Валерий Михайлович Воскобойников

Хороший наш лагерь

Еду в лагерь

— Не наш ты сын, — сказала мама.

— Да-да, не наш, — сказал папа.

— Разве я валяюсь под грязными машинами с незнакомыми людьми? — спросила мама. — Нет, — ответила она сама. — Разве я брожу весь день неизвестно где, разве я приношу домой ржавое железо? Нет, — ответила она снова.

— Это не железо. Это мы гоночную машину собираем с Евсей Александровичем, — сказал я.

— А я? Разве я прерываю старших, когда они говорят? — сказал папа.

— Ты поедешь в пионерский лагерь, — сказали они вместе.

— Там тебя научат, — сказал папа. — Будешь вставать и ложиться по горну. Там ты будешь жить по режиму.

— И тебя уж не угостят ирисками после обеда, — сказала мама.

— Там ты исправишься быстро, — сказал папа. — А если не исправишься, — сказал он дальше, — если не исправишься, то мы не возьмем тебя в Крым!

Вот какие мои родители. Ни за что человека в лагерь. Отдыхал бы я во дворе. Помогал бы собирать гоночную машину Евсей Александровичу.

А через день я уезжал в пионерский лагерь. В тот день утром мама стала печь пирожки.

— Нельзя же в дорогу без пирожков, — сказала она.

— Мне ехать всего полтора часа, — сказал я.

— Напеки ему побольше и пусть все съест, раз он препирается, — сказал папа из ванны.

И мама пекла. И на кухне был дым, который не уходил в форточку. И я стал ненавидеть пирожки, хотя любил их еще вчера.

И мы чуть не опоздали, даже прыгали на ходу в трамвай.

А когда прибежали на вокзал, все сидели в вагонах, пели про четырнадцать минут до старта. Из окон торчали девчонки, прощались с родителями. У двери стояла старая женщина и говорила:

— Никонов Саша, где же он? Где Никонов Саша?

— Это мы, — сказала подбежав мама и поставила мой чемоданчик.

Я пошел в вагон. Там были все незнакомые ребята. Они пели, плотно сжавшись на скамейках, и сидеть было негде.

— Сашу! Позовите Сашу! — закричала вдруг мама на платформе. Она стояла у окна и махала сеткой с пирожками.

Толстая девочка передала сетку мне.

— Теплые, — сказала она.

Электричка тронулась. Родители побежали рядом с окнами.

— Мама, мама, поцелуй Бобика! — кричала девочка позади меня.

Я стоял посреди вагона, а все сидели. Я стоял один с чемоданчиком и с пирожками в сетке. И никто меня не замечал.

— Ну-ка вы там, трое, сядьте теснее, — закричала вдруг толстая девчонка, которая передавала мне пирожки, — видите, негде сидеть человеку.

— Мы что, мы — пожалуйста, — сказал кто-то в тюбетейке и потеснился.

— Тебя как зовут? — спросил он меня.

— Саша.

— А меня — Витька. А его — Наум, — сказал он про своего соседа.

— Давайте в одну палату, — сказал потом Наум.

— Точно, — сказал Витька и пощупал тюбетейку.

— Хотите пирожков? — спросил я.

— Давай, — сказали они вместе.

— Эх пирожки, пирожки-дружки, — запели сбоку от нас.

— Ешьте с нами, — предложил Наум, — кому пирожков, у меня еще конфеты есть!

— А у меня — яйца! — закричали с другого конца. — И еще у меня сгущенное молоко в банке. Кому молока?

— А на самолете дают завтраки бесплатно, — сказала девочка сзади. У нее были красные ленты на голове.

Скоро мы все съели и стали петь. Нами дирижировала вожатая Алла Андреевна.

Двое одинаковых людей у окна играли в морской бой и не пели.

— А почему не поете вместе со всем коллективом, — подошла к ним Алла Андреевна. — Кто вы такие?

— Мы — Сушковы, — сказали они, и Алла Андреевна сразу от них отошла.

— Их чуть не исключили из лагеря в прошлом году, — сказал Наум, — они ночью всех гуталином вымазали.

— Подъезжаем! Подъезжаем! — зашумели в вагоне.

— Отряд, стоп! — скомандовала пожилая женщина, Евгения Львовна, и поезд встал.

* * *

Рядом с платформой стоял грузовик. Мы сложили на него вещи и пошли пешком. Мы шли по шоссе. Асфальт был теплый, и от нас оставалось много следов. По бокам рос лес. Я стал смотреть, какие в лесу ягоды.

— Вот за поворотом сейчас засинеет, — сказал Наум, — ух и засинеет! А над озером наш лагерь.

— У меня маска с трубкой и плавки в чемодане, — сказал Витька.

— Поплаваем, — пообещал Наум.

