Дубинина Мария

ДЖОН НАЙТИНГЕЙЛ. ИСТОРИИ О ПОТУСТОРОННЕМ

История первая

Ночь «Каллисто»

Я никогда не любил море. Вода, одна вода и ни пяди земли на сотни километров вокруг. И если бы не мой долг врача, я бы ни за что, ни за какие блага мира не согласился ступить на борт того корабля. Однако выбирать я не мог, а если бы и мог, то и в страшном сне не представил бы себе, через какие невероятные приключения придется мне пройти и каких ужасов повидать.

А дело было в те времена, когда я, ваш покорный слуга, еще пребывал в счастливой поре молодости, не был обременен семьей и бытом, а потому с легкостью согласился на предложение поработать врачом на одном из отдаленных островов Британских колоний. Путешествие пришлось мне по душе, я быстро нашел общий язык с бывалыми морскими волками.

— Ну что, мистер Найтингейл? Не мучает ли Вас морская болезнь? — капитан Кейли отрывисто хохотнул, дружески хлопнув меня по плечу, отчего я, признаться, едва не упал лицом на просоленные доски.

— Прошу Вас, капитан, зовите меня просто Джон.

— Ну так что, просто Джон, нравится ли Вам моя малышка? Капитан широким жестом развел руки в стороны. Я понял, что он имеет ввиду корабль, «Мэри Джейн».

— Она прелестна!

— Несомненно! Ну, бывайте, Джон. Чувствуйте себя как дома, — капитан еще раз хохотнул, радуясь только ему понятной шутке, и скрылся в направлении своей каюты. Первая неделя плавания подходила к концу. Я свыкся с трудностями и прелестями морского путешествия, с интересом наблюдал за работой моряков и отдавал должное трапезам в личной каюте немного странного и нарочито грубоватого, но доброго и порядочного капитана Кейли. Однако постепенно я начал замечать, что команда «Мэри Джейн» уже несколько дней ведет себя крайне странно, и даже вечно веселый капитан тревожно морщит лоб, поглядывая на линию горизонта. На фоне беспечности предыдущих дней моего необычного круиза общая взволнованность и напряженность экипажа выглядела особенно зловеще. Однажды я подозвал мальчишку-юнгу и твердо решил узнать причину беспокойства бывалых моряков. Джекки сделал таинственное лицо, но молчал как английский солдат на допросе. Разговорить его удалось лишь при помощи нескольких шиллингов, чудом завалявшихся на дне моего кармана.

— Сэр, все очень просто. Капитан ждет бури, а ее все нет. Больше Джекки ничего не сказал, а еще денег в кармане сюртука я не нашел. Буря разразилась на следующий вечер, после заката. Легкое покачивание прекрасно располагало к чтению, и я погрузился с головой в трактат по медицине одного моего молодого, но весьма талантливого соотечественника. Особое внимание привлек раздел психологии и глава, посвященная галлюцинациям. Многие пункты сего труда вызвали у меня определенное сомнение, и я жалел, что некому было его высказать. Внезапно мой слух уловил движение наверху. Я прислушался, и, действительно, — по палубе бегали люди. И это на ночь глядя! Полистав еще несколько страниц, я вынужден был признать, что не в силах сдержать любопытство.

Накинув рубашку и брюки, я поспешил на палубу, лично, своими глазами увидеть, что там творится. Едва моя голова показалась из люка, как я тут же вымок до нитки.

— А ну брысь! Я вздрогнул от этого грубого окрика и поэтому не сразу повиновался. Ледяной дождь стегал по лицу, словно сотни тонких кожаных плетей, любовно вымоченных в соли мастером пыток. Палубу накрыла гигантская волна. Я ослеп и оглох. Чьи-то крепкие руки схватили меня за плечи и затолкали обратно в люк, с грохотом захлопнувшийся надо мной. На несколько минут воцарилась необычайная тишина. Только билось чье-то загнанное сердце. Мое сердце. И вдруг все началось сначала. Одна за другой набегали волны, качая «Мэри Джейн» словно рыбачью лодку. Угрожающе трещали мачты и канаты. Матросы яростно кричали и ругались на разных языках. В трюме перекатывался груз, стучали друг о друга деревянные бочки.

Я прижался к стене, обхватил руками лестничные ступеньки, зажмурил глаза и принялся суетливо бормотать все известные мне молитвы. Жаль, в медицинской академии им не учат. Возможно, я уснул, потому как разбудил меня голос капитана Кейли, отдающего распоряжения своему старпому — Лео Гранту.

— А, вот и Вы, доктор, — Кейли помог мне подняться. — Что же Вам в каюте не сиделось? В обычно добродушном тоне капитана мне почудилось недовольство.

— Я… Мне показалось, что… Лео неожиданно мне подмигнул, отчего я сразу сбился с мысли и покраснел. Кейли махнул рукой и ушел на капитанский мостик. Мы с Грантом переглянулись, и старпом поднялся на палубу. Я, недолго думая, поспешил за ним. Палуба напоминала поле боя. Спутанные канаты, куски дерева, даже обрывки парусины.

— Знатная выдалась буря. — Лео Грант возник справа от меня. На его безупречном лице, слишком аристократическом, на мой взгляд, для подобного ремесла, сияла улыбка.

— Вы находите это забавным?

— Почему нет? Послушайте, мистер Найтингейл, сейчас такое время года отсутствие шторма более страшно, чем, простите, он сам. Да и, признаться, ничто так не радует настоящего моряка, как еще одна усмиренная им буря. Он перекинулся парой фраз с матросами и снова посмотрел на меня. Я был рад возможности поговорить с ним, потому как интеллигентный, умный и неизменно добродушный старпом с первого дня пробудил во мне неподдельную симпатию.

— Это хорошо еще, что скал поблизости не было, — серьезно замети он тем временем, — Вот тогда пиши пропало. Да… Я заинтересовался:

— Вы попадали в такую ситуацию? Грант вздрогнул, словно я отвлек его от более важных дум:

— Было дело. Помню, лет пять назад, когда я плавал на «Каллисто»…

— Капитан! Капитан! Два румба справа — парус! Я подбежал к самому борту и посмотрел туда, куда указывал впередсмотрящий.

— О, мой Бог… Я покосился на Гранта и заметил, как изменилось его лицо и загорелись глаза.

— Что с Вами, Грант? Но старпом уже бежал к капитану. Поскольку подзорной трубы у меня не имелось, разглядеть судно мне удалось только спустя некоторое время. Шторм изрядно потрепал корабль, но он только добавил финальных штрихов к печальной картине разрушения и тлена, представшей перед нашими удивленными взглядами. Паруса, обвисшие от безветрия, представляли собой жалкие лохмотья, флаг нельзя было даже различить. Несчастная бригантина покачивалась на воде, как просящий милостыни нищий. Наконец, мне удалось завладеть трубой, и я разглядел название судна.

— «Каллисто»… — выдохнул я пораженно. Затылком ощутил взгляд Лео Гранта, только недавно упомянувшего это слово в незаконченном рассказе скалах. Команда недовольно зароптала. Кейли призвал всех к порядку и удалился, дабы принять решение. Я знал, что среди моряков ходят легенды о Летучем Голландце, корабле-призраке, встреча с которым сулит неминуемую погибель. Будто бы команда его — сплошь скелеты, а сам капитан — мертвец, заключивший сделку с дьяволом.

Однако я, как человек просвещенный, в подобную чушь не верил. И все же, сейчас, в ночной темноте, воздух которой наполнен отголосками бури, в неверном, колдовском свете звезд, бригантина «Каллисто» пробудила во мне первобытный страх. И тем удивительнее было, что уже через час я готовился высадиться на борт морского «призрака».

— Вы уверены в своем решении, мистер Найтингейл? — в сотый раз спросил меня капитан.

— Более чем. Если на борту остались живые, им понадобится врач.

— В таком случае, компанию Вам составят Чарли, Бен и мой помощник Грант.

— Не беспокойтесь, я знаю «Каллисто» как свои пять пальцев, — улыбнулся Лео, вновь вернув себе ту элегантную безмятежность, что пленила меня еще при первой нашей встрече. И, тем не менее, я ступил на мокрую палубу бригантины с непонятной тревогой и уверенностью, что живых я здесь не найду. Так оно и оказалось.

— Команда словно испарилась, — удивился Бен, здоровый бывалый моряк с рыжей бородкой. Мы не нашли ни одного тела. Исследование кают потребовало от меня определенного усилия воли. Каждый предмет лежал так, словно его хозяин должен был вот-вот вернуться. Что я знаю об этом корабле? Что пять лет назад на нем плавал Грант? Почему тогда он ушел с него? И почему корабль пустует и плывет по воле волн?

— Ну как Вам корабль? Не разочарованы? Я вздрогнул от неожиданности:

— Боюсь, мистер Грант, что нахожу его несколько… пугающим. Лео улыбнулся, но что-то в его лице мне не понравилось.

— Я знаю, что Вы хотите у меня спросить, знаю, что Вас волнует. Я бы ответил, но, боюсь, ответы Вам не понравятся. Сказать, что у меня мороз пошел по коже, значит не сказать ничего. Нам помешал Бен. Мы поднялись на палубу вдвоем. Оба наших сопровождающих таинственным образом затерялись по дороге. Я отошел от Гранта подальше, мечтая оказаться в уютной каюте на «Мэри Джейн». Я вздохнул полной грудью соленый воздух и вдруг понял, что меня смущает. «Мэри Джейн» не было. Парусник исчез.

— Что за чертовщина?! Медленно, парализованный ужасом, я повернулся к Лео. Молодой мужчина стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

Его выразительное лицо приобрело законченность, истинное благородство и утонченность черт. Я замер. На моих глазах вершилось чудо, и не верить в него было бы глупо, а поверить — невозможно.

— Скоро рассвет, — тихо проговорил Грант. — Я успел.

— Что? Что Вы успели? — я с трудом узнал собственный голос.

— Ах, Джон! Я так рад, что именно Вы стали свидетелем моего торжества. Знаете, так утомительно ходить по земле, я желал этого больше всего на свете, но не ожидал подобных мук. Но вот я снова дома. Я благодарен Вам за приятную компанию и интересные беседы, но Вы тогда были не правы, доктор, призраки существуют… Грант сделал шаг ко мне, переступая черту, разделяющую свет и тень. Подул свежий ветер. Фигура «старпома» стала незаметно сглаживаться, терять четкость очертаний, и вот передо мной настоящий призрак с горящим голубыми огнями взором. За его спиной возникла и призрачная команда. Повинуясь приказам капитана, они разбрелись по палубе и принялись за привычные дела. У меня закружилась голова. Смерть, вокруг меня только смерть и вода. Я больше не выдержу этого! Под демонический хохот капитана-призрака я потерял сознание…

— Мистер Найтингейл! Мистер… Я открыл глаза. Кто-то от души полил меня водой из ведра.

— Довольно, Бен! — гаркнул капитан Кейли, — Не видишь, он очнулся. Тут я вспомнил все.

— Где Лео Грант?

— Кто?

— Лео Грант, — повторил я, — Старпом. Кейли хмыкнул:

— Не знаю я, кто это. На моем корабле нет никого с таким именем. Отдыхайте. Вы потеряли сознание, и ребята вернули Вас на «Мэри Джейн». Провожаемый недоуменными взглядами, я направился к люку.

Оглянулся. Корабль-призрак оставался позади. Но бьюсь об заклад, не было на нем доски с названием. Не было ни Лео Гранта, ни «Каллисто». Но тогда, что же это было? Я не знаю. Прошло много лет. Я отработал на острове положенный срок, вернулся в Лондон, завел семью. Но с той поры мне в кошмарах является безымянный корабль с призрачным капитаном на борту.

Каждую ночь он рассказывает мне печальную и жуткую историю своих вечных странствий, с корабля на корабль, чтобы однажды вернуться на «Каллисто». Судно, проклятое вместе с ним. Я стал мало спать и плохо есть. Во снах меня преследовали кошмарные образы, и я долго чувствовал себя разбитым и подавленным. Но главное, я больше никогда, никогда не выходил в море.

История вторая

Возмездие с того света

С тех пор, как я ступил на благословенную землю Британии, вырвавшись из зловещих объятий океана, я стал упорным противником какого бы ни было рода путешествий. Смешно, но даже вид мирно покачивающегося на проселочной дороге дилижанса наводил на меня ужас. Однако профессия доктора все же заставила меня изменить принципам и перешагнуть через глупые и, в сущности, безосновательные страхи. Море было далеко и не могло снова причинить мне вред. Но злой рок редко оставляет тех, кого наметил своей жертвой, и служебная поездка за город снова напомнила мне о пережитых душевных страданиях.

Дилижанс слегка потряхивало, как это обычно бывает на сельских дорогах пригорода Лондона. Сентябрь выдался на редкость засушливым и жарким, отчего пожилая дама с великовозрастной дочкой всю дорогу, что нам выпало ехать вместе, жаловались на духоту, томно вздыхали и обмахивались нелепыми пышными веерами.

Моя обожаемая сестренка, на что не любила следовать моде, и та бы заметила, что они весьма устарели. Я отвернулся к окну, полюбоваться пасторальными осенними пейзажами, как вдруг дилижанс ощутимо качнуло и занесло в сторону. Дамы испуганно заголосили, прижимаясь друг к дружке, а я же поспешил покинуть их утомительное общество.

— Что случилось? Кучер виновато развел руками:

— Ось треснула, господин.

— Что же теперь делать? Доедем ли до Лондона?

— Никак нет, господин. Но до ближайшего постоялого двора должны добраться, даст Бог, а там и починкой заняться можно. Промедление огорчило меня. Ханна, моя младшая сестра, уже должно быть получила письмо, в котором указана дата моего возвращения. Но, видимо, ей придется запастись терпением, как, впрочем, и всем нам. Скорость наша упала в разы, однако уже к четырем часам по полудню я разглядел вдали очертания внушительного строения. Мне приходилось и раньше останавливаться в подобных заведениях и сейчас я с удовлетворением отметил, что гостиница, несмотря на очевидную глушь, явно процветала. Фасад сиял недавним ремонтом, не теряя при этом степенности старого английского коттеджа.

Цветы на подоконниках первого этажа, аккуратная подъездная дорожка и низенький белый заборчик — все располагало к себе и внушало доверие. Я сидел ближе всех к выходу и первым после долгой поездки ощутил приятную прохладу просторного холла. Розовощекая улыбчивая женщина, судя по всему, хозяйка, как раз в это время закончила оформлять новую постоялицу. Мы столкнулись с ней у лестницы.

— Прошу прощения, миссис… — начал я смущенно.

— Мисс, — поправила она, и я удивился, как мог совершить подобную ошибку. Передо мной стояла молодая девушка, чем-то похожая на мою дражайшую Ханну. Невысокая и миловидная с кудрявыми каштановыми завитками волос, выбивающимися из-под кокетливой шляпки. По недоуменному выражению пронзительно-синих глаз незнакомки, я понял, что неприлично долго ее разглядываю, вместо того, чтобы уступить дорогу. Краска стыда залила мне щеки, и я только смог сконфуженно повторить извинения:

— Прошу прощения, мисс. Давайте, я Вам помогу. Собственный багаж мой почти ничего не весил, и я с легкостью поднял наверх по лестнице такой же скромный саквояж девушки. И несказанно удивился, обнаружив, что мы с ней теперь соседи. За ужином наше знакомство само собой продолжилось. Я узнал, что зовут юную мисс Луиза Эббот и что она едет к тете в Лондон на неделю. За приятной беседой вечер пролетел незаметно. Другие постояльцы разбрелись по своим номерам, и я с неохотой признал, что приличия не позволят нам остаться наедине в столь поздний час. Но расстались мы с мисс Эббот уже добрыми друзьями. Этой ночью я долго не мог уснуть. Было невыносимо душно, а форточку как назло заклинило. Вдобавок мысли мои вертелись вокруг Луизы Эббот, и я лежал в темноте, перебирая в памяти наш недавний разговор, пока не заснул. Однако выспаться мне было не суждено. По моим ощущениям, около четырех часов утра меня разбудили странные звуки. Предрассветный сумрак словно сгустился вокруг кровати, я едва различал обстановку комнаты. Часы мерно тикали, и мне уже показалось, что это сон, как снова услышал что-то.

Волосы зашевелились на голове, когда я понял, что это тихий плач, перемежаемый судорожными вздохами, и звучал он здесь, в темноте ночного номера. Я хотел встать с постели, но не смог даже пошевелиться. Догадки проносились у меня в голове, одна страшнее другой. Стоны доносились не из конкретного места, а словно наполняли собой спертый воздух. То из одного угла, то из другого, как если бы обладательница жалобного голоса ходила вокруг моей кровати. Я покрылся испариной от страха. Через полчаса пытка закончилась, и я в изнеможении рухнул на подушки. Мисс Эббот сидела за столиком у окна и нервно, как мне показалось, мяла в руках салфетку.

— Доброе утро. Девушка вздрогнула, но, увидев меня, тут же улыбнулась:

— Ах, это Вы, мистер Найтингейл!

— Прошу Вас, называйте меня Джон.

— Хорошо, тогда Вы меня — Луизой. Договорились? Я с радостью кивнул, присаживаясь напротив нее.

— Как Вам спалось на новом месте? Я дернулся, едва не опрокинув стакан. Этот вполне безобидный вопрос застал меня врасплох:

— Д…да, хорошо, — я справился с волнением, — Спасибо. Луиза бросила на меня встревоженный взгляд, но больше ничего не спросила. Уже к обеду я смог убедить себя, что ночное происшествие — не более, чем плод моего воображения. Я плохо спал из-за жары, а перед сном много думал о Луизе, и ничего удивительного, что посреди ночи я якобы услышал женский голос. Успокоив себя подобным образом, я сходил на конюшню, узнать, как продвигаются дела с ремонтными работами. Там меня ждало разочарование.

Дилижанс не раньше, чем через два дня. Мисс Эббот как сквозь землю провалилась. Я скучал от безделья и страстно желал беседы с ней. Но увиделись снова мы лишь за ужином. Луиза выглядела печальной и уставшей, как после длинного, трудного дня. Я честно пытался развеселить ее, рассказывая курьезные случаи из врачебной практики, но ничего, кроме вымученной улыбки, не добился.

— Мисс… Луиза, что Вас тревожит? Девушка опустила глаза. Я же терпеливо ждал ответа.

— Джон, верите ли Вы в жизнь после смерти? — вдруг спросила она.

— Как врач, я отвергаю подобные суеверия, но, как человек кое-что повидавший в жизни, скажу, что в мире есть много загадочного, — ответил я и, спохватившись, добавил, — Но почему Вы интересуетесь подобным? Часы пробили одиннадцать, и кроме нас в уютной гостиной сидел лишь седой мужчина с книгой в руках. Луиза смутилась:

— Просто так, не берите в голову. Однако, нам пора, скоро полночь. В который раз мне показалось, что мою собеседницу что-то мучает. Может ли быть такое, что она тоже слышала таинственный голос перед рассветом? Возле своей двери Луиза остановилась:

— Нравится ли Вам номер, в котором Вас поселили?

— Да, он довольно милый.

— А не хотели бы Вы, скажем, поменять его на другой? Девушка странно посмотрела на меня, словно моля о чем-то.

— Вы сегодня задаете непонятные вопросы, Луиза. С Вами точно все в порядке?

— Да! Со мной все хорошо. Извините, я, наверное, устала. Намеки, которые то тут, то там сквозили в речах Луизы, ее удрученный вид, а также воспоминания о моих предрассветных галлюцинациях преследовали меня, пока я принимал душ. Мне постоянно мерещились подозрительные шорохи, и я признаться, ожидал сквозь шум воды услышать женский плач. Но ничего такого не случилось. Я спокойно приготовился ко сну, лег в постель, прежде придвинув лампу поближе к себе, на случай, если ночью мне понадобится быстро ее зажечь. Вопреки всем опасениям, сон пришел быстро, однако проснулся я с таким чувством, что будто и не ложился вовсе. Темнота подсказывала мне, что утро наступит не скоро. Нащупав на столике карманные часы, я поднес их ближе к окну, чтобы узнать время. Было ровно четыре часа утра. Мне вдруг стало очень страшно без видимой причины, и я поспешил раздвинуть плотные тяжелые шторы, но не успел. Мышцы, как и прошлой ночью, отказались повиноваться мне, как только я услышал первый жалостливый всхлип. Еще до обеда я распорядился открыть форточку, и все в этот момент я снова почувствовал одуряющую духоту.

— Кто… кто это? Вопрос прозвучал сипло и тихо, я едва узнал собственный голос. Ответом мне стал очередной полустон-полувсхлип. Даже у самого черствого из людей он вызвал бы сострадание, но я испугался еще сильнее. Если вчера глосс слышался словно издалека, то сейчас казалось, протяни я руку, и она коснется… Чего? Я боялся даже представить. Звук шагов, приглушенных мягким ковром, бросил меня в дрожь. Я с трудом заставил себя обернуться, но увидел лишь кровавые следы маленьких босых ступней. Горячее дыхание обожгло щеку, и я без сил упал на перину, провалившись в небытие под аккомпанемент судорожных рыданий невидимки. Я опоздал на завтрак, точнее, вовсе на него не явился. Апатия завладела мною, не хотелось ни есть, ни пить. В дверь осторожно постучали. Дрожащий голосок позвал:

— Джон! Мистер Найтингейл, Вы здесь? Я хотел ответить, но не смог. Или все же не захотел. Похоже, Луиза ушла. Неужели, она беспокоится обо мне? Это так неожиданно и приятно. Минут через пятнадцать замок щелкнул, впуская незваных гостей.

Луиза увидела меня, все еще лежащего в постели, всплеснула руками и заторопилась впустить в комнату солнечный свет. Сразу стало как-то спокойнее и легче дышать.

— Что с Вами? Вы не спустились к завтраку.

— Мне… Мне нездоровится, — почти не солгал я, — Но скажите, как Вы вошли? Я запирал дверь.

— Ах, это, — отмахнулась девушка, — Попросила ключ у хозяйки.

Намекнула, что с Вами мог случиться приступ.

— Приступ?

— Астмы, — пояснила она с хитрым лицом, — Просто небольшая женская хитрость. Я восхитился находчивостью Луизы, и только после этого понял, в каком виде предстаю сейчас перед ней. И даже ночные страхи отступили под напором жгучего стыда. Много позже, в послеобеденные часы, я воспользовался тем, что Луиза не успела исчезнуть, как это обычно бывало, и пригласил ее прогуляться. Мы мило болтали о разной ерунде, пока вдруг девушка не заговорила о прошедшей ночи.

— Скажите, Джон, только честно, Вам ничего не кажется странным в Вашем номере?

— Странным? Смотря, что Вы имеете ввиду. Луиза не могла подобрать нужных слов, но я и без них понял, что ее волновало.

— Просто скажите, я не стану смеяться или называть Вас сумасшедшим. Мне важно это знать. В ее больших синих глазах блестели еле сдерживаемые слезы, перед которыми я не смог устоять. Луиза выслушала меня очень внимательно, ни разу не прервала и не усомнилась в моих словах, а я все равно чувствовал себя последним дураком.

— Я отдаю себе отчет в том, что всему происходящему можно найти разумное объяснение…

— Нет никакого объяснения! — громко перебила Луиза, — Это Валентина!

— Простите, кто?

— Валентина, моя сестра! Три года назад ее убили в Вашем номере. Луиза зарыдала, и мне пришлось обнять ее, чтобы успокоить.

Только выплакавшись, девушка смогла все внятно рассказать. Старшая сестра Луизы, Валентина Галлагер, в девичестве Эббот, путешествовала вместе со своим мужем, и они остановились на одну ночь в провинциальной тихой гостинице. По словам самого Галлагера, Валентине стало жарко, а окно никак не открывалось, и мужчина спустился, на кухню, вниз за стаканом воды. Для этого пришлось разбудить одну из служанок. Она и стала свидетельницей того, как, поднимаясь по лестнице, Галлагер услышал крик жены.

Он нашел Валентину на постели, в луже собственной крови и с ножом в груди.

— Ах, Валентина, моя бедная сестричка, — прошептала Луиза.

Воспоминания причиняли ей ужасную боль. — Эти увальни из полиции не нашли убийцу. А я каждый год приезжаю сюда, но никак не могу решиться войти в ту дверь…

— Поэтому Вы снимаете номер по соседству, — догадался я, пораженный ее трагической историей, — Но почему вы спрашивали о привидениях?

— Потому что Вы не первый, кто слышит ее голос. Однако, первый, кто не съехал тем же утром. В ее голове мне почудилось восхищение, с лихвой компенсирующее все мои волнения.

— Мой жених не знает, где я, — неожиданно продолжила Луиза. Я вздрогнул. Как в тумане вспомнилось утро и тонкие прохладные пальчики девушки, заботливо гладящие мой лоб. Она забыла надеть перчатки. Теперь я вспомнил и кольцо, но тогда не придал этому факту значения. А зря.

— Что с Вами? Голос Луизы вывел меня из печальной задумчивости.

— Нет, ничего. Все в порядке. Лучше посоветуйте, как мне быть дальше? Вы убедили меня, что в моей комнате обитает призрак.

Боже, какая глупость…

— Но Вы мне верите, — Луиза взяла меня за руку и заглянула в глаза, — Только Вам решать, как поступить. Я тонул в синих озерах ее глаз и уже знал, что не смогу ее подвести. Приближения ночи я ждал с опаской. Полностью одетый, с раздвинутыми шторами и зажженной лампой. Сон не шел, и я, сидя на краю кровати, читал какой-то бестолковый романчик, даже не понимая, о чем он. Около четырех часов я почувствовал беспокойство. Его источник чудился мне в самом темном углу комнаты. Я собрал всю смелость в кулак и с лампой направился туда. Но, не сделав и пары шагов, замер в нерешительности. Лампа мигнула и погасла, оставив меня в темноте. Стало жарко и неуютно. Тьма в углу словно бы зашевелилась, как проснувшийся пес. Лампа внезапно ожила и вырвалась из рук. Гостиничный номер, еще недавно тихий и спокойный, превратился в ад. Стаканы, полотенца, журналы и все мои вещи беспорядочно летали в воздухе. Я пребывал в полнейшей панике. Пол качнулся под ногами, и я, потеряв равновесие, упал на что-то мокрое. Пальцы нащупали смятые простыни, влажные от крови. Тут я впервые услышал отдельные, едва различимые слова, произносимые призраком:

— Пожалуйста… Прошу… Я как наяву увидел несчастную девушку, лежащую на белых простынях, и руку с занесенными над ней кинжалом. Сердце сжалось от жалости.

— Валентина, — позвал я. Плач усилился. Он словно держал меня за горло. Я задыхался от него.

— Валентина, — слова давались с трудом, — Я друг Луизы…

— Луиза? На меня накатила волна жара, приковывая к кровавому ложу.

Сердце бешено билось в тисках страха.

— Джон! Открой, Джон! По ту сторону двери кричала Луиза, отчаянно барабаня по ней маленькими кулачками. Я почувствовал облегчение и ужас одновременно. Дверь беззвучно открылась, впуская Луизу. Девушка увидела меня и испуганно вскрикнула. За ее спиной я разглядел смутные очертания человеческой фигуры. Память услужливо подбросила образ Лео Гранта, мертвого капитана «Каллисто», и я застонал, как от боли. В тот момент, как призрак Валентины стал полностью видим, собственное тело отказалось слушаться меня. Я провалился в темноту забытья, и по сей день не могу себе простить этой слабости. События тех дней навсегда отпечатались в моей памяти.

