Дубинина Мария

ПАРК МОИХ КОШМАРОВ

Мыслями я часто возвращался сюда. По утрам, когда очередной душный кошмар отпускал меня, оставляя после себя необъяснимое чувство тревоги, въевшееся в мое сердце, и влажные смятые простыни. Я не мог вспомнить, когда это началось, и уж точно не знал, когда закончится. Тогда не знал. Просто однажды во сне увидел его — старый, страшный, одинокий и мертвый парк, полный механического детского смеха, точно записанного на скрипящую грампластинку. В нем все было неправильно, все не так, там вместо радости испытываешь горечь, а вместо восторга — унылую печаль. Там бродят тени с мутными пятнами вместо лиц, слышатся обрывки разговоров, оборвавшихся десятки лет назад. Парк потерянных желаний — так я его назвал, когда попал в него впервые, и он действительно будто выпивал из меня жизнь, возвращаясь каждый раз, каждую ночь, и забирал что-то ценное, даря взамен слезы бессильной злости.

И я знал, что когда-нибудь мог остаться там навсегда.

Мое имя — Ричард Донаван, для друзей просто Рич, впрочем, передо мной на простом деревянном стуле сидел отнюдь не друг и даже не очередная бывшая подружка. Заплаканная женщина в велюровом спортивном костюме выглядела старше своих лет, бледная, не накрашенная, с распухшим от слез носом, она казалась жалкой и несчастной. Эта женщина и была такой — жалкой и несчастной, потому что мало кому удалось бы сохранить лоск, когда единственная дочь ни с того ни с сего исчезает без следа, без надежды на возвращение, а полиция давно махнула на безнадёжное дело рукой. Увы, и я давно перестал испытывать сострадание, быть может, после десятой или двадцатой такой вот безутешной женщины, отчаявшегося мужчины или попавшей в безвыходное положение старушки. Я частный детектив, моя сила в разуме, а не в сердце, хотя без него иногда тоже бывает непросто.

— Как давно это случилось, миссис Харрис?

Посетительница промокнула глаза платком и виновато улыбнулась. Я в ответ тоже выдавил из себя понимающую улыбку. Хотелось домой, к телевизору и бутылке пива в холодильнике.

— Два года назад, — голос у миссис Харрис оказался насквозь прокуренным, хриплым и срывающимся, правда, не столько от сигарет, сколько от сдерживаемых рыданий. — Даже записки не оставила. Ее похитили! — женщина вдруг сорвалась на крик и, испугавшись, притихла. Я привычно перехватил инициативу:

— Вы кого-то подозреваете?

— Нет.

Она посмотрела на меня жалостливым взглядом прозрачно-голубых, неприятно водянистых глаз:

— Найдите Анну. Пожалуйста…

Отказывать я не любил. Честно. Нет ничего приятного в том, чтобы отнимать у людей надежду, но чем я мог помочь? Прошло два года, и если полицейские не нашли ни единой зацепки для продолжения расследования, то я не найду и подавно.

— Миссис Харрис… — я опустил глаза в конспект ее короткого рассказа, — Сара, не уверен, что смогу вам чем-то… Я… — взгляд снова опустился к записям, поверх которых лежала фотография пропавшей девушки. — Я зайду к вам завтра с утра и осмотрю комнату Анны.

Неожиданное решение не давало мне покоя весь день, и, вернувшись под вечер в свою маленькую уютную квартирку с видом на Темзу, я неоднократно задавал себе вопрос — зачем? Зачем я взялся за дело, надежда на благополучное разрешение которого умерла два года тому назад, возможно, что вместе с самой пропавшей девушкой? Посидев в тишине перед телевизором с выключенным звуком, я так и не пришел к определённому выводу.

Ночь принесла с собой ощущение липкого тянущего ужаса и беспомощности, я проснулся на рассвете, — солнце едва-едва выползло из-за горизонта, скрытого мрачными тенями многоэтажек — чувствуя, как в груди разрастается давно позабытая боль, и отправился к холодильнику за недопитым накануне пивом. Я хотел ее заглушить, попытаться представить, будто ее нет и никогда не было, только боль возвращалась, медленно, сонно, как разбуженный зверь и усыпить снова ее будет очень трудно.

Семья Харрисов ютилась в типовом коттедже на двух хозяев, ничего необычного или цепляющего взгляд, лишь серые стены, черная дверь и белые занавески на окнах. Мне открыла сама миссис Харрис, все в том же безвкусном вельветовом костюме и собранными в неопрятный узел обесцвеченными волосами. А еще от нее ощутимо попахивало спиртным покрепче моей давешней бутылки Carling.

