

Через некоторое время один за другим уходим в небо. Летим плотным строем — семь самолетов с предельным грузом бомб. Я — ведущий, за мной — два звена.

Надо смотреть в оба. Правда, встреча с одиночными истребителями противника нам не так страшна. Вряд ли в одиночку фашистские летчики рискнут атаковать плотный строй бомбардировщиков. Они-то уже почувствовали, что на наших самолетах вместо одного скорострельного пулемета появился еще один крупнокалиберный. А это уже солидная огневая мощь.

Кажется перелетели линию фронта. Я говорю — кажется, потому что обстановка порой менялась так быстро, что линия фронта, проложенная на наших полетных картах, не всегда соответствовала действительности.

Помнится, в похожей ситуации мы уже оказывались, когда не знали об освобождении города Калинина нашими войсками. А потому посчитали, что произвели вынужденную посадку в поле на территории, занятой врагом. Наш бомбардировщик имел незначительное повреждение от разорвавшегося рядом с машиной зенитного снаряда. В перебитой осколком бензиновой магистрали образовался подсос воздуха. Моторы стали «чихать». А потом и совсем остановились. И повреждение вроде бы заурядное, а вот лететь нельзя. Высота полета была небольшой, и я произвел благополучную посадку в поле. Снега было много, так что самолет хотя и сел с убранным шасси, но почти не пострадал. Прибудут техники, сделают небольшой ремонт, и мы можем лететь.

— Если это на нашей территории — так оно и будет, — говорит Васильев.

— Да, линию фронта мы вроде перетянули, — говорит Куликов не совсем уверенно.

— То-то и оно, — замечаю я. — Нужно выяснить, на чьей территории мы находимся.

Посылаю в разведку старшину Васильева. Он ползет к дороге. Штурман Куликов и радист Панфилов с пулеметами нашего самолета прикрывают его. У меня пистолет и ящик с гранатами лимонками. Их мы возим с собой везде, на всякий случай. Вот сегодня, может, и пригодятся.

Следим за каждым движением Васильева. Он ползет медленно. Время тянется томительно долго.

Там, вдали, по дороге идут войска, больше пешие, много гужевого транспорта, и все движется в одну сторону. Если это враг, то нужно поджечь самолет и уходить в лес. Вдруг Васильев встает во весь рост и изо всех сил бежит к нам.

— Приготовиться к бою, — тут же даю команду. Но почему никто не преследует Васильева? Нет и выстрелов.

И вдруг слышим:

— Наши, наши это!

На второй день в Калинин прилетел транспортный самолет, привез ремонтную бригаду из наших авиационных техников. Самолет подлечили, переставили с колес на лыжи, и мы перелетели на свой аэродром.

...И сегодня нам повезло. Скоро цель, а фашистских истребителей нигде не видно.

В шлемофоне раздается голос штурмана:

— Внимание, подходим к цели! Даю команду остальным экипажам:

— Приготовиться к бомбардированию!

Вокруг нас появляются первые шапки разрывов зенитных снарядов. По мере приближения к цели их все больше и больше.

Под нами вражеский аэродром. На нем свыше сотни боевых машин! Неистовствуют зенитки. Выходим на цель. Нервы напряжены до предела. Глаза пытливо осматривают небо — не появятся ли где истребители? Над таким важным объектом, где столько боевых самолетов, обязательно должны патрулировать истребители. А сегодня их нет. Мы в воздухе, а фашистские истребители стоят на аэродромах.

Наши бомбы посыпались вниз. Несмотря на сильный зенитный обстрел, они легли точно. Как сообщили позже партизаны, было уничтожено более двадцати семи самолетов, многие повреждены, полностью сожжен склад с горючим и боеприпасами. У нас потерь не было. Все обошлось благополучно, если не считать вынужденной посадки двух наших самолетов на промежуточном аэродроме: у одного был пробит маслобак, у другого подтекал бензин.

Самолет с пробитым маслобаком вел я. Повреждение было замечено не сразу. Минут через сорок после выполнения задания стрелок доложил:

— Из-под правого крыла течет масло.

Я стал внимательно следить за показаниями приборов Вскоре начала повышаться температура мотора. Это окончательно убедило меня, что маслобак действительно пробит и скоро начнет падать давление. Если мотор не выключить, то его заклинит и он может загореться.

— Сколько лететь до линии фронта? — спрашиваю штурмана.

— Да так минут двадцать, — отвечает Куликов.

— Надо выключить правый мотор, — говорю, — иначе беды не миновать. В лучшем случае опять станем «безлошадными», в худшем — попадем фашистам в лапы.

— Выключай, — спокойно советует Сергей. — Дотянем и на одном моторе.

Радирую И. Ф. Андрееву — своему заместителю:

«Принять командование эскадрильей и следовать домой».

Выключаю мотор. Скорость резко падает. Мы вынуждены отстать от группы и продолжать полет одни. Но товарищи не покинули нас. Они тоже сбавили скорость и плотным строем окружили нашу поврежденную машину. Я пытался заставить их уйти, даже грозил кулаком, но ребята не подчинились. Они провели наш самолет через фронт и, лишь убедившись, что я произвел посадку на запасном аэродроме, взяли курс на свою базу. Андреев тоже не дотянул до места постоянного базирования: в его самолете оказался пробит бензобак, и из-за утечки горючего машину пришлось посадить раньше.

Этот запасной аэродром, вернее, площадка для аварийной посадки самолетов, запомнился мне на всю жизнь. Площадка была пригодна для самолетов легкого типа, к тому же оборудованных лыжами. Наш самолет на колесах, поэтому сажать его на неукатанный снег было небезопасно. Мы же не только благополучно приземлились, но после ремонта сумели взлететь. Невероятно? Возможно... Но здесь не было какого-либо колдовства, просто грамотное, аккуратное пилотирование боевой машины позволило нам избежать летного происшествия. И еще важно; к любой машине надо относиться уважительно, обращаться с ней на «вы», и она всегда ответит взаимностью, не подведет.

Вот и нашей машиной, на которую был перевооружен полк, не всегда мы были довольны: и недостатки есть, а уважать ее уважали, любили всем сердцем.

Я уже писал, что перед войной мне довелось летать на самолетах конструкции С. В. Ильюшина различных модификаций: ДБ-3, ДБ-ЗА и ДБ-ЗФ. Как уже отмечалось, ДБ-ЗФ — это и есть Ил-4, на котором, в основном, нам и пришлось выполнять боевые задачи в самый трудный, в самый напряженный для АДД период сражений.

И вот после Ер-2 мы перевооружились на Ил-4.

Внешним видом Ил-4 был совершенно не похож на наш Ер-2. При создании машин конструкторы шли в этом своими, разными путями. Но в тактико-технических данных в принципе большой разницы не было. Экипаж Ил-4 тоже состоял из четырех человек. Правда, здесь вначале было три пулемета ШКАС-7,62 мм, скорострельные авиационные пулеметы конструкции Б. Г. Шпитального и И. А. Комарницкого. Но в 1942 году один из них заменили на крупнокалиберный пулемет. Дальность полета 3300 километров. А потолок без бомб и с остатком топлива на один час полета был 8700 метров. Крейсерская скорость по тактико-техническим данным значилась 340 километров, но практически у нас она была 280 километров. Максимальная бомбовая нагрузка при полной заправке топливом — 1000 килограммов, но мы брали на борт в два раза больше. Как видно, на самом деле большой разницы между Ер-2 и Ил-4 не было. Но по характеристикам на то время Ил-4 вполне устраивал летчиков дальней бомбардировочной авиации, на нем можно было выполнять любые боевые задания.

Мы все отлично понимали, что эвакуированная авиационная промышленность работает изо всех сил и еще не может дать самолеты иного качества, верили и знали, что с каждым днем, с каждой неделей, месяцем машины будут все лучше и лучше. А пока были рады и этим: ведь можно летать! И нужно!

Однажды к нам в полк приехал главный конструктор. Говорили вначале о достоинствах Ил-4. А затем речь зашла о недостатках. Мы, летчики — кадровые военные, привыкшие к дисциплине, в основном молчали. Зато бывшие летчики Аэрофлота разошлись вовсю. Конструктор осмотрел наши усовершенствования, в частности те, что были сделаны для облегчения поднятия хвоста самолета при взлете. И... выразил свое неудовольствие. Тогда я лично не понял его такой реакции. Да и сослуживцы тоже. Уже после, как говорится, дошло.

Конструктор видел свое детище совершенным, и примитивные наши доделки, а также недоделки производственные, родившиеся в спешке, его не могли не раздражать. Через несколько дней но поручению главного конструктора на нашем аэродроме побывал летчик-испытатель В. К. Коккинакн. Он облетал одну из машин и не нашел никаких отклонений от «нормы». Понятно, что каждое время имеет свои нормы, и такой исход полета испытателя и его выводы были вполне закономерны и оправданны. Но во второй половине войны были внесены некоторые изменения в конструкцию бомбардировщика, хотя существенного улучшения его летно-тактических данных не произошло.

На войне, и не только в авиации, всякое бывало и с вооружением, и с техникой. Одно отличное, другое похуже.

Но, к примеру, чем несовершеннее была система, тем больше мы о ней заботились. Тем более у нас, в летном деле. Ведь боевая машина — наши крылья, наша жизнь, наша победа.

Крылья и жизнь моих боевых товарищей. Таких, как эти, о которых я хочу рассказать.

...Есть такая песня и слова в ней: «Жили два друга в нашем полку...» Наверное, эти слова подойдут к любому воинскому коллективу. А к нам, авиаторам, — особенно. В нашем полку, в нашей первой эскадрилье друзей было столько, сколько личного состава. Война по-особому сколачивала, сближала, роднила людей. Друзья были везде, в любом подразделении. И это считалось обычным делом и никого не удивляло.

У нас, авиаторов, работа такая: каждый полет даже в мирное время сопряжен с риском, а в годы войны об этсм и говорить не приходилось. Экипаж тяжелого бомбардировщика работает сообща. Вместе выполняют все: взлетают, идут по маршруту, отыскивают цель, бомбят. И не в условиях полигона. А прорываются сквозь завесу зенитных разрывов, ведут бои с нападающими истребителями. Гибнут или выходят победителями. И это — на всех поровну.

Возвратившись с боевого задания, пишут боевое донесение и подписывают его тоже вместе. И так все повторяется после каждого боевого вылета. К этому привыкаешь. Словом, работа — общая, еда и отдых — тоже. Лишь сон один на всех. Под охраной дневального. Вот какая наша дружба — водой не разольешь.

Когда формировался наш дальнебомбардировочный полк особого назначения, люди к нам приходили самые непохожие, со всех концов страны съезжались. И комплектовали экипажи в отделе кадров не мудрствуя лукаво. А так: смотрели личное дело, подбирали людей по уровню подготовки. Конечно, никто и не обращал внимания на внешнее сходство людей. Блондин ты или черный, курнос или носат — какое это имело значение?

Так что проблема совместимости возникла не в боевой обстановке.

Но вот что интересно. В бомбардировочной авиации я служил три десятка лет. За это время мне довелось работать с разными людьми. Вспоминаю экипажи и делаю для себя открытие: как правило, штурманы и летчики не только по деловым качествам, но и внешне кажутся похожими друг на друга. Видимо, работа их перекраивает. Совместный длительный труд, а особо в условиях войны, сближает людей, да так, что их внешнее различие в общем-то становится незаметным.

Вот такими друзьями были в нашей эскадрилье летчик Сергей Даншин и штурман Борис Ширяев. Даншин в полк прибыл из Аэрофлота. Ширяев — кадровый военный. А вот попали в один экипаж, стали вместе летать, и через некоторое время мы не могли себе представить их порознь.

Сергей и Борис и сейчас стоят перед глазами. Оба красивые — даже теперь я это помню. Удивительно аккуратные. И оба вежливые, дружные, всегда и везде только вместе. Побеседуешь с ними — удовольствие получишь. Вот такие были люди.

Шла война. Не на жизнь, а на смерть. Конечно, ради жизни. И не только своей, а много большего — Родины. И все мы это понимали. По проявлялось оно в наших делах, это понимание, по-разному. Не все могли идти в бой, не ведая страха. Но несмотря ни на что люди старались приблизить победу. Экипаж Даншина выполнял боевые задания не хуже других. Негромко делали они свое дело, по сути, верша свой подвиг. Большая выдержка, скромность, презрение не на словах, а на деле к бахвальству, стремлению выпятить себя — такими качествами обладали капитаны Даншин и Ширяев.

Кончился 1941 год. Стали анализировать работу экипажей в эскадрилье. И тут увидели, что экипаж Даншина по количеству боевых вылетов на третьем месте, а это лучше, чем у многих. Конец 1941 — начало 1942 года. Наша эскадрилья принимает активное участие в битве под Москвой. Экипаж Даншина летает днем и ночью на различные боевые задания. Тогда всем стало ясно, что Даншин — один из лучших летчиков полка. А Ширяев зарекомендовал себя штурманом высокого класса. За боевые заслуги перед Родиной вскоре на гимнастерках двух скромных капитанов появились боевые ордена.

В сложной, напряженной боевой обстановке, где участвуют многие и многие, не всегда возможно своевременно заметить и достойно оценить подвиг, совершенный группой людей, а тем более отдельным лицом. Все летают, все бомбят — сил не жалеют и жизни. С дистанции времени это оценивается как подвиг, а тогда мы считали это трудной, изнурительной работой, которая стала подвигом скромных рядовых авиации.

Кстати, кто же в авиации является рядовым, тем бойцом, что на земле выпрыгивав из окопа и устремляется в атаку? В АДД, как правило, летают в бой все, у кого исправные самолеты. А это значит в эскадрилье — от командира (его штатное воинское звание подполковник) и до летчика, штурмана в звании лейтенанта. А ведь еще есть стрелки и радисты. В воздухе все шли первыми грудью на врага, все — и подчиненные, и командиры — подвергались риску. Такие они — рядовые авиации.

Экипаж Даншина в битве под Москвой летал и в составе эскадрильи, звена, и самостоятельно. Боевая обстановка под Москвой была настолько сложной и критической, что даже думать о боевых потерях не было возможности. И это вынуждало летать в любых погодных условиях и в разное время суток.

Вчера погодные условия не позволяли вылететь строем, и я, как временно исполняющий обязанности командира эскадрильи, решил начать выполнение боевой задачи одиночными самолетами. А на цель выйти вместе. Вылет — днем. Наша машина выруливала первой. А дальше, с двух-трехминутным интервалом, следовали все те же экипажи эскадрильи: Андреева, Гаранина, Соловьева, Даншина, Полежаева — больше на этот раз исправных самолетов в эскадрилье не было.

Метеообстановка и сегодня нас не радовала Все шиворот-навыворот. Особенно угнетало то, что над целью безоблачно. А на маршруте болтанка, облачность до десяти баллов. Расгерять друг друга проще простого. На этот случай нами был предусмотрен такой вариант: назначили пункт сбора, чтобы дальше следовать на цель строем.

Так и действовали. Пять самолетов собрались быстро, а шестого, Даншина, нет. Сделали круг в ожидании. Безрезультатно. Больше ждать нельзя, уж очень большой риск. Мы — как на ладони. Нужно идти на цель.

Держаться строя. Пять самолетов — это уже сила, Одиночный истребитель атаковать не отважится.

Мы успешно, без потерь выполнили боевую задачу и возвратились на свою базу. А экипажа Даншина так и не видели, не было его и дома.

Первым делом — на командный пункт. Там нам сообщили, что связь с Даншиным была поначалу устойчивой. Потом вдруг — небольшой перерыв, затем связь снова возобновилась. Даншин сообщил, что на пути к цели вел бой с истребителями. Спустя некоторое время доложил о выходе на цель и о выполнении задачи. А вскоре еще один короткий доклад — атакован истребителями. После этого — ни слова.

Наши расчеты показали, что место, где экипаж был повторно атакован истребителями, — по ту сторону линии фронта... Неужели погибли? Никогда вот так сразу не веришь в это. День-два ждали.

Ночью неожиданно поступил доклад:

«Сели в Клину, самолет сгорел, два человека живы». И подписи:

«Даншин, Ширяев».

Вот что рассказали наши боевые товарищи, когда вернулись на аэродром. Оказывается, они нас видели. И именно там, над условным местом сбора. Но присоединиться и даже догнать не могли. На их самолете один мотор после боя с вражеским истребителем потерял часть мощности. Так они и летели за нами. Всего в десяти — пятнадцати километрах. Какой риск! Самолет — неисправен. Один-одинешенек. Да еще днем. В любой момент их могли сбить. А ведь прошли к цели. Выполнили задачу. Отбомбились. Не думали о себе. Не думали о гибели. Иначе могли бы и вернуться. Не рисковать.

Самолет уже перелетел линию фронта, как вдруг был атакован двумя истребителями Me-109. В неравном бою бомбардировщик получил сильные повреждения. Неожиданно прекратили огонь стрелки. Даншин окликнул их. Но ответа не получил. «Наверное, убиты или тяжело ранены», — подумал он.

Теперь бомбардировщик с задней полусферы был совсем не защищен. Фашисты это поняли. Они повторяли атаки одну за другой. Вскоре неисправный мотор заглох. На самолете появляется все больше и больше пробоин, не десятки, а уже сотни. Машина становится совсем неуправляемой. Надо прыгать, и Даншин дает такую команду. В первую очередь — для стрелков, но в ответ — молчание.

— Борис, прыгай! — приказал он.

— Нельзя прыгать, — ответил тот. — В задней кабине стрелки. Может быть, живы. Ранены тяжело. Надо спасать.

— Ну, хорошо, будем лететь, сколько сможем, — сказал Даншин.

Так они летели до запасного аэродрома. Сели на заснеженное поле. Бомбардировщик на белом фоне был хорошо виден с воздуха. Истребители противника стали в круг и делали заход за заходом на беззащитный самолет до тех пор, пока он не загорелся.

— Мерзавцы, — хмуро проговорил Василий Соловьев, когда закончил рассказ Даншин, — издеваются, гады. Ну, ничего — отомстим! За все получат!..

Жажда отмщения

Нa календаре — 24 января 1942 года, хожу по аэродрому хмурый и злой. За мной по пятам — экипаж, тоже сердитый. Не «безлошадные», а вот остались на земле, а эскадрилья улетела на задание.

Сегодня капитан Р. М. Оржеховский использовал свои права, как говорится, на всю железку. Он — комэск, я в данный момент — его заместитель. До этого временно исполнял обязанности командира.

В предыдущем вылете машина Оржеховского получила сильные повреждения. Чтобы восстановить ее, старший техник лейтенант Леонтьев и другие трудились без устали. Но даже золотые руки ремонтников на этот раз не выручили. К нужному времени не удалось залатать все пробоины, отремонтировать поврежденный фашистскими снарядами самолет.

Новый комэск, как пришел, не пропустил еще ни одного вылета. Рвался в бой. Всегда эскадрилью водил сам. Это всем нам было по нраву. Но вот сегодня...

Оржеховскому непременно хотелось лететь. Он бегал вокруг своего израненного самолета, подгонял техников и покрикивал на всех, кто попадался ему под руку. Но, понятно, делу это не помогало. В который уж раз он смотрел на часы. До вылета эскадрильи на боевое задание остаются считанные минуты, а его самолет все еще не готов. У Оржеховского растерянный вид, он не может придумать, что нужно сделать, чтобы ускорить ремонт. Но каждому, в том числе и членам его экипажа, ясно, что это невозможно. Мы тоже следим за ремонтом. Кто же поведет эскадрилью? Вот-вот должна поступить команда «По машинам!». Мы уже готовимся занимать свои места. И тут у меня сердце екнуло. Я все сразу понял. Догадался и экипаж.

— Не дам ему машину! — сердито сказал я.

— Не надо горячиться, Саша, — принялся успокаивать меня как всегда степенный и рассудительный Куликов. — Он — наш командир.

Конечно, мне не надо было напоминать о субординации — человек военный, пришлось подчиниться.

Так командир эскадрильи капитан Оржеховский повел в бой эскадрилью на моем самолете. А я остался на земле.

Отгремели двигатели, и вот уже гул последней машины все тише и тише, а вскоре и совсем затих. Полная тишина, и с ней свалились обида и тоска на сердце. Было время осмотреться. На аэродроме стояло несколько неисправных самолетов, на них работали наши наземные специалисты. Они как муравьи все время в движении: сверлили, клепали — каждый делал свое дело. Техники улетевших самолетов, как только машины скрылись, тут же ушли завтракать в столовую. На аэродроме тишина нарушалась только стуком молотков по заклепкам, визгом пневматических дрелей да редкими голосами работающих людей.

Все при деле: мои коллеги в полете, техники трудятся на земле, только я шагаю из конца в конец по опустевшей самолетной стоянке. Поначалу за мной пристроился и экипаж. Но от этого на душе стало еще сквернее.

— Что это мы строем ходим?! — не выдержал я. — Идите, ребята, к себе.

И вот один. Как непривычно быть на земле, когда товарищи по оружию в бою. Смотрю на часы. По времени, прошедшему после взлета, эскадрилья уже подходит к линии фронта. Самолеты обстреливают с земли, на них наваливаются истребители, пытаясь не пропустить к цели. Они отбиваются от наседающего врага. Я уверен — они пройдут. А если кого собьют? Сам же я дома, прогуливаюсь по затихшему аэродрому. Курортник!..

Бывает такое состояние, когда не знаешь, на ком или на чем сорвать зло, кому излить душу, с кем поделиться обидой. Да, этот случай я не мог перенести спокойно. Конечно, командир имеет право летать на любом самолете своей эскадрильи, это понятно, но почему он выбрал именно мой?

И тут на аэродроме я встретил комиссара полка.

— Что сердитый такой? — подлил масла в огонь батальонный комиссар Н. П. Дакаленко.

А мне этого только и надо. Я, и высказал свое возмущение.

Он слушал меня, но на его лице все время блуждала улыбка. И чем больше я говорил, тем она становилась заметнее, и это меня еще сильнее взвинчивало. Наконец мое терпение лопнуло. Забыв о субординации, я с раздражением спросил:

— Почему это вы улыбаетесь? Что тут смешного? Это же серьезный вопрос.

Комиссар похлопал меня по плечу и неожиданно сказал, что он доволен поступком моего командира. Это было как снег на голову. Я опешил. А комиссар продолжал:

— Настоящий командир так и должен поступать — показывать личный пример в бою!

Помолчал и, подмигнув мне, снова заговорил с улыбкой:

— И то, что полетел он именно на вашей машине, тоже правильно. За последние дни ваш экипаж сделал больше всех боевых вылетов в полку, кому ж, как не вам, пришла пора отдохнуть. А почему я улыбаюсь? Да потому, что доволен. Доволен тем, что вы недовольны, что так расстроились, когда у вас забрали самолет. Это же прекрасно, что вы рветесь в бой. Если бы в полку все так ревностно относились к делу, то мне, комиссару, было бы немного меньше работы.

Все же комиссар полка Дакаленко пообещал поговорить с Оржеховским. И, наверное, такой разговор состоялся, ибо больше на мой самолет никто не посягал.

Идет январь 1942 года. Мы, как и прежде, выполняем самые различные задания высшего командования: бомбим железнодорожные станции, аэродромы, укрепленные районы, штабы противника. Зачастую прокладываем маршруты по картам к местам, хорошо знакомым большинству летчиков. Нет, не потому что мы вылетали туда для бомбометания и раньше, в первые дни войны, нет. До боли знакомые места. Родные! В мирное время мы поднимали с этих взлетных площадок свои самолеты. Орел, Брянск, Харьков, Курск, Витебск... Родные города! Но сейчас их аэродромы занял враг и совершает пиратские налеты на передний край наших войск, на крупные и мелкие населенные пункты. С железнодорожных станций этих городов на фронт отправляются эшелоны с живой силой и техникой фашистов. И мы бомбили их, бомбили нещадно.

Одновременно радиус действия нашей дальнебом-бардировочной авиации расширялся. Мы летали до берегов Балтики. Наносили бомбовые удары по военно-морским базам противника. И такие полеты мы совершали с большой радостью. И не только потому, что использовали нас по профессиональной принадлежности, как дальников. А больше от сознания того, что фашистам хорошо дали под Москвой, и мы уже можем действовать не как фронтовая авиация, а имеем возможность трясти их тылы поглубже.

Теперь мы не были такими беззащитными, как в первые дни войны. Наши аэродромы прикрывали истребители и зенитные батареи. Пролеты через линию фронта нередко «проталкивались» «ястребками». Это сократило наши боевые потери. Однако на дальние расстояния бомбардировщики по-прежнему вылетали одни, без прикрытия. И чаще ночью. Мы научились воевать. Возвращаясь с боевого задания, мы, как говорится, по полочкам раскладывали все детали полета, оценивали и анализировали свои действия, выуживая из массы впечатлений самое важное, необходимое в бою, и постепенно приводили все это в стройную систему.

Чтобы не быть сбитыми своими же истребителями или зенитчиками, разработали условные опознавательные знаки — «свой самолет». Правда, эти знаки через некоторое время расшифровывал враг и мог использовать их в своих целях. По мы не терялись. Во-первых, меняли знаки опознавания, а во-вторых, сами пытались изучать повадки фашистских летчиков, распознавать их условные сигналы и знаки. Это нам удавалось, и мы часто, обманув фашистов, бросали им на головы бомбы или обстреливали из пулеметов. Пока противник приходил в себя, успевали уйти далеко.

Особенно любил охотиться за фашистами экипаж Василия Соловьева Он часами ходил ночью вокруг затемненного вражеского аэродрома, выжидая, когда гитлеровцы начнут работать, то есть взлетать и садиться, для чего им необходимо будет зажечь огни на аэродроме, включить опознавательные знаки на самолетах. Этого только и ждал Василий со своим экипажем. Выбрав удобный момент, он стремительно набрасывался на обнаруженную цель, нанося по ней удар бомбами и бортовым оружием. Так Соловьев поступал часто. Мы говорили ему:

— Вася, смени пластинку, иначе немцы подкараулят тебя и собьют к чертовой бабушке.

Всегда жизнерадостный Соловьев только улыбался в ответ: ничего, мол, не случится, я их уже научился обманывать. А потом, посерьезнев, говорил:

— Один к десяти будет. Пока они меня собьют — сами десятерых недосчитаются!..

Смелый, отчаянный парень был Василий Соловьев! Был... А кто от гибели застрахован?..

Вместе с тем у нас ставился вопрос о сокращении до минимума боевых потерь личного состава. Наш командир подполковник Н. В. Микрюков, сменивший Н. И. Новодранова, ушедшего на дивизию, большое значение придавал тактике действий бомбардировщиков как в одиночных полетах, так и в групповых. После выполнения боевого задания он лично принимал доклад каждого экипажа. Затем собирал нас всех вместе. Своими впечатлениями о полете, наблюдениями, предложениями делились не только летчики и штурманы, но и радисты, стрелки.

И вот однажды на одном из таких разборов я предложил увеличить бомбовую нагрузку на самолет. Вначале это не получило почти никакой поддержки других летчиков.

— Не оторвется машина.

— И так еле тянет на взлете.

— Движки слабы, — один за другим высказывались пилоты.

Но я стоял на своем:

— Взлетим и отбомбимся!

— Почему так уверен? Рассчитывал? Пробовал? — сыпались вопросы.

Конечно, об этом я много думал вместе с экипажем, но расчетов, само собой, никаких не было.

Вот чувствую, что взлетим, — единственное, что отпил я товарищам.

Командир полка, посоветовавшись с инженером, разрешил мне провести эксперимент.

— Смотри только... — напутствовал подполковник Микрюков. — Эксперимент — хорошо. Но и осмотрительность не помешает.

Наш бомбардировщик вырулил на старт с бомбовой нагрузкой на 500 килограммов больше, чем на других самолетах. Смотреть необычный взлет пришли многие. На старте стояли инженеры, техники, штабные офицеры — всем хотелось видеть, где и как оторвется самолет от взлетной полосы. Конечно, споры разгорелись с новой силой. Но нам было не до этого. Нам нужно взлететь, и это в считанные минуты все решит.

Получив разрешение на взлет, я вывел двигатель на форсированный режим работы и, удерживая самолет на тормозах, глянул на приборы, контролирующие работа двигателей. Отклонений стрелок приборов от нормы не было, и я отпустил тормоза. Хотя в этот момент тяга воздушных винтов была максимальной, хоть самолет и дрожал от ревущих двигателей, однако скорость на разбеге нарастала медленно, особенно в первой половине. Самолет как бы нехотя катился по взлетной полосе, и казалось, что он никогда не наберет скорость, нужную для отрыва от земли. Но это только казалось. Нужны терпение, выдержка.

Вот уже машина пробежала больше половины взлетной полосы, а скорость еще мала. Еще несколько секунд, и мы проскочим рубеж, обозначенный флажками, где нужно принимать немедленное решение — продолжить взлет или прекратить его. И этот рубеж пройден. Теперь же, если попытаться прекратить взлет, машину остановиться невозможно, она по инерции выкатится за пределы взлетного поля, а там... удар о препятствия, пожар и взрыв бомб. Такой риск сопутствует каждому взлету тяжелого бомбардировщика, груженного бомбами. Мы к этому привыкли. Но сегодня взлет особенный. Я крепко сжимал штурвал, будто хотел всю свою силу отдать машине, и она как бы поняла это, почувствовала. Наш самолет продолжал разбег. И наконец нужная скорость для отрыва достигнута. Мы в воздухе!

Это ощущение радости победы при взлете было для нас столь велико, что я даже забыл обо всем, что происходило дальше. Сейчас даже не могу припомнить точно, куда мы летели, какое задание выполняли, на какой объект сбросили бомбы. И это был не спортивный азарт, а большая, невыразимая радость от того, что теперь в каждый полет мы сможем брать больше смертоносного груза для уничтожения врага.

Когда мы возвратились с боевого задания, нас все поздравляли с победой. Но нашлись и скептики, которые говорили:

— Они взлетели С повышенным весом днем, а как будет ночью?

Но мы ответили им достойно: на вторые сутки мой экипаж произвел взлет ночью с таким же грузом.

Все, что дал нам эксперимент, мы поставили на четкую теоретическую основу. Длина разбега самолета на взлете зависит не только от полетного веса, но и от многих других факторов. Нужно учитывать силу и направление ветра, атмосферное давление, температуру воздуха, покров аэродрома...

Вскоре взлет с повышенной бомбовой нагрузкой стал для всех обычным делом. Взлетали мастерски и четко. Себе на радость, врагу на горе. О споре уже и забыли, но ненадолго. И опять виной всему был наш экипаж.

Когда я доложил о возможности увеличить бомбовую нагрузку на самолет еще на 500 килограммов, то в землянке, где собрались летчики и штурманы полка, поднялся такой невообразимый шум, что и передать невозможно. В горячке кто-то даже крикнул Куликову:

«Серега, он тебя убьет!» Это вывело из терпения моего боевого товарища.

Куликов встал. На его лице не играла привычная улыбка, теперь оно было суровым. Штурман заметно волновался, но, обращаясь к подполковнику Микрюкову, сказал сдержанно:

— Позвольте объяснить, товарищ командир! Подполковник Микрюков дал слово штурману Куликову.

— Предложение Молодчего на первый взгляд действительно выглядит фантастичным, — начал Сергей, — но это если не знаешь расчетов. А они просты. Вес бомб можно увеличивать еще и еще, но этого не позволяет бомбардировочное оборудование. А взлететь можно.

Предложение сейчас сводится к тому, что полетный вес и теперь не будет выходить за пределы того, который мы с вами уже освоили.

Воцарилась мертвая тишина. Кто-то недоуменно спросил:

— Как же так?! А пятьсот килограммов?! Тут уже я не выдержал и ответил:

— Увеличение бомбовой нагрузки предлагаем за счет уменьшения количества горючего. Куликов продолжал:

— Того горючего, которое мы возим про запас. А зачем оно, к примеру, при полете на ближние цели? Это же бесполезный груз!..

— На каждый полет нужно точно рассчитывать необходимый запас горючего, — включился в разговор я, — а мы заливаем, его на глазок. Тогда и будем больше поднимать бомб. Это и есть полезная нагрузка на самолет.

Теперь все стало ясным и доказательств больше не требовалось. Один только не унимался:

— А что, если откажет мотор на разбеге или после отрыва самолета от земли, тогда что?

На это Куликов, наш спокойный, выдержанный Серега, неожиданно бросил:

— То же, что и обычно. Будет взрыв. А у болтуна — языка как не бывало.

Все засмеялись. Наше предложение по увеличению бомбовой нагрузки было принято, всеми одобрено. И решением командира полка принято к исполнению.

Обобщая сказанное нами, подполковник Микрюков давал советы, как лучше действовать. Затем с помощью макетов мы отрабатывали различные варианты выхода на цель, всевозможные приемы воздушного боя с вражескими истребителями.

Особое внимание во время — такой учебы уделялось новичкам, тем, что недавно прибыли в часть, но уже сделали по одному-два боевых вылета. Их учили воевать серьезно, рассудительно, без лихачества. Молодежи уделяли внимание все: от командира полка до рядового — опытного летчика. И это естественно — война ведь требовала все новых и новых людских резервов. Она забирала людей и технику ежедневно. Помня о погибших, мы много занимались с молодежью, учили не рисковать напрасно собой и машиной, воевать хладнокровно, бить врага только наверняка. Готовили надежную замену погибшим друзьям, а может, и себе...

Разные прибывали к нам люди. Одни быстро осваивались, другим это удавалось труднее. Но мы уже имели опыт обучения новичков. В большинстве случаев такая учеба проходила почти без потерь самолетов и людей. После аэродромных полетов днем и ночью, в облаках, при свете прожекторов (кстати, летать «в прожекторах» очень непросто; известны случаи, когда неопытные ребята, попав в их лучи, теряли пространственное положение самолета и гибли) мы посылали молодых летчиков с опытными штурманами или, наоборот, не имеющих опыта штурманов — с бывалыми летчиками. Вначале на цели, слабо защищенные зенитной артиллерией, с малым количеством прожекторов. Затем постепенно усложняли задания. Это приносило желаемый результат: новички быстро осваивались, становились полноправными членами дружной семьи авиаторов, ничем не отличаясь от «стариков».

В одной из групп новичков особенно выделялся Владимир Робуль — невысокий, смуглолицый, с веселыми искорками в черных цыганских глазах. Он быстрее других за короткий срок догнал, а некоторых «стариков» даже обогнал по количеству боевых вылетов. Он за два года двести три раза поднимал свой самолет в небо и возвращался победителем. Поднялся Володя Робуль в воздух и в двести четвертый раз... Но об этом позже.

...Фронт сравнительно стабилизировался. Фашисты отброшены от Москвы. Обе стороны продолжали укреплять свои позиции, прощупывая слабые места и ведя бои местного значения. Исходя из общей обстановки фронта, определялись и задачи авиации. Отдельные экипажи нашего полка бомбили железные дороги, большаки и проселки на ближних рубежах, нанося немалый ущерб противнику. Много складов с боеприпасами и продовольствием, десятки эшелонов с войсками и военными грузами были уничтожены в те зимние дни 1941–1942 годов. Наша же и некоторые другие эскадрильи продолжали совершать рейсы в глубокий тыл врага.