Мы прошли поворот, а озера не было.

— Или дорога другая? — забеспокоился он.

Мимо нас на красном мотоцикле, пригнувшись, как гонщик, промчался человек. Он был с длинными волосами, с черной бородой и в рясе.

— Поп, поп на мотоцикле! — закричали ребята.

И никто не заметил сначала, как показалось озеро. Оно было длинным. На берегах росли сосны и отражались в зеленой воде.

— Лагерь! — закричал Наум, и я увидел на горе несколько домиков.

— А там купальня, — показывали братья Сушковы. Но купальни я не увидел.

У лагеря нас встретила женщина в белом халате с фотоаппаратом у глаз.

— И Сушковы здесь, — сказала она, глядя сквозь аппарат.

— Это шеф-повар, — сказал Наум.

Из столовой пахло гороховым супом.

— Вот наша дача, — сказала воспитательница Евгения Львовна.

Она остановила нас около синего домика с красной крышей. Над дверью висел флажок. «Второй отряд» — было написано на нем.

Домик стоял выше всех на горе. И под нами вокруг качались сосны, ели, а совсем внизу было озеро. По озеру бегал ветер, гонял волны, и на волнах выступала пена.

Меня тоже выбрали

После полдника нас посадили на поляне около дачи.

— Будет сбор отряда, — сказала Алла Андреевна.

Мы сидели вместе всей палатой: Витька, Наум, Толик, я и Сомов.

— Сначала выберем барабанщика и горниста, — сказала Алла Андреевна.

— Я! Я в барабанщики! — закричали ребята.

— Но кто же горнист? — спросила Алла Андреевна. Горнить никто не умел.

— А я буду горнистом, — сказала толстая девочка.

— Ха-ха-ха! Девчонка — горнист, вот смехота! — закричали Сушковы, и все ребята начали махать руками и смеяться.

— Наверное, Сушковы хотят быть горнистами? — сказала Алла Андреевна.

— Мы? Мы не умеем, — сказали братья Сушковы.

— А Катя умеет. Покажи им, Катя.

Толстая девочка взяла горн, сделала злое лицо и громко затрубила.

— Во, это сигнал! — зашумели Сушковы. — «Бери ложку, бери хлеб».

Катя протрубила еще.

— Это тоже ничего, — сказали Сушковы. — «Спать, спать по палатам». Можно и поспать.

— А это нам ни к чему, — сказали Сушковы потом. — «Вставай, вставай, дружок». И кто его выдумал!

Тут Катя заиграла песню, и я сразу понял, что она трубит «Пусть всегда будет солнце».

— Хороший горнист Катя? — спросила Алла Андреевна. Все закричали, что хороший.

— А вы смеялись сначала. Катя, между прочим, кончила кружок во Дворце пионеров. Нехорошо так — смеяться не разобравшись.

— И в самом деле — нехорошо, — сказал мне Толик, который сидел рядом.

Потом мы выбирали совет отряда.

— Кто нас выдвинет, худо тому будет, — предупредили Сушковы.

И мы выбрали девочку с красными лентами, которая рассказывала, как кормят в самолете.

Ее звали Нина Баскакова. Нину не знал никто, но она сказала, что всегда была или председателем или старостой в школе, и мы ее выбрали.

А потом вдруг выбрали меня. Я и не ожидал совсем. И не знал никого. Всех отличал только по штанам да по рубашкам. А меня уже знали. И по фамилии и по имени.

— Сашку, Сашку нам в звеньевые! — кричали братья Сушковы.

И я стал звеньевым второго звена. В звене вся наша палата и братья Сушковы.

— Будешь доставлять нам добавку в столовой, это мы любим, — сказали они потом.

* * *

На второй день мы пошли играть в футбол. Нас вела Алла Андреевна. Она была в синих брюках. Мяч она не держала в руках, а подкидывала, ловко ловя его в воздухе и красиво перегибаясь.

— Это разве игра, — говорил Сомов дорогой, — бутсы не дали, пионервожатая за судью. Я только нападающим буду.

На поле мы разделились, девчонки сели за нас болеть и петь песни. Мы начали играть. Я был запасным команды без маек. У другой команды запасного не было. Другая команда была в майках.

Сомов схватил мяч и повел его к воротам одетых. Рядом бежал Толик и кричал:

— Сомов, пас! Сомов, пас!

А Сомов ни на кого не глядел. Потом на него налетели братья Сушковы.

Сомов упал, вскочил и стал дрыгать левой ногой, будто его ударили.

А Сушковы быстро приблизились к нашим воротам, и если б вратарь Наум не кинулся им под ноги, был бы нам гол.

Алла Андреевна перевела Сомова в запасные за эгоизм.

— Тоже, судья, — проворчал он, и я вышел на поле.