И Луиза, милая Луиза, которая оказалась столь же смела, как и красива. В то время, как я спасался в беспамятстве, она нашла в себе силы спустя долгих три года пройти сквозь запретную дверь и лицом к лицу встретиться с погибшей сестрой. Валентина долго искала этой встречи, желая раскрыть тайну своей смерти. По прошествии времени, до меня дошла весть о том, что виновник трагедии разоблачен. Им оказался, как это ни ужасно, убитый притворным горем муж бедняжки Валентины, Эдуард Галлаген.

Подкупив и запугав слуг, он обеспечил себе алиби и разделался с супругой. Больно осознавать это, но причина проста и банальна — наследство. Я был искренне поражен глубиной его коварства, а также, в большей степени, тем, что преступление не было раскрыто вовремя. Однако, я не детектив, и единственное, что для меня важно, что справедливость восторжествовала, и душа несчастной девушки нашла покой. Луиза писала мне несколько раз, но она отдала свое сердце другому, и я рад, что с моей помощью кошмар в ее жизни закончился. Но закончился ли он в моей? Время покажет.

История третья

Кругом мертвецы

Что может быть прекраснее зимнего Лондона в преддверие Рождества? Белесый сырой туман уступает место редким снежинкам, светлыми холодными мушками опадающими на булыжные мостовые.

Иногда снег таял, не долетая до земли, запутывался в меховых манто дам, оседал на полях строгих мужских цилиндров. Я смотрел в окно, на суету горожан, на такой необычно белый снег, еще не успевший смешаться с пылью и пеплом от промышленных труб. Ханна, моя младшая и горячо любимая сестра, пригласила меня погостить, пока ее муж Генри Уоллес, отсутствовал по делам своей типографии. Я несказанно обрадовался, ибо рад был провести эти две недели в компании дорогой сестрички, тем более что после ее замужества нам не так часто удавалось побыть вместе.

В это утро Эмми, маленькая шустрая горничная, любимица Ханы, споро накрывала поздний завтрак в малой столовой и звонким голосом рассказывала, какого знатного гуся купит ее матушка на рождественский стол. И от этой нехитрой болтовни настроение поднималось, словно призрак Рождества уже стоит на пороге.

— Что Ханна? Уже ушла?

— Так точно, господин. К модистке на примерку. Вот я себе тоже платье шить буду, и ленточки уже купила, чтобы нарядно было. Я вздохнул с облегчением, хоть и сам себе побоялся бы в этом признаться. Но кто же мог знать, что пожелает моя Ханна, оставшись без присмотра мужа? Генри был очень молод, но честолюбив и целеустремлен. Еще в юные годы он стал владельцем маленькой типографии на Эбби-Роуд, и все окрестные поэты и непризнанные гении пера видели в нем своего благодетеля и кумира. Всем был хорош Генри Уоллес, но совершенно лишен фантазии, и потому особенно удивительно, что в качестве объекта капиталовложения он выбрал именно печатное дело. Мне, признаться, всегда импонировали его трезвость и практичность, но, пережив то, что выпало на мою долю, поневоле начнешь верить во всякие чудеса. И здравомыслие Генри теперь казалось мне упорством слепца. Но так, наверное, и лучше. Есть на свете вещи, с которыми лучше не сталкиваться. И вот случилось так, что, проводив Генри за порог, Ханна собралась во что бы то ни стало посетить салон медиума и своими глазами увидеть спиритический сеанс. Я пришел в ужас! Никогда не позволю сестре рисковать своей жизнью ради глупого любопытства.

Но объяснить причины отказа не мог, не смел. Холл заполнился шумом, шорохом юбок, пакетов и свежим морозным воздухом. Ханна впорхнула в гостиную, где я наслаждался горячим чаем и чтением.

— Джон! Вот ты где! Не поверишь, какую новость я принесла. Я усадил сестру на диван и велел Эмми принести еще чаю. Ханна отдышалась и уже более спокойно продолжила:

— Этим вечером миссис Лонг устраивает сеанс, прийти могут все желающие. Мы просто обязаны пойти! Миссис Лонг — молодая вдова, утверждающая, что после трагической гибели мужа внезапно начала видеть мертвых и говорить с ними. Мода на спиритов и подобных им магов и колдунов захлестнула Англию подобно тайфуну в открытом море. От коллег я слышал, что и Франция не избежала тлетворного влияния псевдомагии. С миссис Лонг я знаком не был и о ее талантах судить не мог, но критический ум сопротивлялся любой мысли, допускающей возможность общения медиума с духами умерших. Мой собственный опыт подсказывал, что для этого вовсе не обязательно устраивать дешевые представления с трансом, черными свечами и магическим шаром из мутного стекла. Ханна смотрела на меня просящими, серо-зелеными, как у меня, глазами. Я хотел, но не знал, как ей отказать. Паузу прервала появившаяся с подносом Эмми:

— Ой, а можно я с Вами пойду, миссис Уоллес? И тут я понял, почему Ханна так любила свою горничную… Навести справки я не успевал. Вечер накрыл город, и я, скрепя сердце, позволил сестре увлечь себя в очередную авантюру. Газовые фонари разгоняли сумрак скудным желтоватым светом.

Длинные тени прохожих ползли по серой неровной дороге с проплешинами снега. У меня кружилась голова, как всегда бывало со мной при скудном освещении. Глаза застил туман, и мне казалось, что я бреду среди мутных призрачных силуэтов.

— Джон? Ты в порядке, дорогой? Теплый велюр перчатки коснулся щеки, и я почувствовал себя гораздо лучше.

— Может, вернемся назад?

— Ах ты, притворщик! — возмутилась Ханна, — И речи быть не может! Мне оставалось только смириться с неизбежным. Кеб брать не стали, нужным нам дом располагался в соседнем квартале.

— Скромно, — я с сомнением оглядел облупившийся фасад. Однако перед входом стояло несколько экипажей. Ханна захлопала в ладоши:

— Ура! Нам на третий этаж! Было что-то нездоровое в ее ликовании. Но путь назад отрезан — я дал обещание, однако, не смотря на это, не намерен был участвовать в сборище экзальтированных тетушек и их скучающих дочек. И поэтому, сопроводив сестру наверх, занял место на диванчике в холле.

— Пришли к ясновидящей или как там ее? Я обернулся на голос. У стены, облокотившись на нее, стоял мужчина. Он, как и я, ожидал свою даму. Я уже начинал нервничать, ведь прошло почти два часа.

— Жду сестру. Мужчина гортанно рассмеялся:

— Но мы-то с вами серьезные люди и не верим в такую ерунду.

Это удел глупых женщин! Последние слова его меня покоробили. Есть такие джентльмены, что и назвать таковыми сложно. И, находясь в взвинченном состоянии, я едва не высказал ему все, что думал по этому поводу. Скандала удалось избежать благодаря дамам, которые, загадочно перешептываясь, спускались к нам по мраморной лестнице. Я поднялся навстречу Ханне.

— Ах, Джонни! — воскликнула она, — Ты зря не пошел со мной!

Миссис Лонг действительно обладает удивительным даром. Видел бы ты… Мы покинули дом, и я, продолжая краем уха слушать излияния сестры, с наслаждением вдохнул морозный, по-зимнему ароматный воздух. Как мне не хватало его хрустящей свежести там, на далеких жарких островах…

— А еще она сказала, что духи ожидали некого человека, но он не пришел.

— Какого человека? — спросил я без особого интереса.

— Не знаю. Но миссис Лонг так пристально вглядывалась в каждого из гостей, что мне стало не по себе. Мне оставалось лишь уповать на то, что внезапно проснувшийся интерес Ханны к потустороннему так же внезапно исчезнет. Ведь она получила то, чего хотела. Снег неторопливо падал и, попадая в свет фонарей, сверкал подобно алмазной пыли. Мы как раз пересекали площадь, как, откуда ни возьмись, появилась нищая оборванная старуха, возможно, цыганка, я не успел разглядеть лица. Она протянула руку, замотанную серой тряпкой, и прошамкала беззубым ртом:

— Добрый господин, всю правду расскажу, ничего не утаю. Все печали твои знаю, чем сердце успокоится, посоветую. Ханна горячо зашептала:

— Давай послушаем. Я еще раз взглянул на старуху, и меня передернуло от отвращения. И дело не только в ее уродливой внешности — старость и нищета никого не красят. Но взгляд ее выцветших глаз пугал и внушал что-то, напоминающее брезгливость, как если бы на ее месте я увидел дохлую кошку.

— Дай мне руку, добрый господин, не бойся. Все тебе расскажу, все как есть… Я отдернул руку и сказал, резче, чем собирался:

— Нет нужды! Я не верю шарлатанам. Пойдем, Ханна, уже поздно. Я подхватил сестру под локоток и почти силой потащил вперед.

— Ой, пожалеешь, господин! Скоро пожалеешь, что обидел меня!

Сполна горя хлебнешь, слезами умоешься! Колючий взгляд жег спину даже тогда, когда мы свернули в переулок, а до дома осталось всего ничего. Ханна молчала.

Надеюсь, ее не сильно расстроила эта отвратительная сцена, иначе я и впрямь раскаюсь в своих словах. Ночью мне снилось бушующее море и порванный белый парус на далеком, затянутом тучами горизонте. Я проснулся рано и чувствовал себя усталым и разбитым. Ни любимый чай, ни свежая пресса, ни милая болтовня Эмми не могли вернуть мне былое расположение духа. Время шло, но просветления все не наступало. Я маялся от предчувствия близкой угрозы и искал этому причины. На ум приходило только одно. Так, убедившись, что Ханна со своей служанкой пошли по магазинам, я оделся, взял трость и покинул теплый дом. Дневная площадь отличалась от ночной. Больше жизни, больше шума, меньше очарования. Я бродил взад вперед, пока не оказался у дома с облупившимся фасадом. Не знаю, чего я ожила, что хотел найти или увидеть. Постоял немного и повернулся, чтобы уйти.

— Стойте! Мистер! Подождите, пожалуйста! Я обернулся. На крыльце стояла молодая блондинка в легком голубом платье. Она махала мне рукой и улыбалась. Но ведь на улице минусовая температура! Бедняжка рискует заболеть. Я позволил увести себя в холл. Женщина протянула мне руку, к слову сказать, без перчатки:

— Здравствуйте. Мое имя Агата Лонг. Я коснулся губами холодной руки. Лонг — так звали медиума, чей сеанс вчера посещала Ханна. Однако я иначе представлял себе медиумов. Стоящая передо мной дама сияла улыбкой, и в ней не было ничего пугающего или подчеркнуто траурного. Тщательно уложенные золотистые кудри, голубые глаза и красиво очерченные розовые губы. Агата поймала мой взгляд:

— Вы, наверное, удивлены, что я не в трауре. Видите ли, со смерти мужа прошло полгода. А я не люблю черный цвет. Прошу меня простить, но могу я узнать и Ваше имя?

— Джон Найтингейл. Но зачем Вы тогда…

— Духи велели мне привести Вас, — перебила она, — Давайте поднимемся ко мне, и мы поговорим. Видимо, сказалось удивление и быстрая смена событий, иначе мне никак не объяснить, почему я пошел вслед за миссис Лонг, сел в глубокое мягкое кресло, спиной к окну, и, не перебивая, выслушал все, что она хотела мне сказать.

— Я должна была поговорить с Вами, мистер Найтингейл. Однако я вижу, Вы настроены скептически. Давайте поступим так, с кем из почивших родственников и друзей Вы бы желали пообщаться? Может, маленькая демонстрация моего таланта развеет Ваши сомнения? Я задумался. Назови я отца, мать или другого близкого родственника, опытной мошеннице, будь миссис Лонг ею, было бы просто подобрать общие слова и усыпить мою бдительность. Мне нужно было что-то посложнее. И я придумал:

— Я бы хотел поговорить с Валентиной Галлаген-Эббот. Агата кивнула:

— Мне нужно время, чтобы настроиться. Когда я скажу, можете спрашивать. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Я наблюдал за ней минут пять или семь, и тут женщина заговорила:

— Спрашивайте. Она здесь.

— Спросите, как ее сестра? Валентина знает это?

— Знает. Луиза в порядке. Вышла замуж и счастлива в браке. Агате известно это имя! Вычитала из газет? Дело о кровавом убийстве Валентины мелькало в них год назад. Что спросить, чтобы точно убедиться либо в удивительном даре миссис Лонг либо в ее нечестности?

— Валентина благодарит Вас за то, что Вы оказались настолько смелы и благородны, что не бросили Луизу в одиночестве, провели три ночи в одной комнате с призраком и помогли ей найти покой.

Она сожалеет, что Ваги пути с ее сестрой разошлись. Зрачки медиума вдруг быстро-быстро задвигались под веками.

Женщина хрипло и часто задышала и вдруг замера без движения:

— Вы в большой опасности. Будьте осторожны, зло уже идет за Вами, — произнесла она чужим глухим голосом и открыла глаза, так резко, что я отпрянул.

— Что-то не так? Что я сказала?

— Н… Ничего, — мой собственный голос дрожал и срывался, — Спасибо, мне пора.

— Стойте, — Агата встала следом за мной, — Вы довольны? Я Вас убедила?

— Убедили, — я схватил трость и едва не выронил ее, — У Вас определенно есть дар. Приятно было познакомиться. Прощайте. И, провожаемый недоуменным взглядом, покинул квартиру. Меня трясло, как в лихорадке. Боже праведный! Неужели снова?

Кошмары преследуют меня и днем и ночью. Я попал в их сети в ту проклятую ночь, когда увидел в спокойных водах океана истрепанный парус «Каллисто», и с тех пор мне нет покоя. Чем прогневал я высшие силы? Я, скромный врач, никому не причинивший вреда? Так шел я, топимый тяжелыми мыслями, пока не услышал крики и громкое конское ржание. Прямо на меня несся экипаж, влекомый парой обезумевших лошадей. Их блестящие коричневые глаза показались мне в тот миг глазами самой Смерти. В последний момент мне удалось избежать встречи со смертоносными копытами.

Ко мне сразу подбежали люди. Кто-то помог подняться, кто-то нашел и вернул потерянные шляпу и трость.

— Доктора! Кто-нибудь, позовите доктора!

— Не надо, — голос плохо слушался, но, пока действие шока еще не прошло, я чувствовал себя вполне невредимым. — Я врач. Со мной все в порядке. Я поспешил покинуть место происшествия. Удивительно, насколько невнимательным может стать человек, погруженные в свои мысли.

Однако мои злоключения на этом только начались. Нервы мои пребывали в плачевном состоянии, чем, безусловно, оправдано то, что я разлил на грудь горячий чай в гостиной, упал с лестницы, спускаясь вниз, благо, то были последние ступени, порезался ножницами так, что едва не лишился целой фаланги пальца. И под вечер чувствовал себя прескверно. Ханна вздыхала и утверждала, что на меня наслали порчу, а горничная Эмми с ней соглашалась. Но достаточно с меня магии!

Ведь после встречи с медиумом я сам не свой, все из рук валится.

Поэтому я счел разумным лечь спать раньше обычного. Мне снова снилась вода. Целый океан соленой воды и ни клочка вожделенной суши. Взгляд мой обозревал пространство с высоты, но вот я опускался все ниже и ниже, пока весь не погрузился в зеленую пучину. В толще воды, подобно уродливым медузам, висели тела. Мертвые, изъеденные рыбами, тела. Они смотрели перед собой выпученными белесыми глазами, но мне вдруг показалось, что мертвецы видят только меня. Что они ждут меня… Я вынырнул из сна, как из моря, ловя ртом воздух. Торопливо одевшись, спустился к завтраку.

— Джон, доброе утро. Ты рано проснулся.

— Доброе утро, Ханна. Понимаешь, мне… Я повернулся к сестре и с криком отпрянул. Вместо хорошенького женского личика на меня смотрело раздувшееся синюшное лицо повешенного. Видение длилось всего секунду и исчезло прежде, чем я осознал это.

— Что с тобой, братик? Что случилось? Тут же из кухни прибежала Эмми, привлеченная криком. Обе девушки смотрели на меня с испугом.

— Все нормально, — пробормотал я, — Нормально. Просто показалось… И быстрым шагом покинул столовую, не прикоснувшись к еде.

Этот день был хуже, чем вчерашний. Видения, одно кошмарнее другого, преследовали меня повсюду, вызывая содрогание и ужас. Разлагающаяся плоть, выклеванные глаза, кости с ошметками гниющего мяса — все то, что остается от человека после смерти. Я чувствовал гнилостный одуряющий запах и едва сдерживал тошноту. Куда бы я ни шел, всюду видел живых мертвецов. Наконец, отчаявшись, я вернулся к дому, где в квартире на третьем этаже жила медиум Агата Лонг.

— Я ждала Вас, — улыбнулась она и пропустила меня в квартиру.

— Вам сказали об этом духи?

— Нет, — женщина весело рассмеялась, — Вы забыли свои перчатки. Перчатки… Скажи она сейчас, что к ней с посланием явился архангел Гавриил, я бы поверил. Мне больше ничего не оставалось.

Миссис Лонг внимательно выслушала мой рассказ и серьезно кивнула:

— Мне не нужно спрашивать духов, я и сама вижу, что на Вас проклятие. Та женщина с площади прокляла Вас, мистер Найтингейл, и только она сможет Вам помочь.

— Но что мне делать? Вы не представляете себе, какие ужасные вещи я вижу и какой опасности постоянно подвергается моя жизнь!

— Отчего же, — возразила медиум, — Очень хорошо представляю. И понимаю Вас гораздо лучше, чем Вы думаете. Здесь, в моем доме, Вы в безопасности. Можете оставаться сколько захотите. Я попробую придумать, как Вам помочь.

— Но почему именно здесь безопасно?

— Потому что здесь живу я. Духи охраняют меня. Женщина, шурша юбками, удалилась, сказав на прощание:

— Располагайтесь без стеснения. Мнение общества меня не волнует. Записку сестре передадите через сына консьержа. Я впервые почувствовал искреннее восхищение этой дамой. И мне очень хотелось верить, что у нее получится спасти меня. Миссис Лонг не выходила из своих покоев до позднего вечера, я же не решался ее побеспокоить. Наконец, дверь тихонько скрипнула, и усталый голос Агаты произнес:

— Идите. Ваша ведьма будет сегодня на площади перед домом. Я вскочил с места:

— Как мне отблагодарить Вас?

— Можете потом прислать мне розы, — усмехнулась она уголком пухлых розовых губ, — Я люблю белые. Я, сдерживая дрожь, вышел на улицу. Шел снег, но я его не замечал.

— Дайте руку, добрый господин, — раздался рядом знакомый голос, — Всю правду расскажу, ничего не утаю. Я протянул руку, мужественно стерпел прикосновение сухих холодных пальцев. Старуха долго изучала мою ладонь, потом отпустила и прошамкала ворчливо:

— Знаю, знаю, зачем искал меня. Только толку от того мало. Ты и до меня проклят был, почище теперешнего. Не стану я порчу снимать, так и знай. Она пошла прочь, а я стоял, словно околдованный. Когда ступор прошел, ведьмы и след простыл. А вместе с ней умерла и надежда на спасение. Домой я вернулся. Напился как свинья, ночь провел в сарае, зарывшись в солому. Снились мне собственные похороны. Утром я раскаялся в своем малодушии. Кое-как привел одежду в порядок, но пальто и брюки были безбожно измяты, а трость и вовсе потерялась. Несчастный и пристыженный, я шел домой, глядя под ноги и избегая смотреть на людей. Голова раскалывалась на части, зато боль не давала мне скатиться в бездну отчаяния. Местность была мне не знакома, но, приглядевшись, я понял, что ночью забрел довольно далеко от дома и что скоро, если никуда не сворачивать, выйду прямиком к берегу Темзы. Впереди послышались взволнованные голоса. Я подошел ближе и увидел толпу зевак, обступивших людей в форме стражей порядка.

— Труп, труп нашли!

— Бедная женщина…

— А что, сама ли утопла?

— Да глядите же, цыганка это была! Ведьмино племя! Я кинулся расталкивать людей локтями, пробиваясь в первые ряды.

— Дальше нельзя! — полисмен преградил мне дорогу.

— Но я врач, я могу помочь.

— Все равно нельзя. Таково правило. Я посмотрел за его плечо. На земле лежала утопленница. Старая женщина, ведьма в серых обносках. Я ее сразу узнал. Молодой парень, осматривающий тело, вдруг воскликнул:

— Сэр, смотрите! У нее во рту водоросли! Кажется, морские. Я вгляделся в зеленый комок и отвернулся.

С тех пор прошла неделя. Генри вернулся, а я в скором времени должен был уехать в свой собственный дом. Мне перестали сниться кошмары, но я не был уверен, что стоит радоваться чудесному избавлению. При мысли о клубке водорослей во рту несчастной меня пробирает дрожь. Догадки, что рождаются в моей голове, пугают.

Вместо того, чтобы думать о плохом, я лучше начну то, что давно хотел сделать. Буду описывать на бумаге все, что происходило или будет происходить со мной, доктором Джоном Фредериком Найтингейлом. С чего бы начать? Может, так: «Я никогда не любил море…»

История четвертая

Парижский вампир

Зима в этом году выдалась на редкость холодной. От пациентов отбоя не было, так что я всерьез опасался, что проведу Рождественскую ночь у постели очередного больного. Но дни шли, я привык к новому темпу работы и даже сумел выделить себе пару часов в неделю на прогулки по зимнему Лондону. Право, тот, кто не видел этот город в украшении из чистого, свежевыпавшего снега, действительно много потерял. Я как раз возвращался домой от пациентки, пожилой жизнерадостной женщины, подхватившей тяжелейшую простуду, что грозила вот-вот перейти в воспаление легких, как услышал звонкий мальчишеский голос, предлагавший купить свежую прессу.

— Свежий «Дейли Телеграф», покупайте свежий выпуск «Дейли Телеграф»! — бодро выкрикивал конопатый мальчонка с охапкой газет в безразмерной сумке, — Вампир в городе! Мне показалось, я ослышался. Протянув мальчишке пару монет, я взял у него пахнущую типографией газету. На первой полосе крупные жирные буквы гласили: «Вампир в Лондоне». Я с любопытством пробежался глазами по строчкам, и удивлению моему не было предела. Никак не ожидал я увидеть на страницах такого серьезного издания подобный бред. Сунув «Дейли Телеграф» подмышку, я неспешно зашагал дальше и думать забыл о всякого рода «вампирах». Вспомнить об этом незначительном инциденте мне пришлось довольно скоро и не при самых приятных обстоятельствах. Именно они побудили меня вновь взяться перо и сделать четвертую, но никак не по значимости, запись в своем дневнике. Над названием долго думать не пришлось, ибо оно прочно засело в моей голове и ни днем ни ночью ее не покидало. Я раскрыл тетрадь на чистой странице и врачебным, отнюдь не каллиграфическим, почерком вывел «Парижский вампир». Вниз сорвалась капля чернил и отвратительной кляксой расплылась по бумаге. Я вздрогнул. Темное пятно слишком напомнило мне кровь…

Чарльз Сеттон был моим университетским товарищем. Спустя годы он все так же походил на костыль невероятной худобой и внушительным ростом, а его орлиный профиль как нельзя более напоминал набалдашник трости. Так его и дразнили — Чарли-Костыль. Он никогда не обижался, хотя, возможно, только делал такой вид. Чарльз пригласил меня отобедать вместе, что было более чем удивительно, ведь мы не поддерживали связь весьма долгое время.

— Знаешь ли, Джон, я хотел просить твоего совета. Как врач врача, — наконец, перешел он к сути. Нетрудно было догадаться, что мужчина нервничал. Я видел, как его длинные чуткие пальцы теребят край салфетки, постепенно сминая ее в бесформенный комок. От этого и я начал чувствовать себя не в своей тарелке.

— Я к твоим услугам. Что произошло? И Чарльз поведал мне историю болезни своего пациента, которую, согласно врачебной этике, не должен был разглашать. Но случай действительно был особый. Пациент был мертв, и не в результате врачебной ошибки Чарльза, а при обстоятельствах куда более трагичных. Я выслушал товарища внимательно, подмечая все детали и симптомы погибшего. Именно погибшего, потому как несчастный покончил с собой.

— Мне не знакомо это заболевание, — признался Чарльз, скорбно качая головой на тонкой длинной шее, — Но оно ужасно, Джон, просто ужасно! Больные словно сходят с ума. Не будь я врачом, сказал бы, что в них будто бес вселился. Эти слова меня насторожили.

— Подожди, ты сказал «больные», но я думал, что больной был лишь один?

— Один из, мой дорогой друг. Разве ты не читаешь газет? Он положил передо мной тот самый злополучный выпуск «Дейли Телеграф» со статьей о «вампире». Я еще раз пробежался по строчкам и отодвинул газету в сторону:

— Бред. Только не говори, что веришь в вампиров. Произнося это, я внутренне обмирал от ужаса. Эта история могла оказаться правдой с той же вероятностью, что и вымыслом газетчиков.

— Ты не понимаешь. Я видел это своими глазами. Джон, я прошу, подумай над моими словами. Может, твоя помощь спасет чью-то жизнь. Я весь оставшийся день думал, что имел в виду Чарльз, ведь я не Господь Бог и не Асклепий, чтобы знать ответы на все вопросы.

В университете моя успеваемость мало отличалась от успеваемости Сеттона, а врожденного таланта к медицине в нем, по моему мнению, было даже больше. К вечеру я все же решил, что взглянуть на странный случай все же стоит, тем более что в череде простуженных образовалось «окно». Планам моим однако не суждено было сбыться. Под утро меня разбудил требовательный стук в дверь. Мадам Деларош, жизнерадостная очаровательная француженка и, по совместительству, моя экономка, на несколько дней уехала погостить у племянницы, и я, пошатываясь со сна, спустился в прихожую, открыть дверь.

— Доктор Найтингейл?

— Да, это я. Проходите же, миссис, на улице холодно. Женщина прошла в дом, обдав меня запахом крепкого мороза и, как ни странно, свежей выпечки.

— Меня зовут Амалия Браун. Вы моя последняя надежда! Насколько я понял из сбивчивых объяснений посетительницы, единственная ее дочь, Элис, внезапно заболела, и ни одни из приглашенных миссис Браун врачей не смог опознать симптомы болезни. Я отнюдь не был уверен, что обладаю какими-то особенными познаниями, могущими помочь в этой беде, но в помощи не отказал.

В конце концов, в этом заключался мой врачебный долг.

— У меня есть, чем заплатить, — прибегла миссис Браун, по ее мнению, к самому важному аргументу, — После смерти мужа я владею маленькой пекарней и неплохо зарабатываю.

— Давайте поговорим об этом позже, а пока я бы хотел осмотреть Элис. Наскоро одевшись, я вместе с Амалией Браун без приключений добрался до ее дома. С первого взгляда бросалось в глаза отсутствие мужской руки. Безусловно, хозяйка старалась поддерживать жилище в относительном порядке, но даже я, далекий от бытовых вопросов человек, видел, что дому просто необходим ремонт. Впрочем, в окнах я разглядел милые занавески, заборчик стоял ровно и не далее как минувшей осенью был покрашен светло-зеленой краской. Скорее всего, женщина не преувеличивала, говоря о своих доходах. Неожиданно из глубины дома донесся душераздирающий крик.

— О Боже мой! Это Элис! Я следом за перепуганной женщиной вбежал в дом. Снаружи он казался гораздо меньше, но Амалия уверенно привела меня в спальню дочери. Девушка сидела на постели и хватала ртом воздух.

Я отстранил миссис Браун и присел на край кровати:

— Здравствуй, Элис. Я доктор Найтингейл, я буду тебя лечить.

— Она не понимает Вас. Я и сам заметил, что девушка смотрит прямо перед собой, никак не реагируя на мое присутствие.

— Видите ли, доктор, болезнь затронула не только ее тело, но и затмила разум. Ей постоянно сняться кошмары, и после них бедняжка словно сама не своя. Я по-новому взглянул на Элис. Она по-прежнему сидела без движения, уставившись в никуда застывшим взглядом.