Аэродромные будни войны

1 февраля 1942 года. В авиации случается иногда такое, что не только несведущий человек, но и опытный летчик ахнет. Правда, мы уже ко многому привыкли. Но тут произошло в нашем полку событие и вовсе невероятное, о нем после много говорили.

Первым, как обычно, когда мы зарулили после задания, с новостями встречал нас Барчук. Коля настолько был взволнован, что рассказ у него не получался, одни восклицания.

— Говори толком, — не выдержал Панфилов. — Твердишь одно — Гречишкин да Гречишкин. Что с ним?

А произошло следующее. Экипаж дальнего бомбардировщика во главе с летчиком старшим лейтенантом Василием Гречишкиным, успешно выполнив боевую задачу, возвращался на свою базу. Успешно-то успешно, но все же в самолет угодил зенитный снаряд, нанесший значительные повреждения. Но, тем не менее, солидный боевой опыт, знание возможностей самолета и отличная техника пилотирования позволили экипажу благополучно долететь до Линии фронта. Верилось, самое опасное в этом боевом полете уже позади. Уже, считай, дома, до аэродрома рукой подать. Бомбардировщик шел на восток, там уже светало. А на западе — черным-черно. Этим-то и воспользовался враг. Немецкий истребитель незаметно зашел для атаки с темной, непроглядываемой стороны. Длинная очередь снарядов и пуль насквозь прошила бомбардировщик. Казалось, все кончено. Но машина, удерживаемая неимоверными усилиями отличного летчика, еще некоторое время летела дальше. Правда, двигатели работали с большими перебоями, обшивка разорвана. Самолет все терял и терял высоту.

— Будем тянуть до последнего, — сказал Гречишкин. «Когда не останется никаких надежд, посажу самолет на первой попавшейся подходящей площадке», — решил про себя летчик.

Но с каждой минутой управлять самолетом становилось все труднее. Вскоре он стал почти непослушным, летчик с трудом удерживал его в полете. Осталось одно — экипажу выброситься на парашютах. И командир отдал такой приказ.

Все покинули самолет. Прыгали с небольшой высоты, почти одновременно. Это обеспечило приземление недалеко друг от друга. Штурман лейтенант Приходченко, воздушный стрелок сержант Дуденков, воздушный радист сержант Бозалевский собрались быстро. А где же командир? Решили идти в сторону упавшего самолета. Это правило никем не писано, но cтрого выполнялось, когда экипаж покидал самолет с парашютами на своей территории. Тщательный осмотр местности и остатков упавшего самолета никаких результатов не дал — летчика Василия Гречишкина нигде не было. Весь день искал экипаж исчезнувшего командира, и только к концу дня вездесущие мальчишки принесли известие: нашли, жив летчик! Василия Гречишкина извлекли из ямы, заваленной соломой и снегом. У командира не раскрылся парашют. Летчик был без сознания. В таком состоянии и увезли его в госпиталь.

Медики долго боролись за жизнь летчика, упавшего с небес. И спасли его. Старший лейтенант Василий Гречишкин не только остался жив, но еще долго летал, став впоследствии видным летчиком-испытателем.

— Вот уж точно знал, где упадет, — шутили в полку. — Соломки подстелил...

В эти же дни из соседнего, 752-го полка нашей дивизии пришла весть еще более удивительная. Экипаж Жугана, отбомбившись, шел домой. Недалеко от линии фронта налетели «мессеры». Машина была повреждена, стала неуправляемой. Выход один: прыгать! На высоте семь тысяч метров все покинули самолет. Прыгнул и штурман старший лейтенант Иван Михайлович Чиссов. Тугие морозные струи воздуха резанули по лицу. Только хотел дернуть кольцо, как заметил, что за ним погнался «мессер».

«Расстреляет в воздухе, сволочь!» — подумал штурман, решив идти затяжным. И потерял сознание...

Все остальное наблюдали кавалеристы генерала П. А. Белова. Они видели, как с неба камнем летел наш авиатор, как он неподалеку упал. Кавалеристы поспешили к месту падения. С трудом отыскали летчика в глубоком овраге. И самое невероятное, что штурман старший лейтенант Чиссов был жив! Он упал под углом на склон оврага, катился по нему со скольжением, пока не увяз в снегу. И остался жив.

Вот такие удивительные случаи!

У нас же в экипаже все шло своим чередом. 10 февраля 1942 года меня и Куликова вызвал к себе командир полка.

— В тылу у немцев, — сказал подполковник Микрюков, — начали активно действовать партизаны. Против одного из отрядов брошены крупные силы карателей. Надо помочь товарищам.

Он подошел к столу с картой.

— Полетите вот сюда, — Микрюков указал карандашом кружочек, обозначающий район, — в составе эскадрильи. Ваша задача: нанести по фашистам удар и дать возможность партизанам выйти из окружения.

Это уже приказ. Кстати, новый командир полка обладал оригинальной манерой приказывать: начинал говорить спокойно, словно советуясь, постепенно и как-то незаметно облачая разговор в приказную форму. Первое время мы просто терялись, слушая его: никак не определим, где у него кончается беседа и где начинается приказ. Потом привыкли.

Мы обсудили все детали предстоящего полета.

— Учтите, — говорил Микрюков, — партизаны обозначат свой передний край ракетами и черными полотнищами: черное хорошо выделяется на снегу. Так условились в штабах. Не перепутайте, малейшая ошибка — и можно ударить по своим. — И после секундной паузы:

— Вылетать во второй половине ночи.

— Кроме бомб, захватите еще один груз. Вот этот... — Присутствовавший при разговоре Дакаленко протянул мне рыжеватый лист плотной бумаги.

«К гражданам временно оккупированной советской территории», — прочитал я набранный крупным шрифтом заголовок и быстро пробежал глазами по всему тексту листовки. В ней говорилось, что наши войска ведут борьбу с врагом, отстаивая каждую пядь родной земли, и что гитлеровцы несут огромные потери в живой силе и технике. Листовка подробно рассказывала о разгроме немецких захватчиков под Москвой, призывала население не верить фашистской лжи, подниматься на всеобщую битву с врагом и заканчивалась словами: «Где бы ты ни был, советский человек, не забывай, что ты — воин, патриот. Родина надеется на тебя и говорит: убей врага!»

— Помощь с воздуха нашим партизанам, — сказал Дакаленко, — ясно, не имеет цены, но и листовка — тоже. Она поднимет дух людей, им так нужна сейчас правда о положении дел в стране. Она укрепит веру, умножит силы в борьбе.

Ми знали это. Советским людям, находившимся на занятой врагом территории, как воздух необходимы ободряющие слова Родины. И мы с радостью понесем их, как весть о неминуемой нашей победе.

...Была глубокая ночь, когда мы пришли на аэродром. Предстоящее задание можно успешно выполнить только днем, ведь надо отчетливо видеть передний край, чтобы не нанести ошибочно удар по своим. Поэтому решили затемно перелететь фронт, чтобы легче было обойти опасные места, и с восходом солнца неожиданно обрушиться на головы фашистов.

И вот мы в воздухе.

— Нам, летчикам, раньше других приходится встречать рассветы и видеть солнце, — сказал однажды Леша Гаранин.

Это точно. Вот сейчас: внизу, под крылом самолета, — темно, а сзади, на далеком горизонте, — светлая полоска, словно отделяющая небо от земли. Полоска становится все шире я шире, багровеет, и в ее рубиновой купели показывается кусочек солнца. Кажется, оно выплывает из-под земли и, будто сонный ребенок, покачивается на дымчатой перине горизонта, посылая всему миру свой утренний привет. А на земле, под нами, все еще темно — там пока ничего не видно. Жаль только, что любоваться этим красивым зрелищем нам обычно бывает некогда.

Мы летим во вражеский тыл. Там партизаны ведут бой. Им нужна помощь. И все наши мысли — с ними, с народными мстителями, находящимися во вражеском кольце.

Начинался день — жгуче-морозный, но солнечный. Внизу, укрытая белыми снегами, лежала родная земля. Иногда среди этого лесистого края чернели большие прогалины с мелкими и крупными населенными пунктами — оккупированные врагом города и села. Прогалины соединялись между собой просеками — очевидно, дорогами.

— Где-то уже недалеко, — говорит штурман. Снижаемся над одной из прогалин — и в сердце закипает злость: под нами не населенный пункт, а одни руины.

— Прошли каратели, — выдавливает из себя Куликов. — Звери!..

И вдруг мы увидели бой. Снарядные взрывы явственно различались с пятисотметровой высоты. Немцы с пушками и, кажется, с несколькими танками, окрашенными в белый цвет, сжимали кольцо окружения. Партизаны заняли круговую оборону.

Делаем разворот, ищем условные обозначения.

— Есть! Вижу! — раздался голос Куликова. В небо летят условные ракеты. В различных местах леса на снегу появляются черные полотнища. Быстро определяем линию боевого соприкосновения сторон и сбрасываем бомбы. Делаем второй заход, третий... Даю команду стрелкам и через несколько секунд ощущаю знакомую вибрацию — заработали пулеметы. Выискиваем цель, и машина снова стремительно несется к земле. Мой маневр повторяют другие летчики.

— Врежешься в землю, черт! — предупредил Куликов. — Ты что?! Мы с тобой бомбардировщики, а не штурмовики.

— Ничего! — отвечаю штурману. — Бить так бить! Наверняка!

Развернувшись над лесом, ложимся на обратный курс. Кажется, мы нанесли фашистам большой урон и пробили брешь в их кольце. А в конце сбросили партизанам листовки и продукты.

По дороге домой нас обстреляли истребители. Тройка «мессершмиттов» бросилась было в атаку, выпустила по нескольку длинных очередей и внезапно отстала: очевидно, у них кончились боеприпасы. Мы разомкнули строй и стали набирать высоту, маскируясь в облаках. Я шел замыкающим и приземлился на аэродроме последним. Подрулил к стоянке, заметил необычное движение у самолета Гаранина. Там стояла санитарная машина, кого-то несли на носилках.

— Майоров ранен, — доложил Коля Барчук. Оказалось, короткий налет немецких истребителей все-таки не прошел бесследно: в ногу был тяжело ранен штурман Гаранина старший лейтенант Майоров. Он мужественно перенес ранение, даже не сказал об этом командиру корабля, чтобы не отвлекать его от работы. Майоров знал, что медицинской помощи в воздухе ему никто не окажет, так как в штурманскую кабину во время полета пробраться невозможно, к тому же летчик не может ни на минуту бросить штурвал, поскольку на самолетах тогда не было автопилотов. Так и истекал кровью Леша Майоров, пока не потерял сознание. Гаранин обратил внимание на неподвижно и как-то неестественно сидящего штурмана уже над аэродромом.

— Леша, почему молчишь? Майоров! Майоров! Тот не отвечал.

И только совершив посадку, Гаранин понял, в чем дело. Штурмана отправили в госпиталь в бессознательном состоянии.

...18 февраля 1942 года. День сегодня необычный. Хотя, в общем-то, со стороны и не заметишь ничего такого особенного, что отличало бы его от всех предыдущих. Аэродром живет полнокровной боевой жизнью. А что это такое — понятно: днем и ночью самолеты поднимаются в небо и уходят на запад. Через некоторое время возвращаются. Техники, механики, оружейники осматривают их, ремонтируют, заправляют горючим, подвешивают бомбы, и машины снова идут на запад.

До чего же неутомимым тружеником был наш эскадрильный инженер капитан технической службы Редько! И когда он только спал! Казалось, дни и ночи пропадает на аэродроме возле машин: и тех, что готовят к вылету, и тех, которые находятся на длительном «излечении». Трудно было представить эскадрилью без капитана. Казалось, вокруг него и вся боевая работа вертится. От него самолеты уходят на задание и к нему возвращаются. Неспроста его не только технический состав, но и летчики отцом эскадрильи считали. Как-то узнал он, что его отцом величают, сделал возмущенный вид:

— Какой же я отец! Больше мать: и то достань, и это, одень, накорми, да еще и благословенье дай.

Однажды при снаряжении самолета к очередному боевому вылету произошло самовоспламенение пиропатрона. При этом пострадал капитан Редько.

— Немедленно в госпиталь, — делая перевязку, распорядился полковой врач капитан Гаврилов.

— Толя, ты что — в своем уме?! — попытался было личным знакомством и равенством в звании придавить Редько, но не тут-то было.

Врач не сдавался:

— В госпиталь — и никаких разговоров.

Редько промолчал. А когда Гаврилов закончил перевязку, заявил:

— Вы мне не командир, товарищ капитан медицинской службы. У меня есть командир эскадрильи. Спасибо за перевязку. Я ухожу в подразделение. До свидания, товарищ капитан медицинской службы.

Но как ни торопился Редько в эскадрилью, главмедик полка прибыл в подразделение почти одновременно с ним и не позволил беглецу удрать из санчасти.

— Необходимо немедленно госпитализировать, — металлическим голосом заявил он, надевая очки.

Я тогда исполнял обязанности комэска. Не любил вот таких конфликтных ситуаций среди своих людей, терялся, проявлял неуверенность.

— Коль надо, так надо, — только и сказал.

— Вам ясно, товарищ капитан технической службы? — Голос Гаврилова зазвучал торжественно: — Выполняйте приказ командира эскадрильи: немедленно в госпиталь!

Редько капитулировал.

— Да я-то что? Если надо — так надо, — начал было оправдываться. — Оторванные-то пальцы ведь не вырастут, — горько пошутил он.

— А если гангрена?! А если кисть ампутируют? Руку отрежут? — Хватка у врача была железной.

— Хорошо, хорошо. Берите... — сказал Редько и поплелся за Гавриловым. — Я же тебя, Толя, как человека просил...

— Я не человек — я врач, — отрезал Гаврилов. Мое приказание о госпитализации было выполнено. Но ровно через сутки мне доложили, что наш инженер эскадрильи из госпиталя сбежал и уже на аэродроме — руководит подготовкой и ремонтом самолетов. Снова отправить в госпиталь? Так он опять сбежит оттуда. И еще раз уйдет, если отправлю. Ладно уж, постараюсь сегодня с ним как-нибудь не встречаться... Но не вышло. Под вечер нос к носу столкнулись.

— Разрешите доложить, — начал было Редько.

— Что-то поздно собрались докладывать. Уже полдня в эскадрилье.

— Так дела ж все... А в госпитале, смотрите, какую перевязку сделали — залюбуешься. — Потом посмотрел на меня добрыми глазами и повторил свою шутку; — А коль пальцы оторвало, так уже не вырастут...

...Уходили. Бомбили. И обычным стало ждать сообщений о результатах своей работы в тылу врага. Казалось бы, далеко улетаешь от линии фронта, от тех мест, где войска и командиры могут следить за твоими действиями, и, тем не менее, почти каждый раз поступала информация о том, как мы отбомбились. И эта четкость свидетельствовала о высочайшей организованности нашей борьбы. А нам, летчикам, вселяла уверенность в любом, самом дальнем полете.

Из партизанского соединения, которому наша эскадрилья оказала помощь с воздуха, тоже пришла радиограмма. В ней сообщалось, что партизаны успешно вышли из вражеского окружения. Они благодарили нас за своевременную поддержку. Мы были очень рады, что помогли в тяжелую минуту, подняли боевой дух народных мстителей, сражавшихся один на огня с врагом, вдали от линии фронта.

Сегодня в полку тоже получили радосгную весть. Из Москвы — приказ Верховного Главнокомандования. В нем говорилось о том, что за проявленную отвагу в боях с немецко-фашистскими захватчиками, за стойкость, мужество и организованность, за героизм личного состава при выполнении важных боевых заданий наш полк особого назначения преобразуется во 2-й гвардейский авиационный полк дальнего действия. Значит, теперь мы — гвардейцы.

А не так давно все поздравили меня еще с одним большим событием в моей жизни: я стал кандидатом в члены партии. После боя, в землянке, принимали меня коммунисты в свои ряды. Казалось бы, все свои ребята. Вот Куликов — подчиненный мой, даже дважды подчиненный: и в экипаже, и в эскадрилье. Вместе летаем с ним. И горим. И падаем. А еще больше — врагу даем огня. Но тут, перед собранием, я совсем оробел. Ведь каждый сидящий здесь не просто сослуживец или подчиненный. Каждый — коммунист. А я — комсомолец. Держу перед партией ответ — боями, поведением своим, поступками, отношением к людям, всей своей жизнью.

За несколько минут до начала собрания в землянку вошел батальонный комиссар Дакаленко, и я растерялся окончательно. «Ну, — думаю, — сегодня он мне кое-что припомнит». А припоминать было что.

Точнее, тот случай, когда я самовольно перелетел на свой аэродром с места перевооружения полка. Да еще и других подбил. Короче, организовал побег. Вот тогда-то состоялась у нас беседа с комиссаром. Он пригласил меня к себе. Всегда относившийся ко мне доброжелательно, на этот раз Дакаленко был на слово резок. И не так уж много было их, слов. А запомнились мне навсегда, особенно последние.

— Недисциплинированных в партию не принимают, — сказал комиссар и вернул мое заявление.

Когда обсуждался вопрос о приеме меня в партию, комиссар полка Дакаленко опять вспомнил о дисциплине.

— В этот трудный для Родины период, — сказал он, — первостепенное значение приобретает железная партийная дисциплина. Организовать, сплотить, сцементировать людей, народ, страну партия может только тогда, когда сама будет такой же.

И хотя батальонный комиссар не вспоминал в своем выступлении о нашем побеге, я понимал, почему именно о партийной дисциплине говорит Дакаленко в этот раз. В тот памятный день все присутствовавшие на партийном собрании единогласно приняли меня в свои ряды...

А сегодня по случаю присвоения полку звания гвардейского мне поручили сделать доклад на партийном собрании эскадрильи. Доклад был отпечатан, и мне оставалось только прочитать его и прокомментировать примеры из нашей жизни.

Раньше с докладами мне выступать не приходилось. Я вообще был не очень словоохотлив. А тут — доклад. И не обычный, а по случаю такого торжественного события. И слова в докладе такие же необычные, возвышенные. Прочитав несколько строчек, я сбился. Попытался читать дальше, но не нашел нужного места в тексте. И совсем растерялся. Дальше была пауза, показавшаяся мне очень длинной. Я лихорадочно искал в тексте предложение, на котором остановился. Но от волнения окончательно его потерял. Не зная, что делать, я стоял и смотрел на моих боевых товарищей, ища у них поддержки, ожидая выручки, но они сидели опустив головы Я понял: им за меня, такого неудачного оратора, который не может прочитать готовый доклад, стыдно. Я готов был заплакать.

И тут, как всегда, бросился на выручку Куликов — мой дорогой Серега. Он вышел к столу, молча взял из моих рук доклад, положил его на стол и тихо, спокойно, как будто ничего не произошло, сказал:

— Да ты так, без бумаги.

Его спокойствие не раз прибавляло мне уверенности в бою. И сегодня тоже сыграло свою роль. Самообладание вернулось ко мне, и я начал говорить:

— Нам вручат гвардейские знаки. Мы прикрепим их к гимнастеркам рядом с другими боевыми наградами как свидетельство того, что и этот знак добыт в бою.

И тут я почувствовал: ведь говорю как раз то, что и в докладе написано. Отвечает оно моему настроению, да и запомнились, запали в душу слова при ознакомлении с докладом перед собранием. И я пододвинул к себе листки поближе. И говорил уже без запинок, хоть и волновался. Но волнение было другое: не от боязни сбиться, а от понимания той высокой чести, которой удостоила нас Родина, назвав своими гвардейцами.

Прошли и комсомольские собрания. Выступая на них, все словно заново принимали присягу, торжественно клялись Отчизне быть мужественными и верными ей.

А потом ровный, как под линейку, строй всего полка. Развевающееся на ветру гвардейское Знамя. Опустившись на колено, командир полка первым целует алое полотнище. Затем к полковой святыне подходят поочередно летчики, штурманы, стрелки-радисты, механики, техники, оружейники, связисты...

20 февраля 1942 года. Ночь. Мы возвращаемся на свой аэродром. Задание выполнили без особого труда и риска: вражеских истребителей в воздухе не было, а зенитчиков мы уже научились обманывать, да и стреляли они почему-то слабо, неинтенсивно.

— Повезло! — заметил вслух Куликов.

Мы без повреждений отошли от цели и взяли курс к себе домой. Экипаж молчал, убаюканный монотонным гулом моторов. Я пилотировал самолет, а мысли были далеко-далеко от огня, от войны. Думалось о доме. Хотелось увидеть жену, отца, мать. Что-то долго от них нет писем. Здоровы ли они? Все ли у них в порядке? И уже кажется, что ты дома, вот жена и мать, вишни цветут. Сон? Или наяву все?..

— Штурман, сколько мы времени в полете? — спрашиваю, хотя перед моими глазами на приборной доске часы и на руке тоже. Спросил, чтобы нарушить молчание.

Куликов отвечает. И снова — тишина. И нету никаких сил ее перебороть. Как тополиный пух, забивается она за ворот, под шлемофон, в уши, в глаза. Обволакивает сон. Это самое неприятное. Хуже «мессершмиттов» этот сон! Автопилота на самолете нет, а по своей природе Ил-4 неустойчив, каждую секунду норовит завалиться в крен, уйти с курса, задрать или опустить нос. Нужно беспрерывно крутить штурвал, чтобы самолет летел в заданном режиме.

Летчик засыпает в полете не так, как обычно засыпают. Гул моторов, однообразные движения штурвалом то вправо, то влево, на себя, от себя укачивают, прямо-таки убаюкивают. И летчик как будто и с открытыми глазами сидит, но приборов не видит. Его сознание на миг отключается. Спит человек. Сон этот длится секунду, может, две, но тут же, мгновенно очнувшись, кажется тебе: спал вечность! А поэтому руки бессознательно начинают крутить штурвал, и не всегда в ту сторону, куда нужно. Чтобы избавиться от этой беды, от этого неприятного и опасного мучения — от сонливости, мы брали в полет нашатырный спирт.

Сегодняшний полет длится уже пятый час. Мы все устали. И уж коль меня, занятого делом, за штурвалом клонит ко сну, то каково экипажу? Конечно, они понимают, что под нами территория, занятая врагом, и опасность подстерегает нас ежесекундно, но и к этому мы уже привыкли. И наша бдительность, к сожалению, не та, что была при первых боевых вылетах. А притупление бдительности всегда обходится дорого. В таких вот ситуациях фашистские истребители не раз обстреливали наш самолет. Мы получали повреждения, но, к счастью, оставались живы. А некоторые мои однополчане так и сложили головы не над целью, где извергают огонь вражеские зенитки, где роятся «мессеры», а в полете уже на свою базу, потеряв бдительность. Как обидно — после победной бомбардировки погибать ни за что. Все это хорошо знали, но выдержать постоянное напряжение в длительных полетах не так-то было просто. Эта нагрузка — выше физических сил. Почти каждую ночь, а не ночь, так день, вылетали мы на задания. Изнурительный труд. И так четыре года войны.

— Командир, скоро праздник, — слышится голос Васильева.

— Да, праздник, — односложно отвечаю я. — Через двое суток День Красной Армии.

— Начальник продовольственной службы говорит, что по этому случаю будет полковой банкег, — ведет свое радист.

— Полковой вечер, а не банкет, — поправляет его Панфилов. И не без заинтересованности добавляет: — Ну, конечно, и с ужином, если не будет боевого вылета.

— Никакой выпивки, хватит, на Новый год попробовали, — вмешался Куликов. — А потом что?

Что было потом, мы уже знаем. Объявили готовность к вылету, а кое-кто успел приложиться к спиртному. Хорошо, что вылет не состоялся.

— Так что, по-вашему, ужин и не состоится? — снова подал голос Васильев.

— Не волнуйся, Леша, состоится, — успокоил я радиста. — В разумных пределах все можно. Тем более за наш праздник. Но не всем фронтовые сто граммов достанутся.

— Как так? — не выдержал Панфилов.

— А вот так! — ответил я. — Возможно, нам и не достанутся.

После новогоднего случая командование полка приняло решение в праздничные дни назначать дежурную эскадрилью, которая должна быть всегда в боевой готовности. Об этом я сейчас и сообщил экипажу.

Не успели они эту весть переварить, как вдруг в наушниках шлемофона раздался голос Панфилова:

— Истребитель!

И в тот же миг в нескольких местах наш самолет Прошили пули крупнокалиберного пулемета и снаряды авиационных пушек.

— Все живы? — бросил я вопрос после налета.

— Так точно! — тут же услышал три голоса.

Однако почувствовал: машина словно споткнулась в воздухе о какую-то преграду.

«Что-то повреждено, — мелькнуло в голове. — Мотор? Нет, моторы, кажется, целы. Баки? Пробиты бензобаки!»

А фашистский истребитель где-то рядом. Надо упредить его повторную атаку. Я закладываю крен. Бомбардировщик переходит на скольжение. Истребитель — справа от нас. Мне «мессер» хорошо виден через смотровые стекла.

— Ждать атаку! — приказываю экипажу. — Следить внимательно!

Теперь все видят вражеский истребитель.

— Фашист, наверное, нас потерял, — говорит Васильев. — Он меняет курс, значит, ищет.

«Мессер» постепенно приближается, но чувствуется, что летчик по-прежнему не видит нас. Ведь он идет с нами параллельным курсом. И теперь, если бы фашист даже и увидел наш бомбардировщик, стрелять ему нельзя: для этого надо отстать и начать новую атаку, а это ночью сложно — можно потерять цель.

— Делаю маневр, — говорю Панфилову. — «Мессер» будет в твоем распоряжении. Смотри не промахнись!

Но и фашистский летчик уже заметил нас. Он тоже идет на разворот, чтобы выбрать удобную позицию. Но было поздно: Саша Панфилов, точно рассчитав упреждение и ракурс цели, всаживает в живот вражеского самолета очередь. Истребитель факелом падает вниз.

— Ур-ра! — кричит Панфилов, торжествуя победу.

— Отставить! — строго обрываю его. — Рано ликуешь. На самолете пробиты баки. Мы можем вспыхнуть в любую секунду. Сообщаю об этом экипажу. А через несколько мгновений добавляю, обращаясь ко всем:

— Дело пахнет керосином — будьте готовы прыгать!

— Под нами территория, занятая врагом, — говорит Куликов. — Надо бы протянуть минут двадцать. Скоро линия фронта.

— Если не загоримся, буду тянуть, — отвечаю. — Но шансов мало.

Сидим как на пороховой бочке...

Наконец под нами замелькали тысячи огненных вспышек: внизу идет ночной бой. В небо взлетают ракеты. Зенитные пулеметы противника ведут огонь по каким-то самолетам. Вдруг одна пулеметная установка прекратила стрельбу: на ее месте видим два бомбовых разрыва. Вероятно, наши «кукурузнички» — У-2, помогая наземным войскам, подавляли огневые точки фашистов.

Огневые росчерки передовой остаются позади. Проверяю остатки горючего. Основные баки пусты. С одной стороны, это к лучшему: меньше вероятность воспламенения вытекающего из пробоин бензина. Но в пустых баках образуются бензиновые испарения, а это еще хуже: малейшая искра и — взрыв! При пожаре экипаж хоть имеет возможность покинуть машину на парашютах, а при взрыве?

Перевожу двигатели на резервные баки. Это еще не больше пятнадцати минут полета. Нужно принимать решение: прыгать или попытаться совершить посадку среди незнакомого ночного поля? На ощупь. При такой скорости и на ощупь?! Согласно инструкции, экипаж должен покинуть самолет: посадка ночью вне аэродрома запрещается. Она сопряжена с большим риском. Особенной опасности в таких случаях подвергается жизнь штурмана, кабина которого находится впереди всех, в самом носу самолета.

— Сергей Иванович, — обращаюсь к Куликову совсем не по-военному. — Тебе все-гаки придется прыгать.

— Разреши остаться, командир, — отвечает он. — Я помогу тебе выбрать место для посадки, из моей же кабины виднее.

— Мы тоже хотим остаться, — слышатся голоса стрелка и радиста. — Разрешите?

— Ну, что ж, будем рисковать вместе. Последние, самые напряженные минуты полета.

— Ориентируюсь на ту площадку, что впереди слева, — говорю Куликову. — Следи, будем работать в четыре глаза.

Снижаемся. Под нами лес, а в нем белеет небольшая поляна. Полностью убираю газ. Расчет точный, но площадка оказывается настолько малой, что мы проскакиваем ее. К тому же я не учел, что в баках почти нет бензина — самолет легок. Да еще и шасси убраны. Даю газ моторам, иду на повторный круг. Вот-вот кончится горючее. Выпускаю закрылки — своеобразные воздушные тормоза. Это делает планирование более крутым. снижает скорость машины. Для пожарной безопасности выключаю моторы (в случае сильного удара или поломки самолета работающие двигатели могут вызвать пожар, а затем взрыв бомбардировщика). Кончается лес, начинается поляна, а самолет не садится. Нам грозит опасность врезаться в деревья на противоположной стороне площадки. Надо включить моторы и уйти на третий круг, но.. совершенно нет бензина.

Как быть? В течение каких-то долей секунды в голове мелькает целый калейдоскоп мыслей. Вспоминаю, что, если на планировании резко убрать закрылки, самолет как бы проваливается, сразу теряет высоту, и тут не зевай, тяни штурвал на себя, чтобы уменьшить скорость снижения перед самой землей. Стоит допустить лишь малейшую ошибку, неточность — и самолет может взмыть вверх, а затем без скорости свалиться на крыло или плашмя удариться о землю. А от удара — взрыв.

Но другого выхода нет. Делаю, как решил. Самолет пошел на резкое снижение. Он прямо-таки проваливается. Что есть силы тяну штурвал на себя и через несколько секунд чувствую легкий толчок. Приземлились! И довольно удачно!

— Как мы сели?! — искренне удивились ребята, когда мы вышли из самолета. — Ведь такой поляны не хватало бы даже при посадке днем!

Трудно передать те чувства, которые приходят к человеку в первые минуты после того, как он переживает смертельную опасность и остается целым и невредимым.

Я и сам, наверное, взахлеб рассказывал о закрылках.

— А тебе когда-нибудь приходилось приземлялся так?

— Нет, конечно.

— Саша, ты гений! — торжественно изрекал Сергей. — Придумать такое! Не растеряться! За считанные секунды! Ты первый рыцарь неба! — восторженно кричал штурман.

Через несколько минут мы сидели на крыле самолета и жевали шоколад.

— За лучшего летчика бомбардировочной авиации! — произнес Куликов, поднимая плитку шоколада и поворачиваясь в мою сторону.

— Нет, братцы, — я уже совсем пришел в себя. — Давайте-ка лучше думать о бдительности! Ведь если бы во время полета мы внимательно следили за небом, подобное могло бы не случиться. А мы ротозейничали, как говорят у нас на Украине, ловили гав, что совершенно недопустимо в боевой обстановке. Ни на секунду нельзя отвлекаться и забывать, что враг где-то рядом, что он может использовать малейшую нашу оплошность. Мы должны быть всегда готовы ко всякой неожиданности. Иначе — крышка. И живы мы орались сегодня по чистой случайности. Boт так, дорогие мои друзья.

— Так ведь ночь же... — попытался было возразить Панфилов. — Ночью можно и не заметить фашиста.

— Не имеем права не заметить! — ответил я. — Ни малейшего права не имеем! Фашист-то нас заметил? Заметил! Значит, он лучше смотрел. И к тому же, он один, а нас четверо.

Саша виновато замолчал. Ведь это его с Васильевым первейшая обязанность следить за воздухом во время полета. И моя тоже. У штурмана иная задача: он прокладывает курс.

Вся праздничность благополучного приземления как-то сразу померкла, отошла на задний план. Мы сидели молча, чувствуя вину друг перед другом.

Почти через неделю, 26 февраля 1942 года, мы прибыли на свой аэродром. Добирались домой самыми различными видами транспорта: и на лошадях, и на попутных машинах, и даже на тендере паровоза. А самолет свой оставили на попечение бойцов истребительного отряда. Такие формирования создавались из добровольцев, гражданских лиц в районах, находящихся в непосредственной близости к фронту. В их обязанности входило дежурство на дорогах, борьба с диверсантами, вражескими парашютистами.

В полку уже знали о нашем возвращении. Им сообщили из комендатуры одного из железнодорожных вокзалов Москвы. (И там мы побывали тоже!)

Первым нас встретил заместитель командира подполковник А. И. Венецкий. В его сопровождении мы и прибыли в штаб. Командир полка, выслушав мой доклад о случившемся, тут же доложил командиру дивизии А. Е. Голованову.

Уже это меня удивило. «Это что же так, по каждому случаю генералу докладывать?» — подумал. А тут командир ко мне:

— Молодчий, тебя к телефону генерал требует! Взял трубку. Доложил. Голованов расспросил о подробностях. Узнал, что экипаж невредим, машина получила незначительные повреждения. Поинтересовался, как же это нам удалось посадить самолет в ночных условиях на лесную поляну. И... остался недовольным.

— Вы обязаны были покинуть самолет на парашютах, — строго (.казал он, помолчал и добавил: — Ваше отсутствие обеспокоило Хозяина. Сейчас будете говорить с товарищем Молотовым.

Ну, тут уж я совсем растерялся. Шутка ли? С Вячеславом Михайловичем Молотовым — первым заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, первым заместителем Председателя Государственного Комитета Обороны!

— По-н-н-нятно! — зачем-то ответил я и почувствовал, что даже заикаться начал. Никогда за собой такого дефекта не замечал, а тут — на тебе, от волнения. А в трубке уже другой голос.

— 3-здравс-с-ствуйте, т-товарищ М-молодчий! — и тоже заикается. (Он-то — по-настоящему.) — Что же это вы пропали?

— Да так уж вышло. Истребители напали, — начал я в растерянности нести какую-то околесицу. И на том конце провода поняли это.

— Ну, ничего-ничего. Мы уже доложили о вашем благополучном возвращении. И приказ вам на будущее: не рискуйте жизнью экипажа и своей тоже. Впереди еще много работы. Желаю удачи! — так закончил разговор В. М. Молотов и положил трубку.

А я все еще держу ее. Не пойму, в чем дело. Слышу какие-то короткие сигналы — и все. А голоса не слышно.

— Ты чего это? Замер с трубкой как изваяние. Говорят, что ль? — спросил командир.

— Не знаю...

— Ну, дай-ка.

Командир взял трубку. Посмотрел удивленно на меня:

— Разговор окончен.

— А сигналы?

— Да это же тебе не СПУ, а связь автоматическая. Зуммер! — засмеялся командир. — Ну, профессора!.. Композиторы! — И ко мне: — Ну как, получил?

— Получил.

— То-то же... А еще что?

— Товарищ Молотов успеха пожелал... — И тут же спросил о самом загадочном и волнующем, о том, о чем и спрашивать-то было страшно, аж дыхание перехватило: — А кто это — Хозяин?

Командир строго посмотрел на меня и ответил:

— Думаю, товарищ Сталин!..

И это был на самом деле он. Сталин постоянно интересовался авиацией. Знал фамилии некоторых летчиков. А Е. Голованов часто бывал у Верховного Главнокомандующего, пользовался у него уважением за смелость суждений, простоту. Вот, наверное, и назвал наш экипаж...