Сначала мяч мне никак не попадался. Я бегал и не ударял. Потом я остановился, и вдруг все поле показалось мне страшно маленьким, будто я смотрел на него издалека, и все игроки понятными заводными человечками.

Я ринулся на них, отнял мяч и стукнул в ворота. И так точно я стукнул, что сразу забил гол.

Девчонки закричали изо всех сил, а Нина Баскакова даже по имени:

— Ура! Саша!

И все меня поздравляли.

Только мяч выбили из ворот, я снова ринулся к нему, но споткнулся. И больше мяч мне не попадался. И поле футбольное было огромным, и все игроки большими и быстрыми.

Алла Андреевна поменяла нас с Наумом. Я сел у ворот и стал вытирать пот со лба и с живота.

Пока я отдыхал, Наум забил два гола. От него все шарахались, когда он бежал, даже Сушковы.

Он бы забил еще голов десять, но Алла Андреевна остановила игру.

К нам пришел инструктор по плаванию, плаврук.

— Сколько вас гавриков? Всех научу, — сказал он и начал учить нас плавать кролем без выноса рук.

Мы поплавали с полчаса на футбольном поле, а потом пошли в купальню и плавали там на мелкоте.

Плаврук ходил по берегу и руководил нами.

Лапти

— Пошли есть клубнику, — сказал Сомов. Мы лежали в палате после отбоя.

— А кто ее дает? — спросил Витька.

— Видел сторожа? Во кулак! Сколько у него клубники.

— Так это же будет воровство, — сказал Наум.

— Сам ты воровство. Он будет есть ее тазами, а мы смотреть, да? Видишь у него в окне свет?

— Вижу, — сказал Наум.

— Это он ест ее, клубнику свою. И утром ест, как встанет.

— Я не пойду, — сказал Наум.

— Я тоже, — сказал Витька, — я ногу занозил.

— И я, — сказал я.

— Толик, пойдешь? — спросил Сомов.

Толик сразу захрапел.

— Тогда я Сушковых позову.

Сомов взял Витькину тюбетейку и пошел из палаты. Они трое протопали по лестнице.

Только они ушли, к нам поднялась Евгения Львовна.

— Спите? А где Сомов? — спросила она. — Звеньевой!

— Он ушел в туалет, — сказал я.

Она прошлась по палате и постояла у окна.

— Что-то долго он там задерживается… Странно, странно, — сказала она, подождав еще.

— Можно, я схожу за ним? — сказал я.

— Куда?

— В туалет.

— Он что, дороги не знает сам?

— Да, не знает. Там лампочка перегорела, а он говорит: «Как темно, так я сразу теряю всю ориентацию».

— «Ориентацию». Ну, сходи.

Я надел сандалии и пошел вниз.

От крыльца я, пригнувшись, побежал к забору. Всюду было темно и дул прохладный ветер.

За забором среди кустов кто-то посвистывал.

— Эй! — окликнул я шепотом. — Вас Евгения Львовна ищет.

Свист оборвался. Я повернулся, чтобы идти назад. Передо мной стоял старик.

— Кушал клубнику, мальчик? — сказал он.

— Нет, это я заблудился. Ищу-ищу свою дачу. Это не моя? — показал я на его дом.

— Нет, это моя. Что ж ты по ночам ходишь? Ты бы днем пришел. Днем и ягоды лучше отобрать, какие спелые. А ты ночью. Ночью кто ходит, знаешь?

— Нет.

— Лунатики. Ты не лунатик?

— Я?

— Ну да, ты?

— Я — нет. Я вратарь.

— Значит футболист. Ну пойдем, угощу, раз футболист, — сказал он и открыл калитку.

Я пошел за ним и мне было страшно. «Кто его знает, чем он угостит», — подумал я.

Он порылся у крыльца и дал тяжелую корзинку.

— И своим уделишь. Они тут рылись на пустых грядках.

Я стоял посреди дорожки.

— Занеси корзинку завтра, я тебя и рассмотрю, каков ты вратарь.

И он засмеялся громко, так громко, что где-то рядом вскрикнул петух.

Я поднялся в палату, а корзинку оставил за дверью. Евгении Львовны не было, и Сомов рассказывал про клубнику. Он сразу замолчал, как увидел меня.

Потом мы ели ягоды. Позвали соседнюю палату. А они позвали своих соседей. На койках сидели все ребята нашего отряда.

И все мы ели клубнику.

— Надо старику дров наколоть, — сказал Витька, надевая тюбетейку.

— У него есть дрова, — сказал Сомов.

— Тогда козу поймать, когда сбежит.

— А козы нету.

— Что же ему сделать еще? И делать-то нечего.

— Я завтра посмотрю что́, — предложил я.

— Точно, — решили все, — и мы ему сделаем.

