Николай Погодин

Собрание сочинений в четырех томах

Том 1

Жизнь и творчество Николая Погодина

После разрыва с мужем Евдокия Григорьевна Стукалова, забрав детей — Анку и Раиску, навсегда ушла из родной тамбовщины на Дон. Трудно было «безмужней» женщине из «российских» да еще с малыми детьми устроиться и осесть в богатой казачьей станице Гундоровской.

Там в 1900 году, сорока трех лет от роду, она родила сына, которого в метрической книге Успенской церкви станицы Гундоровской Донской епархии записали Николаем, а под именем проставили «незаконнорожденный». После этого ханжество и неприязнь сытых мещан погнали Евдокию Григорьевну с тремя детьми дальше…

Когда ей стало совсем худо, она подалась в Ростов, где проживал ее брат Василий Григорьевич Монаенков, портной по профессии. Но и он не мог похвастаться достатком. Монаенков с женой надомничали. Теперь, с приездом сестры, в комнате, одновременно служившей и мастерской, стали проживать девять душ. Василий Григорьевич был портной-штучник и шил брюки на фирму «Миколайчик и К^0», платившую по 25 копеек со штуки. Поэтому в работе участвовала вся семья. Евдокия Григорьевна вела хозяйство и выполняла несложные портновские операции, а дети пришивали пуговицы. Коля, у которого с детства было плохое зрение, с трудом вдевал нитку в ушко иголки, нервничал и колол себе пальцы, а когда двоюродные братья дразнили его «слепая тетеря» — плакал.

Но не всегда была работа, и тогда в свободные вечера Евдокия Григорьевна выцарапывала острием иглы на покрытом черным или цветным лаком яйце маленькие картинки-писанки на пасхальные сюжеты, которые продавала на паперти церкви. Как-то на пасху в соборе проводился конкурс на лучшую писанку, и Евдокия Григорьевна заняла второе место, получив в награду шесть рублей, деньги по тому времени не малые. И еще умела она в долгие зимние вечера замечательно рассказывать разные истории. Любила говорить о героях французской революции, про которых вычитала по складам в своей единственной книге — «История французской революции». Коля жадно слушал, не спуская с матери глаз.

В тринадцать лет Коле улыбнулось счастье. Его сестра Раиса, ставшая к этому времени модисткой, прилично зарабатывала, и мальчика отдали учиться в трехклассную начальную школу имени Святополка Мирского. Читать и писать он умел и поэтому сразу был принят в третий класс, который и окончил первым учеником и лучшим рисовальщиком. Он много и без разбора читал, хорошо декламировал и сам писал стихи, подражая Игорю Северянину. Учительнице его стихи очень нравились. Зная способности мальчика, она мечтала увидеть его гимназистом и стала хлопотать для него стипендию на бесплатное обучение. Но из этой затеи ничего не вышло. Проучившись всего один год в начальной школе, свое дальнейшее образование Коля Стукалов продолжил в «горьковских университетах».

В четырнадцать лет он поступил учеником в слесарные мастерские, а затем в контору по распространению лент для пишущих машинок и зубоврачебных инструментов. Однажды хозяин, заметив расторопность и сообразительность подростка, сказал ему: «Коля, ты умный мальчик, и я из тебя сделаю человека».

Когда грянула Февральская революция, Николай бегал по улицам Ростова, торгуя свежими номерами местной газеты «Приазовский край», а позже стал экспедитором издательства.

После Октябрьской социалистической революции Николай Стукалов пошел добровольцем в Красную гвардию, но вскоре его свалили сыпняк и воспаление легких с катастрофическим осложнением на глаза. Он чуть не ослеп. Мать и сестры, на иждивении которых он тогда оказался, не отходили от него. Молодой организм победил… Когда-то хозяин обещал сделать из Коли человека, но человека из него сделала Советская власть, открывшая настежь все двери перед «кухаркиными детьми».

Наборщики, с которыми Стукалов сдружился в свою бытность экспедитором, считали его толковым парнем и помогли устроиться в газету, где не хватало репортеров. Начиная с 1920 года ростовская газета «Трудовая жизнь» стала печатать мелкие хроникерские заметки Николая Стукалова, которые он подписывал псевдонимами «Нахичеванец» и «Николай Скиталец». Прочитав роман Л. Андреева «Сашка Жегулев», он увлекся одним из героев книги и очередную свою заметку подписал: Николай Погодин. Так родился псевдоним, который вошел в историю литературы.

В 1921 году очерк Николая Погодина, посвященный первому продналогу, был перепечатан газетой «Правда», а вскоре он получил телеграмму от Марии Ильиничны Ульяновой — секретаря редакции — с предложением сотрудничать в газете.

«Этот счастливый день вижу сейчас во всех подробностях, точно эго случилось вчера, — вспоминал Н. Погодин сорок лет спустя. — Ошеломляла, если хотите, отрывала от земли самая подпись… Неповторимое, единственное в жизни чувство это было от того, что подписала телеграмму мне сестра Ленина…».

До 1924 года Н. Погодин был корреспондентом «Правды» по ростовскому краю и сотрудничал в местных газетах, а в 1925 году он переезжает в Москву и становится разъездным очеркистом «Правды». В критической литературе при анализе творческого пути драматурга Н. Погодина его работа в «Правде» рассматривается, как правило, лишь в связи с его первыми пьесами — «Темп» и «Поэма о топоре», созданными на основе очерков «Темп» и «Поэма стальная». Сам же драматург считал: «…суть в том, что свою общественную, политическую закалку получил в «Правде», когда были в расцвете ленинские нормы…»; работа в газете научила его «социальной грамотности».

В 20-е годы «Правда» в своей деятельности исходила из ленинского обращения к работникам печати, где подчеркивалась необходимость уделять «побольше внимания самым простым, но живым, из жизни взятым, жизнью проверенным фактам коммунистического строительства…»[1]. И разъездной корреспондент «Правды» Н. Погодин, постоянно находясь на переднем крае борьбы за новую жизнь, остро чувствовал ее биение и с поразительной зоркостью обнаруживал в советских людях «красные ростки» нового, коммунистического. Начиная с 1921 года в таких газетных миниатюрах, как «Об очерках-докладах», «Как писать», «Красный факел» в гостях у рабочих», «С диспута о литературе», «Искры эпохи» и других, определились идейные и эстетические взгляды молодого журналиста. Свое наиболее полное выражение они нашли в статьях «Уходи!.. Уходи!..» и «Новый материк», написанных в Азербайджане.

В статье «Уходи!.. Уходи!..» Погодин с позиций современности и ее героя резко критикует эстетов от литературы и кино, которые отворачиваются от повседневного героизма простых тружеников и, стремясь уйти от действительности, создают псевдоромантических героев. В статье «Новый материк» он пишет о людях творческого труда, о наших героях-современниках: «У нас в Баку люди своими руками творят землю, увеличивают площадь суши, создают новый материк, и кто же знает об этом?»

Идея неразрывной связи советской литературы с советской действительностью становится основной идеей Н. Погодина, которую он пронес через все творчество. В последней своей статье, опубликованной посмертно, он писал: «Меня волнует главный вопрос нашей литературы — современность и ее герой…»

В своих статьях и очерках молодой журналист умел отражать явления, только-только намечающиеся в жизни, и находить в характере советских людей ленинские черты. В 1921 году на примере 1-й Донской государственной фабрики он показывает, как «в руках рабочего» (так называется и статья), который поставлен Советской властью директором, ожило разрушенное предприятие. Сущность руководителя нового типа, поднятого из низов Советской властью, заключается, по мнению Н. Погодина, в ленинской любви к народу, в преданном служении ему. Поэтому рабочие и любят своего директора и сам журналист любит своего героя, который является для него примером бескорыстного служения народу. Образ директора Бахметьева — это начало пути Погодина к показу образов советских руководителей, выполняющих предначертания партии. С самых первых литературных шагов и в течение всей жизни его увлекали неуемные, несгибаемые, целеустремленные люди.

В 1926 году Н. Погодин опубликовал сборник статей и очерков «Красные ростки». В этом сборнике ярко выражено авторское отношение к своим героям. Он любит или ненавидит их и всегда выносит свой журналистский приговор.

Свою первую книжку Н. Погодин посылает на суд М. Горькому в Сорренто, откуда вскоре получает ответное письмо, в котором великий писатель с присущей ему прозорливостью определил самое существенное в таланте Погодина. Он дал высокую оценку его умению передать «не просто внешние изменения старого русского быта, не мелочи, а глубочайшее перерождение старинного русского человека…»[2].

В 1928 году разъездной корреспондент «Правды» прибыл на Урал. Там, на Златоустовском заводе, он написал статью «Поэма стальная», где поэтизировались самоотверженные, одержимые творческим горением советские люди, способные решить любые задачи, поставленные Родиной. Статья была насыщена ярким диалогом, острой конфликтностью и местным колоритным языком.

В 1929 году, находясь на Волге, где шло строительство самого крупного в стране тракторного завода, Погодин опубликовал в «Правде» серию очерков под общим названием «Тракторострой». Первый очерк назывался «Темп», и в нем рассказывалось о невиданных и даже немыслимых ранее в нашей стране темпах гигантского строительства и — что было самым важным — о том, как социалистический труд создает социалистическую личность.

«Но мне этого было мало, — вспоминал, говоря об очерке, Н. Погодин, — и я вдруг решил рассказать людям об этом чуде на Волге через театр — я сел писать пьесу…». Его неудержимо потянуло показать этих чудесных людей, с которыми он сдружился на Тракторострое, и в первую очередь руководителей строительства — директора Василия Иванова и прораба-американца Джека Колдера. Ведь это они развернули небывалые и немыслимые ранее в нашей стране темпы строительства, покорившие Погодина.

Он понимал, что «темп» — понятие не только техническое, что теперь в темпах строительства для его Родины решается историческая задача, а лозунг партии «Догнать и перегнать» равнозначен «быть или не быть». Поэтому ударное слово «Темп» и стало названием пьесы.

Перед глазами Погодина возникали отдельные эпизоды, которые он наблюдал на Тракторострое, полные глубокого смысла и драматичности. А записанный и вошедший в очерк спор у начальника строительства? Он же прямо просился в пьесу… «Эта драматичность, — рассказывал позднее Н. Погодин, — без особых усилий с моей стороны, а иногда и без моего ведома проникала в мои простые сцены и соединяла в один кусок бурной жизни мою первую пьесу «Темп», — а писал я ее в темпе газетных очерков, ровно неделю…». Он забывал, что эта неделя явилась как бы итогом его десятилетней напряженной журналистской работы…

В драматургию Н. Погодин пришел со своей темой — темой преобразующей силы социалистического труда, со своим конфликтом, выраженным в борьбе старого, отживающего, с нарождающимся, молодым, с умением зорко всматриваться в жизнь и находить «красные ростки» нового у своих любимых героев. Этих проверенных друзей своей боевой журналистики он привел в драматургию и создал галерею образов наших современников, несущих в себе неугасимый пламень ленинской веры в победу коммунизма и по-ленински работающих во имя этой победы. Отсюда истоки погодинского оптимизма и чувство самой высокой романтики, которым была освещена пьеса «Темп». Позднее драматург вспоминал: «Написал же я свою первую пьесу при полном незнании законов профессионального мастерства, составляющего драматическое искусство». Действительно, Погодин не знал тогда теории драматургии, и, мне думается, в этом было его счастье. А позже, когда он увидел, что канонические законы драмы, идущие от Аристотеля, могут стать прокрустовым ложем для его современного материала, он не захотел считаться с этими законами. Уже в 1933 году драматург говорил: «У меня никак не укладывается образ в старую форму, которую я отлично знаю…»

Но все же кое-какие навыки драматургического письма у него были. Многие статьи и очерки Погодина были расцвечены яркими жизненными картинками, по которым было видно, что их написал журналист, владеющий искусством «словесного действия», когда образ рисуется словом. И наконец, за год до написания «Темпа» он начинает сотрудничать в крестьянской радиогазете и пишет инсценировки и сценки из сельской жизни. Об этом Н. Погодин рассказывал: «…у меня помимо огромного запаса наблюдений разъездного корреспондента был еще опыт большой работы в области радиоинсценировок. Я написал для радио сотни маленьких сцен и драматических композиций и там научился по крайней мере диалогу и движению сцен».

В декабре 1929 года Н. Погодин по заданию «Правды» выехал в Ленинград. Там он прочел свою пьесу ленинградскому корреспонденту «Правды» поэтессе М. Шкапской, которая поверила в его драматургический талант и организовала читку «Темпа» на квартире Л. Сейфуллиной. Он читал свою пьесу в присутствии Алексея Толстого, Корнея Чуковского, Николая Никитина, Лидии Сейфуллиной и Марии Шкапской. Пьеса получила общее одобрение. Перед уходом Л. Сейфуллина тихо сказала Н. Погодину: «Вот вы теперь и писатель. — И добавила: — Драматург», вручив рекомендательное письмо к художественному руководителю Театра имени Евг. Вахтангова А. Попову, в котором говорилось следующее:

«Рада случаю хорошо о себе напомнить советом — не упустить хорошую пьесу. Я уверена, что театру она должна доставить не только успех, но и новую подлинную заслугу. Пьеса Н. Ф. Погодина называется «Темп», она о пятилетке, но не халтура. Прекрасные массовые сцены, большая убедительность, живой диалог, хороший язык заставили меня позавидовать автору. По-моему, в интересах обеих сторон — драматурга и театра — она должна идти впервые у вас.

Я убедила Николая Федоровича не оставлять ее МХАТу, а предложить вам».

Н. Погодин забрал пьесу из МХАТ, где она лежала без движения, и отдал ее А. Попову. Через три дня «Темп» был принят, и началась работа театра с драматургом. На репетициях Погодин делал для себя выводы из всего увиденного и услышанного, непрерывно улучшая пьесу. «… Еще за неделю до открытого спектакля, — говорил он позже, — вписывались и переделывались целые сцены». О дальнейшей многотрудной работе Погодина над «Темпом», якобы написанным в семь дней, видно также из его письма к М. Шкапской: «Пьесу сейчас не посылаю вам. Вот третий раз переделаю окончательно, тогда читайте… Как слон, работаю над пьесой… Нет, вообще теперь пьеса уже не совсем драматический очерк…»

И все же, когда театральная критика охарактеризовала «Темп» как сценический очерк, Погодин с удовольствием принял это определение жанра пьесы, как патент на изобретение новой драматургической формы. Ему хотелось быть новатором, и поэтому в своей статье о «Темпе», названной им «Несколько слов о сценическом очерке» (1930), он подтвердил, что «Темп» — это «сценический очерк со всеми особенностями очерка». Ведь тогда драматург еще не знал, что своей первой пьесой он открыл в драматургии новую производственную тему.

На сцену впервые хлынула толпа «несценичных» людей, одетых в телогрейки и лапти. Они говорили на своем колоритном языке о таких нетеатральных вещах, как темпы, соревнование, пуск завода, и эти слова волновали зрителей, потому что вся страна жила тогда теми же чувствами и мыслями.

В пьесе «Темп» секретарь парторганизации Лагутин, поздравляя рабочий коллектив, говорит: «На этом участке социалистического строительства горит пламя ленинских идей, здесь живет и действует ленинизм». И начинающий драматург в живых образах и драматических ситуациях раскрывает это положение.

Хотя «Темп» сохранял злободневность газетного материала, все же пьеса не была театральной переделкой производственного очерка, потому что драматург, придерживаясь правды фактов, с самого начала стремился, по его словам, «понять их суть, раскрыть их смысл», то есть создать типические, синтезированные образы, которые и вытеснили у него в ходе работы первоначальные газетные зарисовки. В пьесу вошли лучшие и наиболее яркие куски, ситуации и даже отдельные слова не только из очерка «Темп», но и из других ранее написанных Н. Погодиным вещей. Например, в очерке «Дом с золотой крышей» (1926) Н. Погодин рассказывал о случае, происшедшем с дедом Никашкой:

«Уполномоченный заявлял в больницу сходиться — сошлись. И кака-то, понимаешь, чижик-девка, махонька така, деду Никашке говорит: спущай портки. Оторопел дед, а послушался и обиделся шибко. Вот он директору на собрании и ставит такое: «Непорядки. Прими к сведению, девка-сквернавка… Нехорошо…»

Эти слова автор позже почти дословно переносит в свою первую пьесу. Ермолай Лаптев говорит главному инженеру Гончарову: «Как же это такое?.. Чижик-девка, сквернавка, лезет ко мне с приказом: скидай порты при всех… Не могёте! Нет такого закону! Во!»

В ряде очерков и статей Н. Погодина, посвященных рабочему классу — «Черная кровь» (1924), «Голубой колосс» (1927), «Хозяин?.. Я!» (1927) и других, — поднимается тема осознания себя хозяином страны. Так, например, в статье «Два слова правды» рабочий с завода АМО заявляет: «…мы завоевали себе восьмичасовой рабочий день, но если потребуется, будем работать двенадцать и двадцать часов…»

Позже ту же мысль выскажет в «Темпе» рабочий-металлист Краличкин: «…мы хозяева своей страны и этого завода… Если бы нас капиталист заставил работать лишние полчаса, мы бы устроили ему забастовку, а здесь мы станем работать двенадцать часов».

Из журналистики же принес Погодин и умение писать свои персонажи разным языком. Он рассказывал: «Когда я делал газетный очерк, я строго следил, чтобы на нем лежал отпечаток, звучал язык той местности, о которой пишешь. Это научило меня многому…» Вс. Мейерхольд, выступая в 1930 году на дискуссии «Творческая методология Театра им. Мейерхольда» и отмечая в своем выступлении языковую бедность многих пьес, сказал: «…пойдите в наши театры — все действующие лица говорят одним языком, за исключением Погодина, который пытается в «Темпе» заставить действующих лиц говорить таким языком, который присущ каждому из них. Это у него очень хорошо сделано».

Уже в пьесе «Темп» стали очевидными те черты таланта Погодина, о которых позже с предельной точностью скажет его первый режиссер и учитель А. Попов: «Погодин умел смотреть в жизнь и видеть в ней новое. Он заставлял актеров и режиссеров смотреть и видеть новое».

Становление нового в пьесах Погодина происходит в борьбе со старым. И в результате столкновения с новой жизнью, с ленинскими идеями его герои на глазах у зрителя «выпрямляются». В «Темпе» подобное «выпрямление» произошло у сезонника Ермолая Лаптева, который, почувствовав себя хозяином строительства, ответственным за его судьбу, первым ставит свою «заковыку» — подпись под соцдоговором.

В спектакле Театра имени Евг. Вахтангова роль Ермолая Лаптева играл Б. Щукин, и драматург очень этим гордился. Знаменитый Щукин, создавший к тому времени такие великолепные образы, как Павел Суслов в «Виринее» Л. Сейфуллиной и товарищ Антон в «Барсуках» Л. Леонова, вдруг взялся за эпизодическую роль в его пьесе!

Объясняется это тем, что замечательный актер за несовершенством роли сумел почувствовать любовное отношение автора к своему герою и наполнил образ Лаптева такой поэзией, что тот сделался одним из интереснейших в спектакле.

Б. Щукин увидел в Ермолае Лаптеве нового человека, рожденного эпохой социалистического строительства, и с подлинным артистизмом показал в нем такие глубины прекрасного, что восхищенный драматург только и мог сказать: «Я лучше знал своих героев, чем сумел написать их, но откуда он знает их, этот Щукин?» Щукинское раскрытие образа Ермолая Лаптева помогло драматургу позже в «Человеке с ружьем» показать «выпрямление» Ивана Шадрина, когда тот, после беседы с Лениным, поняв свою ответственность за судьбу России, принимает решение: «Воевать надо сегодня. Сейчас!»

Подобное же «выпрямление» происходит в «Темпе» и с инженером Данилой Даниловичем. Осознав созидательные перспективы, открытые Советской властью для людей его профессии, перспективы для индустриального «скачка» родины, он переходит на сторону народа. Этим же путем в «Кремлевских курантах» придет к Советской власти, к Ленину инженер Забелин.

Много лет спустя, прослеживая свой творческий путь, сам драматург дал такую оценку «Темпу»: «Как в детстве каждого человека формируется его сознание, так и в начале писательского пути первая пьеса как бы определила весь мой тридцатилетний путь».

В этой первой пьесе, пусть пока еще в «конспективной» форме, были заложены очень многие ситуации и образы, которые драматург разрабатывал всю свою жизнь, до «Цветов живых» включительно.

В статье «Для меня самое важное» (1960) Н. Погодин писал: «Последняя моя работа — пьеса «Цветы живые». В ней как бы объединились две мои любимые темы — Ленин и современность».

Эти две главные для него темы: творческий труд и становление в труде личности нашего современника — рабочего, инженера, колхозника, ученого — и историко-революционную драматург разрабатывал все тридцать лет. Обе эти темы были связаны с В. И. Лениным, с его идеями и мечтами. Поэтому можно сказать, что в «Темп» вошло все предыдущее творчество Погодина-журналиста, и из «Темпа» же вышло все последующее творчество Погодина-драматурга…

В связи с уходом А. Попова в Театр Революции спектакль «Темп» ставила режиссерская коллегия, но дружба между Н. Погодиным и А. Поповым не прекратилась. Однажды Погодин рассказал ему о своем новом замысле — написать пьесу на основе очерка «Поэма стальная». Режиссер, который в своем творчестве тяготел к современности, горячо поддержал его идею, и вот задолго до премьеры «Темпа», летом 1930 года, Погодин снова вернулся на Златоустовский завод, но уже драматургом. Он приехал вместе с режиссером А. Поповым и художником И. Шлепяновым, чтобы показать через театр «эту великолепную быль», названную теперь «Поэма о топоре». В этой пьесе полностью сохранился дух статьи, воспевавшей героику нашей повседневности.

«Поэма о топоре» (1930) явилась как бы продолжением «Темпа». Здесь решалась та же тема ударничества, но звучание личной заинтересованности рабочих, осознавших себя хозяевами своего завода, усиливалось. Драматург показывает, как рабочие добровольно отдают заводу половину месячной зарплаты на покупку необходимых деталей, а домохозяйки приходят на завод помогать мужьям. Так благодаря новому отношению к своему заводу и труду на благо родины в душах рабочих рождается самый чудесный в мире сплав — благородный сплав советского патриотизма.

Если в «Темпе» драматург стремился к показу всего «железного потока» строителей социализма, то в «Поэме о топоре» он уже создает более обобщенные, укрупненные образы — Степан, Евдоким, Анка. Теперь Погодин категорически отмежевывается от утверждения критики, а также от своего собственного, что его пьесы, написанные на основе газетных очерков, являются сценическими очерками. «Поэма о топоре», — пишет он в статье «Стальные, немигающие…», — несмотря на все авторские ссылки на документальность, в целом отходит от сценического очерка…». Он начинает отчетливо понимать, что «дело искусства раскрывать факты диалектически, а не констатировать машинально».

На основе сопоставления и осмысления многих фактов Погодин поднялся в своих первых пьесах до обобщения, до создания типических образов и открыл новое направление в драматургии, повернувшее советский театр к темам труда, к людям труда, строившим невиданное в истории человечества общество.

Спектакль «Поэма о топоре» в постановке А. Попова стал этапным в развитии советского театра, и у Н. Погодина после его ошеломляющего успеха явилась мысль написать новую пьесу о командирах пятилетки. Ведь в «Темпе» и «Поэме о топоре» он писал о ее рядовых. Когда он начал работать над пьесой «Мой друг», которая первоначально называлась «Командиры пятилетки», перед ним встала проблема масштабности характера. Он понимал, что грандиозные задачи, поставленные партией, под силу решать только недюжинному человеку с большими страстями. И в своих статьях этого периода он начинает говорить о необходимости учебы у Шекспира, умевшего создавать яркие, полнокровные характеры. Он призывает драматургов к творческой учебе и борется против эпигонства. Уже тогда он видел, что показ нашей действительности, раскрытие рожденного этой действительностью советского человека не укладывается в рамки старой драматургии, и находит в сюжетостроении новую, погодинскую форму, которая всегда адекватна содержанию. Погодин уже тогда понимал всю важность своей работы. В статье «Сто двадцать тракторов и Шекспир» (1932) он писал: «Я работаю на будущих драматургов».

В «Моем друге» (1932) Погодин решает проблему положительного героя-современника. Пьеса появилась в результате его знакомства с жизнью большого коллектива строителей горьковского автомобильного завода и его директора А. Дыбеца. В течение многих дней Погодин неотлучно находился при нем, вникал во все его дела и заботы, радовался и печалился вместе с ним, и они стали друзьями. Поэтому пьеса и получила название «Мой друг».

«Но мой герой отнюдь не фотокопия своего прообраза», — предупреждал драматург, ибо в этот образ он вложил все лучшее, что было в характерах всех его положительных героев.

В противовес бытовавшему в это время в советской драматургии штампу «стального, немигающего социального героя» Н. Погодин пишет своего Григория Гая живым, из плоти и крови. Гай — борец и романтик, строитель и мечтатель. Он ошибается и страдает, борется и побеждает.

Это чрезвычайно сложная, бесконечно талантливая натура, полная больших страстей и смелости. Создавая этот вдохновенный образ, драматург сам горел вдохновением, он любил своего героя и любовался им, он гордился своим другом, и это восхищение художника передавалось зрительному залу, придавая спектаклю романтический пафос.

Позднее ту же восторженную любовь к своему герою и авторское восхищение им, но уже возведенное в степень, драматург положит в основу изображения образа Ленина.

В «Моем друге» Гай раскрывается не только сам по себе, а всеми действующими лицами. Н. Погодин говорил: «Григорий Гай в спектакле подобен солирующему инструменту в симфоническом концерте… Пьеса построена как концерт для какого-то инструмента с оркестром… Все участники играют для главного исполнителя, а главный исполнитель играет для всего ансамбля».

Позднее этот прием драматург целиком применит в своей пьесе «Человек с ружьем» для раскрытия образа Ленина.

Как в своих очерках, так и в первых пьесах Н. Погодин в поисках положительного героя того времени обращался к образам коммунистов-руководителей, лучших людей современности, целиком устремленных в будущее, в коммунизм. Это были директора фабрик и заводов, начальники крупных строительств и передовые рабочие, то есть люди, выполнявшие самые ответственные задания партии по строительству социализма, наделенные большевистскими характерами, ленинскими чертами. Так через последовательный показ положительных героев (Бахметьев, Болдырев, Гай, Руководящее лицо) драматург шел к своему идеальному герою — В. И. Ленину. Впоследствии в своих «Автобиографических заметках» Н. Погодин очень обоснованно разделил свой творческий путь на три периода. «С «Моим другом», — писал драматург, — закончился короткий и буйный период, который можно сравнить с порой всякой счастливой молодости… Когда прошли первые вдохновения, то для настоящего мастерства не оказалось серьезного багажа знаний».

Как умный человек, Погодин понимал, что своим успехом в драматургии он в первую очередь обязан тому, что, как он говорил, «пел я новые мотивы как для театра, так и для зрителя». Понимал он также и то, что нельзя заниматься самоперепевом, ибо новое вчера становится обыденным сегодня и банальным завтра. Чтобы оставаться на уровне новых требований времени, он начинает усиленно учиться мастерству.

Искусству изображать жизнь он в первую очередь учится на горьковской драматургии, которую называл школой для драматических писателей.

В 1933 году Погодин принимает активное участие в дискуссии о советской драматургии, защищая от нападок не свои первые пьесы, а свои сложившиеся еще в журналистике эстетические убеждения, на основе которых эти пьесы были написаны.

В 1934 году, на Первом съезде писателей СССР Н. Погодин делает содоклад по драматургии. Он утверждает, что генеральной линией развития нашей драматургии должны быть современность и ее герой, выражающий ведущие тенденции своего времени, а также глубокая диалектическая взаимосвязь между формой драмы и ее жизненным наполнением…

Еще в 1933 году Н. Погодин начал работать над новой пьесой, которую думал передать А. Попову для Театра Революции. В ходе работы драматург несколько раз менял название пьесы: «Одиночество», «Степи», «Кометы» и, наконец, «После бала». Эта пьеса, законченная в 1934 году, и явилась первой пьесой второго периода. В ней Погодин уже ставит перед собой новую задачу — писать «только о людях с их страстями», а не о производственном процессе, но писать об этом в своем старом смешанном жанре, ибо он убежден, что «действительность… не укладывается в «ящички по номерам»…». В этом смысле в пьесе «После бала» стиль погодинского письма проявился особенно ярко.

Отражая жизнь, драматург обнаруживал, что в ней не бывает какого-то отдельного «жанра» в чистом виде, а все время идет чередование, смешение «жанров». Это он и перенес в свои пьесы, создавая широкую стереоскопическую панораму жизни.

Идея пьесы «После бала» возникла у Погодина случайно. Для драматурга это был период растерянности, вызванный тем, что старые темы у него уже иссякли, а для создания новых произведений не хватало мастерства. Однажды, читая газетную статью, в которой рассказывалось о молодой девушке-колхознице, разоблачившей врагов новой жизни, драматург увлекся острой конфликтностью материала и решил на его основе написать пьесу.

«В этой пьесе, — вспоминал Н. Погодин, — я ушел от моих друзей, строивших заводы… и отправился в деревню… нет, лучше сказать в колхоз. Почему? Сейчас там великолепные материалы для драматургии. В деревне окрепли, сформировались, определились невиданные люди как результат невиданного строя».

Он поехал в Коломну и там много ездил по колхозам. В одном из них познакомился с молодой девушкой-колхозницей, которая вела колхоз, не будучи его председателем. Общение с этой девушкой и помогло драматургу в создании живого образа нашей современницы. Впервые в своем творчестве роль Маши Погодин писал, исходя из актерских данных конкретного исполнителя — М. Бабановой.

В пьесе «После бала» уже многие образы были укрупнены и индивидуализированы. Это умение пригодилось Погодину при написании следующей пьесы, «Аристократы» (1934).

С группой писателей Погодин побывал на строительстве Беломорского канала и был глубоко взволнован увиденным. Новый материал захватил его, пробудив в нем огромную жажду творчества. «Что ни история, что ни биография — то тема и сюжет», — писал он. Здесь, на Беломорканале, небольшая группа чекистов и тысячи заключенных встретились как враги. И если у чекистов было одно устремление — перевоспитать этих людей, сделать их полезными для общества, то личные устремления у их «воспитанников» были слишком разными. Поэтому необычность погодинского стиля в данной пьесе объясняется необычностью драматургического материала, для которого он в каждом отдельном случае искал соответствующую именно этому содержанию форму. Своей пьесой Погодин прославил гуманизм партии и нашего общественного строя, способного «перековать», возродить к жизни и творческому труду деклассированных людей — людей, чуждых, а порою даже враждебных новому строю.

Когда в сентябре 1935 года на Третий театральный фестиваль съехались в Москву театральные деятели многих стран мира, то наибольший интерес у них вызвали «Аристократы» Н. Погодина в постановке Н. Охлопкова. Профессор Дан (США) сказал об этом спектакле: «Это самая свежая, поражающая постановка из всего показанного на фестивале. Такой спектакль нельзя увидеть нигде, кроме Москвы… «Аристократы» — это спектакль особый — поражающей новизны».

Так Погодин в своем творчестве шел от триумфа к триумфу. Репертуар театров первой половины 30-х годов был заполнен его пьесами, но драматург не собирался почивать на лаврах.

4 и 10 апреля 1935 года А. Горький дважды встречался с деятелями литературы и искусства. Непосредственным поводом для этих встреч явился вопрос о создании произведений, посвященных XX годовщине Великого Октября. Горький призывал писателей создать к юбилею такие произведения, в которых при обязательной глубине и масштабности ярко воплотилась бы тема партии и отразились революционные события 1917 года.

Присутствовавший на обеих встречах Н. Погодин загорается горьковской идеей. Драматург отказывается от всех своих замыслов, бросает все начатое и работает только над юбилейной пьесой. По словам самого Погодина, он «прочел горы материалов», ведь впервые ему пришлось писать пьесу не на основе личных наблюдений, не по умозрительным схемам, как, например, «Снег» (1932), а по историческим материалам.

Прошел почти год, а он еще даже не выбрал темы для пьесы. 11 марта 1936 года он пишет об этом жене: «…не знаю, на что решиться… На носу XX годовщина. К этой дате написать надо нечто очень сильное…»

Вскоре была найдена идея пьесы. Драматург рассказывал: «Когда подготовительная работа была проделана, я постарался представить себе, как в художественных образах воплотить основную идею пьесы — союз рабочих и крестьян. После долгих раздумий родился образ Ивана Шадрина». Это был первый шаг драматурга на пути к созданию пьесы «Человек с ружьем».

Н. Погодин, как правило, никогда не писал по заданной схеме. Он говорил: «Я не имею холодных схем, математически расставленных, и не люблю этим заниматься». В своем творчестве он почти всегда шел от идеи к образу, от образа к действию и от действия к сюжету.

Так, из идеи пьесы — «союз рабочих и крестьян» у него первоначально возник образ крестьянина Ивана Шадрина. Этот образ в погодинской драматургии не нов. Его предшественником (прототипом) был Ермолай Лаптев из «Темпа». Рассказывая о преемственности образов в своей драматургии, сам Н. Погодин подчеркивал, что Ермолай Лаптев из «Темпа» «через 8 лет… станет Шадриным».

В своей работе драматург всегда исходил из существа найденного образа, перевоплощался в него и жил его жизнью. Потому-то он и мог с полным основанием позже сказать: «Шадрина я, что называется, носил в груди моей. Могу его представить в любой ситуации. Он для меня неисчерпаем, как неисчерпаема жизнь».

По своему замыслу другого героя произведения, рабочего-большевика Чибисова, драматург должен был столкнуть в революционном Питере с крестьянином-солдатом Шадриным и показать, как крепнет союз этих двух людей, основанный на общности классовых интересов.

Рабочий Чибисов на практике преподает крестьянину Шадрину ленинскую революционную тактику и приводит его в штаб революции — Смольный, где декрет о земле окончательно роднит Шадрина с Советской властью.

Таков был первоначальный план пьесы, а позднее сценария «Ноябрь».

Но в ходе работы, читая все написанное об Октябрьской революции, драматург все глубже проникался духом Октября и ему все ближе становился живой Ленин. Он увидел, что каждое качественное изменение в революции и в революционном народе несло в себе ленинские идеи, и его неудержимо потянуло написать о В. И. Ленине. Для этого Н. Погодин начинает читать всю литературу, посвященную вождю, и самое главное — штудировать сочинения В. И. Ленина. Тома Ленина, стоящие на стеллажах в кабинете писателя, стали «топорщиться» бахромой обильно исписанных рукой Погодина бумажных закладок.

Позже, на примере пьесы «Человек с ружьем», драматург рассказывал, как у него возникла поэтическая идея произведения: «Я не был в Смольном. Не встречался с Лениным. Так что же все-таки сделало мое произведение живым? А живым оно стало потому, что меня поразила одна ленинская фраза. На III Всероссийском съезде Советов он привел разговор, услышанный им в вагоне Финляндской железной дороги. Старушка сказала: «Теперь не надо бояться человека с ружьем».

В этой фразе Ленин гениально предвидел будущие новые взаимоотношения в обществе. Так появилась поэтическая идея «Человека с ружьем», от которой засветилась вся пьеса. Вот почему драматург с полным основанием мог сказать: «Подлинную идейность художественному произведению сообщает именно поэтическая идея — всегда высокая, очень трепетная, глубоко личная и поэтому громадная».

По трудам вождя Погодин освоил ленинскую лексику, в сочинениях самого В. И. Ленина нашел «сценическое зерно образа» великого человека, которое, в свою очередь, дало ему возможность постигнуть его «драматический дух».

Одной из основных книг в работе над пьесой для Погодина была книга Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир», одобренная В. И. Лениным и Н. К. Крупской. Джон Рид своей книгой дал драматургу понимание движущих сил Октября, а в революционном накале Смольного, который «гудел, как перегруженная током динамомашина», показал ему единство народа и вождя.

В поэме В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» Н. Погодина поразили те строки, где поэт столкнул в разговоре один на один представителя народа и народного вождя.

Драматург берет для пьесы аналогичную ситуацию: скромно появившийся, неузнанный Ленин беседует с солдатом в Смольном. Только вместо абстрактного, безымянного солдата, выведенного в поэме В. Маяковского, Н. Погодин дает в собеседники Ильичу конкретного солдата-крестьянина Ивана Шадрина, персонаж, наделенный типической биографией.

Драматург много думал — как бы повел себя Шадрин, если бы встретился с Лениным. «В результате мучительных поисков, — рассказывал он, — я вдруг отчетливо увидел такую сцену. Из дальних дверей появляется Ленин, и родилась первая фраза: «Уважаемый, где бы тут чайку мне?»

И Ленин отвечает: «Соскучились по чаю… а?»

Эта первая ленинская реплика своей демократической тональностью явилась тем камертоном, который определил звучание всей пьесы, всей трилогии.

Такой поворот темы не был у драматурга преднамеренным, это явилось драматургическим открытием, ибо теперь Шадрин «выпрямляется» не только под влиянием ленинских идей, но и под непосредственным воздействием самого Ленина.

Драматурга охватывал трепет перед сложностью поставленной перед собой задачи. Он говорил: «Я долгое время не мог свыкнуться с мыслью, что мне предстоит просто писать текст и этот текст будет как бы свойствен Ленину».

Какую же творческую и гражданскую смелость надо было иметь Погодину, чтобы вот так, впервые в истории драматургии, столкнуть вождя революции с рядовым солдатом и чтобы вождь говорил не цитатами из своих произведений, а словами драматурга, которые были бы свойственны гениальному Ленину.

14 августа 1936 года драматург написал ясене: «…вчера утром сделал первую сцену с Лениным, о которой тебе говорил. Сцена вышла, как я ее задумал… Дело идет». Это была знаменитая сцена встречи Ленина с Шадриным в Смольном. Впоследствии, давая ей оценку, Н. Погодин сказал: «Написал я ее сразу. Пьесы еще не было. Была только эта сцена. Она была написана с вдохновением, и я считаю ее единственно законченной из всего, что написал до сих пор».

Почему эта вдохновенная сцена, написанная на одном дыхании, прошла без помарок через все стадии дальнейшей огромной работы и стала хрестоматийной? Да потому, что у Погодина вдохновение всегда являлось результатом большой предварительной работы, проделанной мысленно. Только после этого он садился за стол, как он выражался, «записывать рукой» продуманное, прочувствованное, зрелое. Хотя позже Погодин, который в творчестве оправдывал свое любимое изречение: «Труд всегда должен идти впереди таланта, ибо талант — это труд, возведенный в степень», как-то очень легко рассказывал, что эта сцена, открывшая ленинскую тему в драматургии, была написана им чуть ли не по наитию. «Я сел и в течение 20 или 30 минут написал сцену: Иван Шадрин встречается в Смольном с Лениным».

Он словно забыл, что этим вдохновенным минутам предшествовало все его журналистское творчество, которое он называл «школой «Правды» 20-х годов» и о котором говорил: «Не будь «Правды», не будь близкого общения с М. И. Ульяновой, я ни за что не взялся бы написать Ленина». К этой сцене Н. Погодина вели десятилетняя работа в газете и все его пьесы, явившиеся вехами на пути к созданию великого образа.

В сцене встречи драматург поэтизирует ленинскую человечность, его органическую простоту при общении с народом. Он показывает Ленина, который подошел к Шадрину «как равный к равному», и задает ему простые, доступные для понимания солдата вопросы, которые на самом деле полны глубинного политического подтекста. Сценический прием с неузнаванием дал драматургу возможность подчеркнуть, что не под гипнозом имени Ленина совершился исторический переворот в сознании крестьянина-солдата. К революции его толкнула сущность ленинских идей, быстро усвоенных солдатом благодаря неотразимой силе убеждения и логике вождя.

Из удивительного по глубине диалога Ленина и Шадрина, который течет свободно и просто за счет заинтересованности собеседников друг в друге, логически, без авторского нажима вытекает большое историческое решение: «Воевать надо сегодня, сейчас!» Поэтому эпизод встречи Ленина с Шадриным является одним из лучших в советской драматургии, ибо в нем раскрывалась великая ленинская простота и монументальность. Монументальность вождя выразилась в том, что он существовал не сам по себе, а рядом с Шадриным, олицетворяющим народ.

В этой сцене, впервые в творчестве Погодина, возникает простой, обаятельный Ленин, освещенный чудесной улыбкой, ощущается его сердечная теплота, которая позже, в «Кремлевских курантах», осветит сцену разговора вождя с подмосковными крестьянами.

1 ноября 1936 года Н. Погодин сдал киносценарий «Ноябрь», в котором впервые в истории советской кинодраматургии был создан образ В. И. Ленина.

Н. Погодин знал, что пока вопрос о сценарии еще будет где-то решаться, его спасение — только в очередной работе. По просьбе А. Попова в середине января 1937 года он отправляется на Дальний Восток писать для Театра Красной Армии пьесу о пограничниках. Вскоре он публикует в «Правде» два очерка «На Дальневосточной границе» и по возвращении в Москву начинает работу над пьесой «Падь Серебряная», которую неожиданно пришлось отложить. До 20-й годовщины Октября оставалось три месяца, а в Театре имени Евг. Вахтангова тревога: драматург А. Афиногенов опаздывает с юбилейной пьесой «Великий выбор» (позже названной «Москва, Кремль»), которую должен был ставить театр. Артист этого театра Б. Щукин не может забыть обаяния и огромной силы ленинского образа в сценарии «Ноябрь», он мечтает теперь сыграть эту роль на сцене. Щукин советует Погодину переделать сценарий в пьесу. Он агитирует руководство театра срочно обратиться к драматургу, чтобы к юбилею театр не остался без пьесы, и дирекция заключает с Н. Погодиным договор. Окрыленный драматург в течение нескольких недель переделывает сценарий «Ноябрь» в пьесу «Человек с ружьем». Началась напряженная и вдохновенная работа драматурга и театра. 13 ноября 1937 года состоялась премьера спектакля «Человек с ружьем».

Грандиозность воссозданного времени и образа вождя революции В. И. Ленина вызвала в зрителях огромный душевный подъем и энтузиазм. Выступая на следующий день в клубе писателей, очень хорошо сказал об этом небывалом успехе Всеволод Вишневский: «Вчера мы смотрели пьесу Погодина «Человек с ружьем»… Наша драматургия дала… образ Ленина. Мы видели, как весь зал единодушно встал в овации. Это русская советская литература, это написано нашим драматургом».

После триумфального успеха пьесы в театрах страны был снят фильм «Человек с ружьем», вышедший на экраны в октябре 1938 года. 16 марта 1941 года Н. Погодин за пьесу «Человек с ружьем» был удостоен звания лауреата Государственной премии 1-й степени. Начиная с декабря 1937 года Н. Погодин полностью отдает себя работе над «Падью Серебряной», а 7 июля 1938 года в письме к С. Юткевичу сообщает об окончании пьесы и о том, что она принята к постановке Театром Красной Армии. Но сам он считает, что пьеса у него не получилась, потому что он «не уловил человеческих типов за субординацией пограничной службы и за красками специальных жизненных условий».

У драматурга, например, была сцена, которую он считал главной: рядовой командир в силу обстоятельств был поставлен в такие необыкновенные условия, когда должен был выступить как представитель Советского правительства, но такое решение этой сцены полностью расходилось с воинским уставом, по которому за подобную «самодеятельность» отдают под суд. Начались переделки, которые, как правило, были губительными для произведений Погодина, ибо хорошо у него выходило то, что выходило сразу. И все же «Падь Серебряная» была в ту пору одной из лучших пьес советского репертуара на военную тематику.

А успех «Человека с ружьем» разрастался и был настолько несомненен, что Погодину на основе сделанных им для себя методологических открытий по работе над образом вождя захотелось написать новую пьесу о Ленине, которую он позднее назвал «Кремлевские куранты». Теперь драматургу не надо было изучать время действия пьесы, ибо он сам жил в то время и много писал как журналист о ленинском плане ГОЭЛРО в своих статьях и очерках.

Еще в 1921 году начинающий журналист Н. Погодин пишет статью «Из уст спеца», в которой рассказывает, как в ростовском трамвайном парке после работы, в первом часу ночи «буржуазный спец»-инженер докладывает рабочим об электрификации России. В этой статье Погодин полемизировал с только что вышедшей книгой Г. Уэллса «Россия во мгле», где английский писатель называл Ленина «кремлевским мечтателем» и уверял, что без американской помощи Россия погибнет. Герой погодинской статьи, беспартийный специалист, на основе научных и экономических данных доказывал собранию ростовских трамвайщиков, что «Россия не есть погибшая страна, которую, по мнению многих, нам самим не спасти. Мы владеем такими богатствами, которыми не владеет ни одно государство в мире…» И от этих слов, писал Погодин, светлели лица рабочих.

В энтузиазме русского рабочего класса журналист увидел реальность ленинского плана электрификации для отсталой и разоренной страны. Реальность осуществления плана ГОЭЛРО Погодин видел также в том содействии, которое оказывала Советской власти часть старой технической интеллигенции, перешедшая на сторону революции и считавшая, что электрификация даст ей возможность применить на практике свои знания.

Старый инженер-электрик говорил журналисту: «Советская власть плюс электрификация — коммунизм… Так, кажется? Интересное время. А ведь только теперь я чувствую настоящую творческую работу… Такого удовлетворения от труда, как теперь, я никогда не испытывал». Может быть, истоки образа Забелина находятся в рассказе этого инженера-энергетика, которому ленинский план ГОЭЛРО дал радость творческого труда. Ведь впоследствии драматург подчеркивал, что никакого прототипа для создания образа Забелина у него не было, «но настроения среди интеллигенции в связи с ленинским лозунгом электрификации России я знал хорошо, и не потому, что я эти настроения специально изучал, а потому, что жил действительностью того времени, был частью ее».

Н. Погодин писал пьесу-воспоминание, но она была накрепко связана с настоящим и устремлена в будущее. В этой пьесе должны были открыться новые черты ленинского характера. Если в «Человеке с ружьем» драматург показал Ленина-вождя революции в момент, когда «политическое положение в стране свелось к военному», то в этой пьесе он показывает созидательный гений вождя в момент, когда «политическое положение в стране было концентрированным выражением ужасающего упадка экономики».

В те годы, о которых рассказывается в пьесе, привлечение саботирующих специалистов на сторону Советской власти было проблемой номер один. Ленин писал, что нужно «подходить к специалистам науки и техники… чрезвычайно осторожно и умело, учась у них и помогая им расширять свой кругозор, исходя из завоеваний и данных соответственной науки, памятуя, что инженер придет к признанию коммунизма не так, как пришел подпольщик-пропагандист, литератор, а через данные своей науки…»[3]. И сам занимался привлечением крупных специалистов к совместной работе.

В драматургии Н. Погодина острый момент «выпрямления» или «перековки» героя всегда означает движение драматургического действия к кульминации. Он умеет тонко и убедительно показать в своем герое рождение новых мыслей и чувств. В пьесах о Ленине это «выпрямление» героев происходит под личным воздействием вождя. И в «Человеке с ружьем» и в «Кремлевских курантах» Ленин приводит своих собеседников к пониманию и признанию Советской власти через их личный интерес. Но если Шадрин после знакомства с декретом о земле через свой крестьянский интерес пришел к Ленину союзником, то Забелина, противника нового строя, Ленин привлекает к этому союзу с Советской властью через его интерес инженера-созидателя, патриота России. И тот и другой путь, который проходят герои произведений Н. Погодина, полностью соответствует исторической правде.

Драматургом уже были найдены тема и сюжет пьесы, а он все еще не мог найти для нее названия. И только тогда, когда перед его мысленным взором возник образ молчавших кремлевских курантов, у него возникла поэтическая идея произведения. «Куранты молчат, голод, замерла промышленность, остановилась жизнь государства. И вот Ленин зовет часовщика, зовет инженера… Это и дало идею произведению». Это дало и название пьесы — «Кремлевские куранты». Тема курантов пронизала всю пьесу, придав ей композиционную целостность и поэтичность.

Летом 1939 года пьеса «Кремлевские куранты» была полностью закончена. Тогда же у Н. Погодина прошли три премьеры: «Джиоконда» и «Падь Серебряная», написанные в 1938 году, были показаны в январе 1939-го и «Моль» — в декабре того же года. Весь 1940-й и начало 1941 года Н. Погодин целиком отдает работе с МХАТ над репетициями «Кремлевских курантов».

8 мая 1941 года МХАТ показал черновую генеральную репетицию пьесы подшефной воинской части. А вскоре началась Великая Отечественная война, и премьера спектакля «Кремлевские куранты» состоялась только 22 января 1942 года в Саратове.