В кабинет командира полка могли входить только по вызову и с его личного разрешения. А сегодня сюда заходили все. И только затем, чтобы посмотреть на нас. Живых и невредимых. К тому же было на что посмотреть! Кино, да и только. С момента нашего взлета прошла почти неделя. Спали мы мало. Почти не ели. Осунулись, похудели. Одежда помялась. А когда ехали в тендере паровоза, то превратились в настоящих африканцев. Машинист паровоза заявил: «Если желаете ехать, товарищи летчики, то помогайте!» И мы помогали: пилили и кололи дрова, с угольной пылью подавали их кочегару, а тот бросал в топку. Но это было только начало нашей одиссеи. Доехав до Клина, мы с этим транспортом распрощались, дальше железная дорога не действовала, саперы строили мост.

Здесь нам посоветовали продолжить двигаться попутным автотранспортом, что мы и сделали. Нам повезло. Вскоре, устроившись в кузове поппутного ЗИС-5, мы радовались, что теперь скоро доедем до Москвы. Но попасть в столицу оказалось не так-то просто. На первом же КПП нам предложили высадиться. Документы одного из нас оказались неправильно или небрежно оформленными. Пошли допросы и переспросы. Мы не выдержали, затеяли спор, дело дошло до сильных выражений, а это было, понятно, не в нашу пользу. Короче, разрешение двигаться дальше нам дали только на вторые сутки.

Наконец мы в Москве. Осталось доехать до нашего авиационного городка. А это каких-то сорок километров. Сидим на вокзале и ждем поезда. II тут опять задержка. Подошел военный патруль. Мимо нашего экзотичного квартета он проследовать дальше, безусловно, не мог. Остановился и задержал. Препроводил к коменданту вокзала.

— Что за команда кочегаров? — был первый вопрос.

— Не кочегаров, — ответил я, — а летчиков. Наш рассказ слушали с увлечением, но в конце сказали:

— Тут вас много шатается разных...

Опять проверка, но вскоре отпустили и даже извинились.

И вот — мы дома. Моемся в бане. Потом ведут нас в столовую. А там ребята встречают нас криками «ура».

Спали мы с небольшими перерывами двое суток.

Наш самолет быстро восстановили, но взлететь с такой маленькой площадки было невозможно. Пришлось рубить лес, и только на облегченной машине, с минимальным количеством бензина, Семен Полежаев сумел подняться в воздух.

Нам же на этом самолете больше летать не довелось. Мне, Куликову, Панфилову и Васильеву приказано было выехать на один из авиационных заводов, где предстояло заняться испытанием новшества, увеличивающего дальность полета нашего бомбардировщика почти на 500 километров.

«Доложи: задание выполнили!»

В полк мы прилетели 1 марта 1942 года прямо с авиационного завода на испытанной нами машине. Прилетели утром. Как всегда, радостные минуты встречи. А к вечеру всех охватило волнение: на базу не вернулся экипаж Ивана Федоровича Андреева. Не было его и на второй день. Вслед за радостью пришла печаль. Но не только она, осталось и ожидание. Вера в то, что не погибли боевые друзья;, что они вернутся.

Как же были мы счастливы, когда из одной воинской части сообщили, что летчик Андреев, штурман Алейников и другие члены экипажа находятся у них.

Как они попали туда, рассказал сам Андреев несколько дней спустя.

...Изрешеченный осколками бомбардировщик чудом держался в воздухе. Работал один мотор. Но Иван Федорович успокаивал экипаж:

— Не волнуйтесь, до своих как-нибудь дотянем. Смотрите только внимательно за воздухом, чтобы нас не добили истребители.

И так продолжалось более двух часов. Наконец долгожданное.

— До линии фронта осталось десять минут лету, — сообщил штурман Сергей Алейников.

А на машине разладилось все окончательно. Высота 400, 300 метров... Маневрировать нельзя: самолет едва держится в воздухе. Внизу — глубоко эшелонированная оборона противника. Как раз над ней и зависает самолет. Ни обойти, ни спрятаться.

— Еще немного... Еще чуть-чуть, — шепчет Андреев, сжимая штурвал.

Вокруг хлопают снарядные разрывы. Все прицельнее. Все ближе и ближе. Раздается оглушительный грохот — снаряд попал в работающий мотор. Бомбардировщик резко накренился, опустив нос, пошел к земле. Андреев не выпускал из рук штурвала, надеясь посадить почти не управляемую машину. И это ему удалось. Удалось — не то слово. Не просто так это дается, не милостью божьей. А потому, что Андреев — прекрасный летчик, настоящий ас. Подняв к небу огромный столб снежной пыли, самолет сел «на брюхо» с убранным шасси, прорезав в плотно слежавшемся слое снега настоящий ров, что, собственно, и спасло людей.

— Вы целы? — спросил Андреев, придя в себя после такой необычной посадки.

Оказалось, больше всех пострадал штурман Сергей Алейников, остальные отделались легкими ушибами.

Присмотрелись.

— Э-э, да мы, товарищи, на нейтральной полосе, — протянул кто-то из членов экипажа.

— Немедленно покинуть самолет, — приказал Андреев.

Оказав первую помощь штурману (у него была повреждена нога), экипаж отполз от самолета и укрылся в неглубокой воронке. Такая предусмотрительность была нелишней, даже очень своевременной: немцы тут же открыли по машине минометный и пулеметный огонь и вскоре подожгли ее. В ответ наши артиллеристы начали яростный обстрел фашистских позиций.

До своих было метров триста. Иногда до экипажа доносилось:

— Держись, братцы, поможем!

— Нас видят, — подбадривал всех Андреев. — Зарывайтесь глубже в снег, прижимайтесь крепче к земле. Скоро стемнеет, тогда легче будет выбраться отсюда.

Наконец наступил вечер. Огонь с обеих сторон стих, а потом и прекратился.

— Живы? — вдруг донесся до летчиков приглушенный голос.

Андреев выглянул из воронки: двое в маскировочных халатах.

— Следуйте за нами, — прошептал один. — Мы проведем вас через минное поле.

Пришлось летчикам, как заправским пехотинцам, ползти по-пластунски. Через полчаса добрались до наших траншей. А спустя два дня были на своем аэродроме.

— Такая вот карусель, — закончил рассказ Андреев. — И что обидно: пяти минут не хватило. Да где там пяти — одной минуты, и перелетели бы через линию фронта.

— Чего уж там! Убивают меньше чем за секунду, — ответил на то Куликов.

— Это все верно, — Андреев не мог успокоиться, — да машину жалко.

И так всю войну. Самая сложная ситуация — сам истекаешь кровью, а в голове одна мысль: «Как спасти машину?» Случалось, гибли экипаж и машина. Случалось... Но чаще всего, во сто крат чаще мы оставались жить, и самолеты наши, залечив раны, могучей, грозной птицей снова взмывали в небо.

...Весна. Из самолета видно, как поля, еще вчера покрытые рваной грязно-белой снежной мантией, одеваются в новый наряд. Нежным зеленым дымком затянуло березовые рощицы вокруг аэродрома. А когда стихает гул самолетов, высоко в небе слышатся крики журавлей. Обычно говорят, что на фронте любоваться природой было некогда. А почему? Любоваться ведь — не просто глазеть. А жить! Чувствовать природу, ощущать ее. И березки, и поля — все это наша Родина. За нее, за весну и бьемся мы с проклятым врагом.

Кажется, что уже так давно кончился самый тяжелый за все четыре года войны сорок первый год. А эти почти четыре месяца года нового, сорок второго, — не месяцы, а годы. Сколько пережили, сколько всего произошло за эти десять месяцев войны! Трудно, а многое и невозможно осмыслить, измеряя все масштабом эскадрильи. Потом, когда пройдут годы, станут понятны те трудности и опасности, в которых была наша страна. Даже мы, фронтовики, грудью отстоявшие Москву, не представляли всего, что происходило на обширном фронте от Баренцева моря до Черного.

Знали и чувствовали однако, что для нас, авиаторов АДД, этот период — неимоверно тяжелое время. Потом оценили — самое трудное за все годы войны. Немецкая авиация господствовала в воздухе. Экипажи наших бомбардировщиков, выполняя полеты, подвергались непрерывным атакам истребителей врага. Летчики, штурманы, стрелки проявляли храбрость, находчивость, героизм. Часто шли на верную гибель, но выполняли боевые задачи. Платили за это своей кровью. Но у всех нас на земле и в небе была одна цель — задержать продвижение гитлеровских войск в глубь страны. Немецкая армия, неся огромные потери, с каждым днем замедляла темпы своего наступления. И наконец долгожданное... Фашисты остановлены на всех главных направлениях.

Битва за Москву. Она ни с чем не сравнима. Эта победа Советской Армии навсегда развеяла созданную гитлеровцами легенду о непобедимости германской армии. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков после войны напишет о том, что тогда впервые в Отечественной войне наши войска, приобретя боевой опыт и закалившись в боях, из отступающих, обороняющихся превратились в мощную наступательную силу.

Дальнебомбардировочная авиация из разрозненных частей и соединений объединена под единым командованием — преобразована в АДД. Это произошло 5 марта 1942 года. В ходе войны авиационная промышленность не могла перестроиться для массового производства дальних бомбардировщиков новых модификаций. Это уже позже — так и будет до конца войны — мы не станем испытывать недостатка в самолетах, исчезнут «безлошадники». А пока каждый самолет на вес золота, мы их берегли больше, чем себя.

В битве за Москву мы беспрерывно наносили удары по артиллерийским позициям, скоплениям танков, аэродромам, командным пунктам, автотранспортным колоннам. В результате стремительного наступления наших войск все дороги на Запад после отхода войск противника были забиты его изуродованной боевой техникой, удары наших бомбардировщиков были все сильнее.

Героизм и мужество советских воинов высоко оценены нашими партией и правительством. Тысячи участников боев и сражений были награждены орденами, все они получили медаль «За оборону Москвы». В нашей эскадрилье теперь много орденоносцев. Мои боевые друзья Гаранин, Полежаев, Соловьев, Андреев, Куликов, Даншин, Ширяев, Алейников, Майоров и многие другие награждены орденами Ленина и Красного Знамени.

В нашей эскадрилье мы подвели итоги боевой работы. На партийных и комсомольских собраниях громко и торжественно прозвучала решимость утроить силы для разгрома врага. И личное: в марте получил партийный билет, мне присвоили воинское звание старший лейтенант.

Победы вдохновляли. Награды радовали. Люди рвались в бой. Мы знали — страна в опасности, и выполняли свой долг.

Боевые вылеты следовали один за другим... Дальняя авиация, как правило, базировалась на аэродромах за сотню и более километров в глубину от фронта. Но иногда обстановка позволяла действовать с аэродромов, расположенных вблизи линии боевого соприкосновения войск. Эпизод, о котором я хочу рассказать, произошел, когда полк наш стоял на одном из фронтовых аэродромов, недалеко от Бологого.

Полк уже несколько ночей бомбил одну из железнодорожных станций, через которую фашисты подвозили военные грузы к Ленинграду. Наши бомбы делали свое дело. Мы уничтожали эшелоны, выводили из строя паровозы, разрушали пути. Но фашисты тут же бросали все силы на восстановление, и железная дорога оживала. От нас требовалось большее. Нужно было на несколько суток перерезать движение на этом направлении. Но как? Выход один — надо разрушить мост, расположенный тут же, рядом со станцией. Сбросить в реку или хотя бы повредить мост ночью, при сильной противовоздушной обороне, — задача нелегкая, даже невыполнимая, поэтому полку такая задача официально и не ставилась. Но мы-то видели и понимали, что мост взорвать необходимо.

— Ночью ничего не выйдет, — говорил Куликов. — Разве что случайно. Мост взорвать — работа ювелирная. Здесь я на ощупь не могу.

И это было на самом деле так, раз сказал такой опытнейший штурман, как наш Сергей.

— Выход один — днем, — решили единодушно. А коль решили, начали обмозговывать это дело, вырабатывать тактический вариант, обсуждать все детали. Затем с готовым предложением всем летным экипажем идем к командиру полка.

В это время в штаб приехал комиссар нашей дивизии полковой комиссар С. Я. Федоров. Возможно, его присутствие и послужило причиной того, что командование полка с нашим вариантом не согласилось.

— Днем прорваться к цели одиночному самолету почти невозможно, — заявил командир.

А комиссар дивизии был еще строже в оценке.

— Наша армия ведет кровопролитную войну, освобождая каждый клочок земли от фашистского нашествия, но смертников у нас не было и не будет, — сказал Федоров.

Мы продолжали настаивать на своем.

— На риск мы идем хладнокровно, с точным расчетом, — говорил я. — Вот посмотрите...

Еще и еще раз докладывал о деталях плана и все же сумел доказать возможность пролета одиночного самолета к цели.

...Вторая половина ночи. Мы уже на аэродроме. Моросит мелкий дождь. Совсем темно. Друг друга не видим, хотя и стоим рядом. Нас провожают немногие. Все в строжайшем секрете.

— Самолет готов, бомбы подвешены! — докладывает Коля Барчук.

— Хорошо, — отвечаю ему и обращаюсь в темноту к командиру полка: — Разрешите выполнять? Вместо команды Микрюков предлагает:

— Рулите за мной, я вас провожу до старта на своей машине, буду мигать фонариком.

Направление взлета обозначено только двумя плошками, и больше ни одного огонька на аэродроме нет. Темно-темно и тихо до неприятного. Слышно, как капельки дождя ударяются о реглан. Все разговаривают шепотом. И я говорю экипажу тихо:

— Ну, поехали.

Кто-то легонько стучит по моей спине:

— Саша, а может быть, не надо, оставишь, а? Я ничего не ответил, только дернул плечом.

Взлет был действительно тяжелым. Самолет даже без бомб днем при хорошей видимости непросто поднять в воздух. Взлет считался одним из сложных элементов. Но уже столько раз я садился за штурвал самолета и научился многому. Было ведь всякое, хотя бы тот мой первый вылет на Берлин в августе 1941 года, когда я не сумел оторвать от земли перегруженный горючим и бомбами бомбардировщик. Разве тот урок не пошел на пользу?! Теперь я уверен в себе. Сквозь залитые дождем стекла кабины вижу вдалеке два мерцающих огонька. Всего два огонька в конце аэродрома. И множество — на приборной доске.

Ну что ж, поехали так поехали. Машина начала взлет. Она катится по грунтовой полосе, постепенно набирая скорость. Нужно своевременно поднять хвост (придать ему взлетное положение), выдержать направление разбега, удержать нужный угол для получения максимальной подъемной силы, обеспечивающей отрыв машины от земли. Нужно еще многое сделать и многое увидеть, чтобы взлететь, а видны пока только два огонька на краю аэродрома, а дальше — кромешная мгла. Я знаю, что там, за огоньками, лес, который нужно перетянуть. А самолет еще не имеет достаточной скорости, он висит на моторах, покачивается с крыла на крыло. Лес не виден, но я его чувствую — вот тут, под нами. Глаза — на приборах, слежу за каждым малейшим отклонением стрелок и немедленно реагирую.

Экипаж молчит. Все знают, какое сверхчеловеческое напряжение сейчас у летчика, и его не нужно отвлекать. Он взлетает, на него вся надежда.

Под самолетом — свист, потом — два глухих толчка. Это убралось шасси. Теперь скорость нарастает быстрее. И стрелка вариометра — прибора для измерения вертикальной скорости набора высоты или снижения — оживает: высота все больше и больше. Наконец набрали первые двадцать пять метров. Теперь можно сбавить обороты двигателей. Они молодцы — хорошо поработали. Пусть отдохнут. Им еще крутить и крутить тяжелые воздушные винты. От них зависит все. Их нужно беречь, как живой организм.

В наушниках слышны облегченные вздохи. Это экипаж снимает с себя напряжение. Хотя пока что и работал один летчик, но все дышали как бы одной грудью. И теперь вот облегченно вздохнули. Еще не воевали, враг далеко, по самолету не стреляют, но при таком вот минимуме минимума погоды уже сколько израсходовано энергии, хотя и выполнен всего один, казалось бы, безобидный элемент — взлет.

Время рассчитано так, чтобы линию фронта пройти в темноте, а к цели подойти с рассветом. Не поймешь, где и летим — в небе или болото месим. Жижа за бортом постепенно из черной, непроницаемой превращается в грязно-серую. Теперь видно, что мы идем в рваных, грязных дождевых облаках.

— Саша, снижайся под облака, нужно восстановить детальную ориентировку, — просит штурман.

Переходим на бреющий полет, маскируемся в складках местности, чтобы подойти к цели незамеченными. Летим вдоль железнодорожного полотна. На одном участке Васильев, забыв о скрытности, выпустил длинную очередь из своего бортового оружия по эшелону с цистернами. Я хотел было прикрикнуть на стрелка, но и сам увлекся. Попадание было точным, цистерны горели хорошо. И это подействовало успокаивающе. Подняло дух. Врезали фашистам! Можно было еще обстрелять попадавшиеся на маршруте эшелоны, но мы вовремя опомнились и все свои силы и внимание сосредоточили на выполнении предстоящей главной задачи.

А за бортом — почти полный рассвет. Наверное, при такой погоде светлее и не будет. Здесь, как и дома, низкие рваные облака и мелкий противный дождь.

— Погода как по заказу, — говорит Куликов.

— Это хорошо. Не ждут нас фашисты, — отвечаю. Для внезапности — хорошо, но видимость ограниченная. Чтобы выйти точно на цель, держимся железной дороги, да так низко, что временами, кажется, и телеграфные столбы выше нашего полета. До цели считанные минуты, а может быть, и секунды — смотреть на часы нет времени.

— Внимание, подходим! Подходим к цели, — говорит штурман.

Теперь его, штурмана-бомбардира черед, он ведет прицеливание, от него зависит все, и мы в его распоряжении. Я пилотирую самолет с особой точностью, выдерживаю скорость, высоту, делаю повороты, понимая команды штурмана с полуслова Все стараются помочь ему, как помогали летчику на взлете.

Еще мгновение, и я вижу фермы железнодорожного моста. Они на нашей высоте. Голос штурмана:

— Чуть вы...

И я знаю, что он сказал. Самолет повинуется моим рукам, набирает несколько метров высоты»и опять замирает в нужном режиме.

— Чуть пра...

И опять выполнено. Самолет довернул вправо.

— Так держи, держи, хорошо, так, так. — И долгожданное: — Пошли!

Этого можно и не говорить. Самолет, освободившись от груза, сам рвется вверх. У нас, авиаторов, говорят — пухнет. Делается легким, проворным.

Мы сбросили бомбы точно в цель. Я уж и не говорю, что творилось в эти секунды в небе! По нашему самолету выпущены тысячи пуль и сотни снарядов. У нас не было времени на противозенитное маневрирование. Мы шли напролом. И вот бомбы сброшены, до взрыва еще 27 секунд (взрыватели именно с таким замедлением), и вдруг перед глазами — смерть! Прямо по курсу — строение. Никто из членов экипажа не успел и слова сказать, я и после не мог осмыслить, что произошло, а бомбардировщик в глубоком крене с резким набором высоты уже перепрыгнул через неминуемую смерть.

Долго летели молча. Тишину нарушил радист:

— Командир, что доложить на землю? — обратился он.

— Серега, как ты думаешь, попали бомбы в мост? — спросил я у Куликова.

— Не знаю, Саша, прицелился хорошо, надежда на крюки.

На наших бомбах имелись специальные крюки на тросах, которыми они должны были зацепиться за фермы моста. Теперь все зависело от них — сработали ли они?

— Доложи — задание выполнено, — распорядился я. Весь дальнейший разговор в экипаже был об одном и том же: мы не могли себе представить, каким чудом перемахнули через ту злополучную водонапорную башню — после рассмотрели ее. Я тоже недоумевал, как мои руки и ноги сделали нужные движения, заставившие бомбардировщик с неприсущей ему прытью сделать чудо, посильное лишь хорошему маневренному истребителю. Но факт остается фактом. Самолет не врезался, и мы целы. Ну а как мост? Он был-таки значительно поврежден.

Долетали на своем сердце...

Летом 1942 года бои разгорелись с новой силой. Сосредоточив огромные силы, гитлеровцы прорвали фронт наших войск и ринулись к Ростову, к Сталинграду. Снова по нашим просторам завыли фашистские грузовики с автоматчиками, затрещали мотоциклы, залязгали гусеницами танки. В воздухе стаями кружили «юнкерсы», непрерывно бомбившие передовые позиции наших войск. Правда, теперь гитлеровцы не могли наступать по всему фронту одновременно, как в первые месяцы войны, но натиск их был силен.

Советские части с жестокими боями отходили на восток. Мы, летчики, делали все, чтобы помочь наземным войскам. В полку еженедельно появлялись короткие сообщения о нанесенном уроне врагу, собственных потерях экипажей или самолетов. Такие информационные листки вывешивались в штабе. Вот один из бюллетеней местного, как мы называли, информбюро:

«В течение недели совершено 180 вылетов, из них ночных — 120 (на дальние цели — 85, на ближние — 35). Уничтожено и повреждено: железнодорожных эшелонов — 15, танков — 20, автомашин с живой силой — 70, аэродромов противника — 4, сбито вражеских самолетов — 3. Потери полка: 5 бомбардировщиков». Только цифры. Бухгалтерия войны? Нет, разве могут быть цифры бездушными, если пишутся они кровью! За каждым вылетом — подвиг. За каждую уничтоженную цель — суровое материнское «спасибо» Родины. Так сражались мы в те дни.

Летчик Василий Николаевич Осипов, ставший 20 июня 1942 года Героем Советского Союза, а впоследствии, в марте 1944 года, дважды Героем, после трудного боевого вылета вернулся на свой аэродром на такой машине, что трудно было даже определить: самолет это или одно только название. Один мотор разбит совсем. Второй сильно поврежден. Техники видели всякие изуродованные машины, но тут не удержались, сосчитали дырки, оставленные вражескими осколками и пулями. Их было более сотни.

— Как же ты долетел? — спросили Осипова. По-разному отвечали летчики в подобной ситуации, вернувшись с боевого задания. А вот Василий сказал так:

— На своем сердце...

Действительно, на своем сердце, как на крыльях, на одном дыхании, на страсти, верности долетел герой-летчик до родного аэродрома, чтобы и впредь громить врага.

Но не всем удавалось в тот же день вернуться домой. О многих своих товарищах я уже рассказывал. И еще о скольких нужно рассказать. Бывало, не один километр, а, считай, пол-Европы пересекали, чтобы обнять боевых друзей, прикоснуться к холодному, но столь родному металлу самолета.

...В одну из летних ночей экипаж Д. И. Барашева из 752-го бомбардировочного авиационного полка вылетел на выполнение боевого задания в глубокий тыл врага. На цель вышли точно. Отбомбились. И тут же — прямое попадание. Самолет камнем полетел к земле. Спасти машину невозможно.

— Прыгать, всем прыгать! — крикнул Барашев.

Он тоже вывалился из кабины в полыхающее от пожара ночное небо и начал снижение. Как ни крутил стропы, как ни хотел направить свой полет подальше от железнодорожной станции, которую бомбили, но воздух был недвижим, к тому же высота выброса с парашютом малая — вот и валился прямо в огонь, на пылавшие эшелоны. Так и упал прямо на крышу вагона. Освободился от парашюта, огляделся. Своих нигде не было. Да и врагов пока не видно. Когда шла бомбежка — попрятались в щели, кто куда. И носа не кажут. Но самолеты ушли, и фашисты вот-вот запрудят станцию. «Куда бежать?» — подумал летчик, убедившись в том, что в этой ситуации искать своих (где они сейчас, живы ли, команду-то он подал, а выпрыгнули ли?) — значит, сразу же в лапы врагу попасть.

Со стороны станции раздались крики. Летчик огляделся. Рядом оказались нетронутые огнем товарные вагоны. С трудом сдвинул дверь. Заглянул внутрь: уголь. Протиснулся в щель и закрыл дверь. У вагона загромыхали сапоги, послышались какие-то команды. Теперь вокруг фашисты. «Пересижу пока здесь», — решил летчик.

Медленно наступал рассвет. Тоненькими струйками протекал он сквозь черные мохнатые от угольной пыли щелочки в вагоне. И теперь если бы прижаться к одной из них, то можно было бы, наверное, увидеть отвратительные серые мундиры гитлеровцев, их злобные лица. Но Барашев даже не пошевельнулся, могут услышать. Поэтому надо терпеть, ждать подходящего момента, чтобы вырваться из ловушки.

Через некоторое время вагон дернуло. Раз. Второй. «Значит, поехали, — радостно подумал про себя летчик. — А чему радуюсь-то? — вдруг пришла мысль. — Может, поезд идет на Берлин, прямо черту в зубы».

Усталость брала свое. Летчик забылся в тяжелом сне. Сколько он длился, трудно сказать, но когда Барашев открыл глаза, пришел в себя, в щелях была такая же, как и в вагоне, черная угольная ночь. Уже больше суток летчик был без воды и пищи. Но сильнее жажды и голода мучила неизвестность. Всю ночь поезд шел без остановок. «Надо бежать, больше ждать нельзя. — твердо решил Барашев. — Еще сутки — и тогда совсем не останется сил».

Но через несколько часов случилось чудо. На очередной станции летчик услыхал русскую речь! Это удесятерило силы. Пусть оккупированная, но ведь своя земля. Свои люди. Барашеву удалось благополучно оставить убежище.

Он оказался в Белоруссии. Встретил партизан. Побыл у них несколько дней. Потом двинулся в сторону линии фронта. Перешел ее. И вот, точно с неба свалившись, явился в свою часть. Да разве же это не второе рождение человека? Сына — для матери. Бойца — для Родины.

Через день-два Барашев снова занял место летчика в боевой машине. Вскоре ему присвоили звание Героя Советского Союза.

Наш экипаж в этот период также вел интенсивные боевые действия. Я уже говорил о полковом информбюро. Можно сказать, что и у нас было нечто подобное. Сергей Куликов вел бортовой журнал. Потом появились записи о нашей работе. Приведу лишь некоторые из них.

«4 июля 1942 года. Бомбили бензосклады в поселке Фокино (район железнодорожной станции Брянск). Несмотря на то, что объект сильно охраняли вражеские истребители, удар по намеченной цели проведен успешно. В результате бомбардировки возник большой пожар и взрыв».

«8 июля 1942 года. Совершили налет на скопление фашистских войск и эшелонов в районе городской ветки станции Курск. Мы получили задание осветить САБами и поджечь цель, чтобы дать возможность другим экипажам вести прицельное бомбометание. Это задание было выполнено в очень сложных метеорологических условиях (сильная гроза). Наши товарищи нанесли меткий удар по освещенному нами объекту. Отмечены прямые попадания бомб в железнодорожные эшелоны. Произошел огромный взрыв. Зарево пожара было видно на расстоянии 30 километров. После сообщили, что взорван крупный артиллерийский склад».

«9 июля 1942 года. Разбомбили крупную автоколонну вблизи города Коротояк южнее Воронежа. После сброса бомб снизились на высоту до 50 метров и обстреляли врагов из пулеметов».

«11 июля 1942 года. Получили приказ командования поджечь и осветить железнодорожный узел, на этот раз Брянск-2. Узел сильно прикрывался зенитным огнем, но, непрерывно маневрируя, сумели выполнить задание. Когда машина приземлилась, в ней было обнаружено 60 пробоин... А из пробитого бензобака техники извлекли... неразорвавшийся снаряд, выпущенный фашистскими истребителями. Но и гитлеровцам был нанесен огромный ущерб. В ту ночь наши бомбардировщики, налетевшие на освещенный нами железнодорожный узел, уничтожили 9 танков, около 200 автомашин, разрушили вокзал, взорвали более 500 вагонов с боеприпасами, склад с продовольствием, вывели из строя 7 паровозов, 31 дальнобойную пушку. Погибло свыше 400 вражеских солдат и офицеров. Железнодорожный узел Брянск-2 не работал несколько суток».

В этот период авиация дальнего действия оказывала большую помощь и партизанам. Вот несколько убедительных документов того времени — заявки Центрального штаба партизанского движения на боевые вылеты АДД.

«6 июля. Прошу Вашего распоряжения помочь партизанскому отряду и разбомбить скопление гитлеровцев в тысячу восемьсот человек с техникой в населенных пунктах: с. Семеновке (восемнадцать километров северо-западнее г. Севска) Суземского района Орловской области, после чего партизаны уничтожат группировку. Начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко».

«11 августа. Объединенные партизанские отряды Емлютина, Бондаренко в лесах южнее Брянска ведут упорные бои с регулярными немецкими частями. Противник, 134-я пехотная дивизия и восемь карательных батальонов общей численностью около одиннадцати тысяч человек с артиллерией и танками, занял Локот, Негино, Суземку. Бои развернулись в лесу.

Сегодня получена радиограмма от партизанских отрядов с просьбой бомбить следующие пункты скопления противника: Локоть, семьдесят шесть километров юго-восточнее Брянска, до пяти тысяч человек; Негино, Суземка, сто шесть километров южнее Брянска, до пяти тысяч человек; Навля, сорок семь километров юго-восточнее Брянска, — скопление пехоты; Синезерки, тридцать километров юго-восточнее Брянска; Выгоничи, двадцать километров юго-западнее Брянска. Имея в виду огромное значение бомбежки для поднятия боевого духа партизан, прошу удовлетворить просьбу партизан. Начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко».

Не бездействовала и авиация врага. Фашисты совершали массированные налеты на сосредоточения наших войск и важные объекты, на крупные города нашей страны. Одним из важных аэродромов сосредоточения тяжелых бомбардировщиков гитлеровцев был аэродром Сеща. На подходах к крупной авиационной базе противник соорудил как бы стены из огня и металла, они превратили Сещу в крепость, неприступную с воздуха. И стены эти были не только непосредственно у аэродрома, но и на далеких подходах к нему. Десятки зенитных орудий различного калибра, истребители днем и ночью прикрывали авиационное логово.

Попытки нашей авиации нанести ощутимые удары в дневное время были неудачными. Раньше еще кое-как прорывались к цели одиночные самолеты, используя облачность. Но в эти августовские дни, как назло, установилась длительная безоблачная погода.

Аэродром нужно разбомбить во что бы то ни стало. Верховное Главнокомандование поставило эту трудную задачу перед авиацией дальнего действия Несколько полков, в том числе и наш, вели тщательную подготовку, чтобы нанести сильные удары по Сеще в ночное время. Важно было создать сложные условия для противовоздушной обороны фашистов. Командование наметило несколько сосредоточенных, массированных ударов. Наши бомбардировщики взлетели с разных аэродромов, естественно, кто раньше, кто позже, с тем что-бы к цели подойти одновременно, в узкой полосе и сжато по времени. Было предусмотрено и такое: те аэродромы, с которых могли взлетать истребители фашистов, блокировались специально выделенными самолетами. В их задачу входило воспрепятствовать взлету ночных истребителей. По таким аэродромам сбрасывались бомбы замедленного действия, которые взрывались одни через несколько мину г, другие — через несколько часов после падения. Эта тактика парализовала многие аэродромы.

Чтобы бить врага наверняка, прицельно, впереди бомбардировочного эшелона были пущены самолеты — осветители цели. Они сбрасывали САБы, а мы — зажигательные.

Навсегда запомнилась хорошая организация боевых действий. Цель было видно как днем. Наши штурманы-бомбардиры клали серии фугасных и зажигательных бомб по взлетному полю, стоянкам самолетов и различным складам. На земле все горело. В воздухе тоже был ад кромешный. Зенитные снаряды рвались на разных высотах, над фашистским аэродромом висела паутина трасс снарядов и пуль.

Но на душе — восторг. Мы не боялись беспорядочного огня противника, а только опасались столкновения со своими бомбардировщиками, и, чтобы обезопасить полет, многие, пренебрегая встречей с истребителями, включили аэронавигационные огни, перемигивались посадочными фарами, пускали ракеты. Некоторые экипажи-смельчаки снижались над целью и поливали и без того горевший фашистский аэродром из своего бортового оружия.

Уже после войны в одной из книжек мне довелось прочитать буквально следующее о бомбардировке Сещи. Будто бы комендант фашистской авиабазы похвалялся:

«Надо стать птицей, чтобы залететь к нам». И вот, по убеждению автора, у нас в полку состоялся такой диалог:

« — Вы разделяете это мнение, лейтенант? — обратился командир полка к Молодчему.

Летчик уже несколько суток не уходил с аэродрома, беспредельно устал, но ответил:

— Разрешите нам позывной «Сокол» — вот мы и станем птицами».

Дальше в тексте идет высокопарный рассказ о нашем триумфальном налете на аэродром фашистов.

Не знаю, как в отношении коменданта аэродрома, а я лично никогда такого не говорил. И вообще, подобный стиль не свойствен нам, летчикам. Позывной у меня был обычный, невычурный. Кажется, тогда «Индексом» меня окликали. А чаще мы в полете при боевой работе по номерам называли друг друга. Или же, что уж тут греха таить, в горячке боя, нарушая установленные правила, шпарили прямым текстом. Иногда и со словцом крепким. Было такое...

Точно так происходило и на этот раз. Может, правда, единственное удерживало. Не одни мы, члены экипажа, находились на борту бомбардировщика.

В составе нашего экипажа был гость — военный корреспондент майор В. Гольцев. Необычайное зрелище довелось увидеть журналисту. Голос его дрожал от волнения. Он беспрерывно величал штурмана по имени-отчеству, а меня официально: «Товарищ командир». Он никак не мог сдержать восторга и все повторял свое любимое: «Это же до чертиков интересно!» Его немного успокоил неожиданный грохот и яркая вспышка разорвавшегося зенитного снаряда впереди по курсу нашего самолета. В кабину ворвалась свежая струя воздуха. Но Гольцев так и не понял, откуда это подуло и что за отверстие в кабине штурмана. После выяснилось, что дыру от осколка снаряда он в темноте принял за открытую для лучшего наблюдения форточку. Он так и сказал Куликову:

— Благодарю вас, Сергей Иванович, теперь видно совсем хорошо.

Действительно, это было неповторимое зрелище. Такой фейерверк в ночном небе! А ведь каждая самая красивая трасса или многоцветный разрыв снаряда несли с собой смерть.

Весь наш экипаж вернулся на родной аэродром в полном составе и в добром здравии. Один за другим заходили на посадку самолеты эскадрильи. Тут же я отправлял их в столовую. Давно уже были там и Сергей Куликов, и Панфилов, и Васильев. И майор Гольцев пошел с ними. А я все еще на аэродроме. Нет Семена Полежаева. Все сели. Утих шум моторов. И не слышно там, в небе, знакомого гула машины боевого друга. Нету...

Так и не дождавшись возвращения с боевого задания экипажа Семена Полежаева, я побрел в столовую. Здесь шел оживленный разговор. Еще бы! После такой нервной встряски. На молодых раскрасневшихся лицах — улыбки. Все довольны своей работой, радости нет предела. Разве трудно понять их состояние? Разве могло быть иначе в такой обстановке? Мне не хотелось огорчать людей, несколько часов назад смотревших смерти в глаза. Я старался не подавать виду, не сказал ни слова. Но вскоре кто-то не удержался и не очень громко, но отчетливо произнес:

— Рано ликуем, ребята, не возвратился экипаж Полежаева.