— Доброе утро, — пролепетала женщина смущенно, и по ее покрасневшим глазам я сделал простой вывод, что ее утро едва ли было добрым, как и я мое. Вслед за хозяйкой я проследовал внутрь. Спальня девушки сполна выдавала интересы ее владелицы. В чем-то я мог понять стражей правопорядка, решивших, что девица сбежала с каким-нибудь непутёвым бойфрендом, уж больно неприятной и мрачной была обстановка ее жилища — черно-красная гамма цветов, плакаты с изображениями пугающих лиц неизвестных мне музыкантов, а также мрачные монохромные рисунки, выполненные самой Анной. Я незаметно усмехнулся, никак иначе не смея выразить свое к этому отношение. Профессионализм превыше всего.

— Что это? — я заглянул в ящик стола и достал оттуда надорванный с одного края фотоснимок, с которого на меня взирала отнюдь не блондинистый ангелок в бирюзовой блузке, какой Анна выглядела на портрете в моем досье, а фиолетововолосая девица с пирсингом и в пестрой вызывающей одежде. За спиной Анны высилось Чертово колесо.

— Она… моя девочка очень изменилась в последнее время, — принялась оправдываться миссис Харрис. — Наверное, на нее кто-то дурно повлиял.

Я пришел в ярость, хотя уверен, что на моем лице не дрогнул ни один мускул. Мы так не договаривались!

— Вы сообщали об этом в полицию? — холодно поинтересовался я.

Она кивнула.

— В таком случае, что вы от меня хотите? Я сыщик, а не детский психолог.

И тут Сара заплакала. Сначала тихо, прикрывая рот ладонью, потом все громче, пока не рухнула на узкую кровать и не разрыдалась в голос. Чтобы не видеть этой жалкой картины, я перевернул снимок обратной стороной и с удивлением заметил неразборчивую надпись, сделанную, похоже, в большой спешке. На мой вопрос Сара только непонимающе похлопала мокрыми ресницами. Она ничего не видела, а это означало, что мое проклятие вновь настигло меня.

Я размышлял об этом в дороге. На следующее утро я сел на поезд, и скорый понес меня в то место, куда звала непонятная подпись на оборотной стороне фото. За окном проносились смазанные июльские пейзажи, а я все никак не мог объяснить сам себе, что со мной происходит. Да, дело о пропавшей Анне Харрис мгновенно отошло на второй план, стоило мне понять, что замысловатые буквы вижу я один, и послание это адресовано мне. «От ворот слепой наяды вниз идет струна судьбы. Мрачный странник, брось сомненья и назад домой приди». И с того момента, как я прочитал это, стоило только закрыть глаза, как перед ними возникал силуэт Чертова колеса с фотографии. Для любого другого человека простенькое четверостишие — не более чем пустая несуразица, но я чувствовал, что должен спешить.

Где-то там меня давно ждали.

От вокзала три часа пешего хода. Поминутно поднимая голову к небу, я видел, как быстро солнце клонилось к закату. Слишком быстро. Мои черные брюки запылились, рубашка пропиталась потом. Я не знал точной дороги, однако разбитый, заросший травой асфальт под ногами уверенно вел меня вперед, пока вдали не возник изломанный силуэт огромного парка развлечений. За металлическим кружевом забора нелепо и как-то нереально торчали вверх проржавевшие конструкции аттракционов. Я сверился с фото, чтобы убедиться, что не ошибся, только вот не мог парк за два года измениться настолько, чтобы казаться заброшенным уже много-много лет назад. Кому вообще могла прийти в голову мысль строить развлекательный парк так далеко от города? Я прошел сквозь поскрипывающие от ветра ворота и остановился перевести дух. Ощущение, словно нырнул в ледяную воду — грудь сдавило, перед глазами поплыли цветные круги. Я с трудом восстановил дыхание, и на смену этим странным чувствам пришла ноющая боль в сердце. Она была со мной всегда, как я себя помнил, вместе с пугающим даром-проклятием видеть странные сны, которые иногда сбывались. Сирота, я привык сдерживать боль, страх, отчаяние, и я держался, а вот сейчас не смог подавить стон. Эхом мне вторил вой ветра в куполе арены. Полосатая ткань прорвалась, обвиснув на балках как гроздья грязной паутины. Я осторожно взошел по трем высоким ступенькам и коснулся тента рукой.

И увидел.

На мгновение, всего на долю секунды передо мной мелькнуло разрисованное лицо клоуна. Его глаза, густо подведенные черным гримом, уперлись в меня, и, сморгнув, я прогнал жуткое видение.

А ветер крепчал, заморосил промозглый, несмотря на середину лета, дождь, такой по-осеннему мелкий и противный. Я бродил по пустым аллеям парка среди голых сухих деревьев. Я не чувствовал ни холода, ни сырости, лишь только игла в сердце упрямо поворачивалась, впиваясь все глубже. Казалось, что рубашка намокла не от дождя, а от крови.