Н. Погодин по состоянию здоровья был освобожден от службы в Армии и вместе с семьей подлежал эвакуации. Однако он остался в Москве. В самые тяжелые дни войны, когда враг рвался к столице, Погодин, мечтая о разгроме фашистов, закончил пьесу «Контрудар», рассказывающую о контрнаступлении Красной Армии и разгроме войск Колчака.

В этой пьесе он как бы проводил историческую параллель. Будучи твердо уверенным в нашем зреющем контрударе, драматург хотел передать советским людям свою веру в неминуемый разгром фашистских полчищ. Но пьеса поставлена не была.

В годы войны драматург много работает. Им были написаны: «Московские ночи» (1942), «Лодочница» (1943), «Икс и игрек» (1943), «Живые источники» (1944), «Сентиментальное знакомство» (1945), «На Можайской дороге» (1944–1946). В пьесах этого периода чувствуется уверенность писателя в нашей конечной победе, ибо на защиту Родины встал весь советский народ, от мальчика до старика академика («Московские ночи»). С изумлением и гордостью открывает драматург в каждом «иксе» и «игреке», в любом советском человеке, под его внешней обыденностью героический характер. Однако, несмотря на отдельные яркие образы и живо написанные сцены, произведения военного периода не раскрывали всей глубины подвига советского народа.

Сам Погодин объяснял неудачи своих военных пьес тем, что ему приходилось строить их на эпизодах, «нахватанных» из фронтовых рассказов, которые он пытался инсценировать. И произошло, вероятно, то, о чем он позднее скажет: «При сочинительстве пьес, пользуясь готовыми сюжетными схемами и шаблонами, мы забываем о том, что к искусственному сюжету изобретаем искусственные поступки, которые определяют мораль, чувства, привычки действующих лиц». В пьесах военного времени у драматурга отсутствовало самое основное и существенное для его творчества — личный контакт со своими героями.

Но если Погодин в силу этих причин не сумел правильно раскрыть в своих пьесах того периода истоки героизма советского человека на войне, то в своей публицистике он первым определил, что «главной темой современности на целый ряд лет будет тема: почему мы победили. Это тема тем».

В пьесе «Сотворение мира» (1942–1943) Погодин первым во всю силу своего таланта дал ответ на этот вопрос — почему мы победили. Посещая госпитали, он однажды встретил полковника инженерных войск. «Он меня загипнотизировал, — рассказывал драматург. — В этом больном, разбитом человеке была неувядаемая вера в наше будущее. Он дал мне сюжет, идею и тему пьесы о непокоримости русского человека». Эта встреча и послужила толчком для создания пьесы «Сотворение мира».

В пьесе, хотя она и писалась во время войны, Погодин уже не пытается больше показывать душевное состояние людей на войне, а стремится «…хотя бы показать душевное состояние людей, прошедших через войну». Имея перед глазами такой яркий прототип, драматург показывает в «Сотворении мира» в образе Глаголина несгибаемого человека — человека, опаленного войной, но вышедшего из ее огня победителем, способным заново сотворить не только себя, но и мир. Премьера спектакля «Сотворение мира» состоялась 5 января 1946 года на сцене Малого театра и прошла с успехом.

В своих «Автобиографических заметках» Н. Погодин писал: «Третий период моей работы — это время таких получивших разную оценку пьес, как «Сонет Петрарки», «Маленькая студентка», «Мы втроем поехали на целину», «Третья, патетическая»… Впрочем, этот период ведет свое начало от пьесы «Сотворение мира». В этих пьесах — весь мой опыт, драматургическая программа, мироощущение».

После «Сотворения мира» драматург написал много пьес, которые либо не шли совсем, либо не задерживались в репертуаре театров. Это были: «Минувшие годы» (1946–1947), «Бархатный сезон» (1948), «Миссурийский вальс» (1949), «Когда ломаются копья» (1952), «Рыцари мыльных пузырей» (1953).

В том же 1953 году Н. Погодин пишет драматическую хронику «Заговор Локкарта» («Вихри враждебные»), в основу которой лег эпизод из борьбы чекистов, возглавляемых Дзержинским, с внутренней и внешней контрреволюцией, вошедший в историю под именем «заговора Локкарта». Подчиняясь литературному материалу, драматург впервые в своем творчестве делает упор не на образном строе пьесы, а на несвойственной ему острой сюжетности.

В другой своей историко-революционной пьесе, написанной в тот же период — «Багровые облака» (1955), Погодин показывает, как революционный пожар 1905 года, вспыхнувший в столице, отразился багровым отблеском на облаках, плывущих над всей Россией.

На примере небольшой железнодорожной станции Ландышево драматург показывает борьбу большевика Костромина с представителями монархии и ее эсэровской опорой.

В том же году он написал пьесу «Мы втроем поехали на целину», а годом позже «Сонет Петрарки».

В этой пьесе драматург утверждает право нашего современника на сильные и высокие чувства. Еще в «Кремлевских курантах» Ленин говорил Рыбакову: «А ведь хорошо любить? Чувство-то удивительное?»

И вот это удивительное чувство первой любви пришло к уже немолодому семейному человеку, начальнику большого строительства Суходолову, который всю свою жизнь отдал партии и народу. Счастье это для Суходолова или несчастье? Всем ходом пьесы драматург показывает, что счастье. Счастье Суходолова заключается в мечте о прекрасном, украшающем жизнь и помогающем ее полнокровному восприятию.

В этой пьесе драматург выходит за рамки таких проблем, как ломать или не ломать семью, сходиться с этой девушкой или не сходиться. Он разоблачает воинствующих ханжей и мещан всех рангов, которые на словах вроде бы ратуют за незыблемость семейного очага, а на деле признают лишь право собственности: «Мое моим останется, и нечего тут в благородство играть». Герой пьесы счастлив оттого, что на свете живет юная, прекрасная, чистая девушка Майя… И только… Ей он готов писать письма, как Петрарка писал сонеты Лауре. В 1957 году Н. Погодин впервые обращается к прозе. О своем решении перейти на прозу и раздумьями в связи с этим переходом драматург делится, как обычно, с женой. В июле 1957 года он ей пишет: «…в голове вертится небольшая повесть, чтобы попробовать, выйдет или нет у меня проза. Страшно и рискованно затевать большую работу, не имея понятия о том, что может элементарно получиться. В драме у меня есть хоть почерк, который всегда узнается, а в прозе я даже каракули писать не умею. Это серьезная вещь: что сказать — я найду и как сказать тоже соображу, но выразить «что и как» словами я еще не знаю… Но ты не думай, что я ее уже пишу. Нет. Я томлюсь. Кажется, все планы кончатся в Цхалтубо очередной пьесой».

Так оно и случилось. Осенью в Цхалтубо, где Погодину всегда очень хорошо работалось, он за месяц набросал вчерне свою новую пьесу, которую закончил в 1958 году. Это была «Третья, патетическая». Ею он завершил свою трилогию о Ленине.

Еще в дни XX съезда партии, когда на сцене Кремлевского театра шли восстановленные в новой редакции «Кремлевские куранты», драматург был восхищен игрой Б. Смирнова в роли Ленина и обещал актеру продолжить с ним работу над этим образом в новой пьесе. Своим появлением на свет «Третья, патетическая» во многом обязана этому прекрасному актеру.

Драматург сделал все, чтобы увязать «Третью, патетическую» с предыдущими пьесами и создать тем самым трилогию о Ленине. Хронологически трилогия заканчивалась смертью вождя, но драматург перекрывает тему смерти мажорным финалом ленинского бессмертия, составляющего идейно-художественную основу заключительной части трилогии.

Как и в первых частях трилогии, Погодин в «Третьей, патетической» использует ранее открытые им методы работы над образом Ленина, но в этой новой, завершающей пьесе ему потребовалась еще более детальная и глубокая разработка образа вождя. И снова, исходя из своей установки, что тема пьес, посвященных Ленину, должна быть кардинальной, иначе она не взволнует зрителя, Погодин берет временем действия пьесы труднейшую пору в истории Советского государства, когда острая политическая обстановка в стране, вызванная нэпом, усугублялась смертельной болезнью вождя. И снова, как и в первых двух частях трилогии о В. И. Ленине, драматург ставит своего героя в эпицентр борьбы, чтобы полнее раскрыть его величие, в данном случае величие трагедийное, ибо герой неизлечимо болен.

Если слова В. И. Ленина о том, что «теперь не надо бояться человека с ружьем», и его восклицание «надо мечтать!» послужили для драматурга ключом к раскрытию образа самого Ленина в «Человеке с ружьем» и в «Кремлевских курантах», то и в этой пьесе он вновь обращается к высказываниям вождя. «Вспомним слова В. И. Ленина, — пишет Н. Погодин, — что даже гибель героя не оставит пессимистического впечатления, не прозвучит безысходной трагедией, если жизнь его отдана во имя народного дела, если подвиг его торжествует над смертью». Эти ленинские слова драматург блестяще реализовал в своей «Третьей, патетической».

И снова, как в «Человеке с ружьем» и «Кремлевских курантах», разрешение главного конфликта происходит в пьесе при встрече героев с Лениным. У Шадрина эта встреча была случайной, у Забелина — вынужденной, для Дятлова и Ипполита она является необходимой, жизненно важной. Когда нэповская вакханалия заслонила Ипполиту «огни Смольного», а у Дятлова появилось «но» по отношению политики партии, он понял, что с этими сомнениями нужно идти «…к Ленину, к нему одному». В этой сцене драматург показывает Ленина-политика и учителя партии.

В «Третьей, патетической» Погодин впервые в своем творчестве применяет прием внутреннего монолога, дающий ему возможность заглянуть в глубины души своего героя. Ведь во внутреннем монологе Ленин как бы со стороны говорит, о себе самом, ибо после разговора с Ириной Сестрорецкой он почувствовал, что с его именем у людей связываются «высшие понятия власти… справедливости, может быть, совести».

В «Третьей, патетической» еще ярче, чем в первых частях трилогии, раскрывается ленинская любовь к новому человеку и вера в него. «Я бесконечно верю в Прошку, — говорит в пьесе Ленин. — И без этой веры не было бы Октября и человечеству не светили бы бессмертные огни Смольного».

В 1959 году первому и единственному из драматургов Н. Погодину за трилогию о В. И. Ленине была присуждена Ленинская премия. Примерно в это же время драматург опубликовал несколько программных статей, в которых создатель драматургической Ленинианы щедро делится своим опытом и призывает художников к дальнейшей работе над неисчерпаемым в своем богатстве образом вождя революции. Работая одинаково талантливо во многих газетных жанрах, Погодин в последние годы своей жизни отдавал предпочтение театральной критике. В статьях того периода выражены самые сокровенные эстетические взгляды Погодина, талантливого теоретика драматургии и блестящего театрального рецензента.

Основным погодинским критерием для оценки произведения литературы и искусства всегда были современность и ее герой, а также правдивое отражение действительности. Поэтому он призывал драматургов сделать в своем творчестве «крутой поворот к глубокой и большой жизненной правде, к которой нас призывают партия, наш советский зритель, наш театр».

Выступая против пресловутой теории бесконфликтности, тормозившей развитие нашей драматургии, Погодин говорил, что по своей сути «драматургия — это всегда неблагополучие». Следовательно, и «сюжеты наших пьес, — утверждал он, — должны строиться на столкновениях дурного и хорошего, передового и отсталого, нового, еще нарождающегося со старым и отмирающим, а не на борьбе хорошего с лучшим».

В своих статьях он призывал покончить с бесконфликтностью и считал, что острота конфликта не исчерпывается только его постановкой в произведении. Главное — острое решение жизненных проблем. Погодин выступал против заведомо благополучных «американских» финалов, лишающих драму драматизма.

Н. Погодин требовал, чтобы критика всегда велась с позитивных позиций, чтобы критика велась ради утверждения. Он считал, что даже при написании сатирических пьес не следует забывать о том, «что Гоголи и Щедрины писали об одном обществе, мы — о другом. Они должны были отрицать все для будущего, мы отрицаем остатки прошлого во имя настоящего».

Выступая в печати как театральный критик, Погодин в любом произведении старался найти хотя бы крупицы талантливости. Но если шла «пустая порода», он честно говорил об этом автору. Зато с какой радостью откликался он на всякое проявление талантливости в любой отрасли искусства и литературы. В своих статьях он приветствовал появление пьесы В. Розова «В добрый час!», пьесы З. Дановской «Вольные мастера», приход в литературу нового отряда талантливых писателей: С. Антонова, В. Аксенова, Е. Дороша, Г. Владимова и других.

Многие сейчас известные писатели могли бы рассказать, с какой благожелательностью он помогал становлению их творчества. Такая душевная щедрость присуща только людям большой доброты, бескорыстия и таланта.

В своих статьях, написанных с юношеским задором и темпераментом бойца, критикуя других, Погодин никогда не становился в позу непогрешимого. Единственно к чему он стремился сам и к этому же призывал других — сделать советскую драматургию лучшей в мире. В основе этих статей лежит богатая практика Погодина-драматурга, поэтому они не потеряли своей ценности и значимости и сегодня. В 1959 году, спустя восемнадцать лет после написания, пьеса «Контрудар» была поставлена на сцене Ивановского областного драматического театра под названием «Как манящие огни», а в редакции 1960 года Погодин дописал к пьесе пролог, в котором Ленин беседует в Кремле с Фрунзе перед отъездом того на колчаковский фронт, и назвал ее «Не померкнет никогда». В прологе драматург показывает, что основными предпосылками для победы в гражданской войне является понимание Лениным законов исторического развития и его безграничная вера в революционный народ.

Интересно отметить, что в этом прологе, впервые у Погодина, Ленин беседует с историческим персонажем, и поэтому в основу их разговора драматург положил абсолютно выверенный исторический материал, не позволяя себе никаких вольностей.

Погодин раскрывает образ Ленина, создателя и руководителя Красной Армии, первоисточник всех ее побед, через прямые высказывания Фрунзе. Фрунзе говорит о ленинских идеях, на основе которых им строилась Красная Армия, самому Ленину. И возможно, от этого беседа, несмотря на всю свою доверительность и историческую достоверность материала, приобретает несколько иллюстративный характер.

Чуть раньше, в 1958 году, было опубликовано первое прозаическое произведение Н. Погодина «Янтарное ожерелье», в котором он рассказывает о стремлении нашей молодежи жить по-новому и пытается предостеречь ее от ошибок, свойственных юности. «Янтарное ожерелье» вышло массовым тиражом в «Роман-газете». К драматургу начали поступать письма читателей. На основе их анализа он пришел к следующему заключению, с которым спешит поделиться в своем письме к жене: «Что вещь читается — это несомненно, но, к сожалению, не так, как мне бы хотелось. Говорят, что мой Володька никого не интересует, а вот Ростик — да. И вообще читается все, что вокруг основной линии. А почему? Потому что еще не умею внушить читателю своего отношения и повести его за собой. Сейчас я написал бы все точнее и лучше. Короче говоря, пусть меня критика истопчет, но прозу писать буду. Думаю написать повесть «Лабиринт» о жизненных путях нашей молодежи».

Обещания своего он не выполнил. Погодин был драматургом до мозга костей и не писать пьес не мог… А «Янтарное ожерелье» было небольшим, хоть и талантливым эпизодом в его творчестве.

Он начинает разрабатывать тему «о жизненных путях кашей молодежи» драматургически. Одна за другой появляются пьесы: «Маленькая студентка» (1959), «Цветы живые» (1960), «Голубая рапсодия» (1961), он работал над пьесой «Лев Порошин», которая должна была завершить студенческую трилогию.

«Маленькую студентку» драматург писал на основе личных и длительных наблюдений за группой сокурсников его дочери по физическому факультету МГУ, часто бывавших в его доме. Работалось драматургу легко и весело, потому что, по его словам, «пьесу освещали шум молодости, поэзия молодости…». В «Маленькой студентке» вчерашние школьники, а теперь уже «матерые» студенты спорили, шутили, смеялись, разыгрывали друг друга и, конечно, любили… Среди этих ребят выделяется маленькая ростом студентка Зина Пращина, которая является совестью курса. Она пришла в университет не только со стажем работы, не только с житейским опытом, но и со своей жизненной драмой. Зина честна и воинствующе принципиальна.

Еще раньше, на одной из репетиций «Сонета Петрарки» в Театре имени Маяковского, Погодин сказал актрисе Вере Орловой, которая очень нравилась ему в роли поэтической девушки Майи, что он пишет пьесу о студентах с заглавной ролью для нее. При читке пьесы героиня Зина Пращина показалась Вере Орловой черствой, антипатичной девицей, этаким «синим чулком», всюду сующим свой нос, и она, к огорчению автора, даже пыталась отказаться от роли. Но потом, в ходе работы, этот образ нашей молодой современницы стал для актрисы дорогим и близким, о чем она и сказала драматургу. «Никогда эти актеры не знают, на что они способны», — ответил Погодин, которому очень понравился этот «веселый, освещенный весенним ветром» спектакль, поставленный режиссером Б. Толмазовым.

В «Голубой рапсодии» Погодин прослеживает дальнейшую эволюцию большинства своих героев из «Маленькой студентки». В пьесе рассказывается о том, как быт разъедает любовь и как без глубокого товарищеского уважения рушится семья. В «Голубой рапсодии» выведен эпизодический, но очень важный персонаж. Это «девушка в белом», которая как бы от имени автора, от лица зрителей и, главное, от себя самой спрашивает Пращину и Каплина: почему такие хорошие в своей сущности люди не приносят друг другу счастья? «Голубая рапсодия» — это взволнованный разговор драматурга о любви, о семье, о человеческом достоинстве.

Продолжая разработку молодежной темы, Погодин пишет пьесу «Цветы живые». Драматург, воспевший в своих пьесах ударный труд людей первой пятилетки и их стремление жить по-коммунистически («Дерзость», 1930), естественно, стремится теперь к встрече с новой порослью рабочего класса, возглавившей движение за коммунистический труд.

Погодин едет на Ленинградский металлический завод в передовую бригаду Михаила Ромашова, хотя, по его словам, у него к без этого было материала на три пьесы. Ему захотелось посмотреть этим ребятам в глаза и спросить — почему у них возникло желание работать по-коммунистически, в чем пафос их труда.

Драматург ознакомился с комплексным планом бригады, в которой ленинское требование «учиться, учиться и учиться» вдруг засияло с новой силой, и у него родился замысел сцены, где портрет Ленина как бы оживает и беседует с одним из героев пьесы, который в трудную минуту обращается к Владимиру Ильичу за советом. И вождь помогает ему…

Это была ситуация из погодинского очерка «Волоколамские были» (1925), где бывший слесарь, председатель губисполкома Балахнин, прежде чем принять решение по докладу губплана об электрификации, внутренне советуется с портретом Ленина:

«Слесарь прикрывал лист бумаги с цифрами своим портфелем и, успокоенный, пробовал переглянуться с портретом Владимира Ильича.

Но Владимир Ильич чуть-чуть косился на слесаря и чуть-чуть улыбался чему-то своему, давно передуманному. Тогда старый слесарь застенчиво отворачивался от портрета и глядел в окно, где синеет белесое жиденькое небо, где провода… провода…

Понимаете, это как бред, как навязчивая идея. Глянул — вот он на столе — доклад губплана об электрификации. Решай же, слесарь, — говорит журналист своему герою, — ведь ты же посоветовался с Лениным!»

В пьесах с образом Ленина драматург всегда приводит к нему своих любимых героев в самое трудное для них время и каждый приносит свою тревогу, драму, заботы, сомнения, но заботы и сомнения не личного, а исторического характера, выражающие дух времени, и получает от вождя ясную жизненную перспективу. Такими героями были Шадрин, Забелин, Дятлов, Сестрорецкий, Фрунзе. Теперь же это бригадир Бурятов, наш молодой современник. Ему очень тяжело. В бригаде не все ладится. К кому же ему обратиться за советом, если не к автору «Великого почина» — Ленину. И силой мечты Бурятова о разговоре с Лениным в его сознании оживает портрет вождя и начинается мысленный разговор, мягкий и лиричный, как размышление. После этого «разговора» суховатый Бурятов обращается к своим друзьям по бригаде с такими прекрасными словами: «Каждый должен стремиться принести кому-то счастье».

В «Цветах живых» Ленин показан драматургом как вечный современник человечества, который живет в сердцах и мыслях людей. Одновременно с работой над молодежными пьесами Погодин начиная с 1960 года много времени отдавал своей пьесе об Альберте Эйнштейне, которого выбрал героем трагедии, как мне думается, по трем причинам.

Во-первых, Погодин, признанный певец современности, чье творчество всегда отличалось высокой гражданственностью, не мог не откликнуться на основную проблему современности — борьбу за мир.

Во-вторых, драматург всегда тяготел к изображению значительных и интересных характеров, которые он называл шекспировскими. В образе Эйнштейна, одного из величайших титанов мысли XX века, великого гуманиста, трагически связавшего свое имя с атомной бомбой, он решал проблему — наука и гуманизм.

И в-третьих, в «Альберте Эйнштейне» с новой силой прозвучал горьковский вопрос: «С кем вы, мастера культуры?», обращенный теперь Погодиным к людям науки, несущим перед человечеством большую ответственность за его будущее.

В 1961 году трагедия «Альберт Эйнштейн» была закончена и драматург передал ее в МХАТ. Обычно, отдав пьесу в театр, Погодин забывал о ней, загораясь новой очередной работой. С «Альбертом Эйнштейном» этого не случилось. Пьеса присохла к сердцу, и его не переставала мучить неудовлетворенность. Он чувствовал, в пьесе что-то не так и многое нужно переделать. Но что? Этого драматург еще не знал.

В «Альберте Эйнштейне» Погодин мечтал вернуться к своей драматургии 30-х годов и сделать трагедию очень зрелищной. Но Погодин 60-х годов при всем своем желании не мог вернуться к своей драматургии 30-х годов. Это был для него пройденный этап. В своем творчестве он шел вперед и дальше, отдавая все силы своего таланта все более глубокому психологическому раскрытию характера своих героев, что и составляет сущность театра Погодина.

И, как всегда это бывало в подобных случаях, Погодин понял неотложную необходимость самому побывать «на месте происшествия» и полетел за океан, в Америку, только для того, чтобы прочувствовать ту атмосферу, в которой проходил последний, трагический период жизни его героя.

Многие записи, сделанные Н. Погодиным в Америке, насыщенные тонко подмеченными реалистическими деталями, заменили известную абстрактность первого варианта пьесы. В Принстоне Погодин открыл для себя нового, трепетно живого Эйнштейна. В его записной книжке по Америке есть такие строки: «Эйнштейн висел между будущим и настоящим. Он был не устроен в современности, и никто лучше его не понимал ее. Потрясающая сила предвидения. Не дитя. Ни в коем случае не чудаковат. В пьесе не должно быть никаких экстравагантностей». А в первом варианте пьесы они были. Например, в эпизоде на балу во время танцев Эйнштейн садился на корточки и начинал доказывать Притчарду правильность его парижских уравнений. После возвращения из Америки Н. Погодин забрал свою пьесу из МХАТ для доработки. Однако скоропостижная смерть помешала драматургу создать новый вариант трагедии «Альберт Эйнштейн»… Прослеживая в хронологической последовательности все написанное Н. Погодиным за четыре десятилетия (статьи, пьесы, проза, киносценарии и драматические миниатюры), поражаешься его тематическому диапазону и титанической работоспособности.

В своих произведениях он сумел отразить жизнь всех социальных слоев нашего общества на главных этапах истории развития Советского государства и создал целую галерею наших героев-современников, устремленных в будущее.

Эту задачу драматург сумел решить благодаря своему отходу от догм старой драматургии, отмеченному А. Фадеевым, который писал, что творчество Погодина несет на себе черты большого формального отличия от старой драматургии.

Н. Погодин на основе открытого им метода сложных ассоциативных соединений эпизодов, получил возможность «втискивать» в свои пьесы большие жанрово-контрастные куски жизни, скрепленные общим идейным стержнем, который он впоследствии называл «поэтической идеей».

Еще в начале своего творческого пути он пророчески говорил: «Я работаю на будущих драматургов». И действительно, открытиями Н. Погодина в сюжетостроении широко пользуются его последователи в драматургии и особенно в кинодраматургии. Созданием драматургического портрета В. И. Ленина Н. Погодин дал нашему народу и народам мира пример человека, «делать жизнь с кого», идеальный образ положительного героя.

На основе обобщения своего опыта работы над трилогией о В. И. Ленине, ставшей советской классикой, он разработал также и методологию подхода к раскрытию ленинского образа. К погодинскому опыту обращались и еще будут долго обращаться художники в своей работе над образом вождя.

Театр Погодина, воплотившего в своих этапных произведениях величие советской эпохи и торжество нового человека, рожденного Октябрем, служил и продолжает служить делу коммунистического воспитания нашего народа.

Алексей Волгарь

Темп

Комедия в четырех действиях, десяти картинах

Действующие лица

Болдырев — начальник строительства

Валька — его сестра, медичка

Максимка — заведующий бюро рационализации

Лагутин — секретарь партколлектива

Гончаров — главный инженер

Картер — американский инженер

Груздев — инженер-технолог

Касторкин — инженер, заведующий внутристроительным транспортом

Данило Данилович — инженер

Калугин Симон Симонович — инженер

Татьяна Львовна — его жена

Рыбкин — секретарь Болдырева

Переводчица

Доктор

Сиделка

Председатель производственного совещания

Секретарь производственного совещания

СТРОИТЕЛИ-КОСТРОМИЧИ

Лаптев Ермолай

Михалка

Артамон

Зотов Анисим

Суматохинов Лаврентий

Дудыкин

Темин Кондрат

Грищук Фетиска

Рабочий в розовой рубахе

Тюша

Краличкин — металлист

Десятник

Говоров — рабочий

Комендант

Шофер

Кухарка

Первая работница кирпичного завода

Вторая работница

Третья работница

Первый техник

Второй техник

Комягин — железнодорожник

Неизвестный пьяный

Действие первое

Картина первая

Кустарник. Дерево. Скамейка. За кустами — рабочий барак, где ужинают строители. Предсумеречный час.

Валька, Гончаров.

Валька. Вы знаете, что сегодня восьмой случай заболевания брюшным тифом по строительству?

Гончаров. Предположим, знаю.

Валька. Так вот за это «знаю» вас следует крыть. Ваши уважаемые спецы, черт бы их взял, до сих пор не сделали хлорирование воды. Нет, вы подумайте, что это такое — пять тысяч рабочих пьют речную воду, а вы никого не умеете подтянуть!

Гончаров. «Подтянуть»…

Валька. Вы знаете, чем это может кончиться? Я, как медичка, отлично понимаю. Я буду протестовать и ставить вопрос… в общественном порядке. Тут эпидемия, а вы чему улыбаетесь, товарищ Гончаров? Где тут барак сорок первый? Этот, что ли?

Гончаров. Этот.

Валька ушла в барак.

«Крыть»… Ей дозволено крыть меня… «Спецы, черт бы их взял…». Девушка — какой язык!

Из-за кустов выбегает Лаптев Ермолай, бородатый крестьянин с иконописным лицом. На нем белые порты, белая расстегнутая рубаха.

Лаптев. Товарищ начальник, дозвольте сказать, что ж это…

Гончаров. Говори.

Лаптев. Как же это такое? Девка… Какая! Чижик-девка, сквернавка, лезет ко мне с приказом: скидай порты при всех. А? Я со своей старухой тридцать годов прожил, но чтобы без портов перед ней — ни-ни! А тут же бабы, кухарки… На срамоту нас не могёте выставлять. Не могёте! Нет такого закону! Во!

Гончаров. Ничего не понимаю! Какой чижик? Какая девка?

Появляются строители один за другим. С ними — кухарка.

Лаптев. Ишь ты, не понимаешь? Девка-сквернавка порты заставляет скидавать, а он не понимает! Вот люди добрые скажут, что понос, — не спорю. Но без портов не позволю.

Гончаров (строителям). Объясните, что у вас произошло?

Михалка. А что произошло… Мужик дело говорит. К чему такое издевательство над нами, к чему людей силком волочь? Он с артелью пришел и при артели останется. (Отходя.) Воду заразили, а теперь, как туши, в барак волокете.

Гончаров. Кто заразил воду? Что за глупость говоришь!

Кухарка. Нет, товарищ архитектор, вы уж нас не глупите. Нам по кухаркиному делу оно заметно стало.

Гончаров. Что же вам заметно стало?

Кухарка. А то, что народ травится.

Лаптев. Вот она, ваша дьявол, идет. Что она меня нюхает? Пусть кобылу понюхает. Порты скидавать не дамся. Хоть милицию позови. Нету такого закону!

Входит Валька.

Валька. Вот чудак дядя… Чего ты сбежал?

Михалка. Все мы чудаки, только вы умные.

Валька. А ты молодой, грамотный, наверно, постыдился бы дурачком прикидываться.

Михалка. Дураки у кобелей хвосты крутят, а мы люди рабочие.

Кухарка. Да-да, мы не чертовы куклы какие-нибудь… (Артамону.) Шляется тут… Выкаблучивается… Командует…

Гончаров уходит.

Кто она такая есть тут? Кто она такая может быть?

Артамон. Что это ты с нами хиханьки да хаханьки? Кто ты такая, девка, откедова ты представилась? Покажи бумагу, что тебе дадено право народ раздевать.

Лаптев. Что вы из нас последние кровя пьете, а? Что я вам, Ермолай, Ерофеев сын, — скот али животная? Отродясь срамоты такой не видали… Ишь какую силу взяли над простым народом! Душегубы вы, душегубы! Ох, моченьки моей нету… (Опускается на скамейку.) Горит мое нутро, огнем горит…

Валька. Товарищи, неужели вы не понимаете…

Кухарка. Все понимаем.

Валька. Что у него тиф, брюшной тиф, что его сейчас же надо отвезти в больницу!

Артамон. А ежели человек не хочет, какое ты имеешь право над ним?

Михалка. Из артели людей не выдавать!

Суматохинов. Товарищ барышня, народ не мути, без тебя мутно нам.

Валька. Чего вы раскудахтались, точно бабы деревенские? Ваш товарищ заболел, значит, его надо отправить в больницу. Только и всего. Помогите мне его довести до кареты. Не хотите — не надо. Я позову шофера. (Уходит.)

Лаптев. Братцы!.. Михал, а Михал, отведи меня на место, а то я сам не дойду никак. (Поднялся.) Сволочушку эту в барак не пущайте. Поганка проклятая. (Уходит.)

Михалка. Что же это, ребята, терпеть?

Артамон. Депутацию выбрать надо.

Суматохинов. «Депутацию»!.. Плюнут они на твою депутацию и размажут. Депутат!

Артамон. А без порядку ты не сила. Хлюст[4] елецкий!

Михалка. Да что вы толкуете: мы не сила? Мы и есть самая первейшая сила. Допрежь такого кощунства над рабочим классом не было. Воду отравили, сукины сыны!

Зотов. Молчи, ухо свиное, молчи! Умнее тебя люди скажут. Первогодки у нас повек молчали.

Артамон. Первогодки, ложки кунай за старшими… А я прямо скажу — силов нет. Вода, конешно, отравленная, народ валит на мертву постель. Насчет продукции — никакого приварку не видим. Мяса не хватает. Где это видно?

Входят Валька и шофер.

Валька. Вот здесь надо взять. Где же он?

Михалка. В нужник пошел, барышня. Просил вас немного обождать.

Валька. Если в нужник пошел, мы обождем.

Артамон. Куда бы он ни пошел, тебе его не видать, вот что!

Михалка. Артель постановила из присмотру товарищей не выдавать.

Шофер. Чего ты орешь-то, чудак-человек?

Артамон. Артель постановила — на наших глазах лечить.

Шофер. Да чего ты орешь? Говори тише.

Михалка (толкнув шофера). А ты что за валет?

Шофер. Смотри, парень, а то я могу так толкнуть, что черти из глаз посыплются.

Михалка. Ребята, он мне угрожает!

Кухарка. Ишь ты, комиссар кожаный!

Валька. Тише! Молчите! Дайте сказать!..

Михалка. Нечего говорить нам.

Суматохинов. Не мути нас, девка, без тебя мутно.

Валька. Глупости ты говоришь, товарищ!

Кухарка. Ишь ты, умница какая нашлась, сопли сама утирает!

Валька. Дура же ты, тетка! В конце концов нам говорить не о чем. Товарищ шофер, пойдем и возьмем больного.

Шофер. Пошли!

Артамон. Нет, не пошли!

Шофер. Пошли!

Артамон. А я говорю — не пошли!

Шофер. Пусти!

Валька. Убирайтесь!

Михалка. Вы силком, и мы силком! (Хватает Вальку за руку.)

Суматохинов. Дай ей, чтоб помнила, как мутить!

Зотов. Мужики, упреждаю — плохое дело будет.

Артамон (шоферу). Двину!

Шофер. Двинь!

Артамон. Двину!

Шофер. Двинь!

Михалка (борется с Валькой). Ребята, помогай, бей!

Суматохинов. Наших бьют!

Кухарка (хватает кирпич, целится в голову Вальке). Я тебя угощу, шлюшка!

К кухарке быстро шагает Болдырев, выхватывает камень, отбрасывает его в сторону.

Болдырев. Что ты, баба? За это судят!

Кухарка. Матушки — Болдырев!

Голоса. Директор…

— Болдырев…

— Степан Семенович…

Пауза.

Зотов. Ну, Михалка, рапортуй.

Болдырев. Чего вы тут задрались, Валька?

Суматохинов. Во-во, Степан Семенович…

Болдырев. Погоди. (Шоферу.) Рубцов, в чем дело?

Шофер. Тифозного взять не дают.

Болдырев. Так что же, вы в атаку за тифозным пошли?

Валька. Без вас бы, товарищ директор, управились.

Болдырев (взглянув на кирпич). Пожалуй… Ну ладно. Вы пока что отдохните после сражения.

Кухарка. Она, никак, жинка директорова…

Зотов. Не жена, а сестра.

Кухарка. Царица небесная!

Зотов. Вот те и царица!

Болдырев. А мы с ребятами поговорим. Да не все сразу, не все… (Михалке). Говори ты, что ли… и нос у тебя оцарапанный, кстати.

Михалка. Так я что же… Не я один… Мы все.

Зотов. Все, да не все.

Болдырев. Ну ладно, запишем, что все.

Михалка. Известно, вода отравленная… Терпения нету… Артель постановила — народ не выдавать.

Болдырев. Всё?

Михалка. Ну, и… допрежь не было такого кощунства над рабочим классом.

Болдырев. Так. А тебе, земляк, сколько годков от роду?

Михалка. Это не касаемо.

Болдырев. Нет, касаемо. Ты скажи-ка мне, сколько тебе годков будет?

Михалка. Ну, двадцать… с годом.

Артамон. Говорил первогодкам — ложки кунай за старшими.

Болдырев. Невелик коновод у вас, товарищи. Это что же, уполномоченный от сорок первого барака?

Зотов. Какой он, к черту, уполномоченный! Так, шпана.

Болдырев. Вот тебе и раз! А я с ним время теряю. Ты, парень, вечером сядь-ка со стариками да потолкуй насчет старого режима. К примеру, спроси, как бы ты прежде с главным директором разговаривал.

Зотов. Ага…

Болдырев. Да стал бы еще разговаривать с тобой директор! Ты сам заикнулся бы, а тебе: бунтуешь? За порты да в конверт, под железную печать. Потолкуй со стариками, полезно будет.

Михалка. Так для чего же мы боролись?

Болдырев. Ты боролся у мамки на печке. Не срамись! Ну, ладно. А теперь я к вам слово имею. Нехорошо, ребята, нехорошо! Звонят ко мне сейчас, что, мол, сорок первый барак шумит. Сорок первый барак! Костромичи? Что такое? Являюсь сюда, а вы с девкой воюете. Смешно!

Артамон. Мы не потому. Вода отравленная… Народ валит на мертву постель.

Болдырев. Не смеши улицу, борода. Волга — не пруд. Воду весь город пьет. Неочищенная вода — другое дело. Кипятим, сколько можем. Народ сырую хватает. Животами болеют. В деревне ты что, ситро пьешь? Вот что: больного сейчас отправьте в больницу, а с ним делегата одного нарядите, пусть увидит, где и как лечим.

Зотов. Посрамились, и хватит. Эх, Михалка!.. Да где же он? Уничтожился.

Валька (шоферу). Пойдем.

Болдырев. К машине идите. Они сами принесут.

Валька и шофер уходят.

Суматохинов. Да чего его нести? Авось, ходит. Он весь народ и смутил.

Болдырев. Ну, ладно. Иди неси. Время проводить нечего.

Многие строители уходят в барак.

Зотов (кухарке). Ты чего ждешь?

Кухарка. Прощения бы у него попросить… Заарестует еще.

Зотов. Киш, дура! Исчезай!

Кухарка. Как же!

Зотов. Киш!

Кухарка уходит. Трое строителей несут Лаптева.

Голоса. В карете поедешь, как Чербельмен…[5]

— Не один…

— С делегацией.

Лаптев (в бреду). Порты я ей не отдам… Порты мои ни разу не стиранные… Порты мои, мои… Эх, Михалка, Михалка, порты не выдавай!

Болдырев. Бредит.

Зотов. Видать, без памяти.

Все, кроме Болдырева, идут к автомобилю. Входит Гончаров.

Гончаров. Что тут было, Степан Семенович? Я с ними стал объясняться, но меня отвлекли.

Болдырев. Сестру поколотить собрались… Дело не в этом. Четвертый барак сегодня бунтует… одни было забастовали. Все в один голос: вода отравленная. Кто-то пустил слух, что ли… черт его знает! Хожу, успокаиваю. Лагутин уехал. Мне бы на заседание надо. И строительство теперь бросить не могу.

Гончаров. Да, тревожный вечер.

Болдырев. Бузит народ… Металлистов бы сюда скорее… Пятьсот человек влей — и будет другая атмосфера. Ну, ладно, до свиданья!

Гончаров. Спокойной ночи!

Болдырев уходит.

Круто поворачиваем, товарищ Болдырев. При таких поворотах кучера слетают с козел, а за ними и пассажиры. Вот и пафос масс. Сегодня сестру убить собрались, а завтра — нас с вами.

Зотов (входя). Чему вы смеетесь, товарищ начальник?

Гончаров. Кто здесь? Чего тебе?

Зотов. А я так… иду, слышу, кто-то сам с собой говорит. А это чудно, когда человек один сам с собой в ночи говорит… Вроде заплутал.

Картина вторая

Кабинет Болдырева. Болдырев, Максимка.

Максимка. Нет лучшей работы на свете, как работа на войне.

Болдырев. Это почему же?

Максимка. Воевал я, воевал, Степан Семенович, и убедился, что это совершенно чистое дело.

Болдырев. А заводы строить — не чистое дело?

Максимка. Ты меня не понимаешь… Тут у тебя дипломатия… На войне моя позиция определенная. Вижу перед собой врага, я с ним воюю, он со мной воюет. А у тебя есть такие кандидаты в Соловки[6], что хоть первым маршрутом отправляй, но я с ними должен работать, как с товарищами…

Болдырев. Ну, ладно, говори, что в твоем бюро?

Максимка. Навязал ты мне это бюро рационализации — лучше бы каменщиком поставил.

Болдырев. Максим, разговор кончен! Давай докладывай.

Максимка. Не могу я рабо…

Болдырев. Максимка!

Максимка. Ну, садись. Принято единогласно. Слушай. Начну я с прораба пять. Ох и гад! Четвертый раз, за подписью Гончарова, категорически предлагается ему установить подъемник.

Болдырев. Бумажки?

Максимка. А что делать, если он не ставит?

Болдырев. Ставь сам. Бери рабочих и ставь.

Максимка. Это идея!

Болдырев. Никакой тут идеи нет. Работать надо. «Темпы», кричите, «темпы», а сами со стола на стол бумажку посылаете. Дальше.

Входит переводчица.

Переводчица (с порога). Товарищ Болдырев, разрешите?

Болдырев. Разрешаю, уважаемая.

Переводчица. Здесь мистер Картер, и он просит сейчас принять его.

Болдырев. Вы его привели сюда?

Переводчица. Нет, я его не вожу. Он сам ходит.

Болдырев. Что ж, входите.

Переводчица уходит.

Что-то неладно у американца.

Максимка. Саботируют его, вот увидишь.

Болдырев. Посмотрим.

Входят переводчица и Картер. Картер молча подал руку, стал.

(Переводчице). Чем могу служить?

Картер. Tell him that some facts over which J have no control force me to approach him on a sybject, which will probably come as a complete surprise to him.

Переводчица. Мистер Картер просит передать, что он… что он в силу обстоятельств, ни в коей степени от него не зависящих, вынужден беседовать с вами на тему, которая явилась для него совершенно неожиданной.

Болдырев. Я готов слушать мистера Картера. (Взглянув на Картера, встал.)

Переводчица. Не is ready to listen to you, Mr. Carter.

Картер. I have no intention whatsoever to mix into Soviet Russian politics and I am quite indifferent to the various trends of thought at present on your construction.

Переводчица. Мистер Картер просит передать… (подумала) что он ни в какой степени не желает вмешиваться в политические дела Советской России и что ему безразличны течения и настроения, существующие здесь, на вашем строительстве.

Картер. I do not care to know what is the exact opinion of any of my Russian colleagues as regards for the rate at which the building is progressing. I want to specially emphasize this. And I am not going to take sides with any social group whatsoever.

Переводчица…. И что он не желает знать, как мыслят о данном темпе те или иные из его русских коллег.

Болдырев. Понимаю.

Переводчица. Мистер Картер желал бы подчеркнуть данное обстоятельство… (подумала) и указать вам, что он не может связывать свою деятельность с какими бы то ни было русскими общественными группировками.

Болдырев кивает головой.

Картер. I have a contract with the Soviet Goverment and it is this contract which will rules my every step for the whole of my stay in Russia.

Переводчица. Мистер Картер просит вам напомнить, что он заключил договор с Советским правительством и этот договор он считает для себя законом.

Болдырев кивает головой.

Картер. I wish to remind them once more that 1 am not a tourist and I am not come for a pleasure trip in this country.

Переводчица. Мистер Картер просит еще раз напомнить вам, что он не турист и приехал сюда не на прогулку.

Картер. If my reasons for making this statement are not clear enough to him, then the ten days which I spent at the plant is the time wasted for me as well as for them.

Переводчица. Если мистеру Болдыреву неясно, говорит мистер Картер, почему он об этом докладывает, то он просит передать, что десять дней, которые он провел на вашем строительстве, для него и для вас пропали даром.

Болдырев недоуменно качает головой.

Картер. I do not care for luocurious desk and office which were very kindly provided for me. I am neither a business man nor a theorist. I am a construction engineer and my place is in the field, right on the job, and not at a desk with the sole purpose of answering telephone calls.

Переводчица. Мистер Картер говорит, что ему не нужен тот роскошный стол и кабинет, который ему столь любезно предоставили. Он не финансист и не теоретик. Он инженер-строитель и привык работать непосредственно на стройке, а не за столом у телефона.

Картер. But I am forced to stick around the telephone in order to get the invariable reply, which is being repeated ad infinitum.

Переводчица. Но мистер Картер вынужден сидеть у телефона и слушать одну и ту же русскую фразу, которую ему повторяют бесконечно.

Болдырев. Какую фразу?

Переводчица. «На будущей неделе».

Картер. О, о… на будучи неделе.

Болдырев. На будущей неделе?.. Так.

Картер. На будучи неделе.

Болдырев. Кто же эту русскую фразу повторяет мистеру Картеру?

Переводчица. Who is it that always tells you that?

Картер. Engineer Goncharov.

Переводчица. Инженер Гончаров.

Максимка. Я тебе говорил!

Картер. I see no reasons which would prevent the development of speedy. American methods of construction in Russia.

Переводчица. Мистер Картер не видит никаких объективных причин, которые бы мешали развитию американских темпов в России. Мистер Картер подчеркивает это.

Картер. I therefore very much regret but I would not take any money from the Soviet Government for wasting my time, and I see myself forced to break my contract and return to the States without further delay. I have nothing more to add.

Переводчица. Поэтому мистер Картер заявляет, что он крайне сожалеет о случившемся, получать же деньги у Советского правительства за бесцельное времяпрепровождение он не может. И он находит необходимым расторгнуть договор и немедленно возвратиться в Америку. Мистер Картер больше ничего сказать не имеет.

Болдырев. Ах, сукин сын!.. (Переводчице). Не переводите этого Картеру, я не о нем… Так… Так-с… Одну минуту. (Отвернулся к окну.) Передайте мистеру Картеру, что я сейчас дам ему вполне исчерпывающий ответ. (Пауза. Подходит к рабочему плану.) Так будет точно. Товарищ переводчик, скажите инженеру так: сейчас я отдам приказ, по которому Картер назначается производителем работ по основным цехам и подчиняется только мне.

Переводчица. Comrade Boldyrev will issue an order fortwith, by which you will be appointed in charge of a construction unit reporting directly to him.

Картер. Very well, very well.

Болдырев. Хорошо. Уэл. (Протягивает руку Картеру. Переводчице). Имеет ли вопрос ко мне инженер?

Переводчица. Have you any more questions?

Картер. No. Thank you. That’s all.

Переводчица. Нет, вопросов мистер Картер никаких не имеет.

Болдырев. К работе можно будет приступить завтра же. Хау ду ю ду? Гуд бай! В общем, до свиданья!

Картер (хохочет). So long, So long!

Переводчица и Картер уходят.

Болдырев. Максимка, зови секретаря партколлектива. Рыбкин!

Входит Рыбкин.

Товарищ Рыбкин, строчи приказ. Картер с сего и так далее назначается главным и ответственным производителем работ по основным цехам и подчиняется мне. Нет, не так: дирекции.

Рыбкин уходит.

Максимка (у телефона). Коммутатор, коммутатор! Товарищ барышня, чай пьете?.. Извиняюсь… Степан Семенович, бери трубку.

Болдырев. Ну… Да… Так… Площадь… Позвонили. А где же команда?.. Так. Кастрюлями не потушить. Ты не волнуйся и не шуми. Ступай на место. Станет серьезно — позвонишь. (Кладет трубку.)

Максимка. Пожар?

Болдырев. Вроде того. Лес загорелся на складах, около бараков. Кухарки кастрюлями тушат. Пожарные куда-то уехали.

Максимка. Степан Семенович, так это же не шутка.

Болдырев. С кастрюлей я туда не побегу. Зови секретаря партколлектива.

Входит Лагутин.

Да вот он и сам.

Лагутин. Болдырев, на первом участке вспыхнула щепа.

Болдырев. Не важно. Закрой дверь, садись.

Лагутин. Что ты, Семеныч! Там горит, а ты…

Болдырев. Не важно, садись. Картер отказался работать.

Лагутин. Непонятно.

Болдырев. Ты знаешь, что мне сказал американец: «Я не хочу быть причастным к различным русским общественным группировкам». Я гляжу и смекаю, что нам будут срывать темпы. Правый уклон в жизни вот тут, около нас с тобой, имеет своих деятельных последователей. Возьми Гончарова — золото инженер, но, боюсь, предаст. Видишь, он посадил мне американца за дубовое бюро, подбросил эскизиков — сиди и не шуми. Парень просидел десять дней и пришел ко мне договор расторгать.

Максимка. Ой, буза! Ой, затирается буза!.. Товарищи, на всякую бузу у меня нос, как радиоприемник, честное слово.

Болдырев. Знаешь, что я сейчас без тебя сделал, Лагутин? Я назначил Картера главным производителем работ по основным цехам. Это — шаг. Либо Гончаров мне бросит заявление об отставке и, может быть, развалится инженерный коллектив, либо американец уедет. Я убедился, что наша публика не возьмет темп. Может быть, через год, через два, но в первый год пятилетки — ни за что. А завод-то мы строим как раз на американских конструкциях.

Лагутин. Знаю. Понятно.

Максимка. Ой, буза! Ой, затирается буза!

Болдырев. Вот я думаю: подписывать приказ или не подписывать пока? Мне тяжело, Лагутин. Плечи трещат. Давай вместе решать.

Лагутин. Ты металлист?

Болдырев. Да. (Пауза). Ну, подписывать приказ?

Лагутин. Погоди… или… Жестокая задача.

Болдырев. Подписывать приказ?

Лагутин. Давай подписывай.

Болдырев. Товарищ Рыбкин!.. Максим, открой ему дверь.

Входит Рыбкин, за ним — комендант.

Рыбкин. Приказ готов, товарищ Болдырев. (Уходит.)

Комендант. Товарищ Болдырев, пожар потушили. Понимаете, какие бабы! Прямо я озадачился. Кастрюлями, чайниками, кружками, песком действуют, как герои труда. Одна юбку спалила.