Наступила тишина. Никто не смотрел друг другу в глаза, считая себя виновным за преждевременное мальчишеское ликование.

Столовая опустела. В помещении, где жил летный состав, мы молча разбрелись по своим койкам. Долго не могли уснуть. Не верилось, что экипаж погиб. Ведь стрелок-радист доложил о проходе конечного пункта маршрута и что на борту все в порядке.

Но усталость брала свое. С тревожными мыслями о Семене я уснул. Не знаю, на сколько, но вдруг сквозь сон, как сквозь толщу воды, донесся длинный звонок. Телефон. Тревога! Привыкшие мгновенно стряхивать с себя сон, все моментально вскочили и ждали, что скажет дневальный. И вот на лице бойца, державшего телефонную трубку, появилась улыбка.

— Полежаев жив! — крикнул он.

А через несколько часов Семен и его экипаж тихонько вошли в помещение. Все вскочили как по команде и бросились обнимать боевых друзей. Полежаев в нескольких словах рассказал, как их подкараулил и сбил немецкий истребитель.

— Просто обидно, — говорил он. — Мы совсем немного не долетели до своего аэродрома. А в небе, видели, какая была каша? Вот и приняли самолет противника за свой. Он беспрепятственно подошел к нам вплотную. Первым открыл огонь и поджег. Нас-то парашюты спасли, а машины нет. Теперь «безлошадные»...

Такое, к сожалению, тоже случалось... Фашистским истребителям удавалось пробраться к нашим аэродромам, и они делали свое коварное дело — били нас, как говорится, из-за угла нашего же дома. Печально, но факт. Вот и этой ночью наш полк таким же образом потерял самолет. Утешало одно: фашистских машин мы наломали во много крат больше.

И наломаем еще!

Пролетая над донскими степями, мы ежедневно видели багрово-черные клубы дыма, простиравшиеся на многие километры с севера на юг. Гигантское огненно-дымовое цунами, вынырнувшее не из глубин океана, а из земли, катилось на восток, поглощая все живое, что встречалось на его пути. И трудно было сказать, откуда появится сила, способная остановить эти волны войны.

После наступления фашистов под Москвой это была самая тяжелая пора войны. Но там, у стен столицы, мы остановили врага. Повернули вспять кипящий вал. Верили, что так же будет и здесь. Но для этого надо бросать все силы.

Поэтому и вызвал у меня удивление один необычайный и, как вначале показалось мне, странный приказ командования. После возвращения с очередного задания я прибыл в штаб полка доложить о результатах полета. Выслушав мой доклад, командир не торопился меня отпускать.

— Скажите, — неожиданно спросил подполковник Ми-крюков, — вас удовлетворяет испытанное вами приспособление, увеличивающее дальность полета бомбардировщика?

— Да как вам сказать. Вообще-то, конечно, удовлетворяет, — ответил я, не понимая, к чему командир клонит. И добавил: — Да только ни к чему оно сейчас.

Но Микрюков будто меня и не слышал.

— Значит, вы считаете возможным полет на предельный радиус в глубокий тыл фашистов?

— Если с подвесными бензобаками, то, пожалуй, такой полет возможен, но...

— Что «но»?

— Нужен ли он сейчас? Фашисты — у стен Сталинграда. И все наши силы бросают туда.

Я разговаривал с командиром полка, даже не подозревая, что уже, по сути, получил его приказ.

— Ошибаетесь, товарищ капитан, — сказал Микрюков. — Именно сейчас и необходимо нанести удар по гитлеровскому логову.

Он вышел из-за стола:

— Все понятно?

Я удивленно пожал плечами:

— Н-не совсем...

— Как? А о чем же мы здесь толкуем столько времени? Готовьтесь к полету на самый предельный радиус, товарищ капитан!

Так вот оно что! Я вытянулся по стойке «смирно» и слегка пристукнул каблуками:

— Есть на самый предельный!..

Так в полку началась подготовка к полетам на полную дальность. Техники устанавливали приспособления, позволяющие увеличить запас топлива для двигателей, заменяли моторы, расходовавшие масло больше нормы. Оружейники шептались, что скоро привезут какие-то специальные бомбы повышенной разрушительной силы. А летный состав клеил новые карты различного масштаба с территорией Германии, Венгрии, Румынии... Но куда полетим — никто ничего не знал. Мы терялись в догадках.

Ждем приказ. Наконец получаем его:

— Снять подвесные бензобаки, на их место подвесить тяжелые бомбы.

Совсем не то, что ждали. Значит, летим бомбить обычные цели. И точно: отправляемся на задание недалеко от линии фронта. Возвращаемся — снова команда:

— Подвесить бензобаки.

А через некоторое время опять:

— Снять бензобаки, подвесить бомбы.

И мы получаем задание нанести удар по вражескому аэродрому, железнодорожному узлу или по скоплению войск противника. Откровенно говоря, в авиации к таким штукам привыкли. Боевое задание меняется довольно часто, и даже в ючение не только суток, но и часов. И каждый раз самолеты, экипажи готовятся к различным вариантам полета. Иногда все это кончается полным отбоем. Тогда бомбы снимаются. Мы прячем в планшеты карты. Идем в столовую, а прежде чем отправиться спать, собираемся в большой полковой землянке.

Так было и в этот раз. Мы подготовились, а команды на взлет все нет и нет. Все экипажи находились здесь же, в полковой землянке, освещенной электрическим светом от аккумуляторов. Сначала беседовали, шутили. Так продолжалось и час, и второй. Особенно усердствовал наш полковой врач капитан Анатолий Гаврилов. А считался он в полку балагуром номер один. Играл на всех музыкальных инструментах, в том числе на ложках и на расческе. Пел. Танцевал. Но вскоре и ему это неопределенное ожидание наскучило. Потянуло на сон. Одни начали дремать сидя, другие улеглись на столах. На одной из скамеек, растянувшись во весь свой богатырский рост, лежал Гаврилов. Рядом стояла его медицинская сумка, на носу — очки, с которыми он никогда не расставался.

Никто даже не пошевелился, когда со скрипом открылась дверь и в землянку вошли два друга — капитаны Робуль и Бикмурзин. Один остался у выхода, а другой подошел к полковому врачу. Наклонился над ним. Что-то там сделал и отошел на цыпочках. Потом шепотом сказал:

— Готово... Бикмурзин, остававшийся у двери, что есть силы подал команду:

— Отбой! — И еще раз повторил: — Отбой полетам. Все дружно вскочили, чтобы рвануться к выходу и успеть занять место в автобусе, возившем летный состав по постоянному маршруту: столовая — аэродром и обратно.

— Отставить! — предупредил Гаврилов, вскакивая со своего ложа. — Я первый.

Ему действительно нужно было быть первым в столовой, чтобы снять пробу приготовленной пищи. Без его разрешения кормить не будут. Поэтому надо во что бы то ни стало успеть на первый рейс автобуса.

Но что такое? Почему врач не спешит к выходу, а, вытянув руки вперед, мечется по землянке, натыкаясь то на стены, то на столы?

— Толя, сюда, — подает голос Робуль, заглушая всеобщий шум и гам.

Гаврилов рванулся в его сторону и наткнулся на столб, подпиравший потолок. Да так, что очки с носа свалились. И тут-то он все понял. Подшутили, черти, над ним. Стекла очков были заклеены бумажками. Вот и метался он в тускло освещенной землянке, пока очки не сползли с носа.

— Ну погодите, — грозит кулаком своим лучшим друзьям Робулю и Бикмурзину Гаврилов. — Это вам припомнится.

Он не обижается. Смеется, на ходу продолжает шутить. Вместе со всеми теснит от автобуса своих друзей. И это ему удается. Гаврилов уезжает, а шутники остаются.

— А я вначале не понял, почему это Бикмурзин и Робуль такие услужливые, — рассказывал в автобусе начальник штаба подполковник Алексеев. — Иду дать команду на отбой. А они — навстречу. Узнав, в чем дело, просят: «Разрешите нам! Мы — бегом. Мы — побыстрее». И так с места рванули, что и на самолете не догнать.

— Дети, да и только, — старался быть построже командир полка, когда узнал об очередном трюке в летной землянке. — Кому мы ордена даем, ума не приложу. Мальчишкам!..

На предельную дальность

Наконец этот долгожданный день наступил. Мы получили приказ совершить рейс в глубокий тыл противника и нанести бомбовый удар по Кенигсбергу. Нам были поставлены две задачи. Первая — боевая: разбомбить военные объекты врага. А вторая — как можно меньше израсходовать бензина. Это второе было так важно, что нам объявили: экипаж, который сэкономит горючего больше других, будет зачислен в особую ударную группу. Пока не говорили, какие задания ждут эту группу, но мы догадывались: видимо, предстоят еще более ответственные и более дальние полеты.

Первый боевой вылет на Кенигсберг... В бомболюках смертоносный груз, баки полностью заправлены горючим. Даже под фюзеляжем дополнительные подвесные емкости с бензином.

Взлет намечен на вечер. В сумерках надо пересечь линию фронта.

— А пока ужинать, — приказали нам.

Советовали подзаправиться поплотнее. Хотя и знали, что уговаривать нас перед полетом не надо (сами понимаем, что предстоит), тем не менее повторяли:

— «Хочу — не хочу» здесь не годится. Надо!

— Да что это вы! — отозвался на то Куликов. — Знаем, что завтрак — дело не личное, военное!

После завтрака всех взял в оборот Гаврилов. Полковой врач проверил самочувствие каждого, пополнил медикаментами бортовые аптечки. Привезли НЗ — неприкосновенный запас питания.

Название, конечно, громкое: НЗ! А вообще-то — ничего особенного. Хлеб, колбаса или кусочки мяса и еще чай. Одна емкость — нам, мне и штурману, вторая — стрелкам. По литру. Термосов не было, приходилось что-то придумывать, так как на борту в полете температура минусовая. В унты емкость запихивал или под комбинезон. Кормил меня в полете штурман. Как ребенка. Отломит кусочек — в рот положит. Мне же нельзя штурвал бросать. Это теперь автопилоты.

Итак, машина подготовлена для сверхдальнего полета.

Тут же перед вылетом стало известно, почему целую неделю оттягивали вылет. Причиной этому была плохая погода: на всем маршруте свирепствовали грозы. А это, как известно, самый страшный враг авиации. Похуже фашистской зенитки или «мессера».

Наконец — разрешение на взлет. Запускаем двигатели. От бешено ревущих винтов вибрирует весь самолет. Выглядываю в окошко. Из кабины видно: внизу, впереди бомбардировщика стоят техник самолета старший лейтенант Коля Барчук и механик сержант Вася Овсеенко. Немного в стороне — инженер эскадрильи капитан технической службы Редько. Он протягивает правую руку и показывает большой палец.

Я улыбнулся. Ведь этот жест так понятен. В нем и пожелание успеха, и вера в благополучный исход, и, конечно, что машина в порядке. Но улыбнулся не поэтому — вспомнил очередную шутку инженера.

— Слава богу, что тогда мне большой палец не оторвало, — говорил Редько, — а то бы из авиации выгнали.

Присутствовавший при этом Гаврилов оценил шутку по достоинству и хотел тоже кое-что сказать, да не успел — Редько опередил:

— А ты, Толя, не ухмыляйся. Ты готов был и руку оторвать, когда тащил меня в госпиталь.

Вспомнил этот эпизод, и сразу же пришло спокойствие. Кивнул Барчуку и Овсеенко. А они в чистых гимнастерках, наглянцованных сапогах, на груди ордена и медали. Вид прямо-таки парадный. «Спасибо, ребята, за такое уважение», — подумал я.

Кстати, наш экипаж всегда вылетал на особые боевые задания тоже при орденах и в парадной форме одежды. Нам не раз говорили:

— Что это вы в полет наряжаетесь, словно куда-то в гости. Зачем? Ведь в воздухе все равно никто этого не видит.

Но нам так нравилось, мы так решили, а потом привыкли и своей традиции никогда не изменяли.

Двигатели запущены. Поднимаю правую руку. Все, кто стоял на земле, берут под козырек. Отпускаю тормоза. Машина сначала медленно, затем все быстрее и быстрее несется по аэродрому. Начинаю исподволь подбирать штурвал, и тяжелый самолет отрывается от земли. Стрелка высотомера медленно, но уверенно ползет вверх. Вариометр показывает набор высоты меньше одного метра в секунду. Это значит, что вес бомбардировщика в начале полета максимально допустимый. Хотя двигатели работают на повышенном режиме, вертикальная скорость ничтожна.

Экипаж, как всегда, молчит. Все ждут, когда первым заговорит летчик. А он заговорит тогда, когда самолет поднимется от земли на безопасную высоту.

— Порядок, — наконец говорю вроде сам себе, а в действительности обращаюсь к членам экипажа.

— Курс двести семьдесят, — отозвался штурман Куликов.

— Связь с землей установлена, — докладывает радист Панфилов.

— В задней полусфере все в порядке, — слышится голос стрелка Васильева.

Через час подходим к линии фронта. Внизу пожары и взрывы. Вздымаются столбы дыма. Картина для нас привычная. Огненная полоса фронта, суживаясь, постепенно скрывается из виду. За нами, на востоке, небо уже темное, а впереди, на западе, еще белеет. Линия горизонта справа тонет в громадных грозовых облаках. Туда и надо нам лететь.

— Правее — двадцать, — слышу голос Куликова. Доворачиваю. Самолет идет точно на облака — прямо в черную громадину. Все молчат.

— В наушниках сильный треск, — нарушает тишину Саша Панфилов. — Поблизости гроза.

Понимаю, что сейчас этим и заняты все мысли экипажа. Гроза — опасно, но пока еще ее нет, а «мессеры» вынырнуть могут.

— Доложи на землю, что прошли линию фронта, — отвечаю радисту, — и становись на верхнюю огневую установку, а ты, Васильев, — на нижнюю. Смотрите внимательно — могут появиться истребители.

А облака все приближаются. Между ними вспышки, будто там тоже линия фронта. Полная темнота еще не наступила. Прикидываю, как быть. Пройти над облаками невозможно: они высокие, пожалуй, более десяти тысяч метров, а наш под завязку нагруженный бомбардировщик больше пяти тысяч не наберет. Обходить облака стороной — не хватит горючего на обратный путь.

Решаю идти прямо, через облака. Выбираю, где светлее, где меньше сверкает. Начинается болтанка.

— Но это еще ничего, по-божески, — говорит Куликов.

— Вполне, — подает голос Панфилов.

— Я думал, что будет сильнее, — признается Васильев. Так длится более часа. То справа, то слева, то внизу под нами сверкают молнии. Высота полета пять тысяч метров. Дышим через кислородные маски. За бортом то дождь, то снег. Временами что-то царапает по самолету. Создается впечатление, будто мы не летим, а плывем в каком-то черном ледяном крошеве.

— Командир, — сообщает Панфилов, — а некоторые экипажы возвращаются.

— Откуда ты взял?

— Слышу, как они докладывают о проходе через линию фронта обратно.

— А земля что?

— Отвечают: «Вас поняли...»

Все ясно: с земли не могут приказать продолжать полет в таких метеоусловиях. Значит, нужно действовать по своему усмотрению.

— Как поступим, товарищи? — обращаюсь к членам экипажа.

— Лететь вперед, — отвечает Куликов. — Думаю, что мы скоро преодолеем грозовую стену.

— Да, вперед, командир, — поддерживают штурмана стрелок и радист. — Мы пролетели слишком много, чтобы возвращаться.

Я ни в чем не обвинял вернувшиеся экипажи. Может быть, они поступили правильно, разумнее нас. Но лишь только доложил об этом Панфилов, мне тут же вспомнилось, как полгода назад я тоже не долетел до цели из-за плохой погоды. Повернул назад. А другие экипажи полка задание выполнили. Выдержи тогда еще минут десяток, и мы бы вышли из опасной зоны. Но я не выдержал, вернулся. Меня никто не упрекал, наоборот, командир полка даже похвалил за осторожность. Правильно, мол, поступил. Но лично мне было стыдно: как же так — другие смогли, а я нет?

Вскоре замечаем: гроза остается за нашей спиной. Вокруг темно. Самолет постепенно теряет высоту. Слышится какой-то стук по фюзеляжу, догадываюсь — начинается обледенение. Это уж совсем ни к чему. Нужно менять высоту полета, чтобы попасть в такой слой облаков, в котором температура и влажность воздуха не способствуют образованию льда. Казалось бы, чего проще — подняться еще метров на тысячу. Но полетный вес бомбардировщика и наросший лед не позволяют этого сделать. Надо снижаться. Как жалко терять с таким трудом, набранную высоту! Но иного выхода нет. И стрелка альтиметра ползет вниз. 4000 метров, 3000... За бортом сильный дождь. Мы его не видим, но чувствуем: в то время в самолетах кабины не были герметичны, и вода просачивалась внутрь.

Но дождь — это ничего, не страшно. Как говорится, не глиняные — не раскиснем. А вот обледенения избежали — это хорошо. Обледенение — очень коварная штука! Многие авторитетные, с большим опытом летчики, бывало, еле-еле выпутывались из его когтей.

Немного позже, осенью, такой случай произошел и с нашим командующим АДД генералом А. Е. Головановым. Возвращался он из Сталинграда в Москву. Причем не один. В самолете находился Георгий Константинович Жуков. Дело в том, что на трассе погода все дни стояла нелетная. А у нашего командующего был большой опыт полета в таких условиях. Вот и предложил он Г. К. Жукову лететь вместе. Георгию Константиновичу срочно нужно было явиться в Ставку Верховного Главнокомандования. Жуков от своего самолета отказался и сел в машину Голованова. Сразу же после взлета поднялись и пристроились истребители сопровождения, Но через 10–15 минут они вынуждены были вернуться домой. Дальше шла сплошная и низкая облачность. Голованов перешел на слепой полет.

Я уже говорил, что Александр Евгеньевич был первоклассным летчиком. И в таких условиях он и показал свое мастерство. Полет шел отлично. Скоро Центральный аэродром.

— На подлете к Москве самолет вдруг начал терять высоту, — рассказывал потом Голованов. — Я добавил мощности моторам. На некоторое время полет выровнялся. Потом — опять снижение. Еще добавил мощности. Высота стабилизировалась, но ненадолго.

Стало ясно — обледенение. Сколько ни включал ан-тиобледенители, ничего не помогало. Единственное спасение: мощность и мощность. Понемногу добавляй и добавляй. На сколько хватит. А если не хватит?..

У Голованова было нечто подобное еще в период финской кампании. Он вылетел из Ленинграда в сторону Ладожского озера. Под облаками прошел буквально минут десять — пятнадцать. Самолет начал терять высоту. Ни мощность двигателей, ни антиобледенитель не помогали. Развернулся и — обратно. На бреющем еле дотянул домой.

И на этот раз то же самое. Уже нечего и думать о Центральном аэродроме — пошли на ближайший. Приземлились на полном газу, но благополучно. Георгий Константинович так и не понял ничего. Только извинились перед ним, что немного до дому не довезли.

На машине оказалось бугристое обледенение. Нормально самолет лететь не мог. И чем дальше, тем хуже. Еще бы немного, и... Но, к счастью, полет завершился благополучно.

А вдруг бы началось обледенение и у нас, над вражеской территорией под Кенигсбергом? Что тогда? Куда лететь? Где садиться? Об этом коварстве природы надо было помнить всем летчикам, а нам, дальникам, тем более не забывать ни на минуту.

Не забываем. Через все каверзы погоды идем вперед и вперед. Время тянется так медленно, что, кажется, пешком и то быстрее до этого Кенигсберга добрался бы. Но это так кажется перед боем, пока не появились истребители врага, не сделан первый заход на цель. А там все закрутится вихрем, и все томительные часы спрессуются в памяти, станут маленькими-маленькими секундами.

— До цели тридцать минут, — сообщает Куликов. Вижу, подходим к морю. Вот оно — смутно проглядывается в окнах облаков впереди и ниже.

— Давай, Саша, снижайся еще, — просит штурман. — Надо искать цель.

Еще теряем высоту. И окна в облаках стали пошире.

— Вижу береговую черту. Сделай разворот влево. Выполняю просьбу штурмана. Затем еще целая серия разворотов. И вот под нами город.

— Кенигсберг, — почему-то полушепотом произносит Куликов.

И мы тоже повторяем про себя это ненавистное тогда для нас, как символ врага, слово: «Кенигсберг...»

— Внимание. — Голос Куликова будто из металла отлит. — Бросаю бомбы!

Фашисты начинают обстрел, но поздно. Мы скрываемся в облаках и берем курс на восток. Ни одной тебе царапины! Как в сказке. Настроение чудесное. Облегченный самолет легко идет вверх. Высота 7000 метров. Попутный ветер увеличивает скорость. «Давай, давай, давай, — дружно поют моторы, — домой, домой, домой». Кажется, на обратном пути снова были грозы, и тяжелые облака, и ночь. Мы уже этого не замечали...

Прошло двое суток, и мы снова в полете. Курс тот же — Кенигсберг. Теперь нас летит много — несколько полков, чтобы нанести по военно-промышленным объектам противника массированный удар.

У нас на борту, кроме штатного экипажа, в кабине штурмана наш старый приписник — военный корреспондент майор Виктор Гольцев. Я уже рассказывал, как он летал с нами на боевое задание. И не один раз. Но все на ближние цели. А сейчас ему захотелось посмотреть, как мы бомбим врага в его же глубоком тылу.

Но вот ведь дело-то такое — сегодня летим не первыми. Ушли раньше нас другие эскадрильи. До цели еще более ста километров, а мы уже видим зарево пожаров. Подходим ближе, кругом разрывы: на земле взрываются наши бомбы, вверху — вспышки фашистских зенитных снарядов. Везет корреспонденту на зрелища!

Заходим на цель и попадаем прямехонько под зенитный обстрел. Слышу в наушниках, Гольцев с юморком (не дрейфит!) бросает Куликову:

— Сергей Иванович, ведь так нас могут и сбить.

— Вполне вероятно, — спокойно отвечает штурман. — Еще как могут.

Бросаю самолет в гущу снарядных разрывов. Знаю, что второго залпа по этому месту не будет. Я уже не раз таким вот образом спасал и самолет, и экипаж. Не знаю, мой это маневр или еще до меня так поступали (вероятнее всего — да), но я всегда говорил товарищам:

«Ныряй в самый султан разрыва — и ты спасен».

Отбомбившись, уходим от цели.

— Подождите, — вдруг слышу голос корреспондента.

— Как подождите? Ни тормозов, ни заднего хода у нас нет, — отвечаю. — Что случилось?

— Я должен сбросить свой груз.

Оказывается, увлекшись наблюдением за бомбардировкой, Гольцев забыл о листовках, которые захватил с собой, чтобы сбросить их над Кенигсбергом.

— Вы с Куликовым проверьте, может быть, и бомбы забыли сбросить, — смеюсь в ответ.

Мы убедили Гольцева, что выбросить листовки можно и здесь.

— Город еще рядом, — говорили мы. — Так будет даже лучше: их ветер доставит по назначению. А если сбросить над Кенигсбергом, не исключено, что они упадут в море.

Койечно же, все мы сознавали важность такого груза. Это ведь тоже бомба. Пусть, может, более замедленного действия, но сработает со временем в сердцах и душах обманутых Гитлером немцев. Все экипажи нашего полка целыми и невредимыми вернулись на свою базу.

Вторжение во вражеское небо началось. За Кенигсбергом мощным ударам нашей авиации подверглись другие города фашистской Германии. Помнится, Юрий Левитан, сообщая сводку Совинформбюро, торжественно известил всему миру о том, что в ночь на 19 августа 1942 года большая группа советских самолетов бомбардировала военно-промышленные объекты Данцига, Кенигсберга и Тильзита. В результате бомбардировки в городе Данциге возникло большое количество очагов пожара, из них семь — крупных размеров, наблюдавшихся экипажами при уходе самолетов от цели до пределов видимости. Отмечено шестнадцать взрывов, в том числе пять огромной силы с выбрасыванием яркого пламени и клубов черного дыма. В районе складов портового управления и Данцигской верфи возникло девять очагов пожара. В Тильзите зафиксировано четыре крупных пожара и несколько взрывов. При налете на Кенигсберг, Данциг, Тильзит особенно отличились капитан Брусницын, старший лейтенант Гаранин, капитан Писарюк, майор Ткаченко, капитан Нссмашный и многие другие. Были отмечены действия и нашего экипажа.

Газета «Правда» писала в те дни: «Германское радио передало заявление «авторитетных военных кругов Берлина», что советская авиация с 15 по 25 августа за время налетов на Кенигсберг, Данциг и другие города Восточной Пруссии якобы потеряла 136 самолетов. На самом деле за время налетов на военные объекту городов Восточной Пруссии советская авиация не потеряла ни одного самолета. Был случай, когда один самолет вовремя не вернулся на базу, считался потерянным, но и он позже нашелся. Жульническое сообщение лжецов из бандитского дома Гитлера и К°, во-первых, является самым убедительным свидетельством эффективности налетов советской авиации на военные объекты немецких городов и, во-вторых, проявлением бессилия немецкой противовоздушной обороны помешать этим налетам».

А вот как налет советской авиации восприняли сами немцы. «Правда» писала: «У убитого на Западном фронте немецкого лейтенанта Карла Кресса найдено письмо от Вилли Крафта. В нем говорится: «Ты уже, наверное, слышал, что русские нанесли нам визит. Мы забрались в глубокое убежище, но и там были слышны разрывы бомб... После мы осматривали работу русских... Это ужасно. Ты должен помнить семиэтажную гостиницу против Центрального вокзала. В ней проживали офицеры не только местного гарнизона, но и приезжие. Прямым попаданием бомб гостиница разрушена. Многие находившиеся там погибли. К всеобщему сожалению, погиб и полковник генерального штаба, прибывший накануне из Берлина. Разрушены казармы СС. Несколько бомб попало в форт. Всего, что на! верили русские, не перечесть. До сих пор нам здесь жилось уютно и спокойно. Каждый радовался, что он находится в глубоком тылу, и считал себя в полной безопасности. Русские разрушили эту иллюзию».

Да, мы разрушили их иллюзии. Грохот взрывов наших бомб был как бы напоминанием о неминуемом крахе рейха.

А у советских людей наши рейды по тылам врага укрепляли веру в конечную и неизбежную победу над врагом.

Прошло больше года войны. Теперь за нашими плечами немалый боевой опыт. Мы бомбим врага от Черного моря до Финского залива. Бомбы сыплются на объекты фашистов в их глубоком тылу.

Наши экипажи научились летать в любое время суток в самых сложных метеорологических условиях. Командование и штабы четко организуют боевую работу. Теперь почти нет одиночных полетов. Массированные удары обеспечиваются специальными группами наведения и обозначения цели. Результаты бомбардировки контролируются фотографированием до и после удара. Мы стали сильными. Нам теперь по плечу любая самая трудная задача.

26 августа 1942 года: «Находимся над Берлином»

Предстоит очень трудная задача: бомбардировка фашистского логова — Берлина. Вчера, 25 августа, я доложил о готовности эскадрильи к выполнению задания.

С аэродрома постоянного базирования мы не могли нанести удар по фашистской столице — нужно было дополнительное горючее примерно еще на два часа полета. Это показали замеры остатков бензина в баках после вылетов на Кенигсберг, Данциг, Тильзит, которые явились своеобразной проверкой наших сил и возможностей.

Командование решило: взлет ударной группы произвести где-то вблизи линии фронта. С этой целью подготовили несколько полевых полос (мы их называли аэродромами подскока), где были созданы запасы горючего, имелись необходимые технические средства для мелкого ремонта машин. Аэродромы подскока прикрывались истребителями, патрулировавшими на разных высотах в воздухе и дежурившими на земле, охранялись зенитными батареями.

Сегодня днем мелкими группами на бреющем полете, держа ограниченную связь с землей, чтобы не быть запеленгованными (воздушные радисты работали только на прием) мы перебрались на полевые аэродромы, тщательно замаскировали наши боевые машины. Техники, доставленные сюда транспортными самолетами, заправили наши Ил-4, произвели необходимую профилактику материальной части. Им помогали все.

Тридцать минут до взлета. Экипажи получают последние указания, сводку погоды, данные связи. Сверяем время по часам главного штурмана, согласовываем новый опознавательный сигнал «свой самолет». Поступает команда: «Разойдись по самолетам!»

И вдруг кто-то крикнул:

— «Рама»!

В небе появился немецкий самолет-разведчик. Кружится, ищет, нащупывает. Истребители погнались за ним. Настигли? Сбили? Обнаружил он нас или нет? Если обнаружил — беда! Вызовет по радио своих бомбардировщиков, тогда они дадут нам жару.

Надо взлетать. И как можно быстрее. Каждый стремился скорее подняться в воздух. Все рулили к старту. А там уже очередь. Ведь полоса-то одна.

Я тоже тороплюсь к месту старта. Поле большое, неровное. Громко стучат стойки шасси. Мне жалко машину, но что поделаешь! Сзади уже выруливают другие. Вот и старт. Что делать? Стоять в очереди? И тут вижу запасную полосу, предназначенную для посадки дежурных истребителей. Направляю машину к ней. Летчики эскадрильи, поняв мой замысел, устремляются за мной.

«Теперь интенсивность взлета удвоится», — думаю я и начинаю разбег. Ревут моторы. Бомбардировщик, переваливаясь на неровностях, идет на взлет. Двигатели работают на предельной мощности, а самолет бежит тяжело, словно нехотя. Он прыгает, трясется, жутко гремит металл. Наконец скорость отрыва набрана. Небольшое движение штурвала — и мы в воздухе! Самолет повис и стал медленно набирать высоту.

— Васильев, — обращаюсь к стрелку, — что там сзади нас?

— Взлетают два самолета одновременно.

— Вот и хорошо.

На душе становится легче.

Так начался этот полет на фашистскую столицу. Дойдем ли мы до намеченной цели? Задание сложное и, разумеется, очень опасное. Шутка ли — до самого Берлина и обратно! И все время вслепую, не видя горизонта. А такой полет, если не пользоваться специальными приборами, дающими летчику представление о положении самолета в пространстве, попросту невозможен.

Теоретически это очень просто — смотри на приборы и выдерживай нужный режим полета. Но дело в том, что вестибулярный аппарат человека помогает ориентироваться в пространстве, когда ты связан зрительно с окружающими предметами. Но закрутись в небе среди облаков, и не поймешь, фигурально говоря, где ноги у тебя, а где голова. Летчик, который в такой момент пилотирует самолет по приборам, сам не имеет представления о положении аппарата по отношению к горизонту. А приборы все знают. Но ты иногда излишне самоуверен. Свои ощущения принимаешь за истину. Да, пилотировать по приборам — очень сложное дело, нужна систематическая тренировка, но еще труднее заставить себя при полете в облаках не верить своим ощущениям. Увлечешься, и обманут они тебя.

Практическое освоение полетов в облаках сложно. Даже через многие годы, при новейшем оборудовании машины пилотажными приборами для слепого полета, летчики осваивали это по-разному: одни летали отлично, другие — хорошо, а некоторым это и вообще не под силу, хотя теоретически они подготовлены как следует.

Поэтому при полете вне видимости естественного горизонта все внимание на приборах. Это невероятно тяжело! А если учесть, что полет длится много часов?

А тут еще Куликов ни с того ни с сего посочувствовал:

— Саша, тяжело? Я только хмыкнул в ответ.

— Что это ты, Серега, за штурвал дергаешь? Воздушные ямы устраиваешь? Еще расплачусь, поди...

— Над Берлином не стоит. Пусть Гитлер плачет.

— Так вам сразу — и Берлин, — вмешиваегся Васильев. — Взлетели только...

Да, до фашистского логова еще лететь и лететь... Конечно, сложная боевая задача. Представить только: Летим на Берлин! Конец августа 1942 года. Фашисты у стен Сталинграда.

Безусловно, наши вылеты принесли бы ощутимую пользу и там, на Волге. Но, видимо, этот полет на гитлеровскую столицу не менее значителен. Наши бомбы по Берлину — это не только материальный ущерб врагу. Это и громоподобное сообщение Совинформбюро: в самом центре Европы, бомбами — по рейхстагу. Это говорит о непобедимости Страны Советов. Вот какая цена нашему боевому заданию.

Сергей Иванович Куликов тщательно следит за маршрутом. Пока местность, над которой летим, и невидима, но известна: не раз пролегал здесь наш маршрут. А дальше... Дальше ни тропок, ни дорог — настоящий непроходимый «воздушный лес»... Но не только летчики, а и штурманы теперь уже (это не 1941 год!) готовы к таким полетам.

Умелое использование радиостанции и радиопеленгаторов позволяет вслепую выходить в заданный район. Берлин — не исключение. В этом нет трудности, только нужно знать место расположения широковещательных радиостанций и их режим работы. При полетах на многие крупные города Германии наш штурман не раз использовал работу их же радиостанций.

И в сегодняшнем полете, хотя погода и была безоблачной и луна освещала землю, Куликов все же настроил наш самолетный РПК (радиополукомпас) на одну из радиостанций, работающих в районе Берлина, и стрелка устойчиво показывала нужное направление.

— Внимательно наблюдайте за воздухом! — приказываю.

— Есть, внимательно наблюдать за воздухом, товарищ капитан, — бойко отвечают Панфилов и Васильев.

Снова, как и во время полета на Кенигсберг, в нескольких местах маршрута путь нам преграждают грозовые фронты. Многие экипажи решили обойти их с севера. А что значит — обойти? Это значит — не долететь до Берлина, ибо на обратный путь у них не хватит горючего. Они вынуждены будут сбросить бомбы на запасные цели (Кенигсберг, Данциг, Штеттин) и возвратиться назад.

Мы же, в числе нескольких других экипажей, идем прямо, выискивая коридоры в грязных клубящихся облаках. Молчим. Думаем каждый о своем. А может, и об одном и том же. Самолет бросает так, что я с трудом удерживаю штурвал. Нас то подбрасывает вверх, то швыряет вниз, и мы будто проваливаемся в черную бездну. Несмотря на минусовую температуру, я мокрый от пота.

Так продолжалось около трех часов.

Но всему бывает конец. Пришел конец и этой болтанке. Грозовые тучи остались позади. Летим в чистом звездном небе. Мы как на ладони, маскироваться негде. Теперь нужно смотреть внимательно: так и жди встречи с истребителями. А ночью, как правило, кто первый увидел, тот и победил.

— Доверни вправо, — говорит Куликов, — обойдем Кенигсберг и Данциг.

Некоторое время летим над Балтийским морем. Затем штурман дает новый курс. Подходим к берегу. Видим впереди вспышки разрывов зенитных снарядов. Шарят по небу лучи прожекторов. Потом в воздухе слева от нас появляются огненные трассы. По их цвету различаем, где чей самолет. Наши трассы зеленоватые, немецкие — оранжевые и красные. Неподалеку от нас идет воздушный бой, а внизу отчетливо видны очаги пожаров. Очевидно, экипаж советского самолета сбросил бомбы, а теперь отбивается от вражеских истребителей.

— Какой это город? — спрашиваю Куликова.

— Штеттин, — отвечает Сергей и, угадав мою мысль, добавляет: — Бомбил кто-то из наших. Видно, решил не лететь на Берлин, опасаясь нехватки горючего. А как с горючим у нас? Хватит вернуться домой?