— Почему Вы мне сразу не сказали? Я растерялся, мои познания в области психологии были ничтожны, на них не стоило полагаться. Но тут Элис заговорила.

— Смотри, мама, какой странный зверь. От неожиданности я вздрогнул, а миссис Браун тихонько всхлипнула. Девушка указала тонкой бледной рукой в дальний угол:

— Ты видишь, мама? Он очень злой, убери его, пожалуйста. Амалия попыталась уложить дочь в постель, шепча ласковые слова. Я внимательно всмотрелся в угол, но никого там не увидел.

Была ли это горячечная галлюцинация больной девушки, плод ее фантазии или то, что способен увидеть не каждый? Элис вдруг извернулась и схватила меня за руку. Я ощутил идущий от нее холод.

— Доктор, скажите ему, чтобы он ушел. Я очень устала.

Прогоните его. Дождавшись, пока девушка заснет крепким сном, я попросил ее мать, наконец, рассказать мне абсолютно все, чтобы я мог помочь ее дочери. Домой я возвращался в прескверном настроении. Если именно о таком случае мне вчера говорил Сеттон, то я понимаю его растерянность. Кроме того, интуиция буквально кричала мне о том, что миссис Браун что-то скрывает. Вот этого я, как ни старался, понять не мог, ведь все, любая мелочь была способна подтолкнуть меня к разгадке таинственного недуга Элис. Иногда меня посещает мысль, что деятельность врача чем-то неуловимо напоминает работу сыщика. Как профессиональный детектив медик собирает «улики»-симптомы, анализирует их, проводит допрос пациента и его родственников, если это необходимо, и выносит вердикт. Это «расследование» обещало быть непростым, и я уже внутренне готовился к долгой утомительной работе. Я не был ученым, но в университете нас научили проводить самые необходимые исследования. Я, не желая терять времени, прошел в кабинет, где у меня хранился микроскоп и прочее оборудование — своего рода мини-лаборатория. В наш прогрессивный век медицина шагнула далеко вперед, впрочем, и болезни от них не отставали.

Очень скоро я понял с удивлением, что анализы Элис в норме, лишь в крови серьезно понижен уровень гемоглобина. Я прошелся по комнате, собираясь с мыслями. Взгляд мой против воли упал на газету, щедро подаренную мне Чарльзом Сеттоном. На первой полосе ужасающе огромные буквы, словно издеваясь, подсказывали мне самую невероятную версию.

— «Вампир в Лондоне» — прочитал я вслух. И усмехнулся, довольно нервно, поражаясь ушлости газетчиков. Пронюхали про новое заболевание и успели раздуть из нее мистическую сенсацию.

Но внутри уже что-то дрожало в предвкушении, и я с ужасом понял, что почти жажду, чтобы газетчики не ошиблись. Нет! Это уже похоже на бред сумасшедшего. Элис больна, она не вампир, я сам осматривал ее. И на этом точка. Обедать я отправился в знакомый паб, где кроме разных сортов пива подавали еще и чудесную курочку по-французски.

— Приятного аппетита, Джон. Я поднял глаза от тарелки и увидел Чарльза.

— Чарли? Как ты здесь оказался? Соглашусь, вопрос был несколько нетактичным, но я не ожидал снова так скоро встретиться с ним. Мой университетский друг присел напротив, сложив руки в замок под подбородком, отчего его голос стал звучать невнятно:

— Ты подумал над моей просьбой?

— Более того, я уже приступил к ее осуществлению. И я поведал Чарльзу о визите миссис Браун и моей утренней поездке к Элис.

— Что ты намерен делать дальше? Мне непросто было ответить на этот вопрос, и Чарльз, похоже, это понял.

— Друг мой, какое бы решение ты не принял, я на твоей стороне.

Ты можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку.

— Благодарю. Мы немного посидели в молчании.

— На какой день, начиная с обнаружения первых симптомов, умер твой пациент?

— Дай-ка подумать. Где-то спустя неделю, плюс-минус пара дней.

А что?

— Прошло уже пять дней.

— Ты же не думаешь, что Элис Браун тоже покончит собой?

— Чарльз, она не в себе. Бредит, видит тени, постоянно твердит о каком-то волшебном шаре.

— Все обойдется.

— Я бы не был так уверен. Вечером я, как и обещал, заглянул в дом Браунов, навестить свою новую пациентку. Амалия проводила меня в спальню.

— Добрый вечер, доктор. Я с изумлением отметил, что Элис не только заговорила со мной, но и что она сидела на постели и читала книгу. О вчерашней слабости и приступах безумия ничего не говорило. Осмотр тоже не дал никаких результатов.

— Если бы не видел ее утром, сказал бы, что она идет на поправку. Но так быстро… Миссис Браун не разделяла моего скептицизма:

— Но это же замечательно! Доктор, я Вам так благодарна за Вашу помощь.

— Но я ничего не сделал! Убедить в чем-то обрадованную женщину не было возможности, к тому же я и сам не понимал, что конкретно меня смущает.

Попрощавшись с хозяйкой, я вышел на улицу. Сумерки совсем недавно опустились на город, и я не смог отказать себе в удовольствии пройтись пешком хотя бы часть пути. Свет газовых фонарей освещал дорогу, заставляя снег искриться и сиять как рождественские игрушки, которыми мы с сестрой в детстве так любили украшать ёлку. Но я не успел уйти достаточно далеко, мне послышался крик. Через пару секунд он повторился. Несомненно, кричала женщина. Я поспешил назад и очень скоро понял, что звук шел из дома миссис Браун. На стук никто не отзывался, я уже решил было выломать дверь, как она отворилась. На пороге стояла Амалия. Она прижимала к руке полотенце, но это не помешало мне разглядеть кровь под ним. Не слушая протестов, я заставил ее показать рану. И ужаснулся. Это были следы зубов. Зубов человеческих. Мне даже представить сложно, до какой ярости нужно довести человека, чтобы он совершил такое. Миссис Браун заплакала, отчего смысл ее слов дошел до меня не сразу:

— Она не хотела… Это я виновата, спровоцировала… Она не хотела… Тот кошмар, которого я боялся и которого подсознательно желал, вновь предстал передо мной во всей своей ужасающей красе. Как в тумане, я вбежал в спальню Элис и увидел ее там, с окровавленным лицом и с безумной, неправдоподобно умиротворенной улыбкой на губах.

— Элис! Что ты наделала?!

— Это он велел мне. Он хочет есть, ему стало мало, он хочет еще. Я проследил за ее взглядом и, конечно же, ничего не увидел. Но она видела. Я все бы сейчас отдал за то, чтобы на мгновение оказаться на ее месте. Это не болезнь. Это что-то большее. Поэтому я остался. Всю ночь просидел у постели Элис, но девушка спала как младенец, изредка вздрагивая и снова успокаиваясь. Меня разбудил солнечный луч, который игриво щекотал мне нос.

Элис еще спала, и я тихо встал с кресла и вышел. Следовало вернуться домой и подумать. Мадам Деларош встретила меня аппетитной выпечкой и свежезаваренным чаем. Мою милую экономку давно не беспокоит тот факт, что я частенько ухожу под вечер или наоборот, рано утром, провожу ночи вне дома. За завтраком я передал экономке историю юной мисс Браун. Такие разговоры вошли у меня в привычку, тем более что мадам Деларош была на редкость хорошей слушательницей и к тому же обладала живым умом и сообразительностью, которых не хватало многим моим коллегам.

— Да что, собственно, докучаю Вам своими проблемами. Скажите лучше, как поживает Ваша племянница? Вопрос был совершенно праздным и заданным скорее из вежливости, чем из искреннего интереса, но именно он, а точнее ответ на него, подтолкнул меня к неожиданной догадке.

— О, мистер Джон, хорошо, что Вы сами заговорили об этом! Дело в том, что Софи хочет успеть на сеанс месье Поля Бенара, известного французского гипнотизера, который помогает увидеть прошлые жизни. Вы не против, если она остановится здесь? Всего на пару дней? В дверном проеме на мгновение мелькнуло милое девичье личико и исчезло. Но мысли мои витали далеко отсюда, в лабиринте воспоминаний, среди заблудившихся в нем обрывистых фраз.

— … мистер Джон? Вы меня слышите?

— Конечно, мадам. Я не против. Где мне его найти?

— Кого? — удивилась мадам Деларош.

— Гипнотизера, кого же еще?

— О, Мадонна! Неужели и Вы…

— Простите, я знаю адрес. Я обернулся и увидел ту самую девушку, по всей видимости, Софи. И точно.

— Софи! Я велела тебе не выходить из комнаты!

— Простите, тетушка. Но я могу помочь доктору. От близости разгадки все чувства мои обострились, и я был готов расцеловать милую девушку.

— Говорите же! Я запоминаю. Где-то через час с четвертью я стоил перед дверью в кабинет месье Бенара. Им оказался высокий приятной наружности мужчина средних лет, с характерным французским профилем.

— С кем имею честь? — обратился он ко мне с заметным акцентом, — У меня не назначено на это время клиентов.

— Я не клиент, я доктор, — я представился, — Ответьте мне на один вопрос, честно. Вы знаете девушку по имени Элис Браун? Она была у Вас ровно пять дней тому назад. Месье Бенар странно дернулся:

— Нет. Я не запоминаю имен посетителей, их слишком много. Поспешный ответ и легкая дрожь в пальцах, которыми он затеребил воротник щегольской рубашки говорили мне об обратном.

— Вы лжете. Зачем?

— Вы полицейский? Нет! Поэтому я настоятельно прошу Вас покинуть мой кабинет! Сквозь маску загорелого привлекательного мужчины проступили уродливые черты. Гнев и страх преобразили его. Пальцы сильнее, чем нужно, дернули воротник, и я увидел маленький хрустальный шарик на золотой цепочке. Месье Бенар тоже это заметил:

— Вон! Убирайтесь прочь, я четный человек! Мне действительно нечего больше было здесь делать. А уж Софи я точно сюда не отпущу. Мы договорились с Чарльзом встретиться на обед в пабе «Янтарная капля». Пока я ожидал товарища, в голове оформился более или менее четкий план, и я не преминул поделиться им.

— Ну что же, тебе повезло. У меня кузен служит в полиции, думаю, он сможет нам помочь и уже к вечеру нужная информация будет у тебя на столе. Так и случилось. Я получил телеграмму, содержание которой подтверждало все мои догадки и опасения. Наступило время, когда следовало действовать быстро и наверняка. Я, безусловно, мог ошибаться в мелочах, но не в главном. «Вампир», о котором на каждом углу кричала пресса — это французский гипнотизер.

Единственное, что пока ускользало от моего понимания — это то, каким образом и для чего он заставлял своих жертв творить ужасные вещи, нападать на близких людей и совершать над собой насилие. Но, по сути, все подробности он расскажет полиции, когда мы с Чарльзом выведем его на чистую воду.

— Это записка для Чарльза Сеттона, вот его адрес, — крикнул я экономке, сбегая по лестнице и на ходу завязывая шарф, — Попросите кого-нибудь отнесли ее.

— Куда вы направляетесь?

— К пациентке! Мадам Деларош проводила меня сочувствующим взглядом. Как умная и понимающая женщина, она подозревала, что с этим делом все не так просто. Она не знала, что, кроме чемоданчика с лекарствами, я прихватил с собой еще кое-что, а если бы знала, ни за что бы не выпустила из дома. Еще будучи молодым врачом в дальних южных колониях, я приобрел одну крайне полезную и опасную вещь. Этим вечером, я, сжимая вспотевшей рукой гладкую рукоятку револьвера, постучал в дверь гостиничного номера, где проживал Поль Бенар.

Портье пропустил меня, так я мой чемоданчик служил пропуском в любые места.

— Что Вы тут… Я не дал Бенару договорить, впихнув того обратно в комнату.

Жестокость была мне чужда, но порой и она необходима, особенно для спасения невинной жизни.

— Месье Бенар, вынужден просить Вас поехать со мной. Кэб ожидает нас у выхода. Лицо француза побагровело:

— Как Вы смеете врываться ко мне?! Я обращусь в Посольство!

— Позже непременно обратитесь, — мне не осталось ничего, как показать ему револьвер, — Простите, но я настаиваю на своей просьбе.

— Мне нужно одеться. Дураком я точно не был, и пусть военной стезе я предпочел мирную, прекрасно понимал, что опасно давать ему шанс выкрутиться.

— Нет, идемте. Никогда я не чувствовал в себе такой прилив адреналина. Мы проходили мимо портье, и мне показалось, что сейчас Бенар закричит, и все пропало. Но, видимо, дуло револьвера, приставленное к его боку, умерило горячий французский темперамент. Очень скоро мы, к счастью, без приключений добрались до дома Браунов. И началась самая непредсказуемая фаза моего плана. Бенар молчал, но я ощущал волны ненависти, исходящие от него.

Дверь была не заперта, однако, по пути к спальне Элис, я не встретил ни одной живой души. Это пугало.

— Я не понимаю, что мы здесь делаем.

— Заткнитесь! Гипнотизер снова замолчал. Ко мне же подступала паника. Я позвал Чарльза, он не отозвался. Вот и комната Элис Браун. Сначала в нос ударил тяжелый запах, который я не перепутаю ни с чем. Потом я услышал звук, самый ужасный звук, который мне доводилось слышать.

— Боже, Элис! Элис! Я распахнул дверь и увидел девушку, склонившуюся над лежащим на полу Сеттоном. Он чуть слышно стонал.

— Seigneur, ayez piti? de nous…[1] — выдохнул Бенар, не делая попытки убежать. Я не знаю, что он сказал, но, как и он, я был в шоке. Красавица Элис, бедняжка Элис, еще вчера утром не способная даже передвигаться самостоятельно, смотрела на меня безумным взглядом, и лицо ее было перепачкано в чужой крови.

Господи, что же она натворила! Я хотел подойти к ней, но девушка уже заметила нас, и внезапно с воем отпрыгнула к стене.

— Элис, не бойся меня, — мягко заговорил я с ней, протягивая руку, — Я твой доктор. Я сделал еще один шаг и понял, что она смотри совсем не на меня. Бенар попятился.

— Стойте, Бенар! Не смейте уходить! Элис заплакала, размазывая по щекам слезы и кровь. Все происходящее напоминало дурной сон, бред сумасшедшего, но именно поэтому я вдруг почувствовал себя как рыба в воде. Мне стало легче от того, что моя гипотеза насчет причастности гипнотизера подтвердилась, пусть даже и при таких обстоятельствах.

— Вы псих! — взвизгнул француз, — Вы все тут сумасшедшие! — и вцепился в свой воротник, как утопающий в соломинку. Мой мозг заработал с бешеной скоростью. Вот Элис говорит мне о «волшебном шаре», в котором живет «страшный зверь», он требует крови, ему все время мало. Не более чем бред больного человека? А если нет?

— Стойте, Бенар, — повторил я, приближаясь к нему, — Я еще не закончил. И не успел он ничего понять, как я дернул за золотую цепочку, и маленький хрустальный шарик оказался у меня в руках.

— Нет! Отдайте! Элис перестала плакать и пронзительно закричала:

— Разбей! Разбей! Разбей! Хрусталь переливался всеми цветами радуги. Что такого волшебного увидела в нем Элис и почему он так дорог Бенару?

— Я дам Вам денег. Много-много денег, столько, сколько захотите. Только верните кулон мне. Я перевел взгляд на француза. Тот был бледен, только на скулах багровели гневные пятна. И в этот момент нечеловеческая сила отбросил меня в сторону и вырвала кулон из рук.

— Разбей! Разбей! Разбей! Я увидел Элис, сжимающую хрустальный камень преткновения.

Громко закричал Бенар, и шар ударился о пол, разлетевшись тысячью мелких осколков.

— Тварь, что ты наделала! Слегка оглушенный падением, я, тем не менее, четко видел облако черного дыма, отделившегося от пола и медленно приобретшего весьма расплывчатую, человекообразную фигуру.

Меньше, чем через пару секунд видение исчезло, но мне хватило и этого, чтобы понять — это то самое существо, которое описывала Элис. Зверь, требующий от нее крови. До прихода полиции оставалось совсем немного времени. Я стоял посреди кровавой комнаты, у ног моих лежали два тела, Чарльза и Элис, но волновало меня иное.

— Кто это был?

— Я Вас не понимаю. Месье Бенар сидел на полу с совершенно потерянным видом.

— Нет, понимаете. Кто жил внутри хрустального шара? Откуда Вы его взяли и зачем натравляли на людей?

— Вы не поймете…

— Пойму. Мы с минуту смотрели друг на друга, и, наконец, он решился:

— Я привез его из Шотландии. Мне продал кулон один старик. Он утверждал, что в нем сокрыт секрет вечной жизни. Я ему, конечно, не поверил, но кулон купил, он как раз подходил для моей работы.

А потом мне явился… явилось это существо, броллахан. Мы заключили сделку. Он обещал подарить мне бессмертие. Понимаете?

Вечную жизнь!

— А вы в свою очередь безжалостно распоряжались чужими жизнями?

— Они все равно умрут, а я нет! Скрипнула дверь. Прибыла полиция.

— Вы безумец, Бенар. Безумец и убийца.

— Вы не докажете!

— Доказывать буду не я. Прощайте. На меня волной накатила усталость и безразличие. Я не был готов к такому итогу, я не готов к такой жизни, полной сверхъестественного. Я не раз уже рисковал собственной жизнью, но чужой… Чужой никогда. Судьба смилостивилась, и Чарльз и Амалия остались живы. Мое призвание — спасать людей от физических недугов, а не от душевных и уж тем более не от угрозы со стороны призраков, вампиров и иной нечисти. В который раз задумываюсь я, за что заслужил подобное проклятие. И вновь не нахожу ответов.

— Вам бы отдохнуть, — посоветовала мадам Деларош, — Съездили бы к старшей сестре, той, что вышла за датчанина. Говорят, северный воздух полезен для здоровья.

— За шведа, мадам. Крисси вышла за шведа. Спасибо за заботу. Экономка тихо закрыла за собой дверь, и я остался один на один с дневником, которому доверял все свои тайны. «Поль Бенар был осужден и приговорен к казни через повешение. Приговор был исполнен на рассвете…» Рука у меня дрогнула, и на месте даты расплылось чернильное пятно. На сегодня хватит. Мне действительно стоит отдохнуть. Но стоило мне потушить свечу, как перед глазами засверкал хрустальный шарик и тихий голос произнес «Засыпайте, Джон, я о Вас позабочусь…»

История пятая

Мечта на Рождество

В это утро в мой сон прокрался аромат свежей хвои. Я блаженно зажмурился и втянул носом чудный запах, прежде чем решительно откинуть одеяло. Наступил один из самых волшебных дней в году — Сочельник, последние 24 часа перед Рождеством. Улицы Лондона волшебным образом украсились еловыми лапами, лентами, бумажными гирляндами и свежевыпавшим снегом. Дети играли в снежки, лепили возле заборов нелепые, но смешные фигуры, смеялись и распевали рождественские гимны. Когда я был ребенком, вел себя точно так же, и, если бы мог, и сейчас присоединился бы к веселой кутерьме. Мадам Деларош не теряла времени даром и уже распорядилась установить в маленькой гостиной пушистую елку и занималась тем, что развешивала на ней игрушки и конфеты.

— Доброе утро, мистер Джон! Не желаете присоединиться? Я решил, что никогда не поздно вновь ощутить себя мальчишкой, и с радостью принял предложение. Стеклянные шары и шишки сверкали в лучах солнца как драгоценные. Я любовался ими, потеряв счет времени, а меж тем сегодня мне предстояло выполнить много важных дел, если, конечно, я не планировал заниматься ими на Рождество. Завтракал я в одиночестве — мадам Деларош попросила разрешения отлучиться на рынок, купить подарки для своих многочисленных племянников и племянниц. Мне бы тоже стоило об этом позаботиться. Хоть толпы родственников у меня и не наблюдалось, Рождество на то и Рождество, светлый праздник, когда хочется делать приятное всем людям. После скромной трапезы я облачился в теплое пальто, повязал шарф, надвинул шляпу на лоб, подхватил в одну руку трость, а в другую — медицинский саквояж и отправился навестить нескольких своих пациентов. На Дауни-стрит толпился народ. Обилие магазинов привлекало людей, еще не успевших приобрести подарки для друзей и родных.

Яркие вывески невольно привлекали взгляд.

— Доктор Найтингейл! — полный круглолицый мужчина по ту сторону стеклянной витрины помахал мне рукой. Слова доносились нечетко, из-за преграды, — Доктор, заходите, не стесняйтесь! Я пригляделся и узнал Шона О'Брайена. Старый ирландец лечился у меня от болезни желудка, причина которой, что не секрет, крылась в любви О'Брайена к жирной вредной пище. Шон держал галантерею, где при желании можно было найти все, что душе угодно. Маленький рай для женщин. Шляпки, зонтики, фурнитура, перья, перчатки, шпильки, недорогая, но элегантная бижутерия, сумочки, кошельки и косметика. Все это великолепие никак не вязалось с одутловатым, лысым О'Брайеном, но дело свое он знал и любил.

— Выбирайте, доктор, для Вас скидка. Двадцать процентов, — он поймал мой взгляд и утробно хохотнул, — Тридцать процентов.

Любая девушка душу продаст за эти безделицы. Подарки для Ханны и Маргарет, моей младшей сестры, я приготовил, как водится, заранее. Шон нахваливал ассортимент, и мне подумалось, что есть еще пара прекрасных дам, для которых мне не жалко никаких денег. Продавец помог мне красиво упаковать мои покупки, и мы разошлись, довольные друг другом. До вечера оставалось достаточно времени, я побродил по городу, посмотрел на огромную елку на площади, послушал замерзшего, но улыбающегося скрипача в парке. Одним словом, сделал все, чтобы оттянуть возвращение домой. И тому имелась причина, весьма, на мой взгляд, весомая. Неугомонная Ханна уговорила мужа провести вечер в театре на премьере нового спектакля «Веселая вдова».

Генри отличался многими достоинствами и имел массу разнообразных увлечений, но так сложилось, что искусство театра в этот перечень не входило. То ли мужская солидарность, то ли привычка потакать прихотям любимой сестренки, а может, и все вместе, заставили меня принять приглашение, несмотря на то, что, к слову, и сам я не являлся поклонником Мельпомены. Однако сказанного не воротишь, а, давши слово, я не привык его нарушать. Вечер наступал с пугающей быстротой. Из окна своего кабинета я наблюдал за тем, как сумерки опускаются на узкие улочки и круглые площади белесым туманом, который, я живо себе представлял, пах дымом, затхлым воздухом с Темзы и чем-то еще, что неуловимо напоминает о скором Рождестве.

— Мистер Джон! — звонко крикнула с первого этажа экономка, — Вы просили напомнить, уже девятнадцать часов! Я вздрогнул. Сумеркам понадобилось всего несколько секунд, чтобы окончательно сгуститься. Но, безусловно, это был лишь обман зрения. Наемный экипаж довез меня до здания театра. Храм искусств блистал в свете газовых фонарей и возвышался над площадью и надо мной в частности подобно волшебному дворцу из старой сказки.

Наверное, именно в тот момент я впервые ощутил острое одиночество, желание обрести свою Прекрасную Принцессу. Залитое светом фойе встретило меня гулом голосов, шорохом одежд и бумажных программок. В глазах сразу зарябило от ярких нарядов дам, так контрастирующих с черно-белым лоском их кавалеров. Я безумно давно не бывал в обществе и испытал облегчение от того, что мой видавший виды, но тщательно почищенный мадам Деларош смокинг вкупе с галстуком-бабочкой не привлекал к себе ненужного внимания. Мы с Генри обменялись крепким, истинно дружеским, рукопожатием, а Ханна сердечно поцеловала меня в щеку:

— Замечательно выглядишь, братец, — прощебетала она, поправляя мне сбившуюся набок бабочку, — Идемте же, прозвенел второй звонок. И Ханна, подхватив нас обоих по руки, церемонно повела в зал. Что-то величественное и по-хорошему подавляющее есть в стройных рядах обитых красным бархатом кресел, постепенно поднимающихся подобно древнему амфитеатру, в лепных потолках и позолоченных ложах, в огромной люстре, которая вызывает в памяти моей образ воздушного замка, фата морганы. Но прежде всего, впечатляет сцена, до поры до времени укрытая тяжелыми складками занавеса. А за ним… За ним — чудо. Вопреки всем опасениям, спектакль оказался недурен, и я получил искренне удовольствие от первого акта. Антракт мои спутники предпочли провести в зрительном зале, а я решил немного размяться. И какого же было мое удивление, когда, проигнорировав ближайший выход и направившись к дальнему, относительно свободному, я увидел знакомую фигуру, затянутую в жесткий корсет нежно-зеленого платья. Все поменялось с той поры, но я все равно узнал Луизу Эббот, все такую же прекрасную, какой я запомнил ее солнечной осенью, когда помогал ее погибшей сестре обрести долгожданный покой, но потерял его сам. Это было похоже на удар, на укол прямо в сердце. Девушка медленно повернулась, изящно обмахиваясь веером, и встретилась со мной взглядом. И узнала. Я уверен, что узнала. На очаровательный щечках сквозь слой пудры проступил румянец. И почти сразу мисс Эббот заторопилась прочь из зала, а я пошел за ней, быстро, едва ли не бегом. В прохладном коридоре никого не было, кроме нас. Луиза стояла у темного окна. Я мог видеть ее полупрофиль, тонкую белую шею и обнаженное плечо, а в стекле отражалось ее лицо с трогательно опущенными глазами.

— Мисс Эббот… Луиза, — позвал я робко, — Не ожидал Вас вновь увидеть, то есть увидеть здесь, — словно со стороны я слышал собственный нерешительный голос, — Вы гостите у тети? Я нес чепуху, боясь заговорить о том, что волновало меня больше всего. Девушка повернулась. Румянец еще горел у нее на щеках.

— Мистер Найтингейл? Я тоже рада Вас видеть… Что-то было не так, словно между нами встала невидимая, но непреодолимая стена.

— Я не в гостях, я… — Луиза запнулась, растеряно теребя край сползшей с одного плеча шали, — Теперь у меня свой дом в Сити.

— Дом? Дом в Лондоне? — я ничего не понимал, но был счастлив от одного того факта, что Луиза, такая красивая и смущенная, стояла рядом и разговаривала со мной, — Я живу не в центре, но мы могли бы…

— Понимаете, Джон, — прервала она меня, — Прошло время.

— Три с половиной месяца.

— Да, три с половиной месяца. Господи, неужели мы обязательно должны были встретиться?! — вдруг воскликнула девушка, — Это несправедливо!

— Луиза…

— Миссис Джонс. Мне показалось, что я ослышался.

— Простите?

— Моего мужа зовут Хью Джонс, он адвокат из агентства «Джонс и Эриксон». Слова, сказанные тихим равнодушным голосом, отдавались в голове барабанным боем. Луиза, нет, миссис Джонс, легко коснулась моей руки:

— Прощай, Джон. Прозвенел звонок, но я уже выходил из гардероба. Может быть, я сентиментальный наивный глупец, ведь я знал, что она обручена и что шансов нет. Мы не обещали ничего друг другу, не писали длинных писем и не клялись в вечной любви. Все случилось так, как и должно было, и от этого вдвойне больнее. Остаток вечера я провел в кресле у камина с кружкой горячего ароматного глинтвейна в руках. Мысли текли вяло, словно продирались сквозь снежные заносы. Если бы я попросил дождаться, если бы написал ей, если бы признался в чувствах, если бы… Так много «если». Вино на дне кружки почти остыло. Перед тем, как окунуться в сон, я подумал, как хорошо было бы повернуть время вспять…

Запах хвои приятно защекотал нос. Я потянулся и с неохотой откинул одеяло. Встал, накинул халат. Утро было слишком тихим для рождественского, на кухне не гремела посудой мадам Деларош, а на улице не слышно было ожидаемого оживления, никто не спешил на рождественскую службу. Неужели я проснулся слишком рано, раньше, чем моя бодрая экономка? В узком темном коридорчике я столкнулся с незнакомой молоденькой девушкой в белом накрахмаленном переднике.