Болдырев. А пожарная команда?

Комендант. Тут целая увертюра. Брандмейстеру кто-то позвонил до нас и в другую сторону его направил.

Болдырев. Максим, и ты, товарищ комендант, расследуйте это дело.

Максимка. Ясно… Пошли на коммутатор! Там наша комсомолка сидит… Черноглазая, черномазая…

Комендант и Максимка уходят.

Лагутин. Степан, а Степан?

Болдырев. Ну?

Лагутин. А ведь это война.

Болдырев. Да. Вода не хлорируется. Узнаю — пьянствуют. Раз. Пять бараков подымают бунт. Два. Сестренку чуть не убили. Три. Американец расторгает договор. Четыре. Мы с тобой подписываем этот приказ. Пять. Поджог. Шесть. Это за восемнадцать часов, Лагутин, со вчерашнего вечера.

Лагутин. Пятилетка, Болдырев.

Болдырев. Ну, ладно. (Кричит в другую комнату.) Товарищ Рыбкин, давай смету на клопов! (Лагутину.) Пять с половиной тысяч рублей на борьбу с клопами ассигную. Клопы, брат, тоже темпу мешают.

Картина третья

Часть огромного котлована. Земляные и железобетонные работы, расставлены столбики замера. Восход. На востоке — яркая лента реки. Валька сидит на деревянных сваях.

Валька (поет).

«Славное море — священный Байкал,

Славный корабль — омулевая бочка.

Эй, баргузин, пошевеливай вал…».

Входит Максимка.

(вместе).

Максимка

Валька

«Молодцу плыть недалечко».

Максимка (запевает).

«Долго я тяжкие цепи влачил,

Долго скитался в горах Акатуя.

Старый товарищ бежать пособил —

Ожил я…».

(Срывается.) Опера кончилась, начинается комедия. Наконец я вас расшифровал, Валентина Семеновна! Аврору[7] наблюдать поздно, мечтать в тишине рано, следовательно, изучаете местность возможных боев и сражений.

Валька. И все ты болтаешь, и все ты болтаешь! Купаться хожу, пока балбесов на берегу нет. Хорошо утром на Волге, Максим! Вода синяя, как бухарский шелк, и чайки, точно серебряные стрелы, падают с высоты. Темный, коричневый парус замаячит где-нибудь, далеко-далеко… Да разве ты это понимаешь!

Максимка. Валя, если бы ты знала, какой я сентиментальный юноша.

Валька. Ты… Для тебя вода — влага, солнце — энергия, трава — корм для скота…

Максимка. Эх, Валька, физиономия у меня какая-то буйная, черт бы ее взял! При такой физиономии задушевного слова не выйдет, а то бы я рассказал про себя…

Валька. Нечего тебе рассказывать. Ты что усталый какой? Болен?

Максимка. Только, пожалуйста, не зови карету скорой помощи. Пойду вот нырну — и воскресну. Ночь сидел: фордизм[8], тейлоризм[9], научная организация труда…

Валька. Увлекаетесь американизмом вашим. Степан по ночам английские глаголы спрягает. Эй гэф э бук, ши гэз э бук. В Америку собирается ехать.

Максимка. Американизация — это надо понимать. Если мы воспримем американизм и вложим в него коммунистическое принципиальное содержание, то…

Валька. То?

Максимка. Да что с тобой говорить! Ты же медичка! Получила? До свиданья! Наши пошли купаться.

Валька. Проваливай!

Максимка (идет к реке, возвращается). Валь!

Валька. Ну?

Максимка. Ты знаешь, я тебе хотел что-то сказать.

Валька. Скажи.

Максимка (сел). Видишь ли, Валя, есть такие жеребята-сосунки. Ты на них похожа.

Валька. Спасибо за сравнение.

Максимка. Я очень серьезно говорю, Валя. Потом сосунки-жеребята становятся стригунками. Ты на них похожа.

Валька. А потом становятся жеребцами. Ты на них похож.

Максимка. Ну как ты не понимаешь? Я же хочу сказать тебе образно.

Валька. «Образно»!.. Лошадиные у тебя образы.

Максимка. Валя, я каждый день наблюдаю тебя.

Валька. Вот оно что!

Максимка. Каждый день наблюдаю, и ты худеешь. Ты к нам приехала, как мак, а стала, как подсолнух.

Валька. Знаешь что, Максим?

Максимка. Что?

Валька. Поди окунись с головой.

Максимка. Но я от чистого…

Валька (встала). Окунись, Максим. На тебя фордизм действует очень неожиданно. Окунись и чихни. Пройдет. (Уходит.)

Максимка. Ну разве с такой вот проклятой физиономией можно вести нежные разговоры! Стихи, что ли, почитать какие-нибудь? (Уходит, напевая юмористически.)

«Вам девятнадцать лет,

У вас своя дорога,

Вам хочется смеяться и шутить…

А мне возврата нет,

Я пережил так много…»[10]..

Костромичи ведут Тюшу.

Михалка. Фамилия-то у него тихая — Тюша.

Суматохинов. Такие абрикосы весь народ и мутят. Который бы не того… а поддается.

Михалка. К директору его представить в полном виде.

Суматохинов. Мы с ним без директора управимся, своим судом… Ишь, сукин сын, собачье мясо! Четыре дня за ним слежу. Где может быть Тюша? Нету Тюши. А он, как милорд, ванны принимает, свежим воздухом наслаждается. (Тюше). Стой перед нами! Держи ответ перед артелью.

Тюша. Братцы, только не бейте!.. Все отдам, только не бейте!

Михалка. Ай боязно?

Артамон. На артель класть пятно не боязно?

Кухарка (подбегает). Глядите на них… измыватели!

Лаптев (Тюше). Вона твоя Миликтриса[11] прискакала… (Кухарке). Сладенькими кусочками потчуешь его?

Кухарка. Да за что же его? Он же еще молоденький, розовый. Не привыкши он…

Михалка. Мы из него красного сделаем.

Суматохинов. Эх ты, Тюша, глупый ты парень!

Михалка. Мы те расцеремоним, как индейского петуха! Да что с ним прохлаждаться! В барак волоки его!

Тюша. Братцы!.. (Бросается на колени.) Родименькие, землячки, не ведите в барак!.. Артамон… Миленькие!..

Михалка. Ишь ты — «миленькие»! Москва слезам не верит. Вставай, стерва! (Кухарке). Гони отседова к чертовой матери! А то и тебе попадет.

Кухарка (идет). Измыватели! Измыватели!.. (Уходит.).

Входит Зотов.

Зотов. Поймали.

Артамон. Испекся, как блин.

Зотов. Вы как… не бить ли его?

Михалка. Целовать будем… В святой угол поставим!

Зотов. Михалка, отсунься… Замажь рот!

Михалка. А ты что, присяжный защитник будешь?

Зотов. Не гавчь… Битья не допущу!.. Тьма окаянная!

Суматохинов. Оно и верно. К чему бить? За что? Авось и ты, Михалка…

Артамон (Зотову). Ты, Анисим, против артели не моги. Его нам на руки отец сдал.

Михалка. Да какого… тут антимонии разводить! Волоки в барак!

Зотов. Я не допущу!

Артамон. А я те… вот! (Толкает Зотова). Анисим, до греха не доводи.

Зотов. Гляди, бородой землю запашешь!

Артамон. Я землю запашу?

Зотов. Ты.

Артамон. Михалка!

Входит Лагутин.

Лагутин. Эй, старики! (Стал между Зотовым и Артамоном.) Стыдно… что петухи! В чем дело? Что делите?

Артамон. Да как же… Вы подумайте сами! Этот вот сукин сын на артель пятно кладет. Взял привычку какую… Утром на работу придет, номерок повесит, повиляет хвостом — и будя. Через проволоку — и на Волгу тело белое обмывать.

Лагутин. Прогульщик?

Зотов. Так они самосудом хотят…

Лагутин. Вот оно что… Этого нельзя. Да кто у вас до этого додумался?

Михалка. Ну, товарищ начальник… не знаю, по какой части — по партийной или по какой еще… Только я прямо скажу: ничего у нас не выйдет — ни темпы, ни полтемпы. Только языком нам треплют — «темпы», «темпы»!.. А какая это темпа, когда такие герои и от работы, как собаки от червей.

Артамон. Высечь одного, другого — вот она и получилась бы, темпа.

Михалка. Язык чешут нам только… Ладно, пущай гуляет. Мы хотели государству пользу принесть.

Зотов. Битьем не поможешь.

Лагутин. Именно. Мы этому малому должны сделать категорическое предупреждение.

Артамон. Я то же самое говорю… Оплеуху одну-другую, конешно, тоже пользительно с предупреждением.

Михалка. Ну, твое счастье, Тюша… От сердца отлегло.

Тюша. Товарищ начальник, никогда… до самой смерти, до гроба…

Суматохинов. Беги, Тюша… Беги, как ветер.

Тюша уходит.

Зотов. А вот насчет Михалкиных слов и я скажу, товарищ Лагутин, — плохи делишки. С души воротит.

Лагутин. А что такое? Говори прямо.

Зотов. А что такое — по полдни на досках валяемся. За простой получаем, а оно из чьего кармана идет? Эге… Понял? Так вот люди работают, а мы известку ждем.

Михалка. Ты, товарищ начальник, думаешь, в нас сознания нету? Я этого обормота проклятого четыре дня следил. Наше ведь. Ты думаешь, как… Мы не так чтобы как, а вон как… То-то! Ну и во!

Артамон. Народ, брат, он… народ. В народе сила. Ты уразумей, а мы по полдни известки ждем.

Михалка. Рабочему человеку за простой получить лихва, думаешь? Мы работать нанялись, а вы нам языком хлещете.

Зотов. Плохи делишки. Недовольство в народе замечается. На собрании одно, а пойдешь на леса… на лесах — ноль без палочки. Обрати внимание.

Входит Дудыкин.

Дудыкин. Эй, Кострома!.. Господа лесные интеллигенты, гуляете? Монастыри вам строить, а не заводы.

Михалка (возбужденно). Вот, товарищ начальник, до чего нас окапировали. Хохочут над нами. Утираемся. И ты утрись тут с твоей темпой.

Артамон. Утрись, милый, да подумай…

Строители расходятся. Входят три работницы.

Первая работница. Ты инженер или так?

Лагутин. Так.

Вторая работница. А инженеры где тут… спецы, одним словом?

Лагутин. Вам кого, собственно, надо?

Первая работница. Нам не собственно… мы замужние. Да ты не скалься!

Третья работница. Чего ты скалишься, хрен тебе в галстук! Ты что, представитель какой?

Лагутин. А вы откуда?

Третья работница. Оттуда же… откуда и ты.

Вторая работница. Нам бы теперь спеца поймать в бархатной фуражке.

Лагутин. Зачем же надо вам его поймать?

Первая работница. Мы уж знаем, зачем ловим. Мы, брат ты мой…

Третья работница. Чего ты с ним говоришь? Пойдем, бабы! Завели лясы с каким-то чудаком.

Вторая работница. Нам начальство требуется. Понял?

Лагутин. Но в чем у вас дело?

Третья работница. Сказала бы я тебе… Пошли, товарищи женщины!

Первая работница. Направо или налево?

Вторая работница. Вали прямо!

Третья работница. Уж где-нибудь кого-то мы запопадем.

Уходят.

Лагутин (идет вслед). Объясните, что такое случилось, в самом деле? (Уходит.)

Появляются двое рабочих — Темин и Грищук.

Темин. Продолжай, пока не рано.

Грищук. Ну-ну… (Поет.)

«Побывал бы теперь дома,

Поглядел бы на котят».

Вместе.

«Е-го-го-го-го-го-го!

Побывал бы, скажем, теперь дома.

Поглядел бы на котят».

Грищук.

«Уезжал — были слепые,

А теперь, поди, глядят».

Вместе.

«Е-го-го-го-го-го-го!

Уезжал, скажем, были слепые,

А теперь, поди, глядят…».

Из котлована выходит Картер, сопровождаемый переводчицей.

Грищук.

«Стоит дерева большая,

От нее большая тень…».

Вместе.

«Е-го-го-го-го-го-го!

Стоит дерева, скажем, большая,

От нее большая тень…».

В глубине проходят рабочие. Десятник молча указывает участки работ. Рабочий в розовой рубахе и Дудыкин неподалеку от поющих располагаются на земле, потягиваются, чешутся.

Грищук.

«Если улица мощена —

Это значит плитуар…».

Картер, разговаривая с переводчицей, подходит к поющим.

Картер. What’s that song they are singing?

Переводчица. Мистер Картер спрашивает у вас, что это за песня.

Грищук. А мы и сами не знаем, барышня.

Темин. Нет, ты ему поясни, ты ему скажи так: складки, мол, поем. Если барин носит шляпу — это значит без волос.

Переводчица. It is of their own composition, semething to, the effect that if the master is wearing a hat, that means he has no hair.

Картер хохочет, снимает шляпу.

Грищук. Слушай, ученая барышня, брехни-ка ты ему по-ихнему такое, к примеру: взял бы он нас в Америку заводы строить?

Переводчица. Хорошо. Брехну… Theg would like to know whether you would take them to America to build plants?

Картер. No, I would not.

Переводчица. Инженер Картер говорит, что нет, не взял бы.

Темин. Рылом не вышли?

Грищук. С ихнее не сработаем, значит?

Дудыкин. У них там небоскребы.

Рабочий в розовой рубахе. Небы… скажет тоже! Цех вон какой — пять десятин размер, — управляемся.

Картер. We have plenty of unemployed of our own there. These are good men, but they do scratch themselves too much.

Переводчица. Мистер Картер говорит, что в Америке достаточно своих безработных. Вы рабочие не плохие, но много чешетесь.

Картер. Tell them not to be afraid to change their underwear occasionally. Tell them it is allready seven and time to start on their work.

Грищук. Ax ты, мать твою в кадушку! Да как же не чесаться, передай ему, ежели вша ест?

Дудыкин. У них как… чеснись — штраф рупь.

Рабочий в розовой рубахе. Почем ты знаешь — рупь? А может, полтина?

Дудыкин. Поезжай туда и поторгуйся. Я тебе говорю, рупь — значит, рупь.

Переводчица. Мистер Картер говорит, что вам следует чаще менять белье и что уже ровно семь часов, а потому надо всем приступить к работе. (Уходит.)

Грищук. Видал? Белье чаще менять… Когда мы его с тобой меняли?

Темин. Кто его знает! Что я, записываю?

Дудыкин. Пошли-ка, Фетис!

Рабочий в розовой рубахе. Ох, дьявол, минуты не пропустит!

Дудыкин. У них, брат, как минуту пропустил — штраф рупь.

Рабочий в розовой рубахе. Да иди ты к черту со своими штрафами!

Все уходят, Картер остается один. Снова появляются три работницы.

Первая работница. Видать по очкам — спец.

Вторая работница. Конечно, спец. Главное дело — из себя видный.

Третья работница. Гражданин, а гражданин инженер, мы вас тут целое утро ищем… Разговор есть за брак… (Пауза). Ты, товарищ, руль-то свой не поворачивай. Мы тоже не зазря бегаем.

Вторая работница. Мы, брат, представительницы.

Картер молча смотрит в свой блокнот.

Первая работница. Вот бурократы! Никакого внимания на тебя… Мы и до самого Болдырева дойдем.

Вторая работница. Мы тя заставим на производственном совещании. Там заквакаешь! (Про себя.) По морде видно — вредитель.

Первая работница. Две тысячи кирпичей нынче загубили. Слыхал? За порядком глядеть надо. Какой дурак глину с черноземом берет… И опять же, ты подумай, замачивают дикую землю…

Третья работница. Разве это работа! Это не работа, а абсюрд… абсюрд.

Картер. Абсюр русски…

Третья работница. Нечего надсмешничать над нами! Довольно!

Вторая работница. Постойте, бабы, он не глухой ли… Слушай, дядя, ты как? Чего-нибудь такое слышишь? А? Ну конешно, он глухой. Тьфу, черт тебя возьми, настановили каких-то дураков!

Первая работница. А может, он немец? Третья работница. Никакой не немец… так, с придурью. Пойдем!

Уходят, с большой иронией поглядывая на Картера. Появились техники с геодезическими приборами и белыми большими зонтами. По участку друг за другом чернорабочие катят вагонетки. На первом плане быстро выкладывается кирпич.

Голоса. Замеряй!

— Двух землекопов к десятнику четыре!

— Рой на два метра!

— Через час двух бетонщиков на угол!

Входит переводчица.

Переводчица. Десятник четыре, сюда!

Подбегает десятник.

Мистер Картер приказывает левую сторону котлована очистить к обеду.

Десятник. Это никак невозможно. Что он, су… Извиняюсь, там на два дня работы.

Переводчица. Инженер заявляет вам, что левая часть должна быть…

Десятник. Эх, барышня, хорошо вам заявлять, а я не могу… Не первый год строим. Никак…

Входят Болдырев и Гончаров.

Болдырев (десятнику). Продолжай, продолжай…

Картер (здоровается с пришедшими). How do you do? How do you do?

Переводчица. Товарищ Болдырев, я должна заявить, что десятник отказывается к обеду очистить левую сторону, поэтому…

Болдырев. Понимаю. (Десятнику.) Слушай, земляк! Сейчас пять минут восьмого. В двенадцать часов левый участок будет очищен.

Десятник. Не могу, Степан Семенович.

Болдырев. Не можешь?

Десятник. Никак не могу.

Болдырев. А хочешь, стану вместе с тобой и очищу?

Десятник. Так нет… так это, например, не то… вам этим делом заниматься.

Болдырев. Хочешь, стану и очищу?

Десятник. Ладно, Степан Семенович, постараемся, авось…

Болдырев. В двенадцать часов мне доложишь. Скажите Картеру — участок очистят. (Отходит к техникам.) Ну как, ребята, новый темп?

Первый техник. Курить некогда, Степан Семенович.

Болдырев. Курить некогда? Это хорошо.

Первый техник. Честное слово! Представьте себе, только кончишь работу, только присядешь, только закуришь, к тебе несется переводчица: «Мистер Картер просит передать…»

Второй техник. Американец работает с точностью автомата. Это машина!

Болдырев. На хорошую практику попали, ребята. Жалеть не станете в будущем. (Проходя, бросает кому-то.) Красавец, так лопату не держат. У тещи учился, что ли?

Подбегают три работницы.

Первая работница. Товарищ Болдырев!

Вторая работница. С ног сбились…

Говорят одновременно.

Третья работница. Абсюрд и абсюрд!..

Вторая работница. Сукин сын…

Первая работница. В кирпич — чернозем. Две тысячи коту под хвост.

Третья работница. Пояснение некому дать.

Вторая работница. Немые какие-то…

Первая работница. И опять землю замачивают.

Третья работница. В игрушки с нами играют

Вторая работница. Вредители государства.

Третья работница. Абсюрд!..

Болдырев. Фу, застрочили!.. Вы что, заболели?

Первая работница. Заболели… Две тысячи брак, и опять замачивают.

Вторая работница. Замачивают коту…

Болдырев. Какому коту? Зачем замачивают?

Третья работница. Не коту, а тебе замачивают.

Первая работница. Судить надо!..

Вторая работница. Мы не слепые, не думай!

Болдырев. Погодите! Да погодите же!.. Мне замачивают? Говори-ка ты, Прасковья, кажется, звать?

Вторая работница. Нет, Лида.

Болдырев. Ну, трактуй, Лида.

Третья работница. Трактовать мне нечего.

Первая работница. Две тысячи кирпичу брак сегодня. Раз.

Болдырев. Почему?

Первая работница. Чернозем дали. Сейчас спешат и с черных кальеров подсыпают и замачивают. Два.

Болдырев. Ну вот. Это другой изюм. Вы делегатки?

Вторая работница. Мы — производственная комиссия кирпичного завода.

Болдырев. Прекрасно! Сейчас возьмем машину.

Третья работница. Ты — на машине, а мы — пешком… Постройку развел — заблудишься.

Болдырев. Вместе поедем и кое-кого там замочим. Только вы не кричите, а то у меня шофер пугливый.

Вторая работница. Нет. Мы теперь нет.

Третья работница. Зло ведь возьмет… Замачивают на наших глазах…

Первая работница. И мы ведь женщины… как сказать… вообще…

Болдырев. А ты, Лида, бери лопату и стегай по чем попало. (Уходит.)

Работницы тоже уходят. Входит Данило Данилович.

Картер. Tell him to calculate the amount of cement reguired for the left section of the departament.

Переводчица (Даниле Даниловичу). Мистер Картер просит вас сделать расчет на потребный цемент по левому участку цеха.

Данило Данилович. Передайте мистеру Картеру, что я завтра приготовлю расчет. (Отходит с Гончаровым.)

Картер. Tell him it should be done today.

Переводчица. Минуточку, Данило Данилович, минуточку! Так. Мистер Картер просит вам передать, что не надо завтра, надо сегодня.

Данило Данилович. Эге! Не надо завтра? Ишь, какой он у вас… острый. Ладно. Скажите, будем считать сегодня. (Отходя.) Так и скажите вашему патрону: «Вери уэл».

Занавес

Действие второе

Картина первая

Кабинет Гончарова. Гончаров у телефона.

Гончаров (по телефону). Да… Эй, Данило Данилович!.. Да, зайдите за Картером и спускайтесь ко мне… Повторяю: мне с ним надо потолковать по техническим вопросам. Пожалуйста, без переводчика. Пожалуйста! Справлюсь сам. Все. Жду. (Бросает трубку.) Квашня! Балбес! (Берет развернутый номер газеты, читает.)

Стук в дверь.

Да.

Входит Груздев.

Груздев. Добрый вечер, Юрий Николаевич!.. Разве Картер еще не пришел?

Гончаров. А разве Картер должен был прийти?

Груздев. Ну вот тебе и раз! Переводчица мне сообщила, что вы просили Картера прийти к вам на совещание. А Картер просил меня прийти к вам.

Гончаров. Не знаю, дорогой мой, кто кого просил. Не знаю… Садитесь, коллега.

Груздев. Но будет ли у вас какое-то совещание?

Гончаров. Ничего у меня не будет… Теперь мы начали период работ без совещаний, без конференций, как говорит Картер… Напролом, после разберем. Сигару хотите? Настоящая заграничная, приятель прислал. Садитесь… Вот какой-то болван в «Правде» расписывает наши темпы, восхваляет наши дела. Товарищ Груздев и Картер, конечно, на первом плане. (Смотрит на часы.)

Груздев. Пусть пишут. Пойду.

Гончаров. Постойте! Как тиф?

Груздев. Вам слышнее.

Гончаров. Сводки дают Болдыреву. Постойте! Это правда, что сестра Болдырева больна?

Груздев. Больна… давно.

Гончаров. Так… Давно? Вы сырую воду не пейте, друг мой… Не пьете сырой воды вы, а?

Груздев. Ну, не пью. К чему вы это говорите?

Гончаров. Я по натуре профилактик, а тифом могут болеть не только люди, но даже заводы, сооружаемые нами, и целые государства…

Груздев. Юрий Николаевич, какого черта вы все время говорите это мне? Чего вы хотите от меня?

Гончаров. Вы же энтузиаст, друг мой. Вас прославляет пресса, вы, говорят, вхожи в партийный комитет… Вы не записываетесь в партию?

Груздев. Никуда я не записываюсь и не пойму, чего вы от меня хотите… от всего инжколлектива. По-моему, надо ставить вопрос прямо, а таким образом работать с главным инженером трудно… невозможно.

Гончаров. Совершенно правильно. Я полагаю, что этот темп — фокус. А я инженер, но никак не жонглер. Ясно? Куда же еще прямее сказать? И дальше, друг мой, я полагаю, что мы должны пройти путь старых промышленных стран и учиться не у Америки, а у Германии, у Англии.

Груздев. И отложить это строительство ровно на двести лет?

Гончаров. Хотя бы и так… хотя бы и так… ибо мужики, строящие завод, так же далеки от американизма, как мы с вами от психологии каких-нибудь марсиан. (Взглянув на часы.) О, черт!.. (Торопясь.) Оттого, друг мой, мне ваш энтузиазм представляется наивным.

Груздев. Все?

Гончаров. Далеко не все.

Груздев. До свиданья!

Входит Касторкин с гитарой, навеселе, за ним — Татьяна Львовна и Калугин.

Касторкин (поет). Аллилуя… ах, аллилуя… аллилуя… (Груздеву.) Ничего подобного, не до свиданья!

Татьяна Львовна. И мы к вам… У Касторкина день рождения или именины, или что-то вообще.

Касторкин. Вообще… Груздев, никуда не пущу. К черту дела! Юрий Николаевич, бутылку шампанского с друзьями! (Поет.) «Когда путейцы веселятся…». Забыл… Не важно. Мы арендуем вашу веранду, начальник. На небе четыре миллиона звезд. Калугин, действуйте! Мы сейчас их вознесем на высоты забвения. Почему молчите, главный? А-а, по лицам вижу — опять и опять политическая экономия. Одни верят, другие не верят, третьи сомневаются, четвертые восторгаются. Товарищи, бросьте, все равно мы ни черта не понимаем! И вы, Юрий Николаевич, ни черта не понимаете.

Татьяна Львовна. Касторкин, не хамите.

Касторкин. Не важно.

Татьяна Львовна. Юрий Николаевич, немедленно ухаживайте за мной.

Калугин (с веранды в окно). И дайте нам бокалы.

Касторкин. Не хмурьтесь, сэр… Желание дамы.

Татьяна Львовна. Да.

Гончаров. Я очень рад.

Татьяна Львовна. Как это сказано!

Гончаров. Право.

Касторкин. Груздев, не смывайтесь… Симон Симонович, закройте семафор. Вы в плену… ну, пару бокалов, ну, в чем дело? Не имеем права, что ли?.. Раз в месяц…

Груздев. Дело не в праве.

Касторкин. Ша, пошли… (Увлекает Груздева на веранду, поет.)

«Ничего не снится, ничего не надо.

Успокоюсь только на твоей груди.

Твои очи — счастье, горе и отрада,

Ты ко мне, цыганка, чаще приходи».

А сейчас придут дамы…

Татьяна Львовна. Юрий Николаевич, отчего вы такой?

Гончаров. Какой?

Татьяна Львовна. Мы помешали? Вы ждете кого-нибудь?

Гончаров. Никого, дорогая, никого не жду. Простите… сейчас все будет в порядке. Мне необходимо кое-что сообщить Болдыреву. Секретно. Вот… получил сию минуту телеграмму… Два слова по телефону — и я свободен.

Татьяна Львовна. Ах, дела, пожалуйста! Секрет?

Гончаров. Служба, Татьяна Львовна.

Татьяна Львовна. Но лишь две минуты… смотрите. (Уходит.)

Гончаров. Этот идиот Касторкин… (У телефона). Коммутатор… Тридцать. Да… Данило Данилович…

Данило Данилович и Картер — на пороге.

Данило Данилович. Я здесь.

Гончаров (бросил трубку). И отлично. (Картеру.) Take a seat, please[12]. (Даниле Даниловичу.) Ко мне так не вовремя пришли, но, в конце концов… (На веранду.) Господа, я сейчас! (Даниле Даниловичу.) Совсем не то вышло.

Данило Данилович. О чем вы думали тол- ковать-то? Может, объяснимся кратко?

Гончаров. В конце концов, мы все решим кратко. (Картеру.) Excuse me. Would you look at this album, sir[13]. (Даниле Даниловичу.) Вы понимаете, о чем я хотел с вами беседовать?

Данило Данилович. Понимаю.

Гончаров. Вы достаточно взвесили мое письмо?

Вбегает Касторкин.

Касторкин. Аллилуя, аллилуя… А-а-а! Мистер Картер, русская водка, очень хорошо. Прошу.

Гончаров. Касторкин, я прошу тебя… десять минут… серьезный разговор.

Касторкин. К черту серьезные разговоры! Надо тоже раз в месяц отдохнуть честному специалисту.

Гончаров. Касторкин, мы должны сейчас решить вопрос о железных конструкциях. Понятно? (Мягче). Друг, пожалуйста, попроси Татьяну Львовну, пусть накроет сама.

Касторкин. Ежели о железных конструкциях, то я плыву… Я уплыл. (Уходит.)

Гончаров. Так вот, Данило Данилович, мне нужно теперь же знать ваше решение. Подаете вы заявление об отставке или нет? Уходите вы с этого строительства или нет?

Данило Данилович. Я уже старик, Юрий Николаевич. Многое пережил и проверил в лаборатории ума и души. Не спешите делать вывод, что я рухлядь, оправдывающаяся только жизненным опытом. То, что вы предлагаете нам, не ново и лишено для меня лично какого бы то ни было риска.

Гончаров. Выражайтесь ясно — отказываетесь?

Данило Данилович. Не так.

Гончаров. Как же?

Данило Данилович. Я не согласен с вашим планом принципиально.

Гончаров. Не предполагал.

Данило Данилович. Не надо горячиться, Юрий Николаевич. Отряхните прах политики и скажите: неужели вам, молодому инженеру, получившему такие возможности…

Гончаров. Вы дублируете Болдырева.

Данило Данилович. Чего вам надобно?

Гончаров. На эту тему сейчас говорить длинно и не нужно. Значит, вы… Так-с… Вы говорили с Калугиным?

Данило Данилович. Да.

Гончаров. Он…

Данило Данилович. И он тоже.

Гончаров. Принципиально?

Данило Данилович. Нет. Считает, что плетью обуха…

Гончаров. Еще бы, жена молодая, Татьяна… «Любви все возрасты покорны…»[14]. Так-то, Данило Данилович, попищали, поплакали, а потом обжились, норочки выкопали, постельки постелили, плодиться стали… Дышать можно.

Данило Данилович. Оставим этот разговор, Юрий Николаевич, и забудем о нем. Ваше письмо я уничтожил и даю вам слово…

Гончаров. Что же, вы полагаете меня вредителем?

Данило Данилович. Нет, Юрий Николаевич… оставим этот разговор.

Гончаров. Отказываетесь?

Данило Данилович. Да.

Молчание.

Гончаров. Разрешите мне переговорить с мистером Картером…

Данило Данилович. Не стоило бы, Юрий Николаевич.

Гончаров. Какой вы чудак! Вы чудак! С ним у меня иной разговор — краткое техническое интервью.

Данило Данилович. Не надо бы, Юрий Николаевич. (Встает, уходит.)

Гончаров. Калоша! С ним плакать, а не работать… Well, Mr. Carter. Садитесь… как это сказать?.. Я пользуюсь удобным моментом… Не то!.. I would like to talk to you about your work in Russia. О вашей работе в России.

Картер. Please do.

Гончаров. Корпорация технической интеллигенции интернациональна. The Corporation of the Technical intelligentia is international. Сумасшедший дом… Как по-английски сумасшедший дом?.. Our country is a lunatic asylum. Наша страна. Да. Мистер Картер, сумасшествие… We are ruled by madmen. Правители… Вы понимаете?.. Безумный эксперимент… A crazy experiment. Этот завод… фантазия. А вы содействуете… You lend a hand to maniacs. Безумцам… Я, как русский инженер… I am a Russian engineer and I address myself to you as to a colleague[15].

Картер. I do not think the bolsheviks are lunatics to not build plants[16].

Гончаров. Да, сумасшедшие не строят заводов, but they are lunatics not in a direct sense. Not in a direct sense[17].

Картер. I do my employer’s work.

Гончаров. Ты работаешь для хозяина. You work for your employer?

Картер. I do not care about politics.

Гончаров. И не хочешь знать политики?

Картер. Your politics affect my disposition.

Гончаров. От политики у тебя портится настроение.

Картер. You do much too much talking and not enough work.

Гончаров. Мы много рассуждаем и мало работаем? Какой ты тупой идиот!

Картер (хлопает Гончарова по плечу). Русски водка хорошо.

Входит Касторкин.

Касторкин. Опять и опять политическая экономия. У меня пять паровозов, и я знаю, что они все у Комягина под парами действуют по графику. Вот и вся философия. (Поет.)

«Думать нам не надо,

Думать бесполезно,

В опьяненье нашем рай…

Наша жизнь, как омут,

Наша жизнь, как бездна,

Пой же мне, цыганка…».

(Гончарову.) Не рыдай.

Касторкин и Картер уходят. Уходя, Касторкин играет и поет. На столике звонит телефон.

Гончаров. Да, квартира Гончарова… Инженера Гончарова… А зачем вам нужно инженера Касторкина?.. Пришли железные конструкции?.. Срочно?.. Я зову инженера Касторкина… (Отошел к двери, вдруг остановился, вернулся к телефону.) Инженер Касторкин слушает…

Картина вторая

Комната Вальки в квартире Болдырева. Ночь. У постели, где лежит Валька, на столе горит закрытая плотным зеленым абажуром электрическая лампа. В комнате, кроме больной, никого нет. Некоторое время сцена остается пустой. Входит Болдырев.

Болдырев. Валька, а я сегодня совершенно свободен… (Идет на носках к постели.) Что тут разлито? (Нагибается к полу.) Молоко… (Подходит к постели вплотную и долго смотрит.) Нет, это мне поглянулось. (Бросается на колени и прижимается головой к груди Вальки. Порывисто отрывается.) Валька! Ты спишь, Валька? Валечка, Валюшка, сеструшка!.. (Целует ее губы и медленно встает, пятясь спиной от постели.) Мертвая… (Стоит темным силуэтом посреди комнаты.) Мутно мне… Погоди, Степан, ты погоди… Ну, плачь, старик, плачь… Дайте мне кто-нибудь папироску… Вальки, понимаешь… Вальки, понимаешь ты, не будет уже!.. И все вокруг скалится, скалится… Ну, ладно. (Подходит к постели, глядит в лицо Вальки, снимает шапку, накрывает Вальку с головой.) Прощай, мой милый друг!.. Теперь куда же мне пойти?

В соседней комнате звонит телефон.

Всю ночь звонят. Всю ночь я один должен не спать… Уйду я на Волгу. Сегодня вы меня не троньте.

Звонок повторяется продолжительно, обрывается, снова трещит.

(Машинально идет в соседнюю комнату.) В чем дело?.. Болдырев. Ты ко мне завтра приди, Максим… Что ты кричишь такое? Я не разберу. Ты мне говори тихо… Так, понимаю… Что ты сказал? Повтори… Как они смеют? Я расстреляю на месте!.. Остановить! Вызвать ГПУ!..[18] Погоди, ты прав… Через пятнадцать минут меня машина забросит… Что?.. Привет?.. Погоди, Максим, не болтай… Ее нету… Так… Мертвую я застал Вальку… (Пауза). Как знаешь… Косят со всех сторон. (Положил трубку, отошел от телефона). К тебе, Валька, друг твой придет… Небось ждала. (Закашлялся, уходит.)

Валька некоторое время лежит неподвижно. Потом она порывисто и глубоко вздыхает, покрывало шевелится.

Входит Максимка.

Валька. Максим, дай мне пить.

Максимка. Это ты, Валя, говоришь или это не ты?

Валька. Максим, не валяй, пожалуйста, дурака.

Максимка. Не будь я человеком, если это не ты… Товарищи, произошло колоссальное недоразумение!.. Валя, милая Валя, я тебя люблю как комсомолку, как товарища, как человека, как женщину, как девушку! Валя, я сейчас плакал, как сукин сын, когда мне сказал Степан, что ты лежишь мертвая… Ты подумай — ты мертвая, ты в гробу, и оркестр играет похоронный марш на твоей могиле, а я… я стою и плачу…

Валька. Максим, дай мне пить.

Максимка. Открывайте водопроводы! Открывайте нарзанные источники! (Бегает по комнате). Бочку боржому, дюжину пива!.. Валя, как я рад! Я могу сейчас петь романсы, оперы, прелюдии, речитативы. Нет, Валя, ты теперь с нами, и я отсюда никуда не уйду. Я сам буду ухаживать за тобой, сидеть на этом стуле и перевязывать тебя.

Валька. Максим, дай же мне пить!

Максимка. Пить?.. (Бежит на кухню и поет на мотив «Смело, товарищи, в ногу».) Пить, пить, пить, пить, пить, пить, пить… (Врывается со стаканом.) Пей, пей все! Я разрешаю. У тебя совершенно здоровый вид, Валя…

Валька. Максим, ты принес сырую воду.

Максимка. Сейчас вскипячу. Мгновенно!

Валька. Ты совсем с ума сошел, Максим.

Максимка. Совсем сошел с ума. Определенно!

Валька. Дай мне кипяченой воды. В кувшине, на окне.

Максимка. Мгновенно! (Выливает воду из стакана, наливает из кувшина). Пей! Может, сбегать в город за нарзаном? Нет, я серьезно. Ну чего ты улыбаешься, Валя? Если бы ты могла понять, как я тебя люблю! Я окончательно тебя люблю! Это брехня, что любви не существует. Я сейчас всех разгромлю, кто мне скажет, что любви не существует.

Валька. Ну и что?

Максимка. Что же мне делать теперь?

Валька. Танцуй.

Максимка. Ты вот всегда одинаковая, и даже когда больная.

Валька. Сядь здесь… ну, на кровать, что ли, сядь… Да сиди тихо, Максим. Я ведь очень слаба. Поговори серьезно и не шути. Дай-ка твою руку. Ты очень хороший парень, Максим. Я тебя тоже давно люблю.

Максимка. Валя!.. Валька!.. Валечка!..

Валька. Тихо, Максим, тихо…

Максимка (срывается с кровати). Не могу! Музыка, Вторую рапсодию Листа, Бетховена, Глазунова! (Поет нечто неизвестное, отбивая чечетку.)

Входят сиделка и доктор.

Доктор. Это что за кордебалет?

Максимка. Виноват.

Доктор. Ничего не понимаю! Вы откуда взялись, молодой человек?

Максимка. Ей-богу, не знаю, товарищ доктор. Вы не обижайтесь, такое дело! Вы ничего не знаете!

Сиделка. А, это Максим. Он здесь свой. Но она, смотрите, смеется… Валя, милая, я ведь думала, что вы… Валюша, какая радость!

Максимка. Товарищи, вы все ничего не знаете… Такое дело!

Картина третья

Ночь. Рельсовые пути. Будка. Комягин тихо разговаривает с Болдыревым, Лагутин прохаживается.

Болдырев. Вот тебе и Касторкин! Вот тебе и Касторкин!

Лагутин. Степан, ты горячишься.

Болдырев. Я провожу линию крайней терпимости. Я, как нянька, ухаживаю за Калугиным, мне Гончаров крови стоит — с его принципами, с его сомнениями… Довольно! Теперь настало время ударить хотя бы по Касторкину. Тут мы проявим твердость.

Лагутин. Я считаю это мелкой местью Картеру.

Болдырев. Звенья одной цепи, Лагутин. Мне виднее, у меня эти мелочи вот тут сидят.

Входит Груздев.

Груздев. Что у вас произошло такое?

Болдырев. Шутить изволят господа техноруки.

Груздев. Бывает.

Болдырев. Ты у Гончарова сегодня был?

Груздев. Был.

Болдырев. Пили?

Груздев. Пили.

Болдырев. Касторкин тоже был?

Груздев. Был.

Болдырев. Какое распоряжение он отдавал по телефону относительно погрузки частей конструкций?

Груздев. Понятия не имею.

Болдырев. Какие там у вас происходили разговоры?

Груздев. Ты, товарищ Болдырев, не тот тон берешь.

Болдырев. Из квартиры Гончарова как раз в то время, как там пили, Касторкин отдал распоряжение сгрузить железные конструкции с восьмого пути. Понимаешь?

Груздев. Понятно… Я этого не слыхал.

Входит Максимка.

Максимка. Ой, буза! Ой, затерлась буза! Пьян, как царь Давид![19]

Входит Касторкин.

Касторкин. Степан Семенович, извиняюсь, я немножко выпил… но в неслужебные часы.

Болдырев. Товарищ Касторкин, вы помните, что делали сегодня на квартире Гончарова?

Касторкин. Ничего не помню.

Болдырев. А если мы вам напомним?

Касторкин. Пожалуйста.

Болдырев. Вы, как начальник транспортного отдела, на запрос дежурного Комягина, сделанный вам по телефону на квартиру Гончарова, распорядились подать состав с железными конструкциями на восьмой временный путь.

Касторкин. Да что вы, Степан Семенович! Смешно… Разве я с ума сошел?

Болдырев. Я повторяю: распорядились вы и обещали к полуночи приехать на место разгрузки.

Касторкин. Степан Семенович, вы это серьезно?

Болдырев. Не ради же шутки мы вызвали вас в третьем часу ночи, черт побери!

Касторкин. Степан Семенович, нет… я же сам составил план… Восьмой путь завтра снимут. Там нельзя.

Болдырев. В том-то и дело, что нельзя.

Касторкин. Не понимаю! Ничего не понимаю!

Болдырев. Нет, гражданин Касторкин, я здесь предлагаю вам выбор: либо вы сейчас расскажете все откровенно, либо я немедленно передаю это дело в ГПУ.

Касторкин. Степан Семенович, разве так можно говорить? За что же меня сажать в ГПУ? Степан Семенович, нет, я не пьян, я все помню. Я никому не звонил. Это не я, Степан Семенович… Дорогой товарищ Лагутин, войдите в мое положение…

Болдырев. Вы даже сказали, что с Болдыревым все согласовано…

Касторкин. Я сказал? Я не сказал…

Максимка. Что вы не сказали?

Касторкин. Я сказал?.. Нет, я ничего никому не сказал. Я не говорил по телефону. Это ложь.

Болдырев. Вам два раза сказал Комягин, что утром путь разберут, и вы два раза повторили ему, что никто ничего не разберет. (Комягину.) Верно?

Комягин. Верно.

Касторкин. Я два раза тебе сказал?

Комягин. Два раза сказали.

Болдырев. Тогда Комягин отдал распоряжение направить состав на восьмой…

Касторкин. На восьмой?

Болдырев. На восьмой. Но он позвонил (указывает на Максимку) заведующему бюро рационализации и сказал ему, что, повинуясь приказу начальника, он возражает против разгрузки. Если бы Комягин этого не сделал, вы бы сорвали мне темп. Конечно, Касторкин, мы друг друга поняли? Можете идти на квартиру и делать выводы на свободе.

Касторкин. Я не виноват, Степан Семенович.

Болдырев. Идите, Касторкин.

Касторкин. Не гоните вы меня сейчас. За что вы меня гоните? Степан Семенович, умоляю вас, не выдавайте меня, пощадите! У меня есть мать-старуха, она умрет, она не поверит никому… Груздев, подтвердите. Что же вы молчите? Разве можно отворачиваться от человека, которого оклеветали?

Максимка. Идите, товарищ Касторкин… К чему шуметь? Ну, там разберут.

Касторкин. Не пойду! Вы не имеете права меня отводить, вот что! Я свободный советский гражданин, я имею две благодарности за работу. Боже мой, боже мой, я день и ночь работал, создал транспорт, ввел железную дисциплину… Да-да, мне завидовали, меня называли дураком, но вы, Степан Семенович, неужели вы не цените меня?.. Ведь тут судебная ошибка. Господи, Степан Семенович, пожалейте, поймите…

Болдырев. Товарищ Касторкин, немедленно уходите.

Касторкин. Хорошо… Где моя фуражка?.. Ну вот я и ухожу… Я, значит, должен немедленно уходить?.. Спокойной ночи. Я теперь пойду. (Уходит.)

Максимка. Определенно жалкий тип.

Болдырев. Ну, что ты скажешь, Груздев, по этому поводу?

Груздев. Я технолог, но не следователь.

Болдырев. А ты несешь ответственность за дело, вверенное тебе?

Груздев. Одиннадцать лет несу.

Болдырев. Ну, и как бы ты поступил на моем месте?

Груздев. Точно так же.

Болдырев. Значит, я прав?

Груздев. По-моему, нет.

Болдырев. Ты занимаешься софистикой[20].

Груздев. Я бы на твоем месте поступил точно так же, но, во-первых, я бы не признал себя правым до тех пор…

Болдырев. Понимаю.

Груздев. А во-вторых, с этим парнем я бы не поступил так резко.

Болдырев. Да, объективно это верно, конечно, Лагутин тоже говорит: не спеши. Утро вечера мудренее. Ладно! Извини, Груздев, что подняли тебя.

Лагутин. Болдырев, в восемь утра бюро.

Болдырев. Ладно.

Груздев. Ты, Степан Семенович, выпей чайный стакан водки — уснешь, а утром чаю крепкого напейся — и сразу обретешь мудрость Соломона[21] и нервы Александра Македонского[22]. У тебя глаза, как иллюминаторы.

Болдырев. Да, глаза режет что-то. До свиданья!

Лагутин и Груздев уходят.

Максимка (заложив руки в карманы, поет).

«Вам девятнадцать лет,

У вас своя дорога,

Вам хочется смеяться и шутить…».

Болдырев. Чего ты дурачишься?

Максимка. В чем дело, товарищ директор? К чему здесь драмы, Степан Семенович?

Болдырев. Максим, у меня нервы плохи стали. Срываюсь я… Неприятно мне после такого дела. Может быть, это простое хулиганство… Может быть, Касторкин не виноват.

Максимка. Не понимаю, чего тут разводить психологию. С нами психологии не разводят.

Болдырев. Ну ладно. Доделывай дело сам. И вот что… ты поедешь со мной домой к нам… ко мне…

Максимка (глядит на Болдырева и вдруг начинает хохотать). Степан Семенович… я совершенно забыл… Степан Семенович, произошло колоссальное недоразумение! Сегодняшнюю ночь на всем земном шаре не умерла ни одна душа. Твоя сестра совершенно и абсолютно жива, и твоя сестра… Впрочем, это вас не касается. Заметьте себе, это вас не касается.

Занавес

Действие третье

Конструкция огромного цеха. Заседание производственного совещания строителей и металлистов. Здесь все действующие лица, кроме Татьяны Львовны. На помосте — председатель производственного совещания и секретарь. За столом налево — Болдырев, Лагутин. На правом плане — Дудыкин. Занавес поднимается под хохот собрания и аплодисменты.

Входит группа строителей.

Грищук (читает газету по складам). «Пафос масс, направленный в русло…».

Темин. И напишут же, дьявол его уходи! К чему это про понос писать?

Грищук. Понос?.. Тут сказано не «понос», а «пафос».

Дудыкин. Читай, ладно.

Рабочий в розовой рубахе. А непонятные слова пропущай.

Грищук. «Пафос масс, направленный в русло реки социалистического…».

Темин. Конечно, про понос пишут: в реку, мол, спущай.

Грищук. Не газеты тебе читать, а лапти плесть. Пафос, понимаешь?

Дудыкин. Видать, ученый печатал. Ничего не поймешь.

Темин. И понимать нечего.

Грищук. Ну вот же дурак! Пафос… понимаешь? Пафос масс, направленный… Что у тебя, голова на плечах или редька?

Дудыкин. Говорит человек — «пафос», значит, «пафос», и не препятствуй. Читай.

Грищук (снова читает). «Пафос масс, направленный в русло реки социалистического соревнования…».

Темин. Развели басню-ясню!

Дудыкин. Да замолчи ты, дьявол!

Темин. Да как же… К соревнованию черт-те что прицепили! Понос.

Грищук. Вот ведь какой ты вредный! Пафос… понимаешь?

Рабочий в розовой рубахе. Ребята, а что оно такое — пафос?

Дудыкин. Что я тебе… фершал?

Темин. Такого слова на нашем языке нету.

Грищук. А что ты их, слова, считал?

Идет Краличкин, металлист, с группой рабочих.

Рабочий в розовой рубахе. Товарищ Краличкин, ты на разные слова понятлив…

Грищук. Во-во… Про понос тут пишут или нет?

Краличкин. Где? (Взял газету.) «Пафос масс…». Ну, в чем дело? Пафос.

Рабочий в розовой рубахе. Какой в нем толк в пафо… пафосе? К чему?

Грищук. Не понимаю. Толк?

Краличкин. Погоди. (Смеется.) Ребята не понимают значения слова «пафос». Пафос — это… Я сейчас объясню… Это, как бы сказать, подъем…

Дудыкин. Гора вроде.

Краличкин. Нет, какая там гора!.. Дух! Пафос — это мы… (Увидал Груздева). Товарищ Груздев, объясните слово «пафос», а то мы все тут такие профессора, что закачаешься.

Дудыкин. Ну-ка, товарищ инженер!

Груздев. Пафос — это чувство. Это радость труда. Вот вы работаете, строите, объявили соревнование, и, когда вы работаете с чувством, с сознанием, с подъемом, это и есть пафос.

Дудыкин. Когда чесаться некогда, тут тебе и пафос.

Краличкин. Наш темп — это пафос…

Грищук. А я про что читал… пафос.