— Хватит.

Штеттин остается слева сзади. До Берлина лететь примерно полчаса. Томительно, очень томительно тянутся последние минуты. И тревожно...

Наконец в наушники шлемофона врывается немного взволнованный голос Куликова:

— Подходим к цели!

— Приготовиться! — даю команду своему экипажу. — Быть начеку!

Посты наблюдения врага, видимо, сработали четко: в небо сразу врезаются лезвия десятков прожекторов, вокруг бомбардировщика начинают рваться зенитные снаряды.

— Усилить наблюдение за воздухом! — приказываю членам экипажа и начинаю маневрировать.

Мне жарко, пот заливает глаза, кажется, не хватает кислорода. А вокруг частокол огня. Ослепляют лучи прожекторов. Несмотря ни на что, иду вперед. Одновременно стараюсь вырваться из цепких щупальцев прожекторов. Высота 6300 метров. Жалко терять, но ничего не поделаешь. Резко кладу самолет на крыло. Крен двадцать, сорок, шестьдесят градусов! К гулу моторов добавляется неприятный свист, самолет скользит на крыло, почти падает. Этот недопустимый (в мирное время даже без бомб) маневр удается — прожекторы упустили нас. Но и мы потеряли более тысячи метров высоты.

— Вижу цель, — докладывает штурман через переговорное устройство. — Становлюсь на боевой курс! Приготовиться к бомбометанию!

Нас опять ловят прожекторы. Сколько их — сосчитать невозможно.

— Саша, два градуса вправо, — просит Куликов. Стрелки приборов молниеносно оживают и снова замирают. Самолет послушно выполняет мою волю.

— Пошли! — кричит штурман, и в голосе его слышится торжество победы. Тяжелые бомбы устремляются вниз. Летят советские бомбы на фашистскую столицу! Вот оно, возмездие!

Сотни орудий ведут огонь по нашему самолету. Бросаю машину из стороны в сторону, до предела увеличиваю скорость, но вырваться из зоны обстрела не могу. «Собьют, гады, — врезается в мозг мысль. — Успеть бы хотя радировать на КП о выполнении задания».

— Саша! — обращаюсь к радисту Панфилову. — Передай на землю: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину. Находимся над Берлином. Задание выполнили».

Конечно, именно такой доклад мы не должны были передавать. Но вся неимоверная сложность обстановки, наше крайнее нервное напряжение сами продиктовали эти слова. Они шли от всей глубины сердца, от глубины сознания выполненного воинского долга.

Неожиданно фашистские зенитчики прекращают огонь. Неспроста. Значит, где-то рядом появились немецкие истребители, гитлеровцы боятся попасть в своих.

— Справа над нами истребитель! — докладывает Васильев.

— Вижу, — отвечаю. — Продолжайте наблюдение. Не давайте ему подойти близко.

Делаю маневр. Васильев с Панфиловым ведут огонь по фашистским истребителям. Еще маневр. Вниз! Уходим? Уходим!.. И, кажется, все приборы работают нормально. Неужели все благополучно после такого? И точно — все в порядке. Но ликовать рано: до линии фронта лететь еще около пяти часов. Всякое может случиться.

— А стрелять немцы не умеют, — говорит Куликов. — При таком огне попадать надо. И почему они нас не сбили?

— Сам удивляюсь, — отвечаю и обращаюсь к Панфилову: — Ты передал телеграмму?

— Передал и квитанцию получил. Подтверждение, значит...

— Ответ не поступил?

— Пока нет.

Примерно через час слышу восторженный голос Панфилова:

— Радиограмма с земли!

— Читай!

— «Все понятно. Благодарим. Желаем благополучного возвращения».

Продолжаем полет. Небо на востоке окрашивается в грязно-фиолетовый цвет. Различаю кромки кучевых облаков. Опять грозовые, черт бы их побрал! Другого выхода нет, и мы входим в серую тучу.

Через десять часов полета производим посадку на том же аэродроме подскока, с которого взлетели.

Рулим на стоянку. Там уже Коля Барчук. Первое поздравление родного нам земного человека. Как он дорог нам, старший техник лейтенант Николай Барчук. Встречает на земле, — значит, на аэродроме все в порядке. И мы — живы. С нами — победа.

Быстро дозаправляемся и снова поднимаемся в воздух, чтобы лететь на аэродром постоянного базирования. Когда самолет, оторвавшись от земли, лег на курс, стрелок Васильев доложил, то видит на аэродроме взрывы.

— Немцы бомбят?

— Да, командир, налетели вражеские бомбовозы. Опоздали фашисты. На подскоке почти не было самолетов.

А когда на основную базу вернулись техники, Коля Барчук рассказал, что одна из бомб упала как раз на то место, где стоял наш бомбардировщик. Так что мы вовремя убрались.

Бомбы возмездия

Мы готовимся к новому полету. Теперь — на Будапешт. Снова, сделав подскок на полевом аэродроме, большая группа бомбардировщиков взяла курс на столицу хортистской Венгрии.

А на второй день, после благополучного возвращения на аэродром, после отдыха мы с волнением читали нашу «Правду». Там был очерк о боевых действиях АДД.

«Налет на Будапешт, — писала «Правда», — проходил в сложных метеорологических условиях на протяжении всего грандиозного маршрута. Очень часто самолеты попадали в нисходящие и восходящие потоки воздуха. Машина гвардии капитана Романа Тюленева, например, попавшая в такой поток, мгновенно провалилась вниз почти на 1500 метров. И только вблизи Будапешта погода резко изменилась. Луна освещала ориентиры. Хорошо была видна с высоты широкая лента Дуная.

Будапешт — это не только политический и административный центр Венгрии. Здесь сосредоточены важные военные и промышленные объекты. В городе имеются металлургические, нефтеперегонный, оружейный и машиностроительный заводы, большая сортировочная станция, крупные мастерские, склады, многочисленные казармы, нефтяные и газовые хранилища... По этим объектам и должны были наши экипажи нанести удар с воздуха...

— При подходе к городу, — рассказывает штурман гвардии капитан Колесниченко, — мы видели, как кое-где вспыхивают прожекторы и снова замирают. В центре электрический свет был выключен, но на окраинах города продолжал гореть. Своеобразное световое кольцо опоясывало Будапешт. Мы бомбили военные объекты, расположенные в центре и юго-восточной части города. После того как я сбросил бомбы, возникло четыре больших очага пожара. Одновременно с нами город бомбили и другие экипажи. Сильные пожары и взрывы виднелись то на южной, то на северной окраинах Будапешта.

Летчик Николай Степаненко со своим штурманом Сергеем Маловым бомбили заводы в восточной и западной частях города. Старший лейтенант Петр Храпов говорит, что когда он появился над целью, то увидел много пожаров, сопровождавшихся взрывами. Бомбы Храпова вызвали еще три очага пожара. Старший лейтенант Вячеслав Волков сбросил бомбы на газовое хранилище».

Как я говорил уже, в числе других на Будапешт летал и наш экипаж. Серия бомб, сброшенных штурманом гвардии майором Куликовым, вызвала несколько пожаров.

Полет на Будапешт был сложен не столько в боевом, сколько в метеорологическом отношении. И еще одна трудность: в обрез горючего. Поэтому какой-либо маневр или отклонение от заданного маршрута было просто невозможным. Ведь только над территорией, занятой врагом, мы находились более девяти часов. Вон сколько нужно было бензина! Ну, само собой, могли еще напасть истребители, обстрелять зенитчики. Правда, этого не случилось. Свои коммуникации гитлеровцы прикрывали на глубину до ста километров от линии фронта. Охраняли и собственные города. Как говорится, своя рубашка ближе к телу. А о территории своих «друзей»-сателлитов заботились мало. Поэтому-то и Будапешт имел слабую противовоздушную оборону. Да и не ожидали хортисты, упоенные победами фашистов (где фронт — на Волге), что могут появиться русские бомбардировщики. Они-то верили берлинским словоблудам, что советской авиации уже капут. Вот вам и капут. В городе не было даже хорошей светомаскировки. Когда на него посыпались бомбы, свет на некоторых окраинах погас, и неизвестно по какой причине — то ли от разрывов бомб, то ли его выключили.

Все экипажи нашего полка, несмотря на сверхдальний, трудный рейс, невредимыми вернулись домой.

По здесь нас ожидал тяжелый удар. Перелетая с аэродрома подскока на основную базу, погибли комдив генерал Новодранов, командир нашего полка подполковник Микрюков, офицеры оперативной группы, инженеры, техники и механики. Всего 39 человек. Погиб и наш боевой товарищ, наземный член нашего экипажа техник бомбардировщика Коля Барчук. Летели они на транспортном самолете. И пилотировал его опытный летчик капитан В. Гордельян. И вот — катастрофа. Конечно, всему были найдены причины, все объяснено. Но как нелепо погибнуть вот так, не в бою... К сожалению, случалось такое и на земле, и в небе. Пусть очень и очень редкие, но все равно тяжелые, ничем не оправданные потери. Так и было сказано тогда. А какие это были люди! О каждом из них можно книги писать.

Наш командир полка Николай Васильевич Микрюков. Воевали мы вместе недолго. Сейчас сентябрь, а он пришел к нам в марте. Н. И. Новодранов, назначенный командиром дивизии, передавая полк Н. В. Микрюкову, говорил:

— Вы принимаете боевой полк в хорошем состоянии. Ваша задача сделать его еще лучшим. А это гораздо сложнее, нежели принять плохую часть и сделать ее хорошей.

Конечно, при этом разговоре мы не присутствовали. Но узнали о нем не от кого-нибудь, а от самого Микрюкова. Обращаясь к нам на первом построении, к ранее сказанному Новодрановым он добавил:

— Выполнить требование командира дивизии, сделать полк отличным можно, но при одном условии, если вы все поможете мне.

Нашлись в коллективе люди, понявшие эти слова по-своему.

— Э-э-э, да наш новый командир, наверное, слабоват, боится за себя, помощи просит, — говорили они.

И они же первыми почувствовали, что нет, не слабоват новый командир полка. Николай Васильевич сумел за короткое время завоевать авторитет у всего личного состава. Подполковник Микрюков был не только хорошим организатором боевой работы полка, но и новатором в разработке новых тактических приемов, способов, методов при подготовке и осуществлении поражения различных целей противника нашими экипажами. Этого он настойчиво требовал от офицеров штаба и всего летного состава.

На войне, так поняли мы уроки Микрюкова, нужно непрерывно совершенствоваться. Вчерашние удачно примененные тактические приемы уже разгаданы противником, и повторение их может привести к неудаче. Поэтому Микрюков добивался, чтобы мы все над этим думали и искали что-тo новое. Вначале мы не понимали нашего командира. Ну зачем он нас заставляет снова и снова готовиться к выполнению боевой задачи? Ведь мы уже выполняли аналогичные полеты, для нас это пройденный этап. Многие говорили, что обстановка сама подскажет, что делать в том или другом случае. Такое подсунет, что накануне никогда не додумаешься. Для чего же мучить себя заранее, все предугадать все равно невозможно. Командир убедил нас, что это не так. И только потом мы осознавали, насколько это важно. Не одну победу одержали мы благодаря науке Микрюкова. И, может, не одна жизнь была спасена...

Известно, что существуют такие методы воспитания подчиненных в армии — принуждение, убеждение и личный пример командира. Казалось бы, что может быть проще первого метода: отдал приказание и требуй от подчиненных беспрекословного исполнения. Но Микрюков делал это по-своему, по-особому отдавал приказания, тут тебе и убеждение, и принуждение. Как никто другой, он умел доказать или внушить нам необходимость выполнения приказа. И мы шли сознательно на его выполнение, хотя и знали, что наша жизнь в опасности. Безусловно, командир знал, что в полку есть люди, которые не подчинялись иным методам, кроме как строгому приказу. И тут он не давал спуску, такие у него были на особом контроле. Твердая рука, воля командира заставляли нытиков, лентяев, трусов (и такие были) выполнять боевую задачу точно и в срок.

Николай Васильевич глубоко понимал весомость личного примера командира для подчиненных как в боевой работе, так и в быту. Он при первой же возможности летал на боевые задания. Подполковник Микрюков был всегда с нами. Мы любили его, и, как мне кажется, он любил нас. Был строгим, но всегда справедливым командиром, его слово было законом, и никто в полку не осмеливался нарушить его. Именно при этом командире наш 748-й ДБАП особого назначения был преобразован во 2-й гвардейский авиационный полк авиации дальнего действия.

Жаль, что жизнь такого замечательного человека нелепо оборвалась.

А разве не жаль было боевого генерала, тоже нашего любимого командира Новодранова? А Коли Барчука?! Всех (подумать только!) тридцати девяти человек... Эта трагедия буквально потрясла всю авиацию дальнего действия.

На войне нет возможности долго оплакивать погибших. Мы с воинскими почестями похоронили товарищей и стали готовиться к новым боям.

Командиром полка был назначен полковник Иван Филиппович Балашов. За мужество, проявленное в боях с белофиннами, Иван Филиппович получил звание Героя Советского Союза. Перед началом Великой Отечественной войны он командовал 100-м бомбардировочным авиационным полком, в котором служил и я.

Дивизию принял генерал Дмитрий Петрович Юханов. В 1939 году я служил в 51-м авиаполку под началом полковника Д. П. Юханова. Так что оба эти командира были мне хорошо знакомы.

После налета на Будапешт авиация дальнего действия нанесла ощутимый удар по военно-промышленным объектам Бухареста. Так глубокий тыл врага на себе испытал ужасы войны. Там нас не ждали.

Понятное дело, мы должны были бомбить военно-промышленные объекты. Но пока к городу подлетаешь, по маршруту идешь, цель отыскиваешь — все видишь.

Никакой тебе войны. Как будто и в помине ее нет. Город — в вечернем блеске. Улицы и дома — в огнях.

А перед глазами — окровавленная родная земля. Город на Волге. Только остовы зданий. Улицы — будто сплошные раны. И Волга, словно рана живая.

Нет, не наша в том вина, что загрохотали взрывы во вражеских столицах. Не мы подняли меч. А кто поднял его, тот от меча должен и погибнуть.

Но как еще далека была победа. Ведь немецкие полчища рвались к Сталинграду...

И авиация дальнего действия на время как бы даже изменила своему названию, переключилась на ближние цели. Мы стали бомбить аэродромы, переправы, железнодорожные эшелоны, скопления войск противника. Нашему полку приходилось действовать, в общем-то, почти как штурмовикам — и с малых высот бомбы сбрасывать, а потом и цели обстреливать из пулеметов.

Мелькали дни, ночи. Рев моторов. Разрывы бомб. Взлеты. Посадки. Снова взлеты. По два вылета в ночь. Мы почти не отдыхали. А если и не было боевых вылетов, мы все равно поднимали машины в небо — учили молодое пополнение.

В начале войны летный состав нашего полка пополнялся за счет авиаторов Аэрофлота. Прибывали и «безлошадные», из других частей, в том числе и из соединений, прекративших свое существование по различным причинам. Но уже с середины 1942 года к нам стали прибывать экипажи, прошедшие обучение в школе боевого применения авиации дальнего действия. Эти молодые летчики, штурманы, стрелки, стрелки-радисты так и рвались в бой. По уровень подготовки не всегда соответствовал даже минимальным требованиям безопасности полета, и далеко не в боевых условиях.

Теперь время иное — не было такой необходимости, как в начале войны, выпускать экипажи в бой без учета их подготовки. Мы имели возможность их подучить. И главное: свои знания и боевой опыт — все передать молодому пополнению.

Молодежь быстро осваивала сложные элементы полета. С громадным интересом слушали парни опытных, побывавших во многих переплетах летчиков и штурманов. Когда экипаж, по решению старших, был готов для боевых действий, его выпускали на ближние цели, в хорошую погоду, туда, где, по имеющимся данным, слабая противовоздушная оборона противника. С каждым разом задания становились труднее. Так постепенно новые экипажи приучались к сложным видам полета. А там уже, глядишь, новички наравне со всеми летали в боевом строю эскадрильи в трудные рейсы по глубоким тылам врага.

Такая выработанная жизнью, продиктованная фронтовой обстановкой методика позволила сократить время подготовки, боевого становления, созревания экипажей и, что уж тут скрывать, застраховать их от гибели в единоборстве с противовоздушной обороной противника. Ребята осваивались, некоторым удавалось довольно быстро выйти в число лучших экипажей полка. Например, Николай Харитонов, Федор Титов стали Героями Советского Союза, их штурманы Алексей Черкасов, Николай Беляев отмечались правительственными наградами. О них писали в газетах.

Я уже рассказывал, что на нашем самолете уже не один раз отправлялся на боевое задание военный корреспондент майор В. Гольцев. Бывали с нами в полетах и другие журналисты.

Трудное это дело — не имея специальной военной подготовки, участвовать в воздушном бою, понять суть дела и написать очерк, привезти «горячую» от боя фотографию или сделать эскизы в ходе схватки.

Было и так: слетает писатель в составе нашего экипажа на боевое задание и ничего не напишет.

Мы не обижались на людей, многие из которых только вчера надели военную форму, понимали, что не просто человеку разобраться и описать события боя, тем более в условиях полета, где обстановка бывает настолько сложной, что и нам, видавшим виды авиаторам, не всегда все понятно. А моральное состояние! Это же не прогулочный полет! Мы, сколько могли, помогали корреспондентам разобраться в обстановке, разъясняли авиационную терминологию.

Особым уважением у летного состава нашей дивизии пользовались частые наши пассажиры — майор Виктор Гольцев, лейтенанты Семен Красильщик, Леонид Шершер. Эти корреспонденты были нашенскими — мы привыкли к ним, а они к нам. Мы понимали друг друга, и это было приятно нам всем. Красильщик летал на боевые задания более пятнадцати раз, в составе нашего экипажа выполнил пять боевых вылетов. Немалый налет был и у его друга Леонида Шершера. Он не раз подвергался опасности. Очень жаль, что этот любимец всего личного состава нашей дивизии, лейтенант с блокнотом, как его называли, погиб в одном из полетов.

Всем известны талантливые художники Кукрыниксы — М. В. Куприянов, П. Н. Крылов, Н. А. Соколов. Они нарисовали картину, где изображен самолет-бомбардировщик и экипаж при подготовке к боевому полету.

Это было в дни битвы под Москвой.

Вызывают меня в штаб, говорят, мол, с вашим экипажем желают подняться в воздух известные московские художники.

— А кто? — интересуюсь.

— Да вот, фамилии из дивизии передали: Куприянов, Крылов, Соколов.

— Какие же они известные? Впервые слышу, — говорю я.

К этому разговору в штабе появился Дакаленко.

— О чем, — спрашивает, — торг идет?

— Да вот, художников катать будем, — отвечаю. — Говорят в дивизии — известные московские... Не разобрались, наверное. Вот бы — Кукрыниксы! Те — известные. Те бьют по фашистам без промаха!

Посмотрел Дакаленко на фамилии и рассмеялся:

— Эх вы, ценители искусства! Это как раз и есть те Кукрыниксы.

— Там ведь их трое...

— А их трое и должно быгь. Куприянов — это Ку, Крылов — Кры. А Николай Соколов — Никсы. Вот и выходит — Ку-Кры-Никсы!

В тот же день мы их встретили.

— Больно уж молодые, — шепнул я замполиту.

— А сами-то вы — старые? А уже Герои Советского Союза.

Мы разместили художников на борту, взлетели, сделали круг. В общем, совершили ознакомительный полет.

Летали с нами и другие. Скульптор М. Оленин. Кто еще — трудно сейчас вспомнить.

А на журналистов память особая. У нас в экипаже всегда помнили и Красильщика, и Гольцева. Знали о них, но не все. Даже не догадывались тогда о том, что Виктор Викторович Гольцев — известный в стране литературовед, знаток грузинской поэзии. Гольцев много сделал для популяризации произведений грузинских художников слова. Под его редакцией, с его вступительными статьями вышли десятки книг грузинских поэтов и прозаиков. В течение ряда лет Виктор Викторович возглавлял журнал «Дружба народов».

В первый же день Великой Отечественной войны этот сугубо штатский человек надел военную форму, отважно сражался на фронте.

Уже много лет спустя после войны Семен Красильщик вспоминал, как летом 1942 года к ним в редакцию газеты 1-й гвардейской авиационной бомбардировочной дивизии «За правое дело» прибыл майор Гольцев, бывший тогда инспектором политуправления АДД, а затем, после создания армейской газеты «Красный сокол», — ее корреспондентом. Он внимательно разобрался в делах дивизионки, помог советами. Узнав, что ее сотрудники летают на боевые задания, сказал, что сам мечтает подняться в воздух с боевым экипажем.

«Вскоре я встретил майора Гольцева на аэродроме, у стоянки самолета Героя Советского Союза Александра Молодчего, — вспоминал Красильщик. — Теплый августовский день приближался к концу. Но Виктор Викторович, как и все члены экипажа, был в меховом комбинезоне, теплых унтах. На голове — шлемофон... В общем, вид у майора был боевой. Таким и был Гольцев — отважным бойцом.

Взревели моторы, и самолеты один за другим уходили в ночной полет, на базу им предстояло вернуться только к рассвету. Виктор Викторович поднялся на борт Ил-4 и занял место, к которому всегда были «приписаны» военные корреспонденты, — у пулемета ШКАС. Обязанность воздушного стрелка — не только быть начеку, чтобы в любой момент отразить возможное нападение фашистского истребителя. Он должен еще сбросить листовки в тылу врага.

На этот раз маршрут предстоял далекий, многочасовой. Бомбы необходимо было сбросить на военно-промышленные объекты Кенигсберга...

Полеты проходили на большой высоте, поэтому надо было надевать кислородные маски, иначе дышать трудно. Каждый рейс — испытание на выносливость. Опасность подстерегает повсюду — и над линией фронта, и над всей территорией, занятой врагом, и над целью. В ночном небе беспрерывно шарят вражеские прожекторы, бьют зенитки...»

Вернувшись из полета, военный корреспондент майор В. Гольцев писал об этом в газете, делился впечатлениями при встрече с известными литераторами страны.

Например, в Центральном государственном архиве Октябрьской революции хранится очерк известного советского писателя Николая Вирты о памятном полете майора Гольцева.

Вот что он пишет.

«Мы сидели у писателя Леонидова. Шел обычный для москвичей и для всех русских вообще, военных и невоенных, разговор о втором фронте, о том, почему-де медлят англичане и когда же, наконец, они покажут свое настоящее умение драться на земле. В самый разгар спора вошел человек с широким курносым лицом, мягкими губами, свидетельствующими о столь же мягком характере, в очках, со знаками различия майора военной авиации. Я сначала не узнал его.

— Виктор Гольцев? Боже мой, вы ли это? Летчик? Майор? Какими же судьбами? Насколько я знаю, вы всю жизнь интересовались только грузинской поэзией! Литературовед — в роли майора авиации, это бесподобно!

— Война нас бросает в самые неожиданные места, — сказал Гольцев, здороваясь с нами. — Например, я никогда не бывал в Кенигсберге, но этой ночью мне пришлось побывать там. Правда, не в самом Кенигсберге, а над ним, и довольно-таки высоко. Но все же я видел Кенигсберг и был свидетелем того, как он горел от наших бомб!

— Как, вы летали на Кенигсберг? Когда?

— С нашими бомбардировщиками. Вчера ночью. Да, да, не удивляйтесь, я летал с ними бомбить Кенигсберг.

И Гольцев рассказал нам свою военную эпопею. Разумеется, он никогда не думал о военной карьере. Знаки различия? Они не интересовали его. Он был поглощен звучной грузинской поэзией, он копался в старинных балладах Грузии. Но вот началась война, и уже ночью 22 июня 1941 года он в числе двадцати писателей уехал на фронт — сначала на Западный, потом на Карельский, потом попал в штаб авиации дальнего действия. Тут он ведет политическую работу, помогает и инспектирует фронтовые газеты пилотов. Он давно просился в боевой полет и прошел с этой целью все медицинские преграды. Все шло отлично — его признали годным к дальним высотным полетам.

— Я был счастлив! — сказал Гольцев.

И вот однажды он получил разрешение командования авиации дальнего действия отправиться в полет. Куда? Он не знал об этом до последнего момента.

— С кем вам предстояло лететь?

— О, мне повезло. Я должен был лететь с Героем Советского Союза Молодчим. Командир и его штурман Куликов, весь экипаж уже знали цель полета, они отдавали себе отчет, что полет будет исключительно тяжелым, опасным и ответственным. Методически проверяли они каждую деталь машины, каждый винтик и исправляли всякую мелочь. Наконец к определенному приказом времени все было готово.

— Летим, — сказал Молодчий.

— Куда? — спросил я, влезая в своей громадной меховой одежде в самолет.

— Разве вы не знаете?

— Абсолютно.

— На Кенигсберг! — И он ушел в кабину управления.

— На Кенигсберг! — повторил я. — Тем лучше!

Я и раньше очень много летал, но такой полет, полет в гитлеровскую Германию — это мне предстояло впервые. Итак, мы летим. Мои ощущения? Я прежде всего наблюдал за людьми, ведущими самолет. Что меня поразило? Будничность совершаемого ими дела. Они летели на вражеский город тоже впервые, как и я. Я немного волновался, было что-то нереальное, фантастическое в таком положении. Экипаж был совершенно спокоен, деловит, внимателен. Никакой подчеркнутой строгости, ничего необычного в словах, жестах, взглядах... Внимание и спокойствие, я бы сказал, обыденное внимание хороших летчиков и обыденное спокойствие храбрецов... Мы прошли линию фронта. Внизу под нами велась артиллерийская дуэль, я видел вспышки орудий, наших и фашистских. Потом настала ночь. Мы летели все вперед и вперед по прямой линии. Время двигалось удивительно медленно. Говорить не хотелось, да и нельзя было отрывать людей от дела. Ми шли в чернильной, кромешной тьме, среди облаков. Было ужасно холодно, даже в моем меховом уборе я чувствовал себя не совсем хорошо. Термометр в самолете показывал 23 градуса мороза! А внизу была тихая теплая ночь!

— Мы у цели, — сказал штурман Куликов и посмотрел на часы. — Минута в минуту, по приказу.

Кенигсберг лежал под нами во тьме. Немцы услышали нас, я увидел разрывы снарядов зенитной артиллерии. Штурман попросил летчика:

— Доверни вправо. Пилот подчинился.

— Доверни влево. Есть, начинаем.

Мы сбрасывали бомбы на порт, на военные объекты. Ах да, я забыл сказать. Уже около Кенигсберга мы увидели зарево пожаров. Я спросил — что это?

— Это сделали товарищи, которые отбомбились по приказу до нас, — ответил штурман.

И мы шли на эти пожары, и они как факелы освещали нам путь... Наши бомбы пошли вниз, и тотчас вспыхнули под нами новые гигантские пожары. Прицельное бомбометание дало свои итоги, врагу отомщено! По радио Молодчий сообщает штабу:

— Приказ выполнен! Ложимся на обратный курс! Мы были над Кенигсбергом считанное, короткое время. Что я чувствовал? Удовлетворение, только удовлетворение. Вы бомбите нас. Вот вам ответ, черт вас побери! И эти ответы будут все более частыми и все более жесткими, пока мы не раздавим вашу жестокую фашистскую силу. А экипаж между тем деловито работал, маневрируя под снарядами зениток. Мы идем домой. Рассветает, и перед нами линия фронта... Настроение приподнятое и, я бы сказал, облегченное — уф! Сделали свое дело!

Наконец путь в несколько тысяч километров окончен — мы на своем аэродроме. Тепло, тихо, утренние птицы поют на опушке леса... Ну и вот вы видите меня здоровым и живым, побывавшим над Кенигсбергом. Я восхищен этим полетом? Людьми? Конечно! Удивительные у нас люди. Молодость, спокойствие, умение держать себя в руках при любых обстоятельствах и, наконец, высокое искусство работы поразили меня в этом полете с новой силой. Да, я влюблен в советских пилотов, мстящих фашистам, громящих их живую и машинную силу. Я ведь был с ними в таком трудном деле — и не разочаровался. Завтра я лечу с Молодчим на новое дело.

— Вы расскажете нам о нем?

— Разумеется, — сказал Гольцев. — Ну а теперь расскажите мне, что делается в литературе, что пишут мои грузины? Я отстал немного от этого дела...

12 сентября 1942 г.».

...Бомбардировочным полкам АДД, имеющим на вооружении тяжелые машины, надо было бы базироваться на аэродромах, имеющих искусственные взлетно-посадочные полосы, но это не всегда получалось. Нередко приходилось довольствоваться и грунтовыми. А что такое весна или осень для грунтового аэродрома? Они так размокали, что с них вести боевую работу было невозможно. Колеса тяжело груженных бомбардировщиков вязли, тонули в грязи. Какой уж там взлет, вытянуть машину на сухое место — и то благо. А ведь на фронтах боевые действия продолжались независимо от погодных условий, времени суток и времени года.

Что же делать? Где выход? Чтобы не снизить огневую мощь дальнебомбардировочной авиации, командование АДД вынуждено было производить перегруппировку боевых полков, базирующихся на грунтовых аэродромах.

И вот что после этого получалось. Если обычно на аэродроме с искусственным покрытием базировались два-три полка, то весной и осенью на них скапливалось по пять-шесть полков только из нашей АДД. Кроме этого, подсаживались и другие боевые машины — истребители, штурмовики. Днем и ночью над аэродромами кружились самолеты — настоящие стаи стальных птиц. Одиночно, группами взлетали, уходили в различных направлениях, а в это время другие самолеты садились — возвращались с боевого задания. Удивительно, как это руководитель полетов (тогда в шутку его называли директором цирка) мог управлять и взлетающими самолетами, и в то же время обеспечивать посадку машинам, подходившим после выполнения боевой задачи. У одних уже нет горючего. Другие требуют немедленную посадку, потому что получили повреждения в бою, есть раненые. А вот сел самолет с поврежденными шасси или колесами и остановился на взлетно-посадочной полосе, а его можно убрать только трактором. В таких случаях аэродром нужно закрывать. Но это невозможно. Куда деть самолеты, которые в воздухе? Трудные, почти неразрешимые вопросы. И руководитель полетов их решал, и решал неплохо.

В одну из ночей, когда над аэродромом было тесно от взлетающих и садящихся самолетов, мы привели на хвосте самолет противника. Нам, уже имевшим немалый боевой опыт, такая оплошность была непростительна. Еще в начале войны экипаж старшего лейтенанта Соловьева таким же способом блокировал аэродром противника, поджидал, пристраивался и наносил удар. А сегодня обманули нас. Забегая вперед, скажу, что и мы не остались в долгу. Вторую половину войны я летал на самолете, имевшем мощное стрелковое вооружение, позволяющее вести огонь в любом направлении. И мы тогда часто выходили на блокировку вражеских аэродромов, так что с фашистскими летчиками рассчитались сполна.

Но как же все-таки нас обманули?

Мы возвращались на свой аэродром.

— Справа какой-то самолет дает условный сигнал аэронавигационными огнями, — доложил стрелок.

Я присмотрелся. Да, действительно мигает. Но чей это самолет? В темноте опознать трудно.

— Кажется, двухмоторный, — снова сообщил Васильев. — Наш, должно быть...

Я тоже решил несколько раз мигнуть. Неизвестный самолет ответил. Так, перемигиваясь бортовыми огнями, мы продолжали путь. Вместе подошли к аэродрому. Я сделал круг, готовясь заходить на посадку. Шедший за нами самолет сделал то же, как мне показалось, не совсем уверенно. «Очевидно, на нем что-то неисправно», — подумал я и включил самолетные огни, чтобы дать ему возможность следовать за нами. «Облагодетельствовал!» — укорял я себя после. На высоте 80–90 метров включил посадочные фары. И в это время, как из огненного ковша, на нас посыпались пули и снаряды. Самолет, который мы приняли за свой, неожиданно открыл стрельбу из всех своих установок.

На аэродроме, как рассказывали мне потом, обратили было внимание на подозрительную машину. Но так как она шла вместе с нами, особенно приглядываться не стали. А тут чужак открыл огонь, быстро развернулся и ушел. Не успели на аэродроме и глазом моргнуть, как он исчез. Зенитчики, прикрывавшие аэродром, не разобрались, в чем дело, и давай палить по нас. Решили, что это мы атакуем с воздуха. Все аэродромные огни моментально были выключены.

— Ну, черт, собьют над своим аэродромом! — ругается Куликов.

— Сажусь как попало, — предупреждаю экипаж. — Держитесь.

И мне, можно сказать, совершенно случайно удалось посадить поврежденный самолет. И как — поперек аэродрома!

Все закончилось относительно благополучно. По фронтовым нормам. На аэродроме от пиратского налета никто не пострадал. Бомбардировщик отремонтировали. Но сам факт нашей беспечности послужил хорошим уроком. Суровые законы боя надо знать и соблюдать не только над целью, не только выполняя задания, но везде: и в небе, и на земле.

...Тогда, еще мы не знали, сколь эпохальной, исторической датой войдет в века 19 ноября 1942 года.

Измотав гитлеровцев во время оборонительных боев, советские войска перешли в решительное контрнаступление северо-западнее и южнее Сталинграда И окружили ударную 330-тысячную группировку фашистов, зажав ее в гигантское кольцо.

Не зная отдыха, не чувствуя усталости, мы помогали воинам наземных частей, совершая налеты на самые опасные и ответственные участки фронта. А там шли бои днем и ночью. И все нуждались в поддержке авиации. Но не всегда это было возможно. Сказывались капризы погоды, да и время суток играло свою роль. Низкая облачность, ограниченная видимость усложняли боевую работу авиации. И тут выручали экипажи, которые могли действовать в сложных метеорологических условиях. А таких в авиации дальнего действия было немало. В большинстве своем мы летали ночью и днем при самой плохой погоде. В каждом полку было по десятку экипажей, работавших в таких условиях, при которых очень нелегко даже просто подняться в воздух.

И все же даже для нас были свои «но»... В первую очередь, это низкая облачность в районе цели. Казалось, преграда непреодолима. Сброшенные с малой высоты бомбы поражали осколками твой же самолет. Еще в начале войны трем экипажам — Гаранина, Полежаева и моему — в одном из полетов довелось в связи с условиями погоды бомбить с высоты ниже безопасной. И что же? Наши самолеты получили повреждения.

— Так и самого себя сбить можно, — говорили воздушные стрелки.

Ведь они сидели сзади, а там осколки жужжали как шмели.

И уже в который раз мне приходится повторять, что сейчас не 1941 год, мы многому научились. Могли что-то придумать новое, усовершенствовать, внедрить. Опыт — большое дело. В районе цели погода не позволяла сбрасывать бомбы с безопасной высоты. Задача трудная, но разрешимая. Выход был. Мы снабжали бомбы взрывателями с замедленным действием. Сбросил их на бреющем и ушел вверх. А гитлеровцы твои гостинцы принимают.

А угощали мы тогда фашистов огнем и металлом щедро.

Работать нам, авиаторам, было нелегко, особенно в декабре. Морозы доходили до сорока градусов. Каково нашим техникам в такие лютые холода самолеты готовить? Но зато в хатах — благодать. После морозного аэродромного ветра, какое блаженство — посидеть у печки, дровишек подбросить, послушать, как потрескивают они.