— Простите ради Бога, мистер Найтингейл, — начала та извиняться, — Мадам велела разбудить Вас, скоро завтрак. С этими словами девушка быстро поклонилась и убежала назад, вниз по лестнице. Мне стало жутко. Просто так, ни с того ни с сего, ведь я давно привык, что в моей жизни ничего не происходит просто так и все что угодно, даже самое незначительное событие может иметь сверхъестественный, даже опасный характер. А что может быть необычнее незнакомого человека, чувствующего себя, судя по всему, в моей доме, как в своем собственном. Мадам Деларош наняла новую служанку? На какие деньги? Я чаще всего просил накрывать мне завтрак в гостиной, поэтому направился сразу туда. В душе шевелились ростки подозрений. Что если я еще сплю и все это сон?

— … нанять экипаж… должно быть готово… завтра важный день… Бессмысленные обрывки фраз из-за двери поколебали мою и без того шаткую уверенность. Голос, произносивший их, несомненно, был мне знаком. Он изменился, пропитался нотками усталости и печали, но я слышал его совсем недавно. Вчера вечером в театре. Я ворвался в комнату, не сумев сдержать обуявших меня чувств:

— Бог мой! Луиза! Она кивнула без тени улыбки на бледном лице:

— Доброе утро, Джон. Я сейчас распоряжусь насчет чая. Ирэн! Уже виденная мною девушка выслушала распоряжения и удалилась на кухню. Я проследил за ней и отметил про себя, что обстановка в гостиной несколько изменилась. Не было моего любимого старого кресла с зеленой обивкой, а стулья у маленького обеденного стола приобрели совсем иной вид. Готов поклясться, что это уже и не они вовсе. Я перевел взгляд на Луизу и вдруг с пугающей отчетливостью понял, что именно не так. Это была, конечно, она, моя Луиза, но вряд ли теперь я могу назвать ее девушкой. Передо мной стояла красивая женщина около тридцати лет от роду, с нездорово бледной кожей и темными тенями под глазами, словно она долго не спала или очень много плакала.

— Сегодня мы идем в театр, дорогой, — заговорила Луиза внезапно, — С семьей твоей сестры, правда, Кэтти приболела, но маленький Роберт обязательно пойдет с нами. Ты ведь не против?

— Кэтти? — переспросил я, — Роберт?

— Кэтрин и Роберт, твои племянники. Джон, тебе стоит ложиться спать раньше, ты неважно выглядишь. Я опустился на стул и обхватил голову руками. Вокруг творился форменный хаос! У меня нет и не было никогда племянников! У Ханны и Генри нет детей, у Кристины с ее шведом тоже, а Маргарет еще слишком юна для замужества.

— Джон, — я услышал, как Луиза подошла ближе и присела рядом, — Джон, милый, я прошу лишь об одном. В театре соберется приличное общество, пожалуйста, хотя бы попытайся изобразить любящего мужа.

— То есть как это — изобразить? — смысл сказанного ускользнул от меня.

— Я об Агате Лонг.

— Но причем здесь миссис Лонг?

— Довольно! — Луиза резко выпрямилась и отошла, почти отпрянула, — Мы уже это обсуждали. Я готова мириться с твоей эксцентричной любовницей, но не желаю, чтобы весь Лондон знал об этом! У меня голова пошла кругом.

— Ваш чай, — громко оповестила служанка. Луиза пронеслась мимо нее, так что чашки на подносе звякнули.

— Ирэн, так ведь? — она кивнула, — Ирэн, какой сегодня день?

— Сочельник, господин, завтра Рождество. Девушка послушно назвала год, поставила завтрак на стол и ушла. А я остался гадать, куда пропали шесть лет моей жизни. Я тоже изменился. Отражение в зеркале, точно издеваясь, показывало мне другого мужчину. Похожего, но не меня. Тот был чуть полнее, солиднее — семейная жизнь пошла мне на пользу, но глаза, их выражение, мне не понравились. На дне их таилась та же усталость, что я заметил у Луизы, и капля раздражения. Перерыв бумаги в столе, я убедился, что все еще практикую медицину, у меня свой кабинет, но не в этом доме, а в квартале отсюда.

Спальня несла на себе отпечаток супружества. Мелочи, в которых чувствовалась женская рука. Платья в шкафу, книги на полках.

Странно только, что мы не переехали в новый дом, а ютились в старом. А дети? Есть ли у нас дети? Я знал, кто может рассказать мне все, что я невольно пропустил. Но поиски мои не увенчались успехом — мадам Деларош уволилась три года тому назад, сразу после того, как какие-то мерзавцы ограбили и убили ее любимую племянницу Софи. Чем больше я узнавал, тем страшнее мне становилось. Знакомые имена и лица перепутались и сплелись в чудовищный узел, временную воронку, которая затянула меня, как корабль в шторм.

Словно злой художник одним нервным мазком изменил картину моей жизни. Я просидел до самых сумерек, размышляя. Раз за разом прокручивал в голове события вчерашнего дня, час за часом, фразу за фразой… И так до тех пор, пока не вошла моя «жена» и не напомнила, что пришло время собираться в театр. Все повторялось со сверхъестественной точностью, с той лишь разницей, что со мной была моя Прекрасная Принцесса, а Ханна держала за руку мальчонку лет четырех-пяти, в котором без труда угадывались фамильные черты Найтингейлов. Я совершенно не смотрел на сцену, и действие, что там разворачивалось, не трогало меня. Я готовился серьезно поговорить с Луизой, объяснить ей, что отныне все будет иначе, мы заживем счастливо, заведем детей. Я должен был сказать, как я ее люблю, с самого первого дня нашей встречи в холле провинциального постоялого двора. Аплодисменты зрителей вернули меня к действительности. Я поднялся с кресла, и вдруг взгляд мой выхватил из толпы голубое платье, довольно откровенное для почтенной вдовы. Агата Лонг, единственная леди-медиум, которую я знаю, улыбнулась мне, словно только и ждала, когда я на нее посмотрю, и помахала рукой.

— Сделаешь хоть шаг, и больше меня не увидишь. Луиза стояла рядом со мной, сжав упрямо губы. Она была настроена весьма решительно, более того, я, как врач, не мог не заметить, что бедняжка на грани нервного срыва. Я посмотрел на миссис Лонг. Та продолжала лукаво улыбаться, наплевав на приличия и здравый смысл. Господи, во что превратилась моя жизнь?!

— Луиза… — я хотел взять ее за руку, но поймал пальцами лишь пустоту, и пустота же смотрела на меня из глубины любимых глаз.

— Твое решение… дорогой? — последнее слово она выплюнула как ругательство.

— Я возвращаюсь домой. Извинись за меня перед Ханной и Генри.

— Трус! Пусть так. Но этого дня вообще не должно было быть. Безумный художник, переписавший мою жизнь заново, это я. Я сам повернул историю вспять одним своим глупым желанием. Злая шутка Судьбы или дар, но желание мое исполнилось. И что же? Жизни многих близких мне людей пошли по иному пути. Я песчинка в жерновах мироздания, которая все испортила. Луиза отпустила слуг. Я налил себе вина и по привычке сел в кресло перед камином. В совсем другое, новое, кресло. В одну реку дважды не войти, но я попробую… Луиза несчастна, в этом я виновен непосредственно. Глупец, решил, что мне лучше знать, как все должно было сложиться. Юная невинная Софи мертва. Бедная девочка стала жертвой моего эгоизма. Я мог только догадываться, что произошло еще, о чем я не знал. Сон одолевал меня, и последнее, что я увидел, были полные слез глаза Луизы…

«Дорогой Джон, это был мой рождественский подарок. Теперь ты видишь, какой могла бы быть твоя жизнь? Скучная, серая, полная слабостей и пороков, так характерных для обычных людей. Но ты не обычный, Джон. Ты особенный. Поэтому я выбрал тебя…»

Я дернулся и проснулся. Спина тут же отозвалась резкой болью.

Голос незнакомого мужчины из сна еще звенел в моей голове, так что я не сразу понял, что спал в неудобном кресле. Моем любимом, с зеленой обивкой.

— Мистер Джон! — мадам Деларош грозно уперла руки в бока, — Вы спали здесь? А это что? На полу валялись осколки бокала, а его содержимое успело впитаться в ковер.

— Какой сегодня день?

— Рождество, мистер Джон. Сколько Вы вчера выпили?

— Рождество! — я вскочил как ошпаренный, — Это просто чудесно! С Рождеством, мадам, с Рождеством! От избытка чувств я закружил женщину в танце.

— Отпустите меня немедленно! Я уже не девочка для таких развлечений. И кстати, Вам письмо. Я вскрыл простой белый конверт и прочитал вложенную туда открытку: «С Рождеством, доктор Найтингейл!» И подпись — «Агата Л.»

История шестая

Глаза хищника

Как и всегда в старой доброй Англии, не успело отшуметь Рождество, как наступило мое самое нелюбимое время, когда свежо еще в памяти светлое праздничное настроение, а за окном который день я наблюдаю лишь потоки грязной воды, проплешины серого снега на серых же грустных мостовых и скучающие бледные лица прохожих, кое-где мелькающие из-под раскрытых зонтов. Зима быстро сдавала позиции, однако и о весне говорить пока не приходилось. Мой отец называл такое межсезонье «серостью», и это было тем единственным, в чем я был с ним согласен. Ко всему прочему, я заболел. Доктор подхватил простуду, какая нелепость!

Раньше мне не приходилось попадать в столько глупую ситуацию.

Пациенты ждали меня, но как я мог явиться, пылая от жара, беспрестанно чихая и не выпуская из рук клетчатого носового платка? Борьба между собственным недугом и врачебным долгом вконец измучила меня, и рассерженная мадам Деларош силой отправила меня в постель и несколько дней практиковала на мне народные средства французской медицины. Я сколь угодно долго мог выражать свой скепсис и недовольство, как неожиданно на третий день почувствовал себя гораздо лучше. Итак, первым, кого я решил навестить после болезни, стал старый Бенжамин Грегсон, бывший школьный учитель, а ныне увлеченный натуралист-любитель.

— Доктор Найтингейл, — старик попытался подняться мне навстречу, но я жестом остановил его, — Как Ваше самочувствие? Я слышал, Вам нездоровилось. При этом он невольно бросил взгляд мне за спину, где, насколько я помнил, стояла горничная Грегсона — Салли Купер.

Девушка стремительно покраснела, словно услышала нечто непристойное, и, сделав неловкий книксен, выбежала вон. Грегсон понимающе, с некоторой долей ехидства, усмехнулся:

— Жениться Вам надо, доктор. Негоже молодому мужчине Вашего положения и воспитания смущать девиц на выданье. Я вымученно улыбнулся в ответ на хитрый взгляд по-стариковски выцветших глаз:

— Полно Вам, кому нужен вечно занятый врач, у которого даже жилья своего нет?

— Не скажите, доктор. Могу назвать Вам без подготовки сразу несколько завидных кандидатур на роль миссис Найтингейл. А?

— Но сначала я все же сделаю Вам укол. Лекарство, как и ожидалось, подействовала спустя пару минут.

Пока я выписывал новый рецепт, старый Бенжамин сонно следил за мной и беззвучно шевелил губами, словно не решаясь заговорить.

Наконец, он широко зевнул и произнес мечтательно:

— А какие там кошки, доктор. Какая шерсть, глаза, словно живые.

— О чем Вы?

— Звери… Частная коллекция… — Грегсон вдруг громко захрапел. Добиваться от него разумного ответа больше не представлялось возможным. До двери меня проводила Салли Купер. После слов хозяина дома я с опаской отнесся к ее улыбке, отчего-то сочтя ее многозначительной. На прощание девушка сунула мне в карман сложенный листок, от которого я не ожидал ничего хорошего. В юные годы мать упорно втолковывала мне, насколько важно мужчине завести семью, много детей и обязательно хотя бы одного мальчика, чтобы род Найтингейлов не прервался на мне. Но, увы, в голове моей подобные мысли не задерживались. Я был молод, честолюбив и жаден до новых знаний. Свиданиям с хорошенькими девицами я предпочитал долгие часы в библиотеке, а разгульным пирушкам товарищей — дополнительные занятия в лаборатории и морге. Стоит, конечно, справедливости ради заметить, что багаж знаний и навыков, накопленный мною за годы учебы, пригодился мне в командировке в островные колонии, где само существование было настолько экстремальным, что, помогая другим, я сам не раз рисковал жизнью. Воспоминания захлестнули меня, но шорох сминаемой пальцами бумаги вернул меня в холодные объятия лондонского вечера. Я достал руку из кармана пальто и расправил смятый бумажный лист, что, к слову, оказался ни чем иным, как объявлением о выставке чучел экзотических животных. Тут мне бы вспомнить о череде совпадений, вновь и вновь возвращающих меня мыслями к жарким, опасным, населенным полудикими племенами и редкими поселенцами островам, и выкинуть злосчастную бумажку от греха подальше. Но нет. Я в очередной раз пошел на поводу у Судьбы, безропотно принимая все ее решения.

— Зачем она дала мне это? Никто не ответил, впрочем, рядом и не было никого. Зато на оборотной стороне афиши большими неровными буквами значилось:

«Завтра в полдень». Я, признаться, был поражен до глубины души.

Никогда еще девушки не назначали мне встреч, тем более таким необычным способом. Не придти — означало оскорбить юную особу, поступить подло и в высшей степени неблагородно. Однако и согласиться на подобную авантюру я не мог! Это чрезвычайно глупо, неправильно и… Я вдруг споткнулся и едва не упал. Мысли настолько овладели мною, что я не заметил, как пришел домой. Экономка была на своей половине, и мне удалось незамеченным подняться наверх и там вволю предаваться тягостным раздумьям. Наутро я спустился к завтраку преисполненным твердой решимости. И спустя несколько часов уже шагал по узкой улочке к проспекту, где был разбит целый палаточный городок. Я ожидал всякого, но брезентовый купол скорее напоминал цирк, нежели выставку экзотических животных. Мисс Купер задерживалась. Решив, что времени достаточно, я купил билет и прошел внутрь. Мне раньше не приходилось бывать в таких местах. Десятки оскаленных пастей и блестящих стеклянных глаз уставились на меня с разных сторон. На мгновение голова моя пошла кругом, но, по счастью, незнакомый джентльмен задел меня плечом, и головокружение тут же прекратилось. Я медленно прошелся туда-сюда, ничем особо не интересуясь, как вдруг взгляд мой наткнулся на огромную пятнистую кошку. От кончика длинного хвоста до усов на свирепой морде она излучала угрозу. Я хотел было приблизиться, чтобы рассмотреть табличку под чучелом, но долговязый юноша в студенческой форме меня опередил:

— Правда, это настоящее чудо? — обратился он ко мне, — Panthera pardus, проще говоря, леопард. Посмотрите, какая грация, какая мощь в гибком стремительном теле! Юноша замолчал, поправил очки на носу несколько суетливым жестом и неожиданно протянул мне руку:

— Винсент Монтгомери, студент-ботаник. Вы, верно, удивлены, что я интересуюсь животным миром, но, знаете ли, это моя страсть.

— Джон Найтингейл, — я пожал протянутую руку, — Рад знакомству. Мой новый знакомый пустился в пространную лекцию о природе семейства кошачьих, я же, особо не вникая в его слова, украдкой осматривал выставочный зал.

— Я всю жизнь мечтал побывать на Бермудских островах, — продолжал студент, как ни в чем не бывало, — Там наверняка простор для натуралиста. Сэр? Что с вами? Вам дурно? Духота накатилась на меня удушливой волной. Помещение подернулось туманом.

— Мне нужно на воздух, прошу меня простить…

— Я помогу. Поддерживаемый под локоть любезным юношей, я покинул столь неприятно поразившее меня место. Полдень уже миновал, и солнце успело скрыться за тучами.

— Я живу рядом, снимаю комнату. Если Вы не против, мы могли бы… Я пристально вгляделся в Монтгомери. Светлые, чуть темнее у корней, волосы, давно не знавшие стрижки, голубые глаза и круглые очки в проволочной оправе на тонком с горбинкой носу.

Привлекательное лицо, манеры, опрятная одежда. Но меня словно что-то смущало, и я сам не знал, что.

— … могли бы продолжить наше знакомство там. У меня мало друзей в Лондоне, знаете ли. Иногда бывает очень одиноко и не с кем поговорить. Его глаза буквально умоляли меня не уходить. Чем-то этот парень напоминал меня в юности. И я кивнул:

— Что Вы, я нисколько не против. Много позже я поразился своей доверчивости и той простоте, с которой согласился на приглашение абсолютно мне не знакомого человека. Наверное, так рано или поздно случается со всеми — действие вдруг опережает мысль, и мы совершаем такие поступки или делаем такой выбор, что позже сами себе не можем их объяснить. Кто-то видит в этом легкомыслие, кто-то — перст Судьбы. Я же в тот, не побоюсь этого слова, роковой момент не задумывался о столь высоких материях, а шел за молодым человеком в коричневом пальто и никак не мог выкинуть из головы стеклянный взгляд желтых кошачьих глаз.

— Вот здесь я и живу. Располагайтесь, пожалуйста, я сейчас вернусь. В отсутствие хозяина, я осмотрел его скромное жилище и сразу же понял, что попал в логово юного мечтателя. Темно-синие стены заботливой рукой были украшены дешевыми картинами на морскую тему, грубо сколоченные деревянные полки ломились от книг, тетрадей, образцом породы, а с них свисали, привязанные к гвоздям, пучки неизвестных мне растений. Кроме всего прочего, я обнаружил красиво иллюстрированную карту мира и трогательный сувенир — парусник в бутылке с подписью у горлышка «Дорогому другу от Ди».

— О, уже осмотрелись, — Винсент поставил на стол две пинты пива и неловко развел руками, — Прошу прощения за беспорядок, у меня редко бывают гости. Я серьезно заверил его, что обстановка меня ничуть не смущает, и это было правдой. Более того, я почувствовал прилив симпатии к одинокому студенту, что и не заметил, как осушил изрядную часть своей кружки. Несмотря на разницу в возрасте (хоть она и была невелика), мы с Винсентом быстро нашли общий язык, а легкий хмель в голове только помог нам раскрепоститься. Стоит ли говорить, что я и думать забыл о Салли Купер, ожидающей меня на площади.

— Скажите, мистер Найтингейл, какого это, жить на тропическом острове, среди диких людей, вдали от дома, от цивилизации? — в какой-то момент поинтересовался Винсент, — Должно быть это чудесно.

— Чудесно? Да Вы спятили. Ничего ужаснее себе и представить сложно!

— Говорят, что туземные племена верят в магию, духов и проводят жуткие языческие обряды.

— Это так, не спорю.

— Прошу, расскажите мне что-нибудь! Я задумался. Память услужливо подбрасывала мне полузабытые картинки прошлого. Вот старый, коричневый и морщинистый, словно дерево, шаман ритмично бьет в бубен, вот стройные гибкие девушки танцуют на песке и поют протяжные песни на чужом непонятном языке. Я помнил крики птиц в душной ночи, шорох змеиных тел в густой траве, разукрашенные лица воинов, что не отличить от ритуальных масок.

— Прошу Вас, Джон, всего один рассказ. Я прикрыл глаза и вздохнул:

— Есть одна история, в правдивости которой я могу Вам поклясться.

— О чем она? Стекла очков Винсента отражали свет из окна, отчего напоминали две ярко горящих точки.

— Она о леопардах.

— Но позвольте, — усомнился мой юный слушатель, — Бермудские острова в большинстве своем коралловые и имеют вулканическое происхождение. И ученые доказали, что там нет крупных хищников.

— Я расскажу то, что видел своими глазами, а как это объяснить, уже Ваше дело. Винсент торопливо извинился и обратился в слух, а я откинулся на спинку кресла и начал свое повествование…

В те времена мне едва минуло двадцать. Прямиком с университетской скамьи я попал на палубу «Мэри Джейн» и провел многие недели в морском путешествии, целью которого являлся маленький тропический остров, чье название никто не удосужился перевести на английский, а местное наречие оказалось для меня чересчур трудно. Как и Винсент Монтгомери, я пребывал во встревоженных чувствах — страх перед неизвестностью чудным образом смешивался во мне с любопытством и юношеской жаждой приключений. Теперь-то мне стало совершенно ясно, что смерть в прямом смысле ходила за мной по пятам. Я мог умереть от жары, от лихорадки, укуса змеи, пищевого отравления. Я мог заблудиться или утонуть. Не самое лучшее начало карьеры для молодого амбициозного врача. Я тешил себя мыслью, что сюда направляют только самых лучших, но в действительности почетная командировка оказалась завуалированным аналогом ссылки. Британии были нужны специалисты на самых отдаленных ее землях, а у меня не нашлось покровителей, имевших бы возможность освободить меня от суровой повинности. Но как бы то ни было, я освоился в британском поселении и нашел общий язык с его немногочисленными жителями — одиноким охотником Гарретом Джонсом, супружеской парой Кингстонов и другими. Но самым удивительным было то, что мне удалось найти подход к племени таино, коренному населению острова. Однажды внучка старейшины упала с обрыва, сломав ногу и ключицу, а я помог ей правильно срастить кости. С тех пор я стал желанным гостем в поселке. Мне нравилось бывать там, слушать песни и старинные истории о богах и духах, славных воинах и вымышленных существах. Мифология индейцев таино была для меня, привыкшего в повсеместному распространению античной культуры, необычайно сложна и запутана. Некоторые вещи ставили меня в тупик, некоторые восхищали, но большинство давали пищу для ума. Но всегда я мог с уверенностью сказать — ни в одну из этих сказок я не верил. Мой сосед Джонс после двух порций хорошего бренди, ценившегося здесь на вес золота, сочинял небылицы и не хуже, к примеру, о том, как в первый свой год на острове едва не пристрелил огромного леопарда, но зверюга словно растаяла в воздухе, даже крови не осталось. Я уже тогда знал, что на острове не водится никаких леопардов, ягуаров и иже с ними.

Разве что Джонс перепутал его с оцелотом, слегка переоценив его размеры. Так или иначе, мне нравилось бывать среди таино. Она даже дали мне прозвище — Макори, что означает «чужеземец». В тот вечер было нестерпимо жарко, даже по меркам тропического климата. Я изнемогал от жары и потому отправился к Гаррету Джонсу раньше обычного, дабы воспользоваться его гостеприимством и заодно душем, что он соорудил у себя за домом. Я не силен в подобных делах и не был уверен, что смогу повторить у себя такую сложную конструкцию, и довольствовался тазом и кувшином с водой.

Однако проклятая духота вконец меня одолела. Джонс принял меня радушно, с самого моего появления на острове он словно бы взял меня под свое крыло. Он был одним из первых переселенцев.

Долгими вечерами мужчина любил рассказывать мне об опасностях, что им пришлось пережить в те годы, о том, что не все дожили до сегодняшнего дня. Особенно часто он вспоминал своего товарища, тоже охотника, которого якобы задрал гигантский леопард. Но о страсти Гаррета Джонса приукрашивать свои рассказы я уже упоминал. Мы пили холодный чай на веранде (которой, к слову, моя убогая хижина похвастаться не могла), когда со стороны лесной тропинки показался мальчишка из деревни таино. Путаясь в словах, мешая воедино родной язык и ломаный английский, он попросил меня пойти с ним в деревню. С трудом, но мне удалось понять, что пропала девушка и возможно ей понадобится моя помощь. Джонс вызвался пойти со мной, и скоро, захватив мой медицинский чемоданчик, мы были уже в деревне, где оставались лишь женщины, дети и старики.

Женщины громко рыдали и голосили, и мне показалось, что они не ждали увидеть Таниту, так звали пропавшую девушку, живой. Все племя заранее ее оплакивало. Потянулись долгие часы ожидания. В хижину вошел старейшина со своей внучкой. Я торопливо поднялся ему навстречу. Не смотря ни на что, я испытывал глубокий трепет перед этим суровым и мудрым человеком. Он не говорил по-английски, и мне пришлось прибегнуть к помощи его юной внучки. Девушка с интересом изучала язык переселенцев и вполне сносно изъяснялась для «дикарки», но я не мог понять, о чем она говорит.

— Что такое аниото? Я не понимаю. Девушка переглянулась с дедом и сказал одно слово:

— Зверь.

— Какой зверь? Хищник? — я лихорадочно соображал, как донести до нее смысл моего вопроса, но она и сама догадалась:

— Он убить Танита. Человек-зверь. Он убить Макори. Помни об осторожность. У бедняжки были такие большие испуганные глаза. Но что значит «он убить Макори»? Она говорила обо мне? Что мне надо остерегаться ходить в лес? Я едва сформулировал новый вопрос, как снаружи раздались громкие голоса. Кто-то из мужчин вернулся, но Таниты среди них не было. И в этот момент позади себя я услышал шорох и хриплое частое дыхание. Мужчины скрылись в густой растительности, а я, едва сдерживая дрожь, повернулся на звук. Ночь уже накрыла остров, и мне было сложно что-либо рассмотреть. Превозмогая страх, я подошел ближе и увидел на полу белого мужчину. Он истекал кровью, а из его плеча торчал наконечник копья.

— Господи! Кто Вы? Что с Вами? Раненый открыл глаза:

— Помогите… Я хотел позвать людей, но он остановил меня. Не было времени на споры, и я приступил к работе. Хвала Всевышнему, местные племена не смазываю оружие ядом, иначе даже своевременная помощь была бы напрасной. Мой внезапный пациент представился пропавшим много лет назад другом Гаррета Джонса.

— Тот, кого утащил гигантский леопард? — вспомнил я.

— Да, он самый. Я поднялся с колен, чтобы смыть с рук кровь, как снова услышал голоса снаружи. Они приближались. И в этот момент я почувствовал удар по спине. Злоумышленник метил в голову, но потеря крови лишила его сил. Тот, кого я пять минут назад спас от смерти пытался меня убить. Я швырнул в него таз с водой, но, кажется, лишь разозлил. Мне никогда не приходилось драться, если не учитывать редкие потасовки в детстве, и кто знает, чем бы закончилась бы для меня эта ночь, Но мне повезло. Мы едва сошлись в рукопашной сватке, как хижина наполнилась людьми.

Словно сквозь пелену я наблюдал за тем, как один из таино проткнул белого мужчину своим копьем. Меня окатило горячей кровью. Я пытался объяснить, что это друг Джонса, но охотник лишь покачал головой. Он видел этого человека впервые. На утро, когда страсти улеглись, я смог рассуждать здраво и пришел к выводу, что вел себя не как мужчина, а как доверчивый мальчишка. Никто не упрекал меня в слабости, но я и сам это знал. В лесу нашли останки несчастной Таниты, а на пальце белого незнакомца — ее деревянное колечко. Кроме этого Гаррет Джонс снял с его груди серебряное распятие своего товарища. Откуда у убитого все эти вещи, сказать трудно, но скорее всего мы имели дело с сумасшедшим убийцей. Но одного я никому не поведал.

Приводя себя в порядок в своем доме, я обнаружил на левом плече царапины от ногтей. Хотя правильнее было бы сказать, от когтей, ибо человек вряд ли бы сумел оставить такие глубокие рваные борозды. Был ли это прощальный «подарок» от аниото, человека-леопарда или просто отчаявшегося человека, одичавшего в лесной чаще, я не знаю и по сей день.

Я промочил горло, пересохшее от долгого повествования, и обратил внимание, что Винсент держится руками за голову.