Темин. Читатель! Ишь оно как. А ты плел, плел и вышел понос.

Рабочий в розовой рубахе. А какой в нем толк! Одно присловье.

Дудыкин. Эх ты, фитюля морская! Тебе говорят — не чешись, дьявол, в бригаде первый стой. Да разве тебя пафосом проймешь, когда у тебя повек штаны спадают, простофиля!

Рабочий в розовой рубахе. Иди ты к черту!

Грищук. «Пафос масс, направленный в русло реки социалистического соревнования…».

Темин. Вот оно теперь все к месту.

Дудыкин. Да замолчи ты, барбос!

Темин. Нет, я не спорю. Само собой.

Председатель звонит.

Голоса. Пора!

— Времечко…

— Отчего тянут там?..

Михалка. Не задерживай, рабочий класс!

Зотов. Эх, Михалка, горласт ты…

Председатель (звонит). Тише! Продолжаем наше совещание.

На помост выходит Дудыкин.

Слово даю… Слово даю… (Оглянулся.)

Хохот.

Голоса. Оратель — первый сорт!

— По череду…

— Дуй, дядя, как по святцам!

Председатель (Дудыкину). Говорите, товарищ.

Голоса. Высказывай!..

— Перво-наперво утрись для важности!

Дудыкин. Вы не смейтесь. Вы вон спросите у американца нашего, он вам скажет: у них чеснись — штраф рупь, а у нас чешись, обчешись — и…

Рабочий в розовой рубахе. Никак, ты в Америке был? И обличье у тебя заморское.

Дудыкин. Ты, Фетиска, молчи, а то про тебя скажу перед товарищами. Он надо мной смеется, а у самого штаны повсегда спадают. Называется, пролетариат!

Третья работница (Дудыкину). Валяй, дядя, так его!

Дудыкин. Да ежели ты, фита-ижица, со штанами управиться не умеешь, то какой ты есть человек в Советском государстве? Я к чему говорю… Я гляжу, не такое время пошло. Ишь вон, какую храмину укатали! Ходи зорко, а то крант башку собьет… а у тебя штаны спадают, простофиля! Вот и есть ты сам заморская некультурная личность.

Рабочий в розовой рубахе. Сам ты крокодил!

Дудыкин. Ты, товарищ секретарь, писни там в договоре, что каменщики должны сбить артели, или, как по-вашему, бригады сбить.

Гул.

Кому не нравится — силком не поволокут, мое такое мнение. Я первый в бригаде стану, потому такое мое желание. Нам здесь развили ясно, что ежели мы захотим, то цеха до холодов перекроют, не захотим мы — значит, этим балкам зиму ржаветь. Вот как! Хороший хозяин такого позора никогда не допустит. Бригады надо, которые из отобранных ребят. Я пойду, Кондрат Темин пойдет…

Голос. Пойду.

Дудыкин. Лихоманов Игнашка, пишешься?

Голос. Пишусь.

Дудыкин. Грязевы братья пойдут. Мой племянник пойдет. Да и тот же Фетиска пойдет.

Рабочий в розовой рубахе. Ты думаешь, только ты один валет пиковый?

Третья работница (вскочила). Производственное совещание кирпичного…

Первая работница. Погоди.

Третья работница. Производственное совещание…

Первая работница. Фу, какая ты жаркая! (Усадила третью работницу.)

Дудыкин. Ты, товарищ с пером, пиши — бригады каменщиков. Не чешись там, а пиши. Как мы все тут собрались, то я скажу по этому поводу: да здравствует пятилетка!

Председатель. От заводского комсомола слово для справки даю Болдыревой Валентине.

Появилась Валька.

Лаптев (Михалке). Она?

Михалка. Она.

Лаптев. Она и есть. Ах ты, чижик-девка!

Михалка. Ты что, влюбился в нее, что ли?

Лаптев. Товарищ, дай мне сказать!

Председатель. В порядке очереди. Запишись, тогда…

Лаптев. Да ведь я тогда забуду. Сделай милость. Ей-богу, забуду.

Кухарка. Я тоже.

Михалка. Ты куда выскочила?

Кухарка. Я тоже… Я тоже… Я тоже…

Председатель. Товарищи, мы не можем нарушать…

Лаптев. Чего там нарушать!.. Хочу сказать от души — не притесняй.

Болдырев. Ну, дай ему слово.

Председатель. Говори, да отсюда. Сюда иди.

Лаптев. На вид ставишь, чтоб без обману?

Михалка. С горы оно чудней выходит.

Артамон. Ну, свет-кончина будет! Ермолай полез.

Лаптев. Которая сейчас тут барышня пришла, вот насчет нее слово имею. Да. Срамили мы ее… чего скрывать! Авось не скроешь. Ведь какое было смущение — ужасть! Всему я первый зачинщик — винюсь. Приступает она до меня: так и сяк, скидай порты…

Председатель. Товарищ, мы обсуждаем договор.

Лаптев. Я к тому и говорю, ты меня не сбивай, сам собьюсь. Так она и говорит: скидай порты, однова дыхнуть… Я, можно сказать, от нее как от чумы, а она за очкур[23] хватает. Подлаживался ее пяткой двинуть. Девка-чижик, а с мужиков порты волокет, которые в тифу.

Михалка. Эх ты, турка, занес!..

Лаптев. Сам ты турка! Ты девку бить зачал — и молчи. А я от души говорю. Я, может, такого часа ждал не для смешков разных… Девка, она вон какая, среди простого люда ворочала, нас спасала, а мы вместо благодарности голову ей чуть не проломили… Стыдно теперь, сами говорим между собой. Вон она какая, что твой воск, по баракам день и ночь билась и свернулась, как мы. Таких на руках носить надо. Я ее век помнить буду, а ты гавкаешь, баранья голова!.. Запутал меня… Что я хотел обнаружить? Как бы сказать?.. К товарищам, которые среди нас, надо любовь иметь. Люди они вон какие… (Председателю.) Заплутали меня вы все… Я первый под… как там?.. за темп пойду и под договором подписуюсь; хоть неграмотный, заковыку поставлю. Самая первая заковыка будет Ермолая Лаптева.

Председатель. Следующий — клепальщик Краличкин.

Третья работница. Почему прижимаете? Почему женщинам слова не даете?

Рабочий в розовой рубахе. Такую королеву, как ты, прижмешь…

Вторая работница. Молчи, Лида!

Рабочий в розовой рубахе. Лида?.. Это не Лида, а черт!

Кухарка. Я тоже подаю…

Михалка. Сядь.

Кухарка. Я тоже подаю протест.

Артамон. Да кто ее сюда пустил?

Кухарка. Нам по кухаркиному делу…

Михалка. Закрой… закрой котелок! (Усадил на место.)

Краличкин. Мы, металлисты, вызвали строителей на соцсоревнование, потому что тот темп, который здесь взят, надо усилить еще, удвоить. Вы тут работали дьявольски. Ваш темп — небывалый, а мы как собирали конструкции? Приехал я, поглядел — полгода работы, американец говорит — девяносто пять дней. Ну, думаем, и попали ребята — девяносто пять дней!.. Что нам товарищ Болдырев тогда сказал: «Ребята, завод в ваших руках». Мы понимаем, что на каждого из нас ложится ответственность. В конце концов мы хозяева своей страны и этого завода. Мы приняли пятилетний план, и мы его нашими руками осуществляем. Социализм к нам с неба не придет. Никакой нам черт не поможет. Эти девяносто пять дней — политическое дело, наш вызов и удар по всем врагам. Нас считают сиволапыми, над нами издеваются, нас уверяют, что не нам догонять передовые капиталистические страны. Брешете вы, гады! Нам дали девяносто пять дней, мы дали сами себе восемьдесят дней. Конструкции стоят. Вот они! Это темп, невиданный в Америке. Мы из кожи лезли — верно, но у нас кожа прочная, не лопается. Мы вчера постановили: если увидим, что контрольные сроки сдачи металлических работ будут срываться, мы станем работать не десять часов, а двенадцать в сутки. Если бы нас капиталист заставил работать лишние полчаса, мы бы устроили ему забастовку, а здесь мы станем работать двенадцать часов. Двенадцать часов работать не сладко. Мне, как клепальщику, очень хорошо понятно, что это такое. После десяти часов у тебя ноги подламываются, до койки дойдешь — на жратву глядеть нет охоты, кажется, год не спал. Восемьдесят два дня проработали. Ни черта! Живем. Но наш завод, наша пролетарская гордость, наша крепость будет воздвигнута за полтора года. И тогда пусть скажет нам кто-нибудь: не вам догонять капиталистические страны. Вот почему мы, металлисты, вызываем вас, товарищи строители, на соцсоревнование. Хотите шагать вместе с нами или нет? Мы прямо ставим вопрос: подписываем договор или не подписываем? Отвечайте нам на этот вопрос по-простому, как рабочие рабочим, а ходить вокруг да около нечего. Я кончил.

Аплодисменты.

Третья работница. Товарищи! Мы кирпичницы… производственная комиссия… Мы как глину замачивали… мы ее замачивали…

Михалка. Вот еще, пошла мочить!

Рабочий в розовой рубахе. Посадите ее там, а то она всех замочит.

Первая работница. Ты, хулиган, не выражайся.

Третья работница. Мы замачивали глину без всякого пардона.

Суматохинов. Говори по-нашему.

Артамон. Гнали бы баб отсюда, ей-богу.

Болдырев. Как тебя… Лида… погоди… Смеяться не над чем. Поняли? Я выношу глубокую благодарность работницам нашего кирпичного завода, присутствующим здесь, за сознательное, за достойное отношение к производству. Наш кирпич идет теперь на ответственную кладку. Вам надо вместе со мной благодарить их. И я говорю: ура бабам-кирпичницам!

Собрание постепенно, вслед за Болдыревым и президиумом, начинает аплодировать. Работницы растерялись.

Ну, говори, Лида.

Третья работница (первой работнице). Говори ты.

Первая работница (второй работнице). Скажи ты.

Вторая работница (третьей работнице). Ты начала.

Лаптев. Ну вот, закобенились. Гляди, заплачут…

Дудыкин. Эх вы, касаточки!

Председатель (третьей работнице). Товарищ, продолжайте.

Третья работница. Да нет же… что ж уж… Мы, конечно… (Вдруг резко, твердо.) Темп-темпом, а вот чтобы так… Вас учить нечего — вы знаете, про что я говорю. (И опять застеснялась под смехом.) Нет уж, хватит, а то напутаю тут… (Села).

Председатель. Слово имеет инженер Груздев.

Гончаров (переводчице). Евгения Эдуардовна, каково впечатление мистера Картера? Наблюдал ли он нечто подобное?

Переводчица. Did you see anything like that before?

Картер. This unusual meeting is characteristic of the present state of things in Russia. It is very fascinating. Please do not miss anything.

Переводчица. Мистер Картер просит передать, что данное необычайное собрание, по его мнению, весьма показательно для современного строя России. Он очень заинтересовался и просит переводить каждое слово.

Груздев. Я должен сделать разъяснение. Сдается мне, что главного у вас, ребята, не сказано. «Темп», «темп», а что это такое — многие не представляют. Так вот, прошу послушать. (Вынул лист бумаги.) Наш нормальный, средний, российский темп по каменным сооружениям мы определяем цифрой шестьдесят. Так мы работали всегда. Управление главного инженера считает возможным усилить этот темп до восьмидесяти. Понятно?

Голоса. Ясно.

Груздев. Немецкая экспертиза, изучавшая наши условия, дает цифру сто.

Голоса. Сто?..

Груздев. И, наконец, мистер Картер настаивает на американском темпе, который означает сто двадцать. Вот, ребята, официальное заявление. Нет-нет… Должен сообщить вам, что только при американском темпе, только если дадим по каменным работам показатель сто двадцать, то с цехами до заморозков управимся. Не дадим — могила. Понятно? Ну, а теперь от себя скажу. Если вы спросите у меня, согласен ли я с Картером, я отвечу вам: да, согласен. Вас я знаю. Двадцать лет с такими, как вы, живу, слава богу. Решайте — восемьдесят, сто или сто двадцать?

Молчание. Медленно с помоста сходит Груздев.

Председатель. Слово имеет строитель Зотов.

Зотов. По-моему, не шестьдесят, не восемьдесят, не сто двадцать, а все сто пятьдесят. Понятно? (Пауза). Сто пятьдесят. Самого вашего Картера вызываем на соревнование. Как где, а по второму участку дело решенное — показать работу советского строителя. Сто пятьдесят. На том и станем.

На помост выбегает Михалка.

Михалка. Товарищи!..

Артамон. За первогодками пошлем.

Михалка. Товарищи!..

Артамон. Первогодки, ложки кунай за старшими.

Михалка. Товарищи, подержите его за губы!

Суматохинов. Михалка, гляди, от натуги лопнешь.

Михалка. Илья-пророк[24], не мешай темпу! Товарищи, я говорю окромя шуток, какая тут может быть оппозиция, если мы все в одной семье? Об чем заседание? Сто пятьдесят?.. Берусь враз… ну и… почем зря!..

Артамон. Эх ты… адиот!

Михалка. Товарищи! Меня товарищ Болдырев учил… наш брат тут обламывается. Илья-пророк первый делегат у нас, а в деревне год колдуном ходил. Я сам от себя выступаю и сам от себя голосую за все сто пятьдесят! Об чем волынка? Выходи по очереди наверх и пиши, кому права от народа даны. Товарищи! Эх, завод, машина… Кончай прению, товарищи!..

Зотов. Ну, говори, публицист! Мне не дал и сам заплутал.

Председатель (Михалке). Вы кончили, товарищ?

Михалка. Я… вроде кончил.

Артамон. Напрелся, аж из ноздрей пламя вдарило.

Председатель. Мы должны еще дать слово представителям инженерно-технического персонала.

Артамон. В нашем договоре про инженеров ничего не говорится. Не они нас вызвали, и не им учить нас.

Председатель. Товарищи, нас никто не собирается учить, но мы должны привлечь…

Артамон. Брось заводить! Ихнее дело — работу давать, чтобы народ не стоял. А то у нас люди по полдня на досках лежат.

Суматохинов. Товарищ председатель, ты нас не мути. Нет, да ты дай мне выразить. Наше дело какое? А, скажи-ка, какое? Рабочее, вон как. Между кем спор? Опять не между рабочими. Зачем нам начальников приставлять?

Артамон. Пущай товарищи инженеры, техники какие между собой договор подпишут.

Краличкин. Товарищ председатель, одно слово! Товарищи, не то важно — выступит или не выступит сейчас представитель инженерно-технического персонала. Важно, чтобы инженерно-технический персонал без всяких речей примкнул к социалистическому соревнованию рабочих. Мы никого не отталкиваем, но и просить никого не станем. И я тут прямо скажу: всякого, кто будет сопротивляться нашему делу, мы всей пятитысячной массой заставим уважать пролетарский энтузиазм. А тому, кто с нами, — наш сердечный привет. Вот и все.

Голоса. Верно!

— В точку!

Лаптев. Ты, товарищ, здорово сказал… которые — во… которым — приветствие.

Кухарка. А мы, кухарки… я тоже… Кухарское дело — накормить. Уж я тоже скажу тут, как мы…

Артамон. Замолчи, утроба! Видишь, государственное дело решаем. Сядь. (Усадил ее).

Председатель. Тогда я ставлю вопрос на голосование. Кто за прекращение прений? Большинство. Отлично. Теперь — кто за немедленное подписание договора? И, самое главное, за принятие темпа, предложенного вторым участком в лице каменщика Зотова? Кто за темп сто пятьдесят?

Гончаров. Данило Данилович, вы за показатель сто пятьдесят? и серьезно?

Данило Данилович. Совершенно серьезно.

Гончаров. Вот так, с маху, без обсуждения?

Данило Данилович. А о чем тут нам еще балакать?

Гончаров. Да нет, следует молчать и поднимать руки.

Председатель. Кто против?

Данило Данилович. Берите отпуск, Гончаров, езжайте на море.

Гончаров. Не нужен? Я это начинаю понимать.

Председатель. Кто воздержался? Принято единогласно. Поэтому… (Секретарю.) Саша, зачитай список.

Секретарь. Уполномоченных от строительных рабочих — товарищей Зотова, Дудыкина, Грищука, Говорова и Суматохинова — прошу сюда, для подписания договора. От металлистов — товарищей Краличкина, Бутова, Тульского прошу сюда для подписания договора.

На помост идут уполномоченные.

Калугин (Груздеву). Деловито у них выходит, если, конечно, так дальше пойдет. Цифру приняли… страшную.

Груздев. А металлисты? Симон Симонович, красота ребята! Сила!

Калугин. Уж вы своих металлистов… Узнаю душу цехового работника. Жестокие стервецы. Настоящее коммунистическое отродье.

Картер вынимает записную книжку и что-то вдумчиво чертит.

Данило Данилович (переводчице). Вот, мол, уважаемая, скажите: предлагаем перенести опыт в Америку. Скажите ему: не все, мол, вам нас учить.

Переводчица. Не offers to try aut this experiment in America. It is not for ever that Americans will teach us. It is our turn to teach them now.

Картер. All this is quite unusual and if it were not for the unnecessary political propoganda. I would join in the business part of it.

Переводчица. Мистер Картер говорит, что все это необычайно, и если бы данное собрание было лишено совершенно излишней политической пропаганды, то он принял бы участие в его деловой части.

Михалка. Суматохинов вышел! Суматохинов, свою фамилию первый ставь.

Голоса. Шапку сними, Говоров! В присутственном месте стоишь.

— Ох, браточки, и ноту же мы закатили!

— Америку вызвали!

— Сто пятьдесят!

Председатель. Металлисты подписывают договор первыми.

Артамон. На каком факте?

Председатель. Поскольку металлисты вызвали…

Краличкин. Не важно. Подписывай, ребята!

Суматохинов. Зотов, ну-ка, ты начинай.

Зотов. Эх, где наша не пропадала!.. Зотов Анисим, сын Петров.

Михалка. Да какое нам дело, чей ты сын? Напишут там — сын, да отец, да как по прозвищу. Зотов (Суматохинову). Прикладывайся.

Суматохинов становится на колени и на коленях приближается к столу.

Артамон. Да ты, никак, молиться задумал?

Суматохинов. А ежели я на ногах писать не умею.

Михалка. Не ногами пишут, а руками.

Суматохинов. Ну-ка-ся… Эх, перо-то какое… рука толста… (Выводит.) «Су-ма-то-хи-нов Лаврентий…».

Михалка. По прозвищу — Красный Нос.

Грищук. Эх ты, дурак мордастый! Чему насмехаешься в такой час? (Снял шапку, молча расписался.)

Секретарь. Дальше.

Дудыкин. Дальше давай меня… Дудыкин… Больше ничего?

Секретарь. Ничего.

Говоров. Ну, пятый участок, на все полтораста пишусь. Не выдавайте, друзья-товарищи!

Голоса. Испужался!..

— Не выдадим!..

— А вы что думаете, шутка — нам подписаться?..

— Испугаешься…

Металлисты расписываются молча. Все уполномоченные остаются на помосте. Появляется Максимка.

Максимка. Товарищи, тишина! На левой башне, над Волгой, будет поднята красная лампочка. Слушайте, что это значит. Следите за левой башней. Как только там вспыхнет красная лампочка, это будет сигналом по строительству, что мы перегнали американский темп. Следите за левой башней, товарищи. Красный сигнал с башни будет нашей победой.

Лагутин (вскочив). От имени заводского партколлектива поздравляю вас, товарищи, с началом высокого революционного дела! Пролетарский договор подписан. И вот здесь, на этом участке социалистического строительства, горит пламя ленинских идей, здесь живет и действует ленинизм.

Занавес

Действие четвертое

Картина первая

Веранда квартиры Гончарова. Груздев один, прохаживается, насвистывает. К перилам прислонены весла. Время предвечернее.

Груздев (всматривается). То есть… не понимаю, ничего не понимаю!.. А он… конечно, он!

Стремительно входит Касторкин, обросший, одежда помята.

Касторкин!

Касторкин. Как на Монмартре…[25] А вы, конечно, думали — Касторкин погиб?

Груздев. Почему же — конечно?

Касторкин. Вы же не попытались вступиться за Касторкина в тот вечер в кабинете Болдырева. Вы сразу решили: Касторкин прохвост. Неужели вы, товарищ Груздев, думали, что Касторкин мог отдать такое распоряжение по телефону?.. Я… восьмой путь… Суда не было… Инженер Касторкин на свободе и снова работает на строительстве. Я только что вышел. Это Болдырев щадит вашего Гончарова, это власти его щадят. Я все знаю, черт возьми! Мы одни… В чем дело? Господин Гончаров изменил голос и за меня отдал распоряжение Комягину. Нам ворона на хвосте такую весточку принесла. Господин Гончаров оклеветал меня. Ишь, как он говорил на допросе: «Кажется, Касторкин разговаривал по телефону». Мерзавец!

Груздев. Так, Касторкин.

Касторкин. Вот какие товарищи пошли среди инженеров.

Груздев. Грязные ребята.

Касторкин. Извините, Гончаров дворянин. У него заграничное образование. Он на все смотрит прищурившись. Он хотел весь инжколлектив вести за собой.

Груздев. Знаешь что, Касторкин? Ты, брат, иди домой. Иди переоденься, отдыхай.

Касторкин. Я уже здорово отдохнул.

Груздев. Иди, друг… Такое дело… ты не обижайся, ты иди… Теперь мы сами будем говорить с коллегой.

Касторкин. Я.пойду… Мамаша ждет меня… ждет старуха… Но я бы сейчас поговорил с ним сам. Ух, как бы Касторкин сейчас поговорил!

Груздев. Ты с ним поговоришь, это твое частное дело.

Касторкин. Поговорю! Мы предъявим свой вексель, предъявим… Пока, товарищ Груздев!

Груздев. Пока, Касторкин!

Касторкин уходит.

Изменил голос… Мелкотравчато, трусливо…

Входят Татьяна Львовна под руку с Гончаровым, Данило Данилович, Калугин. Несут свертки.

Татьяна Львовна. Вот уже и споры. Как пел наш несчастный друг Касторкин? (Напевает.)

«Думать нам не надо,

Думать бесполезно,

В опьяненье нашем рай…»

(Хохочет.) Груздев, отчего у вас лицо, как у Наполеона? Груздев, я сейчас вас развеселю. Мы спорили о привидениях. Как, по-вашему, привидения бывают? По дороге сюда Симон Симонович увидел привидение. (Хохочет.) К верхнему поселку, к зеленым корпусам, степью по бурьянам брело черное привидение. (Хохочет.) «Черный человек, черный, черный…»[26]. И знаете, что сказал Симочка? Он сказал, что у него военные глаза, и его военные глаза в черном человеке увидели Касторкина… (Хохочет.) Касторкин, бедняга, давно в Нарыме[27]. Юрий Николаевич, правда ведь?.. Эх, Симочка, ты сознайся — ты уже стареешь!

Груздев. Стареть-то стареет Симочка, а глаза у него действительно военные. Привидений не бывает. То прошел живой Касторкин.

Данило Данилович. Мы шутим. Нам показалось…

Груздев. Сейчас вы узнаете, что кому показалось… Да, Данило Данилович, вы не гарантированы от того, что вам покажется, будто вы в Нарыме…

Данило Данилович. То есть… Это вы к чему?

Груздев. Это я к тому говорю, что наши общие приятели, собираясь сражаться, ставят впереди себя рекрутов. Это я о вас говорю, инженер Гончаров.

Татьяна Львовна. Вот уже и споры.

Гончаров. Каких рекрутов? Что за аллегории?

Груздев. Грязное дело сделали вы, Гончаров. Я прав или нет? Симон Симонович, вы служили в гвардии, скажите, как по старинным дворянским традициям называли людей, которые за свои проступки заставляли отвечать товарищей? Не Касторкин говорил по телефону, а вы, Гончаров.

Гончаров. Ложь! Гнусная ложь!..

Груздев. Вы это скажите самому Касторкину: он только что вернулся сюда.

Татьяна Львовна (освободила руку из руки Гончарова). Вот тебе и раз!

Груздев. Вы могли оклеветать не Касторкина, так меня, его…

Данило Данилович. Отложим… Право, отложим этот разговор… Что же это?.. Они сами разберут… Пустяки…

Груздев. Нет, Данило Данилович, не пустяки. Инженер оклеветал товарища. Нет, это не пустяки, когда такие вот трусишки, мелкие люди волокут в клоаку преступлений честных, невинных работников. Спасибо за знакомство! (Уходит.)

Татьяна Львовна. Симочка, ты куда же уходишь?

Калугин. Я сейчас, за папиросами… (Уходит.)

Данило Данилович. Так как же… лодка ждет… поедем с нами?.. Что?.. Не состоялось? Да… (Уходит.)

Татьяна Львовна (со слезами). Эх вы!.. Еще мужа моего называли… Эх вы!.. (Уходит.)

Гончаров. Какой ужас!.. Касторкин… Бежать нелепо… Бездарная история…

Идет пьяный, поет.

Пьяный.

«На берегу сидит девица,

Она платок шелками шьет,

Работа чудная такая,

Но шелку ей недостает.

Белеет парус одинокий,

Кораблик к берегу плывет,

На берегу сидит девица,

Но шелку ей недостает…».

(Гончарову.) Гляжу я на вас, какой вы задумчивый… блондин или брюнет — не пойму. Слушайте, гражданин, вы не обижайтесь, пожалуйста, я к вам не пристаю, как какой-нибудь Мендель Маранц, но у меня общительное сердце, ей-богу. Представьте себе, приезжаю я в отпуск, так сказать, после долгой разлуки и не узнаю окрестностей родного города. Здесь было дичайшее степное пространство, невообразимая скифская степь, так сказать. Я по натуре человек беспартийный, но под впечатлением грандиозных картин становлюсь марксистом. Посмотрите, это же не завод — это же проблема. Конечно же, я пьян, и вы меня презираете, но я тронут… Вы не думайте, что я умом тронут, — я всеми фибрами моей расположенной души. Если хотите, я замолчу, как пробка. (Пауза). Вам, конечно, все равно, но Сергею Тишкину, который здесь воспитан ребенком, не может быть все равно… И если бы он был Бальмонтом или Владимиром Маяковским, то сочинил бы роман из жизни… Литература есть вдохновение сердца. Я, может быть, целовал эту землю… как пилигрим, а вы смеетесь надо мной… Над пьяным всегда смеются, но пьяные, как сказал Мендель Маранц[28], проникают в бездну чувств, ибо… заметьте, ибо… что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. По-моему, вы черствый человек. Ибо у вас самолюбивое выражение на лице. Сергей Тишкин — психолог-иллюзионист… До свиданья, гражданин! У вас очень самолюбивое выражение на лице, но… и дальше не скажу. Ха-ха-ха! Сергей Тишкин — факир. (Поет.) «Тоска-печаль, надежды ушли…». (Уходит.)

Гончаров. Что это я хотел сейчас сделать? Что- то такое я хотел сделать? (Встает. Через окно снимает трубку телефона, стоящего на столе). Так будет лучше.

Входит Болдырев.

Болдырев. Вы один?

Гончаров. Садитесь, Степан Семенович. Я, знаете, только что пришел и вот скучаю. (Снимает шляпу, пальто.)

Болдырев. У вас никого нет?

Гончаров. Кому же у меня быть?

Болдырев. Ну, ладно. Мне надо с вами поговорить…

Гончаров. Да, я понимаю… Вам надо со мной поговорить…

Болдырев. Прежде всего, товарищ Гончаров, я считаю, что вам следует подать заявление об отставке.

Гончаров. Да, я подаю заявление об отставке.

Болдырев. Вот, собственно, все, что я хотел пока вам сказать. (Уходит.)

Гончаров. Сегодня он уже не подал мне руки… Сегодня мне все плюют в лицо… Интересно, что — можно ли так сказать: зенит бездны?.. Какая глупость! Какой я, действительно… Где мои сигары? У меня были хорошие, крепкие сигары. (Уходит в комнату.)

В это время появился Касторкин, одетый в тот же костюм, что и на вечеринке. Касторкин выбрит, немного пьян, с гитарой.

Касторкин (пританцовывает, поет).

«Я хочу забвенья… я хочу гитару…

Я хочу сегодня танцевать…

Милая цыганка, поцелуй мой жарок,

Дай твою гитару…».

Пришел навестить друга…

«Тройка с бубенцами, в очи светит месяц,

Губы что рубины…».

Три месяца не виделся с другом. И, черт возьми, как радостно увидеть теперь друга после долгой печальной разлуки! (Поет.) Аллилуя, ах, аллилуя… Радостный фокстрот, ей-богу. Аллилуя, ах, аллилуя… Юрий Николаевич, вы дома?

Гончаров (говорит все время из комнаты). Садитесь, Касторкин. Я дома.

Касторкин. Спасибо за гостеприимство. Аллилуя, ах, аллилуя!.. А трубочку с телефона зачем же сняли? А? Не слышу… Молчите? Аллилуя, ах, аллилуя… По телефону часто звонят? Так, Юрий Николаевич?

Гончаров. Так.

Касторкин. Аллилуя, ах, аллилуя!.. Вы меня простите, Юрий Николаевич, что я у вас пою, но мне ужасно весело. Аллилуя, ах, аллилуя!.. Я три месяца не разговаривал по телефону… Аллилуя, ах, аллилуя!.. Да, аллилуя, вот, аллилуя, ах, аллилуя, ах, аллилуя!.. С тех самых пор, как вы вот у этого столика переговорили по телефону за инженера Касторкина. Помните, Юрий Николаевич?

Гончаров. Помню, Касторкин.

Касторкин. Не отрицаете, Юрий Николаевич?

Гончаров. Не отрицаю, Касторкин…

Касторкин. Аллилуя, ах, аллилуя… У меня изменился голос, вы не находите? Ах, аллилуя… Но все же меня можно узнать по голосу, не правда ли? Вас тоже узнали по голосу… Гончаров, а Гончаров… а про телефонисточку вы позабыли? Черномазая, черноглазая, комсомолка, на коммутаторе сидит… Черномазая, черноглазая… (Поет.) «Очи черные, очи жгучие…». А мы ее, Гончаров, припомнили… Аллилуя, ах, аллилуя… Мне определенно весело. Почему же вы прячетесь, как крот? Давайте споем вместе: аллилуя, ах, аллилуя, да аллилуя, эх, аллилуя… Давайте заведем граммофон. Давайте соберем друзей и дам… Я хочу продолжать веселье, которое мы прервали три месяца тому назад… Гончаров, а Гончаров! Это же невежливо. Честный, прямой, простой парень приглашает вас повеселиться. (Играет, пританцовывает.) А вы прячетесь. Вам стыдно? Вам страшно, Гончаров, страшно? Эй, философ! Я бы, например, желал с вами поговорить о темпе… о темпе… о моих паровозах, которые будут стоять под парами… Гончаров, но я могу вам протянуть руку, а вы мне не протянете руки, ибо вы мните себя колоколом земли русской. Инженер Гончаров, покажитесь!.. (Направляется к двери.) Аллилуя, ах, аллилуя… Эх, аллилуя!.. (Останавливается у двери, судорожно ударяет по всем струнам гитары, поднимает ее, бросает перед собой, как бы защищаясь, и пятится назад, закрывая руками глаза).

Картина вторая

Правая и левая стороны сцены заняты выступающими углами заводских сооружений, уходящих вверх. В дымке сумерек видна вдали башня. Там же действует кран. Строители где-то наверху. На сцену выходит Болдырев. Осматривает строительство и, заинтересовавшись чем-то, садится, задумчиво смотрит. Чернорабочие катят вагонетки. Кто-то пришел к водопроводной колонке, снял рубаху, облился.

Тот, кто облился. Умная голова воду придумала. (Надел рубаху, уходит.)

Входят три работницы-кирпичницы. Они одеты по-праздничному.

Первая работница. Он! Ей-богу, он! Сидит думающий…

Третья работница. Бабы, а бабы!

Вторая работница. Ну?

Третья работница. А как он есть думающий, так нам, может, до него не прикасаться? А? А то выйдет абсюрд.

Первая работница. Ну, ты, думающий… Мало где человек думает!

Вторая работница. Конечно, голова бесплатная.

Первая работница. Ты, Лида, умеешь загимпотизировать. У тебя лицо, как бы сказать… женское… и глаза черные, вот…

Третья работница. Что же, я тебе прельщать его буду, что ли? Я женщина спокойная.

Вторая работница. Да на что нам твое спокойствие нужно?

Первая работница. Во-во! Ты ему медленным голосом и расскажи. Так, мол, и так… И мы стоим на страже. (Очень довольна). Вот!

Третья работница (нежно). Товарищ… Товарищ директор! Это мы… Я, Лида… (Застыдилась.) Извините нас, пожалуйста. (Пауза). Кирпич — наш. И огнеупорный — наш. Здравствуйте, товарищ Болдырев!

Болдырев. А-а… кирпич… где? А, это вы! Производственная комиссия… Здравствуй, Лида!

Первая работница (третьей работнице). Ну-ну!.. Лида!..

Третья работница. Мы стоим на страже… мы… (Почти со слезами.) Как ведь мы работали… здесь, под ложечкой, тянет, щемит, а в глазах синие колеса ходуном ходят, вроде ты пьяная…

Первая работница. Продовольствие, сам знаешь, одна кооперация, и больше ни шиша.

Третья работница. Больно было в душе, товарищ директор. Возьми ее, меня… Я перебралась за Волгу, корзину яиц купила, на базаре продала — и сыта. И вот… вот видишь… вот… вот, до слез вот… Идешь, и… как люди не видят… кирпич, как дите, ладонью погладишь — мой! Несчастная бабенка Лидка об этом кирпиче почти не спала… не спала… матюком инженера крыла… Мы вот… они… все мы, как в своей избе, как для детишек наших… каждый кирпичик… Сознание в нас есть, а высказать его — не выскажешь.

Первая работница. Товарищ Болдырев, до свиданьица!

Болдырев. Это куда же уходите?

Вторая работница. Программу отликвидировали. На полную кладку сто процентов.

Первая работница. И теперь мы едем…

Болдырев. Едете? Куда же вы едете?

Вторая работница. Соцстрахом… в Крым… Я для организма и за деятельность.

Болдырев. Это… я тебе завидую.

Вторая работница. Ну, уж… хоть тебе, конечно, тоже для организма надо…

Первая работница. Ты, товарищ Болдырев, посинел… Мужчине в синем обличье нельзя… А я к мужу еду, на зиму. Муж мой из Красной Армии вертается, а я отсюда вертаюсь. Он мне письма пишет. Ты меня голой рукой не трогай. Я тоже… я…

Болдырев. Ну, прощайте, милые!.. А ты, Лида, тоже к мужу едешь на зиму?

Третья работница. Я?.. (Захохотала). Я неженатая! Я, мил, курсы проходить буду, а то мы математику, знаешь, какую понимаем? Ну то-то! Эх, директор, товарищ… хотелось нам тебе сказать на прощанье и… слов не знаем. Прощайте!

Работницы уходят.

Болдырев. Вон оно как… тронули.

Спускаются костромичи, с ними — рабочие.

Михалка. Степан Семеныч… эх, за три часа враз!

Суматохинов. Ну и темпа!..

У левого угла, поодаль от стены, сверху на канате люлька. В люльке — Лаптев и Картер.

Михалка. Браточки, гляди! Ермолай наш секретарем к Картеру нанялся.

Люлька стала, повисла в воздухе.

Браточки! Ермолай, как дух святой… раскрылатился.

Входит Данило Данилович.

Данило Данилович. Почему они стали?

Михалка. Я уж думаю — не на сто пятьдесят наработали, а хватай на двести.

Зотов. Пятьсот! Ты до ста двадцати доберись — пузо взопреет… Америка, она, брат, страна…

Суматохинов. Где-нибудь сукины сыны мутят. Проверить бы…

Болдырев. В чем дело? Почему люлька стала?

Михалка. Эй вы, херувимы-серафимы, на землю садиться надо.

Зотов. Дурак! Он ведь иностранец, а ты…

Михалка. Все одно ни черта не понимает по-нашему.

Артамон. Конечно, может, мы разные подобные (вертит пальцами) фасоны объясняем.

Михалка. Сдружились — водой не разольешь. На фотографию бы их снять. Один немой, другой глупый.

Зотов. Ну тебя к черту, Михалка! Язык…

Данило Данилович. Алло, мистер Картер!.. Э… э… бреди.

Суматохинов (махнул рукой). Забредили!

Картер (из люльки). Hallo!

Данило Данилович. Алло!

Картер. Hallo!

Данило Данилович. Мистер Картер… э… как бы это сказать? Вери уэл.

Болдырев. Да что вы говорите — вери уэл! Видите, канат заело, а вы… Как же быть?

Михалка. Ермолай, а Ермолай, скажи что-нибудь!

Лаптев (из люльки). Лай, лай, кобель меделянский![29]

Михалка. Эх ты, летчик! Об небеса макушку не разбей, гляди!

Картер вынул трубку, набивает табак.

Лаптев. Кх… (Картеру.) Табачку не призаймете ли?

Картер. How long are they going to keep me up in the air?[30]

Лаптев. Во-во, курить охота.

Картер. Tell those damned fools to get me out of here. What the hell is the trouble about?[31]

Лаптев (обиженно). Занес… (Очень вежливо.) Мистер, табачку призаймите… аль оставьте покурить.

Михалка. Не сватай — не даст. (Уходит.)

Болдырев. Чего же вы стоите, Данило Данилович? Так они у нас до ночи провисят там.

Данило Данилович. Право, совершенно неожиданный пассаж.

Появляется Касторкин.

Касторкин. Степан Семенович, на семнадцати путях транспорт движется, как в кинематографе. Рационализация — как в Америке.

Болдырев. В Америке? Глянь-ка на высоту. Видишь?

Касторкин. Вижу.

Болдырев. На высоте?

Касторкин. Определенно.

Болдырев. Шутите… Срам! Немедленно спустить люльку. Черт знает что!

Лаптев (жестами дал понять Картеру, что хочет курить, получил табак). Покорнейше благодарю, уважаемый. Будем знакомы, как говорится.

Данило Данилович и Касторкин уходят на левое сооружение. Бежит переводчица.

Картер. Tell them I have no time to hang up in the air.

Переводчица (Болдыреву). Вот видите! Без меня он всегда попадает в ложные положения… Мистер Картер просит передать, что у него нет времени оставаться в воздухе.

Болдырев. Сейчас спустят его.

Переводчица. One moment. They will let you down.

Лаптев. Товарищ директор, оно и мне нету времени… Что ж я тут, как Михайла-архангел…[32] Живот заболел вроде.

Картер. Tell them to go to blazes. Blast them. It’s a disgrace, a shame[33].

Переводчица. Степан Семенович!..

Болдырев. Ну?

Люлька опустилась. Картер, переводчица и Болдырев уходят.

Лаптев. Зачем, бишь, я спущался-то? А, вона… Михалка, а Михалка, на какую секцию кирпич пойдет?

Входит Михалка с Данилом Даниловичем.

Михалка. На какую секцию заступаем?

Лаптев. Во-во… куда кирпич подавать?

Данило Данилович. На семнадцатую.

Зотов. Понятно, Ермолай, доглядывай тут, чтоб не задерживали. Пошли!

Михалка. Вот ведь чудно! Где она у них висит?

Артамон. Кто она?

Михалка. Лампа.

Зотов. От левой руки направо. Вон там…

Михалка. Прямо сказано… Как только ффу… (дует) и загорелась, а с Картера магарыч.

Уходят.

Лаптев (рабочему у люльки). Милый, пущай ее кверху, туда…

Лаптев с рабочими нагружает подъемник кирпичом. Кирпич нагружен. Рабочий у люльки возится, нажимает кнопку, разводит руками — люлька не идет.

Что ж она закобенилась?.. Ты ее подмажь, а? (Идет, смотрит.) Пойдет она у тебя али не пойдет?

Рабочий у люльки покачал головой.

Э-э-э-э… не пойдет.

Рабочий еще проверил что-то и ушел.

Э-э-э-э… Стала, притомилась… (Вдруг засуетился.) Что ж это я тут прохлаждаюсь-то?.. (Кричит вверх.) Михалка! Михалка!.. Михалка (сверху). О-о-о?..

Лаптев. Передай там: она не идет.

Михалка. Кто не идет?

Лаптев. Машина эта самая… Взноровилась.

Михалка. Почему?

Лаптев. Не знаю, почему… Спущайся… (Осматривает люльку.) Какая оказия! Машина, а не идет.

Входят Болдырев и Лагутин.

Болдырев. Лагутин, жми на бетономешалках. Замешкиваются они. Иди жми.

Лагутин. А на каменные карьеры ты сам поедешь?

Болдырев. Сейчас еду. Кого бы туда поставить на время?

Лагутин уходит. Идет десятник.

По бетону сведения где?

Десятник. Сейчас в контору пришлю.

Болдырев пытается уйти. Его задерживают.

Данило Данилович. Степан Семенович, я отсюда до завтра всех чернорабочих беру.

Болдырев. Куда?

Данило Данилович. Пол в кузнечном подготовить.

Болдырев. Ладно. (Увидал что-то в стороне). Сколько раз говорил — поставьте бункер для щебня! Посмотрите, что у вас делается… (Лаптеву.) Ты, земляк, чего тут караулишь?

Лаптев. Не идет.

Болдырев. Кто не идет?

Входит Груздев.

Груздев. Степан Семенович, я к тебе по срочному…

Болдырев. Кто не идет? (Груздеву.) Что?.. Когда же я доберусь до каменных карьеров?

Входит Рыбкин.

Рыбкин. Товарищ Болдырев, вы тут?

Болдырев. Тут.

Рыбкин. Там приехали два немца и один американец-дорожник.

Болдырев. Перед немцами извинись — скажи, завтра утром приму, а американца-дорожника проси подождать… Когда же я наконец… Что еще?

Рыбкин. Телеграммы.

Болдырев. Давай… Ну, что у тебя, Груздев?

(Вскрывает телеграммы, читает, слушая Груздева).

Груздев. Цех не застеклен. Буза. Отдел труда стекольщиков не дает, а я не могу ставить станки. Оборудование заграничное, стекольщиков нет.

Болдырев. Так… Мы еще посмотрим… Так… Стекольщиков нет.

Груздев. Цех готов по оборудованию, а в окна свистит.

Болдырев. В окна свистит? В голове у вас свистит. (Рыбкину.) Рыбкин! «Москва, Главмашстрой, Толоконцеву. Урал не прокатал рельсы, принимайте меры. Болдырев» (Груздеву.) Бери мою машину, садись, езжай в город, найди пару стекольщиков на улице, посади их в автомобиль… Понял или нет?

Груздев. Пожалуй, это выход.

Болдырев. Рыбкин, стой!.. Блокнот у тебя есть? Груздев. Степан Семенович, еще один вопрос… Болдырев. Погоди!.. (Рыбкину.) Пиши! «Москва, ВСНХ[34], Куйбышеву». А если Сталину?.. Дай блокнот. (Пишет.) Молния.

Рыбкин (взяв записку). Больше ничего?

Болдырев. Ничего.

Рыбкин уходит.

(Лаптеву.) Кого ты тут караулишь, земляк?

Лаптев. Не идет… темпа эта… воздушная машина взноровилась.

Болдырев. Не идет?.. Груздев, можешь на время взять бюро рационализации?

Груздев. Не знаю.

Болдырев. На картах ворожить будешь?.. Приказываю по совместительству. Ты отвечаешь (указывая на люльку) и за это. Понимаешь?.. Нет у меня сейчас другого человека.

Груздев. Понимаю. Но у меня еще вопрос.

Болдырев. Когда же я доберусь до каменных карьеров? (Идет.) Говори!

Груздев. Станки Смита…

Болдырев и Груздев уходят. Входят Михалка, Артамон и Зотов с рабочими.

Михалка (Лаптеву). Ермолай, ты тут жениться собрался?

Лаптев. Не идет…

Михалка. Стал подъемник?

Лаптев. Встал.

Михалка. Вот тебе и темпа! Вот тебе и жди! Кури, браточки.

Зотов. Надо заявить — кирпичу не подают.

Артамон. Мы ни при чем.

Михалка. Кури, браточки!

Сели.

Лаптев. Э-э-э-э… (Зотову.) Анисим… Анисим, нежный ты стал у нас, благородный… Писались… у-у-у… писались под договором: Анисим, сын Петров, обязуюсь… обязались… Я к чему говорю? Машина встала, а мы… Анисим, не понимаешь?

Зотов (встал и жестами показывает, что следует носить кирпич на спине). Понятно? (Указал на спину.) Понятно? (Согнулся.) Понятно?

Молча, без единого слова, встали строители, принесли приспособления для подачи кирпича на себе. Лаптев начинает нагружать.

Понятно?

В бешеном и четком темпе работают строители.

Данило Данилович (в стороне, кашляющий, охрипший; обращается к Дудыкину). С главного?

Дудыкин. Так точно.

Данило Данилович. По бетонным?

Дудыкин. Так точно.

Данило Данилович. Суматохинов там?

Дудыкин. Там.

Данило Данилович. А ну, покличь.

Дудыкин (кричит). Суматохинов!

Голос Суматохинова. Я!

Дудыкин. Ну, отзывается… что еще?

Данило Данилович. Значит… (Разбирается в записной книжке). Пусть подождет…

Дудыкин. Суматохинов, подожди.

Данило Данилович. Спроси-ка, третий квадрат по диагонали забетонили?

Дудыкин (руки рупором). Суматохинов, третий квадрат по диагонали забетонили?

Голос Суматохинова. Нет.

Дудыкин. Нет.

Данило Данилович. Спроси-ка, четвертый квадрат по диагонали забетонили?

Дудыкин. Суматохинов, четвертый квадрат по диагонали забетонили?

Голос Суматохинова. Нет.

Дудыкин. Нет.

Данило Данилович. Безобразие! Они там пьяные или… Узнайте, по прямой горизонтали они забетонили?

Дудыкин. Суматохинов, по прямой диагонали забетонили?

Голос Суматохинова. Нет.

Дудыкин. Нет.

Данило Данилович. Какие же принимать меры?.. Ничего… Понимаете?

Дудыкин. Товарищ инженер, дай, я у него сам спрошу. (Рупор.) Суматохинов, я у тебя спрашиваю! Слушай ушами, а не пупком. Сколько же мы в ряд забетонили?

Голос Суматохинова. В ряд забетонили… усё, без пол-аршина.

Дудыкин. Ну вот. В ряд забетонили усё, без пол-аршина.

Данило Данилович. Как?

Дудыкин. Русским языком человек говорит: забетонили усё, без пол-аршина. (Уходит.)

Данило Данилович. Ничего не понимаю. (Уходит.)

Входит Болдырев, атакуемый переводчицей и Картером.

Болдырев. Когда же я попаду на каменные карьеры?

Входит Груздев, передает пакет Картеру. Переводчица на блокноте переписывает для мистера Картера содержание бумаги. Болдырев идет, за ним — остальные.

Переводчица. Товарищ директор, я думаю… я не имею права… (Указывает на Картера). Он должен… Я думаю, вам следует подождать.

Болдырев. Чего?

Переводчица (нервничает). Он должен… (Торопясь, пишет.) Вот, вот, уже… (Подала Картеру бумагу — оригинал и перевод.)

Болдырев. Ну?

Картер. Tell him to stop for a moment.

Переводчица. Он просит задержаться.

Картер читает бумагу: видно, сверяет цифры на оригинале, вынимает из кармана свои записки. Всегда спокойный, методичный, американец утратил свою автоматичность. Он вдруг захохотал, как умеют хохотать эти сумрачные на вид дельцы, — во все горло, багровея, сотрясаясь. Он долго хохочет и произносит: «сволочь». Пауза.

Болдырев. Какая сволочь?

Картер. Мистер Болдырев сволочь. (Хохочет.)

Груздев. Что он?..

Переводчица. Он… он думает, что это похвально… Слышит, как вы говорите, и…

Болдырев. Но что там у вас?

Картер. На будучи недели очень плохо… на будучи недели нет… Темп Джермания, темп Англия, темп Америка… Темп Сталинград — очень корошо… (Подписал оригинал, подал Болдыреву. Переводчице). My heartiest congratulations to everybody. I am far from politics, but I am sure such a record is outside the reach of any country with a different political organisation from the one existing here. Tell the director, that besides this paper I am glad to inform him that the figures for the last ten days showed not a 100 or 120 or even 150, but 168 % of the programme.

Переводчица. Мистер Картер просит передать всем глубокое и сердечное поздравление.

Болдырев. Да.

Переводчица. Картер говорит, что он далек от политики, но искренне заявляет, что такой рекорд невозможен в стране иного государственного порядка.