* * *

— Футболист пришел, — сказал старик, когда я встал у его калитки после завтрака.

Он сидел на крыльце, вокруг валялись тонкие щепки, и он плел из них корзину.

— Это вы под клубнику плетете? — спросил я.

— Под какую клубнику? — И он засмеялся. — Это не корзина. Это лапоть. Знаешь лапти? Плету для киностудии.

— Зачем?

— Снимают фильм. Сто шесть пар лаптей, — вот какой заказ. Раньше что, вся Россия ходила в лаптях. А теперь ботиночки, туфельки. Не стало лапотников. На всю область двое. Умирает лапотное дело.

— А вы делитесь опытом, тогда не умрет.

— С кем делиться? Вот ты хочешь плести лапти?

— Я?

— Ну да, ты. Или друг твой какой-нибудь.

— А что, я хочу. Только не умею.

— Хочешь? — и старик подозрительно на меня посмотрел. — А не убежишь?

— Нет. Зачем убегать.

— Тогда садись. Подожди, схожу за стулом.

Старик принес из дома стул и еще железный крючок и деревянную колодку.

— Видишь крючок? Это кочедык. Им и плетут. Сначала плетешь, значит, подошву. Тут лыко толще, чтоб не снашивалось. А поверху пойдет кайма, обушник то есть, на нем лыко загибается.

И старик показал, как нужно держать кочедык и тянуть им лыко. Сначала у меня все падало из рук, а потом стало получаться.

Мы поработали всего чуть-чуть, а Катя уже загорнила на обед.

— Завтра можно я кого-нибудь приведу? — сказал я.

— Давай, — сказал старик, — только начальству доложите, куда идете. А меня зовите Феофан Феофановичем.

Бессмертие

Толик был рыжий, и его нельзя было стукать по голове. Даже в футбол он играл в Витькиной тюбетейке. Осенью он свалился с мотоцикла, с заднего сиденья, и получил сотрясение мозга. Теперь у него болела голова.

Братья Сушковы нарочно его стукали, и он уходил за угол или еще куда-нибудь и плакал.

— Рыжий пошел реветь! — кричали братья Сушковы, и все отворачивались друг от друга.

В первые ночи мы долго не засыпали. Мы пели песни или кричали просто так, кто что хотел.

Евгения Львовна ходила по палатам и уговаривала нас заснуть.

Однажды мы не кричали, а рассказывали истории. Я рассказал про человека с тремя глазами. А Толик рассказал целую книжку про путешествия. Она называлась «Среди скал и людоедов».

На следующий вечер мы попросили еще рассказать ту книжку. Он стал рассказывать другую: «Я побывал на Марсе». Эту книжку написал его отец, — сказал он.

Как раз братья Сушковы зашли к нам, чтобы подраться подушками. Они стали слушать Толика и просидели у Наума на кровати весь вечер. Они пришли и на другой день дослушать ту книжку.

А когда утром к Толику пристал толстый Митька из первого отряда, они увели того Митьку в овраг и долго оттуда не возвращались.

* * *

Я нашел Толика у забора. Сегодня он был грустный.

— Хочешь научу лапти плести? — сказал я.

— Знаешь, я сейчас все думаю.

— Зачем?

— Жить мне не хочется.

— Как так не хочется?

— Понимаешь, я прочел одну книгу. Там говорят, что земля ужасно маленькая по сравнению со звездами, как песчинка и арбуз. А звезд этих миллиарды, даже больше. И весь мир существует вечно. Понимаешь, всегда был и будет.

— Ну и что, я тоже про это слушал лекцию. По радио.

— Я как об этом подумаю, сразу жить не хочется. Люди, значит, ничто, меньше песчинки для мира. Он и не замечает нас.

— Пускай не замечает, нам-то какое дело.

— Значит, живу я или нет, миру все равно. И еще в той книге написано, что все люди когда-нибудь погибнут. И земли не будет, и солнца тоже не будет, а мир — будет.

— Это еще как сказать. А бессмертие?

— Что бессмертие?

— Да его же изобретут. Очень скоро изобретут. А потом мы полетим к звездам. Тоже будем всегда жить, еще подольше мира.

— Когда это еще будет. Я-то все равно умру.

— А может, и скоро. Если бы каждый старался и работал, скоро бы было.

— Это верно, — сказал Толик, помолчав, — только не каждый старается. Из-за этого так и долго, наверное, что не каждый.

— По радио бы объявить, — сказал я.

Разные разговоры

Мы с Ниной дежурные по даче. Мы подмели пол, я наверху, а она внизу, а еще подмели лестницу и вынесли мусор в овраг. Потом мы стали ждать отряд. Он полол турнепс в колхозе.