— Вам плохо? Я могу чем-то помочь? Юноша поднял лицо, и я отшатнулся. С его глазами было что-то не так. Они стремительно меняли цвет, от бледно-голубого до аквамаринового и наоборот. Словно в них плескалось море.

— Винсент? Вы меня слышите?

— Джон, — отозвался он неожиданно низким, совсем не походим на его собственный, голосом, — Рад нашей новой встрече. Но у меня мало времени. Смерть пришла в этот город и она найдет тебя. Будь осторожен и смотри в оба. С тобой ничего не должно случиться. Студент покачнулся на стуле, потер лицо руками и улыбнулся:

— Невероятно интересная история! Просто невероятно! И что же, у Вас действительно остался этот шрам? Я попятился. Винсент Монтгомери вел себя совершенно нормально и смотрел на меня совершенно нормальными глазами. Но мне не могло это привидеться, никому еще не являлись такие галлюцинации после кружки пива!

— Простите, мне пора идти. Работа ждет.

— Вы уже уходите? Но смею надеяться, мы еще увидимся, и вы расскажете мне новые истории?

— Безусловно, — я схватил свою шляпу и трость, — Прощайте, Винсент. Домой я несся быстрее ветра, а мысли мои тем временем крутились вокруг одного. Я был абсолютно точно уверен, что слышал этот низкий голос раньше. Причем не так давно. Он беседовал со мной во сне, в ночь на Рождество. Это его обладатель показал мне жизнь с Луизой, которая у меня могла бы быть. Жестокий подарок. Но я слышал этот голос намного раньше, но никак не мог вспомнить, когда именно. Утром меня ждала еще одна новость. Едва я спустился к завтраку, как мадам Деларош огорошила меня печальным известием — пропала Салли Купер, дочь мясника. Та самая Салли, что так и не дождалась меня на площади. Обратно она не вернулась.

— Куда же вы, доктор Джон? А завтрак?

— Мне некогда, мадам. Срочный вызов. Я не обернулся проверить, поверила ли экономка моим словам, хотя она как никто другой чувствовала, когда я лгу. На площади я столкнулся с Винсентом Монтгомери. Юноша обрадовался встрече и пожаловался, что выставка закрывается сегодня.

— Почему? Они же только недавно приехали.

— В том-то и дело. Я видел внутри констеблей. Что-то видимо случилось. Студент оказался человеком наблюдательным и неглупым. Я не нашел ничего лучше, как поведать ему об исчезновении Салли Купер и своей косвенной к тому причастности. Монтгомери не стал меня осуждать, к чему я, признаться, был готов. Наоборот, готов поклясться, у него глаза загорелись!

— Вот что я Вам скажу, — с хитрой улыбкой начал он, — Мне показалось это пустяком, хоть пустяком и странным, но я видел, как хозяин выставки после разговора с констеблем промокал лицо платком.

— Могу предположить, что разговор с полицией стал для него настоящим стрессом, — я еще не понял, что в этом подозрительного.

— Так слушайте дальше. Зуб даю, что после соприкосновения с платком, на его щеке появились царапины.

— Грим!

— Я тоже так подумал. Мало ли, что могло произойти, правда? Но в свете последних событий… Я уже не раз говорил, что по натуре своей являюсь человеком исключительно мирным, неубедительно лгу и почитаю британские законы. Но думаю, со мной никто не станет спорить, что бывают в жизни исключительные случаи. И этот был одним из них. В беседе с Винсентом я подмечал все больше и больше странностей в поведении таинственного хозяина выставки. К примеру, на протяжении рабочего дня дилижансы, на которых рабочие выставки вместе с экспонатами передвигаются по стране, стоят на заднем дворе гостиницы, в то время как личный экипаж хозяина всегда следует за ним. Будто бы в нем хранится что-то очень и очень ценное. Я исходил из гипотезы, что этот человек и есть преступник, значит, необходимые полиции улики находятся в его экипаже. Однако получить ордер на обыск не так-то просто. Я понимал, что все мои рассуждения — сплошная вода и ни одного весомого аргумента. Будь я один, оставил бы это дело как есть, но Винсент загорелся идеей провести собственное расследование, и я мысленно благодарил его за это. Мы затеяли опаснейшее дело. И план наш не выдерживал никакой критики, однако все же в условленный час, с наступлением темноты, юный Монтгомери уверенной походкой вошел в гостиницу, а я притаился за дилижансом во дворе. Все казалось не таким уж сложным — просто попытаться заглянуть внутрь загадочного экипажа. Но видно сама судьба была против, потому как стоило мне лишь пошевелиться, задняя дверь гостиницы, ведущая как раз во двор, открылась и в мою сторону направился наш главный подозреваемый собственной персоной. В руках он нес что-то вроде ящичка или маленького чемоданчика, издали при свете единственного газового фонаря ошибиться было проще простого.

Мужчина достал ключ и отпер дверцу экипажа. Я вытянул шею и тут…

— Мистер Кларк! Мистер Кларк, Вас ищет какой-то юноша, — мы с хозяином выставки, как мне теперь стало известно, носящим фамилию Кларк, одновременно вздрогнули и обернулись на голос.

Мистер Кларк выругался, сердито плюнул под ноги и бросил свою ношу на сидение. Я проследил за тем, как он скрылся в здании, и стрелой метнулся к открытому экипажу. Забывчивость господина Кларка сыграла мне на руку. Однако время было весьма ограничено.

Буквально через пять минут мистер Кларк вернулся к экипажу, но я в тот момент уже был далеко и уносил с собой ящик, обитый черной кожей. К слову сказать, молодым человеком, жаждущим повидать мистера Кларка, оказался никто иной как Винсент Монтгомери. Вот уж кто легко приспосабливался к ситуации! Часы пробили полночь. Я слышал бой напольных часов в прихожей.

Этот звук в ночной тишине всегда нагонял на меня страх, с самого детства. Вот и сейчас, сидя в кресле за письменным столом, в своем кабинете, я зябко передернул плечами. Похищенный ящик лежал передо мной, но я испытывал к нему непонятное отвращение и не спешил его открывать. Однако минуты шли, веки мои слипались, и я решился вскрыть ларец. После непродолжительных манипуляций с навесным замком я откинул крышку. И не поверил тому, что увидел. На стеклянных колбах плавали человеческие глаза. По паре в каждой колбе. Голубые, ореховые, серо-зеленые. И темно-карие, совсем как у Салли Купер… Руки мои затряслись. Как практикующему медику и бывшему студенту медицинского факультета, я видел вещи и похуже. Но никогда, даже в самых страшных снах, я представить себе не мог такое злодейство. Эти глаза, они смотрели на меня мертвым взглядом, и мне хотелось громко кричать от страха. Полиция. Мне нужно пойти в полицию. Но что это? Я медленно подошел к окну и выглянул. Только что мне показалось, что кто-то бросил в стекло мелкий камешек, так мы раньше с друзьями вызывали друг друга на улицу. И я сразу вспомнил про Винсента. Я же оставил его одного в опасной близости от этого чудовища! Я поспешил на улицу, но к своему удивлению, никого там не обнаружил.

— Винсент! — позвал я, — Это Вы?

— Нет. Туман лениво полз по мостовой и глушил любые звуки, однако я сразу определил источник голоса. Он шел из переулка, метрах в десяти-пятнадцати от моего дома. И в этот момент благоразумие окончательно изменило мне. В переулке было тесно и темно. Я остановился так, чтобы свет уличного фонаря падал на меня:

— Кто здесь? Выходите сейчас же!

— Доктор, вы нарушаете английские законы. Верните то, что украли, и останетесь живы. Из мрака выступила фигура, которую я с ужасом узнал.

— Вы убийца! — воскликнул я в сердцах, — Что вы сделали с бедной девушкой?

— У нее были чудесные глаза, — мистер Кларк раздвинул толстые губы в жутком подобии улыбки, — Такого редкого коричневого цвета, разве Вы не заметили? Я встречал подобный оттенок только у дикарей, что обитают на островах Атлантического океана.

— Прекратите! — я начинал понимать, к чему он клонит, — Сейчас же прекратите!

— Вы же были там, доктор, — голос мерзавца обволакивал, — Пляски у костра, старинные легенды. Аниото, доктор. Помните, что это значит? Я опустил голову и в ту же секунду мистер Кларк набросился на меня. Все словно повторялось заново, как будто я угодил во временную петлю, порочный круг. Страх и отчаяние придавали мне сил, но мой противник был во сто крат сильнее и проворнее. Его руки обхватили меня за пояс, и я вдруг почувствовал, что лечу.

Цепочка на моем жилете треснула и в тот момент, как карманные часы со звоном покатились по брусчатке, я упал спиной на камни.

Дикая боль пронзила тело насквозь.

— Я убью Вас и заберу то, что принадлежит мне, — прошипел мистер Кларк и наклонился ближе, — Макори… Я успел разглядеть лишь блестящие желтые глаза, прежде чем разум мой окончательно помутился. Раздался выстрел. Тело мистера Кларка упало на меня и обмякло. Горячая кровь залила мне лицо.

— Мистер Найтингейл! Я уже бегу! Винсент вытащил меня из-под тела и с гордостью, столь сейчас неуместной, продемонстрировал револьвер:

— Я вызвал полицию, а сам поспешил сюда. Детектив-инспектор Беннингтон назвал Ваш адрес. Я кивнул или мне показалось, что я это сделал, но, тем не менее, одного усилия хватило, чтобы отправить меня в небытие…

Я пишу эти строки в дневнике и будто вновь переживаю ту страшную ночь. Полиция во главе с самим детективом-инспектором Кристофером Беннингтоном задержали раненого преступника. Уверен, что его ждет виселица, доказать его причастность к зверскому убийству Салли Купер и других пропавших без вести девушек в разных концах Лондона, да и всей Англии тоже несложно. Сложнее доказать, что он не просто убийца и психопат, но и аниото, оборотень-леопард. Если конечно желтые звериные глаза мне не привиделись. Меня предупреждали об опасности, я склонен верить неизвестному «доброжелателю». Пожалуй, это была одна из самых запутанных и опасных историй, которых мне довелось пережить. Но более чем уверен, что не последняя.

История седьмая

Волк в овечьей шкуре

Кеб остановился у чугунных ворот, за которыми начиналась гравийная дорожка, ведущая сквозь огромный запущенный парк к старинному особняку начала 16 века. Я сжимал в руке письмо, что получил несколько дней назад. В нем мой знакомый и коллега, связь с которым я на некоторое время потерял, просил меня заменить его у постели одной пожилой леди, нуждающейся в постоянном уходе, однако в силу упрямого характера и, что весьма вероятно, старческих причуд не желающей видеть в доме никаких иных докторов, кроме упомянутого мной выше друга. Не возьмусь и предположить, сколь большого труда стоило ему убедить несговорчивую леди отпустить его на симпозиум врачей в N и что он рассказал обо мне, но вот я уже стоял возле резных ворот и считанные минуты отделяли меня от родового гнезда Честерсонов — Лайнс-Холла. С трепетом в груди и сомнениями в мыслях я подошел к массивным ступеням. Дом поражал своими размерами и величием. Былым величием. От каменных облупившихся стен веяло историей, а ступени с заметными в солнечном свете выщерблинами знавали множество титулованных ног. Я успел заметить витые решетки на окнах первого этажа и разбитое стекло чердачного окошка прежде, чем передо мной распахнулись дубовые створки дверей.

— Доктор Найтингейл? — я кивнул, — Добро пожаловать в Лайнс-Холл! Прошу Вас следовать за мной. Я попал прямиков в роскошно обставленный холл. На меня, не привыкшего к подобным изыскам, он произвел сильное впечатление.

— Лорд и леди Честерсон на прогулке. Позвольте, я покажу Вашу комнату. Дворецкий был именно таким, каким и должен быть, в моем представлении, настоящий английский дворецкий. В меру чопорный, хорошо воспитанный, важный и безукоризненный во всех смыслах этого слова. Звали его мистер Фойл. Сопроводив меня наверх, он с поклоном удалился, дабы проверить, как идет подготовка к обеду.

Я же, оставшись в одиночестве, позволил себе расслабиться и отдохнуть с дороги. Насколько мне было известно, род Честерсонов брал свое начало от Лайнса Честерсона, ближайшего советника самой королевы Елизаветы I, но кроме титула и блестящей репутации современные представители сей славной фамилии, увы, ничем более похвастаться не могли. Даже сквозь вычурность и позолоту роскошного холла и устланных дорогими коврами коридоров просачивался удушливый аромат увядания. Нынешний хозяин поместья, лорд Уильям Честерсон, не так давно связал себя узами брака с некой Эрин О'Лейни, ирландкой по происхождению. Мельком я видел фотографию молодоженов в газете и смутно припоминал, что новоиспеченная леди Честерсон весьма привлекательная и милая особа. Лица сэра Уильяма я отчего-то вспомнить не мог, хотя безусловно слышал, что он ничем не уступает по красоте своей супруге. Но к чему гадать — перед обедом я познакомлюсь с хозяевами, а они в свою очередь представят меня леди Офелии, той самой пожилой даме, за здоровьем которой я должен буду следить ближайшие несколько дней. От размышлений меня отвлек деликатный стук в дверь.

— Войдите.

— Прошу прощения, сэр, — горничная взирала на меня большими серыми глазами, со смесью любопытства и страха, — леди Офелия желает Вас видеть. Я в панике кинулся к саквояжу в поисках свежей рубашки. Как назло, все они нуждались в глажке, а моя после тряски в кебе имела жалкий вид.

— Накиньте сюртук, — робко посоветовала горничная.

— Вы умная девушка… эээ…

— Люси.

— Спасибо, Люси. Я готов. Комната старой леди располагалась в другом крыле, что было несколько странно, учитывая тот факт, что женщина нуждалась в постоянном уходе и внимании. Кроме того я обратил внимание на поведение горничной Люси. Девушка будто бы делала над собой титаническое усилие, идя рядом со мной по коридору, и чем ближе мы подбирались к цели, тем бледнее и нервознее становилась бедняжка.

— Вы в порядке, Люси? Я врач и мог бы…

— Мы пришли, сэр. Подождите секунду, я доложу. Из-за неплотно прикрытой двери я расслышал свое имя и, дождавшись одобрения, вошел.

— Вы слишком молоды для доктора, — вместо приветствия проворчала леди Офелия, — Кто Вас прислал? Отвечайте. Я смущенно пробормотал имя своего товарища. Леди Офелия упрямо вздернула сухой острый подбородок, однако мой ответ, видимо, ее в достаточной мере удовлетворил. Я осторожно расспросил женщину о ее недугах, произвел необходимые манипуляции по осмотру пациентки, проявляя все мыслимые и немыслимые предосторожности, дабы не вызвать очередного всплеска недовольства. Мой коллега был откровенен и честен со мной в отношении всего, что касалось состоянии леди Офелии, но отчего-то совершенно не упомянул ее дурной нрав. Я действовал быстро и в высшей мере профессионально, что в какой-то степени объясняет тот факт, что я не заметил в комнате третьего лица, мне незнакомого. В самом углу, словно прячась от солнечного света, на простом неудобном стуле сидела женщина, уже не молодая, но еще и не старая. На вид ей можно было бы дать лет около сорока. Ничем не примечательная заурядная внешность, серое платье и чепец сестры милосердия.

— Простите, — поспешил я извиниться, — Я не приметил Вас сначала.

— Ничего страшного, — женщина улыбнулась, мягко и открыто, отчего ее скучное лицо словно озарилось светом, — Я сиделка леди Офелии…

— Мисс Эванс! — донеслось из-под вороха пуховых одеял, — Вас никто не спрашивал, где Ваша скромность? Мисс Эванс опустила глаза и одними губами прошептала извинения. Я понял, что старая леди держит всю прислугу в страхе, что объясняло странное поведение Люси. Для себя я решил познакомиться с сиделкой позже, когда поблизости не будет ее ворчливой хозяйки. Обед прошел по высшему разряду, в приятной, даже в какой-то степени дружеской атмосфере. Лорд Уильям показался мне порядочным и сердечным человеком, несмотря на высоту своего положения. Это был молодой мужчина едва за тридцать, рослый и крепкий, однако не лишенный определенного изящества, красив как греческий бог со своими тщательно уложенными волнами каштановых волос, резкими, но выразительными чертами лица и пронзительно-голубыми глазами. Он обладал безукоризненными манерами, отменным чувством юмора и заразительным смехом легко сглаживал любую возникающую напряженность за столом. По крайней мере, таким он предстал для меня при первом знакомстве. Его супруга, милейшая леди Эрин Честерсон, миниатюрная рыжеволосая девушка с чуть прищуренными зеленовато-карими глазами, всегда говорила к месту и по существу, что отличало ее от множества встреченных мною светских дам с их пустыми разговорами о погоде, что, на мой взгляд, могло быть обусловлено ее желанием выглядеть достойной своего мужа. Кроме того, леди Эрин обладала до того обворожительным тембром голоса, что любое произнесенное ею суждение воспринималось мной восторженно. Итак, я обговорил с четой Честерсонов детали моего пребывания в поместье, составил для себя расписание, по которому буду навещать леди Офелию, разложил в своей комнате необходимые вещи.

Остаток дня я мечтал посвятить долгожданному отдыху. На ужин я спустился раньше всех. Признаюсь, мне было бы гораздо проще, если бы мне накрыли на кухне, вместе с обслугой, и все же не без гордости я облачился в парадный костюм, приличествующий для ужина в кругу титулованных особ.

— Прощу нас простить, доктор Найтингейл, — сразу же произнесла леди Эрин, едва войдя в Зеленую столовую, — Мой муж по четвергам всегда проводит вечер в клубе, где имеет почетное членство. Мы будем ужинать без него. Вид леди Честерсон явственно говорил об искренности ее чувств.

Я заверил хозяйку, что не имею ничего против, и в мыслях решил называть сие прелестное создание просто Эрин, благо при свете множества свечей в массивных подсвечниках молодая женщина казалась мне юной и невесомой, словно фея или эльф.

— Как Вы устроились? Надеюсь, леди Офелия не отпугнула Вас своим напором? — с ироничной улыбкой спросила леди Эрин, — Мы с мужем серьезно опасаемся за ее здоровье, но упрямая старушка предвзято относится к посторонним.

— А что насчет мисс Эванс? — рискнул я спросить. Грустная серая женщина с сияющей улыбкой не выходила у меня из головы, — Она давно служит у вас?

— Вот уже как три месяца, если мне не изменяет память. Мисс Эванс отлично справляется со своими обязанностями, и скажу Вам, доктор, что я не знаю более чуткого и терпеливого человека, чем Корделия Эванс. Перед сном я решил прогуляться по парку. В закатном сиянии цвета кленового сиропа уродливые голые деревья казались диковинными скульптурами из красного камня. Я бродил по запутанным тропинкам, то тут, то там натыкаясь на одинокие лавочки и беседки, разбросанные в беспорядке без какой-либо системы. Однако стоит сказать, что мне понравилось это ощущение заброшенности и дикости. Когда очертания дома терялись в тенях за стеной деревьев, легко можно было представить себя в лесу, наедине с природой и одиночеством. Тени все более удлинялись, диск солнца уже давно скрылся за горизонтом, и сумерки стремительно опустились на парк. Я как раз направлялся обратно, к дому, как услышал тихий плач. Звук то затихал, то вновь усиливался, что я не сдержал любопытства и свернул с тропинки в сторону, где мне показались очертания маленькой беседки.

— Эй, кто здесь? — позвал я, — С Вами все в порядке? Я вошел в беседку, но никого там не застал, хотя поклясться готов, только что здесь кто-то был, на полу я заметил грязь.

Будь она в беседке давно, она бы непременно засохла. Перебирая в уме всех известных мне женщин в поместье, я добрел до дома, поднялся в свою комнату и очень скоро заснул. Не сказать, что мне снилось что-то особенно, из ряда вон выходящее, однако проснулся я совершенно разбитым, будто и не ложился вовсе. Леди Офелия не преминула добавить мне головной боли. Едва я, в назначенный час, вошел в ее комнату, естественно, предварительно постучавшись, она подняла дикий ор, и только усилия незаменимой и незаметной мисс Эванс помогли слегка утихомирить старушку.

— Мадам, мадам, Вам нельзя так волноваться! — чуткие белые руки сиделки порхали над одеялом, больше успокаивая вздорную госпожу, чем поправляя складки ткани, — Вот так, все хорошо. Я почувствовал себя лишним, что было чертовски глупо, ведь я пришел выполнять порученную мне работу. Мисс Эванс поманила меня в сторону и, приблизив свое лицо к моему, тихо сказала:

— Она приняла Вас за своего погибшего мужа. Проявите чуткость, у бедняжки непростой характер. Я поразился тому, с какой теплотой и пониманием относится она к своей хозяйке, которая, я своими глазами видел, обращалась с ней более чем грубо. И, напустив на себя добродушный и вежливый вид, я приступил к работе. Сведения, полученные от моего предшественника, полностью подтвердились — леди Офелия страдала от тяжелейшего сердечного недуга, что было, впрочем, вполне объяснимо ее возрастом. Но кроме этих очевидных симптомов я обратил внимание и на некие иные странности. Когда старушка задремала, я поинтересовался у сиделки, как часто ее госпоже мерещится покойник.

— Уже с месяц, может больше, — мисс Эванс грустно вздохнула, — Он упал с лестницы и насмерть разбился около пятнадцати лет назад. Жуткая трагедия, доктор. Сэр Уильям тогда был еще совсем юным, а леди Офелия, как говорят, держалась с достоинством, но с возрастом пережитое горе дало о себе знать. Она хорошая женщина, просто одинокая… Мы дружно вздрогнули, когда где-то рядом зазвенело, разбиваясь, стекло. Я подскочил к двери и увидел в коридоре горничную Люси. У ее ног валялся поднос и гора осколков.

— Простите! — воскликнула девушка и залилась краской, — Я несла госпоже завтрак и… О Пресвятая Дева! Что я натворила! Я нагнулся, чтобы помочь бедняжке, и тут звон повторился. Из спальни выскочила перепуганная мисс Эванс. По ее щекам стекала кровь. Люси взвизгнула и, позабыв о подносе, бросилась бежать.

— Господи, что с Вами случилось?! — я осторожно исследовал порезы на коже женщины, — Когда вы успели порезаться? Из-за плача ей трудно было говорить, но я понял, что стекло в окне, возле которого она стояла, внезапно лопнуло прямо в тот момент, когда сиделка повернулась к нему, чтобы опустить шторы. И в довершение безумного утра пробудилась леди Офелия и при виде разбросанных по ковру осколков громко закричала, поминая покойного мужа. Похоже, мое пребывание в поместье Лайнс-Холл обещало быть не таким уж заурядным. И подобно сыщику-любителю из произведений современных писателей решил докопаться до истинных причин происходящих здесь странных явлений. Однако даже вымышленному гению дедукции всегда был нужен помощник. Я столкнулся с этим фактом тогда, когда после завтрака зашел на кухню, побеседовать с прислугой. Опыт подсказывал мне, что там я могу узнать много интересного. Кухарка, дородная краснощекая женщина с руками кузнеца и глазами ягненка, при упоминании леди Офелии быстро перекрестилась:

— Госпоже ничем не угодишь. То недосолено, то пересолено.

Столько хороших продуктов каждый день переводится, сказать страшно.

— Да-да, — подтвердил парнишка-поваренок, — Страшное дело, — но тут же был выпровожен вон, чтобы не мешался. Очень скоро вокруг меня собрались все служащие, от горничной до садовника, непонятно чем занимающегося, судя по состоянию парка. И все они в один голос жаловались мне на леди Офелию.

— А происходило ли что-нибудь странное, — рискнул я спросить, — Необычное.

— Я видела, как в комнате госпожи, леди Офелии, вещи поднимались в воздух, — призналась незнакомая мне служанка, — Клянусь, я правда видела!

— Это что за собрание? У вас мало работы? С появлением в дверях рассерженного дворецкого поток откровений иссяк. Но мне и без того хватило пищи для размышлений. И все же к вечеру я остановился на убеждении, что странные явления, что я пытался расследовать, лишь стечение обстоятельств, абсолютная случайность, не имеющая сверхъестественной подоплеки. В саду вечером плакала служанка, страдающая от неразделённой любви, а стекло могла выбить перепуганная птица, а мисс Эванс просто ее не заметила. На этом мой рассказ бы и закончился, если бы не некое происшествие за ужином, вновь пробудившее мои сомнения. Первый вечер, проведенный мною за одним столом с семьей Честерсонов, мало отличался от первого обеда, разве что меню.

Лорд Уильям был бодр и дружелюбен, а его супруга мила и вежлива.

Прислуживала Люси, и я улыбнулся ей украдкой и получил взамен робкую улыбку. В какой-то момент я спросил, почему покои леди Офелии расположены так далеко от основной жилой части дома.

— Как врач, я бы посоветовал Вам чаще беседовать с матушкой, — обратился к хозяину, — Похоже, она страдает от одиночества и депрессии. Сказал и сразу же заметил, как изменилось лицо сэра Уильяма.

Почувствовав верный след, я продолжил:

— Я слышал о трагедии, случившейся с Вашим отцом. Мне очень жаль, но леди Офелия всерьез считает, что видит его призрак.

Верно, они очень любили друг друга.

— Нет! — сэр Уильям сжал салфетку так, что побелели пальцы, — Нет! Глаза Эрин на миг расширились как от испуга, и внезапный сквозняк задул все свечи в столовой. Я услышал в темноте, как вскочила со стола, шурша платьем, леди Честерсон и как выбежала вон Люси. Спустя короткое время мистер Фойл зажег свечи, но мы скоро разошлись, так больше и не притронувшись к еде. Остаток вечера я провел в своей комнате, проводя простейшие анализы.

Очень скоро усталость долгого дня сморила меня, и, не дождавшись результатов, я отправился в постель. Ночь выдалась беспокойной. Мне постоянно мерещились подозрительные шорохи и скрипы. В какой-то момент я откинул одеяло, сел на постели и прислушался. Поначалу было абсолютно тихо. Потом до моего слуха донесся скрип лестницы, звук осторожных легких шагов. Неизвестный, будь то привидение или человек из плоти и крови, прошел мимо моей двери, крадучись, точно вор. Я накинул халат, зажег лампу и притаился. Когда шаги вновь приблизились, я выскочил в коридор.

— Люси? Девушка прижала руки к груди и выглядела очень испуганной.

— О, не говорите никому, прошу Вас! Меня уволят!

— Что Вы делаете здесь по ночам и куда ходите? Люси вся сжалась и зарыдала. Мне не оставалось ничего, кроме как отвести ее в свою комнату и дать стакан воды. Меж тем, химическая реакция завершилась, и я мог сделать неутешительные выводы.

— Люси, будьте откровенны со мной, пока дело не дошло до полиции, — обратился я к девушке с проникновенной речью, — Зачем Вы систематически отравляли леди Офелию? Я бил наугад, но попал точно в цель. Люси перестала плакать и гордо вскинула голову:

— Старая ведьма этого заслужила. Похоже, что решив примерить образ детектива, я не был до конца готов к такому повороту событий.

— Я ни в коем случае не берусь Вас судить, но не понимаю, как такая молодая и милая девушка, как Вы, решилась на убийство.

— Вы действительно не понимаете.

— Так расскажите.

— А потом Вы вызовите полицию?

— Зависит от того, что Вы мне скажете, — не стал обманывать я.

— Эта наивная мисс Эванс жалеет старуху, а та, между прочим, сама убила своего мужа, точно Вам говорю. Моя мать работала в этом проклятом доме и слышала жуткую ссору между покойником и леди Офелией. А потом он с лестницы упал. Понимаете, к чему я?

Бедный сэр Уильям, — всхлипнула Люси, — Мама поскорее увела его, но мальчик видел смерть отца.