Болдырев. Да.

Переводчица. Он, помимо этого документа, желал бы еще раз иметь честь сообщить господину директору, что последняя декада явила показатель темпов… (Волнуясь.) Не сто, не сто двадцать, не сто пятьдесят, а… (шепотом) сто шестьдесят восемь.

Болдырев. Сто шестьдесят восемь.

Картер. Очень корошо… (Махнул рукой.) Сволочь. (Уходит.)

Болдырев стоит один посреди сцены. Звучит симфония ритмических звуков рокота механизмов. Она то нарастает, то откатывается, рассыпается и снова звучит мощно. На башне, в дымке вечера, загорается красный сигнал, и сразу воцаряется полная тишина. Из пролетов по сооружениям появляются рабочие.

Болдырев. На шестой части суши, в муках и радостях, рождается социалистический мир.

Занавес

1929

Поэма о топоре

Пьеса в трех действиях с прологом и эпилогом

Действующие лица

Рудаков

Переводчица

Глеб Орестович

Кваша

Знаменский

Екатерина Петровна

Евдоким

Облом

Митрофан

Елизар

Анка

Степан

Баргузин

Давид

Илюша

Имагужа

Директор

Секретарь

Лиза

Мать

Дуванов

Пентюхов

Продавец

Гипс

Хрусталев

Рабочий седой

Рабочий рябой

Первый инженер

Второй инженер

Третий инженер

Четвертин инженер

Иностранцы

Женщины в очереди

Точильщицы

Представитель театра

Мартеновцы

Рабочие

Первая работница

Вторая работница

Кузнецы

Пролог

Перед занавесом — представитель театра с газетой в руках.

Представитель театра. Жесткая действительность. Сухие факты. Мы читаем газетный очерк. (Читает.) «За горой Таганай, между сопками, над прудом, как на пятаке, расположен главный город Южного Урала — Златоуст. Там давным-давно ходил Пугачев с башкирами, с чувашами, с поволжским людом, — одним словом, громить и жечь пушечные заводы царицы Екатерины. Так что ежели мы с вами назовем Златоуст старинным рабочим городом, нас за это историки не упрекнут в ошибке. От крепостных плавильщиков, кузнецов, слесарей, от крепостного народа и до сей поры от поколения к поколению передается высокий опыт Златоустовских мастеров. Над выплавкой, закалкой, проковкой какой-нибудь стали работали прадеды и правнуки их, может быть, через полстолетия открывали секрет мастерства. Поэтому Златоустовские мастера сделали единственную на весь мир булатную сталь. Это страшный металл, который может быть крепким, как рельсы, острым, как бритва, и изгибающимся, как пружина. А теперь, в наши дни, когда выйдешь на Александровскую сопку и оттуда поглядишь вниз, на горный рабочий город, то вот что представится тебе. Какая-то библейская речушка, которую называют рекой Ай, образует пруд, как осколок зеркала, отражающего облака, солнце и синие уральские леса. А потом на запад — плотина, мост, музейная доменная печь, какую еще жег Пугачев, и сизый дым металлургических заводов. Иногда, в особенности по ночам, полыхает пламя, густое, красное, как кумач, и туда, на гору, далеко на простор, долетает гул адовой работы доменных и мартеновских печей. А вокруг — веером по пригорью, как-то трогательно близко к заводам — расположились люди под своими кровлями. Так вот сидишь на сопке вдали от города и видишь, как на самом деле нарисована жизнь. Ты видишь своими глазами, что самое существенное для людей — это печи, пламя, станки, металлы, завод. Ты вдруг начинаешь понимать, что тут начало и конец всему, и если однажды в стране остынут ее печи, то возникнут ужас, голод, мор. И дальше и выше ты видишь, что люди, хозяйствующие у печей, по единственно справедливому праву, по великому праву утверждают, что владыкой мира будет труд. И теперь, в наши дни, высокое мастерство Златоустовских пролетариев обрело иное содержание. Простые вещи теперь не так просты, как можно думать о них. И в примерах простых дел Златоустовского или какого-нибудь другого завода вы без особого труда раскроете международные проблемы и поймете, что от этих простых заводских дел очень недалеко стоят сложные планы дипломатических комбинаций, действия шпионов, предателей, классовых врагов, проповеди римского папы или работа генеральных штабов буржуазных государств… интервенция. Потомки крепостных Златоустовских мастеров стали теперь в авангарде диктатуры пролетариата. И вот так стоишь на вышине сопки, вдали от старинного горного города металлистов, и думаешь: кто знает, может, это пламя какой-то плавильной печи отражается заревом в Париже?.. Кто знает?.. А так все воистину просто. За горой Таганай, между сопками, над прудом, расположен главный город Южного Урала — Златоуст».

Действие первое

Эпизод первый

Сквер, скамейки. На скамейке сидит Рудаков. Он задумался. В руках трость. Сидит согнувшись, глядя в какую-то точку гравия. Одет дорого и просто. Летнее светлое пальто. Вдруг встает со скамейки порывисто, но идет спокойно-лениво, прогуливается, насвистывает. Взглянул на часы, снова сел. Входят Екатерина Петровна и переводчица.

Екатерина Петровна. Рудаков! Рудаков! А вот и мы! То есть, я. То есть, мы вместе. То есть, Рудаков! У меня адски бурное настроение. Брому! Брому! Я должна пить бром. Представьте себе — вы!

Рудаков. Я.

Екатерина Петровна. Вы! Глебка… (Переводчице). Мой муж, инженер Глеб Орестович, приходит домой и начинает хохотать, как громкоговоритель. Он кричит: «Катя! Петька-то, Петька Рудаков, дружок по институту, Петро Рудаков приехал к нам главным уполномоченным из Москвы. Обед! Самый пышный обед!» И дальше… Представьте себе, я купаюсь и вдруг вижу ее. Извиняюсь! Познакомьтесь: Паяцова, Женя Паяцова — в ореоле иностранного окружения. Подруга по гимназии, восемь лет рядом сидели, переводчица, языки… Ах, черт возьми! Мы целуемся, я плачу, она меня знакомит с иностранцами… Такие совпадения бывают раз в жизни. Вы… она… Нет, я должна пить бром.

Переводчица. Катя, пойдем. (Рудакову.) Простите — старые подруги, воспоминания, юность, грезы… Катя, пойдем!

Екатерина Петровна. Рудаков! Вы не забывайте старых друзей. В любое время обедать, ужинать, завтракать… Ждем! (Воздушный поцелуй.) Да приходите сегодня.

Рудаков. Нет, сейчас у меня совещание — доклад вашим властям.

Екатерина Петровна. Перед докладом вы организуете плавное течение мыслей? Рудаков. Организую плавное течение.

Переводчица. Гражданин, вы какую-то бумажку потеряли.

Рудаков. Спасибо. Пустяк.

Но как только женщины скрылись, Рудаков быстро поднял со скамейки нечто, покачал головой — это не пустяк. Издали слышен иностранный говор, смех. Рудаков сел, принял прежнюю позу. Глядит в одну точку. Никто из прошедших здесь иностранцев не взглянул на Рудакова, и сам Рудаков не поднял головы. Но вот от группы отделился один, замедлил шаг, закурил, подошел к Рудакову, не здороваясь, взял его под руку. Тихо разговаривая, они идут по аллее в глубину сцены. Повернулись, идут обратно.

Гипс (с легким акцентом, но свободно говорит по-русски. Беззаботен и ласков, с долей наглости).

«На воздушном океане

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил…»[35].

Да… Поэт горной природы. Уважаю горы, горные города и в особенности горную промышленность. Мне нравится походка русских женщин и крымское вино… О, черт возьми! Мистер Рудаков, как дела?

Рудаков. Не блестяще, но и не плохо.

Гипс (хохочет). Сказка про белого бычка… А мы говорим просто: стальной концерн ДВМ хочет знать, что будет дальше. Мы платим, надеюсь. Но мы говорим удивительно просто: что есть топор? Кусок стали. Мы говорим дальше: что есть сталь? Сталь — это металлургическая проблема страны.

Они остановились. Рудаков передал Гипсу пакет, затем бумагу, которую Гипс пробегает глазами. Затем подает Гипсу телеграмму.

(Читает ее). Уже сделка подписана? Наши топоры сейчас грузят в Россию? Пока забираю свои слова в карман. (Хохочет. Вдруг перестал смеяться.)

Мгновенно оба повернулись и разошлись в разные стороны.  Входит Степан с гармонией. Играет, покусывая губы.

Степан. Дураки мы все, близорукого характера! Такие клещи потерять! Знал бы я, какой обормот, какой аполитичный элемент, какой сукин сын спер эти клещи, я б ему… Нет в нас культурного ума — факт. Мозги — как студень в котле. Котел! Такие клещи потерять! (Посмотрел в зрительный зал, туда, сюда, плюнул и ушел.)

Эпизод второй

Мартеновский цех. Евдоким, Анка.

Евдоким (догоняя Анку, пугает). Я — тигра морская!.. Испужал? Ага… Анютка, ты брось по лесам плутать. Медведь спортит. С одной кержачкой[36] медведь полтора года жил, и родилось у них дите — половина зверь, половина человек, а говорит на японском языке.

Анка. Завел… алкоголик!

Евдоким. Анюта, не спорю, две профессии имею. Первая профессия — кузнец, вторая профессия — пьяница. И по обеим профессиям я ударник. Я… вот видишь, я… Ну посмотри же ты на меня умильными глазами! Я из себя телосложенный мужчина?

Анка. Собак пугать.

Евдоким. Не скажи. Я, брат, был приговорен к ордену Красного Знамени, но не выдержал…

Анка. Запил?

Евдоким. Воспитание такое. Эх, Анюта, да ежели бы Евдоким не пил, то женился бы он на тебе, родила бы ты двенадцать пролетариев, работали бы они на заводе, приносили бы нам полторы тысячи в месяц, я бы сидел и пельмени варил, а ты бы в очереди за водкой стояла. Не жизнь, Анюта, а социализм на полный ход!

Анка. Дурак! При социализме водки не будет.

Евдоким. Ну, это еще посмотрим!

Анка. Евдоким!

Евдоким. Ну?

Анка. Ты, наверно, ничего еще не слыхал… оттого и дурачишься.

Евдоким. А ты что слыхала?

Анка. Я, друг, и слыхала и видала. Ступай-ка в цех сейчас.

Евдоким. У меня к Степану дело есть.

Анка. В цех иди. Тебя Баргузин спрашивал… Иди, медведь! (Толкает.) Иди. Тебя там выдвигают.

Евдоким. Выдвигают?.. Куда?.. (Встал.) Винной лавкой заведовать?

Анка. А, черт! Нешуточные дела начинаются… Нешуточные, понял? Ты человек или баран?

Евдоким. Человек… Ну какая ты сердитая!.. Пойду. Пошел. (Уходит.)

Анка. Как же это так?.. Вот — он… Что ему? Бросит и уйдет с завода. Бросит и уйдет пчел разводить? Да? Медом торговать? Да?

Проходит Степан.

Степка! Степашка!

Степан (остановился). Ну?

Анка. Ты что же никогда не ходишь в кино? Ну?

Степан. Ну?

Анка. А я вчера была, картину смотрела из монгольской жизни, «Потомок Чингис-хана»[37]. Хороша! Степан, ну?.. Я… вчера у вас дома была. Ты что, спал?

Степан. Ничего.

Анка. Да я спрашиваю: ты спал?

Степан. А тебе какое дело?

Анка. Ты посмотри на себя: ты чистый мертвец.

Степан. Мертвец? Не может быть!

Анка. Значит, ты и ту и эту ночь не спал? И опять ты молчишь, как утюг. Именно, ты утюг, а не человек. Ты думаешь, если ты здесь умрешь, то я отравлюсь?

Степан. Зачем?

Анка. О чем ты думаешь сейчас? Куда смотришь?

Степан (в сторону, куда-то вверх кричит, жестикулируя). Облом! Давай медь!.. Облом, сукин сын!.. (Анке). Иди сюда. Кваша ко мне опять идет, сейчас технический разговор будет.

Анка. Я шла тебе сказать…

Степан. Ну?

Анка. Цех наш становится.

Степан. Зачем?

Анка. Паника. Ты понимаешь? Слух какой-то… Точильщики берут расчет.

Степан. Не верь слухам. Иди.

Анка. Дурак ты, Степан, вот что!

Степан. Ага. Иди…

Анка плюнула, уходит.

До свиданья!.. (Пошел.) Облом, сукин сын! (Делает знаки.) Э-э… О-о!..

Входит Кваша.

Кваша (стал перед Степаном, выразительно жестикулирует, явно ругаясь про себя). Что?

Степан. Не знаю.

Кваша. Как?

Степан. Не знаю.

Кваша. Сукин ты сын! Разве тебя надо убивать?! Тебя надо жарить на примусе! Вот-вот, таланты, гении… Азия! Левша[38] какой нашелся! (Подходит.) Тебе учиться надо, сукин ты сын! (Отошел.) Он клещи сделал — в кислотных ваннах работать… клещи, которые не подвергаются окислению. Взял и сварил кислотоупорную сталь, нержавеющую сталь. Ты понимаешь хоть как-нибудь, что ты сделал, нахальный подлец? За тебя, за дурака, миллионы рублей в любой стране заплатят. Ты же дал металл, всеми качествами превосходящий золото. Неужели ты никак ничего не понимаешь! (Сел.) Как ты варил эту сталь?

Степан. Да варил я ее, дьявола… в тигле сам варил. А как варил — не помню.

Кваша. Где эти клещи?

Степан. Какой-то охломон спер.

Кваша. Сам ты охломон!

Входят Знаменский и Глеб Орестович.

Знаменский. Привет!

Глеб Орестович. Здравствуйте, сталевар! Как плавка?

Кваша. Он и сам не знает, что варит… Ты расскажи, как было дело.

Степан. Ну чего ты ругаешься, товарищ Кваша? Вроде я виноват или вредитель… Ну хорошо, ну при чем я?.. Приходит ко мне Дрызгун: «Так и так… Свари, говорит, мне, Степка, сталь какую-нибудь такую, чтоб ее кислоты не могли взять, а то, говорит, в ваннах клещи рвутся. Что ни день — подавай новые». Я говорю: «Пару пива поставишь?» — «Поставлю. Идет?» — «Заметано!» Ну, я, между прочим, помарковал. Дело вроде на интерес. Ну, значит… как говорится, составил шихту… (Смотрит на Квашу.) Ну чего вы меня ругаете? Сварил ее, дьявола! Действительно… клещи — во! На большой палец. Дрызгун мне пару пива поставил, а клещи сперли. Дрызгун опять ко мне приступает: «Так и так… сперли, гады. Свари». Я говорю: «Пару пива поставишь?..»

Кваша. Видите?

Степан. Ну, второй раз мне уже не подвезло. Ни черта не получилось, и Дрызгун тоже на меня осерчал.

Знаменский. И пару пива не поставил?

Степан. Нет. Не поставил.

Кваша. Пару пива ему поставил Дрызгун!.. За пару пива мировое открытие сделал! Сек бы я тебя розгами.

Степан. Чего вы на меня наступаете?.. Ну ладно… ну сварим… Мой отец только по церковнославянски царя Давида нараспев умел читать, а булатные стали варил какие! Сварим ее, в Америку занимать не пойдем.

Знаменский. Америка не владеет этим секретом.

Степан. Америка?.. Не может быть.

Глеб Орестович (подходит). Вот что, сталевар… Мы образуем тройку. Я (указывает на Знаменского), товарищ Знаменский, вы, химик, термист, практик-мастер. Вы согласны?

Степан. Это даже здорово.

Глеб Орестович. Мы не можем так это дело оставить. Никон Владимирович, вы химик, ваше знание языков…

Знаменский. Кое-что даст, конечно, английская литература, но… после выплавки соберемся в лаборатории. Начнем систематическую работу. Вы… Степан, верите в успех этой выплавки?

Степан. Вроде верю, вроде не верю…

Знаменский. Будем смотреть… Во всяком случае, я готов работать. (Уходит.)

Кваша (отходя с Глебом Орестовичем). Какой анализ вчерашних слитков?

Глеб Орестович. Абсурд! Вот… (Вынул записную книжку.) Посмотрите, что вышло… Но есть идея… Хром дает себя знать. Видите?

Они, усевшись, тихо разговаривают, рассматривая записки. Вбегает плавильщик Облом.

Облом (Степану). Мастер… Пом-маешь? (Делает жест, точно забрасывает в печь шихту.) Пом-маешь? (Изображает, как он сквозь очки следит за плавкой.) Пом-маешь? (Дал знак, чтоб закрыли печь.) Пом-маешь? Стою… (Показывает, что он закурил.) Пом-маешь? Не впервой… И бум-трам! Душу, сердце… Пом-маешь?

Степан (очень спокойно). Не может быть.

Облом. Факт.

Степан (подошел). Сгорел?

Облом. Пом-маешь? (Показал, что печь сгорела).

Степан. Раскрыл свой паяльник… «Пом-маешь?..» (Пошел.) Обезьяна сибирская! Угробил!

Облом (горестно). Загнал. (Пьет воду из бака).

Степан идет в одну сторону, Облом — в другую.

(Кричит вверх.) Э-э!.. (Опять пьет воду.) Вот пом-маешь… (Уходит.)

Входит директор с топором в руках, за ним — Баргузин, Хрусталев.

Директор. Ну, хозяева, сели… На, товарищ технорук, пощупай… Сели. (Подает Кваше топор.) Получили с испытания. Москва сообщает, после испытания подписан генеральный договор со стальным концерном ДВМ. Так-то, металлурги! Иностранная зависимость. Топора путного сделать не умеем, а хорохоримся. Сковородки делать будем или урильники.

Кваша. Глеб Орестович, что же это значит?

Глеб Орестович. Такой же вопрос я вам могу задать.

Кваша (директору). Заграничные образцы прислали?

Директор. Вам в кабинет сложили.

Кваша. Надо посмотреть.

Директор. Идите посмотрите.

Глеб Орестович. Необходимо тщательное изучение.

Директор. Изучайте.

Кваша. Невероятно.

Глеб Орестович. Но факт.

Кваша. Факт.

Кваша и Глеб Орестович идут. Кваша остановился, рассматривает топор. Директор, Хрусталев, Баргузин поднимаются наверх, в комнату заводской редакции, где работает редактор Давид. Он беседует с Рудаковым.

Наверху.

Рудаков. А в заключение моей беседы для вашей заводской газеты я бы сказал так, просто и ясно, чтобы рабочий-читатель понял мою мысль. Ну что ж! Постигла нас неудача с топором. Мы теперь вынуждены для рубки наших лесов выписывать продукцию концерна ДВМ. Тяжело. Дорого. Невыгодно. Знаем. Но своей продукции нет. Возникает вопрос: что же делать? На этот вопрос я отвечаю… И вот тут, товарищ, надо осторожно написать, чтобы сразу не пугать людей. Примерно так: здесь будут необходимы сложные и крупные мероприятия, может быть, капитальные строительства… не знаю. Во всяком случае, мы во имя общих наших задач должны будем жертвовать частными интересами этого завода. Вот и все.

Хрусталев. Ну?

Директор. Как здорово нам заграница-то по морде дала! А? Помню, на Алтае вот так же нас Колчак двинул. Я вам скажу, и бил же — по морде, по морде… Молодец!

Давид. Кто?

Директор. Колчак. Выучил! А то мы тоже хорохорились. На знамя буквы нашили: «Шестая часть земли». А какая там, к черту, шестая, ежели вся завоеванная территория была только под ногами!

Хрусталев. Что же будем делать, директор?

Директор. Урильники делать надо, урильники. Ходовой товар. Стальные урильники для ответственных работников, вроде нас с тобой.

Внизу.

Работницы несут на носилках землю.

Первая работница. Им что! И весь завод спалят.

Вторая работница. Спалят.

Первая работница. Сукины дети!

Вторая работница. Не сукины дети, а вредители.

Первая работница. Факт.

Уходят. Проходят мартеновцы. Возбуждены.

Голоса. Говорю гадам: «Смотрите, гады!» Но не слушают, гадовые души!

— Остановят цех!

— А ты думал…

— Пожгут электропечи, а потом за мартен возьмутся!

Имагужа. Бульно никураша… Бульно никураша. Зачим мастир Аблум себе брал планка давать? Зачим, говорю, Аблум выдвигалка даешь? Давай мине выдвигался. Аблум — дурак-башка. Ему выдвигалка дает, рабочий разговор ни делает. Бульно никураша. Директор звать давай, на участок сажать, тюрьму сажать, сукин сын, подлюка!

Уходят.

Наверху.

Директор (просматривая записи беседы с Рудаковым). Рано, товарищи, рано такие вещи опубликовывать. Панику на заводе поднять легко, а вот тушить ее кому?

Баргузин. Не сдаемся! Партколлектив в таком духе и резолюцию вынес. Не сдаемся!

Директор. Спланировать останов завода…

Рудаков. При чем здесь партколлектив? При чем здесь «спланировать»? Моя задача весьма проста — найти выход из создавшегося положения. Что же, мы предлагали вам производить такую продукцию, которая не удовлетворяет потребителя? Поэтому я рекомендую не бросаться словами относительно планирования. Сами говорите — сели. А я не уеду отсюда до тех пор, пока не проведу намеченных мероприятий, ибо не имею права уехать. Поэтому не рано опубликовывать мою беседу. Я не привык работать за спиной у общественности, тайком от рабочих. (Встал.)

Директор. Так. Дуете, значит, под гору? Дуйте.

Рудаков уходит.

Хрусталев. А мы, значит, на гору.

Директор. Ну вот, треугольник, видели?.. Дела! С одной стороны, я Рудакову ничего не могу возразить. Человек с головой, дело понимает.

Баргузин. Вот тебе прямая директива, директор, — молчи. Пускай он шурует, составляет планы, приказывает, а ты молчи. Отношения с ним не обостряй, но втихомолку мы будем делать свое.

Директор. Саботаж?

Баргузин. Плевать!.. (Горячо.) Формально он прав, а по существу… Что тебе твое чутье говорит? Что нам ударники скажут по существу? Нам воевать надо. Я сегодня ночью войну обдумал… Нет. Воевать будем за свой топор, за свой металл, за свою индустрию. Газетка твоя плохо зовется. Называй ее так: «В бой». Нет. Не «В бой» — «В атаку». «В атаку». Как смотришь, директор? Посидели — хватит. Массу мобилизуем, директор, до чернорабочего доведем боевые задачи, ярость подымем — прямо, конкретно, против концерна ДВМ. В чем дело? А?! Оборона. Чем не тезис?

Директор (Хрусталеву). Ну, завком, наваливаться надо… Переходи жить в свой кабинет.

Баргузин (директору). Сегодня, в десять ночи, бюро в расширенном составе и с привлечением ударников. Пошли!.. Давид, ты эту беседу не печатай.

Хрусталев. Набери, пошли корректурку… поволынь.

Баргузин. Без моего разрешения не печатай. (Уходит.)

Звонит телефон.

Давид. Редакция… А, черт, не слышно!.. (Дует в трубку.) Ну редакция… Ну здесь… Да. (Директору.) Петр Семенович, в мартеновский цех вас экстренно зовут. Какой-то кричит… Плавка…

Хрусталев. Плавка!.. Сейчас должны были закончить третью плавку… Так и есть, двенадцать с четвертью. Наверно, получили нержавеющую. Ах, черт те возьми.

Директор (выходя). Нержавеющая?.. Подняли бы завод. Думаешь, выплавили? Баргузин!

Появляется Баргузин.

Баргузин. Тебя ищут. Экстренно. Что-то есть…

Директор, Баргузин, Хрусталев спускаются вниз, где уже человек двенадцать рабочих и работниц окружили Степана и Облома.

Имагужа. Зачим Аблум выдвигалка давал? Печка каюк, шихта путал, казел варил, убытка давал, ты отвечать будешь.

Рабочий седой. Вредительство и есть, как желаете. Какие могут быть опыты, когда печь сожгли?

Рабочий рябой. Анжинера тоже!

Вторая работница. Черти сопливые!

Шум. Крики толпы.

Рабочий седой. Как это так?!

Степан. Ну… ну чего вы бузу трете? Я сжег — я отвечаю.

Первая работница. Чем? Портками?

Имагужа. Тюрьму надо, суд давай! Шутка играешь. Моя двадцать лет плавка делал, моя твоя чистый вода водить будем. Аблум, сукин сын, зачим спина мастир стоишь? Стой морда здесь!

Шум.

Директор. Что за шум? Что такое? О чем митинг, мартен? Как дела, мастер?

Степан. Угробили.

Директор. Козел?

Степан. Хуже.

Директор. А?

Степан. Первую электропечь сожгли.

Облом (выскочил). Пом-маешь, Петр Семеныч? Я, пом-маешь…

Степан. Катись! Я виноват.

Директор. Тридцать тысяч убытка. Две недели из строя вон. (Рабочим.) А вы что? Ага… Ну сожгли — значит, сгорело. Так, дядя Федор?

Рабочий седой. Сгорело, конечно, так надо глядеть.

Директор. А с кем ты у нас свод-то в мартеновской сжег? С Демой плавили, помню. Ты, мастер, опыты переноси на вторую. А вас, ребята, очень я прошу всячески помогать опытам. Знаете, какую сталь плавим?

Рабочий седой. Мало что с Демкой! Не моя вина в том была.

Рабочий рябой. Опытов на копейку, а убытков…

Первая работница. И цех спалят.

Рабочий седой. Не знаем мы, каки-таки опыты.

Вторая работница. Да прекратить, и все тут.

Рабочий рябой. Кому надо эту сталь?..

Рабочий седой. Простой стали не хватает.

Шум.

Баргузин. А ну, дай-ка…

Первая работница. И давать нечего.

Рабочий рябой (Баргузину). Нет, ты скажи — кому?

Баргузин. Что — кому? Что — кому?

Рабочий рябой (Баргузину). Нет, ты скажи — кому?

Баргузин. Тебе.

Шум.

Дай сказать-то… Ну, товарищи, это мура. Черт вас знает, где у вас память! Не я ли с вами вот тут подробно все обсудил? Толковали, толковали! Дали обязательство всем цехом поддержать опыты? Дали.

Рабочий рябой. Печи жгут.

Баргузин. Первая неполадка, а вы — караул! Какие же мы, к черту, тогда большевики?.. Вот что: шум во время работы подымать нечего. Вы хотите взять свою резолюцию обратно? Ну?.. Эх, друзья, вдумчивей думать надо… Неужели мне вас агитировать?

Директор. Окупятся убытки. Верное слово. Очень прошу, бросьте вы это самое… неверие, как говорится. А?.. А ты что, Имагужа?

Имагужа. О, зачим Аблум выдвигалка давал, зачим Имагужа молод считают? Имагужа пять штук детей делал. Одна штука на практике работает.

Директор. Пять штук? Сам?.. Мастер!

Смех.

Ты, Степан, бери его в плавильщики… Но неграмотен ты, Имагужа.

Имагужа (выхватил из кармана газету, прочитал). Га-зе-т… (Понюхал газету.) Си-во-дниш-ний.

Смех.

Директор. Кончено, ребятки! Поволынили — хватит. Плавь, Степан, я отвечать буду. На места, народ, на места!.. (Шлепнул вторую работницу пониже спины.)

Вторая работница (отходя, оглянулась). Не играй.

Расходятся. К директору и Баргузину подошел Кваша.

Директор. Ну, техрук, седохом и плакохом…[39]

Кваша. На электростанции авария?

Директор. Ясно. Плавильщик электропечь сжег.

Кваша. Сукины дети! Какую?

Баргузин. Опытную.

Кваша. По нержавеющей?

Баргузин. Да.

Кваша. И там, и здесь, и кругом. (Отходит, ругается.)

Директор. Воевать будем, старик… (Кому-то грозится.) Мы вам дадим знать про нас, про лесных дураков, про древлян!

Прибежал секретарь, за ним идут иностранцы, человек семь, переводчица.

Секретарь (торопясь). Петр Семенович, они, эти иностранцы, — туристы, желают сейчас осмотреть наше производство.

Директор. Нашли время!.. А где ж у них переводчик?

Секретарь. С ними Знаменский говорил, а на каком языке — не знаю.

Директор. Отшить их надо.

Кваша. Терпеть не могу этих гостей с Запада! За анекдотами ездят — ла-рюсс!

Директор. Гм… Как же сказать-то?.. Сэры, мистеры, катитесь колбасой, не до вас тут! Так, что ли?

Секретарь. Неудобно. Товарищ Кваша, вы владеете английским языком, вы проведите их…

Кваша. Я владею тремя языками: русским, английским и матерным. Так гони ты их к… (Уходит.)

Гипс (кланяется Кваше). Ол-райт!

Переводчица. Я, конечно, могу перевести, но…

Директор. Не надо. Ладно. (Секретарю.) Зови Знаменского… пусть ведет. (Уходит влево.)

Занавес

Действие второе

Эпизод первый

Водная станция у пруда. Открытый буфет. Кооперативный магазин. У магазина — очередь.

Женщина в красном платке (подходя). За чем очередь, бабы?

Первая женщина. Поди у Советской власти спроси за чем.

Женщина в красном платке. Постой за меня в череду — сбегаю.

Вторая женщина. Ты, бывает, не делегатка, мадама?

Женщина в красном платке. Просилась — не выбирают.

Вторая женщина. Жалко.

Женщина в красном платке. А что?

Вторая женщина. Нам бы сюда делегатку какую-нибудь. Агитацию охота послушать.

Третья женщина. Господи боже мой, соберутся и мелют… Языки у людей, как хвосты собачьи!

Первая женщина. А у тебя какой язык?

Третья женщина. Такой.

Вторая женщина. Какой — такой?

Третья женщина. Какой бог послал.

Вторая женщина. Божественная какая нашлась! По всему видать — с бусорью[40].

Третья женщина. Сама дура!

Вторая женщина. У-ух!.. Милитриса Кирбитьевна!.. Малохольная!

Екатерина Петровна. Ну, пошло!

Из магазина выходят иностранцы. Екатерина Петровна прячется за других.

Вторая женщина. Кто они такие могут быть? Как черти, понимаете, на автомобилях летают и сами колесами правят.

Первая женщина. Охотятся по лесам.

Вторая женщина. И в пруде плавают утром.

Четвертая женщина. Туристы какие-то заграничные. А эта при них за переводчицу служит… как бы сказать, разговорами заведует.

Вторая женщина. Кержакам по двадцатке в день платили, когда на медведей охотились.

Толстая женщина. Медведь ушел, а денежки ёкнули.

Третья женщина. То-то деньги девать некуда.

Первая женщина. А ты не видишь?.. Буржуи.

Четвертая женщина. Своих свергли — чужие ездят.

Лиза (вдруг). Какого черта стоим? Кто в очередь первый стал? Эй ты, тетя, за чем становилась?

Толстая женщина. А я знаю?.. Иду, очереди нету, дай, думаю, зайду.

Лиза. Чем думаешь? Тебе, может, жир сбавлять надо, а нам…

Толстая женщина. А тебе мои жиры мешают?

Четвертая женщина. Я у них спрошу. Эй вы, иисусики!

Из двери выглянул продавец.

Лешегон мордастый, чего зубы выскалил?

Продавец скрылся.

Вторая женщина. Стекла бы им побить, они бы разговорчивей стали.

Четвертая женщина. Вали в лавку гуртом! Я — первая.

Толстая женщина. Стой! Я тебе дам такую первую…

Вторая женщина. Конечно. Куда лезешь?

Третья женщина. А сама куда? Панику создадут, а сами… Не пускайте, не пускайте их!..

Четвертая женщина (толстой). Ты чего толкаешься, наседка?

Толстая женщина. Ничего.

Четвертая женщина. Нет, ты скажи! (Схватила толстую, отбросила в сторону.) Толкнулась? Да?

Толстая женщина. Матушки! Порвала! Батистовую… Ах ты, ах ты! Я тебя растребушу! (Вынула из кошелки бутылку.)

Вторая женщина. Что ты?

Женщина в красном платке. Держите их!

Появляется продавец.

Продавец. Граждане!..

Общая тишина.

Наш магазин мясо не выдает. Мясо выдает номер первый, на Октябрьской площади.

Толстая женщина с бутылкой побежала вперед, за ней — четвертая женщина, вторая и т. д…. Очередь разбежалась. Екатерина Петровна осталась одна. Входит переводчица.

Екатерина Петровна. Вот ужас! Как противно, как отвратительно все!

Переводчица. Катюша… класс! Я шла к тебе! Класс! Почему ты прячешься? Я тебя не узнаю… Мисс Джебс, мисс Альверити, мистер Гипс… класс! Просят… Вообрази, подводы, патефоны, спиртовки, финь-шампань, фокстрот в глуши леса… Хочешь, я тебе подарю чулки? Чистый шелк, цвет голой Венеры, стрелки, Париж… Класс!

Екатерина Петровна. Ой! Ой! Ой!..

Переводчица. Что значит «ой»? Если ты пользуешься успехом здесь, то ты бы могла закружить весь Париж… Весь Париж у твоих ног… Классически! Катька, я не могу вернуться к ним без тебя. Я дала слово. Дело принципа! Масса удовольствий, ручная киносъемка, яичница с ветчиной, Абрау-Дюрсо, английский виски, консервированные ананасы… Хочешь, я тебе подарю целую банку консервированных ананасов? Идея!.. Классически!

Екатерина Петровна. Постой, постой, постой!.. (Увидела Глеба Орестовича). Глеб, ты куда?

Глеб Орестович (не останавливается). На завод.

Екатерина Петровна. Опять?! У тебя же день отдыха.

Глеб Орестович. После скажу… Там у нас…

Екатерина Петровна (вслед). Но обед-то тебе готовить?.. Ты будешь?

Глеб Орестович. Не знаю… Нет, в столовой пообедаю. (Уходит.)

Екатерина Петровна. Вот видишь, какой у меня муж!

Переводчица. Плюнь!

Екатерина Петровна. Действительно, чем сидеть одной в берлоге… Пойдем.

Переводчица. Плюнь!.. Класс! Переодевайся…

Идут.

Я над тобой произведу косметические упражнения… томность взгляда, легкая матовость, цвет спелой вишни… Хочешь, я тебе подарю парижское средство для уничтожения лишних волос «Мечта богинь»?

Уходят. Возвращаются женщины.

Толстая женщина (схватила Анку за грудки). Что ты меня агитирываешь? На что ты меня агитирываешь? Я же вся несчастная женщина. Я же вся измученная женщина.

Анка (хохочет). Ну, ты… ты… ты…

Третья женщина. Я тебе тыкну! Ишь ты, красная работница!

Шум.

Вторая женщина. Где жизнь? Нету жизни!

Четвертая женщина. Мы «несознательные»… Морду им побить!

Третья женщина. Кого учишь?.. Матерей своих учишь!

Анка (вырвалась из окружения, отскочила в сторону). Бить меня, бабы, тяжело — кулаки обобьете. Факт! А я… я, значит, не так к вам подошла. Агитировать буду все равно. (Второй женщине). У тебя жизни нету?

Вторая женщина. Нету жизни.

Анка. Я кто такая?

Вторая женщина. Дура.

Анка (отошла). С одной улицы с тобой, и твой папаша моему папаше кум.

Шум.

Стойте, бабы! Ну, давайте я стану на карачки, а вы меня лупите… Я подожду. А потом будем разговаривать.

Толстая женщина. Пускай с тобой разговаривает сам черт. (Плюнула и уходит.)

Женщина в красном платке. Что ты мелешь, Анка? Развела, действительно, какую-то агитацию. Народ теперь нервнобольной, а ты ему разные непутевые слова говоришь. Ты в этих словах сама-то что-нибудь понимаешь?

Анка. Бабы… ей-богу, понимаю!

Вторая женщина. Ты скажи! Чего ты к нам пристала как банный лист к… В чем дело? Чего тебе нужно?

Анка (сидя). Ведь вот ты, я говорю… Что же я такое говорю? Ну да… {Встала). Да-да… (Отошла). Про иностранную зависимость я говорю, про империализм… Ведь вот газета, которую мы составляем на заводе. Видите?.. Лиза, видишь? Твой же муж, Евдоким, дает тут всеобщее коллективное обязательство. И мы, и я… Тут написано: «ситуация… сложная»… Си-ту-ация!.. Вы подумайте только!

Женщина в красном платке. Ну тебя к черту!.. Пойдем, бабы!

Анка (испуганно). Не понимаете?

Лиза. Никто тебя не поймет.

Анка (со слезами). Ну как же вы не понимаете?.. Точилка у меня разбежалась. Топоры точить некому… И я говорю директору, говорю главному инженеру… (плачет) говорю: баб соберу, говорю… (Плачет, по-детски захлебываясь слезами, утирая кулаками глаза). Завод — наш… ты, я… мы все… а вы меня за грудки хватаете. За что?.. Все же у нас погибнет, если мы… будем за грудки…

Лиза (тихо). Бабы, цыц!

Анка. Завод у нас станет… Мы же там начинаем делать… Мы просто обалдели все…

Шум.

Лиза. Бабы, цыц!

Анка. Сейчас, завтра мне в точилку надо людей… которые свои, которые не шкурники.

Шум.

Лиза. Цыц, цыц, цыц!..

Анка (шепотом). Я по городу пошла… Я вас в точилку ко мне звать пошла… Ведь вы подруги мои, соседи… и вы меня за грудки… Эх вы!.. (Последний всхлип.) Сволочи вы!

Вторая женщина (совершенно серьезно). Это другой разговор.

Лиза. Завод станет?

Вторая женщина. Которые не шкурники…

Четвертая женщина. Нюшка, ты не надо… ты говори просто…

Анка. Я же говорю… директору говорю… баб…

Вторая женщина. Анка!

Анка. Ну?

Вторая женщина. Не стрекочи.

Анка. Ну не стрекочу.

Вторая женщина. Ну а рабочий паек нам дадут?

Анка. Ясно.

Женщина в красном платке. И в союз нас запишут?

Анка. Ясно.

Лиза. Придем!

Анка. Ясно.

Лиза. Ты, Анка, вот что… Не ходи нигде и не стрекочи, а то ты плохой, можно сказать, агитатор. Мы сами… поняла? Сами как-нибудь баб подберем… Иди, не волнуйся.

Женщины расходятся.

Анка. Эх, Лизута, время-то какое!

Лиза. Ладно. Знаю. Не стрекочи. Ты не бегай и не стрекочи. И все будет хорошо.

Анка (вслед). Лиза, может, мне еще по Демидовке[41] похо…

Лиза. Уймись! Никуда не ходи… (Уходит.)

Анка. А на Демидовку я все-таки пойду. Какую-нибудь несознательную гадину пришпилю к стене и стану агитировать… «Не стрекочи»! Ну ладно!.. Нет! Мне нужно еще один десяток, и они у меня будут сознательными пролетарками.

Входит Рудаков.

«Не стрек…». В чем дело? А я буду стрекотать! А на Демидовку я все-таки пойду… А? (Увидела Рудакова, уходит.)

Рудаков.

«Ах, родина! Какой я стал смешной.

На щеки впалые сухой летит румянец.

Язык сограждан стал мне как чужой,

В своей стране я словно иностранец»[42].

Входят Кваша и Гипс.

Кваша (отдуваясь). Вот… познакомьтесь! Иностранец… Турист… Любитель природы и черт его знает чего. По-русски — ни бельмеса! Узнал, что я ду спик инглиш… По заводу его водил… а теперь пристает с разговорами. Познакомьтесь. (Представляет Рудакова, говоря по-английски. Извинился и хочет уйти.)

Рудаков. Позвольте, я что же — козел?..

Кваша. Ладно. Отошьете. (Уходит.)

Оставшись одни, Рудаков и Гипс усмехнулись, глянули по сторонам, отходят дальше от магазина.

Гипс. Любопытно! Будем знакомы!.. Мистер Рудаков, я гляжу моими глазами там и здесь, и мои глаза с коварной точностью фиксируют действительность… (Подал газету.) Газета на заводе. Завод делает газету. Через каждые три строки повторяется «концерн ДВМ». Мистер Рудаков, как дела?..

Рудаков. Я ручаюсь, что топор…

Гипс. Что значит — топор? Здесь ведутся опыты мирового значения, сэр. Вы, мистер Рудаков, знаете, что означает нержавеющий и кислотоупорный металл? Дурак не поймет его значения. Простите, я вообще говорю.

Эпизод второй

Точильное отделение. Прессовая кузница. Мартеновский цех. В точильном производится переоборудование. Точильные установки стоят в беспорядке. Идет уборка.

Анка и женщины из очереди.

Анка (запевает).

«Повязалась я платочком,

В лес от маменьки ушла,

Я в лесочке, под кусточком,

Себе милого нашла».

Все (хором).

«Я в лесочке, под кусточком,

Себе милого нашла».

Анка. Слушайте, товарищи, вы не беспокойтесь: вы не чернорабочие. Ни-ни-ни-ни! Вот это, вот то, что мы делаем, называется на техническом языке «подготовка технологического процесса». Это мне вчера объяснили. Завтра придет главный инженер… Вы не беспокойтесь, что он похож на злого кота, хотя он ругается. Но не как все ругается, вслух, а вот как. (Жестикулирует.) Очень симпатичный человек. Фамилия его Кваша, рабочие называют его «Каша». Но он не вредитель, имейте в виду. Он нам даст план беспрерывного движения. Понимаете? Мы будем топоры точить, по фордизму. А фордизм… Нет, я сейчас вам покажу, что такое фордизм. Я сейчас буду представлять. Смотрите… (Вытянулась, руки по швам.) Лиза, гуди.

Лиза. Чем же мне гудеть?

Анка. Гуди из рота.

Лиза подражает гудку.

Гудок! Рабочий приступает к работе. Тишина. Вот он включает мотор. Три взгляда налево, два — направо. Там — инструмент, тут — материал.

Возникает пантомимическое действие. Анка подражает работе на токарном станке. Сделать это можно примерно так: нагнулась над воображаемым станком, глядит в одну точку. Руки наготове. Вдруг четко берет на себя воображаемый рычаг. Станок стал. Играя с воображаемыми вещами, с той стороны, где показала, будто ладит материал, берет нечто, ставит на станок, отдает рычагом, становится в позу наблюдения и снова останавливает рычагом станок, и снова берет материал, повторяя такую операцию несколько раз, в бешеном темпе, но с исключительной точностью.

Анка. И весь ты становишься, как стальной трос, и глаза у тебя, как электричество, и зад твой сделается, как пружина… Так работают по фордизму, бабы, а по нашему языку — ударно, честное слово!

Вторая работница. Анка!

Анка. Ну?

Вторая работница. А зачем же… зад, как пружина?

Анка. Погоди… А теперь я покажу тебе, как у нас работают, по-расейски… Лиза, гуди.

Лиза. Ну, гудю. (Гудит.)

Анка. Гудок. А рабочие не приступают к работе. Никакой тишины. Наоборот. Я же знаю все. (Сделала руки рупором и кричит вверх, подражая.) «Гаврюша!» (Сама же отвечает.) «Ва-а!» — «Гаврюша! Как твоя Матрена Харитоновна — родила аль не родила?!» — «А?..» — «Не слышно!.. Родила?.. Спасибо! Какого пола дите? Мужеского?.. Спасибо!.. Гаврюша, гад, когда поллитровку ставишь? Сегодняшний день? Спасибо!..» Теперь он приступает к работе. «А выпить охота. Эх!..». (Потянулась, со вкусом чмокнула губами.) Включил мотор. (Показывает, как рабочий закуривает.) Три взгляда налево, два — направо? Ничего подобного! Я же знаю! Глядит он куда-то, и черт его знает, куда он глядит. А становится — вертится, рычит… «Позволь, а где же у нас матерьял?.. Сукины дети, не заготовили!» (Кричит.) «Мастер, Сидор Иваныч, где может быть металл?» А мастер отвечает: «Туды вашу в душу…» И пошла дискуссия… Ну ладно. Вот он работает.

Здесь все движения предыдущей пантомимы контрастируются шаржем — все наоборот.

И весь ты — как блин, и глаза у тебя — как совиные гляделки, и зад твой становится вот такой вот, вот такой вот… широкий зад, с разговорами, как гармония… Так вот работают, бабы, без всякого фордизма, по-расейскому и без всякой ударности, честное слово! (Второй женщине). Поняла, почему нужен зад, как пружина?

Вторая женщина. Ну тебя к черту! Поняла.

Анка. Бабы, на заводе будет весело. (Запевает.)

«В косу черную, подружки,

Надо ленты завязать.

С ним в избушке, на опушке

Будем ночи коротать».

У дверей стали пять кузнецов. Среди них Митрофан, Илюша, Елизар.

Женщины.

«С ним в избушке, на опушке

Будем ночи коротать».

Анка.

«Не ругай меня, мамаша,

Не ходи ты по сватам, —

Сердце девичее наше

Я за деньги не продам…».

Илюша. Ребята, гляди, концерт-кабаре, нет спасения! Откуда вы взялись, голубушки?

Анка. Проходи, проходи, заводиловка!

Илюша. Вы, быть может, комоды сюда привезли? Кадры социалистической индустрии. Не могу, мне весело!

Митрофан. Кого я вижу? Лизавета Ивановна, каким путем вы попали сюда?

Лиза. Тем же…

Митрофан. Евдоким — ударник, жена — ударница…

Елизар. Барышня, а барышня, возьми веник, смети пудру с носа.

Первая работница. Я не пудрюсь, врешь. Это, может, твоя жена пудрится.

Елизар. У меня жены нет. Я вдовый.

Анка. Вот что: летите, ребята, отсюда к чертям!

Илюша. А ты что, за мастера у них?

Анка. Да-с!

Елизар (сел). Нет, нам поговорить охота, опять же обзнакомитьея — в одном цехе состоим. Может, вы нас на соревнование вызовете, бабочки?

Первая женщина. Тут тебе «бабочек» нет. Не на улице.

Митрофан. Елизар, не мешай, не мешай! Видишь, люди промышленность подымают. Особенно вон та, небольшого росту, и нос у нее пятаком.

Вторая работница (Анке). Ну чего они дражнются?.. Вот еще прилезли!

Елизар. Ой, смотри, соску дома забыла!

Женщина в красном платке. Я б на вашем месте молчала.

Илюша. Почему, кума?

Женщина в красном платке. Потому, кум! Завод-то довели… Два дня чистим — очистить не можем. Свинятник, а не цех!

Митрофан. Спасибо, вы явились, а то бы мы погибли.

Елизар. Большая нам опасность без вашего присутствия угрожала.

Вторая женщина. Угрожала! Я говорю, угрожала — значит, угрожала. Ты над нами не смейся, черт черномазый, мы тебе не куклы, а одной фамилии род. И пришли и заступили. Что? Стыдно? Почему-то ваших товарищей, охломонов деревенских, от ворот не берут. Кто они такие? (Говорит на «о».) «Подработать пойду до Покрова…»[43]. Такие и бросают все. А нам не бросить — наше. Муж тут, я тут, и дети тут. Случись что — заступим, а вы гавкаете. Ну, чего глазами хлопаешь?.. Вали, покуда в шею не дали! Вам сказано! (Анке). Нюрочка, бери прут, долго они тут будут… Девки, вперед!

Появляется директор.

Директор. Бей их, бей их чем попало!

Вторая женщина. А ты кто такой?

Директор. Нет, я не с ними. Я отмежевываюсь.

Илюша. Ребята, отступай! Мы можем пострадать. Больше не будем, честное слово! Не будем, честное слово!

(Уходит, за ним — двое кузнецов.)

Директор. А крыть-то нечем, кузня?

Елизар. Пошутить с ними невозможно… Вот разошлись!

Митрофан. С ними шутишь, а они на самом деле… (Уходит.)

Директор. Анка!

Анка. Слушаю.

Директор. Поди сюда.

Анка. Иду.

Директор. Как?

Анка. Хорошо.

Директор. Чернорабочих дать?

Анка. Не надо.

Директор. А почему?

Анка. Настроение такое.

Директор. Понятно. Смотри, Анка, через неделю производство пускаю.

Анка. Инструкторов дашь?

Директор. Дам. Будут… У тебя народу мало.

Анка. Народ будет.

Директор. Договорились. (Указал на вошедшего Давида). Теперь с редактором, может, договоритесь. Он временно завкомом орудует… Давид, есть вопросы?

Давид. Есть.

Директор. Ну, вы говорите, а я пойду… (Уходит.)

Давид. Кто здесь профуполномоченный?

Анка. Я.

Давид. А профактив?

Анка. Я.

Давид. ОДН?[44]

Анка. Я.

Давид. Рабкоры есть?

Анка. Я.

Давид. Изобретатели?

Анка. Я.

Давид. А мастер здесь кто?

Анка. Я.