Нина заполняла отрядный дневник. Оказывается, у нас есть свой дневник. В нем написано про каждый день, что и как мы делаем в лагере. Нина писала: «Сегодня прекрасный день. Дружно, с отрядной песней, мы пошли на помощь соседнему колхозу «Борец».

Она закончила страницу, и мы начали разговаривать. Нина рассказала, как летала на «ТУ-104» к бабушке в Свердловск. Рассказала про бабушку и про своих родителей. А еще про рыб в аквариуме и про щенка Бобика. А я рассказал, как у нас жил еж в прошлом году. Днем он сидел под шкафом, а ночью хлопал по полу и катал бутылки. Потом я тоже рассказал про своих родителей и про Евсей Александровича, который собирает гоночную машину. А Нина вынесла тетрадь и сказала, что она пишет стихи. Даже дала прочитать кое-какие старые. Про лагерь она тоже успела написать несколько стихов — «Мы любим стоять на линейке» и еще одно, которое она сразу накрыла, как перевернула страницу.

— А я вот иногда люблю родителей, а иногда меня такое зло берет на них, — сказал я потом.

— Меня тоже иногда. Больше на папу. Я захочу подмести пол, когда мама долго не приходит, только возьму швабру, а он говорит: «Ну-ка подмети-ка пол». И у меня все желание пропадает.

— Здорово! — удивился я. — У меня тоже самое.

— Я вообще, когда вырасту большая, детей не так буду воспитывать, — сказала Нина.

— Я тоже, — сказал я.

«И как это получается, — подумал я потом, — люди ходят рядом друг с другом, рядом живут, а не знают, что они одинаково думают. Считают, что они чужие друг другу».

* * *

Мы пошли в лес играть на местности. Сначала мы перешли вброд речку, несли одежду над головой. Потом мы бежали до леса, кто первый. Алла Андреевна бежала в середине, потому что подгоняла девчонок.

Потом мы угадывали, где север, — по деревьям, по валунам и по пням. Алла Андреевна рассказывала, как живут муравьи. Оказывается, муравьи очень старые существа. Они жили тогда, когда всё на земле было огромным: росли стометровые папоротники, в океане плавали ихтиозавры, а по суше бродили жуткие динозавры. Все тогда увеличивалось в росте, и только муравьи оставались маленькими. А если бы они тоже вдруг стали расти, то еще неизвестно, кто бы сейчас жил на земле и летал в космосе.

А потом мы нашли чернику. Садись и ешь вокруг целый час, не вставая.

Наверху в соснах был ветер, пучки солнца бегали по земле. Мы сидели и ели чернику. И Алла Андреевна тоже стала есть. У нее и зубы посинели.

Я пододвинулся к кусту, на котором было особенно много черничных ягод, и вдруг куст задвигался сам собой.

— В кусте кто-то живет! — позвал я Витьку.

Он нагнулся и как закричит:

— Заяц! Мы зайца поймали!

И вытащил маленького, как котенка, серого зайца. У него были длинные уши, розовые внутри, и белые лапы.

Все сразу прибежали к нам.

Зайчонок визжал тонким голосом.

— А заяц ли это? — сказала Алла Андреевна.

— Мы его в живой уголок отнесем и будем выращивать всем отрядом, — сказал Наум.

Витька снял тюбетейку, но в нее зайчонок не поместился.

Тогда я снял брюки и завязал наверху штанины. Мы положили зайца в брюки. Ему стало тепло, и он успокоился.

* * *

В живой уголок нас привели Сушковы. У них там были две морские свинки. Эти свинки сидели в клетке и всегда что-то жевали, мигая маленькими глазками.

У клеток стоял плаврук. Он еще заведовал уголком.

— Петр Петрович, отгадайте, что я принес? — спросил я.

— Да как тебе сказать? — задумался он.

— Зайца.

И мы посадили зайца в свободную клетку.

— Назовем его Федькой, — сказал Петр Петрович и записал Федьку в большую тетрадь, которая называлась амбарной книгой.

Воскресенье

— Сегодня жизнь выбьется из колеи нормального режима, — сказала Евгения Львовна в воскресенье.

И точно: после завтрака никакого распорядка не было, а все ждали родителей.

— Пошли на забор, к дороге поближе, — предложил Наум.

— Они с Толиком лапти будут плести, — сказал Витька, — на что вам эти лапти, ракету бы сделать настоящую.

— Это они для истории, — сказал Наум.

— Умирает лапотное дело, — сказал я.

Феофан Феофановича дома не было. Он уехал на киностудию. Мы с Толиком знали, где что лежит, и нашли всё сами. Только сели, слышим: гудит машина.

— Я пойду взгляну, все-таки вдруг родители, — сказал Толик.

Мы пошли с ним вместе. Это был грузовик. Обыкновенный грузовик с пустым кузовом. Вдоль всего забора стояли октябрята.