— Это действительно ужасно, но как это связано с Вами?

— Леди Офелия ничуть не скорбела о муже. И все бы ничего, но матушка проговорилась о своих подозрениях другой служанке, та оказалась болтливой, и скоро леди Офелия вызвала маму к себе и угрожала расправой.

— И что же Ваша матушка не уволилась?

— Она хотела, но в тот же день, как она сообщила об этом, случилось несчастье. Она упала с лестницы и сломала обе ноги.

Старая ведьма не дала денег на врача. Кости срослись неправильно и с тех пор мама прикована к постели. Полиция даже слушать не стала. Разве это справедливо? Скажите мне, доктор, что я поступила неправильно? Я ни чего не стал ей отвечать.

— Я не стану доносить на Вас, но посоветовал бы взять расчёт.

— Вы святой! Благодарю Вас! Но держитесь от этого дома подальше, это проклятое место, — Люси быстро подскочила ко мне, поцеловала в щеку и убежала. Так я предотвратил убийство. Но кое-что все равно оставалось мне непонятным, поэтому вместо того, чтобы продолжить свой сон, я сел за стол и начал писать письмо. Рано утром я отправился в деревню и нанял парня, чтобы тот как можно быстрее доставил письмо по адресу. Я не был полностью уверен в правильности своего поступка, но без верного помощника мне, увы, не разобраться. Лайнс-Холл встретил меня громкими криками. Я заметил, что хозяева просыпаются рано и меня не удивило то, что я слышал их голоса. Скорее удивительно было то, что ссорились между собой лорд и леди Честерсон. Я замер в холле, прислушиваясь. На самом верху лестницы появилась леди Эрин. Ее лицо пылало гневом. Женщина сделала несколько излишне торопливых шагов по ступеням и внезапно оступилась и покатилась вниз. Мы с сэром Уильямом одновременно бросились на помощь, но леди Эрин отчаянно вцепилась в столбики перил и затормозила собственное падение. Все мы были в шоке.

— Не прикасайтесь! — резче, чем надо, бросил я хозяину, — У нее могут быть переломы. Многослойная юбка мешала осмотру, однако я не решился обнажать ноги женщины при ее супруге. Леди Эрин тяжело дышала, но стоически терпела боль, только шипела ругательства сквозь зубы, что выбивалось из образа идеальной жены английского лорда.

— С ней все хорошо, можно перенести ее на диван. Сэр Уильям выглядел таким несчастным и растерянным, что я отослал его в мою комнату за медикаментами, чтобы спокойно поговорить с его женой.

— Как Вы упали?

— Наступила на подол платья.

— Вы уверены?

— Естественно да! — Эрин был искренне возмущена.

— Простите, что вмешиваюсь, но часто ли Вы ссоритесь с мужем?

Он… он груб с Вами?

— Нет. Вы задаете странные вопросы для врача, но нет. У меня вспыльчивый характер, а его мать воспитал на редкость слабохарактерным.

— Какие у Вас отношения со свекровью? Женщина пристально посмотрела мне в глаза:

— Старуха называла меня ведьмой, да? Колдовским отродьем? — я молчал, — Кто из нас ведьма, так это она. Если у нее и двигаются предметы сами собой или разбиваются стекла, то я здесь не при чем. И я не пытаюсь ее убить, она и так одной ногой в могиле. Я подожду. Ее откровения поразили меня. С каждым днем я все больше открываю дверь в истинный мир этого дома.

— То есть Вы точно не ведьма? Я имею ввиду, разное бывает… Леди Эрин громко расхохоталась:

— Вы такой забавный! Если я рыжая и не англичанка, это не значит, что я колдунья. Говорят, моя прабабка колдовала, но не я. Больше ни слова, муж идет. В течение дня мне никак не удавалось остаться с леди Эрин наедине, ее супруг точно решил сопровождать каждый ее шаг. Но ведь кто-то же должен объяснить мне, что она имела ввиду, говоря про двигающиеся предметы! И когда ко мне подошел безукоризненный дворецкий, я с благодарностью принял его предложение помочь.

— Предметы, двигающиеся сами по себе? — удивился мистер Фойл, — Кто сказал Вам об этом?

— Так это правда? Дворецкий посмотрела по сторонам и негромко признался:

— Это очень старый дом, сэр, уверен, такое бывало и раньше.

Моя госпожа не при чем. Я приехал с ней из Ирландии. У леди Эрин безупречная репутация, я прошу Вас не верить вещам, которые про нее могут говорить.

— Вы имеете ввиду ее размолвку с леди Офелией? Но мистер Фойл решил, что и так сказал слишком много и, извинившись, степенно удалился. Поднявшись к себе, я достал записную книжку и посвятил ближайшие несколько часов подробному изложению всех событий. Загадочные явления, если можно так выразиться о самопроизвольно бьющемся стекле, гаснущих свечах, порывах ветра и падении леди Эрин, начались не внезапно, а имели место и раньше. Их источник находится рядом и появился значительно раньше моего появления в доме. Леди Офелия не ладит с невесткой, обвиняя в колдовстве, и видит призрак своего трагически погибшего мужа. Меж тем, мне известно, что леди Офелия — жестокая женщина, возможно убившая собственного супруга.

Доказано, что дочь пострадавшей от нее служанки на протяжении нескольких месяцев отравляла пищу хозяйки, приближая тем самым ее конец, но ловко отводя подозрения от себя. Не думаю, что действия Люси как-то связаны со всем остальным, но я рад, что прекратил их. Странно лишь то, что все обитатели поместья осведомлены о дурном характере старушки, а вот ее сиделка остается в блаженном неведении, несмотря на то, что почти все время проводит у ее постели. Впрочем, нельзя обвинять мисс Эванс в христианской доброте. Я отвлекся от размышлений, представляя себе открытое добродушное лицо сиделки. Она искренне верила в то, что говорила, и ее упрямству и благородству можно было только позавидовать.

— Доктор? — в дверь осторожно постучали, — Вам письмо, только что доставили. Я принял у служанки конверт из дорогой голубой бумаги и торопливо распечатал. «Дорогой друг, — прочитал я, — Я приятно удивлена тем, что именно мне Вы рискнули доверить свои тайны, но вместе с тем мне весьма тревожно, ибо никто, кроме Вас, с таким постоянством не попадает в сомнительные истории…» Моя удивительная знакомая аккуратным убористым почерком, в изысканных, прочувствованных фразах, кои способна выдать только женщина, поделилась своими измышлениями, ради которых и затевалась эта переписка. «Мне сложно судить, будучи за много миль от источника Вашего беспокойства, однако если Вы полагаете, что имеет место появление призрака, то советую выйти с ним на контакт. Если же наша гипотеза не подтвердится, и все, описанное Вами, не что иное, как чудовищный плод человеческой воли, то помоги Вам Бог». В поскриптуме, написанном уже более поспешно и размашисто, значилось: «Будущим утром будьте любезны известить меня о результатах расследования. И, пожалуйста, воспользуйтесь телеграфом, это гораздо быстрее. Ваша Агата Л.» Кроме того, в письме я нашел полезные советы, которыми в самое ближайшее время собирался воспользоваться. Но перед тем я зашел к леди Офелии. Старушка выглядела посвежевшей, и, вполне возможно, в более ясном уме, чем в те дни, когда ее целенаправленно травили.

— Идете на поправку, — с улыбкой объявил я после обычных процедур.

— Не Вашими молитвами, — скривила тонкие губы строптивая пациентка. Я простил ей эту дерзость, да и что я мог сделать.

Перед уходом я как бы между прочим поинтересовался, не являлся ли ей снова призрак мужа? Признаюсь, ход был грубым, но возымел эффект. Старая леди с нетипичной для нее резкостью подскочила на перине и облила меня потоком отборной ругани. На крик из смежной комнаты прибежала сиделка и буквально вытолкала меня в коридор.

— Как Вы смеете! — воскликнула мисс Эванс, — Такое поведение не достойно джентльмена!

— Мисс Эванс, — предпринял я робкую попытку оправдаться.

Почему-то мне было особенно неприятно выглядеть подлецом в ее глазах, — Вы не понимаете всю важность…

— Вы потакаете ее фантазиям!

— А что если это не фантазии вовсе? Мисс Эванс в бессильном гневе притопнула ногой, обутой в мягкую домашнюю туфельку, и более спокойно закончила:

— Я не потерплю далее подобных разговоров. Я прониклась к Вам непозволительным доверием, а Вы его обманули. Оставшееся до вечера время и просидел в беседке в старом парке. Настроение мое было пасмурным, как низко нависшее серое небо над головой. Я не мог освободиться от образа раскрасневшейся от праведного возмущения мисс Эванс. В тот момент глаза ее горели, придавая простому лицу утонченность и очарование. Но женщина была абсолютно права — мне не стоило пользоваться положением одинокой старой леди и пытаться выманить из нее информацию. Это действительно совершенно не достойно джентльмена. С наступлением темноты я поднялся к себе, облачился в домашний халат и тапочки, и вернулся в холл. Домочадцы, как я успел заметить, поднимались очень рано и отправлялись ко сну почти сразу после ужина. Это было как нельзя кстати. Мне предстояло мероприятие, в разумности которого я сомневался, но обойтись без которого не мог. Огромные напольные часы совсем рядом пробили полночь. Я со всем возможным удобством расположился под лестницей, потушил свечу и затаился. Уже очень скоро, не прошло и двух часов, я начал жалеть о задуманном мною деле. Неужели я и впрямь решил, что призрак, существует он или нет, поспешит ко мне с объяснениями? Мой опыт в общении с духами оставлял желать лучшего, но и с теми знаниями, коими я располагал, было ясно, что ночь потрачена впустую. Ближе к рассвету, когда силы мои были на исходе, и голова казалась мне тяжелее гранитной плиты, я осторожно вылез из укрытия, с наслаждением размял спину и потихоньку поковылял наверх. Я не спал всю ночь, однако проснулся в привычное время. Виной тому были кошмары, мучившие меня те жалкие несколько часов, что я провел в постели. То был последний день моего пребывания в Лайнс-Холле, и я, признаться, был этому немного рад. Вспоминая о ночи, проведенной под лестницей, я чувствовал себя круглым дураком. На полпути к покоям леди Офелии я повстречал ее сына. Сэр Уильям показался мне хмурым и раздраженным, он едва кивнут в ответ на мое приветствие. И это в столько ранний час!

— Простите! — окрикнул я его, — Вы были у матушки? Она уже проснулась? Лорд Уильям не обернулся. Едва открыв дверь комнаты, я понял, что у леди Офелии приступ.

Старушка отчаянно хрипела и цеплялась скрюченными пальцами за одеяло.

— Мисс Эванс! Вдвоем мы отлично справились — сиделка держала женщину, не давая ей задохнуться, а я вколол лекарство, которое должно было помочь, если, конечно, помощь не опоздала.

— Она же шла на поправку?

— Да, но что-то ее очень сильно расстроило, — я, кажется, догадывался, что именно, и мисс Эванс только подтвердила мои подозрения, рассказав о случайно услышанном ею разговоре.

— Сэр Уильям был очень зол, — смущаясь и краснея, призналась сиделка, — Я раньше не слышала, чтобы он так разговаривал с матерью.

— О чем они спорили?

— Я… я не знаю, я заткнула уши, чтобы не слышать. Я кивнул. Вряд ли причина ссоры имела значение, главное, сам факт ее наличия. Леди Офелия слабо зашевелилась. Мисс Эванс нагнулась к ней и услышала, как та повторяет имя сына. И тут меня как громом поразило:

— Корделия! — я даже не заметил, как назвал сиделку по имени, — Посмотри вокруг! Ни одна вещь в спальне не лежала на своем месте. Влажный ковер устилали осколки, что совсем недавно были вазой, графином и парой стаканов. Обе картины, украшавшие бледно-голубые стены, покосились и едва держались на полу вырванных гвоздях. Подушка с кресла выглядела так, будто ее трепала собака.

— Боже мой! — воскликнула мисс Эванс, — Я ничего этого не слышала. Я поднял с пола смятый лист бумаги. Чернила намокли, но буквы еще не расплылись.

— Корделия, никуда не выходите! Ни на шаг не отлучайтесь от леди Офелии, — приказал я и бросился догонять Уильяма. Конечно, я не успел — холл был пуст. Сердце мое билось как бешеное, то ли от страха, то ли от бега по ступеням. Я прислонился к стене, перевести дух, как вдруг услышал странный звук. И в следующий миг огромное полотно с пасторальным пейзажем упало на меня сверху. Пол и потолок поменялись местами, голову пронзила жуткая боль. Сквозь звон в ушах я услышал взволнованный женский голос:

— Доктор Найтингейл! Боже, Вы в порядке? Доктор? Удар был силен и внезапен, но не достаточно для того, чтобы вывести меня из игры.

— Леди Эрин, где Ваш муж?

— Я не видела, может… Да! — ее лицо просияло, — Он казал, что утром пойдет к семейному адвокату, за консультацией.

— А Вы знаете, по какому вопросу? Леди Эрин покачала головой, но я по глазам понял, что она догадывается.

— Давайте перейдем в гостиную, — предложила она и помогла мне подняться.

— Лорд Уильям увидел завещание, составленное его матерью незадолго до болезни. Бумага еще не была заверена, но в ней леди Офелия оставляла сына без средств к существованию. Ему оставался лишь дом и куча долгов.

— Откуда вы знаете?

— Я видел завещание своими глазами, кстати, вот оно, — я показал смятый лист. Женщина пробежалась по нему глазами.

— Если Уильям видел это, то, должно быть, пришел в ярость.

— Именно так. Скажите, он часто ссорился с матерью? Может, еще с кем-то? Он раздражителен, склонен к агрессии? Леди Эрин невесело усмехнулась:

— Склонен к агрессии? Мой Уильям? Могу Вас заверить, что нет.

Мать воспитала его на редкость слабохарактерным. У него никогда не было своего мнения, мне не составило труда убедить его взять меня в жены. Понимаете ли, в Ирландии меня ждало разорение и нищенская жизнь. Уильям подвернулся как нельзя кстати. Типичный брак по расчету. Ему жена — красавица и умница, что не стыдно друзьям показать, мне — условия, к которым я привыкла, достаток и спокойствие. Я выслушал это откровение со странной брезгливостью. То, о чем говорила Эрин, не было столь уж ужасно, каждая вторая семья в Англии строилась на голом расчете. Но все равно мне было неприятно.

— Но если завещание вступит в силу, все мои усилия пойдут прахом. Жаль, мне придётся провести остаток жизни с этим… недоумком.

— Ах ты стерва! В дверях стоял лорд Честерсон с перекошенным от ярости лицом.

— Уильям! — леди Эрин подскочила от неожиданности, — Ты не так понял…

— Молчите, — велел я тихо, начиная догадываться, что имела в виду Агата под выражением «чудовищный плод человеческой воли».

— Змея, позарилась на наши деньги, — продолжал распаляться мужчина, — Ведьма, ненавижу тебя! Жалкая тварь! Все вокруг пришло в движение. Атмосфера сгустилась до такой степени, что стало трудно дышать. Уильям, я и Эрин стояли в самом центре, а вокруг нас зависли в воздухе книги, китайский фарфор, свечи, — все, что было в комнате. Волосы зашевелились у меня на затылке. Рядом тяжело дышала леди Эрин, я слышал ее сердцебиение.

— Пожалуйста, прекрати, Уильям, — со слезами умоляла она, — Я сделаю все, что ты хочешь, только прошу, прекрати это! Но муж ее точно не слышал. Предметы летали по кругу с бешеной скоростью, все набирая обороты. Одна из фарфоровых чашек со свистом пронеслась мимо и ударила Эрин в плечо, но молодая ирландка оказалась крепкой и только вздрогнула, повторяя, как заклинание:

— Пожалуйста, пожалуйста, остановись… Но я знал, что он не остановится. Чудовищная сила, коей он обладал, полностью взяла над ним контроль. Она убьет нас, хочет Уильям того или нет. Внезапно дверь распахнулась, впуская в гостиную еще трех действующих лиц — мистера Фойла с увесистым подсвечником в руке и мисс Эванс, бережно поддерживающую под руку свою хозяйку.

— Что ты творишь, сын? Немедленно прекрати! — рявкнула леди Офелия с силой, которой не ожидаешь от старой больной женщины. Я покачал скорбно головой, криком здесь уже не поможешь. Однако приказ возымел действие. Уильям опустил руки и разжал стиснутые кулаки. Мы все поверили в чудо, но тут мужчина вновь напрягся и дерзко ответил:

— Ты больше не властна надо мной. Хотела лишить меня законного наследства? Как бы не так! Ты отравляла мне жизнь с раннего детства, ты, старая ворчливая перечница! Лицо леди Офелии побелело от гнева.

— Ты убила моего отца! В этот момент я почувствовал, как ноги мои отрываются от пола, еще немного, и я взлечу в воздух!

— Я сказала, хватит! Воцарилась гробовая тишина. Я снова обрел точку опоры и успел подхватить Эрин, лишившуюся чувств. Уильям стоял ни жив ни мертв:

— Почему у меня не получается? — спросил он беспомощно, — Что ты натворила? Я отнес Эрин к дивану и с этого ракурса видел, как безуспешно Уильям пытается снова погрузить комнату в ад. Пот крупными каплями тек по его лицу, губы дрожали. Но ничего не происходило.

Сила покинула его. Еще несколько секунд Уильям пытался что-то сделать, а потом вдруг осел на пол и замер без движения. Я осторожно подошел к нему и проверил пульс.

— Он мертв. Эрин громко разрыдалась. Я пристально посмотрел в глаза леди Офелии и не увидел там ничего. Ни тени сожаления. Она развернулась и медленно поковыляла в сторону лестницы. Мисс Эванс с трудом оторвала взгляд от распростертого на полу тела и побежала за ней. Так закончилась эта странная и грустная история. Много позже, когда страсти улеглись, я съездил в деревню, вызвал полицию и отправил телеграмму, как и обещал. Приехавший из города врач засвидетельствовал смерть от сердечного приступа.

Я чувствовал себя разбитым и вываленным в грязи. Дав первые показания, я ушел, ни с кем не попрощавшись. Возле ворот меня нагнала мисс Эванс. С дорожным саквояжем.

— Не хочу там больше оставаться, — с грустной улыбкой сказал она, — Вы во всем были правы, а я упорствовала в своем заблуждении. Простите меня.

— Вам не за что просить прощения, Корделия, доброта — это не порок. Мы попрощались. Она отправилась к семье в Беркшир, а я домой, в Лондон. Старый парк провожал нас задумчивым шелестом голых веток.

Усталый и голодный, я вошел в дом. Экономка, мадам Деларош, причитая по-французски, помогла мне снять пальто и забрала чемодан.

— В гостиной Вас ждет посетительница, красивая, богато одетая дама. Я прошел в гостиную. Навстречу мне поднялась женщина, в которой я с легкостью узнал миссис Лонг, медиума и женщину, которая не в первый раз мне помогала, не прося ничего взамен.

— Джон, Вы плохо выглядите. Я получила телеграмму. Что произошло в Лайнс-Холле? Я больше не мог сдерживаться. Из глаз потекли слезы. Агата без лишних слов обняла меня, и я выдохнул в облако пахнущих лавандой волос:

— Он умер, Агата, он умер…

История восьмая

Послание из прошлого

Весь окружающий мир на какое-то время потерял свои краски.

Серые дамы со скучными серыми лицами приходили и жаловались на примитивные недуги. Еда не приносила удовольствия, свежая пресса отправлялась прямиком в камин, без которого мне теперь было зябко даже в самые солнечные весенние дни. Это началось в тот день, когда я вернулся домой после трехдневного пребывания в поместье Лайнс-Холл в качестве лечащего врача леди Офелии Честерсон. С самого первого дня, а если быть точнее, то с первого вечера, все казалось мне странным, выходящим за рамки реального. Я решил попробовать себя в роли сыщика, но не учел того, что стану делать, обнаружив «преступника». Я заигрался, пошел на поводу у разыгравшейся фантазии и тщеславия. Происходящее слишком напоминало мне бульварный роман, словно только что вышедший из-под пера экзальтированной леди-писательницы, где добро всегда побеждает зло и главные герои выходят невредимыми из всех возможных передряг. Все наводило на эту мысль — мрачные, почти театральные декорации, тщательно выписанные противоположные по сути характеры действующих лиц, семейная тайна, завещание, обделенный наследник, находящийся во власти темных сил и мнящий себя способным ими управлять. А как же видел это я? Вырождающийся род, трясущийся над остатками былого величия, деспотичная мать, коварная и амбициозная невестка — охотница за богатыми женихами, и сам сэр Уильям, несчастный одержимый, попавший в ловушку собственного гнева и алчности. Но как ни странно, именно его мне особенно жаль… И было среди этого хаоса и разгула темных страстей и светлое пятно, и при мысли о мисс Корделии Эванс вязкий туман, окутавший мое измученное сознание, развеивался, пропуская солнечные лучи. Невинное создание, надеюсь, ее жизнь изменилась в лучшую сторону. Все свои мысли я самым тщательным образом заносил в дневник.

Пусть потомкам, коль будут таковые, написанное здесь покажется бредом безумца, однако, находясь в здравом уме и твердой памяти, уверяю, все это истинная правда.

Май за окном радовал глаз. Много воды утекло, забирая с собой мою апатию и тоску. Нет, я не тешил себя мыслью, что чувство вины за смерть сэра Уильяма покинет меня, но в существование мое постепенно возвращался смысл, и немаловажным стимулом тому явилась моя очаровательная невеста. Строго говоря, мы еще не были обручены, но и я, и она разумно полагали, что в данном случае подобные формальности не имеют значения. К тому же, нам предстояло нечто очень важное, что тревожило и волновало меня сильнее иных фантомов и чудовищ.

— Дорогой, ты уверен, что нам стоит ехать так скоро? — спросила Агата с плохо скрываемым смущением в голосе. Меня абсолютно не беспокоил ее статус молодой вдовы и уж тем более, я не имел ничего против рода ее занятий — способности медиума уже раз спасли мне рассудок и жизнь. Однако Агата полагала, что новость о нашей скорой помолвке расстроит мою матушку.

— Мне достаточно лет, чтобы считать себя вполне созревшим для женитьбы, — в который раз уже возразил я, — Я твердо уверен в своем выборе, и, если ты не передумала свою жизнь связать со мной, то самое время известить об этом родственников. Будет весьма неловко, если они узнают об этом из газет. Таким образом, вопрос был, наконец, решен, и чудным майским утром мы с Агатой купили билеты первого класса и сели на поезд до Нортумберленда. Путешествовать по железной дороге мне, сама собой, уже доводилось, но каждый раз поездка превращалась в увлекательное приключение, и я, как мальчишка, восхищался гениальностью человеческой мысли, от души восторгался комфорту новенького купе и тому, как рельсовая дорога экономит наше время. Сложно уже даже представить себе, как можно было преодолевать такой путь на перекладных. Моя избранница смотрела на меня мягким нежным взглядом огромных голубых глаз, от которого таяло сердце. Я подумал, что с утра еще ни разу не говорил, как идет ей это васильковое платье и милая шляпка с лентами. Но вместо комплиментов принялся рассказывать, как хорош Нортумберленд и деревня, где живет моя драгоценная матушка с моей младшей сестренкой, у которой в этом году, осенью, состоится дебют на лондонском сезоне. Мне, как коренному жителю графства, глубоко близки были его тусклые равнины и вересковые пустоши, что в период цветения до неузнаваемости меняют унылый пейзаж. Мы по праву гордимся бурной историей нашего края, полной славных битв, побед и поражений. В былые годы противостояние с Шотландией, до которой отсюда было рукой подать, носило характер затяжной войны, сейчас же англичане и шотландцы вполне мирно соседствуют, разделенные лишь рекой. Лично я знаю множество семей, связанных с горцами кровным родством.

— Может, расскажешь о своей семье? — прервала меня Агата, — Это может пригодиться мне в беседе с миссис Найтингейл.

— Ты права, конечно, но и рассказывать особо не о чем. Однако Агату Лонг было не так легко вести в заблуждение. Она чуть склонила голову, тем самым выражая сомнение:

— И тем не менее, мой дорогой доктор. Я просто не мог отказать такой женщине ни в чем и, хоть некоторые воспоминания до сих пор причиняют боль, мне и впрямь не стоило ничего скрывать от будущей жены. Под успокаивающий грохот колес я неторопливо начал:

— Скоро ты сама убедишься, что в моей биографии нет ровным счетом ничего примечательного. Моя мать, Лидия Найтингейл, в девичестве Уильямс, рано вышла замуж за аптекаря Ричарда Найтингейла, который, несмотря на серьезность своего ремесла, не отличался собранностью и вниманием. Как бы выразиться деликатно, он был немного чудаковат, все время витал в облаках. В последние годы аптекой заправлял его помощник и мой старый друг Персиваль Коллинз. Впрочем, это не мешало отцу продолжать ставить свои глупые и опасные эксперименты и, в конце концов, отравиться.

Проводилось расследование, но всем было ясно, что это несчастный случай.

— Я соболезную вашей утрате, Джон.

— Право не стоит. Отец вогнал нас в долги и, как мог, препятствовал моему образованию, мечтал, чтобы я вечно был подле него. Мы редко сходились во взглядах, — я замолчал, собираясь с мыслями. Я говорил то, что думал в действительности, но слишком поздно задумался о том, какое впечатление подобная холодность к отцу со стороны сына могла произвести на Агату, — Зато у меня есть чудесная мать, она непременно тебя полюбит, и три сестры — старшая Кристина, моя двойняшка Ханна и младшенькая Маргарет.

Ну, удовлетворил твое любопытство?

— Отчасти.

— Прости, но это, правда, все. Агата отвернулась к окну, и я позволил себе облегчённо перевести дух. Ложь далась мне нелегко. Эта женщина смотрит, кажется, в самую душу, однако тема, которую я так и не рискнул затронуть, считается в нашей семье запретной, и Агате вовсе не за чем о ней знать. Длинный паровозный гудок возвестил о прибытии на вокзал. Мы покинули уютное светлое купе и прошли по пустой платформе к месту ожидания. Состав, натужно запыхтев, тронулся, а вместе с нами на перроне остались лишь пожилой джентльмен и паренек из вагона для рабочего класса. Погода несколько отличалась от Лондонской. Холодный ветер приносил тучи, и воздух был до предела наполнен ощущением надвигающегося дождя.

— Джон! Сколько лет, сколько зим! — к нам спешил высокий молодой мужчина в пестрой одежде. Он непрерывно махал нам руками и улыбался. Агата нахмурилась, я же, наоборот, обрадовался:

— Перси Коллинз! — мы крепко обнялись, — Наш управляющий, — спохватившись, я представил его своей спутнице, — А это миссис Лонг.

— Миссис Лонг, мое почтение, — Коллинз раскланялся и галантно поцеловал протянутую руку, — Смею надеяться, Вам у нас понравится.

— Несомненно, — Агата премило улыбнулась, — Никогда раньше не забиралась так далеко на север.

— Тогда не будем задерживаться. Мы погрузились в повозку, вполне обычный вид транспорта в нашей глуши, но слишком непритязательный для жительницы Лондона.