Давид. Товарищ, я с вами не на сцене. Мы не комедию здесь устраиваем.

Анка. Верно. Не серчай: скоро постареешь. Я здесь — вся профсоюзная масса в одном лице. Выяснил? Наше отделение — из пришлых.

Давид. Неужели все ушли?

Анка. Все. Выяснил? Иди и думай. Через пару недель будешь делать доклад молодым металлистам. Две недели новые кадры будут расти. Жди! Целую! (Идет, запела).

«Три бутончика-цветочка

Я на сердце приколю.

Черноглазого дружочка

Я не знаю, как люблю!»

Все.

«Черноглазого дружочка

Я не знаю, как люблю!»

Затемнение

Кузница. Пусто, черно. С раскладным аршином в руках стоит Евдоким.

Евдоким. Значит, так: пять метров сюда, пять метров сюда… Пять и пять будет десять. Эх, математика! Десять!.. (Чихнул.) Воздражение в носу… Десять метров, пять станин. Пять станин — агрегат. Разрешите представиться, могу ли вам понравиться, иду… Тут печь? Или не тут?

Появляется Кваша, наблюдает.

Нет, не тут… (Вытащил из кармана кальку.) Нарисовал мне Кваша — без водки не разберешь. Гад усатый! Вроде тут будет термическая печь. Значит, начали! Раз… пошел! Топор! Два… пошел! Три… пошел! Четыре… пошел! Пять… пошел! Застыл?.. Конечно. Что — конечно? Застыл! А я говорю — не застыл! Брешешь! Сам дурак! Как же он может застыть, ежели темп? И кто будет гавкать, тому морду… (Шагнул.)

Кваша. Евдоким!

Евдоким (вздрогнул). А!

Кваша. Ну, брат, никогда в жизни не видал, чтобы так разрешались технологические процессы.

Евдоким. А я, думаешь, видал? (Утерся.) Думаю, как слон, и ничего не могу придумать. Пойдет с одного нагрева топор или не пойдет?

Кваша. Ты, значит, топором себя вообразил сейчас?

Евдоким. Такое время… Пойдет с одного нагрева?

Кваша. Пойдет-то пойдет, лишь бы ребята скорость развили.

Евдоким. Значит… в чем дело? Победа!

Кваша. Ничего не значит. А «Мофей»?

Евдоким. «Мофей»? А что «Мофей»?

Кваша. После пресса «Арбога» ты, позволь тебя спросить, в агрегате ставишь что?.. Молот «Мофей»?

Евдоким. Ну, «Мофей».

Кваша. Пресс «Арбога» даст за смену полторы тысячи, а «Мофей» больше восьмисот не возьмет. Пресс «Толеда» на обрезке тоже даст полторы тысячи, по бородкам — тоже, правка — тоже, а «Мофей»… (жестикулирует) восемьсот!! И стоит эта сволочь на второй операции, на проковке. Весь агрегат мы из-за него пустить на полный ход не пустим. Молот «Мофей» есть наше узкое место.

Евдоким. Скажут же — узкое место! (Плюнул.) Ах ты, «Мофей»-Тимофей! Вот стерва! Восемьсот? (Чихнул.) Правильно. Восемьсот. За каким же чертом я восемь дней мокрого в рот не беру? Воздражение в носу получилось. А? Я агрегат составлял, один нагрев придумал.

Кваша (задумчиво). Вы, господа хорошие, дураки.

Евдоким. Одного уезда с вами.

Кваша. Ты, Евдоким, кто?

Евдоким. Архимандрит Печерский.

Кваша (вдруг жестикулирует). Я б на вашем месте… Господствующий класс! (Оглянулся. Значительно.) Нажмите на инженерно-техническую секцию. Сидят, резолюцию проектируют… Сынки знаменитых папаш. Ставь к стене: в трое суток молот «Мофей» переконструировать. Ты меня понял?

Евдоким. Понял.

Кваша. Я тебе ничего не говорил. Понял?

Евдоким. Ага… Понимаю.

Кваша. Прямо в газете ставьте: или — или. Трое суток — и «Мофей» даст полторы тысячи. Дура ты! Твой проект одного нагрева все производство в самом принципе перебрасывает на десять лет вперед, а тебе дают «Мофей»… Ты и сел на заднее место, выпучил глазищи и барахтаешься, а ты имеешь право приказать. Понял? Я тебе ничего не говорил. Действуй! Мы за месяц весь завод приведем к единой системе. Ты знаешь, что это будет? Тут у нас зазвучит поэма… поэма о топоре. (Уходит.)

Евдоким. «По-э-ма»… Во, брат, разговор какой, ни черта не поймешь: чи он тебя похвалил, чи он тебя выругал. «Поэма»! Эй вы, помощнички, «по-э-ма»!

Издали слышно: «Раз, два, взяли!.. Раз, два, взяли!»

Подогревай задочки, браточки, подогревай! (Про себя.) Теперь мы всю астрономию узнали: «По-э-ма!» «Мофей»! «Тимофей»!

Пятнадцать кузнецов выкатили на бревне чугунный фундамент пресса.

Здравия желаю, благородные короли!

Елизар. Здоров, туз!

Евдоким. Вижу, ребята, у вас мигрень: есть охота, работать лень.

Дуванов. Вон у Митрошки желудок слабый: что ни съест — мало.

Евдоким. Народ нежный, что и говорить. Пять агрегатов — двадцать пять станин… Это когда же, богатыри, мы их с вами установим? Раз-два… раз-два… Завыли, как дьячки с похмелья. Пятнадцать душ над станиной ходят, как мордовскую невесту торгуют. Милая, родная, где ж тебя пощупать, где ж тебя почесать?.. Ударники!

Митрофан. Тяжело.

Евдоким. Ударнику не может быть тяжело.

Дуванов. Евдоким, ты эту братию на три бригады разбей, а то мы друг на друга любуемся — красота необыкновенная.

Илюша. Ты, Евдоким, председатель коллектива, тебе и планы составлять.

Евдоким. Корпус, разделяйся на три дивизии! Брысь по пяти!.. Брысь, говорю, брысь, брысь, брысь!

Елизар. Вот черт! Что мы тебе, кошки на крыше?

Дуванов. Мы берем «Мофей»… (Евдокиму.) «Мофей» — второй в агрегате?

Евдоким. Второй… Илюшка, разговор есть. Займись-ка.

Илюша. Есть, капитан.

Кузнецы уходят.

Евдоким. Как бы это выразить? Эй-эй, Баргузин, подь сюда! (Баргузин подходит). Я ни с кем не говорил. Мне, значит, самому, значит, вроде как во сне, пришла в голову такая мысль, что инженерно-техническую секцию надо поставить к стенке.

Илюша. Ты, Евдоким, как?.. Проснулся?

Евдоким. Ты меня не дурачь. Не в том смысле. Как бы это выразить?.. Понимаешь, надо приказать, нажать… к стенке! Или — или!.. Сам Кваша открыл мне… Стой! Кваша ничего не говорил… Да ну ее, дипломатию!.. Товарищи, вы знаете, что такое молот «Мофей»?

Баргузин. А-а… Знаем. Узкое место!

Евдоким. Кваша говорит: «Жмите, давите, бейте, к стенке жмите — и в три дня переконструируют». Сам. «Я, говорит, ничего не говорил».

Баргузин. Это он так сказал?

Евдоким. Да.

Баргузин (появившемуся Давиду). Понимаешь?

Давид. Ясно.

Евдоким. Как быть? А?.. Думаю всем моим коллективом навалиться. Илюша напишет статью, мы все подпишемся и через «Атаку» опубликуем.

Давид. Ясно. Целую полосу. Кто пишет? (Илюше). Ты? Пиши. Иди в редакцию.

Евдоким. Пиши, душа из тебя вон! Пиши, вот так… Так и… По-эма!..

Илюша. О чем писать, люди добрые?

Евдоким. «Мофей»…

Илюша. Ну, «Мофей»…

Евдоким. Да какого ты черта белки выкатил? Молот «Мофей» не знаешь? Восемьсот пропускает, надо в два раза.

Давид. Установка под углом вызова инженерно-технической секции на соревнование.

Илюша. Набрано. (Уходит. За ним идет Давид.)

Евдоким. Ну и работка! Одно сковырнешь — нá тебе другое, другое сковырнешь — на тебе третье. Эх, жизнь-борьба.

Баргузин (оглянувшись). С частями плохо. Выкупать нечем.

Евдоким. Чего ж там в кассе, труба?

Баргузин. Тут, Евдоким, крылья опускать не черта. Нам надо подсобрать твой актив и подумать. Больно ударил по заводу прорыв с топором. Мы в тресте за счет других заводов жить стали. Нахлебники! Кумекаешь? На чужой шее сидим. А опыты с нержавеющей… стоят чего-нибудь?.. Директору самовольно векселя давал и завяз. Уполномоченный к нам приехал. Слыхал?

Евдоким. Видал… Тоже лазают тут!

Баргузин. Он свое сообщает куда надо. А нам кредиты закрыли. Партийное руководство считает, что тут надо безболезненно закончить все. Надо… Мы видим, в чем дело. А им сверху видать хуже. Не важно. Крылья опускать нечего. Ты знаешь, нынче партийное собрание постановило отдать половину месячной заработной платы взаймы заводу. Подсчитали — сумма, а все-таки на выкуп всех частей не хватает. Сам знаешь — хозрасчет. Жесткое дело!

Евдоким. Выходит, детали не получим?

Баргузин. Не знаю. Скорее всего, нет.

Евдоким (показывает вокруг себя). Зачем тогда эта богадельня? Одно сковырнешь — на тебе другое… Угу… (Сел на чугун.) Угу… Погодь-ка, товарищ Баргузин… Что-то у меня сердце слабое стало. Чай пью, а чай — вредный для сердца напиток… Ну-ка… (Встал.) Пять длинных, два коротких — тревога по коллективу! (Подошел к колоколу, дал сигнал, захохотал.) Тревога!

Баргузин. Что ты делаешь, Евдоким?

Евдоким. Тревога в первом ударном коллективе… Армия! Сподвижнички! Сюда!

Гул. Бегут люди.

(Звонит пять длинных, два коротких. Кричит.) Тревога!.. Оборона!.. Сигнал на бой!..

Затемнение

Часть цеха. Похоже на красный уголок. Здесь все кузнецы и точильщики.

Евдоким (на столе). Спрашиваете, почему тревога? Сейчас скажу, дайте подумать. (Баргузину.) Ты поближе, поближе… Ну, молодцы, большое несчастье произошло на нашем предприятии. У нашего секретаря партийного коллектива, товарища Баргузина, жена двойню родила.

Баргузин. С ума сошел!

Евдоким (Баргузину). А ты не дыши… Ежели я сказал родила — значит, родила. (Весело.) Двойня, понимаете, мальчишки… шустрые. Крестить, октябрить, обуть, одеть, молока, кашки, русской горькой… Короче говоря, без сотни погибель. Настигло горе человека, он — к ударникам в коллектив: «Братва, выручай до получки!» — «В чем дело? — говорю. — Мигом!» В колокол. Два слова коллективу, сто рублей на бочку — и все мы кумовья. Проголосовано? Ну, ясно!.. Товарищ Баргузин, стой! Никто с места не сходи. Притча кончилась. Вы спрашиваете, почему тревога? Наш завод металл рожает. На мартенах, на термических печах, на агрегатах, прессовых установках, в прокатке, у закальщиков, у Знаменского в лабораториях — кругом… у них, у наших баб в точилке, рождается высокая сталь. Лопаются жилы, из самого твоего сердца текут слезы… (Замолчал.) Ну, что?.. Ну, что вы молчите, сукины сыны, когда я не могу говорить?.. Понимаете, не Баргузину деньги надо, а заводу надо отдать взаймы полмесячную заработную плату. Нам не на что выкупать детали. Части. И все лопается. Ну, что? Ну что вы молчите, когда я не могу говорить?.. Вот почему тревога, ударный коллектив! Ну?

Поднимается несколько рук.

Дуванов. Дай-ка… (Вскочил на стол.) Можно смолчать, конечно, но тогда незачем ставить агрегаты. Можно бросить завод, но тогда надо бросить партию большевиков. Можно не рожать нам тут металла — на кой он черт, за границей металла хватит, — тогда давайте открывать ворота интервенции.

Пока он говорит, кузнецы поднимают руки.

Евдоким. Проголосовано. Ударники сдали полумесячную зарплату заводу.

Лиза. Смотреть надо!

Евдоким. Куда?

Лиза. Точилка тоже голосовала.

Евдоким. Жена… Товарищи, в первый раз в жизни моя супруга не возражает против моего предложения.

Затемнение

Затем в полосе света один Давид.

Давид. Что такое? Ударники отдали заводу полумесячный заработок? Заводская пресса может отстать от массы?.. Зачем я стал редактором? Надо бежать! Надо догонять массу.

Затемнение

Мартеновский цех. Обычное движение работы, без слов. На первом плане — Имагужа и Степан.

Имагужа. Больна рука. Самый старший палиц апока стучал.

Степан. Самый старший палец?.. «Самый большой палец» надо говорить. Ты, Имагужа, учись читать, писать… Математику подучи. Мастером будешь.

Имагужа. Плавка благополучна кончим, на школа пойдем… Мастир, проба делать нада. Время пришел.

Степан. А?.. Время! Иди к печи. (Строго.) Смотри!

Имагужа. Пара глаз, пара дирка на нос. Каждым диркам смотрим. (Отходит.)

Степан (про себя). «Диркам смотрим»… Спал бы я теперь четыре года в лесу на сене.

Подходит директор.

Директор. Живой?

Степан. Живу.

Директор. Как проба?

Степан. Ничего не могу сказать… (Вдруг страстно.) Все, все, все — как, как, как?.. (В прежнем тоне). Ну чего вы смотрите? Ну разве я виноват?

Директор. Тебя учить надо, Степан. Химию ты плохо знаешь.

Появляется Кваша.

Вот я говорю — ему химию подучить надо.

Кваша. Да, директор, ему — химию, тебе — грамматику, мне — технологию. Нас всех учили понемногу. А результат… Теперь жилами платим. (Степану.) А особенно это тебя касается. Шестнадцать плавок. Знаменский скрутился… Сгорают люди на глазах!

Директор. Я его ночью увез. Осерчал.

Входит Знаменский.

Знаменский. Не осерчал. А протестую против террора.

Директор. Всё на заводе.

Знаменский. А что я, дома на стену буду бросаться? Сегодня последняя проба. Привет! Сталевар, как? Медь сами засыпали?

Степан. Сам.

Знаменский. Сами сортировали?

Степан. Сам.

Знаменский. Печь охраняют?

Степан. Да.

Сверху сбежал Глеб Орестович.

Глеб Орестович. Ага, Петр Семенович уже здесь! Товарищ Знаменский — тоже. Прошу!.. Степан, что же вы здесь стоите? Берите пробу. Директор. Уже?.. Ну-ка… Фу!..

В глубочайшем молчании действуют Имагужа и Степан. Оба в синих очках, в войлочных шляпах. Достают на стальных прутьях металл, бросают в ванны с водой. Присутствуют директор, Кваша, Знаменский, Глеб Орестович, рабочие. Кто-то привел Евдокима, притащили небольшую наковальню. Степан долго стоит у ванны. Вдруг схватил слиток и, перебрасывая его в руках, бросил под ноги Знаменскому. Из-за шума печи не слышно, что здесь говорят, но постепенно начинаешь понимать, что металл открыт. Слитки переходят из рук в руки. Знаменский пожал руку Степану. Степан дает знак рабочим выпускать металл. С другой стороны выпускают металл. Огромным заревом пылают стены. Нержавеющая сталь открыта. Директор подал Евдокиму слитки. Тот положил их на наковальню. Легко начинает проковывать. Один-два удара молотом. Вдруг бросил молот. Собрал в горсть мелкие осколки стали.

Евдоким. Она рассыпается, как хрусталь!

Ударил директор по слитку. Отшвырнул молот. Знаменский, пошатываясь, теряя какие-то записи, собирает в пригоршню осколки. Он идет, ничего не видя. За ним уходят все. Все ушли, точно отступились от Степана. Он, тяжело шагая, подтащил табуретку, собрал на полу слитки, сел, глядит на них. Задрожали плечи, глухо зарыдал. Имагужа подошел к нему, присел на корточки, заглянул в лицо, бросил шляпу, вскочил и, закрывши рукой глаза, ушел. Тихо вокруг. Прибежала Анка.

Анка. Степка! Степашка!.. У-у-у, какая обида!.. Степка, не смей! Искусай руки, выкрути пальцы… не смей!

Степан (очнувшись, вытер кулаком глаза, глядит на руки). Я плачу? Не может быть!

Занавес

Действие третье

Эпизод первый

Комната Глеба Орестовича. Ночь. Входит Екатерина Петровна.

Екатерина Петровна. Глеб, Глебка!.. Никакого Глеба здесь нет. Он на заводе. Он открывает четвертый благородный металл. Я не вижу… То есть, чего же я не вижу? Не вижу. Я не вижу личной жизни. «Как стебель, как сухой стебель, она упала на костер и сгорела». Да-с!.. Я устрою ему драму. (Мечется по комнате. Увидала — на стене висят четыре мужских головных убора. Разозлилась.) Шляпа! (Бросила в угол через комнату.) Это он носил шляпу? Инженер! (Взяла форменную фуражку.) Усики… и пенсне! (Бросила). Шапка. Благопристойный муж с трубкой! (Бросила и взяла грязную кепку.) Советский инженер, термист-практик… Я должна быть острой, как стекло. Жечь и резать! И тогда сто тысяч будут у меня шелестеть в руках, как японские веера. Я должна сделать нечто сверхъестественное, чтобы оно потрясло его, чтобы он плакал, грыз углы стола и выл, выл, выл… У-у-у, я сделаю!.. (Села за стол, пишет.)

Затемнение

Глухой переулок. Газовый фонарь. Рудаков и Гипс.

Гипс. То есть… я сегодня беседовал с богом, и бог сказал мне: мистер Гипс, уезжайте отсюда как можно скорее, иначе ваша верная жена будет выходить плакать на Темзу, как Ярославна[45] в Большом театре. Мы с вами — опера. Опера.

Рудаков. Поймите вы! Я предаю, слышите, я предаю вот этот город, кусок моего отечества.

Гипс. «Предаю» — это лирика. Давайте говорить сухим языком деловых людей. В какой стадии?

Рудаков. В той же.

Гипс. О чем позволите информировать правление?

Рудаков. Вы не знаете советской системы. Если сопротивление оказывает ведущая часть предприятия, если эта ведущая часть мобилизует рабочих, то тут мы нуль. Это уже не лирика. Дирекция со мной формально соглашается, но я же вижу, что это значит. Они протоколируют все заседания, они требуют письменных распоряжений и все это подбирают. Это значит, что меня могут раскрыть, когда факты разойдутся с документами. Вот вам сухой язык, сэр.

Гипс. Что же вы предлагаете?

Рудаков. Я страшусь! Я сдаюсь дирекции. Я — за реконструкцию. Иначе уже нельзя. Но кредиты я закрыл. Понятно? Конечно, это чепуха! Реконструкцию могут сорвать инженеры. Только.

Гипс. Покупайте.

Рудаков. Кого?

Гипс. Я, например, нашел кого. О, какой у меня выработался слух! Мембрана… Я пошел, я гулял, пою… Гуд-бай!

Входит Глеб Орестович, поравнялся с фонарем, остановился, вглядываясь в огонь. Гипс, бормоча ругательства, скрылся. Рудаков слушает.

Глеб Орестович. Что-то там толкует мне Евдоким?.. Нагрев, разогрев…

Рудаков. Глеб… температура сто двадцать…

Глеб Орестович. …восемь. Степашка, друг! Ты же умница, подлец!..

Рудаков. Глеб, ты выпил?

Глеб Орестович. Мы сейчас проверим. (Резко повернулся, идет.)

Рудаков. Гражданин лунатик!

Глеб Орестович. Что? (Остановился.)

Рудаков. У тебя у самого какая температура? Сто сорок восемь?

Глеб Орестович. А-а, ты… Не понимаю, чего ты шатаешься по ночам! У тебя бессонница?

Рудаков. А ты чего шатаешься по ночам? Влюбился?

Глеб Орестович. У нас, брат, разные дела.

Рудаков. Именно, брат.

Глеб Орестович. Да, брат, все-таки побегу сейчас в лабораторию на завод. Надо.

Рудаков. Позволь лунатик, ты откуда брел-то?

Глеб Орестович. С завода.

Рудаков. И опять…

Глеб Орестович. На завод. Рудаков, некогда, право!

Рудаков. Слушай, Орестович, брось-ка ты сейчас свой завод, выкинь на время из головы термические процессы, я имею для тебя разговор поважней твоих дел. Серьезно, милый… (Берет под руку.) Пойдем ко мне, поужинаем, и за стаканом вина…

Глеб Орестович. Оставь меня, Рудаков. Оставь лучше! А? Ты прости… Ты Кате вдолбил в голову какие-то сумасшедшие мысли. Не знаю, через тебя или через кого-то другого она встретилась с какими-то авантюристами… иностранцами…

Рудаков. Никаких иностранцев я не…

Глеб Орестович. Ну прости, ошибся. Только все, что ты мне говорил, я не понимаю… это как- то не для меня. Я тут, на заводе… Для тебя это наивно, но у меня есть свои принципы. Ну, я пойду. Надо… Спокойной ночи, брат! (Идет, остановился.) Слушай, Рудаков! Я тут действительно вслух вычислял… Ты слыхал? Сто двадцать восемь? Да?..

Рудаков молчит.

Спасибо. (Уходит.)

Рудаков. Дурак! За каждую балку, поставленную в здание пятилетки, за каждый гвоздь, вбитый для большевиков, таких, как ты, будут ловить в переулках под фонарями и стрелять в самые глаза.

Пауза. Затемнение

Эпизод второй

Та же комната. Входит Глеб Орестович.

Глеб Орестович. Это надо проверить, проверить… Почему она… Катя… Никакой здесь Кати нет! Тем лучше, тем лучше, мы с тобой позанимаемся, мудрец. Как, а? Температура сто двадцать восемь. Какая дурацкая температура! Мы, Степка, с тобой алхимики. Мы на заводе открыли теоретический металл. Хрусталь не ржавеет, однако хрусталь не металл, а она, эта сталь, рассыпается, как хрусталь. Совершенно верно. Дураки мы все, близорукого характера. Однако какой же это мерзавец разгромил мой стол? То есть, не мерзавец, а… моя жена. Письмо мне?.. Ну да, мне. Когда жена пишет мужу письма, то… А все-таки смущает меня навеска при анализе… Когда жена пишет мужу, то тут начинается кинокартина… Кремний! Наводит меня на подозрение кремний (Читает.) «Глеб, ты варвар…». Варвар… Почему я варвар? (Читает.) «Ты можешь разодрать свою грудь!..» Как она неграмотно пишет — «разодрать грудь»… Ушла… Ну да: «Ушла от тебя насовсем». Нет, это же несерьезно. Раз пишется «насовсем», это уж несерьезно… Тем лучше. Мы теперь позанимаемся с тобой, мудрец. Но не понимаю. Жена уходит, а при чем стол? Эх, женотделы[46], женотделы! Ни черта вы не умеете еще работать! (Собрал свои вещи, сел за стол, работает.)

Вбегает Екатерина Петровна.

Екатерина Петровна. Глеб, я не ушла.

Глеб Орестович. Куда не ушла?

Екатерина Петровна. Никуда не ушла! И ты не надрывайся! Не плачь… Я с тобой. Всю жизнь я буду с тобой!

Глеб Орестович. Ну конечно.

Екатерина Петровна. Конечно, Глеб! Но ты смотри — я могу сейчас же исчезнуть. Исчезнуть, как медуза.

Глеб Орестович. Сколько я тебе говорил — не читай экзотических романов.

Екатерина Петровна. При чем здесь романы, дурак? У матери на груди я мечтала о личной жизни. Почему Советская власть не обращает внимания на личную жизнь?

Глеб Орестович. Неужели ты, женщина со средним образованием, не понимаешь, что все утрачивается для жизни?

Екатерина Петровна. Не понимаю! (Вдруг ласково.) Глеб, ты — талант! Тебя уже оценили. Слушай! Сегодня ночью мне сказали… Глеб, будь как гранит… Мне сказали — сто тысяч! Слышишь? Слышишь?.. Сто тысяч, и ты ничего для Советской власти плохого не сделал. Я даю им расписку… Кому — им? Мистеру Гипсу. Даю расписку, что муж мой, такой-то и такой-то, отказывается от производства таких-то и таких-то опытов и пять лет не работает по специальности. Ты молчишь? Молчи. Я буду говорить. Но, друг мой, я должна говорить все тебе, чтобы ты знал, все!.. Шш… Расписка у них. Они едут к себе. Так, так, так… Они говорят: мы зря не даем денег. И если ты не выполнишь обязательства, то они сейчас же перешлют расписку куда следует — и нас нет. Глеб, сто тысяч! По тысяче в месяц — сто месяцев! Сто месяцев — это десять лет. Это же две твои пятилетки! Это же пять твоих социализмов! (Пауза). Ты молчишь?

Глеб Орестович. Молчу…

Екатерина Петровна. Скажи одно слово.

Глеб Орестович. Скажу.

Екатерина Петровна. Одно слово?

Глеб Орестович. Больше скажу. Если бы я не был жутким интеллигентом, то я высек бы тебя по таким частям, которые мама твоя целовала… Катя! Давай говорить серьезно. Ты понимаешь, что ты продаешь?! Мы вчера… это еще не все, это еще не зенит… но вчера мы уже отлили первую зеркальную чушку.

Екатерина Петровна. Чушка? Зеркальная чушка? Убирайся ты к черту с этой чушкой! Живи с чушкой, спи с чушкой! Оставайся со своими чушками, со своими Степашками, со своими идиотами, отдай им свою жизнь за три копейки! Теперь-то я ушла! Без слов! (Выходит.)

Пауза.

(Показалась из-за дверей. Глядя на мужа). Вот сукины дети, что из людей делают! (Подошла).

Он обернулся, встал. Они идут друг на друга.

(Со слезами.) Глеб! Не вышло, значит?..

Глеб Орестович. И если семьдесят пять миллионов жен в нашей стране ополчатся против своих мужей, то все равно у них ничего не выйдет.

Эпизод третий

Столовая на заводе.

На первом плане обедают кузнецы, мартеновские рабочие и точильщицы. В глубине — очередь. Там говор, сутолока.

Евдоким несет тарелку с супом. В зубах — талон.

Евдоким. Суп — волшебные грезы. Подлец буду! С видами… (Проходя мимо Анки.) Анюта, угощаю. Суп-пулемет и каша-шестидюймовка.

Илюша (из очереди). Столовая на военном положении. Руки прочь от Китая.

Евдоким (жене). Лизавета… жена!

Лиза. Ну?

Евдоким. Наелась?

Лиза. Без тебя аппетиту нет.

Евдоким. Могу рядом присесть… (Устраивается. Запел.) Эх ты, суп, ты мой суп, суп… Да. Супруга, подвинь перец.

Лиза. И все тебя на горькое тянет.

Евдоким. У меня желудок слабый. (Второй точильщице). Верно, барышня?.. А вы не стесняйтесь. Эх ты, тигра морская, да разве ж можно таких молоденьких заставлять работать?

Вторая точильщица. Не беспокойтесь. Я уже по третьему разряду.

Евдоким. Да ну?! По третьему?! Ах ты… клюква! Может, в кузню к нам перейдешь?

Вторая точильщица. Захочу — перейду. Не испугаете.

Евдоким. Это ты сама? Не сама. (Указал на Анку.) У нее научилась, а? До чего смелые женщины в Советском Союзе пошли — беда!

Входит Дуванов.

Дуванов. Ну, герой труда!

Евдоким. Что такое?

Дуванов. Ничего. Ни черта. Ни бог, ни поросятина.

Евдоким. Фактически?

Дуванов. Фактически.

Евдоким (бросил есть, встал). Жена, получи за меня соус. Захвати в бумажку.

Лиза. Вытекает из бумажки.

Евдоким. Черт с ним, половину принесешь. (Дуванову.) А ты-то жрал?

Дуванов. Не успел.

Евдоким. Эх ты, кооппитание! Гробпитание.

Уходят. Проходит Пентюхов.

Вторая из очереди. Ну, милые! Ну, милые!.. Ну, Аннушка, ну посмотри, ну какой же стервец такой суп варит! Картошку переварили, крупу недоварили, лук сырым бросили, и называется — крестьянский суп.

Лиза. На собаку плесни — взбесится!

Первая из очереди. Продукт жалко. Провизию жалко.

Илюша. Пентюхов! Тебе говорят, Пентюхов!

Тот отмахнулся, уходит. В очереди скандалы. Судомойка выбросила из окошка ложки. Их с боем расхватывают.

Входит директор. Он несет в руках тарелку с супом. Из тарелки пышет пар. Директор морщится, злится. В зубах у него талон. Пальцам больно до того, что директор начинает фыркать. Вдруг стал, с размаху бросил тарелку на пол, выплюнул талон.

Директор. Заведующий!

Столовая утихла. Бежит Пентюхов.

(Внешне спокойно, почти шепотом.) С завтрашнего дня, товарищ питатель, питай мне людей по-человечески, а не по-собачьи. Смекаешь? Что это за мода у нас, а? Самообслуживание? Я тебе дам самообслуживание! Я, может, трое суток не спал. Я с ног валюсь, я пожрать время урвал, а ты меня истязать вздумал своим самообслуживанием?

Пентюхов. Петр Семенович, зачем же? Вам могут предоставить в кабинет.

Директор. А?.. А ему — самообслуживание? Ему в девяти очередях воюй, прежде чем кусок проглотить? Да? Подлецы вы, а не кооператоры! У меня люди горят!.. Война!.. На войне кухарей в окопы гонят, ежели кормить не умеют. Как хочешь, купец, а чтоб завтра рабочий пришел, сел, поел и ушел. Точка.

Голоса. Правильно.

Директор. Точка.

Пентюхов. Но ведь…

Директор. Точка, говорю!

Бежит секретарь.

Секретарь. Петр Семенович, вот… экстренно из кузни. (Подает записку.)

Директор (читает). «До сих пор конструктора не явились. Молот «Мофей» не движется. Буза продолжается. Мы не отвечаем. Кузнечный коллектив». Конструктора не явились? Буза продолжается? Сукины дети, не явились? (Почти убегает.)

Секретарь (Анке). Ох, сейчас будет Вавилон![47]

Илюша. Пентюхов, жарко?

Входит Давид.

Давид. Товарищ заведующий, пожалуйста, срочно на фракцию завкома. А потом фракция завкома пожалует к нам.

Работница (указала на женщин). Вы нас туда привлеките.

Давид. Ясно.

Эпизод четвертый

Кузница. Теперь здесь установлен агрегат в пять станин. Кузнецы сидят в свободных и демонстративно ленивых позах.

Входит Кваша.

Кваша. Так… Дом отдыха?

Илюша. Курорт.

Елизар. У Евдокима нервы испортились. Электрические ванны принимает.

Кваша. В чем дело?

Илюша. Социалистическое соревнование с конструкторским бюро проводим.

Кваша. Товарищи, я с вами говорю серьезно. В чем дело?

Илюша. А мы разве не серьезно? Соцсоревнование. Факт. Кто кого дольше пересидит? Они нас или мы их?

Кваша. Евдоким!

Евдоким. Ну?

Кваша. Когда агрегат пойдет?

Евдоким. Может, через год… а может, при социализме.

Кваша. Опять «Мофей»?

Дуванов (встал). Опять «Мофей», товарищ технорук! Будем прямо говорить. Вы наш человек, и много мы знаем наших. А есть… сами знаете. А вы их почему-то… вроде остерегаетесь. Вы нас простите, мы народ грубый, фигли-мигли разные не знаем, кроем напролом, а вы — нет. Они нам переконструировали — правда. Но в чертежах ни черта не разберешь. Поняли загадку? Чертежи с хитростью, сами не являются, и весь наш пот идет в трубу. Ударники, а сидим… Смекаете?

Кваша. Где у вас телефон?

Митрофан. Звонил я пятнадцать раз…

Входит первый инженер. Кваша молча, отойдя в сторону, наблюдает.

Первый инженер. Где тут молот «Мофей»?

Елизар. Пожалуйста.

Входит второй инженер.

Второй инженер. Где ваш молот «Мофей»?

Елизар. Пожалуйста.

Входит третий инженер.

Третий инженер. Где молот?..

Елизар. Пожалуйста.

Входит четвертый инженер.

Четвертый инженер. Где?..

Елизар. Пожалуйста.

Пришедшие молча возятся у стана.

Евдоким. Это их директор пуганул…

Первый инженер (второму инженеру). Илья Юльевич, пожалуйста, включайте.

Второй инженер включает. Молот работает.

Вот видите! Все просто.

Евдоким. Мы тоже говорим — просто. А ежели бы вы вашего Илью Юльевича при чертеже к нам доставили, так еще бы проще было. До свиданья! Спасибо!

Кваша (первому инженеру). Безобразие, господа, безобразие!..

Первый инженер. Ничего безобразного здесь не вижу.

Инженеры уходят.

Евдоким. Ну, кузня… худей! Благослови, господи, и ты, новопреставленный кум Яша… По-э-ма!.. (В сторону термической печи.) Эй, там… давай! Помощнички! Подогревай задочки, браточки, подогревай!

На подставку к Евдокиму подручный бросает раскаленный топор. Его щипцами подхватывает Евдоким, вставляет в рот первого пресса и бросает соседу.

На черном фоне силуэтов тяжелых станин, под могучую музыку завода, прыгают и исчезают красные светляки. Две-три минуты длится это зрелище. Рубильник. Агрегат стал.

Вот какая поэма!

Кваша. Твоего сочинения.

Евдоким. Факт! Ставь дюжину пива! Эх, товарищ Кваша, разреши тебя позвать по имю-отчеству — Ларивон Игнатович! Боевой ты у нас технорук. Демократический человек. Матершинник — нет спасения! (Проходит Рудаков). А-а! Товарищ уполномоченный, вашим от наших!.. Вот бы сейчас нам этих туристов из-за границы… А то ходят, пересмехаются. Хотелось бы мне какому-нибудь гаду по башке болванкой дать. Где они есть?

Кваша. Отправились на Запад.

Евдоким. Ну и черт с ними!

Рудаков (Кваше). Поздравляю! Искренно поздравляю!

Кваша. Уезжаете?

Рудаков. Да. До свиданья! (Уходит.)

Кваша (вслед). «Поздравляю»!.. Тебя бы на тачке отсюда вывезти без штанов… Сволочь!

Илюша. Кого? Момент! Устроим кинокартину.

Кваша. Ладно. Пусть уезжает. Там дирекция поведет особый разговор… (Встряхнулся.) Ну, ладно. Так в чем дело?

Входит рабочий седой.

Рабочий седой (задыхается). Беда!

Кваша. Где?

Рабочий седой. Беда!.. Весь завод обегал. (Кваше). Вас ищут… Беда — сил нет!

Кваша. Что случилось?

Рабочий седой. Не то случилось, не то не случилось… не пойму я.

Кваша. Кто ищет?

Рабочий седой. Все. В лабораторию… Смерть надо… И тебя, Евдоким, смерть надо. Идите туда. Идите же!

Эпизод пятый

Мартеновский цех в той части, где шли опытные плавки. На столе головой к шкафчику, где хранят мастера свои вещи, спит Степан. Рядом на скамейке сидит Имагужа, поет унылую башкирскую песню.

Входит Баргузин.

Баргузин. Мастер!

Имагужа. Не кричи — спит. Айда.

Баргузин. Плавку кончили?

Имагужа. Плавка кончал, она падала, храпел, совсем мертвая.

Баргузин. Пусть спит… Как плавка?

Имагужа. Инженер говори.

Баргузин. Ты не давай его никому будить. (Уходит.)

Имагужа. Знаем… Ай, мастир, мастир!.. (Отогнал муху.) Чертов зверь, куда лезешь? (Запел.)

Прибежал Глеб Орестович.

Глеб Орестович. Мастер!

Имагужа. Шш!.. Нилза… Приказ получил. (Загородил стол.)

Глеб Орестович. Какой приказ? Что ты!

Имагужа. Она упала… Вся упала и заснула…

Глеб Орестович. Куда они делись? Куда они исчезли? (Почти убегает.)

Имагужа. Какой чудной народ!.. Зачим трогать чиловека?

Появилась Анка, подскочила к Степану.

Анка (задыхаясь, шепчет). Степашка!.. Степа, милый! Что ты сделал?

Имагужа. Зачим? Зачим шурда-мурда делаешь?

Анка вихрем носится по пустому цеху. Ее волосы растрепаны, лицо пылает. Она любит — и в бурном проявлении радости, силы и страсти, только так, в бурном движении, может проявить свою любовь. Кажется, воздух и стены гудят ей в ответ.

Анка (восхищенно шепчет). Милый!.. На самую высокую сопку… Под небо, под солнце… Милый, на руках унесу… На самую сопку… (Исчезла).

Имагужа. Совсем сумасшедший девка… совсем…

Степан громко храпит. Идет мать Степана с узелком.

(Шепотом.) Мамаша, ша…

Мать (подвинула табуретку, села). Спи, мой подлец. Хоть бы подушку ему кто положил… До чего довелся!.. Жить-то вы, дьяволы, не умеете! Ух, обормот, обормот, на лицо серый стал… Спи!.. (Плачет. Отгоняет муху.) У-у… Глаза-то, как пятаки медные. И остынет все теперь у меня… Спи… Храпи, храпи, ничего.

Опять мчится Анка. Она подбежала к старухе, схватила, обняла ее, закружила.

Анка. Пусть спит… Не плачь… Пойдем, мать!

Мать. Какая я тебе мать? Нюшка, убьешь… Что ты!

Анка. Летим, мать! Пускай теперь спит… Пускай теперь весь мир спит, а мы будет танцевать… Летим, мать! (Почти уносит старуху.)

Мать. Нюшка, убьешь… Что ты!

Обе исчезают.

Имагужа. Совсем сумасшедший…

Сверху сбегает Глеб Орестович. Теперь он рассматривает маленькие зеркала, глядится в них, что-то шепчет и бросается к Степану, оттолкнув Имагужу.

Глеб Орестович. Техник! Техник! Степан Ерофеевич!.. Степан! Степашка! Ты умер?.. Оживи, черт!

Имагужа. Спит человек. Зачим? Никураша.

Глеб Орестович. Кто сейчас может спать?.. (Мечется в пустом пространстве). Люди! Люди! Куда они все исчезли? Имагужа, ты видишь… (Мечется и вдруг бросается в зрительный зал, в партер. Его берут в свой фокус прожектора).

Музыка. Входят Давид и Баргузин.

(Публике). Смотрите! И бейте о пол. Это зеркало. Это стальное зеркало… Необыкновенный металл!

На сцене мрак. Зрительный зал освещен. У оркестра — представитель театра.

Представитель театра. Не ради театральной эффектности мы вынесли действие в зрительный зал. Мы выносим его дальше и шире, в фойе нашего театра. Мы стремились дать на сцене живую действительность, подлинную быль, подлинную героику эпохи. Замечательная история с топором, когда в борьбе с иностранной зависимостью рабочие реконструировали производство, героическая история открытия советской нержавеющей стали в действительности происходила на заводе Южного Урала в городе Златоусте. Не бутафорские вещи показывает вам участник спектакля. И в фойе театра мы приглашаем вас, зрителей, осмотреть выставку Уральского завода имени Ленина.

Свет в зале погас. На сцене — директор, инженеры, Баргузин, Давид, Евдоким, Анка, мать Степана, мартеновцы.

Глеб Орестович (еще в публике. Берет изделия. Идет на сцену. Стал перед директором). Сегодня после двадцать третьей выплавки в десять часов семнадцать минут утра мартеновский цех получил новые слитки. Состав шихты, особенности варки и обработки будут сообщены вам в ином порядке. После ряда опытов по закалке, ковке, сопротивлению режущим способностям мы, специалисты, устанавливаем, что советская нержавеющая и кислотоупорная сталь открыта. Она уже сейчас во многих случаях может заменить золото и, вероятно, будет конкурировать с платиной. Завод способен приступить к промышленной реализации открытия. Мы сдаем дирекции зеркала, сделанные из нового благородного металла. (Подходит и дает.)

Директор (хотел ответить, но поперхнулся и обнял Глеба Орестовича). Точка.

Кваша. Где же он-то? Главный… Ах, азиат! Спит!

Директор. Будите его, Имагужа… Ну?

Имагужа (вопит). Мастир… шурда-мурда! Ялдаш, яры!.. Открывай глаз! Кричи!

Степан встал. Идет, протирая глаза. Все наблюдают за ним улыбаясь.

Кваша (передает Степану зеркало). На… чья плавка?

Степан (взял зеркало с обычным спокойствием, погляделся в него, зачем-то понюхал, ударил об пол и тут чуть-чуть улыбнулся. Затем поднял зеркало, оглядел со всех сторон). Не может быть… (Медленно пошел к тому месту, где спал, вынул ключ, отомкнул шкафчик, вынул оттуда гармонь, усевшись на стол и широко развернув мехи, заиграл.)

Занавес

Эпилог

Мартен. На сцене — все рабочие.

Илюша — в центре за столом. Шумно.

Илюша. Тише вы, аудитория!

Шум не утихает.

Рабочий рябой. Постойте, я скажу!

Евдоким. Я скажу… (Рябому.) Зачахни!

Рабочий седой. Дозвольте… дозвольте выразить…

Имагужа. Писай… писай одну слову — каюк! Давай писай — каюк!

Евдоким (рябому). Постой!

Рабочий рябой (седому). Постой!

Рабочий седой (Имагуже). Постой!

Имагужа (Облому). Постой!

Облом (Илюше). Постой!

Илюша (всем). Постойте же, наконец, вы все! Я не могу так! Что же я вам буду писать тут? Библию?!

Вторая работница. Ты рабкор? Илюша. Ну рабкор.

Вторая работница. Раз ты рабкор — значит, сопи под нос и пиши. А ежели не можешь писать, так мы своего рабкора поставим.

Лиза. Конечно. Наши рабкоры не хуже ваших.

Шум.

Илюша. Товарищи! Не могу я так! Не наседайте вы своим вдохновением на мой ум! В чем дело?.. Евдоким, выражай свои чувства в организованном порядке. Какой первый пункт нашего сочинения? Значит, перво-наперво вопрос — кому? Ответ — директору стального концерна ДВМ.

Евдоким. Так. Теперь пиши.

Илюша. Пишу.

Евдоким. Начинай.

Илюша. Начинаю.

Евдоким. Ну?

Илюша. Ну?

Евдоким. Начинать трудно. Ругнуть его. (Всем.) Как, по-вашему?

Рабочий седой. Ругательства не надо. К чему хулиганство? Ты честно, с подвохом пиши.

Евдоким. Илюша, пиши, душа из тебя вон!

Облом. Илюша, пом-маешь, мы…

Илюша. Ну, мы…

Дуванов. Мы, рабочие…

Рабочий седой. А какие рабочие? Поясни — металлисты.

Илюша. Мы, рабочие тире металлисты…

Лиза. Что значит вы? А мы куда делись? Поставь — рабочие обоих полов…

Елизар. Может, прописать, сколько ты детей родила, фигура!

Смех.

Евдоким. Постойте ржать-то! (Публике). И вы постойте. Мы — это еще не мы. Но в своей душе я хочу опубликовать вам: большевистская партия — вот это мы. Пиши, Илюша, нас не разорвешь. Надо — так кого хочешь покроем, но в своей душе я хочу сказать вам: не тронь! Не подлезай, сволочь! У нас своя боль. Морда в крови на работе… Почему? Верим, видим, страдаем и хохочем… Я не запутался, я знаю, что говорю. Так и пиши — хохочем! Над кем хохочем? Над вами, гады! Да какого черта тут толковать! Пиши им: мы идем по одной дороге — по дороге большевистской…

Лиза. Я хочу прибавить…

Вторая работница. Постой, ты за мной… Мы вот там, в очередях…

Лиза. Нет, постой, я хочу прибавить… Ты в письме спроси, ты скажи: грозитесь, да? Угрожаете? За что?.. Ну да… Вот мы все кругом черные, как черти, от работы… за что вы хотите нас убивать?

Имагужа (вдруг). Зачим? Я ни шутка шутил! Имагужа царски власти дураком бул. Имагужа Советски власти дураком не бул.

Илюша. Постойте, ребята!.. Как же я все это уложу?..

Имагужа. Пиши ему: башкир сказал — зачим злобу делаешь? Ты своя жизнь придумал — мы своя жизнь придумал. (Вдруг.) Уй! Польша пойдем! Румин пойдем! Кавардак будит!

Лиза. Мы в очередях, как лилипуты какие-нибудь…

Первая работница. Постой, ты за мной…

Рабочий рябой. Да бросьте вы тут про ваши очереди!

Первая работница. Нет, друг, не бросишь, когда детишки заквакают.

Вторая работница. Постой, я тоже хочу…

Первая работница. Я не все сказала… Тут до сердца дошло, до бабьих слез. Горечь — она чья?.. Я с завода приду, перекупаю ребятишек…

Рабочий седой. Ну к чему завела?

Первая работница. Я не вижу их. Сковырнутся — спят… Ну как это сказать-то?.. Будь ты проклят, язык!..

Шум.

Дуванов. Тише вы, адвокаты великого Советского Союза!

Вторая работница. Чего вы гавкаете?! Бабы, мол, они знают по очередям ругаться. Нет… Не знаете вы тут ничего! Пусть напишет он туда, за границу, что бабы на заводы пошли, на мартены. Если надо — на домны влезут, все подымется… Как буря, как море, подымется все! Пиши!

Илюша. Ну как?.. Как я могу уложить такие темы?

Дуванов. Баба существенное мнение объясняет. Жалобами их не проймешь. Да пиши — строим! Да пиши — будем строить! Да пиши — и построим грозное рабочее государство, к какому ни один черт не подступится!

Елизар. Вот пошло! Не удержишь!

Евдоким. Наши кузнецы не подкачают! Валяй, раз добился! Илюша, держи дух на клапанах! Крой ему в стихах! От ударной заводской братвы ни поклона тебе, ни привета. А как бы сказать… Вот это! Нас пугали двенадцать лет, на тринадцатом не запугаешь!

Облом. Во!.. Пом-маешь!

Илюша. Тише вы завинчивайте. Не могу!

Елизар. Объясняй. Посылаем вам топор…

Евдоким. Из нержавеющей и кислотоупорной…

Митрофан. А топорище вы сами себе купите.

Евдоким. Факт!

Рабочий седой. А зачем? Поясни.

Митрофан. Пускай себе башку отрубит.

Евдоким. А как бы там ввернуть про папу?

Митрофан. Дескать, вспоминаем мы тут вашего папу и поминаем мы тут вашу маму.

Евдоким. А число пропиши ему так: квартал ударный, пятидневка плановая, день сквозной, а город Кукуй. Катись к чертовой матери и больше с нами не толкуй! Точка. Читай, что вышло.

Илюша (встал, оглянулся). Ничего не вышло.

Евдоким. Как?

Илюша. Так. (С глубокой серьезностью.) Я вам не Лев Толстой, а рабкор Илюшка. Не могу! Не мне рассказывать про ваши мысли, про ваши чувства, ребята, про вас. Не шутки это. Тут ведь… я мало-мало соображаю. Тут, товарищи, не рабкоровское письмо получиться должно, а целые книги Карла Маркса и вся подоплека нашей борьбы. (Прежним тоном.) Я предлагаю этому директору ДВМ послать топор из мировой стали без единого слова! Факт или не факт?

Все. Факт!

Занавес

1930

Мой друг

Представление в трех действиях с эпилогом

Действующие лица

Григорий Гай — начальник строительства

Руководящее лицо — представитель высшего хозяйственного руководства.

Елкин — партийный работник из молодых

ПОМОЩНИКИ ГАЯ

Белковский

Монаенков

Максим

Ладыгин — инженер, немного старомоден

Пеппер — жена Гая, участница строительства

Кондаков — смирный и недалекий, пытающийся быть смелым и «далеким»

Андрон — представитель подлинных кадров класса

Ксения Ионовна — секретарь Гая

Наташа — чертежница со знаниями

Софья — мастер, отнюдь не мужеподобна

Иван Граммофонов со своей бригадой — теплые ребята, требующие руководства и глаза

Лида с бригадой — работницы

ЖЕНЫ РАЗНЫХ РАБОТНИКОВ, НЕСКОЛЬКО ЭКСЦЕНТРИЧНЫ В ПЕРЕЖИВАНИИ СВОИХ ГОРЕСТЕЙ

Брюнетка

Рыжеволосая

Плачущая

Пожилая

Пять хозяйственников — большие люди хозяйственного фронта

Зуб — старинный служитель канцелярии

Мистер Генри — директор американских заводов

Служащий парохода

Неизвестный в странной военной форме

Серафима — жена Андрона

Врач

Сиделки

Рабочие

Вася

Старший плотник

Плотники

Действие первое

Эпизод первый

Иностранный пароход. Директор советских заводов Григорий Гай и директор американских заводов мистер Генри.