Располагались мы тогда в деревне Платоновке. Прилетим и спешим в нашу избу. Стрелки — Васильев и Панфилов — сразу же за дровами. Глядишь, тащат уже бревно. Начинают пилить. А затем и мы присоединяемся. Приятно помахать топором на морозе, дрова поколоть.

Совсем сельская жизнь у нас тогда была. По вечерам темнело-то рано, зажигали коптилку. Да и не одну.

Местные старухи — они в Платоновке были главным населением — приходили, просили:

— Сыночки, сделайте коптилку. А что делать ее? Гильзу сплюснуть да портянку отрезать на фитиль — и все.

— И бензинчику бы... — тоже просят. Дадим. Но обязательно лекцию прочитаем, как нужно пользоваться. А то ведь было уже, сгорела хата.

— Надо, бабушка, гильзу в соль поставить, — учим.

— Бог с тобой, сыночек! Соль? Она-то нынче и золота дороже, — отвечает старушка.

— Ну, тогда в воду, чтобы гильза охлаждалась. Иначе вспыхнет. Смотрите!

— Вода — это другое дело, — соглашается старуха. — Будем блюстить. За совет спасибо.

И мы тоже соблюдали все меры предосторожности. Следили, чтобы во всем был порядок.

* * *

31 декабря 1942 года ночью был боевой вылет. А утром, наскоро позавтракав, мы поспешили по знакомой заснеженной тропе среди сугробов. Панфилов, как ни устал, еще и шутил по пути.

— Конечно, в обороне, по свидетельству пехоты, главное — харч. Но в авиации все-таки сон важнее.

— Ну, дреманем, братцы! — я поддержал Алексея.

— Товарищ командир, — вкрадчиво заговорил Васильев, — а как насчет Нового года?

— Не отменяется? — прямо задал вопрос Панфилов.

— Новый год не отменяется Состоится, — заверил я экипаж и добавил: — К тому же наша эскадрилья — не дежурная.

— Ура-а-а! — искренне возликовал Васильев и тут же деловым тоном сказал: — Тогда надо срочно ложиться спать!..

Но поспать не удалось.

Кажется, только лег, как прогремела команда «Подъем», требовательная и властная, сильнее, чем когда-либо. И тут же я оказался в чьих-то объятиях.

Спросонок ничего не понимаю. Вижу: и Сергея качают, подбросить пытаются.

— Убьете штурмана! Лучшего штурмана полка убьете! — кричу. — Потолок-то низкий! Что случилось? — пытаюсь добиться.

А в ответ:

— Поздравляем! Поздравляем!

И такой восторг и радость были не напрасными. В этот день в нашем полку добавилось сразу шесть Героев Советского Союза: И. Андреев, А. Гаранин, А. Краснухин, Г. Несмащный, С. Полежаев. И мой штурман Сергей Куликов. Мне будет вручена вторая Золотая Звезда.

В конце каждого года принято подводить итоги работы. Какое это счастье, когда в канун Нового года итоги твоего ратного труда подводит Родина. И мы все, удостоенные ее высоких наград, клялись сражаться не щадя жизни, до конца, до Победы.

В своих воспоминаниях об этом писал и командующий АДД А. Е. Голованов: «Под утро 1 января 1943 г. мне позвонил Сталин и сообщил, что указы на представленную к награждению группу личного состава АДД подписаны и что он поздравляет первого в АДД дважды Героя Советского Союза А. И. Молодчего и других летчиков, которым в первый раз присвоено это высокое звание, а также весь личный состав АДД с Новым годом и желает всем дальнейших успехов в боевой работе».

Родная эскадрилья — родной экипаж

С самого начала наступившего 1943 года наш полк активно участвовал в разгроме окруженной группировки противника под Сталинградом. Теперь фашистские войска получали боеприпасы и продовольствие только по воздуху. Днем и ночью работала вражеская транспортная авиация. И понятно, сколь важны были для гитлеровцев аэродромы, расположенные на окруженной территории. Наша авиация должна была блокировать эти аэродромы.

В те дни мы сильно потрепали гитлеровцев. Но досталось и нам. Опасность подстерегала всюду. Особенно трудно было, когда бомбардировщики уходили на цель одиночно, без прикрытия истребителей, надеясь на слабую противовоздушную оборону противника. В плохую погоду — это еще полбеды. А вот если так, как сегодня, погода безоблачная, тут уж держись, гляди в оба.

Внимательно следили за воздухом члены экипажа капитана Писарюка из нашей эскадрильи. Но беды все-таки не миновали. Все произошло на высоте 3000 метров. На одиночный бомбардировщик напали сразу два фашистских истребителя Me-109. Атаковали со стороны солнца, одновременно снизу и сверху с задней полусферы. Воздушный стрелок-радист старшина Новарнов заметил атакующий истребитель, своевременно открыл огонь и сбил его. Второй же «мессер», производивший атаку снизу, имея преимущество в дальнобойности своего оружия, первым открыл огонь и поджег наш бомбардировщик.

Штурман экипажа Таченков из своей кабины увидел, как вспыхнула кабина летчика. Пламя уже лизало лицо и руки командира экипажа, но он еще пытался управлять горевшим самолетом. Что-то кричал, но его не было слышно. Таченков понял, что у командира оборван шнур самолетного переговорного устройства И, значит, он не может дать экипажу команду покинуть самолет. Еще несколько секунд, и открылся колпак кабины летчика. Объятый пламенем, капитан Писарюк вывалился за борт. Самолет неуправляем, но еще летит, сваливаясь вниз. Капитан Таченков приказывает немедленно оставить машину, но слышит голос старшины Новарнова:

— Еще немного. Выброшу Гамелина. Он тяжело ранен.

И вот уже оба стрелка за бортом. Капитан Таченков покинул самолет последним. Его парашют раскрылся нормально.

Какое же чувство товарищества и взаимной выручки показал старшина Новарнов! В самую страшную минуту он спасал жизнь сержанта Гамелина. А тот был почти недвижим, ранен тяжело, в его тело попало четыре пули, выпущенные вражеским истребителем. Новарнов, рискуя своей жизнью, до конца помогал боевому товарищу выбраться из горящего самолета. И только после этого позаботился о себе...

Все члены экипажа остались живы. И потом, залечив свои раны, продолжали летать на врага. Вот только сержант Гамелин по инвалидности не вернулся в строй.

Война уносила много человеческих жизней. За полтора года в нашей эскадрилье погибло немало боевых друзей. Только командиров эскадрильи мы потеряли троих. За полтора года...

В начале войны, как я уже говорил, при налете на Берлин погиб капитан Степанов. Под его началом я служил в дальнебомбардировочном авиационном полку в городе Орле перед войной.

В течение двух-трех месяцев конца 1941 года и начала 1942-го нами командовал капитан Р. М. Оржеховский, я также уже рассказывал о нем. Он прибыл в наш полк, имея боевой опыт. На его гимнастерке — орден Красного Знамени. А в душе — необычайная страсть к бою. В одном из воздушных боев ему сильно повредило руку, оторвало несколько пальцев. Но он, как и Редько, продолжал воевать. Его экипаж бомбил фашистов, когда мы гнали их из-под Москвы.

...Ранним морозным утром Оржеховский повел нашу эскадрилью на боевое задание. До цели шли выше облаков, а чтобы метко поразить заданный объект, были вынуждены рассредоточиться.

— Облака пробивать по одному, — распорядился комэск.

Вырвавшись из серого плена облаков, увидел внизу «работу своих товарищей. Железнодорожная станция была окутана дымом. «Сейчас поддадим и мы!» — подумал я. Наши бомбы тоже легли по эшелонам. А со второго захода штурман и воздушные стрелки выпустили длинные очереди из бортового оружия. Затем снова вошли в облака. Все удачно. Над целью по нашим самолетам стреляли, но вреда никому не причинили. Радист Панфилов слышал доклад по радио на КП полка о том, что все экипажи эскадрильи задание выполнили.

Через некоторое время приземлились на своем аэродроме. Эскадрилья собралась вместе. Экипаж С. Полежаева, В. Соловьева, А. Гаранина, С. Даншина, И. Андреева и мой — все здесь, а нашего командира эскадрильи Р М. Оржеховского все нет и нет. Что же могло произойти? Обратный полет все экипажи выполняли исключительно в облаках.

— Я пару раз пытался высунуть нос из облаков, но куда там — «мессеры», — сказал Леша Гарапчн.

— А мы хотели идти выше облачности, — рассказывает Соловьев. — Но поняли: опасно. Навалились истребители. Нырнули мы в облака, да так и до конца...

Наш экипаж тоже пытался выйти выше облаков, но каждый раз мы обнаруживали там патрулирующих немецких истребителей. Навязывать бой «мессерам» — это не дело бомбардировщиков. Ведь истребитель по своему вооружению, скорости, маневренности значительно превосходит нас. Поэтому мы вели с ними только оборонительные бои. Если уже не было возможности избежать этого — приходилось драться.

Экипаж Оржеховского так и не вернулся в тот день. Не было его и через неделю. Что с ним случилось, мы так и не узнали. Вероятнее всего, самолет комэска был сбит вражескими истребителями на обратном маршруте, когда он летел выше облаков.

После него эскадрильей командовал майор А. В. Материкин. Это был опытный летчик. И хороший командир. Под его руководством и благодаря стараниям замполита капитана Хренова наша эскадрилья стала лучшей в полку. Но, к сожалению, Материкин недолго был нашим командиром. Он тоже погиб в пылающем небе войны.

И снова первой эскадрильей пришлось командовать мне. Руководство полка не раз предлагало утвердить меня на должность командира эскадрильи, но я просил:

«Не надо. Не торопитесь. Не готов». В то время в полку было много летчиков старше меня и по возрасту, и по воинскому званию. Мой жизненный опыт был настолько мал, что я даже представить себя не мог в роли командира эскадрильи, хотя исполнял эти обязанности. Быть во главе воинского коллектива, в моем понятии, мог только человек, знающий и умеющий если не больше и лучше своих подчиненных, то хотя, бы наравне с ними. А что я в свои двадцать два года знал или умел?

— Ведь все равно командуете эскадрильей, — говорили мне.

— Все равно, да не очень, — отвечал. — Исполняющий обязанности. ИО — иное отношение, значит.

Все в эскадрилье хотят помочь: Молодчий — за командира остался. Но если ты командир, то кое-кто мог сказать: посмотрим, мол, на что ты способен. Исполняющий обязанности — это для меня так: в бою — командир, а на земле — все делаем сообща.

Но, тем не менее, исполняя обязанности комэска, я нес полную ответственность перед командованием полка за выполнение его распоряжений и приказов. В свою очередь, этого же нужно требовать и от подчиненных, а как, если на это не хватало смелости. Всякое бывало. Случалось даже выполнять работу за подчиненных: Мне было легче сделать самому, а потом сказать: делайте так, как я. За такое руководство мне не раз попадало 01 подполковника Микрюкова.

Он требовал, чтобы командир эскадрильи умел рассказать и приказать, а уж если не понятно, если требуют обстоятельства, тогда и показать. А я был убежден, что самый простой и доходчивый метод руководства в масштабе эскадрильи — это личный пример.

И все же вот теперь, в 1943 году, меня утвердили в должности комэска, даже не спросив моего согласия. Дела в нашей эскадрилье шли хорошо. Это прежде всего заслуга моих заместителей капитанов Андреева, Писарюка, по политической части капитана Хренова, инженера капитана технической службы Редько и других товарищей.

За многолетнюю службу в авиации в моей памяти остались самые приятные воспоминания о службе в эскадрилье. В маленьком коллективе, где всего 10–12 самолетов, я по-настоящему научился летать, научился управлять людьми, понял силу коллектива, силу партийной и комсомольской организаций, там же и сам стал коммунистом.

В первые годы войны в штаге эскадрильи был заместитель командира по политической части. У нас на такой должности состоял капитан технической службы Хренов. Знал я его еще по довоенной службе, был он техником самолета, а позже — старшим техником звена. Капитан Хренов знал авиационную технику, как тогда говорили, насквозь, умел устранить любую неисправность. А к людям обращался на простом языке, все его понимали и за это уважали. Хренов много мне помогал. Он не вмешивался в летные дела, оставляя их мне. А вот на земле многое делалось с его ведома, он везде успевал, где поможет советом, делом, а где и прикажет: на него не обижались — зря голос не повышал. Благодаря и его стараниям наша эскадрилья стала сплоченным боевым подразделением. Была названа лучшей в полку, а потом и в дивизии. Управлять таким коллективом, где понимают и выполняют все приказы, боевые задачи, как говорят в авиации, с пол-оборота, — одно удовольствие.

Командование полка вначале уделяло внимания нашей эскадрилье больше, чем другим. Видимо, не очень-то доверяло нам, считай, мальчишкам. Но на войне люди взрослеют быстрее, и если мы не замечали перемен в себе, то, наверное, начальство это увидело. Перестали нас излишне опекать — полное доверие оказывали.

И вдруг приказ — на базе нашего полка сформировать еще один такой же боевой полк. И, конечно же, не прекращая боевую работу.

Половина личного состава — лучшие летные экипажи, лучшие техники, механики, мотористы — ушли из эскадрильи.

— Что мы будем делать, с чего начнем, комиссар? — обратился я к Хренову.

Замполит подумал и говорит:

— Начнем с партийного собрания, там и решим.

Коммунисты, а их осталось меньше половины, возглавили дело, и мы в сверхрекордный срок без летных происшествий выполнили задачу — эскадрилья набралась сил и стала полнокровной.

Дела пошли своим чередом. Да ненадолго. Упразднили в эскадрилье замполитов. И Хренова забрали. Ушел он на повышение. Ясное дело, что повышение — это хорошо. А вот заместителей по политчасти в эскадрильях, думаю, сократили зря. До конца моей службы в эскадрилье еще не раз были трудности, и всегда, как это делал Хренов, я за помощью обращался к коммунистам. Это верное дело.

Родная эскадрилья... В нашем небольшом авиационном подразделении много орденоносцев. Шесть Героев Советского Союза. Пять летчиков и один штурман. Из десяти летчиков — пять Героев, согласитесь, много. Нигде не было написано, что и как нужно сделать, чтобы получить это высокое звание. И все же на войне такая мерка есть!

Эскадрилья хотя и маленькое авиационное подразделение, однако в нем за четыре года войны побывало много людей. Одни приходили надолго, другие — еще не успев освоиться, привыкнуть... погибали. Одни воевали лучше — их замечали и отмечали. Были и такие, что стояли в сторонке: пошлют на задание, он слетает, а нет — молчит. Разные люди, по-разному относились к делу. А на войне, где дело это кровью обагрено, жертв требует — не всякий решится вот так сразу сложить свою голову. Это говори гь легко о войне, что, мол, мы все храбрые, что нам и черт не страшен. Не всегда было так.

В каждой воинской части, в каждом подразделении люди отличаются по характеру, здоровью, трудолюбию, исполнительности. Верно, на войне одно из главных качеств — храбрость. Да ведь и та бывает и разумной, и безалаберной. Вот героев иногда называют бесстрашными. Правильно ли это? Думаю, нет. Что значит бесстрашный? Значит — не испытывающий страха. Это разве нормально? Нет. Храбрый — значит, мужественный, решительный! Вот это подходит. Таких в каждом коллективе не так уж много. Их замечают, к ним относятся с особым доверием, уважением, по ним равняются остальные.

Уважаемых людей в мирное время называют передовиками. Но вот парадокс. Я знал по довоенной службе людей, которых называли отличниками. А началась война, полилась кровь, и не все они показали себя доблестными защитниками Родины.

Безусловно, на десять летчиков первой эскадрильи пять Героев — это, так сказать, больше, чем норма. Но война шла четыре года, и эскадрилья несколько раз пополнялась летчиками. И не только пополнялась... Эх, если бы все были живы! Сколько было бы в нашей эскадрилье Героев!

Помню, перед войной мы, молодые лейтенанты, жили в казарме.

Портреты Героев Советского Союза были здесь на самом почетном месте. Смотрел я на них и думал: необыкновенные люди! Мне никогда и в голову не приходило представить себя рядом с ними.

В нашем сознании не всегда укладывается то, что уже произошло: событие нужно осмыслить. Вот и мы, молодые лейтенанты, получив высокие награды, никак не могли к ним привыкнуть. И не то чтобы выпячивали грудь колесом, а наоборот — стали стараться не попадать в гущу людей, особенно туда, где смотрят на награды с восхищением. Многие мои товарищи, получив ордена, стали буквально неузнаваемыми, у них появилась застенчивость, не свойственная им раньше. Мы стали думать, а как же себя вести в той или иной обстановке. В общем, старались делать все как можно лучше. Теперь-то могу откровенно оценить: и летать стал красивее. На партийных, на комсомольских собраниях мы не раз говорили на эту тему.

А потом стали гвардейцами... О, как мы дорожили тем, что завоевано кровью! Ничто никогда и нигде не может быть выше боевых наград.

Государственные награды не разбаловали нас. Наоборот, мы еще злее били врага. И опять не осталось незамеченным. Конец 1942 года, новые успехи на фронте, новые награды.

В это время командование предложило мне поехать в академию на учебу. Категорически отказался, решил воевать до самого последнего дня войны. Потом можно будет сесть за парту. А пока — за штурвал самолета. Так, и только так! Не иначе. Забегая наперед, скажу: изо всех 311 боевых вылетов 186 совершил уже после присвоения мне звания дважды Героя Советского Союза.

Учиться у всех, брать пример с опытных старших товарищей — всегда было моим правилом.

Многому я научился у начальника политотдела нашей дивизии полковника С. Я. Федорова. В самые трудные моменты он был рядом. Никогда не произносил зажигательных речей, а просто в качестве рядового штурмана летел вместе с нами на боевое задание. И этого было достаточно. Все в эскадрилье знали — с нами летит комиссар.

Полковник Федоров летал в бой, рисковал жизнью, хотя мог по своему служебному положению этого и не делать. Начальник политотдела понимал нас, рядовых солдат войны, и мы понимали его — раз он летит с нами, то это неспроста. Значит, трудно, сложно и одновременно очень важно то, что мы выполняем. Значит, надо добиться успеха во что бы то ни стало...

Мой экипаж летал с Федоровым с великим удовольствием. Полковник вел себя просто, и мы забывали, что у нас на борту высокий начальник. Перед полетом я обычно спрашивал:

— Товарищ полковник, кто будет командиром экипажа?

Ответ всегда был один:

— Вы командир, у вас больше опыта, я буду выполнять обязанности штурмана.

И выполнял их чрезвычайно аккуратно. Мои распоряжения в полете для него были законом.

Разве это не пример для подражания?

Такая вот была у меня, командира эскадрильи, учеба. Немало я перенимал и у своих товарищей, в родном экипаже, — у Сергея Куликова, Саши Панфилова, Леши Васильева.

Как жаль, что нашему дружному, спаянному экипажу не суждено было дойти до победы вместе. Первым выбыл из строя Сережа Куликов.

В один из зимних дней 1943 года мы собирались лететь на боевое задание. Все было готово к вылету. Я уже взобрался на крыло, чтобы сесть в кабину. Вдруг слышу крик:

— Помогите!

Быстро спускаюсь на землю и вижу: техники держат под руки потерявшего сознание штурмана Куликова.

Он давно чувствовал недомогание, но молчал. В последнее время у него почти совершенно пропал аппетит и появилась жажда. Сергей очень похудел, побледнел, но старался быть веселым и бодрым. Он всячески скрывал свою болезнь, а вот сейчас свалился.

Полет был отложен, и я на своем бомбардировщике отвез Куликова на один из подмосковных аэродромов. Оттуда его отправили в госпиталь.

Сергей не вернулся в строй: у него обнаружили диабет.

Потом ушел и Саша Панфилов. Его перевели в другой полк сначала временно, затем постоянно. После этого у меня до конца войны часто менялись штурманы и стрелки-радисты.

Неизменным оставался только Леша Васильев. Он летал со мной до самой победы.

И в годы войны, и потом более двух десятков лет я летал на различных тяжелых самолетах. Много прекрасных офицеров, сержантов было в составе моего летного экипажа. Если мы во фронтовое время громили фашистов и наш труд влился в короткое слово «Победа!», то в послевоенные годы мы крепили боевую мощь нашей авиации, ставили ее на новое крыло, летая на реактивных и турбовинтовых воздушных гигантах. И все мои успехи — это труд товарищей, летавших со мной.

Я благодарен им, дорогим моим летным братьям. Но пусть не примут они в обиду, если я выделю среди них лучшего из лучших — моего боевого друга, штурмана нашего экипажа первых годов войны Сергея Ивановича Куликова.

На самолете «Олег Кошевой»

На фронте, в боевой обстановке, все четко и конкретно. И даже чувства. Печаль. Она черная, чернее быть не может. А если уж радость — так радость. Берет тебя всего без остатка.

На днях Совинформбюро передало сообщение об освобождении от немецко-фашистских оккупантов моего родного Луганска. Возвращен Родине первый областной центр Советской Украины. Радуется весь народ. И как же не радоваться мне за землю дедов и отцов, за те тропки, что в детстве исхожены, за те сады, что нами посажены. Такое чувство, будто снова поднялся я на Острую Могилу, как в детстве, и словно лечу к звездам. И кажется, что этот полет чувств, крылатое ощущение души выше даже тех полетов, что совершаем мы на своих могучих машинах.

Принимали участие в освобождении Луганщины и авиаторы нашего полка. Все мои боевые товарищи. А я — нет! Одна за другой уходили машины в небо, а я оставался на аэродроме, был... отстранен от полетов.

Узнал, кто так постарался. Оказалось, Дакаленко. Командир полка принял решение, что на задание идут все эскадрильи. А Дакаленко:

— Молодчего посылать не следует.

— Почему? — не понял командир.

— А потому, что не так-то легко сбрасывать бомбы, считай, на крышу родного дома.

Наверное, прав был комиссар, приняв такое решение. Правда, бомбили не Луганск, а железнодорожный узел вблизи него, но все равно комиссар был прав.

Безграничная любовь к Родине, ненависть к фашистским захватчикам давали нам силу и волю к победе. Освобождая города и села от фашистской чумы, наши воины становились свидетелями великого мужества советских людей, оставшихся на временно оккупированной врагом территории. Несмотря на жестокость фашистов, патриоты не склонили свои головы перед ними. Ни террор, ни провокации, ни лживая пропаганда не сломили высокого морального духа и стойкости нашего народа. Помогая Советской Армии, оставшееся в тылу население уничтожало гитлеровских солдат и офицеров, нарушало коммуникации врага, разрушало железнодорожные линии, пускало под откос эшелоны, взрывало мосты, распространяло листовки, освобождало из концлагерей военнопленных...

На весь мир стали известны имена героев подполья Краснодона — небольшого шахтерского городка моей родной Луганщины. Руководимые коммунистами, юные мстители поднялись на борьбу с фашистскими поработителями. Олег Кошевой, Ульяна Громова, Иван Земнухов, Любовь Шевцова, Сергей Тюленин... Сейчас об этих людях знает каждый школьник. А тогда в начале весны 1943 года, после опубликования в «Комсомольской правде» материалов о короткой, как вспышка, героической жизни и мученической смерти молодогвардейцев, мы с восхищением повторяли их имена, стараясь запомнить всех их и отомстить за каждого.

И мстили. Жестоко и справедливо.

На деньги, собранные молодежью Донбасса, был построен бомбардировщик. «Олег Кошевой» — была выведена на его фюзеляже надпись. Эту боевую машину передали в наш полк.

Помню общее построение на аэродроме. Выступает Дакаленко. Говорит о подвиге молодогвардейцев. Рядом со строем — новый бомбардировщик.

— Летать на нем будет доверено лучшему экипажу, — говорит комиссар, — экипажу земляка Олега Кошевого — дважды Героя Советского Союза Молодчего.

Затем предоставили слово мне.

— Спасибо за большое доверие, — сказал я и заверил: — Будем продолжать бить ненавистного врага до победы!

«Здравствуй, юный земляк! Здравствуй, Олег Кошевой!» — мысленно повторял я про себя, подходя к бомбардировщику, чтобы в первый раз отправиться на выполнение боевого задания.

И уже там, над целью, в глубоком тылу врага, когда сбросили бомбы, передо мной явственно встало искаженное злобой и страхом лицо врага. Не ты ли был палачом Олега Кошевого и его товарищей? Ты жестоко пытал их, закапывал живыми в землю, сбрасывал в шурф шахты. Ты был уверен, что расплата минует тебя. Ты надеялся, что уйдешь от смерти. Нет! Мы нашли, настигли тебя. И никогда тебе не спастись от возмездия.

Не один фашист, а десятки, сочни уничтожены экипажем грозной боевой машины — «Олег Кошевой».

Снова летаем в глубокий тыл врага. Калечим коммуникации. Громим военно-промышленные объекты.

...Отбомбившись, возвращаемся назад. Над Кенигсбергом нас здорово обстреляли фашисты. Но мы все же вышли из зоны огня и взяли курс на восток. Радист Ткаченко доложил на командный пункт полка о выполнении задания. И хоть впереди еще три часа полета над территорией, занятой врагом, настроение у нас бодрое. Довольны!

Вдруг замечаю, что один мотор стал сильно перегреваться. Дело плохо. Выключать? Но ведь на одном моторе трудно будет дотянуть до своих. К тому же уменьшится скорость. Что делать? Пока я размышлял, советовался с экипажем, начало падать давление масла. Неожиданно сам самолет подвел итоги нашей дискуссии: он вздрогнул и лихорадочно затрясся. Мотор остановился. Теперь уже ничего не оставалось делать, как лететь на одном моторе. А до линии фронта еще ни много ни мало — 700 километров.

Мы не летим — ползем. Приборы показывают: скорость 160 километров в час. Машина постепенно теряет и теряет высоту. Выдержит ли мотор? Дотянем ли до своей территории? По ведь как он перегружен!.. Высота — две тысячи, а самолет продолжает снижаться.

Лихорадочно думаю, что же предпринять для спасения экипажа и машины. Перебираю в памяти аналогичные случаи, происшедшие с другими летчиками. И тут вспоминаю: ведь подобное было у Героя Советского Союза капитана Даншина. Тогда мы летали на Бухарест. В его самолет попал зенитный снаряд и вывел из строя мотор. На борту еще было много топлива, и тяга одного двигателя не обеспечивала горизонтальный полет. Самолет постепенно снижался. До войны Даншин был летчиком Аэрофлота, ему приходилось летать в самых различных условиях погоды и времени суток. Был у Сергея и богатый фронтовой опыт, и это помогло ему заставить раненую машину идти без снижения. Принятые меры обеспечили длительный полет при одном работающем двигателе. Более шести часов экипаж боролся за спасение самолета. За это время они долетели до своей территории и посадили Ил-4 на колхозное поле.

«Это же как раз то, что нам нужно — опыт Сергея Даншина», — подумал я радостно.

Перво-наперво: необходимо уменьшить вес самолета. Обращаюсь к стрелкам.

— У вас есть инструментальная сумка? Овсеенко, по-моему, всегда кладет ее, на всякий случай.

— Есть, — отвечают.

— Вот и хорошо. Берите отвертки, плоскогубцы — любой инструмент, что есть, быстро снимите радиостанцию, кислородные баллоны, нижнюю турельную установку вместе с пулеметом — все, что снимается, и выбросьте. Для верхнего пулемета оставьте только пятьдесят патронов, остальные — за борт! Штурману делать то же — все выбросить.

Представляю удивление экипажа. Но народ дисциплинированный, виду не подают, ни слова. Молчат.

Через несколько минут стрелки и штурман доложили:

— Приказ выполнен, командир!

Облегченный самолет идет ровнее. Его снижение несколько уменьшилось. Но не совсем. Проходит время — и высота уже восемьсот метров. А до линии фронта еще далеко. Последняя надежда — форсаж, то есть работающему мотору надо дать максимальный режим. Даю. Снижение прекращается. Тянем на высоте шестьсот метров.

Но немного погодя снова медленно начали терять высоту.

Наконец линия фронта.

— Хоть раздевайся догола, — бросаю шутку, чтобы разрядить гнетущую атмосферу тревожного ожидания. — Как запорожские казаки, в одних шароварах домой прилетим.

— Были бы штаны чугунные, — кто-то поддержал шутку, — вот тогда бы мотору подарочек был.

— Может, есть еще что выкинуть? — спрашиваю.

— Нету ничего, командир...

— Надо прыгать, друзья! Все молчат.

Я повышаю голос:

— Прыгать, говорю, надо! Высота четыреста метров. Через несколько минут будет поздно!

— А вы, командир? — спрашивает штурман старший лейтенант Овчаренко.

— Я попробую посадить машину.

— Так темно же, ничего не видно.

— Надо посадить.

— Тогда и мы с вами, — говорят стрелки Георгий Ткаченко и Леша Васильев.

— Я тоже, — твердо заявляет штурман и поудобнее усаживается в своей кабине. — Буду помогать.

Окончательно перегретый мотор несколько раз чихнул, словно предупреждая, что скоро и он перестанет работать. Высота триста, двести метров, а кругом не видно ни зги. Что ж, была не была, это не первая посадка ночью вне аэродрома. Но раньше так получалось, что нам приходилось садиться зимой: хоть кое-что да просматривалось, а сейчас конец апреля — полнейшая темнота.

— Штурман, ты хоть что-нибудь видишь?

— Ничего, командир...

— Садись на основное сиденье да привяжись покрепче: будет удар, тебе ведь достанется первому.

Выключаю мотор. Наступает непривычная тишина. Только свист набегающего потока воздуха напоминает нам, что мы еще в полете. На высотомере — ноль, а мы еще летим. На какое-то мгновение мне кажется, что я увидел землю. Напрягаю зрение — земли нет. Но она должна быть вот-вот!.. Наугад беру штурвал на себя и чувствую легкий толчок. Все в порядке, самолет на земле.

— Оставаться на местах, — даю команду, а сам открываю кабину.

Темно, хоть глаз выколи. Что же, пересидим в машине. А там будет видно.

Действительно, когда начало светать, мы такое увидели, что диву дались. Слева лес, справа тоже какие-то деревья, а впереди и сзади — плетень; мы находились на чьем-то огороде. Как сели — к тому же благополучно — объяснить невозможно. В рубашке родились, да и только.

Через несколько суток добрались до базы. Тут же за самолетом поехала группа техников. Ребята поставят его на ноги — отремонтируют поврежденное шасси, заменят мотор и, конечно же, подготовят взлетную площадку. После этого кто-то из летчиков перегонит самолет на ближайший аэродром, а затем и в полк.

...Мы летим на Варшаву. Легкие облака разметались по небу. Перистые, красивые, ласковые, они висят совсем неподвижно. Словно чья-то добрая рука метнула их из-за горизонта и рассыпала веером. Вокруг умиротворенно, спокойно, будто и нет войны.

И вдруг все меняется. В небо поднимаются зловещие клубы дыма, и огромные огненные языки окрашивают землю в багряный цвет. Под нами фронт. Огнедышащая линия жизни и смерти. Там непрерывно идет жаркий бой.

Но вот и она позади. Мы держим курс в глубокий вражеский тыл.

Штурманом сегодня у нас капитан Леша Майоров. Он вернулся из госпиталя, где после тяжелого ранения лечил ногу. Теперь Майоров заметно прихрамывал, носил ортопедический сапог.

— Подходим к цели, — докладывает штурман.

Задача наша была сбросить бомбы на линию железнодорожного полотна у одного из вокзалов Варшавы. По данным разведки, там скопилось значительное количество техники и живой силы противника. И точно — эшелоны, эшелоны, эшелоны.

Отбомбились мы удачно. И, сделав несколько заходов над объектом, обстреляли цель из пулеметов. Да так увлеклись, что и патронов не осталось. А лететь домой далеко. Мы поняли: поступили опрометчиво. Теперь наш бомбардировщик совсем беззащитен. К нашему счастью, на обратном пути фашистские истребители не встретились. Иначе было бы нам худо.

Вернулись из полета. Боевое донесение оформили. Все как положено, причем лично командиру полка. А он и спрашивает:

— Как самочувствие экипажа?

— Нормальное, — говорю.

Как будто кто-то из нас, командиров экипажей, когда-либо как-то иначе отвечал.

— Нормальное?..

— Нормальное...

— А я вот думаю, что ненормальное! — вдруг заявляет он.

Я — в растерянности. Да руки — по швам. Мгновенно прокрутил в памяти все, что делал экипаж» последнее время. Как будто не должно быть претензий. И вдруг словно о крапиву ожегся. «Наверное, узнал командир о том, что мы снижались над целью! Но кто же доложил? Мы ведь в боевом донесении не написали, — лихорадочно раздумывал я. И вдруг понял: — Наверное, оружейники. Они-то увидели, что вернулись без единого патрона. Но ведь мы могли их расстрелять и на маршруте. По истребителям...

— Чего скис? — увидев мое состояние (не умел я прятать своих эмоций: что в голове, то и на лице), удивленно спросил командир.

— Да, виноваты, конечно, — выдавил я.

— В чем виноваты?

— Да в том, о чем вы спрашиваете. Знаете...

— Ничего я не знаю... Говорю, что не все нормально, вот почему: налет у вас самый большой, последнее время летали интенсивно, потому на несколько дней отдых хочу дать. Заодно техники машину посмотрят, ремонт сделают.

Я слушаю, да не слышу... Свое думаю: «Ну, влип. Купился. Не зря говорят, что на воре шапка горит».

— То, что вы знаете, а я не знаю, — неправильно, — вспомнил мои слова командир, — я тоже должен знать.

Пришлось все выложить. До деталей. Что было сказано мне, приводить здесь не буду. Если кратко — влетело порядком. Выскочил из штаба и думаю: «Фу! Хорошо, что несколько дней на глаза командиру не буду показываться».

Но через полчаса я снова стоял перед ним. Неожиданно узнал, что сегодня идет самолет на Киров. И возвращается через несколько дней. У меня же отдых! А в Кирове родители.

— Не видел я их уже более двух лет, — так объяснил командиру и попросил разрешения слетать домой.

— Ну что же, давай, — позволил он. И добавил, улыбнувшись: — Но смотри, за столом у отца береги БК. Не увлекайся. За один вылет все не расходуй.

— Все будет в норме! — четко заверил я командира.

И вот первая за годы войны встреча с отцом. С матерью. С сестричками. Далеко-далеко от нашей Луганщины.

— Ничего, скоро будем там, — радуется отец. — На заводе говорят, что уже скоро.

Смотрю на отца, моего пятидесятилетнего Игната Максимовича — старого солдата, еще времен первой империалистической и гражданской войн, и вспоминаю. Не так уж много рассказывал он о себе. Но я знал, что я сын красногвардейца. Гордился этим. А узнал об этом не от отца, а в школе.

— Саша Молодчий, ты почему не идешь на завтрак? — спрашивает меня учительница.

— А почему я?

— Детям красногвардейцев, участников гражданской войны, в школе бесплатные завтраки...

Домой летел так, что и ветру меня не догнать. А потом еле дождался отца с завода:

— Пап, ты красногвардеец?

— Было дело...

— А революцию видел?.

— Видел. В Петрограде видел.

— А как ты там оказался?

— Солдатом служил. С фронта пригнали, чтобы мы против революции были. А мы всем полком за революцию.