Я опасался недовольства Агаты, но она проявила удивительную деликатность — молча подобрала юбки и с помощью Коллинза взобралась на свое место. Я с позабытой в городе легкостью запрыгнул в повозку и сам удивился, как скучал по деревенской свободе. Агата чуть слышно усмехнулась моей мальчишеской выходке и украдкой от возницы поцеловала в щеку. Коллинз лихо правил лошадьми и заливался соловьем, на все лады расхваливая красоты местной природы. Не так давно я занимался примерно тем же, но моя невеста ни разу не высказала недовольства невольным повторением. Меж тем начал накрапывать мелкий холодный дождь, но мы уже подъезжали к усадьбе. Персиваль Коллинз торжественно объявил:

— Добро пожаловать в «Старый дуб»! Я заметил, как поменялась лицо Агаты, из раскрасневшегося от ветра и холода стало вдруг белым как полотно. Я сжал ее ладонь, затянутую в тонкую ткань перчатки:

— Все будет хорошо. О помолвке объявим за обедом, а пока веди себя непринужденно, как обычно. Ну же, милая, ты способна очаровать кого угодно. Коллинз помог нам донести вещи до крыльца и вернулся к повозке. Я трижды громко стукнул в дверной молоточек. Нам открыли в тот же миг, будто все это время стояли с той стороны двери. Миссис Гроув, мамина компаньонка и старая подруга, что совмещала к тому же должность домоправительницы, радостно всплеснула руками.

— Бог мой, это Джон! — пожилая женщина расплылась в улыбке, отчего ее широкое доброе лицо избороздилось лучиками-морщинками.

— Лидия, Джон приехал! Мы прошли в дом, и я тут же попал в не по-женски крепкие объятия миссис Гроув.

— Полноте, не стоит лить слезы, со мной же все хорошо, — смущенно пробормотал я. И тут в прихожей появилась хозяйка. Моя мать была очень красивой женщиной и годы совсем ее не испортили. Невысокая и склонная к полноте, она всегда держалась с неизменным достоинством и производила впечатление жесткой властной дамы, но стоило только взглянуть в ее добрые бледно-голубые глаза, чтобы понять свою ошибку. С тех пор, как мы не виделись, в ее волосах добавилось седины, но они были все такие же густые, собранные в тяжелый узел на затылке и украшены черепаховым гребнем.

— Матушка! — мы обнялись и поцеловались. Я понял, наконец, как сильно скучал по ней и этому дому, — Позвольте Вам кое-кого представить. Миссис Лонг. Я принципиально не стал избегать обращения «миссис», чтобы доказать Агате, что для меня это не является недостатком. Агата присела в легком реверансе:

— Очень приятно, миссис Найтингейл. Ваш сын много о Вас рассказывал.

— Надеюсь исключительно хорошее, миссис…

— Прошу Вас, просто Агата. Повисла неловкая пауза, которую никто не спешил прерывать. Я догадался, что глядя друг на друга, обе дорогие мне женщины вели некую борьбу, если так можно выразиться, испытывали друг друга.

Мне стало тревожно:

— А почему нас не встречает Маргарет?

— Она у друзей, ты помнишь их. Андерсоны. Вернется не раньше будущей недели.

— Мама, Вы получили мою телеграмму?

— Да, сын. Получила, — матушка, наконец, отвела взгляд от Агаты и с теплом посмотрела на меня, — Ты так возмужал!

— Ничего подобного, просто мы давно не виделись. Но Агата устала в дороги, может, отложим разговоры до обеда? Он все так же в половине второго?

— Точно! — спохватилась миссис Гроув, — Пойду, проверю, как идут приготовления. У лестницы на второй этаж мама задержала меня:

— Это ведь не то, что я подумала?

— Мама…

— Молчи, Джон! — она слегка повысила голос, но тут же взяла себя в руки, — Ладно, поговорим об этом позже. Определенно, я ожидал иного приема. Агату поселили в комнату, расположенную настолько далеко от моей, насколько это вообще было возможно. Незадолго до обеда я навестил возлюбленную, чтобы подбодрить перед серьезным разговором.

— Волнуюсь, словно в первый раз, — неохотно призналась она, — Ты же видел, как она отреагировала на мой статус замужней дамы?

— Вдовы, — поправил я ее, — Уважаемой вдовы.

— Джон! Ты бы сам принял меня за вдову? В ее словах было зерно истины. В гардеробе миссис Лонг черный цвет отсутствовал как понятие, а цветущий вид, лучезарная улыбка и легкомысленные шляпки окончательно сбивали с толка людей, мало с ней знакомых.

— И к тому же, — Агата порывисто вздохнула, чтобы взять себя в руки, — Миссис Найтингейл вряд ли обрадуется возможному родству с медиумом.

— Давай решать проблемы по мере их поступления. Слышишь, колокольчик звонит? Пора спускаться к столу. Если быть до конца честным, то я разделял большинство тревог невесты. Обед проходил в весьма напряженной атмосфере, хоть матушка и прилагала определённые усилия, чтобы выглядеть хорошей хозяйкой, н меня ей было не обмануть. За чаем опасная для всех нас тема все же была затронута.

— Мама, — я отставил в сторону недопитый чай и поднялся со своего места, — Мы должны кое-что Вам сообщить. Агата решительно встала рядом со мной и взяла за руку.

— Мама, мы с Агатой решили пожениться. Наступила гробовая тишина. Было слышно, как тикают стенные часы, тяжело дышит Агата и как дрожит фарфор в руке матушки.

Наконец, ей удалось справиться с потрясением:

— Это очень неожиданно, сын. О таких вещах следует предупреждать заранее, чтобы получить родительское благословение. Разговор вдруг начал принимать нежелательный оборот, но ситуацию спасла миссис Гроув:

— Может, следует перейти в гостиную? Молли затопила камин. Не проронив ни слова, мама гордо прошествовала прочь из столовой. Агата задержала меня у двери:

— Джон, что происходит? Я ей не нравлюсь?

— Не переживай, милая, все в порядке. Но сам я, впрочем, так не считал. Реакция матушки напугала меня, ведь ни за что на свете я не желал ее расстроить. Когда мы втроем, не считая хранившей молчание домоправительницы, расположились в гостиной, разговор продолжился.

— Прошу меня простить за несдержанность, однако, Джон, ты меня удивил.

— Мне почти тридцать, мама, Вы сами много раз говорила мне о женитьбе. Матушка перевела взгляд на Агату, которую, как я уже догадался, считала не самой удачной партией для меня.

— Не думайте, миссис Лонг, что, живя в глуши, до нас не доходят сплетни из Лондона, — тихо, но неуловимо угрожающе, начала мама, — Скажу прямо, что совершенно не вижу рядом с моим сыном вдову, которая, к слову, старше него.

— Мама! — я не смог сдержаться, — О чем Вы говорите?

— Тише, Джон. Дай мне закончить. Однако все выше сказанное меркнет перед тем, что Вы, мадам, обманываете людей, заставляя их верить, будто бы можете устанавливать связь с загробным миром. Я достаточно ясно выразилась? Впору было хвататься за голову — я абсолютно не узнавал свою добрую, деликатную и безупречно воспитанную матушку. То, что она говорила, было в высшей степени оскорбительно. Но Агата не позволила мне снова вмешаться.

— Ваши рассуждения о возрасте строятся на догадках и предположениях, — ровным уважительным тоном ответила она, — Безусловно, общество привыкло видеть женщин, потерявших мужей, несчастными и заплаканными, лишившимися опоры в жизни и закутанными в вечный траур. Но позволю себе заметить, что ни я, ни Вы под это определение не подходим. Я прожила в браке два года, за которые не успела даже как следует узнать мужа, что тут говорить о любви. Теперь, что касается сферы моей деятельности, — Агата быстро перевела дух, но не потеряла лица, — Но к чему слова? Сидя в своей комнате, я в некоторой степени подготовилась к этому разговору и могу на деле продемонстрировать, что духи действительно на моей стороне. Я отвел глаза от уверенной в себе Агаты и посмотрел на мать.

Без всякого сомнения, подобные слова произвели на нее впечатление.

— Что ж, попробуйте. Агата прожигала матушку глазами и вдруг холодно улыбнулась.

— Вы мне не верите, мэм, но вот что я скажу. Ваш муж прощает Вас.

— Господи! — мама вскочила дивана, — За что?!

— О, Вы знаете. Это касается некого секрета, что Вы упорно храните, — безжалостно ответила Агата, нет, леди-медиум миссис Лонг, — Или мне стоит озвучить подробности? Я могу узнать, если хотите.

— Нет! Я не чувствую себя виновной, я делаю то, что должна. Мама круто развернулась и ушла.

— Боже мой, что это все значит? Агата проигнорировала мой вопрос.

— Прости, Джон, мне нужно отдохнуть. Беседа меня несколько утомила. Когда и она покинула гостиную, я остался совершенно один. Дамы упорно не желали покидать своих комнат, и я отправился в аптеку с благородной целью — проверить, как идут дела. За прилавком стоял Перси Коллинз и что-то скрупулёзно заносил в огромный гроссбух.

— Ты вовремя, — поприветствовал он меня, — Я почти закончил.

Сходим в паб, пропустим по стаканчику. И мы пошли. В деревне у меня не было друзей, кроме Колллинза.

Отец взял его в помощники еще парнишкой четырнадцати лет от роду. Никто лучше Персиваля не справлялся с финансовыми делами, и после смерти отца прибыль от аптеки резко пошла в гору, в чем была непосредственная заслуга нового управляющего. Пабов было два, но мы пришли в тот, что поменьше, где ошивалась публика поприличнее. Очень скоро захмелевший Коллинз на все заведение объявил о моей скорой свадьбе, и веселье понеслось по второму кругу. Домой я вернулся под утро. Позже мне обязательно станет стыдно за столь безудержную попойку, но в тот момент, когда тело мое, наконец, завалилось в заботливо расправленную постель, я об этом совершенно не думал. Строго говоря, я не думал вообще ни о чем. А разбудил меня стук в дверь. Слепо нашарив на тумбочке свои часы, я убедился, что проспал завтрак. Что ж, с маминой стороны было весьма любезно не будить меня.

— Джон, это я. Просыпайся же, соня. Я добрел до двери и впустил Агату. Она выглядела необычайно бодрой и довольной, впрочем, в сравнении со мной это действительно бросалось в глаза.

— Ты невероятен! Весь дом слышал, как ты пытался незамеченным пробраться в свою спальню.

— Не может быть! Я шел очень тихо.

— И по дороге заглянул в спальню миссис Гроув, — Агата звонко рассмеялась, — Правда быстро сообразил, что ошибся дверью и, пьяно извиняясь, пошел дальше. Меня с удвоенной силой затошнило:

— Это же ужасно! Что мне теперь говорить миссис Гроув?!

— Извинений будет вполне достаточно, — заверила меня Агата, — Кстати, твой собутыльник приходил утром, свежий и бодрый. Я только застонал в ответ.

— Но я пришла вот зачем. Коллинз едет в город, кажется, в вашу вторую аптеку. Ты бы мог съездить с ним. Развеешься и заодно посмотришь, что там да как.

— А ты?

— Буду брать твою матушку на абордаж. Не беспокойся, я найду способ завоевать ее доверие. А ты собирайся, повозка уже готова. Она пригладила мои встрепанные со сна волосы и нежно поцеловала на прощание. Когда я вернулся из города, то сразу заметил, что что-то изменилось. Сквозь приоткрытую дверь гостиной я увидел странную картину — мама и Агата сидели рядом, на одном диване, и тихо разговаривали. Я не хотел им мешать, но Агата подняла голову и увидела меня:

— Джон, иди к нам. Я не сомневался, что недопонимание между женщинами скоро пройдет, и в доме снова воцарится мир, но что так скоро… Это было несколько странно.

— Сын, — как-то очень неуверенно начала мама, — У меня к тебе серьезный разговор. Будь на то моя воля, я бы никогда его с тобой не завела, но сегодня мне открылись новые факты, которые многое меняют.

— Что ж, — я чувствовал страх и смущение, — Говорите.

— Не здесь. Давай пройдём с библиотеку твоего отца. Стоит сказать, что матушка старалась заходить туда как можно реже, и теперешняя ее просьба встревожила меня еще сильнее. В библиотеке не было ни пылинки, но не было и того ощущения человеческого присутствия, как если бы сюда кто-то часто заходил.

— О чем Вы хотели поговорить, мама?

— О твоем брате. Агата присела рядом со мной и обхватила руками мой локоть. Ее близость внушала некое спокойствие, хотя происходящее все больше напоминало дурной сон.

— Ты помнишь его. Нет? Это не удивительно, ведь вам с Ханной было всего по четыре годика. Джеймс мечтал стать моряком и бороздить бескрайние океанские просторы, на земле ему было тесно. Он рано покинул родительский дом, чтобы обучиться морскому делу. Мой чудный мальчик… Я начинал вспоминать. Джеймс приезжал на каникулы и обязательно привозил нам с Ханной подарки, у сестры на каминной полке до сих пор лежит огромная раковина, которую он ей подарил и которую она чудом не разбила в детстве. Воспоминания были такими нечеткими, время почти и стерло их из моей памяти.

— Он… погиб, да? Мама кинула:

— Во время сильного шторма его смыло за борт. Мы с твоим отцом решили не скрывать от вас это печальное известие и, как ты уже заметил, старались лишний раз не вспоминать Джеймса в присутствии других детей. Дело в том, Джон, что твой брат погиб при обстоятельствах столь необычных, что никто не поведает тебе о них лучше, чем сам Джеймс. Внутри у меня похолодело:

— То есть как это — сам? Воображение уже рисовало мне бледную тень моего погибшего родственника. Нет, конечно же мама имела в виду что-то иное!

— Он присылал письма, очень подробные и откровенные, в них он делился со мной всем, что было у него на душе. Матушка отвернулась к книжным полкам и начала то-то суетливо искать. Я же желал, но не смел спросить самое важное, что беспокоило меня — почему именно сейчас? Что произошло в мое отсутствие, так повлиявшее на маму и заставившее ее пойти против ей же установленных правил?

— Вот, — она держала в руках жестяную коробку, пальцы судорожно впивались в острые углы, — Здесь некоторые его личные вещи. Капитан был настолько любезен, что доставил их лично. Туда же я положила и письма. Думаю, тебе стоит обратить особое внимание на последние из них. Дрожащими руками мама передала мне коробку и, извинившись, торопливо вышла. Агата прикрыла за ней дверь и начала шагать по комнате туда-сюда. Мы оба молчали.

— Агата, — позвал я, — Я не понимаю, что происходит. Я не хотел бы впутывать тебя во все это…

— Нет, Джон, все именно так и должно быть. Поднимись к себе и открой коробку. Уверена, ознакомившись с ее содержимым, ты будешь задавать совсем другие вопросы. Мне не понравились ее слова, но пока я совершенно не понимал, как мне быть и что делать, поэтому послушно поднялся в свою комнату и открыл таинственную коробку. Это было ужасно. Так ужасно, что едва мог заставить себя дочитать до конца. Строчки сплетались перед моими глазами, накладывались одна на другую, но я упорно продолжал читать, хоть и больше всего на свете желал бы никогда не узнать правды. Дело в том, что мой старший брат был безумен. Я понял это не сразу, но в последнем письме Джеймс писал маме, что видит кошмарные сны, которые, по его мнению, абсолютно реальны. Он, с детства бредивший плаваниями, возненавидел море. Он писал: «… я никогда больше, ни за какие деньги мира, не выйду в море. Каждый божий день я просыпаюсь с мыслью о том, что скоро окажусь на суше. Мама, он преследует меня, даже во сне мне нет покоя…»

Джеймс часто упоминал кого-то, кто до смерти пугал его, однако имени мне обнаружить не удалось, даже намека на роль, что таинственный незнакомец выполнял на корабле. Я надеялся, что в следующем письме завеса приоткроется, но конвертов больше не было. Зато на самом дне, под аккуратно сложенной морской формой, лежало нечто, завернутое в газету. Я с трепетом раскрыл находку.

Ей оказался дневник Джеймса. То немногое, что я в нем почерпнул, заставило меня покрыться испариной от страха. В ужасе я отбросил тонкую тетрадь в сторону и закрыл лицо руками. Мы прокляты, мы оба прокляты и нет нам спасения! Агата испугалась моего внезапного вторжения, но, увидев, в каком я был состоянии, побледнела:

— Господи, Джон! Что с тобой?

— Я… прочитал дневник… брата, — меня все еще трясло, и говорить было необыкновенно сложно — лицо и тело словно онемели.

— Что он пишет? Говори же, не молчи!

— Он видел «Каллисто» и это свело его с ума. И смотри, что я нашел еще. С трудом разжав пальцы, я бросил на кровать фотоснимок, запечатлевший всю команду «Лавинии», корабля, на котором плавал Джеймс. Агата внимательно его изучила:

— Если это Джеймс, — она показала на улыбающегося парня в первом ряду, — То ты на него очень похож. Но что такого…

— Ты смотришь не на того. Вот, в самом центре.

— И кто же это? Я сцепил заметно дрожащие пальцы и, собравшись с силами, выпалил:

— Лео Грант. Капитан-призрак.

История девятая

Развязка

Слово «покой» перестало для меня хоть что-то значить. После второго же дня, проведенного в стенах родного дома, мир снова перевернулся с ног на голову, и я уже не знал, где мое место в этом хаосе. Долгие ужасные месяцы я пытался убедить себя, что морской воздух губительно воздействовал на мой рассудок, вызывая чудовищные иллюзии, венцом которых явилась бригантина под названием «Каллисто». Я почти поверил, что не было никакого корабля и тем более ее призрачного капитана. Непрерывная череда опасностей, преследовавшая меня на суше все последнее время, объяснялась мною как чистая случайность, стечение обстоятельств.

Однако кое-что в дневнике покойного брата, кроме злосчастной фотографии, подтвердило, что я ошибался в своем рационализме.

— Что ты делаешь? — спросила меня тем вечером Агата, после того, как я решительно взялся за пуговицы своего жилета. Он полетел на пол, как и рубашка, и я с лицом, преисполненным мрачной обреченности, повернулся спиной:

— Что ты видишь, скажи? Я почувствовал ее прохладные пальчики на своей разгоряченной коже и вздрогнул, как от ожога.

— Родимое пятно. Под левой лопаткой, — ответила Агата.

— На что оно похоже? Она провела по пятну пальцем и задумчиво протянула:

— Не знаю… Немного на звезду, пятиконечную. Но я могу ошибаться. А что? Это важно?

— Это не просто родимое пятно. Оно появилось у Джеймса после встречи с «Каллисто». И у меня, кажется, тоже… Это было чистейшей правдой. Я точно знал, что проклятой метки не было у меня с рождения. Да, именно метки, потому что я больше не сомневался, что Лео Грант выбрал меня для цели, мне не ведомой и от того кажущейся мне особенно ужасной. Той ночью он вновь заговорил со мной, о сне, но теперь я узнал его голос:

— … ты мой. Разве ты не чувствуешь этого? Как кровь при моем приближении начинает бежать в обратном направлении, прочь от сердца? Расщепляется, становится водой…

— Чего ты хочешь, черт подери?! — мысленно воскликнул я, не размыкая губ, но при этом словно со стороны слыша свой истеричный крик.

— Я хочу получить тебя. Мы две части одного целого. Ты и я, навеки. На тебе моя метка, Джон, и тебе не убежать, как ни старайся. Все дороги ведут ко мне.

— Но я не понимаю!

— Ты поймешь. Позже… Я проснулся в липком холодном поту и не сразу понял, где нахожусь. Сквозь открытое окно проникал промозглый ночной воздух. Вдалеке, на пустоши, тоскливо выла собака. С тех пор и днем и ночью меня преследовал этот тихий, но проникающий даже сквозь шум майской грозы голос. Я ничего не говорил матушке, боясь еще сильнее расстроить ее — она и без того редко выходила из своей комнаты и была на редкость равнодушна ко всему, что ее окружало. Мне приходилось искать утешения в объятиях невесты, однако ее предложение занять одну спальню я решительным образом отклонил. Как бы тяжело и беспросветно ни было мое положение, я не желал подвергать Агату испытанию косыми взглядами и немыми упреками. Даже статус вдовы не давал ей право поступаться общественной моралью. И пусть она упорно стояла на своем, ночные кошмары я встречал в одиночестве. На четвертую ночь мучений произошло нечто, что чуть приоткрыло для меня завесу тайны. Я проснулся позже обычного и, хоть и проспал всю ночь, чувствовал себя неимоверно уставшим. Никто не спешил подниматься и звать меня к завтраку, так что я не стал особо торопиться, а посвятил время скрупулёзному анализу того, что открылось мне в очередном полночном видении. Я ни секунды не сомневался в его правдивости, несмотря на кажущуюся фантастичность существования самого факта так называемых вещих снов. Уверен, заяви я об этом во всеуслышание, и знакомства с психиатрической лечебницей мне не избежать. Однако я знаю как минимум одного человека, кто не только способен терпеливо выслушать меня, но и поверить услышанному. Агату я нашел в библиотеке. Она задумчиво листала толстую книгу, но по отсутствующему взгляду голубых глаз не трудно было догадаться, что содержание сего фолианта не доходило до ее сознания.

— Доброе утро! — нарочито громко поздоровался я. Агата дернулась в испуге, так что мне немедленно стало стыдно за свою глупую выходку. Нервы у всех нас были на пределе, и не стоило столь бесцеремонно нарушать тот хрупкий покой, что царил в стенах маленькой уютной библиотеки. Когда Агата повернул ко мне лицо, я с болью в сердце заметил темные круги вокруг ее глаз, покрасневших не то от слез, не то от бессонницы.

— Что ты читаешь? — я подошел ближе, но моя возлюбленная проворно захлопнула книгу и убрала в ящик стола.

— Ничего. Ничего такого, — она вымученно улыбнулась и протянула ко мне руки, — Обними меня, мне так грустно… Время замедлило бег, словно милосердно давая нам шанс просто побыть рядом, не размыкая нежных объятий и не говоря ни слова.

Но вот скрипнула половица в коридоре, и мы отпрянули в стороны, как застигнутые врасплох любовники. Шаги за стеной стихли, но волшебный миг был утерян, я решился поведать свой сон, повествующий о реальном событии из жизни моей семьи. Агата слушала меня внимательно, и лишь дрожь ресниц и нервные движения тонких бледных пальцев выдавали ее волнение.

— Иными словами, — резюмировала она, — Ты уверен, что смерть твоего отца не была трагической случайностью? Я кивнул:

— Да. Я своими глазами видел, как он выпил яд, понимаешь, будто я сам был там, рядом с ним… Погруженный во тьму кабинет отца в городской аптеке снова предстал предо мной, как и в сегодняшнем пугающем сне. Мое астральное тело находилось там, в то время как физически я метался в бреду в своей постели, сминая простыни. Мне было тяжело об этом вспоминать, но я осознавал всю важность увиденного.

— Самоубийство? — ужаснулась Агата и снова не угадала.

— Его заставили выпить яд.

— Но кто… кто это сделал?

— Коллинз. Агата ахнула, не сдержав чувств. Приветливый и обаятельно нелепый, Персиваль Коллинз ни у кого бы не смог вызвать ассоциаций с коварным убийцей. Безусловно, в бульварных романах злодеями всегда оказывались люди, на которых подозрение пало бы в последнюю очередь. Но жизнь не часто придерживается подобных правил, иначе расследования проводились бы как по писаному, и я с радостью сообщил Агате, что Перси не виновен. В прямом смысле.

Однако он, сам того не ведая, направил руку Ричарда Найтингейла, сжимающую склянку с отравой, ко рту. И тому было свое, совершенно невероятное объяснение. Я сам не до конца понимал истинную суть дьявольского механизма, сковывающего человеческую волю, но именно это и проделал Лео Грант с сознанием студента-ботаника. Я до сих пор отчетливо помнил его мертвый взгляд, в котором плескалось бурное море, и неестественный голос, которым он произносил вложенные в его голову чужие слова. Не может быть и тени сомнения, что нечто подобное произошло и с Перси Коллинзом. Знать бы только, как именно Грант совершает свои злодеяния так далеко от своих законных владений, и по какому принципу выбирает жертв.

— Все это так страшно, — тихо пожаловалась Агата и зябко обняла себя руками за плечи, — Я боюсь за тебя. Я ничем не мог утешить любимую, все мы были в опасности, пока над нами витала тень древнего зла. Я был как никогда близок к отчаянию.

— Ладно, хватит скорбеть, — Агата поднялась и подошла к окну, — Мы должны действовать.

— Ты права. Я, пожалуй, поеду в город, зайду в аптеку и осмотрюсь там. Агата проводила меня до крыльца и поцеловала на прощание.

Покинув дом, я почувствовал облегчение, будто с плеч сняли тяжелый груз, вдавливающий меня в землю. Повозка тряслась по ухабистой дороге, я сам правил лошадью и размышлял о том, что ожидало меня впереди. Тогда я еще не знал, что Агата Лонг тоже покинула усадьбу вместе с Перси Коллинзом и отправилась по моим следам. Пожилой аптекарь встретил меня тепло, хоть лично мы и не были знакомы. От управляющего он узнал о моем приезде и не удивился столь раннему визиту.

— Кабинет Вашего батюшки там, — он провел меня в заднюю часть аптеки и открыл дверь своим ключом, — Я ничего не трогал, все в том же порядке, что и при покойном мистере Найтингейле. Я поблагодарил старика и прикрыл за собой дверь. Тишина кабинета обрушилась на меня подобно тяжелому покрывалу. Я стоял, оглушенный, не в силах пошевелиться, как муха в янтаре. Но странное и неприятное ощущение скоро прошло, я сделал несколько неуверенных шагов и почти физически почувствовал, как разрушается плотный кокон, который опутывал это место и сохранял его в первозданном виде. Так, наверное, бывает с археологами, впервые ступающим под своды только что распечатанной гробницы. Я провел рукой по столу, стирая слой пыли. Да, теперь это был просто заброшенный кабинет, именно таким я видел его во сне и точно знал, что мне стоит искать. Преодолевая внутреннее напряжение, я нащупал в стене тайник. Если мои видения действительно так правдивы, в тайнике я найду то, что объяснит мне многое и что еще больше запутает остальное. Крошечная ниша, открывшаяся моему пытливому взору, на первый взгляд показалась мне пустой, я поднес к ней зажжённую спичку и сумел различить на дне тонкий пожелтевший от времени конверт. В нем было коротко письмо.

«Мой дорогой сын. Я был бы счастлив, если бы ты никогда не увидел этого письма, но раз уж судьба так распорядилась, что ты читаешь мои последние слова, то, смею надеяться, они тебе помогут. Мой Джон, мой любимый мальчик, я не часто радовал тебя отцовской заботой и все же кое-что я могу сделать для тебя, пусть и после своей смерти. Знай, что я всегда думал о тебе и предчувствовал опасность, угрожающую тебе с моря…»

Я ощутил, как дрожь охватывает меня с ног до головы и пальцы до белизны впиваются в желтый лист бумаги. Отец, которого я не знал и никогда уже не узнаю, смотрел на меня с ровных чернильных строк.

«… это наше проклятие. Злой рок, преследующий юные жизни.

Джеймс не справился с павшей на него нелегкой ношей, значит, на очереди ты. Мы должны были все тебе рассказать, но Лидия в который раз все решила за нас обоих. Мне страшно, но не от дыхания скорой смерти, а от того, что ты остаешься беззащитен перед надвигающейся бурей…»

Он имел в виду мамин секрет, и теперь я знал, в чем он заключался. Но отец ошибался в главном — я отнюдь не беззащитен, я оказался сильнее Джеймса, но хватит ли мне сил дойти до конца и выжить? Я не знал.

«… Он известен под многими именами, я и не могу предостеречь тебя от знакомства с ним, но ты сразу же поймешь, с кем имеешь дело. Он беспощаден и хитер и пойдет на все, дабы добиться своей цели. Его корабль несет смерть и сам он — воплощение зла. Ступив на проклятую палубу, пути назад уже не найти. Он завладел моим разумом, как проделывал уже не единожды с невинными душами, он заставил меня служить ему. Прости меня, я стар и слаб, моя жизнь теперь ничего не стоит…»

На этом месте письмо оборвалось. Несколько минут я просто смотрел на него и ни о чем не думал. В голове невероятным образом возникали картинки-воспоминания, принадлежавшие не мне, а будто бы самому этому месту, пропитанному страхом и смертью. Я видел, как отец, мой чудной старый отец, роняет чернильницу, заливая пол, запечатывает конверт и кладет его в тайник. Его руки трясутся, но взгляд тверд и решителен, как никогда раньше.