Тропинка вильнула, мимо высохшего фонтана с облупившимся амурчиком, и вывела меня прямиком к билетной кассе. Кабинка была заперта, и я не мог зайти внутрь и согреться, зато неподалеку обнаружилась карусель с некогда яркими и веселыми лошадками. Сейчас они потускнели и выгорели, краска, трескаясь, сползала с них мелкой чешуей. Едва взявшись за цепочку на входе, я услышал переливчатый детский смех. Карусель пришла в движение, а на уродливых коньках сидели девочки в одинаковых розовых платьицах. Малышки заливисто смеялись, понукая маленькими ножками своих игрушечных скакунов. Я отшатнулся, поскользнувшись в луже, и упал. Смех смолк, и карусель замерла, грустная и покинутая. Лежа в грязи и глядя в стремительно темнеющее небо, я понял вдруг, что, наверное, сошел с ума. Или все вокруг ненастоящее или ненастоящий сам я. Может, я умер и попал в чистилище? Иногда в книгах его изображают именно таким. Или это ад? Я поднялся на ноги, огляделся, и взгляд мой внезапно упал на огромную гипсовую фигуру в противоположном конце жуткого парка. Обнаженная русалка с белыми невидящими глазами. Слепая наяда из детского стишка. И от ее сложенных ладоней вниз сбегала дорожка с вагончиками. Нить судьбы.

Нить моей судьбы?

Тяжелые холодные капли гулко барабанили по металлическому навесу, под которым я спрятался, дойдя до подножия рельсовой «нити», зубы мелко стучали, с потемневших волос стекала вода. Что я здесь делаю? Я задавал себе этот вопрос, не мог найти ответа, но все равно не уходил. И тут фонарь на столбе ослепительно вспыхнул, замигал с непривычки, и, наконец, осветил незаметную ранее скамейку, на которой спиной ко мне сидела девушка с грустно опущенной фиолетововолосой головой.

— Эй, — негромко позвал я. — Привет.

Анна, а это была именно она, не пошевелилась, и тогда я решился подойти ближе. К тому времени дождь зарядил сплошной монотонной дробью, заглушая даже мое шумное неровное дыхание. Нервно мигающий фонарь выхватывал из сумрака его косые струи. Я встал за спиной девушки и повторил:

— Привет. Я Рич, а ты Анна, верно? — она не ответила. Я даже засомневался, не привиделась ли мне она. Как жуткий клоун или девочки на карусели. — Твои родители волнуются. Я отведу тебя домой. Анна?

Девушка повернулась ко мне лицом, и на губах ее играла насмешливая, совсем не добрая ухмылка:

— Нет, не Анна.

Фиолетовые пряди обрамляли узкое миловидное личико с фотографии, но я уже и сам понял — это была не она. Прижав ладонь к ноющей груди, я выдавил сквозь зубы:

— Где… Где Анна Харрис?

«Анна» склонила голову к плечу, обтянутому намокшей от дождя футболкой, все так же странно улыбаясь. От этой улыбки меня знобило.

— А нет ее. И никогда не было. Ты еще не понял… Рич?

Имя она произнесла с иронией, как будто это было что-то забавное, только мне с каждой секундой становилось все менее смешно. Убрав ладонь от груди, я увидел, как с пальцев срываются капли густой вязкой крови.

— Что со мной? — почти прокричал я. — Что это за место, черт побери?!

— Парк потерянных желаний, Клетка душ, Свалка ненужных воспоминаний. Какое название тебе нравится больше? Ах да, как я могла забыть, первое всегда было твоим любимым. Последние лет сто так уж точно.

Девушка поднялась со скамейки, и я отпрянул от ее протянутой руки. Голова кружилась, мне казалось, я умираю.

— Умираешь, — безжалостно подтвердила «Анна». — Мы должны быть уверены, что ты не сбежишь снова. Без своего Хранителя Парк разрушается. Воспоминания, запертые в нем, образы прошлого, страхи и надежды, сомнения и желания, обретшие подобие плоти, вторгаются в мир людей. Ты больше не можешь оставаться человеком. Мы тебе не позволим.

С каждым словом образ девушки светлел и бледнел, пока не стал пятном нестерпимого сияния с человеческим лицом. Кровь толчками выходила и меня, и вместе с ней — то, что делало меня мной, частным сыщиком Ричардом Донаваном, приютским подкидышем из Ист-Энда, любимцем женщин и отличным другом. Зато в глубине души просыпался другой я. Он был страшным, старым, одиноким и мертвым, как это место, полное не исполнившихся желаний, ненужным воспоминаний и заблудших душ.

— Я вспомнил, — сорвалось с посиневших губ. — Вспомнил.

И в тот же миг со скрежетом и скрипом задвигались вагончики по рельсам, пошла по кругу ржавая карусель, механически и жутко запел музыкальный аппарат в глубине парка. Я услышал вдруг обострившимся слухом, как трутся друг о друга шестеренки в механизме Чертова колеса. Парк оживал. Он снова был готов принимать гостей, а я — собирать свою мистическую жатву.

Я Хранитель. Я тот, кто заберет ваши страхи и ваши печали, кто коллекционирует отжившие свое чувства и мечты, которым не суждено сбыться. Я тот, кто дарит покой.

Добро пожаловать в мой Парк потерянных желаний!

Content

Дубинина Мария
ПАРК МОИХ КОШМАРОВ