— А потом?

— Что потом? Воевал в гражданскую. Банды ликвидировали. Вот и все тут, — подмигнул отец, натянул фуражку мне на глаза и добавил: — Подрастешь, Саша, расскажу.

— А когда?

— На следующий год. Когда во втором классе будешь...

Да так и не рассказал. Много, очень много не рассказал. И тогда, в детстве. Да и в тот мой приезд в Киров — тоже. Уже после войны как-то, взглянув на мои две Звезды, отец достал из своего глубокого тайника (настолько глубокого, что и мне, пацану, каждую щель в доме проверившему, был он недоступен), Георгиевский крест.

— Вот, Александр Игнатьевич, — сказал тогда, — и моя солдатская награда, кровью добытая. Эту награду и наша революция признала.

Взял я в руки отцовский Георгий, и волнение — к сердцу. Точь-в-точь как свои когда получал. А отец видит мое состояние, в шутку переводит:

— Грудь — в крестах, а голова — не в кустах, как видишь. — И добавляет: — Была еще медаль серебряная» да хлеб в двадцатые годы за нее выменяли...

В Кирове отец работал сменным мастером на заводе.

— Сменный вот называюсь, — рассказывал он. — Но чаще бывает, что бессменный. По две, а то и по три смены работаем. Сам понимаешь, время такое. Вот и трудимся — сам видел как.

Видел... За те несколько дней, что я гостил у отца, побывать успел во многих местах. Узнали в городе, что фронтовик приехал, награды имеет — пригласили на завод. И я понимал, что надо. Не ради славы, разумеется. Люди хотят услышать от участника боев о том, как там на фронте. Были и такие вопросы при встрече:

«А как наше оружие?» Даже моя сестра-подросток Валя, работавшая на сборке автоматов ППШ, и та интересовалась. Словом, весь наш народ стремился сделать больше и лучше для фронта, для победы.

...Начало лета 1943 года было жарким не только от безжалостно палящих лучей солнца. К зною добавился небывалый грохот разрывов артиллерийских снарядов, авиационных бомб, рокот сотен моторов на земле и в воздухе.

В такой обстановке трудно себе представить состояние людей, зарывшихся в землю или находящихся у артиллерийских орудий. Наверное, не лучше и в стальном панцире танка.

За годы войны нам не раз приходилось видеть землю, кипящую от разрывов снарядов, мин и авиационных бомб. Порой, наблюдая происходящее на земле, думалось, что в таком пекле не осталось ничего живого. Никто тогда не завидовал солдатам и офицерам сухопутных войск. Мне не приходилось бывать на передовой во время артиллерийской и авиационной подготовки. Довелось только наблюдать все это с воздуха. Поэтому сравнивать, где труднее, не берусь. Наверное, везде: и на земле, и в воздухе, и на море — все это выдержать тяжело. Ведь все мы — люди. Но выдерживали. И побеждали.

В эти жаркие дни прекратили полеты на объекты глубокого тыла врага. Обстановка на фронте изменилась. Командование перенацелило наши боевые полеты на ближние цели. Назрела необходимость подвергнуть бомбардировке железнодорожные узлы, аэродромы, крупные склады и войска в тактической и оперативной глубине.

Днем действовала фронтовая авиация, ночью — дальняя, всем хватало работы.

Летая днем и ночью над своими войсками и войсками противника, имея за плечами немалый боевой опыт, мы уже могли определить начало грандиозной подготовки обеих сторон к чему-то решающему. По ту и другую сторону фронта производились усиленные перевозки, на наших аэродромах и аэродромах противника появилось много самолетов. Железнодорожные узлы, аэродромы и даже отдельные ничем не примечательные в обычное время объекты стали усиленно прикрываться противовоздушной обороной. Подготовка проводилась скрытно, но часто наивная маскировка войск противника еще больше привлекала наше внимание. Готовились к сражениям на Курской дуге.

В мае наш полк выполнял боевые задачи по срыву железнодорожных перевозок, уничтожению самолетов на аэродромах противника. Железнодорожные узлы и аэродромы Орла, Брянска, Рославля, Могилева, Полоцка, Смоленска подвергались ночным бомбардировкам. В июне добавились новые цели, мы бомбили железнодорожные узлы Клинцы, Псков, аэродромы Олсуфьево, Сеща и другие объекты. Налеты бомбардировщиков были массированными — мы наносили большой урон противнику.

При подготовке полетов, в ходе выполнения боевых заданий нельзя было не почувствовать во всем хорошую организацию. Создавались пункты наведения. Обозначались линии фронта. Особенно много внимания уделялось четкости в боевой работе. Об этом свидетельствует и тот факт, что во время одного из вылетов с нами на борту находился начальник штаба полка подполковник Алексеев. Он должен был проверить качество выполнения боевой задачи экипажами и, если потребуется, внести соответствующие коррективы. И сделать выводы на будущее.

Подполковник Алексеев штабистом стал уже после того, как довольно много отлетал в экипаже. Он — штурман, списан с летной работы по состоянию здоровья. Так что к самолету ему привыкать не надо Все здесь ему знакомо.

Взлетали мы первыми. Ушли по направлению к цели. Вслед за нами покидал аэродром самолет наведения. Потом осветители.

В такой очередности они и выходили на цель. Самолеты-осветители сбросили специальные бомбы — САБы — оранжевые с зеленым. За ними появились самолеты-зажигатели. В районе цели возникло несколько очагов пожаров.

Теперь дело за ударной группой. В ее составе — наша первая эскадрилья: Даншин, Харитонов, Полежаев и Другие.

Мы находимся в районе цели. Об этом знают командиры экипажей. Вот о выходе на цель докладывает нам Полежаев. Голос у него резкий, по-военному четкий. А вот Даншин. У этого голос сугубо «гражданский», а вообще-то приятный, с благородной интонацией.

— Вышел на цель, — слышу доклад.

Это — Коваль. В нашей эскадрилье он недавно. Но знаем друг друга давно. Курсантами вместе были. После выпуска разошлись наши воздушные и земные дороги. И вот встреча. Да еще какая.

Еще весной сорок второго года по пути с аэродрома приметил человека: летчик — не летчик, пехота — не пехота, понять трудно. В обмотках, в шинели. Присмотрелся — знакомый. Коваль.

— Ленька, что с тобой? — спрашиваю.

— Прибыл в полк. Служить буду, — хмуро отвечает он.

— А что за вид?

— Был разжалован из летчиков...

Оказалось — за невыполнение приказа. Хоть и миллион нюансов, юридических и чисто практических, а факт остается фактом. Война, церемониться никто не будет.

Дело было так. Командир полка — того, где служил Коваль, — во время построения поставил задачу его экипажу лететь на задание на ДБ-3А. А Коваль летал на Ил-4, технику ДБ-3А как следует не знал.

— Не смогу — говорит.

— Ты летчик отличный, — на то ему командир отвечает, — лети.

— Не полечу.

Видимо, острая нужда была, и командир сказал:

— Я приказываю!

— Не буду!

Вот такое перед строем идет препирательство. А оба — горячие. И Коваль, и командир.

— Под трибунал отдам!

— Все равно не полечу. Там разберутся.

А на второй же день — суд. Так и попал он в штрафную роту.

В первом же бою взяли они деревню. Проявил Коваль незаурядную храбрость, мужество. Судимость с него сняли и направили в наш полк. Привез он с собой документы и орден Красной Звезды.

Выслушал его. Пошел к Новодранову. Все ему рассказал подробно:

— Я Коваля знаю. Сверхгорячий он. — И еще добавил: — Был.

— Ну, коли знаешь, так и бери его к себе в эскадрилью.

Я и взял. Так он и летал до конца войны. Два ордена Ленина, два ордена Красной Звезды, другие награды заслужил. В запас из армии ушел подполковником.

Вот и он докладывает. О выполнении задания. Получает разрешение на возвращение.

— Четко работает твой подопечный, — говорит мне о нем начальник штаба.

Вскоре отбомбились все экипажи. Прошелся самолет контроля и фотоконтроля и улетел. Вслед за ними потянули на свой аэродром и мы.

И еще вспоминается свое, близкое. 27 июня у меня день рождения. Были поздравления, рукопожатия. Отметил я свой праздник и успешным боевым вылетом. Но хотелось по-своему, по-семейному, по-домашнему посидеть в кругу друзей, поговорить и помолчать, взгрустнуть и пошутить, вспомнить. А с кем же вспомнишь, как не с близким другом, с которым все прошел и пережил?

Возвратившись с боевого задания, я поджидаю самолет с хвостовым номером «8». Его пилотирует Герой Советского Союза гвардии майор Гаранин, мой друг Алексей, Леша.

Расчетное время посадки прошло, все самолеты полка, летавшие в бой, возвратились, благополучно произвели посадку, зарулили на свои стоянки. А «восьмерки» Гаранина все нет и нет. Вот и светать стало. Ко мне подходит инженер нашей эскадрильи капитан технической службы Редько. Стоит, молчит. И что сказать? Вместе молча идем на командный пункт полка: может, услышим что-нибудь обнадеживающее. Начальник штаба подполковник Алексеев на наш немой вопрос только руками развел.

— В последней радиограмме экипаж Гаранина, — говорит он, — доложил, что задание выполнено. И на этом связь оборвалась.

Наземные радисты старались восстановить связь с пропавшим самолетом — все напрасно.

Я так верил, что Леша Гаранин вернется. Перенес празднование дня рождения на завтра. «Вместе с Лешей отметим», — сказал друзьям. И те согласились:

«Да, вместе с Лешей...»

Но не было его и на второй день.

И тогда мне стало понятно: никогда больше не придет он на мой день рождения...

...5 июля 1943 года началась грандиозная битва на Курской дуге.

Мне не раз в воздухе приходилось быть свидетелем начала крупных операций. Как правило, начинались они с сильной артиллерийской и авиационной подготовки, ее кульминационный период — в самом начале, а через час-другой все затихает.

На Курской же дуге мы наблюдали нарастание артиллерийской дуэли, днем и ночью над войсками висели десятки, а порою и сотни самолетов. Шли ожесточенные воздушные бои больших групп истребителей. Бомбардировщики обеих сторон наносили удары по наземным объектам. Авиация дальнего действия подходила к полю битвы в сумерках, когда наступала темнота на земле, но на высоте было еще светло. Всю ночь мы сыпали бомбы по важным крупным объектам и по опорным пунктам противника в районах Белгорода, Сенькова, Озерков, Хмелевой, Дудина, Федоровки, Наумовки, Березовец, Гусева и других.

В последующие дни и ночи сражение расширялось по фронту. Вскоре на Харьковском и Брянском направлениях тоже забурлила земля от разрывов авиационных бомб и артиллерийских снарядов.

Кто наступал? Кто оборонялся? Разобраться с воздуха было трудно, а порою и невозможно. До 15 июля на наших полетных картах линия фронта, обозначенная красным и синим карандашами, почти не менялась. Наконец начальник разведки полка сообщил, что наши войска на обширном фронте перешли в контрнаступление.

Судьбы побратимов

10 июля 1943 года. Ночь. Самолет капитана Полежаева отбомбился и возвратился на аэродром. Пока технический состав готовил машину к повторному вылету, летный экипаж, написав боевое донесение, перекусил и тут же под самолетом «быстренько» поспал. Мы ведь привыкли спать в любом положении. Некоторые умудрялись дремать даже стоя. Нам, молодым, здоровым парням, не нужны были тепличные условия, мы ко всему приспосабливались быстро. Да и только ли молодые?

Через несколько часов самолет, заправленный горючим, маслом, с запасом бомб и патронов снова поднялся в воздух. Экипаж бомбардировщика в составе летчика капитана Полежаева, штурмана старшего лейтенанта Московского, стрелка-радиста старшины Агентова, воздушного стрелка старшего сержанта Ревтова ушел на боевое задание. Взлетел и больше на свой аэродром не возвратился.

Тяжело восприняли мы это горестное известие. Но шла война, и как бы ни было тяжело, нужно все переносить мужественно. И мы научились не давать горьким переживаниям вырываться наружу, молча глотали слезы, боясь моргнуть, чтобы они не потекли по щекам...

Но прошло какое-то время, и полк облетела радостная новость: возвратился Семен Полежаев! Он — в столовой. Вот все и торопились туда.

Да, в столовой, в кругу своих товарищей, действительно восседал гвардии капитан Семен Антонович Полежаев.

— Вы помните, что взлетели мы девятнадцатого июля, взяли курс на запад, — рассказывал. — Было около двух часов, когда показалась цель. На железнодорожной станции Карачев — пожары. Это результат нашего первого боевого вылета.

Высота 3000 метров. Штурман выводит машину на боевой курс. Расчетные прицельные данные установлены на бомбардировочных агрегатах. Несколько небольших доворотов, потом команда — так держать. Бомбы сброшены, и машина, послушная рулям, легла, в развороте на новый курс — домой.

В это время воздушный стрелок Ревтов доложил:

— Зенитки перестали стрелять. Все ясно — жди «мессеров». И тут же второй доклад:

— Параллельным курсом нас догоняет неизвестный самолет.

Вслед за этим оба воздушных стрелка открыли огонь из бортовых пулеметов. Корпус самолета дрожал от длинных очередей. Но вот добавился новый треск и хлопки. Разноцветные трассы прошили крыло самолета, и оно вспыхнуло. Пушки «мессера» все же посильнее пулеметов.

«Прошили, — подумал Полежаев. — Ну ничего, до линии фронта недалеко. Надо только сбить пламя».

Летчик закладывает скольжение, но это не помогает. Огонь быстро окутывает половину самолета. Пламя проникает в кабину. На Полежаеве загорелись унты, пламя лижет лицо. Дальнейшая борьба с огнем бесполезна. Нужно выбрасываться на парашютах. И летчик дает такую команду.

Тут же Семен услышал доклад стрелка-радиста Агентова и стрелка Ревтова:

— Мы пошли.

Штурман повернулся к летчику и что-то медлил. Полежаев повторил приказ:

— Немедленно прыгай!

Владимир Московский открыл люк, еще раз глянул на Семена и скрылся за бортом самолета.

Последний раз посмотрел командир экипажа на приборы: высота — 2000 метров, скорость — 300, на бортовых часах — два ночи. Мысль работает молниеносно и четко. Последний вопрос себе: «Что еще в моих силах?» И тут же отвечает: «Больше ничего!» В воздухе, как и на море, командир покидает борт терпящего бедствие корабля последним.

Капитан Полежаев открывает колпак машины, становится ногами на сиденье и вываливается за борт. Набегающий поток воздуха подхватывает тело. Удар. И тишина. Началось свободное падение.

— Парашют раскрылся безотказно, спускаюсь во тьму, — рассказывал Полежаев. — Вдруг в воздухе подо мной взрыв. Понял: это мой самолет. И до земли не долетел. Вижу, как падают горящие детали рассыпавшейся от взрыва машины.

Летчик приземлился, пошевелил руками, ногами — целы. Только лицо жжет. Значит, обгорело. Погасил и свернул парашют. Кое-как зарыл его, туда же кинул шлем, перчатки, унты. Все это летом на земле ни к чему.

Наступал рассвет. Слышен лай собак и пение петухов. Недалеко деревня — наверняка занятая немцами. Надо уходить. Перебрался на ржаное поле. По полетной карте определил свое местонахождение. Находился примерно в пятнадцати километрах от линии фронта. С товарищами в такой обстановке вместе не собраться. Надо действовать самому — пробираться к линии фронта.

А по шоссе (надо понимать, в направлении на Орел) несутся вражеские автомашины, переполненные солдатами, идут танки. Значит, днем передвигаться нельзя, увидят. Надо наметить маршрут на ночь. Все определил. Тут же, во ржи, и прилег, заснул. Стало легче. Вечером, набрав в карманы зерна, переполз через железную дорогу, обогнул какой-то хутор. Дальше идти было опасно. Да и не известно, куда. Необходимо днем снова разведать. Утром пошел дождь. Полежаев смотрел, как вода наполняет полевые борозды, подставлял под струи обожженное лицо и облизывал шершавые губы.

— Эта вода была самая вкусная, — рассказывал Семен друзьям. — Вот так по ночам и пробирался на восток. И теперь я среди вас. Готов лететь на боевое задание.

— Планировать в бой Полежаева нельзя, рано.

Нужно ему подлечиться, отдохнуть, — тут же высказал свое категорическое мнение полковой врач капитан медицинской службы Гаврилов. — Ему необходим отпуск.

И Полежаев его получил. Но использовал по-своему. Подвернулся попутный самолет, и он, с разрешения командира полка, вылетел в свой Саранск. Трудно описать Состояние семьи, когда Семен появился дома. Ведь родные получили похоронку. Начальник строевого отдела нашего полка майор интендантской службы Шестаков действовал точно по инструкции, в указанный срок отправил извещение о гибели капитана Полежаева.

Потом, когда Семен объявился, мы все налетели на «деда» — так называли в полку майора интендантской службы Шестакова.

Но он был невозмутим. Дело канцелярское. Подошел срок — сообщил. Так что напрасно мы на него нападали.

У Полежаева из восьми братьев воевали пятеро, в их числе и Семен, самый младший.

И вот он воскрес! Какая радость разорвать собственноручно свою же похоронку. Что он с удовольствием и сделал — всем смертям назло!

Война... Вижу я ее в двух плоскостях, в двух измерениях знаю: сегодня — радость победы, завтра — горечь утраты.

И когда радостные, возбужденные и, главное, все живые собирались вместе — сколько разговоров было! Вот так неофициально, по-дружески сходились мы, летчики, и говорили, говорили, говорили. Иногда просто так, чтобы не молчать. Но чаще по делу, о боевых буднях. Здесь обсуждали удачные и неудачные полеты, боевые приемы, старые, вчерашние; выдумывали новое, иногда прямо-таки фантастическое. Спор разгорался, превращался в гул вокзальный. Перебивая друг друга, каждый хотел высказать свое, на его взгляд, самое новое, явившееся ему открытие тут, после боевого полета.

Наши корреспонденты знали об этих «заседаниях» нашего летного «клуба» в столовой и не упускали случая поприсутствовать здесь с блокнотом в руках. На этих неофициальных диспутах говорили все, даже совсем молчаливые люди. В шуме, в этом всеобщем гаме трудно вставить свое слово. А такое еще сильнее разжигает желание, обязательно хочется высказаться. И вот в разгар споров, когда казалось, что все говорят, а слушать некому, выбрав удобный момент, молчавший всегда Сергей Даншин сказал:

— Нас фашисты не собьют. Мы если погибнем, то разве что на взлете с бомбами.

И эти слова никого не удивили. Да, фашисты не собьют этот опытный экипаж, прошедший многие преграды, не раз побывавший у черта в зубах. Герой Советского Союза гвардии майор Даншин, его боевой штурман кавалер многих боевых орденов гвардии капитан Ширяев действительно прошли через пекло войны. Их бомбардировщик был над Кенигсбергом и Данцигом, они прорвались сквозь ПВО Берлина, бомбили военные объекты Будапешта, Бухареста, сражались под Сталинградом, на Курской дуге. Во всех крупных операциях экипаж Даншина был в числе лучших. Более двухсот боевых вылетов было на счету отважных авиаторов. По их самолету враг выпустил тысячи зенитных снарядов различного калибра, экипаж отразил десятки атак фашистских истреби гелей. Трудно представить наши боевые будни без участия этого отважного экипажа. Не собьют! Действительно, такой богатый боевой опыт! Сергей Даншин был уверен в своих силах. Техника пилотирования летчиков оценивается по пятибалльной системе — Даншин летал только на отлично. Но этого мало! Такое красивое пилотирование — именно красивое, не просто мастерское! — я встречал редко, а ведь по долгу службы мне довелось летать со многими летчиками, совершил несколько сотен полетов. А еще у Сергея Даншина была крепкая опора — мастерство штурмана, его неразлучного боевого друга Бориса Ширяева.

Не собьют! Да, у нас вырабатывалась уверенность в неуязвимости в воздушных схватках с врагом. И на это были основания. Уверенность в своих силах — это хорошо. Но недооценка сил противника — очень плохо. И плохо кончалась для нас — от самого начала и до конца войны. Трудно все предусмотреть, заранее предугадать. Нелегко вмиг оценить замысел противника, упредить его. А как бороться с зенитными разрывами, если они вокруг самолета, да так густо, что некуда податься — везде сплошные разрывы. Разве в такой обстановке можно что-либо гарантировать?

Вот в таких условиях проходили полеты. Все на пределе. Жизнь и смерть — они рядом. И экипаж Даншина выходил всегда победителем. Поэтому Сергей сказал вслух:

— Нас фашисты не собьют.

И ошибся... Не угадал свою судьбу, судьбу экипажа. Не дошли они до всенародной радости — Победы. Погиб отважный экипаж. 11 сентября 1943 года два друга Не возвратились из боевого вылета. Выли они совсем молодые. Им очень хотелось жить. Глубоко понимая жизнь, они защищали ее, как настоящие мужчины, погибли в борьбе с врагом за продолжение жизни на земле.

У Бориса Ширяева было две дочери, мы это знали. И по рассказам. И на фотографии видели. Есть, наверное, у Бориса внуки сейчас. Они могут гордиться своим дедом.

А Сергей Даншин собирался жениться. После войны...

На могучих крыльях АДД

Во второй половине 1943 года мы все чаще стали обращать внимание на некоторые особенности в работе прожекторов противника. Раньше они одиночно и группами, иногда до десятка, шарили в ночном небе, пытаясь но звуку двигателя нащупать наши самолеты Но вот в районе некоторых важных объектов все стало иначе. Не было там уже этих «слепых» прожекторов. Теперь так: неожиданно вспыхивал луч усиленной мощности и точно попадал в самолет. Тут же включались вспомогательные прожекторы, и уже они продолжали сопровождать цель, а главный выключался. Через некоторое время — снова луч. И опять пойман другой самолет.

Не знаю уж почему, но мы такой прожектор называли «старшиной». Из-за него возросли наши потери. Загадочный «старшина» не давал нам возможности подойти к цели незамеченными. Метод, применяемый некоторыми, — заход на цель с приглушенными моторами — теперь полностью отпал, хотя это и раньше было малоэффективно.

Пока командование и штабы выясняли загадки безошибочной работы нового необычного прожектора, мы приняли контрмеры. Специальные самолеты-блокировщики засекали точное место работы «старшины» и подвергали его бомбардировке специальными бомбами, обстреливали бортовым оружием. В нашей эскадрилье было несколько самолетов с девятью крупнокалиберными пулеметами. На них летали лучшие экипажи старших лейтенантов Н. Харитонова, Ф. Титова, капитана П. Тихонова, мой и другие. Мы-то и боролись с опасным новшеством противника.

Однажды выходим из атаки, делаем разворот для возвращения на свой аэродром. В это время на цель заходил Харитонов. И попал в луч.

Прожектор как вспыхнул, так тут же и погас. По Харитонову ударили другие снопы огня.

— Засек? — спрашиваю Виктора Чуваева, штурмана.

— Да.

— Врежем?

— Надо.

— Тогда командуй.

И стрелкам:

— Всем приготовиться для атаки бортовым оружием!

А мастера огня у нас в экипаже были классные. Воздушный стрелок Леша Васильев, кормовой стрелок Захар Криворученко. Стрелок-радист Жора Ткаченко.

— Ну что, гвардии старшины, дадим прикурить? — спрашиваю.

А они — все в аккурат по званию старшины — отвечают:

— Дадим!

И из девяти стволов — по «старшине»!..

Вскоре стало известно, что у противника в системе противовоздушной обороны появились радиолокаторы. Они-то и давали прожектору точное направление на самолет. Это новшество для нас, бомбардировщиков, было неожиданным. Не дождавшись указаний свыше, мы усиленно продолжали искать возможность снижения эффективности работы радиолокаторов противника.

Надо сказать, что немецкая противовоздушная оборона до конца войны так и не получила достаточного количества радиолокаторов для создания широкой сети контроля воздушного пространства даже на самых важнейших направлениях к крупным военным и промышленным объектам. А эффективность отдельных радиолокаторов не так уж и велика. К тому же мы быстро раскусили слабые стороны радиолокации — использовали естественные и искусственные преграды на местности, бросали металлизированную ленту (это для того, чтобы забить экран локатора помехами, — попробуй определи: где цель, а где не цель!) и другое — и вскоре наши контрмеры дали свой результат. Боевые потери уменьшились.

Более двух лет мне довелось воевать на самолетах отечественного производства. Дальний бомбардировщик Ил-4, при всех своих недостатках, позволял нам наносить удары по различным военным объектам врага. Наши летчики выполняли боевые задачи, иногда казавшиеся фантастическими для самолетов данного типа. Бомбы сыпались на головы фашистов по всему обширнейшему фронту войны, от берегов Черного и до Белого моря. Не было покоя гитлеровцам и в их глубоком тылу. Экипажи дальней авиации на самолетах Ил-4 пробирались всюду и выполняли поставленные боевые задачи. Мы выжимали из техники иногда больше ее конструктивных возможностей.

В августе 1943 года наш полк получил первый бомбардировщик американского производства. Мне, как командиру эскадрильи, пришлось осваивать его первым. Вскоре мой экипаж в составе штурмана старшего лейтенанта Виктора Чуваева, стрелка-радиста старшины Ткаченко, воздушных стрелков Васильева и Криворученко успешно овладел новой машиной. Постоянного правого летчика у нас не было. И вот почему. На боевое задание мы на этом месте возили стажера — или штурмана, или летчика.

Вначале новых самолетов было мало. Да и поступали они по одному-два. Поэтому командование полка поставило перед нами задачу: переучивание на новую технику производить, не прекращая боевой работы на старых самолетах. Задача, нужно прямо сказать, не из легких. По мы ее решили успешно, с минимальными затратами времени и материальных ресурсов. К тому же для тех, кто летал на Ил-4, для опытных экипажей, практическое освоение нового аппарата особой сложности не представляло. Делали по нескольку полетов в районе аэродрома, а боевое применение осваивали, как я уже говорил, методом подсадки к другому экипажу. Так в рекордно короткий срок эскадрилья, не прекращая боевой работы, переучилась на новый самолет.

Теперь трудно себе представить практическую сторону этого дела. Много требовалось от людей энергии, напористости, выносливости, чтобы решать одновременно две такие трудные задачи. Но факт остается фактом.

Наступило 1 января 1944 года. И снова время подводить итоги...

Говоря о самолетах американского производства, хочу отметить, что Б-25 наряду с некоторыми преимуществами по сравнению с нашим Ил-4 уступал ему в дальности полета, имел меньший потолок. А вообще-то самолеты эти в США считались уже устаревшими. Американские летчики имели в своем распоряжении новейшие машины того времени Б-29 — четырехмоторные тяжелые воздушные корабли. Эти «летающие крепости» американцы, дело понятное, нам не давали.

Но техника техникой, а к началу сорок четвертого года у нас было уже около двухсот пятидесяти боевых вылетов в глубокий тыл противника. После ухода Куликова летал со штурманами Овчаренко, Майоровым, Хартюком, Чуваевым, Рудавиным и другими. Больше всего с Чуваевым. Мы совершили с ним около ста вылетов. И всегда он показывал себя умелым и смелым мастером нелегкого штурманского дела. Он уверенно водил самолет по заданным маршрутам, отыскивая нужные объекты, и точно поражал их...

Шел третий год войны. Дальнебомбардировочная авиация накопила богатый опыт. Теперь полет бомбардировщиков на боевое задание без устойчивой радиосвязи с командным пункгом был недопустим. В боевых порядках бомбардировщиков наладили связь в микрофонном режиме. Командир эскадрильи имел возможность управлять в полете своими экипажами. На земле работали десятки приводных радиостанций и радиопеленгаторов, которые обеспечивали полет по заданному курсу днем и ночью в условиях отсутствия видимости земных ориентиров. Поддерживалось взаимодействие с наземными войсками и частями противовоздушной обороны.

Мы совершили успешные налеты на военно-морские базы противника в Рижском заливе. И вот новая задача. Курс — Финский залив.

Для более эффективного использования ударной мощи наших самолетов авиационные полки перебазировались на оперативные аэродромы в районе станции Бологое.

Длинные февральские ночи позволяли нам с аэродромов подскока производить по два боевых вылета в сутки.

Как всегда, выполнению особо важных задач предшествовала тщательная подготовка. На новые аэродромы базирования наши тыловики завезли огромное количество грузов. Солидное дело требует много бомб, горючего, продовольствия. Заранее готовилось не только материально-техническое обеспечение. Нужно мобилизовать и подготовить людей, изучить противника, найти способы преодоления его противовоздушной обороны.

Провели партийные и комсомольские собрания. Летный и технический состав мобилизован — готов выполнять сложную боевую задачу.

Нужно заметить, что в войну нам не предоставлялось специального времени для подготовки к выполнению особо важных задач. Все шло и на этот раз, как всегда: не прерывались боевые действия, но велись они с меньшим напряжением.

Наконец все готово. Об этом доложено в вышестоящие инстанции. Команду долго ждать не пришлось. Она поступила неожиданно, и мы полетели на бомбардировку намеченных целей.

Просто сказать — полетели, да не очень-то просто преодолеть все преграды, приготовленные противником. А ведь два вылета в сутки! И не на второстепенную цель, где слабая ПВО!

Противовоздушная оборона на побережье Балтики была сильной, прорваться к цели, особенно первым самолетам, без подготовки вряд ли было возможно. Крупные важные объекты стратегического назначения противник защищал заградительным огнем. Перед бомбардировщиками вставала сплошная стена смертоносного огня. На малых и на больших высотах одновременно разрывались сотни снарядов различного калибра, тысячи трассирующих пуль летели в различных направлениях, ослепляя глаза, шарили по небу лучи прожекторов. На маршруте, на подходе к цели нас встречали истребители врага, они тоже вели огонь из пушек и пулеметов. Где-то в темноте были аэростаты заграждения. И все это направлено против наших бомбардировщиков. Прорваться к цели было нелегко.

Сложно передать картину воздушных боев, в которых участвовали дальние бомбардировщики. Представить даже трудно страшную картину воздушного штурма, а мы за две ночи четыре раза прорывались сквозь пекло войны.

Помогла хорошая, четкая организация. Теперь не сорок первый год, все продумано до мелочей. Самолетов в воздухе много, все они подходят к цели по заранее расписанному графику. Цель беспрерывно освещалась САБами.

И вот первые бомбы возмездия посыпались на зенитные батареи и аэродромы, откуда могли действовать истребители противник». И это позволило в последующем выполнить задачу блестяще. К концу бомбардирования на вторую ночь противовоздушная оборона врага была подавлена, заданные для бомбардирования объекты горели. Массированные налеты наших бомбардировщиков имели огромное значение.

О выполнении сложной задачи появилось немало материалов в печати. Один из репортажей написал наш старый и испытанный друг военный журналист С. Красильщик. Вот этот фронтовой материал.

«Аэродром одной части авиации дальнего действия. По огромному снежному полю рассредоточены самолеты. На фюзеляжах многих машин, с целью маскировки, окрашенных в белый цвет, четко выделяются надписи: «Беспощадный», «Мститель», «Отважный».

Тишина нарушается гулом запускаемых моторов. Техники в последний раз опробывают их, и члены экипажей занимают свои места. Один за другим самолеты рулят к старту. Взлетают летчики Харитонов, Коваль, Виноградов, Робуль, Чижов и другие.

Десятки экипажей уходят на выполнение боевого задания.

...За штурвалом нашего самолета — дважды Герой Советского Союза Александр Молодчий. Рядом с ним второй летчик гвардии младший лейтенант Петр Шелудько. Наша машина летит над ленинградской землей, недавно освобожденной от врага. Исключительно ясная погода облегчает ориентировку. Хорошо просматриваются железные, шоссейные дороги. По мере того, как мы набираем высоту, понижается температура. Холод достигает 46 градусов ниже нуля.

В составе экипажа — ленинградец, воздушный стрелок Васильев. Семья Алексея Васильева погибла в осажденном городе от голода.

Позади уже остались многие сотни километров. Приближаемся к Финскому заливу. Резко выделяется береговая линия. Летим над заливом, а вдали, на том берегу, уже видна цель.

Интенсивно бьет зенитная артиллерия противника, по небу шарят десятки прожекторов. Лавируя среди зенитного огня, Молодчий ведет самолет к намеченному объекту. Пройдена зона заградительного огня. Прожекторы на короткое время поймали нашу машину, начинают бить зенитки, огненно-красные шары совсем рядом, отчетливо слышен грохот разрывов.

Штурман Чуваев наводит самолет на цель и сбрасывает бомбы. Фугаски рвутся, и внизу возникает огромный пожар. Летчик выводит самолет из огненного кольца и берет курс на свой аэродром.

На многие десятки километров видно, как горят военные объекты.

Пусть знают убийцы женщин и детей Ленинграда, что это только начало нашей мести. За этими бомбовыми ударами последуют другие, не менее мощные. Пусть знают трудящиеся города Ленина имена воздушных мстителей — славных летчиков, штурманов, стрелков-радистов и воздушных стрелков авиации дальнего действия.

С. Красильщик. 17 февраля 1944 г.».

На выполнение этого задания вся наша эскадрилья уже летала на новых бомбардировщиках. Инженер эскадрильи капитан Редько организовал подготовку машин к полетам отлично. На каждой — по две тонны бомб, солидный запас патронов для пулеметов.

Когда мы в полете, техническому составу полагалось отдыха! Но как можно было спать, когда самолеты улетели за линию фронта. Подвергаются опасности. И техники не спали. Они не отходили от командного пункта полка, наводя справки о своих улетевших самолетах.

Все мы знаем, что такое ждать. Это неприятно и утомительно. Даже в обыденных условиях.

Редко, но приходилось и мне оставаться на земле, когда мои боевые товарищи были в полете. Тогда я не находил себе места.

...Была однажды томительная ночь; мой самолет улетел на боевое задание, а я остался на земле. Это было давно, а помню. На всю жизнь осталось в памяти. И урок тоже на всю жизнь. Но по порядку.

В годы войны не хватало летчиков, а в нашей эскадрилье был воздушный стрелок сержант Петр Шелудько, который как-то говорил, что учился в аэроклубе, но по каким-то причинам обучение не закончил. И вот Шелудько, используя каждый удобный момент, напоминал мне, что желает стать летчиком.

Наводить справки о том, действительно ли он учился на летчика, было невозможно да и некогда, и я решил проверить его в полете. Шелудько и на самом деле показал, что он кое-что знает. А может, просто был смышленым человеком. В рекордно короткое время изучил конструкцию самолета и мотора, блестяще сдал экзамен инженеру Редько. В общем, доложил мне, что готов лететь в качестве правого летчика.

На войне иногда обстановка была такова, что на размышления времени нет. И вот первый полет. Шелудько сидит на правом сиденье. Все делаю я, а он только наблюдает за моими действиями. Привыкает. Второй полет. Светлое время (мы взлетали за час до наступления темноты). Шелудько некоторое время держал штурвал. Вполне нормально.

Так постепенно рождался новый летчик. Думаю, его рассказы о полетах в аэроклубе были вымыслом, просто парень хотел летать и старался изо всех сил. Его серьезное отношение к делу, напористость, смекалка мне нравились, и я решил сделать из него летчика. Вскоре Шелудько стал водить самолет более уверенно, но это еще не все. Нужно научить самому трудному — взлету и посадке как днем, так и ночью.