На столе уже приготовлен яд, ждущий своего часа. Я видел и Коллинза, его глаза пусты и подернуты сизой дымкой. Еще одна жертва в длинном списке загубленных жизней. Но что это? Рядом со смертельным пузырьком стоит еще один! Мутная бесцветная жидкость в нем притягивает мой взор. Отец берет со стола яд, и я, опомнившись, чудовищным усилием воли отогнал видение. Хватит! Я устал и больше не желал ничего знать. Старик-аптекарь ничем не выдал своего любопытства:

— Уже уходите? Нашли, что искали? Я рассеянно кивнул, ведь я нашел даже больше, чем хотел бы. Больше всего на свете меня тянуло пройтись пешком, без шляпы и трости, по пустоши, подставив лицо холодному ветру. Измученный неизвестностью и тревогой, мой разум жаждал покоя, короткой передышки и, наплевав на все, я велел мальчишке, что служил при аптеке, доставить повозку в усадьбу, а сам неторопливым шагом отправился домой. Путь предстоял неблизкий, но чувство свободы, что дарил привычный с детства вид бесконечных равнин и низкого фиолетового неба, радовало и успокаивало меня. Иногда мимо проезжали двуколки, я кивал и вежливо отклонял предложения подвезти.

— Мистер Найтингейл, где Ваша шляпа? Я повернулся на голос и увидел позади повозку, плетущуюся по избитой дороге, а на козлах гордо восседал Перси Коллинз и лучезарно улыбался. Его нелепый полосатый костюм и шляпа-котелок невольно вызвали у меня ответную улыбку.

— Пожалуй, и я пройдусь, — прозвучал очаровательный женский голосок, — Не надо мне помогать, я сама. И Агата, подобрав пышные юбки, спрыгнула на землю. Я поспешил к невесте, но она лишь звонко рассмеялась и сорвала с головы свою модную шляпку. Из потревоженной прически выпали белокурые пряди. Сколько же прелести было в этих нежных завитках! Коллинз восторженно присвистнул:

— А это смело! Не бойтесь, мадам, я никому не выдам Ваш секрет. Агата подцепила меня под локоть и повела вперед.

— Боже, дорогая, что ты делаешь здесь, да еще и в компании Перси? — не удержался я от вопроса.

— Прости, но я не могла сидеть дома, сложа руки на коленях. Я привыкла к помощи духов, но и сама тоже кое на что способна. Я поспешил заверить возмущенную женщину в том, что никогда не сомневался в ее уме и талантах, на что он ответила невозмутимо:

— Для тебя я сделаю все, что угодно. И тут мне открылась важная вещь. Я сделал Агате предложение, я восхищался ею, а она была добра и нежна со мной, как ни одна другая женщина, и все же подобные слова ни разу не звучали из наших уст. Я понял вдруг, что принимал все, как должное, как естественный ход событий от знакомства до свадьбы, в то время как нежные чувства — это не один из разделов медицины. Это огненный цветок, что без пищи увянет раньше срока. Я был так занят проблемами, настоящим и мнимыми, что не замечал своей неблагодарности и черствости.

— Я люблю тебя, — признание вырвалось само собой, и я поразился тому, как обходился без него до этого, — Люблю. Агата только загадочно, немного грустно улыбнулась и сменила тему разговора:

— Я ездила в судоходную кампанию.

— Зачем? — насторожился я.

— Разузнать про «Лавинию», корабль, на котором служил твой брат. Дело в том, Джон, — ее чуткие пальцы чуть сильнее сжали мой локоть, — дело в том, что твоего брата не смыло за борт, как было написано в извещении о смерти. Он спрыгнул сам. Ее слова произвели на меня эффект, сравнимый с ударом молнии.

— Но откуда ты это взяла?

— Мне очень жаль, правда. Владелец кампании назвал мне имя человека, который своими глазами видел смерть Джеймса. Как водится, ему никто не поверил. Я отвернулся, чтобы скрыть волнение, однако мне это не удалось.

— Все будет хорошо, — Агата безошибочно угадала мои мысли, — Ты сильнее и старше Джеймса, ты найдешь другой выход. Ради себя.

Ради меня. Но я его не видел. Мной завладели тоска и уныние. В чем смысл бороться, если конец один и его не избежать? Я пожалел о том, что рассказал Агате о найденном письме и попросил помощи. Беседа с духом отца уже ничего не решит. После короткого дневного сна состояние мое улучшилось, и я нашел в себе силы провести время с семьей за чашкой чая. Однако, спустившись в гостиную, застал там только матушку. Она словно постарела за последние несколько дней, что прошли с моего приезда. Несколько дней, что тянулись как вечность, будто я умер и попал в ад.

— Агата еще не спускалась? — спросил я, целуя протянутую руку.

— Она просила ее не беспокоить. Она… она работает. Мы оба понимали, что это означает, но предпочли умолчать.

Лучшая в Лондоне леди-медиум пыталась выполнить мою скоропалительную просьбу, и я также знал, что ей это не удается — дух моего несчастного отца оставался глух к ее призывам. В том месте, куда он попал после смерти, они были, видимо, не слышны.

Мама первой нарушила молчание:

— Мой мальчик, я во многом была не права, но я стремилась уберечь тебя от беды. Ты веришь мне?

— Да, конечно, матушка, — я не понимал, к чему она клонит, но готов был выслушать.

— Ты последний из моих сыновей. Женись на миссис Лонг, живи спокойно и счастливо. Это все, чего я хочу, — она всхлипнула и прижала к лицу белый кружевной платок. Я все еще не понимал, что именно она желала сказать. А может и ничего особенного, просто оправдания старой женщины, слишком долго хранившей ужасный секрет.

— Так и будет, мама. Я вернусь в Лондон, женюсь, и каждое лето буду привозить Вам внуков. Обещаю.

— Не надо! — воскликнула она отчаянно, — Не обещай ничего, ты солжёшь! Джеймс тоже обещал вернуться домой. На крик прибежала миссис Гроув, и я оставил рыдающую матушку на попечение верной экономки. Оставшись в одиночестве, я с новой силой почувствовал прилив тоски. Мне было душно и тесно в доме, душа рвалась куда-то, вдаль, туда, где ей будет легко. Это было новое для меня чувство, я не замечал в себе тяги к путешествиям и перемене мест. Наоборот, родные стены вселяли в меня уверенность и дарили чувство защищенности и душевного комфорта.

Что же изменилось? И сам я себе горько ответил — все. Трудно сказать, что именно осталось прежним. И все же неясная тревога не давала мне покоя.

— Сэр, просили Вам передать. Я принял из рук горничной кожаный кисет, но судя по ощущениям, лежал в нем отнюдь не табак.

— Кто передал?

— Мистер Коллинз. Я оттолкнул девушку в сторону и выбежал на крыльцо, однако Перси и след простыл. Я развязал шнурок и вытряхнул на ладонь содержимое мешочка. Это оказался маленький флакон с мутной бесцветной жидкостью. Первым моим порывом было выбросить эту дрянь, меня передергивало от одного только его вида, а прикосновение стекла к коже вызывало отвращение. Я догадывался, что вижу перед собой еще одно из изобретений отца, но не вытяжка из лекарственных трав, а нечто куда более мерзкое и опасное. Я не желал держать это в руках и вообще вносить в дом, но и выкинуть не мог — что-то во мне тому сопротивлялось. Никто из нас и не подозревал тогда, что близился финал этой запутанной истории. Итак, тревожное чувство, что лишало меня покоя и сна, стремительно нарастало. По совету невесты, я перебрался в гостиничный номер в городе, но это никак не облегчило моих мук, к тому же, находясь в одиночестве, оторванный от любимых людей, я в удвоенной мере ощущал чудовищный груз, давящий на мой рассудок и в большей степени на саму мою душу. Не выдержав и суток, я позорно бежал под крыло родного дома, гонимый первобытным страхом лишиться всего того, что делало меня мной.

Да, я безумно боялся, и мне не стыдно в том признаваться, ни тогда, ни сейчас, ни когда бы то ни было еще. Вряд ли кто из людей способен вообразить себе тот ужас, что обуревал меня при одной мысли о бригантине под истрёпанным парусом и ее проклятом капитане. Суша более не казалась мне надежной защитой от сил зла, с коими я столкнулся на просторах седого океана. Я понимал, что настанет день, когда я не смогу больше владеть собой и по доброй воле приду туда, где окончится мой земной путь. И вот этот день настал. Как обычно бывает со смертельно больными, утро перед роковым днем я встретил в необычно бодром расположении духа. Солнце, разбудившее меня, было особенно яркое для здешних мест и радовало глаз, пустошь, на которую выходили окна моей спальни, сияла красками, незаметными в пасмурную погоду. На миг мне почудилось, что я спал и видел дурной сон, но раскрытая тетрадь на письменном столе и пара резких горьких фраз, вписанных моей рукой, а также ненавистный стеклянный флакон рядом с нею существенно остудили мой пыл. И все же нельзя было не признать, что в череде беспросветных дней это утро выделялось наиболее выгодным образом.

— Боже милостивый! — воскликнула, едва завидев меня спускающимся в столовую, миссис Гроув, — Вы улыбаетесь! Я поприветствовал домоправительницу и широким уверенным шагом прошел в столовую. И первым, кого я увидел, был Перси Коллинз — благодаря дикой расцветки фиолетовому костюму он был бы виден даже из ближайшей деревни. Коллинз тоже заметил меня и отложил приборы в стороны:

— Доброе утро, Джон. Наша добрая хозяйка сказала, что ты не спустишься к завтраку. Настроение мое резко упало после того, как я понял, что для меня не приготовили приборов, меня просто не ждали.

— Что ж, я пришел, однако прошу вас, продолжайте, я позавтракаю на кухне. И сам удивился тому, как ядовито прозвучали мои слова. Похоже, дьявольское семя засело во мне глубже, чем кто-либо мог предположить. Я повернулся, чтобы уйти, и Агата, звякнув посудой, поднялась из-за стола:

— Нет! Не уходи, я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак. Ее забота была, как всегда, трогательна и мила, но момент был утерян, утро утратило все свое очарование. Возле лестницы Агата нагнала меня:

— Как неловко вышло, прости, пожалуйста, — она остановилась в двух шагах позади меня. Я отчетливо слышал ее тяжелое дыхание и легко мог представить, как горят румянцем ее щеки и вздымается грудь. И все же я не обернулся:

— Ерунда. Право, не стоит извиняться. Я вернусь к себе и почитаю. Глаза ожгло огнем, и я отстраненно отметил, что готов заплакать. Как ребенок.

— Джон, посмотри на меня. Я нехотя повернулся и замер. Увиденное повергло меня в шок. На месте Агаты стояла скорбная фигура в глухом черном платье и шляпке с длинной траурной вуалью. Женщина прижимала к груди руки в черных перчатках, пальцы нервно мяли кружевной платок. С губ моих сорвался стон, когда я разглядел заплаканное лицо незнакомки. Голубые глаза ее были полны слез и смотрели на меня с печалью и упреком. Видение длилось всего несколько секунд, но не узнать в нем Агату было невозможно. Я ни разу не видел ее в трауре, и понимал, что это значит. Она снова станет вдовой. Сердце гулко стучало где-то в ушах, барабанной дробью сопровождая мои панические мысли. Я должен бежать, иначе причиню боль самым дорогим для меня людям. Вещи из шкафа летели на пол, я хотел собрать чемодан, но передумал, руки тряслись, и я ничего не мог сделать нормально. Периодически кто-нибудь из домашних стучал в дверь и, не получив ответа, уходил. Небо темнело буквально на глазах, так же, как темнел и помрачался мой разум.

Кроме барабанной дроби в голове я не слышал никого и ничего, пока по стеклу не застучали крупные дождевые капли. Глядя в окно на потоки воды, извергающиеся на землю, я принял окончательное решение. Я или сойду с ума или умру, третьего не дано, но прежде я должен узнать, в чем смысл всего, ради чего я рисковал и с чем боролся. Только он может дать мне ответ, и я сделаю так, как он хочет. В распахнутое окно влетели холодные брызги дождя, пронизывающий до костей ветер взметнул занавески. Я знал, что стена под окном оплетена сетью тонкий прочных веревок, что служили опорой для вьющихся по каменной кладке растений. Сейчас, в середине мая, зелени еще было мало, но меня интересовала не она. Я видно был безумен в тот момент, когда перелез через подоконник и, ухватившись за веревки, начал опаснейший спуск.

Порывы ветра пытались оторвать меня от стены и бросить оземь, ливень хлестал больнее кнута, и все же мне удалось невредимым добраться до земли. Не удержавшись на ногах от напряжения, я упал в грязь и только таким образом смог привести мысля в порядок. Стоит сказать, однако, что единственным, что занимало меня, было то, как незамеченным миновать пространство перед домом и выбраться на дорогу. Сумятица в моей голове достигла апогея. Я со стоном сжал пальцами виски. Свет горел в окнах гостиной и кухни — как раз там, где мне предстояло сейчас пройти, и я неминуемо был бы замечен. Очередной шквал ветра подтолкнул меня в спину, точно подсказывая направление. Я сделал несколько невольных шагов вперед, потом уже по своей воле обогнул восточное крыло и оказался в маленьком декоративном саду. За ним давно никто не ухаживал, и сад медленно, год за годом, сливался с примыкающей к нему пустошью. Именно туда я и направил свои стопы. Сложно описать, что испытывал я, бредя под проливным дождем и леденящим ветром по мрачной безрадостной равнине по колено в жидкой грязи. Наверное, я не чувствовал ничего, ни холода ни страха, только маниакальное желание двигаться вперед, туда, где меня ждали. Это может показаться странным, но каждый следующий шаг к цели давался мне все с большей легкостью, словно я освобождался от тяжкого груза. Из-за свинцовых туч, заслонивших от меня небо, было весьма сложно определить точное время, а часы остались лежать на прикроватной тумбе. Не знаю, почему, но меня не покидала уверенность, что я должен успеть к закату. Подвезти меня было некому — непогода оставила меня совершенно без попутчиков, отчего моя одинокая фигура посреди равнины выглядела особенно странно. Дождь прекратился внезапно, открывая моему взору пока еще маленькие и робкие островки синего неба. Солнце клонилось к горизонту, но в запасе у меня оставалось еще несколько часов.

Только поняв это, я впервые почувствовал укол страха. Несмотря на липнущую к телу насквозь мокрую одежду меня бросило в жар.

Что я делаю здесь? Зачем пришел на дикий морской берег, один и в преддверие ночи? Я верно и впрямь сошел с ума, раз поддался зову проклятой метки. Паника схватила меня за горло, дыхание вмиг перехватило. «Ты поймешь свое предназначение и придешь ко мне с радостью, как к доброму другу, — припомнил я слова Лео Гранта, услышанные мною во сне, — Я заключу тебя в объятия, и ты сразу почувствуешь наше единство. Ты был создан, чтобы стать моим продолжением, моей тенью». Я прикрыл глаза, но волнующееся темное море не желало исчезать, проникая даже сквозь опущенные веки. Что ж, раз моя история началась здесь, то пусть здесь и закончится. Я готов… Стоило мне только произнести мысленно эти два коротких слова, как ледяной шквал швырнул мне в лицо соленые брызги, и я, ослепленный и оглушенный ревом стихи, отчаянно потер глаза кулаками. За одну секунду пейзаж изменился. Со своего места я обозревал пространство на много миль вглубь залива, и ничто не могло приблизиться к берегу незамеченным. И все же вопреки законам природы на присмиревшей глади воды покачивался корабль, не узнать который было невозможно. На фоне кроваво-красного неба с прослойками сиреневых облаков призрачным светом горели огни Святого Эльма, быстрые и переменчивые, точно большие светлячки, перелетающие с мачты на мачту, с реи на рею. Это было по-своему красиво, насколько вообще может быть привлекательной смерть. Я спустился по узкой тропинке на усыпанный камнями пляж. Море только казалось спокойным, но стоило мне вторгнуться в его пределы, как тут же бурный поток едва не опрокинул меня. Под ноги то и дело попадались острые камешки и ракушки, мокрые брюки мешали идти, и я уже с дрожью представлял, что придется плыть, а ведь нас с «Каллисто» разделяло немалое расстояние. Опасения мои не оправдались, ибо от парусника отделилась шлюпка и медленно и ровно, ничуть не страдая от возмущенных волн, направилась ко мне. Я похолодел, насколько это было возможно по пояс в холодной воде. С ужасом следил я за высокой фигурой на носу шлюпки.

Волосы мужчины развевались на ветру, и весь он казался нереальным, древним божеством из морских легенд. Я запомнил его другим, сейчас же он напоминал больше человека из плоти и крови, нежели бестелесного духа, но назвать его Лео Грантом я уже не мог. Тот, кого я знал под этим именем, не более чем мираж, маскировка для истинной сущности. По мере приближения все отчетливее вырисовывалась мощная рослая фигура капитана, скуластое лицо с упрямым волевым подбородком и благородным носом. Под черными нахмуренными бровями горели огнем глаза. Я встретился с ними взглядом и пропал окончательно.

— Ты пришел, — произнес «Грант» глубоким чарующим голосом, — Я долго ждал именно этого дня. Лодка остановилась в нескольких ярдах от меня, и протяни мы оба руки, наши пальцы соприкоснулись бы. Никогда еще смерть не была ко мне так близка, я почти чувствовал на лице ее леденящее дыхание, а может просто морской ветер так холодил разгоряченное лицо.

— Какого дня? — слова проталкивались как сквозь терновник, я мог поклясться, что они давались мне почти с физической болью. Я заставлял себя говорить, потому что пришел за этим — узнать правду.

— Ты прав, Джон. Время правды пришло, — капитан без труда прочитал мои мысли и, к удивлению, не стал таиться. От нетерпения я забыл о своем неудобном положении и об опасности, которая оставалась все такой же реальной. Единственное, что смущало меня, это то, что я не был приглашен на борт корабля, а сам капитан не спешил сходить на берег. Впрочем, это не самое странное, что происходило со мной, так что, превратившись в слух, я забыл об этой нестыковке.

— Ты желаешь знать, и ты узнаешь, но прежде запомни, что это ничего не изменит. Я был не согласен, однако не нашел в себе сил воспротивиться.

Вместо этого я посмотрел в глаза своему главному страху, тем самым предлагая начать.

— Что ж, этот день. Он совершенно особенный. Ровно шесть лет назад я выбрал тебя и поставил свою метку. Она защищала тебя от опасностей, далеких от мира живых, от мира людей.

— Защищала? — не удержался я от вопроса, — Но разве не стала моя жизнь лишь опаснее с ее появлением?

— Безусловно. Она как запах крови для акул, но из всех бед ты выходил невредимым. Это ли не доказательство моих слов? Я готов был возразить, но вовремя вспомнил, с кем имею дело, и промолчал. Становилось холоднее с каждой минутой, а солнце уже наполовину скрылось за горизонтом.

— Но зачем все это? В чем суть? Я не понимаю. Капитан посмотрел на меня со странным, почти отеческим выражением, однако меня от него бросило в дрожь.

— Представь себе, Джон, долгую, очень долгую жизнь в одиночестве, посреди океана, в вечном плавании. Представь себе бесконечные агонию и отчаяние, тяжесть проклятия на почерневшей душе. Я не был Злом, меня им сделали. Я попал в капкан и не могу выбраться! А ты мое спасение, мой билет обратно на землю. Я отступил на шаг, содрогнувшись от внезапной и жуткой догадки:

— О Господи! Ты хочешь стать человеком… Но как?! В напряженном до предела воздухе вокруг нас разнесся зловещий торжествующий смех, но черные глаза, устремлённые прямо внутрь меня, оставались пугающе серьезны:

— Мы поменяемся местами. Твой дом станет моим домом, а мой корабль — твоей тюрьмой. В лучах угасающего солнца искрой блеснул стеклянный флакон, точная копия того, что покоился в моем кармане.

— Я, капитан Леонард дель Кастильо, стану доктором Джоном Фредериком Найтингейлом. И да будет так. Далекий раскат грома подтвердил его чудовищные слова. Нет!

Никогда не быть этому, я лучше умру, но не стану заложником чужой тюрьмы! Моя отчаянная решимость не прошла мимо Леонарда, но скорее не напугала, а позабавила его.

— Мне так нравилось с тобой беседовать, доктор, там, на «Мэри Джейн». Знаешь, как я там оказался? — капитану, видно, хотелось поговорить на прощание, — Я ведь сотни раз пробовал вернуться на сушу, вновь обрести земное тело и прожить настоящую жизнь. Но всякий раз что-то шло не так, я начинал испытывать ужасные муки от каждого шага по твердой земле, я возвращался в море с первым попавшимся судном и искал «Каллисто», мое сокровище, единственного моего союзника. Так было и в последний раз, но я увидел тебя и почувствовал незримую связь, возникшую между нами.

Только ты можешь стать моим спасением и никто больше.

— Ни за что! Ты убил моего брата, моего отца, заставил страдать мою мать, сестер и даже невесту. Я никогда не стану тебе помогать. Исчадие ада! Этот крик стоит мне последних сил. Задыхаясь и отчаянно дрожа, я понимал, что теряю чувствительность и очень скоро замерзну настолько, что даже не смогу покончить с собой. Капитан с легкостью вольет мне в рот свое зелье и переправит на «Каллисто» и тогда все, я никогда не стану прежним.

— Ну же, Джон, не сопротивляйся, от судьбы не уйдешь. Он надвигался с неотвратимостью бури, и сердце мое участило ритм. Я выставил перед собой дрожащую руку:

— Не надо, прошу. Инстинкты заставляли меня молить о пощаде, и только усилием воли, еще не скованной колдовским эликсиром, я сдерживался от истерики. Нос шлюпки почти уперся мне в грудь, и теперь я мог прикоснуться к капитану, а он ко мне. Это обстоятельство лишало меня последних сил к сопротивлению. Похоже, выхода нет.

— Выпьем же за твою вечную жизнь, — он откупорил свой пузырек, и я вдруг против желания потянулся в карман за своим. Я хотел сжать кулак и раздавить эту мерзость, но пальцы не слушались меня. Дьявольский взгляд черных глаз прожигал насквозь:

— Пей, — приказал он, — Пей до дна. Собственное тело восстало против меня. И в тот момент, когда края флакона почти коснулись губ, я услышал чужой голос. Леонард зарычал. Это было самое кошмарное, что я видел — его черные глаза вспыхнули синим огнем, а губы искривились, обнажая желтоватые крупные зубы. Я прислушался и снова услышал:

— Джон! Джон, я пришла за тобой! Внутри у меня все похолодело. Зачем Агата рискует собой? Как она меня нашла?

— Уходи, женщина! — взревел Леонард. Мои скрюченные пальцы еще сжимали пузырек, но все слабее. Я повернулся к берегу и на самом крутом и высоком уступе скалы увидел Агату. Ее золотые волосы развевались, и я невольно залюбовался ею. Рядом исходил бессильной злобой капитан. Я удивился тому, как он отреагировал на появление третьего лица, ведь беззащитная женщина, да еще и на таком расстоянии от нас, вряд ли могла помешать ритуалу. Но Леонард просто вышел из себя:

— Ты не нарушишь мои планы, ведьма! — он кричал и изрыгал проклятия.

— Да, я ведьма! А кем была та девушка, что прокляла тебя? Тоже ведьмой? Я понял, наконец, что моя невеста знает гораздо больше меня и ее слова действительно могут мне помочь. Капитан не ответил на вопрос, но потому, как он затих и успокоился, было заметно, что он напуган. Но чего же он так испугался?

— Если ты начнешь колдовать или приблизишься хоть на шаг, я его убью. Ледяное прикосновение призрака заставило меня застонать. В нем было море тьмы и зла и бесконечный холод.

— Ты не успеешь! Джон, прости меня, любимый, но духи не знают иного способа. Я едва слышал ее слова, но догадывался, что что-то грядет:

— Агата! Что ты задумала? Света уже не хватало, чтобы разглядеть ее лицо, но следующие несколько секунд уже никогда не исчезнут из моей памяти. Под вой чудовища за моей спиной Агата шагнула к краю и рухнула вниз. Я видел, как ее хрупкое тело ударилось о камни и скрылось под водой. Я вырвался из лап Леонарда и рванулся, с трудом преодолевая сопротивление волн, к берегу. Тело снова слушалось меня, но мне было все равно, я даже не обратил на это внимания.

Все мысли мои заволокло туманом от горя. «Агата, Агата, Агата», — билось в мозгу. Сильный удар в спину опрокинул меня, я пытался всплыть на поверхность, но не мог — течение закружило меня, бросая из стороны в сторону. Когда мне, наконец, удалось вздохнуть, море накрыл ураган. Сквозь потоки дождя и брызги мелькали зеленые огни. Они устремлялись к небу и взрывались тысячей мелких искр. В сгустившейся тьме они горели необычайно ярко и умирали навсегда. «Каллисто» больше не было, проклятый корабль исчез без следа, быть может, море поквиталось с ним за все то время, что вынуждено было его терпеть. Очередной шквал швырнул меня на прибрежные скалы, и от удара я потерял сознание. Это была ужасная ночь, шторм не прекращался до самого утра, и я бы не смог никому рассказать, с чего все началось, если бы волны не сжалились надо мной и не выкинули на пляж. Меня нашли на рассвете. Только меня одного…

Так закончилась последняя история из моего дневника. Кому-то он покажется интересным, кому-то — сборищем деревенских баек, но если случайный читатель хоть на мгновение поверит написанному, то непременно ужаснется, потому что я писал только правду, от первого до последнего слова. Проклятие капитана Леонарда дель Кастильо, того, которого я знал под именем Лео Гранта, началось с женщины, возненавидевшей его всей душой, и женщиной же было снято, и капитан скончался в тот же миг, а море поглотило его останки. Мы никогда не узнаем правды о том, что совершил он для того, чтобы так разгневать женщину, да и не нужно нам этого знать. Иногда правда бывает опаснее лжи, и я не раз в этом убеждался. Прошел год, я вернулся в Лондон после продолжительной болезни, что вызвана была не столько переохлаждением, сколько нервным расстройством. Образ Агаты, летящей в пропасть, не выходит у меня из головы, но я стал замечать, что с каждым разом он приносит меньше боли, а только лишь светлую грусть и невыразимую благодарность. Была ли моя любовь такой же огромной и всеобъемлющей, что и ее? Не знаю. Однако я никогда не забуду Агату, даже если однажды встречу новую любовь. Метка исчезла с моей кожи, но в глубине души остался след, который намного сильнее любого знака на теле. Если когда-нибудь со мной случится нечто столь же экстраординарное, я начну новый дневник, и он послужит лучшим доказательством моих слов. Самая главная история в моей жизни закончилась. Я не жалею об этом, но буду часто возвращаться к ней мысленно и вновь переживать те приключения, что выпали на мою долю, потому что теперь я могу себе признаться в том, что только тогда я жил по-настоящему. Это и была моя жизнь, и я переворачиваю страницу, чтобы начать сначала.

Примечания

1

Господи, помилуй нас (фр.)

Content

Дубинина Мария
ДЖОН НАЙТИНГЕЙЛ. ИСТОРИИ О ПОТУСТОРОННЕМ

История первая Ночь «Каллисто»

История вторая Возмездие с того света

История третья Кругом мертвецы

История четвертая Парижский вампир

История пятая Мечта на Рождество

История шестая Глаза хищника

История седьмая Волк в овечьей шкуре

История восьмая Послание из прошлого

История девятая Развязка

Примечания