— Вон, вон там едет! — кричали они и начинали подпрыгивать.

— А чего их ждать, — говорил толстый Митька, — сами приедут.

Но его никто не слушал.

И только мы с Толиком отошли, как из-за леса выехал автобус. Целый автобус родителей.

— Мама, вон моя мама в окно смотрит! — закричал какой-то малыш, и все они полезли на забор.

— Дети, стоп! — крикнула Евгения Львовна. — Без расписки не отпущу.

Автобус долго разворачивался и не выпускал родителей. Наконец он остановился, и родители хлынули из двух дверей сразу. Такая началась давка! Те, кто быстро нашли друг друга, стали целоваться. А мы с Толиком отошли в сторону.

Мимо прошел Витька. Он вел бородатого отца.

— Я-то, в общем, и не жду, я просто так, посмотреть, — сказал Толик.

— Я тоже, — сказал я.

И тут показался второй автобус.

— Папа! — закричал вдруг Толик и бросился от меня в сторону.

Я побежал за ним.

Никто ко мне не приехал.

— Скоро приходит поезд, — успокаивала нас Евгения Львовна.

Я пошел к Феофан Феофановичу убрать все в сарай. «Еще надо покормить Федьку», — подумал я.

По всей территории ходили ребята с родителями. Они усаживались на скамейках, а кому не хватало скамеек, — на траве, и ели. Все вокруг жевали булку с колбасой, яйца, апельсины, плавленые сырки. Как будто не завтракали и еще вчера не ужинали.

— Саша! Тебе письмо, — вдруг я услышал Нину.

Она стояла у крыльца сразу с двумя родителями.

— Какое письмо? — подошел я к ним.

— Так вот ты какой, Сашенька, — заговорила Нинина мать.

— Где письмо? — сказал я.

— У нас письмо. Твой папа написал его. Можешь порадоваться.

— Почему?

— Ты не знаешь почему? В самом деле не знаешь? А я думала, ты все знаешь. Такой известный папа, а сын не знает. Они же проект сдают, — она достала сверток, и я понес его к Феофан Феофановичу. В свертке было печенье и конфеты.

Я стал читать письмо.

Папа написал, что он получил обо мне хорошие отзывы из лагеря. Он рад, что я учусь народному мастерству — плетению лаптей, и что сейчас они с мамой заканчивают уйму работы, а через неделю, как только получат отпуск, приедут ко мне.

* * *

К нам прибыла комиссия. Она пошла в клуб осматривать нашу выставку. Впереди шел старичок в белом костюме с большим блокнотом в руках.

Отец Толика ушел обедать на станцию, и мы подошли к окнам клуба посмотреть на комиссию. Старичок как раз остановился у стихотворения Нины «Мы любим стоять на линейке». Оно было за стеклом в рамке и приколочено к стене. Старичок записал что-то в свой огромный блокнот. Все вокруг него разговаривали, обсуждали выставку, а он один молчал, никого не слушая, только записывал.

Вот он остановился около портретов Сушковых. Сушковы нарисовали друг друга. Старичок опять записал в блокнот.

— Лапти! — вдруг зашумел он. — Чуйки, вернее — шептуны. Лапти для дома. Откуда они у вас?

— Это два пионера, — начала старшая пионервожатая, — скажете, несовременно. Ну и пусть. Главное, что увлекаются. И старину нельзя забывать.

Мы с Толиком прижались к стене.

— Да это же здорово! Я их носил. Понимаете: пятьдесят лет назад я их носил! А сейчас и в музее нет. А я носил. Не такие, правда, попроще. Эти писаные и с подковыркой.

— Значит, вы тоже — за! Многие смеются, а я поддержала, — обрадовалась старшая пионервожатая.

Позже нас встретил плаврук. Он тоже состоял в комиссии.

— Ну, гаврики, — сказал он, — вам дают премию. Свяжите на память лапоток.

— Мы вам два сплетем, — сказали мы.

— Нет, мне один. Сувенир. Только не забудьте.

Мост пионерский

После тихого часа мы думали пойти в лес, но пришла старшая пионервожатая и сказала, что в зале будет встреча со старым человеком.

— Чего с ним встречаться, — сказал кто-то, — мы и так их на улице встречаем.

Мы сидели в зале, разговаривали кто про что, и вдруг вошел Феофан Феофанович.

— Смотри, кто пришел! — сказал Наум.

— Ну и встреча, — сказал Сомов.

Феофан Феофанович вышел на сцену, сел на стул и стал молчать.

— Начинали бы уж скорей, — сказал Митька из первого отряда.

— Не начну я. Не хочу я вам ничего рассказывать, — сказал Феофан Феофанович.

Все удивились и замолчали.

— Или у вас тут чужих людей много? Без галстуков. А вон и из кармана торчит галстук.