Теперь Шелудько каждый раз летал в качестве правого летчика. Настало время, когда его можно было допустить к самостоятельным полетам. А как это оформить?

Принимаю решение (теперь бы я этого не сделал) — Шелудько летит на боевое задание под моей фамилией.

На командном пункте полка было табло, и там, как всегда, высвечивалась фамилия — Молодчий. А на моем самолете с моим штатным экипажем выполняет полет Шелудько Я же ходил недалеко от землянки КП полка. И здесь мои нервы сдали, захотелось узнать, как дела в воздухе, и я решил незаметно приоткрыта дверь и посмотреть хотя бы одним глазом на табло. И тут я вдруг столкнулся с начальником штаба полка подполковником Алексеевым. Оба, конечно, некоторое время смотрели друг на друга, а потом... Дальше рассказывать не стоит.

В общем, Шелудько все же стал летчиком. За успешные действия был награжден орденами. После войны пошел на учебу, успешно служил и, конечно, летал на тяжелых реактивных бомбардировщиках. В воинском звании полковника с должности командира полка ушел на заслуженный отдых — в запас.

Вспоминая дни давно прошедшие и глубоко анализируя их, мы часто ругаем себя за опрометчивость, за мальчишество. И действительно, если бы Шелудько не возвратился с боевого задания — ведь могло такое случиться — чем бы все кончилось лично для меня? Но, как говорят, победителей не судят. И это меня выручило.

А историю с Шелудько я вспоминал здесь для того, чтобы показать, что такое — ждать. Я, безусловно, чаще был в полете вместе со своей эскадрильей Ждал на земле товарищей не часто, а вот наши техники ждали четыре года войны, и ждать тоже нужно уметь...

Мы совершили успешные налеты на военно-морские базы противника в Финском и Рижском заливах. И снова вылетаем в район Финского залива. У нас на борту — офицер штаба дивизии капитан Староверов. В общем, мог бы и не лететь. В его прямые обязанности это не входило. Но, как офицер штаба, он составлял проект донесения в высшие инстанции о работе полков и хотел видеть и знать все то, о чем он пишет в документах. К тому же высказал желание сходить в тыл врага на борту нашего самолета. И вот сегодня он летит с нами.

До цели полет проходил привычно. Все члены экипажа были заняты своим делом. А Староверов летел на боевое задание впервые. Естественно, для него многое было интересно и не все понятно. Поэтому он без конца спрашивал, что там да как. Но теперь на нашем Самолете два летчика. Кроме них есть еще третий — автопилот. «Вовремя придумали, — улыбнулся я про себя, имея в виду словоохотливого капитана. — Теперь есть возможность разговаривать с офицером штаба, отвечать на все его вопросы».

Не долетая до цели, я дал команду экипажу:

— Смотрите внимательно, в районе цели — «мессеры».

— Как вы это определили? — тут же спросил капитан Староверов.

— Очень просто, — ответил я невозмутимо. — Смотрите вперед: на земле пожары и взрывы — это рвутся бомбы, сброшенные нашими ранее улетевшими товарищами, — объяснял я авиатору из штаба. — В воздухе же снарядных разрывов нет, они только что прекратились. Значит, зенитчики перестали стрелять. А они прекращают огонь тогда, когда в небе появляются их истребители. Ясно?

— Очень даже ясно, — ответил Староверов, улыбаясь с такой непосредственностью, что даже расположил к себе.

В эту минуту мы увидели воздушный бой. Шла дуэль между «мессершмиттом» и советским бомбардировщиком. В небе появилось пламя. Сначала небольшое, круглое, затем вытянутое, как шлейф. Это огненный шар с хвостом резко пошел к земле. Кто же это — свой или фашист? Вскоре поняли — горел бомбардировщик. Из пылающей машины летели трассирующие пули бортового орудия. Советский самолет, падая, вел огонь из всех огневых точек. Экипаж героически сражался до последней секунды своей жизни.

Мы так и не узнали, чей это был самолет: в ту ночь не вернулись на свои базы несколько бомбардировщиков из разных полков.

За годы войны мне не раз приходилось видеть гибель своих товарищей по оружию. И самое обидное, что ты не можешь оказать им никакой помощи. Оставалось одно: мстить за смерть друзей.

— Выходим на цель, — доложил штурман Виктор Чуваев.

Сбросили бомбы. Сделали круг над пораженным нами объектом — это опять же для капитана Староверова. Он попросил еще раз пройти над целью, чтобы лучше рассмотреть, что там творится.

«Ладно уж, — думаю, — сделаю».

Это обошлось нам дорого. Внезапно на нас напал истребитель. Пока стрелки готовились для отражения атаки, фашист, выпустив по самолету длинную очередь, успел скрыться. Машина получила повреждение, но моторы работали исправно.

Не обращая внимание на штабное начальство, я выругал стрелков. Понятно, они не искали слов для оправдания. Чувствовали: виноваты. Немного успокоившись, я сказал им уже более миролюбиво:

— Ладно, проморгали фашиста, теперь смотрите как следует, атака может повториться.

И не ошибся. По самолету вновь ударили пушки. И снова стрелки упустили врага.

Летим на одном моторе.

— Все живы? — спрашиваю.

Стрелки отвечают подавленно, со вздохом:

— Живы.

А Староверов молчит.

— Товарищ капитан! — кричу в ларингофоны.

Ответа нет. Обращаюсь к правому летчику Шелудько:

— Петро, а ну посмотри, что с ним?

Оказалось, капитан Староверов был ранен и лежал на полу, а не отвечал потому, что при падении оборвал шнур ларингофонов.

Ранение было легким, и Староверов недолго пролежал в госпитале. Мы перед ним чувствовали себя как-то неловко: никого из членов экипажа не зацепило, а вот гостя нашего ранило.

Вскоре произошел другой случай. Мы возвращались с боевого задания. Моторы гудели ровно. Клонило ко сну. Вдруг самолет сильно затрясло. Дремоту как рукой сняло. Разрывы вражеских снарядов и огонь нашего бортового оружия смешались в единый грохот.

— Командир, «мессер» висит в зоне левого киля! — услышал я встревоженный голос Васильева.

В самолете есть зоны, когда бортовое оружие автоматически отключается, чтобы в азарте боя стрелки не поразили свою же машину. Так случилось и сейчас. Истребитель вошел в мертвую зону нашего оружия и безнаказанно вел огонь. Необходимо изменить положение корабля. Это удается не сразу, так как маневренность бомбардировщика значительно ниже, чем у истребителя. Немецкий летчик успел еще раз прицепиться, и выпущенная им очередь прошила самолет.

— Командир, — снова голос Васильева, — отверни немного, я не могу стрелять.

Резко убираю газ, выпускаю шасси. Бомбардировщик «тормозит» — неожиданно для фашиста теряет скорость. А тому что делать? Деваться некуда, он прет на нас и вот-вот врежется носом в хвост нашего самолета. Но ему, судя по всему, не нравится это, и, чтобы не столкнуться с нами, он резко переводит истребитель в набор высоты. Роковая ошибка! В подставленное брюхо «мессершмитта» Васильев мгновенно всаживает длинную очередь. Капут! Это был пятый гитлеровский истребитель, сбитый нашим экипажем в воздушном бою.

Но и наше положение неважное. Повреждены бензобаки. Пары горючего лезут в глаза. Надо принимать меры безопасности.

— Надеть всем кислородные маски, — отдаю распоряжение.

Вскоре замечаю, что Чуваев ведет себя как-то странно. Он стал допускать ошибки: дал два совершенно разных курса. Я спросил:

— Какому же верить, по какому курсу лететь? Штурман беззаботно ответил:

— Все равно...

Виктор Чуваев — грамотный, культурный офицер, прекрасный специалист, никто его никогда не подозревал в нерадивости, и вдруг...

— Ты что, нездоров? — строго спрашиваю его.

— Да нет, что вы, — отвечает с обидой. Подходим к аэродрому. Надо садиться. Снимаю кислородную маску. Через некоторое время слышу голос Чуваева:

— Командир, мы неправильно заходим на посадку — против старта.

Правый летчик тоже показывает, что неправильно заходим. С земли дают красные ракеты — запрет. Что за чертовщина? Ничего не понимаю. Штурман настойчиво требует:

— Наденьте маску! Кислородную маску наденьте! Надеваю. Вижу: действительно идем на посадку с обратной стороны. Захожу снова, не снимая кислородной маски, сажаю самолет. И только тогда начинаю догадываться, что причиной нашего «опьянения» — штурмана и моего — были пары бензина. Чуваев это сообразил еще в полете. Oшибочный курс он давал, когда снимал маску, а когда надевал ее — сам же находил свою ошибку. При заходе на посадку то же произошло и со мной. После полета нас тошнило, сильно болели головы. Вот бывают какие курьезы...

За время войны наш полк базировался на различных стационарных и полевых аэродромах Подмосковья, Смоленска, Воронежа, Ленинграда. Теперь мы на родной мне Украине.

Идет лето 1944 года. Мне еще не было и двадцати четырех лет, а за плечами целая война. В отделах кадров один ее год учитывали за три... Да разве это мерило? На фронте не год, а часто и день, даже час боя решали человеческую судьбу, всю жизнь...

За прошедших три боевых года я научился многому. Наверное, возмужал. Ну и, конечно, приобрел опыт всепогодного ночного летчика. И потом, даже через несколько десятков лет, приятно будет вспоминать, с какой уверенностью, особой легкостью, с радостными ощущениями выполнялись мною различные сложные элементы техники пилотирования. Я получал при этом особое наслаждение. А как гордился, когда прибывающее пополнение, молодые летчики, с моей легкой руки становились первоклассными мастерами техники пилотирования!

Дела в нашей эскадрилье были на высоком уровне. Мы имели два десятка самолетов и столько же боевых экипажей, а это двойная штатная норма. Крепкий, слетанный коллектив! И тут-то и получил я приказ: сдать эскадрилью заместителю майору Писарюку, а самому прибыть в штаб дивизии.

Жалко было расставаться с эскадрильей, но дисциплина есть дисциплина.

Меня назначили летчиком-инспектором дивизии.

Комдив, бывший мой командир полка генерал-майор авиации И. Ф. Балашов, предложил мне должность летчика-инспектора по технике пилотирования. Доводы, что это не по мне, что я ненавижу бумаги и вообще штабную работу не люблю и не знаю, генерал не принял во внимание. И тут же при мне подписал приказ о назначении.

Неужели на этом и кончится боевая хроника родного экипажа бомбардировщика АДД? Ушел в штаб — и все?.. Нет. Ведь в мои обязанности входил контроль за подготовкой летчиков. И, вступая в новую должность, я попросил, чтобы при мне оставили прежний экипаж и машину, на которой летал раньше. Командование удовлетворило просьбу. И я до конца войны совершал боевые вылеты...

Попав в новую обстановку, где все заняты непривычным для меня делом, где много пишут, громко и долго говорят по телефонам, где трещат пишущие машинки, непрерывно работают разные аппараты связи, я затосковал по аэродрому. И потому при первой возможности убывал в полки, где все для меня знакомо, где я чувствовал себя как рыба в воде. На самолете связи перелетал с одного аэродрома на другой. И везде хватало работы. Я часто поднимался в небо: одних просто-напросто учил, у других контролировал технику пилотирования. И находил время для того, чтобы на своем самолете в составе штатного экипажа летать на задания в боевых порядках полков.

В штаб дивизии меня не тянуло. Но там меня не забывали, и вот строгий звонок. На вопрос командира дивизии, чем я занимаюсь, я уверенно доложил:

— Проверяю технику пилотирования руководящего летного состава полков, эскадрилий. — Потом, чтобы не погрешить против истины, добавил: — Несколько раз летал на боевое задание.

— Хорошо, — сказал генерал, — завтра возвращайтесь в штаб.

И вот меня, как говорят, прижали к стенке. Командир дивизии отметил, что я работаю много. Но эта работа похожа на возню школьного летчика-инструктора, рядового члена экипажа. А присутствовавший при нашем разговоре начальник штаба дивизии полковник Набатов отметил, что я за два месяца в должности инспектора совсем не помогал штабу, не написал за это время ни одного слова, а работая в полках, не оставил ни малейшего следа ни в одном штабном документе.

— Настоящий летчик-инспектор должен умегь летать на всех типах самолетов, имеющихся в дивизии, быть лучшим или одним из лучших инструкторов, хорошим методистом, знать основы теории полета и уметь читать лекции по этому сложному вопросу, знать документы, регламентирующие летную работу. От этих знаний и умения зависит авторитет инспектора в войсках, — вот так сформулировал круг моих обязанностей и потребовал строгого их исполнения командир дивизии генерал-майор авиации Иван Филиппович Балашов.

Состоявшийся разговор с командиром дивизии и начальником штаба принес мне большую пользу. Вскоре я стал понимать, чем занимаются офицеры штаба. Мое ошибочное представление о штабной работе в корне изменилось. Впрочем, за всю свою многолетнюю службу в авиации я так и не стал заправским штабистом, мне не привилась любовь к бумагам, но штаб я стал ценить, понял, как важен этот орган управления войсками.

Каким я был инспектором — хорошим или плохим, судить не мне. Знаю одно — я старался в силу всех своих возможностей. И тем не менее, много летал со своим экипажем.

В августе 1944 года мы перебазировались в Белоруссию.

Тихой августовской ночью летим на Тильзит. Линию фронта проходим благополучно. Только в двух-трех местах рванулись было из темноты узкие лучи прожекторов, заметались по небу, отыскивая нас: заискрились разноцветные россыпи трассирующих пуль крупнокалиберных пулеметов — гитлеровцы, видимо, стреляли наугад.

Мой экипаж идет в конце боевого порядка одного из полков дивизии. Помимо бомбардировки заданной цели нам надо еще и проконтролировать результаты поражения объектов.

Впереди показываются красные зарева пожаров, Гитлеровцы не успели их погасить после вчерашнего налета советских бомбардировщиков. Тильзит горел.

Сбрасываем бомбы на цель и начинаем ходить невдалеке вокруг города, наблюдая, как бомбят другие, Вдруг замечаем в воздухе истребителей. Они пытаются подойти к нашим бомбардировщикам и нанести внезапный удар. Но советские летчики упреждают маневр гитлеровцев и успевают открыть огонь раньше противника.

Все же фашистам удается поджечь один наш самолет. Он сразу воспламеняется, но продолжает полет. Видно, что летчик изо всех сил борется за спасение машины и экипажа, пытается сбить пламя, уйти дальше от опасного места. Но тщетно. Бомбардировщик, словно огненный клубок, падает на землю. Кто же это? Узнать, чей самолет, кто его пилотировал до последней минуты, пока невозможно. Все стало известно, когда мы вернулись на базу, — домой не прилетел экипаж капитана Робуля. Володя Робуль — наш весельчак, замечательный летчик, его штурман Саша Бикмурзин, радист Володя Огарев, воздушный стрелок Алеша Хлуд-нев. Неужели они погибли?

В конце года в полку неожиданно появился заросший, оборванный человек.

— Что вам надо, папаша? — спросил его часовой у. контрольно-пропускного пункта.

— Доложи командиру, капитан Робуль прибыл, Часовой с подозрением оглядел незнакомца, но все же позвонил оперативному дежурному...

Что потом было, трудно рассказать! Никто не мог поверить, что перед нами Володя Робуль. Он рассказал, что с ним тогда случилось:

— Мы уже отходили от цели, когда на нас налетел «мессер». «Истреби...» — только и услышал я в наушниках голос, кажется, Хлуднева и сразу почувствовал, как самолет бросило в сторону. Одновременно прогремели наши пулеметы. «Стрелок! — зову. — Радист!» Наушники молчат. Посмотрел в штурманскую кабину. Вижу: Саша Бикмурзин как-то неестественно медленно поднимается, смотрит на меня, видимо, хочет что-то сказать и вдруг падает на пол... Самолет горит. Пламя уже охватило мою кабину. «Всём покинуть машину!» — кричу. Молчание. «Неужели ребята погибли?» — мелькнула страшная догадка. Пламя лижет сиденье, подбирается к моему лицу, стало припекать колени. Чувствую, что не могу удержать штурвал. Потом, очевидно, взорвались бензобаки, и меня выбросило из кабины взрывной волной. С трудом потянул кольцо парашюта... Приземлился во дворе какого-то особняка. Из последних сил выбрался в поле, но обожженное тело сковала сильная боль, и я потерял сознание. Очнулся, когда почувствовал, что на меня кто-то льет воду. Открыл глаза — фашисты. Нашли-таки, гады.

Полгода находился Робуль в фашистском плену в адских, нечеловеческих условиях. Как только немного зажили ожоги, попытался бежать. Его поймали. Снова лагерь. И снова побег. На этот раз удачный.

Когда после мытарств Володя прибыл в родной полк, он еле держался на ногах, был совершенно неузнаваем. И только глаза — красивые, черные, смеющиеся — остались прежними...

В марте 1945 года пришел приказ о назначении меня на новую должность — инспектором в корпус. Приступив к исполнению своих служебных обязанностей, я поспешил на аэродром, чтобы лично познакомиться и полетать с руководством полков и дивизий.

Перелетал чаще на самолете УТ-2. Это был красивый двухместный самолет. Мне он нравился, на нем можно было выполнять многие фигуры высшего пилотажа.

Однажды, возвратившись на базовый аэродром в хорошую, безоблачную погоду, я, как говорится, отвел душу. Выполнил фигуры высшего пилотажа и затем благополучно произвел посадку. А на стоянке техники обнаружили обрыв крепления стабилизатора. Оказалось, инженер корпуса полковник И. К. Гаткер был прав, когда предупреждал меня, что самолет уже старый, пилотаж на нем делать нельзя и пора его отправить в капитальный ремонт. Такое пренебрежение к рекомендации инженера корпуса могло стоить мне жизни. И это почти в самом конце войны, над своим аэродромом...

Будучи инспектором в корпусе, я не забывал и боевую работу. Мне уже не раз намекали, чтобы я не увлекался.

— Пусть, — говорили мне, — повоюет молодежь, прибывающая на пополнение, а «старикам» хватит. И наград у тебя больше, чем у других, и совесть чиста, никто тебя не упрекнет.

Но я думал иначе — решил воевать до конца. Главное — скорее разгромить врага. И если проанализировать мою личную боевую работу за всю войну, то количество вылетов, производимых моим экипажем в каждом году, было примерно равным. За десять месяцев, что я был летчиком-инспектором, мне удалось слетать на выполнение боевых заданий около семидесяти раз. Не для похвальбы, а для статистики отмечу: немногие экипажи наших полков сделали за этот период вылетов больше, чем мы. Наш экипаж громил различные объекты врага в боевых порядках разных полков и дивизий. Штурманами-бомбардирами со мной летали капитан Виктор Чуваев, майор Андрей Рудавин, подполковник Максим Бойко и другие. Не раз в составе нашего экипажа летал генерал И. Ф. Балашов. Воздушным радистом и воздушными стрелками были старшины Георгий Ткаченко, Алексей Васильев, Захар Криворучко. А последние наши бомбы мы сбросили, выпустили все патроны из бортового оружия нашего самолета в Берлинской операции.

Прошли уже не дни и не месяцы... Годы войны! Многое изменилось за это очень долгое военное время. Хотя на земле и в воздухе продолжается трудная битва, но война теперь не та, везде инициатива в наших руках. Теперь мы громим гитлеровцев, как тогда говорили, в их же собственном логове. Фашисты упорно сопротивлялись. Цеплялись за все возможное, чтобы задержать стремительное продвижение наших войск.

Вот и Кенигсберг. Он уже окружен, сопротивление бессмысленно. Однако немецкое командование утверждало, что город превращен в неприступную крепость. Здесь созданы позиции с долговременными сооружениями. Каждый дом — опорный пункт обороны. Уже в шести-восьми километрах от центра города начиналась сплошная линия обороны, состоявшая из минных полей, сплошных заграждений, дотов, фортов. Вторая позиция была оборудована на окраинах города, а третья — проходила по старой городской стене. Оборона, казалось фашистам, не имеет уязвимых мест. Это, трубили гитлеровцы, — неприступная крепость. Кенигсбергская группировка располагала крупными силами. Как на земле, так и в воздухе.

Кенигсберг. Вот теперь ты перед нами. Мы стоим у твоих стен. Еще в самом начале войны, когда нацистские лжеотцы города, упоенные созданной самим себе славой, предрекали нам гибель, мы бомбили тебя, Кенигсберг. Мы предупреждали о возмездии, о твоем крахе. Ты не верил. И вот теперь мы у твоих стен. Кенигсберг — оплот разбоя и грабежа, цитадель пруссачества.

Условия капитуляции немецкое командование отклонило.

Значит, штурм! Чтобы овладеть такой крепостью, нужна была сила — сила, превосходящая врага. В том числе и авиационная мощь. И она была организована и объединена. Руководил всей боевой работой в воздухе Главнокомандующий ВВС Советской Армии Главный маршал авиации А. А. Новиков. Оборонительные сооружения врага подвергались массированным ударам с воздуха. По аэродромам противника были нанесены упреждающие удары совместными усилиями штурмовиков, фронтовых бомбардировщиков и АДД. В воздухе непрерывно патрулировали наши истребители. Сотни наших тяжелых самолетов обрушили бомбы на фортификационные сооружения, опорные пункты крепости, на огневые позиции и морские суда. Зенитная артиллерия противника была подавлена. И это позволило снизить нам высоту с 3000 до 1000 метров, что обеспечило еще большую точность бомбометания.

Такого господства нашей авиации в воздухе еще не было. Только 9 апреля в массированном ударе авиации было задействовано около полутора тысяч самолетов. Над крепостью они находились непрерывно, с разных высот и направлений подходили большими группами. Ближние фронтовые бомбардировщики бомбами среднего веса поражали заданные им объекты, штурмовики уничтожали огневые точки, мы тяжелыми бомбами разрушали железобетонные укрепления — всем хватало работы.

При такой плотности удара, где все расписано строго по времени, нашему а-виационному корпусу выделялось пятнадцать минут. Мы подходили к цели в светлое время суток. Непривычная, прямо скажем, обстановка для экипажей АДД! С высоты полета картина штурма Кенигсберга была видна как на ладони. Вспоминалась битва под Москвой. Вражеская авиация хозяйничала в небе. Мы были слабее. И все же выполняли боевые задачи...

Теперь картина иная. Краснозвездные истребители летают группами на разных высотах, они прикрывают наши наземные войска от ударов с воздуха и охраняют боевые порядки бомбардировщиков. Истребителей много, нам, видевшим разное за годы войны, казалось, что они летают, как на прогулке, но это только казалось — у каждого свои задачи.

— Все идет организованно, — говорит штурман нашего корабля заместитель главного штурмана корпуса майор Рудавин.

В составе экипажа есть еще новичок — место правого летчика на борту занял техник нашего самолета Вася Овсеенко. Петр Шелудько теперь самостоятельно выполняет боевые задачи. И сегодня летит в составе эскадрильи — той, в которой был я командиром.

Все самолеты управлялись по радио. Командиры имели возможность вести радиообмен как с КП в районе цели, так и с любым самолетом. Зная позывные, я мог без труда вызвать на связь моего бывшего правого летчика, и я это сделал. Как приятно слышать бодрый голос Шелудько Он меня сразу узнал.

— Как дела?

— Порядок, командир! — последовал ответ. На душе радостно. К этому располагает обстановка в воздухе. Мы здесь полные хозяева. Все мы полны оптимизма. Скоро победа. Мы уже видим ее.

— Подходим к цели, — докладывает штурман Рудавин.

Кенигсберг от интенсивной бомбежки весь в дыму. По всей его обширной территории — мелкие и крупные пожары.

В дыму трудно отыскать заданный объект. Экипажи запрашивают разрешения для бомбометания с меньшей высоты. И оно вскоре получено. Теперь дела идут лучше, но дым поднимается все выше, и над целью становится темно, как в сумерках. Но мы ведь — ночники, нам не привыкать. Мы отыскали заданный объект, и наши бомбы внесли свою долю в штурм крепости.

Задача выполнена. Можно брать курс на восток — домой. Но нет, мы продолжаем полет невдалеке от города. В нашу задачу входит не только поражение цели, мы обязаны следить за боевой работой авиационных полков корпуса. И, если надо, — вмешиваться, корректировать. А возвратившись из полета, докладывать командованию корпуса о своих наблюдениях.

На этот раз такой доклад не потребовался. К нашему возвращению в штабе корпуса было все известно. Привлекаемая авиация успешно справилась со своей задачей. В результате совместных ударов, в том числе и с воздуха, оборонявшемуся противнику в Кенигсберге был нанесен сокрушительный удар. Важнейшие объекты: форты, доты и временные укрепления в жилых домах — были превращены в груды развалин, большинство огневых точек подавлено или полностью уничтожено, управление войсками парализовано.

Хорошая организация и четкое управление, богатый опыт, приобретенный в длительных сражениях, стремление людей скорее приблизить конец войны — все это позволило овладеть еще одной неприступной крепостью фашистских войск. 10 апреля 1945 года столица нашей Родины Москва салютовала доблести, отваге и мастерству героев штурма Кенигсберга 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий.

Война, развязанная Гитлером и его кликой, давно переместилась на территорию Германии. В районе Кюстрина наши войска форсировали Одер и захватили плацдарм. На этом участке от переднего края наших войск всего семьдесят километров до логова фашистов.

Берлин был рядом. По теперешним представлениям — это час езды. А тогда? Тогда потребовалось полмесяца, чтобы подойти к центру фашистской столицы.

На берлинском направлении гитлеровцы сосредоточили миллионную армию. Прорвать глубоко эшелонированную оборону врага мы могли только совместными усилиями всех родов войск. Мы не ринулись сразу в бой, хотя заманчивая развязка войны — победа — была рядом. Тщательная подготовка войск, обеспечение их всем необходимым, умение принимать разумные решения командующими, а исполнителей — выполнять поставленные задачи, стремление к победе — вот то основное, что сопутствовало прорыву сложной обороны врага и разгрому его в собственном логове.

16 апреля 1945 года в назначенный час с аэродромов Белоруссии, Украины, Польши взлетели около 800 дальних бомбардировщиков, чтобы принять участие в прорыве обороны врага на кюстринском плацдарме.

Мне не раз доводилось быть очевидцем пылающего неба в различных условиях дня и ночи. Участвовал в битвах под Москвой, Сталинградом, на Курской дуге, в грандиозных сражениях под Ленинградом, в Белорусской и других операциях. То, что я вижу сегодня, уже где-то было, и вот вспомнил — на Курской дуге, но тогда прорыв глубоко эшелонированной обороны осуществляли немецкие войска, и чем это кончилось, нам известно. Прорыв обернулся для них непоправимым крахом.

Мы подлетаем к линии фронта, которая четко определялась по артиллерийскому огню.

Наша боевая задача была несложной, Мы легко отыскали заданный объект на Зееловских высотах и поразили его бомбами. Противовоздушная оборона противника была слабой. Наша авиация имела полное господство в ночном небе фашистской Германии и на подступах к Берлину.

Сегодня нам мешало другое — самолетов было как никогда много, летели в темноте, не видя друг друга. В заданное время сотни тяжелых бомбардировщиков вышли в один район. Опасаясь столкновения в воздухе, многие экипажи пытались обезопасить полет, включив бортовые огни и даже посадочные фары, непрерывно выпуская ракеты. Ночное небо выглядело праздничным.

В пять часов тридцать минут с земли взвились в Воздух сотни, а может и тысячи, разноцветных ракет. На участке прорыва, о чем нетрудно было догадаться, зажглись более сотни прожекторов, которые светили в сторону противника. Мы, ночные летчики, знаем, что значит попасть в лучи прожекторов. Можно себе представить положение фашистов. Ослепленные, корчились в агонии враги. Разрывы наших бомб вливались в эту победную канонаду.

Ночь кончалась. Наступал рассвет. Выполнив боевую задачу, мы развернулись и взяли курс на восток, домой, на свой аэродром. Вскоре стало совсем светло, и перед нами открылось новое зрелище.

К кюстринскому плацдарму летели большие группы ближних бомбардировщиков Пе-2. На малой высоте летели штурмовики, краснозвездные истребители.

Все выглядело мощно, внушительно, даже красиво. Была видна настоящая, хорошо продуманная организация, и от этого на душе становилось радостно.

К исходу первого дня операции воздушная разведка обнаружила выдвижение резервов войск противника из района Берлина. Они двигались к Зееловским высотам. И вот ночью мы опять в полете. Дальние бомбардировщики получили Задачу нанести удар по двигающимся резервам противника.

Чем ближе наши войска подходили к Берлину, тем ожесточеннее сопротивлялись гитлеровцы. С 23 по 26 апреля мы трижды наносили удары по различным объектам в самом Берлине. Последний удар был массированным, в нем принимали участие 600 дальних бомбардировщиков. Выполнить поставленную задачу было нелегко. В городе — сплошные пожары. В дыму, смешанном с пылью, точно отыскать заданный объект было непросто. Остались считанные дни и часы. 2 мая гарнизон Берлина прекратил сопротивление.

В составе нашего авиационного корпуса несколько боевых дивизий — большое хозяйство и по количеству самолетов и по количеству людей. И нам, инспекторам, везде приходилось бывать.

За несколько дней до конца войны по делам службы я был на одном из аэродромов. Располагался он невдалеке от города Бела Подляска. И вот здесь совершенно неожиданно встретился с капитаном Евгением Терехиным. Знакомы мы были давно, летали вместе еще в 1939 году, когда я служил в Курске. И после того не виделись ни разу. За все годы войны.

В разговоре выяснилось, что он служит в этом же полку, в который я прибыл по служебным делам. В плане моей работы (теперь такой план я составлял регулярно, убывая в части корпуса) значился и полет на боевое задание в составе проверяемого мною полка.

— Полетим вместе, — тут же принимаю решение.

Отправимся, значит, на боевое задание с моим довоенным штурманом капитаном Терехиным.

Командование полка выделило самолет Ил-4, определило экипаж. Все готово.

И вот 8 мая сидим в самолете, ждем команды на взлет. До него оставалось минут пятнадцать. Вдруг слышу:

— Отбой! Вылета не будет!

Утром 9 мая, нас разбудила сильная стрельба. Мы выскочили из полуземлянки с пистолетами в руках, думая, что на аэродром напали фашисты. Оказалось, стреляли наши техники, оружейники, связисты...

— Победа! — кричали они, выпуская в небо обойму за обоймой.

Победа!

Как долго мы шли к ней! Как дорого она нам досталась! Какое это выстраданное, героическое и нежное, святое слово.

По-бе-да!

Слово — к юным

Сколько лет прошло с того утра? Больше четырех десятилетий!

Дети выросли, внуки, правнуки наши бегают.

А мы, если верить документам, почти старики. Но такова сила наших воспоминаний, мощь сделанного нашим поколением, что в старость не веришь. И поэтому — дух наш молод. Прошедшие войну, победившие врага, фронтовики навсегда остались душой и сердцем молодыми.

И тем не менее — время идет. И, чувствуя его ход, оглядываясь на прошедшие годы, я ощущал все большую потребность рассказать о тревожной своей юности, о боевых товарищах, в первую очередь о тех, кто погиб.

Через много лет после войны трудно вспоминать все детали боевых эпизодов. Когда жизнь и смерть стояли рядом, нам было не до фронтовых записей. Боевая обстановка к этому не располагала.

Мемуаров написано много. Правда, в них авторы чаще излагали глобальные, стратегические вопросы, которые решали Верховное Главнокомандование, Генеральный штаб, командующие фронтами и армиями. Бесспорно, это очень нужно для истории. Такие воспоминания вызывают большой интерес у читателей. Но весьма полезно, думаю, знать и то, как оно было там, непосредственно в окопе, в танке, на корабле, в кабине самолета.

Радостно, что наши сыновья и внуки понимают, сколь нелегко было нам. Не так давно, например, у меня состоялась одна из многочисленных встреч с нашей боевой сменой. Нам посвятили стихи, думаю, они обращены к каждому из ветеранов авиации дальнего действия.

Знаем мы: в годину испытаний Вы врага громили наповал. Вылетали в час ночной и ранний, Чтоб на свете мир торжествовал. Путь к Победе был нелегкий, долгий. Много вынес русский исполин. Под Москвой бомбили вы, на Волге, С неба «распечатали» Берлин. Без Победы строить не смогли бы — Это знал отважный экипаж.

Всем, кто в небе воевал, — спасибо За бессмертный, вечный подвиг ваш. Пусть растут под мирным солнцем дети, А врагу мы скажем прямо — «Прочь!» Пусть с военным грузом на планете Не уходят самолеты в ночь!

Ради этого и боролись мы, не жалея ни крови, ни самой жизни, — так в воинской присяге записано.

Прошли годы. По-разному сложилась судьба моих друзей. Живет в Москве Иван Федорович Андреев. Там же, под Москвой, трудится и Александр Панфилов. Уже после войны уехал в Эстонию искать своих родных Алексей Васильев. И трагически погиб. Недолго прожил и мой боевой штурман и друг Сережа Куликов. В 1950 году его сломила-таки болезнь.

Я еще долгое время оставался в армии. Окончил Академию Генерального штаба, занимал командные должности в дальней авиации. До последнего дня своей службы летал на дальних и стратегических бомбардировщиках. Не раз пролетал над водами Тихого океана. Полеты были обычным делом. Летал и учил других. После многочасового полета без отдыха я еще мог заниматься земными делами, а их всегда много. Все шло хорошо. И вдруг медицина запретила браться за штурвал самолета...

Для молодого поколения авиаторов, юных покорителей неба, в первую очередь предназначена эта книга.

Бесспорно, современная боевая подготовка авиационных подразделений на реактивных самолетах с новым вооружением многим отличается от старой, времен Великой Отечественной войны, но грамотное использование любого оружия тем эффективнее, чем глубже изучены вопросы тактики и боевые возможности не только современные, но и глубоко проанализированные времен прошедших. В равной степени полезно знать эпизоды из боевой деятельности дальних бомбардировщиков, как удачные, так и приводившие к боевым потерям.

На войне все меняется так быстро, что порою вчерашний удачный боевой прием в очередном вылете приводит к поражению. Мои боевые товарищи не все были в этом убеждены, да и я не раз действовал по старинке, успокаивался на ранее достигнутом или переоценивал свои возможности. И это нередки кончалось неудачей.

В боевой обстановке, где опасность всегда стоит за спиной, некоторые из нас полагались на судьбу, рассуждали так: кому повезет, тот и выйдет из боя победителем, останется жив. Правильно ли что? Да, частично с этим можно согласиться, но только частично. Громадный боевой опыт, приобретенный нами за годы войны, доказал, что нужно в любой, самой сложной обстановке бороться за удачный исход боя, за победу над врагом. В любом, равном или неравном бою до конца драться за жизнь, а если и отдать ее, то только дорогой ценой.

Лично я в этом глубоко убежден, хотя в годы войны Мне тоже иногда просто везло.

Везло на жизнь.

Везло на борьбу.

На борьбу ради жизни и мира на Земле.

Во имя Родины.

Content

Молодчий Александр Игнатьевич Самолет уходит в ночь