Генри. Этот человек сам себе завидует… Вы слышите, этот человек сам себе завидует! И — не завидует мне… Я бы хотел посмотреть на тебя через лупу. Он даже декламирует о своей родине, которая похожа на беременную корову. Большевики, оказывается, умеют декламировать. Скоро они будут составлять мировую поэзию… Послушайте, дайте мне выпить шампанского! Я очень боюсь: когда большевики будут составлять мировую поэзию, мне уже не дадут шампанского… Тяжелая американская шутка? Вы тоже четырнадцать лет шутите, и от ваших шуток колики стоят в желудке земли. Слушай, Гарри, Григо… Григо… Григорий, я не удивляюсь, что ты большевик. Мы с тобой были два эмигранта из двух городов. Выгнал меня Лондон. Петербург тебя выгнал. У нас с тобой была виселица. Не удивляюсь.

Подали вино.

Пролетарии… Бунтовщики… Смешно! Слава богу, что мы уже не пролетарии. Мне не важно, что ты большевик. Я понимаю: революция, Маркс, социализм… Но ты же ведь миллионер, ты президент колоссальных предприятий, ты распоряжался у нас миллионами долларов, ты босс, хозяин, и я тебя люблю.

Около ходит неизвестный в странной военной форме. Послушал, ушел.

Но не надо быть дураком. Ты меня приводишь в бессонницу. Он нам сдал колоссальные заказы. Не удивляюсь… Он нас обжулил на четыре миллиона. Не удивляюсь. Почему эти четыре миллиона не должны лежать в твоем кармане? Скажи своей жене, что директор «Говард-компани», тоже бывший рабочий, тоже социалист и марксист, удивляется… Мы не перевариваем вас только за то, что вы закрываете свой карман. Вы говорите, что вы материалисты. Вы врете! Вы идеалисты. Высший материализм — мой карман. Я начинаю делаться страстным…

Опять появился неизвестный.

Чего вы ищете? Монету? Она не брошена. Здесь говорят деловые люди. Гуд найт!

Неизвестный уходит.

(Гаю.) Я становлюсь актером. Я разыгрываю греческое представление о жизни двух факелов, которые греют головы и желудки людей. Ты талантлив, и я талантлив. Живописная картина. Рембрандт![48] Представь себе синие автобусы…

Гай. Я ездил на них. Это старые похоронные кобылы, а не машины.

Генри. Это мои кобылы. Я представитель общества синих кобыл, моих синих автобусов. Ты делаешь дела со всем миром. Я делаю дела со всем миром. Зачем мне синие клячи? Это шутка моего кармана. На наших заводах занято сто двадцать тысяч рабочих. В один из дней мне приходит в голову уволить пять тысяч. Шутка! Нажим кнопки, фраза секретарю: «Не пора ли нам проветрить мастерские от большевиков?» — и ты сейчас увидишь, как можно заработать даже на слове «большевик». Пять тысяч человек уезжают от нас искать дела и хлеба. Но мы же с тобой статистики. Уезжают их жены, их дети, их старики и чемоданы на моих синих автобусах… Ты уже понял меня? Ага! А мы по всем штатам Америки в ее газетах даем объявление, что «Говард-компани» требуются рабочие всех специальностей. Тогда рабочие всех специальностей едут в наш город. Они едут на наших синих автобусах в наш город. Ибо только на синих автобусах можно получить прямой и дешевый билет в наш город. Они едут тысячами, десятками тысяч, днем и ночью на моих синих автобусах… Их приезжают сто тысяч. И девяносто пять тысяч отправляют обратно. Сколько долларов, ты думаешь, даст мне каждая такая операция?

Гай. Завидую, но не знаю.

Генри. Я получаю полмиллиона долларов за три такие операции в год. Учись! Ты еще молодой. У тебя социалистическое предприятие. Не удивляюсь. У вас Днепрострой. Не удивляюсь. Но научитесь вы по-деловому управлять социалистическими предприятиями, как управляет Генри, директор «Говард-компани», твой друг, поставщик и коллега.

Гай. Да… Надо запомнить твой метод, надо предложить использовать твои способы советскому правительству.

Генри. И опять ты наивен! Зачем об этом говорить вашему правительству? Ваш президент тоже захочет иметь свои автобусы в Москве, а потом в провинции. Он тоже захочет зарабатывать. Ты сам учись управлять своими социалистическими предприятиями. Прекрати разговоры, что ты завидуешь себе! Нажим кнопки — и полмиллиона долларов, миллион золотых рублей. Я теперь у тебя спрашиваю: ты завидуешь себе или мне?

Гай. Конечно, тебе. Куда нам до вас! Я ошеломлен… Я запишу все это. Вот так надо управлять социалистическими предприятиями.

Генри. Я устал… то есть, я нынче откровенен… Этот военный — он тоже русский — свел меня с женщиной, у которой бедра… Ты подожди, он сделает тебе тоже бедра. Посиди. Запиши мои мысли. Не будь дураком… Я ушел. Я перед бедрами был с тобой откровенен. (Уходит.)

Музыка.

Гай (рассматривает бумаги в портфеле). А, вот она… Генри, нежный друг, чтоб тебя черти побрали! (Читает.) «На добрую память моему другу». (Рвет фото.) Нигде мне не бывает так трудно, как в Америке, знаю я их насквозь, сериями и поодиночке. А волны как сугробы в Сибири. Далеко до Советского Союза… (Поет.)

«Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится слегка,

И уныло по ровному полю

Заливается…».

Мои ребята в Гамбурге сидят, торгуются. Надо им телеграфировать, чтобы приехали в порт. Жену надо известить… Кругом соскучился! А у меня теперь, по всей арифметике, должен сын родиться. (Мысленно считает.) Ну да… А ежели не сын, а какая-нибудь Майя?.. Сойдет и Майя,

«…песнь ямщика.

Столько чувства в той песне унылой,

Столько грусти…»[49].

(Собирается писать.) Девчонка тоже ничего… Расти долго будет. Мальчики как-то скорей растут. (Пишет.) «Гамбург. Штрассе… штрассе». Так. «Подготовьте информации о состоянии наших заказов…».

Перед Гаем стоит служащий парохода.

Йес?

Служащий. Радиограмма.

Гай. Йес. (Принял радиограмму, дописал свои, сдал, оплатил.)

Служащий поклонился, ушел.

Фу ты, какая пошла у нас исполнительность! Даже на океане директора информируют, а то по месяцу ответа ждал. (Вскрыл депешу, читает раз, другой и третий.) Максим… (Подумал.) Сняли… (Читает.) «Третьего дня тебя сняли. Собран материал. Готовься. Максим». Вот тебе и раз! Это у нас бывает. Уезжают начальниками, а приезжают свободными гражданами. Надо полагать, друзья у меня завелись. Какая-нибудь сволочь орудовала… Грустно все это… нехорошо…

Около Гая стоит неизвестный.

Неизвестный. Смею спросить — соотечественник?.. Впрочем, что ж спрашивать! Я слыхал, как вы задушевно пели нашу далекую песенку и как с русской нежностью сказали: «Далеко до Советского Союза…» Вам грустно? У нас с вами нет ни дам, ни гидов, мы — листья осенние, которые гонит сквозной ветер по планете. Я полгода не слыхал русской речи, я полгода не видел русских глаз.

Гай. Какие же глаза вы, сударь, видели?

Неизвестный. Японские, сударь, японские глаза. Поговорите со мной. Я узнал в вас военного, старого служаку. Многие теперь спились. Погибли… А старые русские дубы держатся. Вы, видно, делаете неплохие дела. Я тоже, сударь, отлично обеспечен. Я ничего не хочу знать о вас. Подступила к груди горечь, и до слез захотелось смотреть в наши русские глаза, и, как у нас на Волге, под Жигулями, сидеть в ресторане парохода «Кавказ и Меркурий», и говорить русские нерасторопные фразы — ни о чем и обо всем, о лягушках и Ницше[50]. Пойдемте в ресторан, сударь. Вы один… вам грустно.

Гай. Слушайте, дайте ухо.

Неизвестный. Слушаюсь.

Гай. Иди ты к… (Тихо, на ухо.)

Неизвестный. Большевик! Скот! Зверь! (Уходит.)

Гай. Дал телеграммы, а подадут ли мне теперь машину на вокзал?.. Может, в квартире живет другой директор?.. Может, и жена ушла?..

Музыка, волны, ветер.

Уезжают директорами, а приезжают свободными гражданами.

Эпизод второй

Управление делами директора. Стол с телефонами, над столом колокол. Начальник Кондаков и курьер Зуб.

Кондаков (у телефона). Гараж?.. Алё, станция!.. Опять станция?.. Я тыщу раз прошу гараж!.. Какой гараж? Автомобильный… Кройте без номера. В чем дело? Это говорит дежурный по заводу, Кондаков… Город? Ну так и скажите! Чего же вы нервничаете? (Положил трубку.)

Зуб. Эх, те-те, те-те…

Кондаков. Наставили телефонов, как у римского папы. Какой тут внутренний, черт его знает… Алё! Откуда говорят?.. (Быстро.) Извиняюсь. (Бросил трубку.) Попал в ГПУ… Ну хорошо, это — городской, это — особого назначения, а это какой? Вертушки, автоматы! Культура, прокисай она совсем! Алё!.. Завод? Слава богу!.. Дайте гараж… Кто говорит? Махорушкин?.. Это говорит Кондаков… Какой Кондаков? Начальник литейной мастерской. Ну то-то. Пошли там телегу на вокзал. Гай приезжает. К поезду… Да, фордика, говорю, пошли… Какой там лимузин! Фордика… Да. (Положил трубку на стол. Забыл.)

Зуб. Эх, те-те, те-те…

Кондаков (достал семечки, грызет). Вот, Зуб, жизнь человеческая! Опасно жить на свете… Ты, Зуб, этого Гая видел?

Зуб. Угу.

Кондаков. Какой он из себя?

Зуб. Вроде так…

Кондаков. Да-а… (Запел.)

«Ни на что так не взирала,

Как на этот большой дом».

Вбегает Серафима.

Серафима. Слушайте, това… Фу! То у вас занято, то вы трубку снимаете!

Кондаков. А вам какое дело?

Серафима. Скорей пошлите автомобиль за врачом и на квартиру к товарищу Андрону.

Кондаков. А что такое с председателем завкома?

Серафима. Не знаю. Тридцать девять.

Кондаков. Трубка на столе лежала. Эх, прокисай ты! Станция не ответит… Зуб, беги в гараж. От моего имени — автомобиль для товарища Андрона. (Серафиме). Не беспокойтесь. У меня третьего дня вскакивает на плече что-то такое, как волоцкий орех… (Зевнул.)

Серафима и Зуб уходят.

Так про что, бишь, я говорил?.. (Напевает.)

«Ни на что так не взирала,

Как на этот большой дом.

Ни по чем так не страдала,

Как по милом, по своем…».

И все это мы у Америки учимся. Телефонов наставили — заблудишься. Ответственных людей дежурить сажают, а порядку нет. Гай… управлял — и науправлял. Ежели по жене судить, то молокосос. Увидим завтра… Товарищ Елкин наказывал мне какой-то вопросик подработать, и никак не вспомню, не то по прорывам, не то по достижениям. Справлюсь завтра… Не забыть бы завтра на главный вход вывеску заказать в малярной. Литейная имени… имени… вот черт, какого имени — забыл! Завтра узнаю… Хоть бы лото давали! В лото бы сам с собой играл. До утра в памятник обратишься. (Поет.)

«Ни на что так не взирала,

Как на этот…».

(Пошел, закрыл на ключ дверь, снял со стола телефоны, поставил на пол, положил под голову бумаги и лишь хотел прилечь, как над столом зазвенел колокол. Хохочет.) Любопытство! Вместо петухов… полночь отбивает… Какого черта, в самом деле! Может, что-нибудь испортилось? (Шарит по стенам.) Никогда я этого колокола не видел… Ах, прокисай ты совсем! Ведь он так меня со света сживет. Вот неприятность какая! (Наблюдает.) Ты хитер, а мы еще хитрее! (Нашел обрывки шпагата, связал, встал на стол и, привязав одним концом язык колокола, другой укрепил на ножке стола. Веревка дергается.) Побаловался — и хватит. Ну-ну, дрыгайся! Понапридумали культуры, а она портится. В Америке он бьет, когда надо, на обед — так на обед, а у нас он в обед молчать будет, а в полночь разыграется. На фасон бьем. Вот за это вас и снимают, товарищи. Мало снимать! Из партии гнать надо! (Устраивается спать. Только прилег — стук в дверь.) На черта я дверь замкнул! Ходили бы сами по себе. Сейчас! (Открывает.)

Входят Гай и Зуб.

Гай. Так, говоришь, Андрон заболел?

Зуб. Вроде так.

Гай. В город за доктором послали. А наши доктора где?

3уб. В расходе.

Гай (пишет записку). Ну, расскажи, товарищ Зуб.

Кондаков (Зубу). Он и есть?

Зуб (кивнул Кондакову). Эх, те-те, те-те…

Гай. Квартиру Максима знаешь? Снеси ему. Буди. Не важно!

Зуб уходит.

К чему же это ты, товарищ, на пол телефоны составил? (Увидел веревку.) Это зачем?

Кондаков. Испортился, что ли. Жизни не дает.

Гай. Давно он тебе жизни не дает?

Кондаков. Минут десять.

Гай (взял телефон). Пожарную команду… Говорит дежурный по заводу. В заводе пожар: получили сигнал по системе. Трубки расплавились.

Кондаков. Ах, прокисай ты сов… Кто же располагал?

Гай. Ты кто?

Кондаков. Начальник литейной.

Гай. Плохой начальник. Дурак, а не начальник!

Кондаков. Извиняюсь, посторонние не имеют права оскорблять.

Гай. Если бы ты не был дурак, то я бы тебя отправил в ГПУ. Умный человек, прежде чем взять на свою ответственность завод, узнал бы свои обязанности… (Смотрит на веревку.) До сих пор льется вода… Заводской человек. Стыдно!.. Иди домой спать!

Кондаков. Не оскорблять! Это, знаете, я поставлю вопрос на райкоме… (Вдруг.) Позвольте, кто вы такой?

Гай. Начальник строительства. Григорий Гай.

Кондаков. Бывший, товарищ, бывший!

Гай. Пока я не сдал завода, я настоящий начальник, и я тебя снял с дежурства.

Кондаков. Произвол… Конечно… пожалуйста. (Идет.) Не зря я голосовал против вас, товарищ Гай, не жалею — попал в точку.

Гай. Попал? Поздравляю!

Кондаков уходит.

Из какого музея они таких набрали? (Звонит.) Дайте квартиру Гая. Номер… (подумал) тридцать… (Послушал.) Странно! Приехал — жена домой не пускает.

Врывается Максим, за ним — Зуб.

Максим. Гриша! Душа!.. (Обнял Гая, поцеловал.) Зуб, иди, я за тебя буду.

3уб. Я вам, товарищ Гай, хотел сказать…

Гай. Говори!

Зуб. Эх, те-те, те-те…

Гай. Все в порядке, Зуб. Поедешь со мной работать?

Зуб. Со всей душой, но только товарищ Белковский… Эх, те-те, те-те… Товарищ Белковский, товарищ Белковский! Эх! (Ушел. Вернулся.) Подлюга товарищ Белковский! И везде на собраниях скажу — подлюга! (Уходит.)

Гай. Максим, к чему он?

Максим. Тут, брат, пошел такой диалектический материализм, что ты мог прямо ехать в ЦКК.

Гай. Приказ обо мне подписан?

Максим. Нет.

Гай. Так какого же черта?

Максим. Бросьте ваш темперамент! Вы до сих пор были начальником. Так. А Белковский был вашим заместителем. Так. За неделю до вашего приезда… Белковский приехал временно исполняющим обязанности. Зачем такой приказ, если ты возвращаешься через неделю? Это — с одной стороны. С другой стороны — дело о твоей работе передано в ЦКК. С третьей стороны — бюро райкома, при особом мнении Андрона, постановило требовать обновления хозяйственного руководства. А в-четвертых — все собаки знают, что Гай снят. Мне Андрон намекнул: «Максим, предупреди, мол, парня. Телеграфируй — тебе удобнее».

Гай. Андрон? Почему Андрон?.. Уж кого я бил больше всех, так это профсоюзников. У меня Андрон два месяца в правом уклоне ходил, еле выпутался… Максим, мы все-таки коммунисты!..

Максим. Мне, понимаешь, никто не верит, что я коммунист. В Сталинграде работал, был комсомолец, третий год в партии, а все считают комсомольцем и в бесклассовое общество переведут комсомольцем. Я вечный комсомолец.

Гай. Мы все-таки коммунисты, Максим, мы прошли революционную школу, мы кое-что понимаем. Я допускаю, что Белковскому самому захотелось пустить завод, допускаю, что он затеял грязные интриги, но дело не в Белковском.

Максим. Нет, в Белковском. Ух, это гад! Он теперь до меня добирается. Дает явно невыполнимое задание. Я отказываюсь. Он берет трубку и звонит Елкину: «Алло, Сеня! Это говорит Николай. Наш Максим опять у нас не хочет работать… Сеня, поговори с нашим мальчиком…» Буквально говорю, как стенографистка. Я раз хотел ему морду набить, но этика не позволила.

Гай. Неужели за восемь месяцев Колька Белковский так испортился?

Максим. Не испортился, а раскрылся. Аппарат… (указал на столы) вот это… весь в лучах его очарования. Ксения Ионовна разве… она ж в тебя влюблена. Страдает баба. Просто жалко девушку!

Гай. Не так. Не то.

Максим. Скажешь — не влюблена? Я письмо написал, обратно отдала.

Гай. Не дурачься! Здесь что-то поважнее, чем Белковский, а вы не умеете подняться выше мышиной возни. (Подумал.) Конечно, и корысть…

Максим. Гриша, умоляю, поднимайся, поднимайся выше меня! Разве я тебя один за этим сюда ждал? А ты на меня кричишь.

Гай. Вечный ты комсомолец. Скажи вот что… Как ведет себя жена?

Максим. Я с ней — гуд-бай. Не разговариваю.

Гай. Я у тебя спрашиваю — как она себя ведет?

Максим. В какой плоскости?

Гай. Ну как, по-твоему, о чем я спрашиваю?

Максим. Подумаешь, экзамен! Она, директор, ваш непримиримый и принципиальный противник… а по-моему — предатель.

Гай. Вот куда повернуло! Картина проясняется… Я вот что, Максимка… я, видишь ли… Я, видишь ли, сюда попал оттого, что у меня дом взаперти. Позвонил отсюда — не отвечают. Разве еще попробовать? (Взял трубку.)

Максим. Можешь не звонить. Ее дома нет.

Гай. Где же она в такое для нее время?..

Максим. Она сегодня поехала с бригадой по топливу. Дрова…

Гай. Дрова? Не понимаю. Ты разве ничего не видел?

Максим. Видел. Сегодня не видел. Она на грузовике поехала…

Гай (подумал о жене, ребенке, которого он ждал). Максимка…

Максим. Я…

Гай. Помолчи-ка ты, брат! Ты не уходи, а… Я, брат, пойду в кабинет, что ли, а… На грузовике — и ничего? Если поехала на грузовике, значит, ничего… Надо, брат, подумать… а только ты не уходи… (Уходит.)

Максим. Что это Григория так качнуло? Крепился, крепился — и качнуло.

Эпизод третий

Кабинет дирекции. Утро. Гай и Ксения Ионовна.

Гай (продолжает). Да-да… Как только Белковский приедет, просите его ко мне. Одеколону у нас тут какого-нибудь нет, Ксения Ионовна?

Ксения Ионовна. У меня есть, но душистый. Ничего?

Гай. Все равно. Мне надо фасад протереть.

Ксения Ионовна. А платочек у вас есть?

Гай. Есть! (Вынул платок, посмотрел.) Ну дайте и платок.

Ксения Ионовна. Сейчас, Григорий Григорьевич. (Уходит.)

Гай (шумно). Фу, чертова работа! (Напевает.)

«Одинок и заброшен,

Позабыт от людей…»[51]

Постой! С какого года я в партии? Примкнул в девятьсот пятнадцатом, вступил в девятьсот семнадцатом.

Входит Ксения Ионовна, поставила на стол одеколон, подала платок и зеркальце.

Правильно. (Взял зеркало.) По роже подумаешь — пил неделю… Теперь несите ваш платок стирать.

Ксения Ионовна. Где же будет сидеть Белковский? Он уже вчера ваш несгораемый шкаф открыл. В бумагах рылся… Я его боюсь! Как человек, он ярко выраженный злодей, ломброзовский тип[52]. Как хотите… Ногти кусает. Нехорошо!

Гай. Да, это более или менее опасно.

Ксения Ионовна. Я не знаю, Григорий Григорьевич, почему вы принимаете меня за дурочку. Только я веду управление делами и вижу, как все ваши распоряжения ставятся вверх ногами. Помните пятьдесят импортных станков? Их нет. Помните крановые устройства? Их нет. А воду до сих пор по наружным трубам подают. А, да что, лишь бы наоборот! Лишь бы не так, как вы говорили!.. Я ведь все заседания веду… а вы смеетесь.

Гай. Нет станков? Как же их нет?.. Этого, Ксения Ионовна, не может быть. Клянитесь — не поверю.

Ксения Ионовна. Подождите — поверите. Я все помню, что вы говорили. Я теперь здесь не останусь ни одного часа! (Слезы.) Из меня сделали бессловесную куклу. Мне не позволяют даже дать фактическую справку на заседании. Я хотела предъявить ваши письма из Америки о станках, но меня Белковский вежливо выгнал с заседания. Может быть, я беспартийная советская барышня, но я сюда мобилизована как лучшая ударница, и для них не бессловесный холуй.

Гай утирает лицо перед зеркалом. Ксения Ионовна плачет. Входит Элла Пеппер, она в валенках и треухе.

Пеппер (возбужденно). Неверно, неверно, невер… Ах, товарищ Гай! Уже на работе? Что это за сцена на работе? Слезы, зеркальце, одеколон… Ты, может быть, будешь пудриться, Григорий, так я выйду.

Гай (оглядывая жену). Спасибо, Ксения Ионовна. Пока не пускайте к нам никого.

Ксения Ионовна. Только я повторяю — я для них не останусь советским холуем! (Уходит.)

Гай. Элла, что случилось? Ребенка нет? Не будет?

Пеппер. И что из этого? Ну не будет.

Гай. Что-нибудь произошло? Тебе запретили врачи?

Пеппер. Чтобы сразу покончить этот супружеский разговор, сообщаю, что я сделала аборт.

Гай. Это как же?.. А я…

Пеппер. А он? Тебе хотелось качать люльку. Ты об этом писал из Америки. Из-за твоих сентиментальностей я бы не хотела превращаться в мать семейства. Вот она — пожалуйста! Она тебе может родить десять штук. Мне пока двадцать один год, я член партии. Ты в мои годы не думал о люльках.

Гай. Восемь месяцев назад ты рассуждала не так.

Пеппер. И с этим надо сразу покончить. Тогда я считала тебя авторитетным учителем, а потом поняла, что ты…

Гай. …неавторитетный учитель?

Пеппер. По-моему, плохой учитель. Людей надо проверять по их делам, а не по тому, какое инстинктивное чувство тебя к ним влечет.

Гай. И ты уже проверила?

Пеппер. Проверила… Но дальше, Григорий. Может быть, тебя устраивают трагедии, а меня — никак. Я решила изменить наш образ жизни.

Гай. Это я вижу. Муж не видел жены почти год, а она…

Пеппер. …уезжает с бригадой, потому что проблема топлива для жены важней, чем поцелуи мужа. У нас в больницах нет дров.

Гай. Значит, ни черта не умеете работать! Значит, гнать вас надо отсюда в шею! И я буду вас гнать отсюда, не считаясь ни с женами, ни с друзьями!

Пеппер. Товарищ Гай, кого ты будешь гнать? Опомнись! Неужели тебя не информировали?

Гай. Тебя буду гнать за твои дурацкие мысли, Белковского немедленно выгоню за шарлатанство, разоблачу елкиных… Буду бить направо и налево! Так и передай своим друзьям.

Пеппер. Чтобы бить направо и налево, надо самому находиться на центральной линии.

Гай. Не думаю, чтобы генеральная линия партии уже искривилась.

Пеппер. Ты меня возмущаешь своим самомнением!

Гай. Хорошо. Оставим. Чего надо?

Пеппер. Ах так?

Гай. Я спрашиваю, Пеппер: чего тебе надо?

Пеппер. Ничего… (Идет.) Ничего. (Уходит.)

Гай. Вот, брат, разговор какой… Вот тебе и Элла! Элка, Элка! На скверном пути бабенка… Дурак ты, Гришка! Разве можно так говорить с детьми? Дурак!

Вбегает Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Белковский идет. Когда сказала о вас, он закусил губу.

Гай. У меня воды нет. Пусть принесут.

Ксения Ионовна взяла графин, уходит.

Белковский… Как бы это очень спокойно? Очень спокойно…

Входит Белковский.

Белковский. Ну, здравствуй, Григорий!

Гай. Здравствуй, Николай!

Белковский. Здравствуй, Гриша!

Гай. Здравствуй, Коля!

Белковский. Если тебе уже рассказали что-нибудь про меня, не верь, Гриша! Тебе могли рассказать ничтожные пустяки.

Гай. Пока не верю… Стараюсь не верить.

Белковский. Не верь! Они не могли сказать тебе, что я скажу, Гриша. Я подлец! Я пресмыкающаяся тварь!

Гай. Ну, это более или менее сильно.

Белковский. Гриша, прости! Вот (вынул бумажник) мое заявление в ЦКК… Я сам поеду с тобой в Москву и сам скажу, что я склочник, что я подлец. Они поймут. Все мы люди. Разве знаешь, что бродит в тебе? Разве всегда имеешь волю сопротивляться темным силам твоего эгоистического начала? Я сам раскаиваюсь. Я открываю сам все и обещаю: никогда… Григорий, ты можешь простить меня? Чтобы опять товарищи… честно… искренне… вместе… Конечно, мы не гимназисты…

Гай. Вот верно.

Белковский. Когда я после тебя получил всю власть над этим огромным делом, у меня возникла мысль: а почему же не я начальник? Понимаешь, что это за мысль! Тут уже хочется показать, что я не хуже его, смотрите — вот орудую, и плохого ничего сам в себе не заподозришь. Просто соревнование. Но соревнование это корыстно, злокачественно, подло. А ты уж пошел. В тебе бунтуют страсти. Корысть развертывается в стихию. Злокачественность владеет всеми твоими делами. И когда-нибудь, в минуту просвета, ты увидишь свое лицо в зеркале — то вытягивающееся от забот, то лоснящееся от радости, горделивое и лакейское, грозное и трусливое лицо карьериста. Вот все, что я хотел тебе сказать.

Гай. Запутался, а?

Белковский. Запутался.

Гай. Перепугался, а?

Белковский. Перепугался.

Гай. Верю, Николай! Становлюсь на твое место и оттого верю. Говорить тут не о чем. Ты не комсомолец, тебе самому все ясно. Давай руку, брат! Честно так честно, товарищи так товарищи.

Пожимают друг другу руку. Входит Ксения Ионовна. Уронила графин, а затем бросила стакан.

Белковский. Что с вами?

Ксения Ионовна. Посуду бью. К счастью… Товарищ Гай, там уже скопилась очередь к вам.

Входит Максим, огляделся, свистнул.

Гай. Давайте людей по-одному.

Входит Зуб с веником, поглядел на Белковского.

Зуб. Эх, те-те-те… (Вытирает воду.)

Ксения Ионовна (в дверях). Начальник механического, пожалуйста! (Выходит.)

Входит начальник механического — Софья.

Гай. Тетя Соня, не узнаю, до чего ты ярко выглядишь!

Софья. А ты… какой кавалер из Парижа! Духами пахнет… «Запах моей бабушки»?

Белковский (Гаю). Нам надо увидеться вдвоем.

Гай. Я приеду обедать к тебе.

Белковский. Прекрасно, мой друг. (Уходит.)

Гай. Ну, тетя Соня, рассказывай, как дела.

Софья. Все благополучно, барин. Только ножичек поломали, ножичек…

Гай. Имение сгорело у барина, и ножичек поломали. Знаю сказку.

Софья. Ножичек, только ножичек… а так все — слава тебе господи… Верно, Максимка? У тебя почему нос злой?

Максим. Не знаю. Интуиция.

Софья. Ну, станки привез? Пятьдесят станков?

Гай. Нет, не привез.

Софья. Тогда иди и пускай механический сам. Может, вы в производстве больше меня понимаете… Может, меня, дуру, недоучили, я около станка никогда не стояла… Может, у меня ногти маникюрные, как у твоего друга…

Гай. Не убивай хоть ты меня, тетя Соня! Что вы меня в гроб вгоняете? Пожалейте вашего бывшего директора!

Софья. Ты мне, как какой-нибудь бродяга, во сне снился.

Гай. Ну вот видишь! А ты ругаешься.

Софья. Не вообще снился, а по поводу станков… Поймите же кто-нибудь, что мы обманываем Советское правительство, что без этих станков мы не завод, а выставка иностранного оборудования! Могу я молчать, если… Дай папироску.

Гай. Знаю, напутали. Искать поздно. Вместо пятидесяти станков первой очереди тебе прислали станки второй очереди. Знаю. Кто напутал? Я…

Максим. Неправда!

Софья. Врешь.

Гай. В ЦК с меня спрашивают, а не с Зуба.

Софья. Тогда вот что… Тогда, Гай, сматывайся отсюда как можно скорее. Я заводской человек. С девок во время войны попала на завод и до сих пор хожу заводским человеком. Беги отсюда, Гай, не стоит бороться. Снимают? Ставь магарыч тем, кто тебя снимает.

Гай. Тоже знаю. У меня тут была беседа с Белковским, и я все понял.

Максим. Струсил, гад, струсил, струсил!

Гай. Чтобы давать клички людям, надо более или менее знать людей вообще… Белковский искренне говорил со мной.

Софья. А что струсил — сказал?

Гай. Сказал. Так и сказал: «Я струсил». Надо же кое-что понимать, люди добрые! Думаете, мне очень нужно бороться за это кресло? Без высоких разговоров просто скажем: ну кто-то докажет, что я плохо строю, ну снимут, ну выговор… Больше ведь ничего не будет. Ничего больше нет. Другой раз подумаешь: сняли бы, высекли бы, только бы пустили к станку! Я же квалифицированный мастер по точной механике. Я у тебя в цеху, Соня, шутя заработаю полтыщи. Ты мне сама дашь лучший паек и квартиру. Я был когда-то охотником, изучал жизнь птиц, я писал очерки, и эти записки печатали в Америке на английском языке. Что вы думаете: я — партбилет на двух ногах с резолюцией вместо головы? А я буду бороться, и ружье мое так и останется на стене у меня перед глазами. Я должен оставаться на заводе. Я должен распутать все узлы. Я… и никто другой.

В дверях Елкин с портфелем.

Елкин. Здравствуй, Гай!

В ответ молчание.

Не узнаешь, что ли, секретаря своей парторганизации? Что же ты, Гай? Нам давно надо с тобой ехать в обком. А оттуда нам с тобой надо ехать в Москву. Я уже и билет тебе заказал.

Гай. С каких пор наши секретари парткомов покупают билеты директорам? Благодарю, любезный человек, товарищ Елкин!

Елкин (садится). Я бы попросил товарищей оставить нас наедине.

Гай. Сидите, товарищи. Не важно.

Елкин. То есть как это — не важно? Это очень важно — прежде всего для тебя.

Софья. Что же мы, с улицы? Не свои?

Гай. Вообще, Елкин, вы здесь поступаете так, будто меня нет. Ты приходишь ко мне и выгоняешь моих друзей. Опомнитесь, «господа» хорошие!

Елкин. Подумаешь, какой ты у нас вежливый! У американцев, что ли, научился?

Гай. Вежливости прежде всего учатся у самих себя.

Максим. Уходить, что ли?

Елкин. Пожалуйста, пожалуйста! Если товарищ Гай так хочет, мы можем побеседовать с ним и при вас.

Гай. Валяй.

Елкин (вынул папку). У тебя кое-что неясно в, личном деле. Ну, я по должности… Ты, конечно, понимаешь?

Гай. Материалы, что ли, какие-нибудь добыли?

Елкин. Материалы получились сами, с Украины, например. У тебя было дело по взяткам… по взяточничеству. (Читает бумагу.) Официальный документ. Может, это не ты? Может, однофамилец?

Гай. Взятки?

Елкин. Я не верю. Может твой однофамилец? Тогда оставим.

Гай. Взяточничество? Было такое. Я давал взятки. По телеграмме Ленина я тогда в Москву топливо гнал и разрешил своим ребятишкам раздать сцепщикам — кому пару сапог, кому полушубок. А Чека…[53]

Елкин. …была на страже.

Гай. Я, брат, тогда считал, что лучше дюжину стрелочников развращу, а топливо…

Елкин. Мне важно знать, товарищ Гай, было такое дело?

Гай. Было.

Елкин. Гай, я об этом спросил не для чего-нибудь такого. На основании таких вот дел мы составляем характеристику работников.

Максим. Уйти, что ли?

Гай. Сиди. Учись. Человеком будешь.

Елкин. А с какого года ты состоишь в партии? Тут у тебя написано — «примкнул».

Гай. Примкнул в девятьсот пятнадцатом. Вступил в девятьсот семнадцатом.

Елкин. «Примкнул»… А откуда примкнул? Эсером был?

Гай. Я был околопартийным добровольцем.

Елкин. Очень неясное место в биографии. Очень! В Америку бежал? Зачем бежал? Непонятно.

Гай. Бежал с чужим паспортом во время войны через Японию. Масленщиком.

Елкин. Зачем бежал?

Гай. От преследований охранки.

Елкин. Ты не волнуйся, Гай, вопрос стоит серьезно.

Гай. Исчерпано. Едем в обком. Едем в ЦКК. Ты уж билет заказал? Едем! (Максиму и Софье). Я уезжаю, товарищи. В обкоме ждут. Прощайте, друзья!.. Я не сержусь, Сеня. Ты голову свою в портфеле носишь.

Гай и Елкин уходят.

Максим. Видала?

Софья. Видала.

Максим. Ну?

Софья. «Ну», «ну»!.. Вот тебе и «ну»!

Входит Зуб.

Зуб. Ослобоняйте кабинет, товарищи. Велено на неделю запереть. Эх, те-те, те-те.

Эпизод четвертый

Коридор высокого хозяйственного учреждения. Здесь встречаются большие люди советской промышленности, командиры пятилетки — «миллионщики».

Первый (торжественно). Тише, товарищи, Гай идет прямо из Контрольной комиссии. (Приветствует знаками.) Ну, Гришка, вылупили?

Второй. А похудел, земляк! Под глазами оазисы. Скучал?

Гай. Уже и здесь слыхали? Пошли бы туда да повеселились.

Второй. Мы, брат, ходили. Походите вы. Мы, брат, свое получили по всем лимитам.

Гай. Тебя тоже в ЦКК звали?

Второй. Позвали.

Гай. И как?

Второй. Сняли.

Гай. За что?

Второй. «Правду» читай.

Первый. Чем кончилось дело, Гриша? Очень попало?

Гай. Не так, чтобы очень, но здорово. Главное — за то, чего никак не мог предполагать, шлепнули по башке — и выскочил как из бани.

Второй. А в чем дело?

Гай. «Правду» читай.

Второй. Да, брат, чистилище суровое. У-ух, какое суровое! Мало того, что с тебя все соскребут, да еще покажут — на, подлец, смотри!

Первый. Тише, товарищи, нефть плывет… Нефтяному королю почет и уважение!

Появился третий.

Третий. Шути, шути, советский Форд![54] Читали мы, какие вы Форды. Что ж ты, Степа, машины без колес выпускаешь? Это все одно, что мужик без штанов.

Первый. Был бы мужик, а штаны найдутся.

Гай. Ну, это бывает часто наоборот.

Третий (отзывая первого). Степан, ты мне десяток машин не можешь устроить? Черт с ними, что без колес! Мы колеса найдем. Деньги — моментально.

Первый. Слышите, товарищи, они у меня уже покупают машины без колес! Пожалуйста, за наличный расчет. Нет, я тебе, Иван Гаврилович, принципиально ни одной машины не дам. Помнишь заседание в СТО?[55] Я тебя, как райскую деву, просил: «Ваня Гаврилович, друг, милая душа, не лезь сегодня со своей внеочередной заявкой. Ты старый гигант, тебе найдут деньги, а я гигант молодой, меня еще за руку надо водить». А ты полез. И меня урезали.

Второй. Государственные интересы превыше всего.

Первый. И у меня тоже государственные интересы.

Третий. А, Гай… Здорово! Болел, что ли? Или дела плохи?

Гай. Болел.

Третий. Понятно. Ты, Гай, не смущайся. У меня было семь выговоров, а потом орденом наградили.

Гай. Ты мне тоже советуешь добиться семи выговоров?

Третий. Без них лучше. А с другой стороны — полезно. Вон спроси у Васи. (Второму.) Как дела, Вася?

Второй. Сняли.

Поспешно входит четвертый.

Четвертый. Как металл? Как металл? Дают?

Первый. Становись в очередь. Первым будешь.

Четвертый. Я серьезно спрашиваю, товарищи… Вам хорошо смеяться, а я сюда на самолете прилетел. У меня прорыв.

Гай. Как птица летел. Бедный! Пойди к хозяину. Скажи: «За что же я жизнью рисковал?» Может, кило стали он тебе даст со стола.

Четвертый. Но я пятьсот восемнадцать![56] Я пятьсот восемнадцать! Обо мне есть особое постановление.

Из дверей кабинета выходит пятый. Услыхал слово «постановление».

Пятый. Я тоже пятьсот восемнадцать. Обо мне тоже есть особое постановление.

Четвертый (пятому). Как металл? Вы по металлу были?

Пятый. Были и могли не быть. И вам советую не быть. Впрочем, если любите сильные ощущения, — пожалуйста.

Третий незаметно уходит в кабинет.

Четвертый. А с нас требуют.

Пятый. Требуют и будут требовать. Скажу вам по секрету: ищите металл у себя на заводе, ну и вокруг. Мобилизация внутренних средств. Слыхали?

Четвертый. У меня ничего нет.

Пятый. У меня тоже.

Гай (пятому). Тоже миллионщики! Ревут и стонут.

Первый. А ты давно стонал? Американец! Форсишь!

Гай. Милый, я же расстраиваюсь. Сейчас тоже плакаться пойду к хозяину.

Четвертый. Как осточертели мне эти Днепрострои, эти Магнитострои, эти сверхударные киты! Все поедают, все лучшее им! А мы… Где внутренние ресурсы? У меня за пазухой? В кармане? На голове?

Второй. А ты прикрой Днепрострой. Напиши в ЦК, что металла на кастрюльки не хватает. Поймут.

Четвертый. Острите у себя дома. Мне не до острот, когда не знаю, что делать, не знаю, куда идти.

Первый (вдруг). А где нефть? Там? (Четвертому.) Правильно, правильно, товарищ! Уже без очереди пролез, уже обрабатывает, уже получает деньги, уже получил… Вот он! Смотрите!

Третий выходит из кабинета.

Эх, Иван Гаврилович! Да разве тебя устыдишь… Получил? Да?

Третий. Получил. Взашей получил… Да, крутые деньги! До свиданья, короли! (Уходит.)

Гай (подошел к дверям). Э-эх, все равно ничего не выйдет! (Второму.) Вася, пожелай счастья с легкой руки.

Второй. Нашел легкую руку, когда меня сняли!

Гай. А надо идти, надо. (Уходит.)

Четвертый. Нет, я добьюсь! Я не могу вернуться. Я пойду.

Пятый (нежно, эпически). Поедем, друг, на места. На местах мы солидней, а люди добрей. В одном месте полвагона украдешь, в другом месте выпросишь, а в третьем месте на бога возьмешь. Не одной Москвой строятся гиганты. Поедем, друг, на места. (Взял под руку четвертого.) Я знаю один заводик в уезде. Обитель… (Шепчет.)

Уходят.

Первый (вслед). «И пошли они, солнцем палимы…»[57].

Второй (про себя). Сняли…

Эпизод пятый

Кабинет высокого хозяйственного учреждения.

Руководящее лицо и Гай.

Руководящее лицо. Очень рад тебя видеть, товарищ Гай. Очень! Садись, пожалуйста. От всего сердца поздравляю тебя! Что такое один выговор! Какой порядочный хозяйственник у нас не имеет выговора?

Гай. У меня выговор не по хозяйственной линии.

Руководящее лицо. А ты думаешь, я не знаю, по какой линии? Зачем тебе говорить, что ты устал? У нас есть такой сорт работников: как только начинаются трудности, так они устали. Зачем тебе казаться такого сорта работником?

Гай. Жалею. Ладно.

Руководящее лицо. Мы тебе будем оказывать решительное содействие. Если тебе будет мешать профсоюзный работник — пусть это будет уважаемый товарищ, хороший товарищ, — отнимем партийный билет, выгоним из партии. Если тебе будет мешать партийный работник — пусть это будет старый товарищ, уважаемый товарищ, — отнимем партийный билет, выгоним из партии. Если товарищ Гай, очень уважаемый товарищ, хороший товарищ, нам не пустит завод по плану, отнимем партийный билет, выгоним из партии. А теперь говори, что тебе надо?

Гай. Денег… в золоте…

Руководящее лицо. Денег не дам.

Гай. Но… послушай…

Руководящее лицо. Не желаю слушать! Ты думаешь, я не знал, что ты ко мне придешь? Знал. И вот. (Подал бумагу.) Все, что вы просили, мы дали. Правительство и партия с большим почетом оставляют тебя на командном посту, но это не значит, что мы тебе откроем казну — бери, сколько хочешь. Это нехороший прием — сразу просить денег.

Гай. Мне же немного надо. Триста пятьдесят тысяч рублей.

Руководящее лицо. С каких это пор, уважаемые товарищи, триста пятьдесят тысяч рублей для вас стало немного? А? Миллионеры! Ротшильды![58] Меня бьют, как турецкий барабан, за каждую сотню рублей. Я тоже получаю выговоры, я тоже имею железный контроль. Почему тебе понадобились триста пятьдесят тысяч? Куда ты дел деньги?

Гай. С тобой сейчас нельзя говорить. Ты не станешь слушать.

Руководящее лицо. Нет, я очень внимательно послушаю. Куда ты дел деньги?

Гай. Ошибочно…

Руководящее лицо. Ага, ошибочно! За «ошибочно» знаешь что бывает?

Гай. Знаю. Но не знаю, кто ошибся — мы или твой аппарат. Или в ином месте. Мы же деловые люди, некогда сейчас искать, кто перепутал номера, кто ошибся в телеграммах. Пятьдесят станков, которые мне нужны во вторую очередь, пришли сейчас. Деньги не выброшены, преступления нет, но пятидесяти станков на первую очередь пуска завода у меня нет. Завод не пойдет.

Руководящее лицо. Нет, пойдет.

Гай. Я под суд пойду, но завод не пойдет.

Руководящее лицо. Ты под суд не пойдешь, а завод пойдет.

Гай. Но ведь станков нет.

Руководящее лицо. А у меня денег нет. Вы сюда приходите, как бояре. Вы забываете, что тратите народные деньги. Вы не считаетесь с государственными планами. Вы думаете, что государство — это золотоносная жила. Мы будем беспощадно преследовать таких господ, которые думают, что государство — золотоносная жила.

Гай. Это мы — бояре? Это я — боярин? Спасибо, товарищ!

Руководящее лицо. Слушай, Гай, иди домой. Ничего не поможет.

Гай. Не уйду.

Руководящее лицо. Гай, я тебя по-человечески прошу — иди отсюда.

Гай. Незачем тогда оставлять меня директором.

Руководящее лицо. Гай, я же знаю, что ты выйдешь из положения. Деньги портят человека, товарищ Гай. Когда хозяйственник получает деньги, в нем гаснет творческий импульс. Зачем нам тогда Гай, если ему давать деньги, деньги, деньги? Каждый дурак с деньгами пустит завод. Взял деньги, купил станки, пустил завод. При чем здесь партия и рабочий класс?.. Иди домой, Гай, мне стыдно за тебя!

Гай. Пойми…

Руководящее лицо. Понимаю.

Гай. Рассуди…

Руководящее лицо. Рассудил.

Гай. Войди…

Руководящее лицо. Вхожу.

Гай. Н-нет… тогда я завод не пущу…

Руководящее лицо. Отнимем партбилет, выгоним из партии…

Гай (вынул, кладет на стол партбилет). Тогда нате, чем отнимать, чем выгонять меня из партии за то, что я не могу пробить лбом стены!

Руководящее лицо (встает, молча нахлобучивает картуз, идет). Я не видел этого, Гай. Я не слыхал твоих слов. Я стрелял за такие слова… Я не хочу видеть! (Уходит.)

Гай (один). Друзья мои, что это?.. Я тоже стрелял за такие слова. (Спрятал партбилет.) Вот куда зашло, друзья мои!

Занавес

Действие второе

Эпизод первый

Комната руководства заводской парторганизации. Елкин и Пеппер.

Елкин. Ты, Пеппер, в моих глазах поднялась на невиданную высоту. Категорически приветствую таких жен коммунистов! На данном отрезке времени жены являются узким местом в раскрытии оппортунизма своих мужей. Но они — жены — должны брать пример с тебя, которая мужественно помогает партии бороться со своим мужем, который остается оппортунистом на практике. Я боялся, что ты при личном свидании не дашь должного отпора Гаю, но ты дала ему должный отпор.

Пеппер. Я-то непримирима. А где находится товарищ Белковский до сих пор? Почему он уехал в Москву, не согласовав вопроса с тобой?

Елкин. Все согласовано, не беспокойся. Белковского позвали, и он уехал.

Пеппер. А почему тебя не позвали?

Елкин. Значит, нет надобности. Им и без меня все ясно. Как же ты поступишь? Гая снимут. А ты?

Молчание.

В такой момент бросишь работу и опять поедешь за Гаем?

Пеппер. При чем здесь Гай? Что значит «опять поедешь за Гаем»? Я самостоятельный человек и подчиняюсь воле партии. Не тебе, не Гаю, а партии. Кончено. Говори, зачем вызвал?

Елкин. У Демьяна Бедного, кажется, какой-то юбилей… и его надо бы поздравить.

Пеппер. Юбилей прошел. Опоздали.

Елкин. Слушай, Пеппер, ты больше меня имеешь времени читать газеты. Следи, пожалуйста, за всякими юбилеями, торжествами. Вот был юбилей нашего дорогого товарища Сольца[59], а мы как воды в рот набрали. Мне стыдно вспомнить этот факт! Что нам, трудно составить телеграмму?

Пеппер. Ой, Елкин, я знаю, Сольц не любит таких телеграмм.

Елкин. Нельзя так рассуждать, товарищи, мы не можем поддаваться таким настроениям. Что значит «не любит»?

Пеппер. Проворонили. Дальше.

Елкин. О таких мелочах я должен заботиться и напоминать вам тысячу раз. Следи, пожалуйста, за газетами. Академию наук тоже иногда нужно поздравлять.

Входит Кондаков.

Кондаков. Не оставлю я этого дела и докажу, кто дурак.

Елкин. Иди, товарищ Пеппер, и следи, пожалуйста, за торжественными происшествиями. Это же пульс жизни, а мы плетемся в хвосте, и нас никогда не видно в центральной прессе.

Пеппер уходит.

Сядь, Кондаков… Ты дискредитировался, значит, сиди и слушай мои указания. Ты, Кондаков, залил водой народное добро с определенным убытком государству. Ты это понимаешь? Я тебя могу развенчать и передать прокурору. Ты это понимаешь? Я не развенчаю тебя и не отдам под суд. Ты понимаешь — почему? Нет, Кондаков, ты ничего не понимаешь. Тебя спасает си-туа-ция! Молчи, Кондаков, если я опираюсь на тебя. Вот мне сегодня утром пришла в голову идейка, а тебе никаких идей утром в голову не приходит… У тебя, знаешь, в литейном прорыв за прорывом, и надо спасать положение. Пришла мне в голову такая идейка, а тебе, повторяю, не пришла. Ты читаешь литературу, Кондаков? Нет, ты не читаешь литературы. Теперь у нас писатели в моде. Думаю же я у тебя в литейном какого-нибудь знаменитого писателя выбрать почетным литейщиком. Вот, например, приезжал к нам из Лондона пролетписатель Бернард… как его… фамилия? Бернард… Бернард Шои… Шои… Зови Пеппер, она еще не ушла.