Ребята стали надевать галстуки.

— Теперь я вижу, что здесь посторонних нет, все пионеры, — сказал Феофан Феофанович и стал рассказывать про гражданскую войну. Оказывается, он убежал из дому, чтобы воевать в армии у Котовского. Ему тогда было четырнадцать лет. У него была своя сабля, наган и конь Веселый. А однажды его в селе застали белые, и он залез в колодец. Он просидел там в бадье больше суток.

Я бы и не подумал, что он был таким в молодости. И другие старики — тоже. Мне кажется часто, что я был всегда таким, как сейчас, а старики тоже были всегда стариками.

Я думал так, а Феофан Феофанович говорил уже про другое. Он сказал, что нам доверяют мало серьезных дел. Мы можем сделать много чего для нашего народа.

Ему, например, и его друзьям в молодости доверяли больше. И мы должны не ждать, а сами требовать себе работу.

Взять и построить мост через ручей в поселке. И все жители будут помнить и благодарить нас.

Мы тут же, на сборе, решили построить мост и стали придумывать ему название. Сначала мы хотели назвать его «Полет в космос», или еще как-нибудь так же, а потом решили просто: «Мост пионерский».

* * *

Утром мы расчищали площадку. Для моста. А потом рыли ямы под столбы. Свою яму мы рыли вчетвером: Сушковы, Наум и я. Сначала земля была серой и сухой. Потом был желтый песок. Он летел в карманы и в уши. А потом пошла глина.

— Ну и ямища, — сказали Сушковы.

Яма была мне по пояс.

— После полдника футбол, — объявила Алла Андреевна. Она вместе с девчонками убирала мусор.

— Наум сегодня поиграет, — сказал я, — как это у тебя получается?

— Он глаза расширяет, — сказал Сомов, — бежит, глаза огромные, рот огромный, все и пугаются. А техники никакой.

Сомову не хватило лопаты, и он руководил бригадой октябрят. Октябрята саблями рубили крапиву.

— Лучшее звено первым пройдет по мосту! — крикнула Алла Андреевна.

— Еще пару ямок и порядочек, — сказал я.

— Не успеть, — сказал Наум, — и дождь начнется сейчас.

На нас двигалась туча. У нас еще было солнце, а мы, даже не глядя в небо, все равно чувствовали, что она надвигается.

— Мы будем работать, — сказали Сушковы.

— Мы тоже, — сказали мы.

— Дождик, дождик, перестань! — закричали малыши и побежали под тент.

— Это разве дождь, водяная мука — вот что это, — сказал Наум.

Сушковы изо всех сил кидали глину.

— Вы идите, — сказали они, — мы дороем, затопит — самим же хуже.

— Нет уж, и мы будем, — сказал Наум.

Он смерил глубину, и оказалось, что яма даже больше, чем нужно.

Мы побежали под тент. Там собрались уже все. У края два малыша ловили ртом капли.

— Еще очко! — кричал один.

Другие за них болели.

* * *

— Не умеют они гвозди заколачивать, — сказали Сушковы, — нам бы вот дали. Хоть один гвоздочек.

— Вы свое сделали, отдыхайте, — сказала Евгения Львовна.

— Ну что за отдых, когда рядом работают, — сказали Сушковы.

Мы сидели на траве около моста. А весь первый отряд работал. Они прибивали доски к столбам. Доски были огромными и их носили самые сильные люди лагеря. Это в первом отряде было соревнование. Оно так и называлось: «Самые сильные люди лагеря». И кто победил, тот сегодня носил доски.

— А мы — как нищие, — сказали Сушковы, — Кузя вон две доски несет.

Мост был уже готов, только перила прибить. Он стоял на толстых столбах, светился, весь из новых досок, а под ним грохотал ручей.

— Утром пришли, не было моста, — сказал я, — одни столбы торчали; а два часа — и мост готов.

— Машину бы он выдержал? — спросил Наум.

— Еще как, — сказал Витька, — жаль, не влезет. А лошадь пройдет, если без телеги.

Уезжаю

Я кормил Федьку зеленой капустой, а в это время привезли костюмы на карнавал. И все разобрали.

Толик с Витькой были черкесами, Наум — котом в сапогах, а Сомов — Евгений Онегин.

— Подумаешь, — сказали Сушковы, — мы пиратами оденемся. Сделаем кинжалы, гуталином разрисуемся — и готов костюмчик.

Я тоже решил быть пиратом. Вместе с Сушковыми. Отломал от забора доску и стал делать саблю.

— У тебя костюма нет, да? — подошла ко мне Нина.

Ей досталось платье с вышивками.

— Хочешь, мы будем парой?

— Как это — парой?

— Я буду сестрицей Аленушкой, а ты — братцем Иванушкой.

— А костюм?

— Не надо костюма. Как ходил Иванушка? Босиком и в старых штанах.

— Ну, у меня-то брюки не очень старые.

— Найдешь. И веревкой перевяжешься. Будешь весь вечер просить у меня пить. А я не буду давать. Смешно?

— Это ты здорово придумала, — сказал я, — а то гуталином мазаться неохота.

Я решил взять штаны у Сомова. Подошел к нему, и вдруг ко мне подбежали Сушковы.

— Тебе ужина не дают, — сказали они.

— Почему не дают?

— Мы зашли в столовую, а шеф-повар объясняет: «Никонову печенье не полагается, он с довольствия снят».

— За ним родители приехали, — сказал Сомов.

— Врешь? — сказали Сушковы.

— Честно, приехали.

— Когда?

— Вон сидят с Аллой Андреевной. Они говорят, у них путевки в Крым.

— Хочешь от них убежать? — спросили Сушковы.

— Не знаю, — сказал я.

— Давай, мы в лесу землянку знаем, сто лет живи. Уедут родители — вернешься, скажешь, что заблудился. А еду мы с отряда соберем. Сложимся все.

— Саша, иди к нам! — крикнула вдруг Алла Андреевна.

Я пошел к ним. И они, как увидели меня, так обрадовались.

— Вырос-то, ну и вырос, — сказала мама, — а похудел!

— Поправим, — сказал папа.

— Значит, не доверяете его нам, — сказала Алла Андреевна.

— Ну, знаете, Черное море — это не наша область, — сказал папа.

— Вот, Саша, увозят тебя от нас, — сказала Алла Андреевна.

— Бери, Сашенька, чемоданчик, — сказала мама, — через двадцать минут едем.

— А завтра в Алушту, — сказал папа, — путевочки в кармане.

— Завтра у нас карнавал, мы мост закончим завтра. И наше звено первое, — сказал я, — и в поход еще…

— Быстрей, быстрей, Саша, по дороге все расскажешь, — перебил меня папа и застучал ногой по земле.

— Возьми ключ от кладовки, отдашь Евгении Львовне, — сказала Алла Андреевна.

И я пошел к нашей даче.

Я нашел чемодан, положил в него мыло и щетку. Паста как раз кончилась. И еще положил полотенце.

Потом я хотел сходить к Федьке, но не пошел.

— Куда это ты с чемоданом? — спросил меня Толик. Он сегодня дежурил.

— Да так, — сказал я, — никуда.

Родители сидели там же. Алла Андреевна ушла.

— Осталось пять минут, — сказал папа, — ты попрощался с товарищами?

— Попрощался, — сказал я.

— Тогда пошли.

И мы пошли.

Мы еще стояли на шоссе — ждали автобуса. Он долго не приходил. «Хоть бы не пришел совсем, хоть бы сломался», — думал я. Но автобус подошел. Было жарко, и он пришел весь пыльный.

Вдруг я увидел наших ребят. Они бежали изо всех сил прямо через лес.

— Стойте! Стойте! — кричали они.

— Стойте, — сказал я родителям.

Все подбежали к автобусу и окружили нас.

— Мы его не отпускаем, — сказали Сушковы.

— Как это не отпускаете? Вы откуда, дети? — сказала мама.

— Мы — делегация, — сказал Наум, — он наш звеньевой, и мы его не отпустим. Начальник лагеря разрешил, а мы — не разрешаем.

— Мы завтра мост открываем, — сказал Витька.

— Придется подчиниться, товарищи родители, — засмеялась Алла Андреевна.

— Прощайтесь быстрее — отправляемся, — сказал водитель автобуса.

— Ну что делать? Что делать? — сказал папа. — У нас и путевка на него.

Он стал рыться в одном кармане, потом в другом и вытащил разноцветную бумажку.

— Вот видите, тут написано с двадцатого, а сегодня — семнадцатое, — показал он ребятам.

— Саша, иди же сюда, — сказала мама из автобуса. — Ничего уж тут не поделаешь, — сказала она всем.

— Что ж, до следующего лета, Саша, — вздохнула Алла Андреевна.

— Зря мы тебя не спрятали, — сказали Сушковы.

— Напиши, — попросил Наум.

А автобус уже закрыл двери и поехал. И все ребята смотрели в мою сторону.

Мы еще ехали вокруг горы.

— Вон, вон там наша дача, — сказал я.

— Сядь и сиди спокойно, — сказал папа, — потерпишь до следующего лета. Такого дельфина я раз видел на Черном море… — начал рассказывать он.

«А до следующего лета целый год», — подумал я.

Content

Валерий Михайлович Воскобойников
Хороший наш лагерь

Еду в лагерь

Меня тоже выбрали

Лапти

Бессмертие

Разные разговоры

Воскресенье

Мост пионерский

Уезжаю