Кондаков (у двери). Товарищ Пеппер, вас сюда просят.

Входит Пеппер.

Пеппер. Ну?

Елкин. Ты, Пеппер, больше меня имеешь времени за всякими писателями следить. Есть такой писатель Бернард Шои?

Пеппер. Бернард Шоу.

Елкин. Во! Бернард Шоу. Он старый партиец?

Пеппер. Нет, Елкин, совсем нет.

Елкин. Ну, может быть, кандидат партии?

Пеппер. Да нет же! Это не то, о чем ты думаешь.

Елкин. Не то?.. А то ведь как хорошо закруглялось: Бернард Шоу — почетный литейщик у Кондакова. Мировой масштаб! Нет, я не отступлюсь! Есть еще писатель, на мой слух такая чудная фамилия — Андрей Барборос.

Пеппер. Что ты, Елкин! Нет такого писателя.

Елкин. Ну вот, вы мне говорите — нет, а я сам его портреты в газетах видал. С усами.

Кондаков. Барбос? Нехорошо.

Елкин. Молчи, Кондаков! Не Барбос, а… может быть, Барбарис… Я же его не крестил.

Пеппер. Анри Барбюс?

Елкин. Во! Иди, Пеппер, делай свои дела. Спасибо!..

Пеппер уходит.

Так вот, Кондаков, надо в твоих мастерских Барбюса выбрать почетным человеком. Литейщиком. Не стоит? Вагранщиком. Нехорошо? Формовщиком. Хорошо? Товарищ Барбюс у нас будет почетным формовщиком. Вот это марка! Ни у кого нет Барбюса, а у нас есть. Шлепнем телеграмму. Приедет, не приедет — не важно. Зато в газетах напечатают. Расчетную книжечку сам составь, сам веди удержания по займам, на культнужды, в союз и так далее, а ему посылай расписываться. Надо же хоть теперь подымать завод. Это же политическое дело. Про нас ничего в газетах не печатают.

Кондаков. Барбюса сегодня можем протащить. Как раз общее собрание о браке. В текущих делах поставить или выделить?

Елкин. Не умеете вы мыслить на должной высоте! В связи с браком и надо выбирать товарища Барбюса.

Кондаков. Значит, Барбюса увязать с браком? Хорошо, увяжем.

Елкин. Этот вопрос надо проработать со всей серьезностью. Брось все свои дела. Сядь, углубись, почитай что-нибудь…

Вдруг вбегает человек в шубе, в одних чулках, падает на стул. Это Андрон.

Андрон. Почему вы мне не сообщили, что Гай приехал? Зачем от меня скрыли, что он в Москву уехал? Я член бюро или меня уже вывели? Может быть, Кондакова посадят вместо меня членом бюро? Кондаков полезет, он годится. Душно как! (Сбросил шубу, остался в одном белье). Не хороните всех сразу. Земли не хватит.

Елкин. Кондаков, ты свободен. Иди и почитай, углубись.

Кондаков уходит.

Товарищ Андрон, ты болен, тебя положили в больницу, а ты пришел в партийный комитет. Нехорошо, товарищ Андрон, так ставить вопрос, тем более что в одном белье. У нас принципиальные разногласия по практическим вопросам, а ты с температурой шельмуешь Кондакова. Кондаков — хороший парень, а ты недисциплинированный товарищ, если убежал из больницы дискредитировать мою линию.

Андрон. Мне Гая нужно.

Елкин. Почему ты ушел из больницы?

Андрон. Мне Гая надо. Уже нету? Уже нету? Уже добились? Уже ликуете? А я в больницу не пойду! Меня в женскую палату положили. Не могу я один с бабами жить.

Елкин. Взрослый ты или дитя? Сам знаешь, мест у нас нет, положили пока в гинекологическое, где свободнее.

Андрон. Там одни бабы… Они черт те что говорят!

Елкин. А ты отвернись. Ты больной.

Андрон. Они ногами ботают…[60] Песни поют… Мы, говорят, тебя в бабу омолодим… А одна курицей кричит. Я Гаю скажу, как она по твоему наущению курицей у меня перед глазами ногами ботает.

Входят врач и сиделки.

Сиделка. Вот он, летун. Я в окно видела.

Врач. Кладите на носилки.

Андрон. Гай вам не даст зажимать самокритику!.. Доктор, что ты со мной делаешь?.. Опять к бабам? Они ногами ботают.

Врач. Товарищ Андрон, мы тебя женим на молодой. Накройте. У него около сорока. Ах, беда, беда! Убегает. Гая ищет.

Елкин. Что у него?

Врач. Брюшняк. (Уходит в сопровождении сиделок.)

Елкин. До чего доведут Андрона его заблуждения! Заблуждался бы интеллигент, а то ведь природный рабочий.

Входит Белковский, он с дороги.

С поезда? Да? Здравствуй! Садись! Ждем!

Белковский. С поезда.

Елкин. Рассказывай.

Молчание.

Может, чаю? Или что?

Белковский. Подлец я, Сеня, перед тобой! Жалкий трус и негодяй!

Елкин. Что ты, Коля, тоже болен?

Белковский. Круглый я подлец! Мочалка, дерьмо!.. Когда я застрелюсь? Когда я уничтожу это сердце, которое ниже всякой критики? Я плакал один в мягком вагоне. Что я сделал? Я за твоей спиной раскрыл объятия Гаю под напором встречи с ним. А там я сказал, что я и ты… то есть не ты, а я… Одним словом, Гая оставили, мне предупреждение, а тебе…

Елкин. Извините, Коля! Извините, Николай… как вас?.. Простите меня, мы — с глазу на глаз. Основной уничтожающий материал был ваш.

Белковский. И ваш, Семен Петрович, и ваш.

Елкин. Нашего, Коля, было двадцать пять процентов.

Белковский. Дели пополам. На какого черта теперь хвост сушишь?

Елкин. Хорошо. Но как же ты мог отступить? Не понимаю! Может, ты, Коля, так сказать, в борьбе немного преувеличил?

Белковский. Дели пополам… Так крепко начать, так крепко развить энергию — и сразу в бездну… Подлец я перед тобой! Ничего не знаю. Мне тяжело… На, читай. Я болен. Промучился трое суток. Прости меня, Сеня. (Уходит.)

Елкин (вскрыл пакет, читает). А… Это не шутка… (Читает.) «Утрачена принципиальная большевистская линия». Точка. Принципиальная? Тысячу раз читал, намеками выспрашивал у старших товарищей на партийных конференциях, словари покупал — и ни за что не мог понять, что это такое принципиальная линия. Измучился! Принципиальная? Не знаю… Режь — не знаю! (Читает.) «Строгий выговор…». И мне строгий выговор. (Читает.) «…за подмену хозяйственного руководства и за склочничество и… руководство не насаждает здоровых методов соревнования…». Я не организую соревнования? Когда только третьего дня… Вы вспомните, что было третьего дня у монтажников. Я сам выступил с докладом. Я всех зажег…

Пока он говорит, над ним возникает пантомима — сцена у монтажников.

Бригадир Иван Граммофонов клялся…

Бригадир Иван Граммофонов пантомимически клянется.

Его сейчас же снял фотограф местной газеты…

Фотограф при вспышке магния снимает клянущегося Ивана Граммофонова.

Какой был подъем!

Машут руки, летят шапки.

Пели…

Участники пантомимы поют революционную песню. А на сцене уже нет Елкина, нет обстановки его кабинета. Пантомима переключается в новую картину — в один из цехов завода. Лежит Иван Граммофонов, лежат бригадиры правильными рядами.

Граммофонов (запевает).

«Ой-ой-ой-ой!

Я тебе спою

Про ее…».

(Рассматривает газету.) Неприятная вышла физиономия! Глаза косые и лоб длинный. Не нравится!.. На Урале меня снимали в профиль. Выразительнее получилось. В Ленинграде хороший снимок был. Брови круглые. Но в Туле, подлецы, напечатали на позор потомству. Тогда и жена от меня ушла.

Первый бригадир. Сколько раз твою карточку в газетах печатали?

Граммофонов. Пять раз. В альбомы клеим. У кого трудовой список, а мы ударными карточками за себя отвечаем. Шестой раз теперь напечатали. Как до дюжины дойду — во ВЦИК пошлю в обмен на орден.

Вася. Человек на хозяйственный расчет перешел. Красивая жизнь!

Второй бригадир. Что же мы теперь будем делать, хлопцы?

Входит работница Лида.

Лида. Красавчики ударные! Натрепались?

Вася. Натрепались. Факт.

Лида. До того много обязательств на себя понабрали, что ноги вас не держат. Сели?

Вася. Сели. Факт.

Лида. Штаны синие получили?

Вася. Получили. Факт.

Лида. Пайки получаете?

Вася. Получаем. Факт.

Лида. Жулики вы, а не ударники! Жизнь положу для вашего разоблачения! Так и помните!

Голос (сверху). Даем!

Граммофонов. Берем!

Лида. Вы посмотрите, вот артисты! Вознеслись, как архангелы. Может быть, они какие-нибудь фокусники или они пьяные?.. Нет, они не пьяные, а двусмысленные гады! Вот что.

Наверху происходит невидимая для зрителя работа. Бригадиры спустились.

Граммофонов. Вот за что нас в газетах печатают.

Вася. Ты, тетя, не туда попала. Мы есть самые надежные подпорки социализма.

Лида. Может быть, вы и подпорки, я не спорю, но все равно вы трепачи. (Уходит.)

Вася. Вредная баба! И зачем баб к строительству социализма подпускают? Везде они кляузничают.

Граммофонов. Пускай! Я человек бронированный. Захочу — оклеюсь своими портретами, возьми меня!

Вася. Замри, Граммофонов! Главный инженер идет, господин Ладыгин, фигура двадцатого века.

Входит Ладыгин.

Ладыгин. Ну, друг, когда же ты нам краны установишь?

Граммофонов. Так считаю, через месяц.

Ладыгин. Батя!

Смех.

Опытный человек — считать не умеешь. Я же знаю, что не раньше чем через семьдесят дней.

Граммофонов. Ну, через семьдесят дней.

Ладыгин. А врешь…

Граммофонов. Да уж так у нас тут повелось. Мне приказывают, я и вру.

Ладыгин. Надо говорить точно.

Граммофонов. Слушаю-с!

Ладыгин уходит.

И черт с тобой!

Вася. Замри, Граммофонов! Монаенков идет. Красиво жить с нашими руководителями.

Входит Монаенков.

Монаенков. Ну, ребята, когда же мы краны установим?

Граммофонов. Так считаю, через семьдесят дней.

Монаенков. Дружище!

Смех.

Опытный человек — считать не умеешь. Я же знаю, что через пятнадцать дней.

Граммофонов. Ну, через пятнадцать дней.

Монаенков. А врешь…

Граммофонов. Да уж так у нас тут повелось. Мне приказывают, я и вру.

Монаенков. Надо говорить точно.

Граммофонов. Слушаю-с!

Монаенков уходит.

Ну, и черт с тобой.

Вася. Одни за Елкина, другие против Елкина. Белковский против Гая, а Гай против всех

Граммофонов. И каждый бюрократ призывает в свидетели пролетариат. Вы говорите — я трепач. А это не трепачи? У них и учимся. А они — у Елкиных. Цепочка, дети, цепочка!

Входит Софья.

Софья. Граммофонов.

Граммофонов. Я Иван Граммофонов.

Софья. Что у тебя за политика? Главному механику обещал устройство через пятнадцать дней, главному инженеру — через семьдесят. Граммофонов, ты меня не запутаешь! Что вы здесь клоунов разыгрываете?

Граммофонов. Дорогая Софья Андреевна! Разве это клоуны? Это рабочий класс.

Софья. Граммофонов, надоело.

Граммофонов. А нам не надоело? Один руководитель доказывает, что ты самые великие темпы выдерживаешь, другой руководитель доказывает, что никаких темпов не выдержишь. Пускай с ним черт спорит! Думаешь, мы бедные или рыжие, ничего не знаем? У вас там наверху драка, у вас там за чины волынка идет, а мы, думаешь, вас будем подпирать! Пришли, спросили, и обоим стрепался, и обои ушли довольные. А если ты спросишь, скажем прямо: через двадцать дней. (Глянул в сторону.) Дети, пошли!

Идут.

Думай, Софья Андреевна. Мое дело детское. Сегодня здесь, а завтра в Сибири. А тебе хозяйствовать.

Софья. Мелкое политиканство идет по заводу, корыстное, ничтожное, ядовитое…

Эпизод второй

Кабинет Гая. Гай, Монаенков, Ладыгин.

Гай. Коротко, друзья. (Монаенкову.) Вещай, Володя.

Монаенков. Крановые устройства будут готовы через пятнадцать дней.

Гай. Это думает главный механик. А что думает главный инженер?

Ладыгин. Главный инженер думает, что крановые устройства будут готовы через семьдесят дней.

Гай. Вот это подсчитали! Душа радуется! Братцы, вы, может, пойдете подумаете?

Монаенков. Я проверил у монтажников.

Ладыгин. Я тоже проверил у монтажников.

Гай. Картина из жизни царя Соломона! А от меня требуют деловых ответов. А мои помощники не желают серьезно разговаривать. Милые, куда это годится!

Ладыгин. Здесь хотели бы пустить картонный завод, Григорий Григорьевич. Я не знаю, во имя чего это делается, но за картонный завод я отвечать не буду. Я здесь с полной мотивацией прошу освободить меня от моих обязанностей. (Положил заявление, уходит.)

Монаенков. А я член партии. Я вижу, куда ведет политика так называемой мерной поступи в технике. Я тоже вполне обоснованно требую освободить меня от работы. (Подал заявление и уходит.)

Гай. Надо бить, надо взнуздывать… Понятные жесты.

Звонок телефона.

(Берет трубку.) Да, Гай… Что?.. Зачем к нам приезжает Барбюс?.. Доклад делать в литейном о браке? Что вы мне ерунду порете!.. Ну, Барбюс… Зачем Барбюса с браком увязывать? Какой дурак это выдумал?.. Так и скажите, что дурак. (Бросил трубку. Звонит.)

Входит Ксения Ионовна.

Эти заявления читать некогда. Белковский все еще у нас болен? Давайте телеграммы.

Ксения Ионовна. Тяжелое у меня настроение!

Гай. А мне два помощника бросили заявления, и третий дипломатически болен.

Ксения Ионовна. Корреспонденция ужасная!

Гай (берет пачку депеш, читает тихо). «За февраль перевели пять миллионов, в марте переведем три миллиона». Спасибо! А мне нужно…

Ксения Ионовна. …семь миллионов.

Гай. Деньги портят человека. «Мариупольский ждет денег, нам сталь не отливают. Труба». Действительно, дело труба!.. «Пароход «Ньютон» не прибыл из Филадельфии из-за штормов на экваторе. Терпит бедствие. Точка. Наш груз три тысячи тонн в четырех нижних трюмах…». Отнимем партийный билет, выгоним из партии… «Инженер Шифрин связан болезнью жены, выехать не может». Приедет! «Третий раз требуем уплатить пятьсот тысяч за рельсы…». Требуйте! «Нарком разрешил передать нам три паровоза. Тюшкин…». Молодец Тюшкин! «Ваш уполномоченный сошел с ума, примите меры…». Отправьте на его место Тюшкина. «Приготовьте квартиру с ванной американскому металлургу с семьей. Чикаго. Гриль…». Опять с семьей? Что они — женам, что ли, не изменяют? «Ленинград токарей больше не даст категорически. Лапшин…». Ну и дурак! Надо написать, как токарей в Ленинграде украсть. «Гамбург станки второй очереди обратно не принимает. Точка. Фирма лопнула. Точка. Разрешите новый заказ триста пятьдесят тысяч золотом. Убиенко…». Убиенко? Ах ты, Убиенко, Убиенко! Убил ты меня, Убиенко!.. (Отложил телеграммы.)

Звонок телефона.

Да… Ну Гай, да… Ну? Опять про Барбюса?.. Ну?.. Почетный формовщик? Какой формовщик Барбюс?.. Убирайтесь вы от меня к черту с формовщиками! (Бросил трубку.) Ксения Ионовна, напишите такую телеграмму в Чикаго, в нашу контору, инженеру… Как его фамилия? Тот, что перед отъездом женился?

Ксения Ионовна. Фукс?

Гай. Правильно, Фуксу… «Выезжайте немедленно, категорически!..» Посильней. Подпись — Гай.

Входит Серафима.

Серафима (в слезах). Товарищ Гай, меня зовут Серафима… Не знаете?..

Гай. Не знаю.

Серафима. Товарищ Андрон, мой муж, умирает…

Ксения Ионовна. Господи!

Серафима. …от сырой воды. Берегла — и не уследила. Хватил речной и умирает. Всю ночь сгорает на подушке, до утра сидела. Вас искал, когда вы приехали, из больницы убежал… Истерзал меня! Он вот вам составлял письмо на бумажках и погнал меня… Весь уже белый, а погнал… Нате, наверное, надо. (Уронила). Соберите сами… Так же глаза не накроешь…

Гай (поперхнулся). Не плачьте хоть вы, Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Я не плачу…

Серафима. Я ничего… Только Андрон-то Петро… Андрон умрет… (Пошла к выходу, остановилась.) А кто его отравил? Ты мне мужа не подымешь с подушки, а воду ты не мог нам дать? Скажешь — не мог? А он тебе письмо составлял перед смертью. А ты теперь стоишь, когда ты здоровый. (Уходит.)

Ксения Ионовна. Григорий Григорьевич, я так не могу! (Убегает.)

Гай (собрал с пола листки). Как же мог?.. Вот какая у вас линия… Какая беспринципная, корыстная линия!.. (Читает.) «Они строят деревянные рамы, деревянные стены. Они даже не понимают и даже думают, что они…». Черт с ними, Андрон, что они думают! Но это удар… Теперь я понял: «Снимают? Ставь магарыч тем, кто тебя снимает». Теперь я понимаю: у меня нет завода.

Вбегает Максим.

Максим. Гай, пойдем на завод! Надо сегодня пойти на завод.

Гай. Андрону плохо. Говорят, умирает.

Максим. Ну, товарищи, это безобразие!.. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что ты, Гай, один остался. Ты один, а против тебя сомкнутый фронт Елкиных, Кондаковых, Володей Монаенковых, Белковских!..

Гай. Тише. Не кричи. Пойдем к Андрону. Парень один. Я его не видел.

Входит Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Вас ждут женщины. Целая очередь!

Гай. Завтра.

Ксения Ионовна. Они требуют, кричат…

Гай. Скажите им, что у меня друг умирает. Брат мой умирает… Пусть поймут.

Эпизод третий

Огромные рамы, уходящие в высоту. Плотники делают оконные переплеты. Гай, Максим.

Максим. Вот что я тебе хочу показать по дороге.

Гай. Крупно взято! Андрон мне пишет правду, как было доказано, что я расточитель. Было доказано, что этот завод воздвигнут из кленовых стен, подешевле. Стекло и клен в русском стиле. Сами отказались от германских рам. Экономия.

Максим. За это — судить.

Гай. Круто взято… Это удар, Максимка. Говоря по совести, завода ведь нет. Мои доверенные люди доказали чуть ли не от моего имени, что германских рам не надо. У-у, какая механика! Ехать, доказывать обратное — затевать целый процесс. Я должен раскрыть корысть, ничтожество, я должен доказать беспринципность, холуйство… Максим, сообразим-ка с тобой на свободе… А что, если ничего не доказывать, не греметь? Давай работать. Может быть, без единого слова мы с тобой докажем беспринципность и холуйство. Все в порядке! Станков нет. Завода нет. Германских рам нет. Завода нет. (Рабочим.) Кто здесь у вас старший?

Старший плотник. Я здесь, Григорий Григорьевич.

Гай. Здорово, дружище! Останови эту работу. Совсем, навсегда.

Старший плотник (восторженно). Кончай лавочку, народ! Фу-у! Ну, не могу выразить, до чего я рад. Это фундаментально хорошо!

Гай (отвел старшего плотника в сторону, тихо, властно, свирепо). Кто тебе разрешил это безобразие?

Старший плотник. Белковский, а за ним — товарищ Елкин.

Гай. И ты не протестовал?

Старший плотник. Протестовал, как пулемет, а они по плечу хлопают.

Гай. Ты член партии — и не знаешь, куда идти?

Старший плотник. Ходил, протестовал, а товарищ Елкин пригрозил оппортунизмом высшей меры.

Гай. Овечки вы…

Максим. Ну, пропал Дружкин! Он теперь его будет крыть от души до бога и от бога обратно… Подумайте, как тут работать, товарищи, вы же не маленькие! Ну можно ли такие окна делать из дерева? Их же перекрутит, перекосит, перекоробит, переломает. Это же будет у вас не гигант, а гигантский курятник… Товарищи, надо понимать, почему такие вещи происходят! Надо такие вещи раскрывать везде, каждый день и ночь. Я не могу говорить от волнения! Я, по молодости лет, могу сейчас действовать только физически…

Входит Пеппер.

Вот еще «Коммунистический манифест» в кавычках. Не могу я спокойно смотреть на нее! Не могу!.. Я вперед пошел, Гай. (Уходит.)

Пеппер. Товарищ Гай!

Гай. Он самый, товарищ Гай.

Пеппер. Тебе, товарищ Гай, надо подписать эти телеграммы.

Гай. Ишь ты, какая спешка! Давай, подпишу. (Читает.) Нет, я этого не подпишу. Академию наук вызываем на соревнование? Нет, не подпишу.

Пеппер. Почему?

Гай. Просто мне не нравится Академия наук.

Пеппер. Я серьезно говорю, Гай.

Гай. Я тоже. Вызывали бы Совнарком на соревнование. Чего же стесняться?

Пеппер. Здесь не над чем смеяться. Это принципиальный вопрос, товарищ Гай. Почему мы, такой громадный коллектив всесоюзного значения, не можем вызвать ученых на соревнование?

Гай. Вот-вот! Вызовите астрономов на соревнование, чтобы они вам в ударном порядке открывали новые планеты.

Пеппер. Эти шуточки мы знаем. Это старые оппортунистические шуточки. Это барское пренебрежение к соцсоревнованию. Вот что это значит!

Гай. Что вы треплетесь, друзья мои? Выдумали Барбюса с браком увязывать!

Пеппер. Да, Барбюса. В литейном прорывы. Потом, о нас ничего в газетах не пишут.

Гай. В литейном начальник дурак, которого надо выгнать вон. Вы можете выбрать все Политбюро почетными литейщиками, но умнее от этого не станете.

Пеппер. Кондаков — член партии, товарищ Гай.

Гай. Откуда взялось это умиление к каждому члену партии? Ты думаешь, нет коммунистов дураков? Сколько угодно!

Пеппер. Я, Гай, все время наблюдаю за тобой…

Гай. Елкин поручил?

Пеппер. …я наблюдаю за тобой и все больше убеждаюсь, что ты лжешь, ты маскируешься, а в подлиннике, в оригинале — ты оппортунист.

Гай. Оппортунистов надо разоблачать.

Пеппер. Я, может быть, и твоя жена, но все равно буду разоблачать тебя даже в прессе.

Гай. Итак, дорогая «может быть, жена», вот тебе моя рука, вот тебе мой поклон. Живи, как выдумала.

Пеппер. Я поступаю, как настоящая коммунистка, а ты ренегат!

Гай. Делайте себя необыкновенными людьми, придумывайте себе социалистические эдемы[61], а я живу на моей грешной земле. Элла была мне хорошей женой, я отдыхал с Эллой, — вдруг она стала ханжой. Ханжество я ненавижу!

Пеппер. «Женой», «женой», «женой»!

Гай. Хорошо. Я назову тебя «спутник коммуниста». Вещи от этого не изменяются.

Пеппер. Он отдыхал… Он отдыхал с женой. Вот ведь что возмутительно!

Гай. А на черта мне нужна женщина, с которой нельзя отдыхать? От таких жен бегут, как от проказы. Таких жен надо изъять из обращения. Привет и поклон… Скучно! Надоело! Стыдно!

Пеппер. Вам стыдно, когда ваши жены принципиально выступают против вас! Вам скучно, когда ваши жены перестают быть игрушками! Да, товарищ Гай?

Гай. А ребенка я тебе никогда не прощу! Никто не заставит простить, никто не вырвет чувства природы… Иди, товарищ Пеппер. Надоело! Иди выбирать Барбюса почетным литейщиком. (Уходит.)

Пеппер. А ведь жаль Гая. Очень жаль! Он мог быть неплохим членом партии.

Эпизод четвертый

Кабинет Гая. Гай один.

Гай. А ведь до Андрона я так и не добрался. Слетятся на тебя со всех сторон, как грачи на…

Входит Максим.

Максим. Что же ты, Гай?

Гай. В заводе застрял. (Ирония.) Любовался.

Максим. Выяснил?

Гай. Все в порядке. Приходи вечером коньяк пить.

Максим. У меня уже голова болит. Ты шутишь, а мне не смешно.

Гай. Слабая голова. Мало били… Не болей, сын, пустим завод до срока, поедем с тобой на курорты… У-ух!.. Пройдем по парку — и все женщины, как жито, полягут перед нами! А пока я Ладыгина решил снять с поста главного инженера.

Максим. Правильно. Ватная фигура.

Гай. А потом Софью переставить с механического в иное место.

Максим. Софью Андреевну? Ты уже заблудился.

Гай. А инженера Монаенкова назначу главным инженером.

Максим. С ума сошел! Товарищ директор впал в бешенство?.. Гриша, я становлюсь на колени! Я буду бить стекла! Дайте мне пушку… Ты что?

Гай. Ты плохо играешь в шахматы. Для нас это необходимый спорт. Я меняю фигуры.

Максим. Монаенкова, который ходит под Елкиным, который… Нет. Это самоубийство! И Софью снять? Лучшего товарища, прекрасного производственника, который… Нет, это полное самоубийство.

Гай. Не бесись. Не поможет.

Максим. Тогда и меня с ними.

Гай. И до тебя доберусь. Всему свой час.

Входит Елкин.

Елкин. Доброго здоровья, товарищ Гай! Здравствуй, Максим!

Гай. Здорово, товарищ!

Елкин. Совещались или текущее?

Гай. О курортах мечтаем.

Елкин. Случается, конечно…

Гай. Еще бы!

Елкин. Ну-с, товарищи, мы, может быть, прямо поговорим, вчистую?

Гай. Говори.

Елкин. Не выйдет, товарищи, такая работа. Конечно, это твое дело, Гай, называть меня дураком по телефону…

Гай. Не помню.

Елкин. Сегодня было. Плохо помнишь.

Гай. А-а… Ну, я не знал, что это ты выдумал Барбюса с браком увязывать.

Елкин. Не я, а масса.

Гай. Не думаю, чтобы масса была менее остроумна, чем мы с тобой.

Елкин. Хорошо. Может быть, масса в моем руководстве не нуждается — это увидят со стороны.

Гай. Вполне резонно. Со стороны виднее.

Елкин. Хорошо. Но я, конечно, тоже обязан у тебя спросить: почему ты прекратил основные работы сооружения рам в стенках? Объясни мне, пожалуйста: умно или остроумно останавливать стройку, когда мы часы считаем?

Гай. Я ничего не останавливал.

Елкин. Как? Я слепой? По твоему приказу везде остановили работу.

Гай. Я ничего не останавливал. Я не позволю делать из строительства обман и из пятилетки мираж.

Елкин. Когда же мы, в таком случае, отпразднуем пуск?

Гай. Когда будем иметь право праздновать. Трогательные вы люди! Я плачу от вас. Мне вас жаль. Мне хочется вас сечь по методу старинного воспитания. Но я спокоен за вас и за партию: в партии есть люди, которые вас высекут. Поэтому давай поговорим о делах. Сколько лет Монаенкову?

Елкин. Тридцать два года.

Гай. В каком институте он учился?

Елкин. В Томском.

Гай. Когда кончил?

Елкин. Лет пять назад.

Гай. Сколько лет в партии?

Елкин. Третий год.

Гай. Я его назначаю главным моим заместителем. Он тут мне хамит. Это хорошо… Максим, вызывай его.

Максим. Не вызову.

Гай. Вот, тоже хамит. Хорошие ребята! Дельное хамство дороже бездельной услуги.

Максим демонстративно уходит.

Елкин. Ну, вот видишь, Гай, мы можем сработаться.

Гай. Я еще пока не заявил, что не могу с тобой сработаться.

Елкин. Брось, Григорий, ты готов меня на огне изжарить.

Гай. Что же я — людоед? Не понимаю, откуда это у вас человекобоязнь, неприязнь, звериная одичалость… Ходите и долбите: «А он меня съест».

Елкин. Гай, я делаю последнюю попытку к примирению. Ты вот сам берешь Монаенкова, за которого я подымаю две руки. Ты помирись со мной, Гай.

Гай. Я могу тебя любить, ты мог спасти мне жизнь, быть моим братом, но, Елкин, мы с тобой стоим на таких постах, когда принципы сметают сердечность.

Елкин. Опять принципиальная линия? Конечно, я за…

Гай. Что «за»?

Елкин. За принципиальную линию. Я тоже, знаешь, в этих вопросах подкован на все четыре ноги. Но ты помирись со мной, Гай. Самое главное — поскорее спустить этот завод.

Гай. «Спустить»? Это верно. Это главное.

Елкин. Газеты напишут на весь мир: «Новая победа». Это же политическое дело… Мы с тобой наедине. Зачем ты прямо стараешься отказаться от ордена? Зачем ты опять тормозишь пуск?

Гай. Видишь ли, я хочу пустить завод, а не спустить. Нет, приятель, мы с тобой об этом серьезно поговорим в другом месте.

Елкин. Эге… (Встал.) Ага… Травите, жарьте, ешьте!..

Гай. Наоборот. Ты замечательный парень и еще здорово здесь поработаешь…

Елкин стремительно уходит.

Сейчас в областком поедет. Звонки будут. Весело!

Входит Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Я не могу! Ставьте часовых. Они сами ворвутся.

Гай. Кто — они?

Ксения Ионовна. Женщины.

Гай. Давайте женщин.

Входят жены.

Брюнетка. Теперь мы вас не отпустим! Садитесь и слушайте.

Гай. Очень рад, очень счастлив. Но, простите, я не имею счастья знать, кто вы такие?

Рыжеволосая. Мы — несчастные жены.

Гай. Вот. Уже трогательно. Вы — несчастные жены. Я — несчастный муж. Все к счастью. Может, вы объясните, какое это имеет отношение к моему строительству?

Брюнетка. Это имеет отношение не только к вашему заводу, но и к вашему социализму!

Гай. Вот как! Тогда докладывайте.

Брюнетка. Да-да! Вы не шутите! Итак… Нет, я буду говорить последней. Мне при всех неудобно.

Рыжеволосая. Странно! А мне удобно?

Пожилая. Я тоже подожду.

Плачущая. И я первая не хочу.

Гай. Что же вы будете делать? Очередь наоборот. Все хотят быть последними.

Брюнетка. Я останусь, а они выйдут.

Остальные. Пожалуйста, мы уступаем вам…

— Господи, до чего женщины пошли наглые!..

Все, кроме брюнетки, ушли.

Брюнетка (решительно). Я — жена инженера Столбова.

Гай. Очень рад.

Брюнетка. А я не очень рада, и благодаря вам. Где мой муж?

Гай. В Берлине.

Брюнетка. Сколько времени?

Гай. Месяца четыре, наверное… Может быть, больше…

Брюнетка. Спасибо вам за эти четыре месяца! Он ровно год за границей. Вы развели меня с мужем. Он там женился. Я знаю.

Гай. Столбов там скучает по вас. Бледный… Я его видел в Гамбурге.

Брюнетка. Я звонила ему из Москвы по телефону и, конечно, вечером его дома не нашла.

Гай. Работа. Вы же понимаете! Работа…

Брюнетка. Мы знаем, что это за работа! Я позвонила ему на другой день утром и спрашиваю у него: «Где ты был вчера вечером?» А он отвечает, что меня плохо слышно. Ему все хорошо слышно, а где был вечером, ему не слышно. За такие вещи бьют калошей по физиономии, товарищ Гай!

Гай. Меня — калошей?.. За что?

Брюнетка. Не вас, а Столбова. Я требую, чтобы вы немедленно вернули его сюда! Он развратился в этой проклятой Европе!

Гай. Немедленно не могу. Месяца через три — да.

Брюнетка. А я требую подписать эту телеграмму! Я уже составила текст от вашего имени.

Гай. Ничего не подпишу. Столбов изучает…

Брюнетка. А я говорю, он развращается в этой Европе! И, наконец, какое вы имеете право разбивать чужой брак?

Гай. Поверьте…

Брюнетка. Не верю! Вы моральный садист!

Гай. Мадам, что вы говорите!

Брюнетка. И говорить не желаю! Если вы заставляете меня умереть, то я тоже буду беспощадна к вам! Я каждый день всякими способами буду напоминать вам о себе и — не бойтесь! — своего добьюсь очень быстро. Я только пришла предупредить вас. До скорого свидания! (Уходит.)

Гай. Бедный Столбов! Грозная сила. Она, пожалуй, меня изобьет.

Входит пожилая.

У вас тоже муж в Берлине?

Пожилая. У меня не в Берлине, а по Уралу мыкается. Что же вы, в самом деле, с моим Леонтием Афанасьевичем делаете? У него природная грыжа и желудок больной. Будто уж некого больше другого послать? Уж меня на смех подымают. Где муж? Металл добывает. Всю зиму металл добывает, с таким здоровьем. Дайте послабление… Мы люди пожилые, оба ревматизмом страдаем. Сами судите, кто его там разотрет? Не собачьи же у него ноги, а пожилые. И грыжа, и желудок, и ревматизм, и лета уюта просят. Мы не против пятилетки, но дайте послабление.

Гай. Приму во внимание… Записываю… Обязательно. Даю слово.

Пожилая. Уж пожалуйста! Дети без отца меня одолевают. За шесть месяцев только неделю дома все вместе чай пили. Девчонка мазаться стала. По телефону валеты звонят, Марейку требуют… Ругаюсь, а они в трубку хохочут.

Гай. Вызовем обратно. Обещаю.

Пожилая. Будем благодарны. Только допустите его ко двору.

Гай. Допущу, допущу.

Пожилая (идет. Остановилась). Хотела вам сказать, да нехорошо, как вы все-таки чужой мужчина. (Уходит.)

Гай. Надо старику дать отдых. Но старик — хороший жулик. Из-под земли выкапывает. Надо дать старику через месяц отдых.

Входит плачущая.

Плачущая. Наконец, я обязана вам тоже сказать, что я…

Гай. Садитесь, гражданка.

Плачущая. …что вы… и что я…

Гай. Неужели и у вас муж в командировке?

Плачущая. …что я… что он… (Заплакала и ничего не может сказать.)

Гай. Пейте воду. Помогает.

Плачущая. …что он… (Опять плачет.)

Гай. Что он? Кто он? Где он?

Плачущая плачет.

Ну ладно… Год, что ли, вы его не видели?

Плачущая хотела сказать и показала все пальцы руки.

Пять?..

Плачущая показала другую руку.

Десять лет? Не может быть!

Плачущая. Me… ме… (Плачет.)

Гай. Ме… месяцев? Десять месяцев? Да, это трогательно. Но как его фамилия?

Плачущая (вдруг без слез). Колоколкин. (И опять заплакала).

Гай. Ну не умер же мастер Колоколкин. Обучается в Америке и так далее.

Плачущая (взяла со стола письмо). Не… не… (Плачет.)

Гай. Позвольте!.. А ведь письма-то были! (Хочет достать письмо из ящика и отстраняет плачущую.) Мадам, подвиньтесь… Слышите?.. Гражданка… минуту… (Осторожно поднимает плачущую со стула). Вот вам от мужа. Вы Колоколкина? Вам?

Плачущая (с плачем разорвала конверт, вынула фото, расхохоталась, поцеловала снимок мужа, затем поцеловала Гая и вдруг заплакала). И все-таки я вас терпеть не могу, товарищ Гай. Да-с. (Уходит.)

Входит рыжеволосая.

Рыжеволосая. Вы думаете, что я вульгарная женщина? Вы глубоко ошибаетесь!

Гай. Ничего не думаю.

Рыжеволосая. Поймите меня, как мужчина мужчину.

Гай. Попытаюсь.

Рыжеволосая. Командируйте меня в Америку.

Гай. Об этом надо подумать.

Рыжеволосая. Плюньте на бюрократизм!

Гай. С удовольствием.

Рыжеволосая. Будьте оригинальны. Раскройте свое сердце. Поймите меня, как женщина женщину… Вы шесть месяцев гоняли моего мужа по Германии, и он что-то такое там покупал. Вы два месяца его держали в Англии, и он опять вам покупал. Вам мало гонять его восемь месяцев. Вы на год и два месяца прогнали его в Америку учиться делать что-то такое для вас… Умоляю вас, ради бога, умоляю, позвоните, пусть войдет сюда кто-нибудь, а то я вам, гражданин Гай, смажу по физиономии! Я вам волосы выдеру! Ухо откушу! Я вас… (Вскочила, закачалась, упала в обморок.)

Гай звонит. Входит Ксения Ионовна.

Гай. Дайте воды… чего-нибудь…

Ксения Ионовна. Зуб!

Входит Зуб.

Зуб. Эх, те-те, те-те… Сомлела дамочка, а хохотала… Эх! (Гаю.) Обижаются на вас дамочки. Пожалеть надо. Люди… Эх!.. (Поднимает рыжеволосую.)

Ксения Ионовна натирает виски рыжеволосой платком.

Рыжеволосая (очнулась, встала, пошла одна; с порога). Простите. Мне очень не смешно… (Уходит.)

Гай (Зубу). А мне смешно. А я не млею. Иди ты, воздыхатель… (Не видит — вошла Наташа). Довольно!.. Никого не принимаю. Меня нет. К черту это!.. Не буду думать…

Наташа. Вас нет, но я есть.

Гай. Еще? Опять?.. Ах, Наташа! Дорогой гость!

Зуб и Ксения Ионовна уходят.

Садитесь. С тех пор как был на вашей свадьбе, наверное, не видал вас. Фукс поручил мне вас, и я хранитель верности, я ваш евнух. (Усмехнулся.) У вас независимое лицо. Вы уже отреклись от мужа?

Наташа. Не я отреклась от него, а он от меня.

Гай. Наташа! Только не устраивайте этого… Они тут меня перепугали до истерики… Фукс сегодня вызван из Америки. Без него у меня крах.

Наташа. Фукс не вернется из Америки. Вот его письмо ко мне. У него нашлись свои дяди и тети. Он теперь богат. Вот письмо. Просит понять… Месяц мы прожили. Он уехал — и сбежал. Я должна его понять.

Гай. Понять нетрудно, но простить нельзя… Скучновато, черт! Голова трещит… Вы понимаете, что для меня этот инженер? Вы помните, как мы его берегли?

Наташа. Он здесь пишет вам лично.

Гай. Не надо, не читайте.

Наташа. Да. Я-то пришла к вам просить устроить меня на работу. Я работала у Фукса. Я немного выше, чем чертежник. Все это знают. Только я не хочу вернуться обратно в вашу лабораторию.

Гай. Идите туда, где вам будет лучше.

Наташа. Спасибо. Дайте мне записку к Софье Андреевне.

Гай. Я ей сам скажу… Печально живем, друзья! Я тоже теперь один.

Наташа. Как? Я только что видела Эллу…

Гай. Это не Элла. Это противоположность Эллы. Меня не радует то, что я вижу близкого мне человека, который выдумал самого себя… Впрочем, не о том теперь речь. Ваш муж сбежал, и его уже заменить некем.

Наташа. А что такое?

Гай. Станки… проклятые станки, которые он бы мне переделал. Он единственный был у меня… Эта мысль пришла мне сегодня в голову, как спасенье, и вот вам… Ну что делать! А денег не дадут. (Он говорит это уже не Наташе).

Наташа (тихо идет. Остановилась). Григорий Григорьевич, заходите. Бабенки наши меня не любят, а так ничего. Правда, буду рада.

Гай. Ухаживать еще начну.

Наташа. Ну, ухаживайте.

Гай. Разве мы можем ухаживать, когда станки… станки… (Взял трубку.) Кабинет Монаенкова.

Наташа. До свидания! (Уходит.)

Гай (не бросая трубки). Непременно приду и ухаживать буду… Алло. А, Володя?.. Нет. Это я не за тобой буду ухаживать. Тут у меня дело. Жду.

Входит Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Там ровно десять человек.

Гай. Одного Монаенкова, Ксения Ионовна. Скорее Монаенкова! Давайте скорее закончим этот день. Давайте поедем в кино, где Дурашкин[62] в борщ прыгает.

Ксения Ионовна. Дурашкина уже двадцать пять лет не показывают.

Гай. Ну Веру Холодную[63].

Ксения Ионовна. Как вы остаромодились!.. Зову Монаенкова. У него такое лицо, точно застрелиться решил. (Уходит.)

Гай (поет.)

«Вчера ожидала я друга

И долго сидела одна,

И сердце…».

Входит Монаенков.

Товарищ Монаенков, езжай сегодня в Москву. Дурака, брат, валять нечего! Можешь нос поворачивать во все стороны. Я прошу тебя стать моим первым помощником. Земля под ногами горит. Ты дрался с моими старомодными чудаками. Ты был прав. Ты со своей энергией зашел левее партии — ты стал неправ. Мне нужен сильный, напористый, новый строитель. Я видел в тебе такого. Бери мандат, езжай в Москву. Требуй снова деньги на станки. Ты грамотный человек. Видишь же, что тут пошло… Ну, будем выяснять ясное или займемся делами?

Монаенков. Я, Григорий Григорьевич, решил отсюда бежать дезертиром. Меня кошмары стали преследовать. Я несколько раз хотел с вами наедине поговорить, но я думал, что вы мне не верите… не любите меня…

Гай. Вот она, язва: любит, не любит, плюнет, поцелует… Людишки. Личности. Себялюбие. Корысть. Вражда. Борьба… Брось, Владимир! Молодой человек. Грамотный… Партия не потерпит, уничтожит. Сейчас ехать надо. Работать!

Монаенков. Еду, Григорий Григорьевич.

Гай. Без денег ты у меня ближе чем на версту к площадке не подходи.

Монаенков. А если откажут?

Гай. Не может быть! Только налами. Мне уже обещано — не мог ждать. Так и сказано: «Гай, присылай человека, можем».

Монаенков. Ежели так…

Гай. Но жми. Плачь, ходи по пяти раз в день.

Монаенков. Еду.

Гай. Вали!

Монаенков уходит.

Грехи!

Входит Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Я позвонила. Вам принесут обед домой… Еще телеграмма, которую надо прочитать. И бумаги.

Гай. Не желаю! Пусть читает Белковский.

Ксения Ионовна. Он болен.

Гай. Отошлите ему на квартиру. Ничего не читаю! Идемте с вами в кино, в лес, на Оку… Я хочу смотреть на звезды, гладить руку женщины, молчать… Чего вы смотрите, точно я очумел? Кто имеет право делать из меня чумного, если я хочу того, чего хотят все здоровые люди? Гай — ответственный работник? Гай не может пойти к Ксении Ионовне и целоваться. А конторщик Тишкин может?.. Возражаете? Говорите, что я использую служебное положение, что я вас унижаю, что я развратен?.. Мне неудобно, невозможно, стыдно! Что обо мне скажут?.. Ах-ах!..

Ксения Ионовна. Я вас люблю, Григорий Григорьевич…

Гай. Вот видите, до чего я дошел, что не знаю, как ответить… Я слышу, как мне в мозг проникают капли стыда. Ты, коммунист, сиди в келье автомобиля!.. Пойдемте, Ксения, бродить по вечеру… Даже из такого дня выхожу живым. Я жив, друзья мои, я жив!

Занавес

Действие третье

Эпизод первый

Спальня Гая. Беспорядок. На столе бутылка. Гай полураздет. Ночь.

Гай. Ну, вставай… Чего ты все лежишь? Вставай! Долго я тебя буду просить? Что мне, руки у тебя целовать?

С кровати подымается Максим.

Максим. Лежу и думаю. Купил к весне белые штаны — и те тушью залил. Пропадает молодость!

Гай. Да! В Москве, на Варварке[64], дергает меня за рукав кто-то и кричит: «Ну, здоров, сор». Отчего сор? А это — друг. Хохочет. Сор, говорит, — это старый ответственный работник. Вникни. Ядовито! Постареем, сдадут нас в богадельню для почетных строителей социализма, и ни один подлец «спасибо» не скажет.

Максим. Директор… (смотрит на часы) гуд найт? Как ты думаешь? Завтра в шесть на завод…

Гай. Я думаю… новый человек, а пью… Одна писательша, молодая, у нас что-то такое сочиняет, дала просмотреть. Я там про себя вычитал, будто я тип новой человеческой формации или интеллектуальности. Ученая писательша, в очках… Вот бы ей сказать: приходи вечером коньяк пить! Они же думают, что новый человек — это такой барбос, которому не бывает ни грустно, ни весело, вместо сердца у него подметки из синтетической резины… Впрочем, я ничего не знаю о новом человеке. Я сор… Вот что, разыщи мне в книжках «Анну Каренину» и уходи спать.

Стук в дверь: раз, другой. Входит Софья.

Софья (долго смотрит на Гая, подняла с пола полотенце). Чисто русский вид. Спой, Гай… Запой, а я послушаю.

Максим уходит.

Гай. Не ругайся… Такое дело, тетя Соня. По ночам один, при лампе, я пью коньяк и засыпаю. Просплю два часа, спущу ноги, а они трезвые, и опять не хочу спать… Мой друг, мне страшно! Я спаиваю себя, и никто об этом не знает.

Софья. Бабу тебе надо. Весна. Ясно. Чего тут петь стихи? Найди себе бабу.

Гай. Неуживчивый я… Отчего я такой неуживчивый? С Эллой не мог ужиться. Не могу видеть выдуманных баб!.. Нашел другую. Ты ее знаешь… Ксения Ионовна. А эта чересчур естественна, одна мать-природа, нежная, как пух. Хозяйка. В пышках с медом утону… Чего ты бутылки воруешь?.. Ладно. Воруй. Спасибо, что печешься. А то я один…

Софья (сняла жакет). Милый Гриша! Давай, я с тобой поговорю нежно. Дай-ка лицо твое поближе… Вот тебе, детка! Вот тебе, птенец! (Бьет Гая по щекам.)

Гай. Ты это шутишь…

Софья. Никак нет! (Снова бьет.)

Гай (хохочет). Никогда… нигде… нигде на земле не били… Слушай, мне обидно… Директора бьют… По морде бьют и не извиняются. Пожалуйста, повежливее…

Софья. У тебя бессонница?

Гай. Страшная!

Софья. Тебе тяжело. Ты слаб. Устал. Лично живешь безрадостно. Холодная постель, полотенце на полу, тарелка разбитая. Но зачем ты, умный человек, себя раздра… Ну, как это вы, мужики, говорите?.. Раздра… раздракониваешь? «Я одинок…». Коммунисты не бывают одиноки. Я тоже рвусь, но я не одинока. Высшая наша дружба — партия. Не понимаешь — уходи из партии. Ты для нее конченый человек.

Гай. Соня, кому говоришь? Мне?

Софья. Какая, однако, выдержка! Он пьет, и никто не знает. Я сама не вижу, как он развивает планы своих действий, как он зверски хватает дело… а ты коньячишко один дуешь… Нет, пить ты у меня брось! А от бессонницы вылечим. Ишь, нашел средство! У всех вас одно средство.

Гай. Верно, но не дерись. Все-таки неудобно. Щеки горят. Как мальчишка без штанов.

Софья. Я тебя вылечу. Ты у меня без коньяка спать будешь как мертвый.

Стук в дверь.

Гай. Кто там?.. Монаенков? Входи.

Входит Монаенков.

Как дела? Получил деньги?

Монаенков. Стыдно сознаться…

Гай. Ну, все ясно. Сказали, чтобы оборачивались сами? Знаю. Что делать? Пусть в меня бочку брому вольют, а я не смогу заснуть ни сегодня, ни завтра. И я понимаю человека. Ему мне нечего дать. Я не один. Страна в напряжении. Ну что мне делать?.. Я пойду. Не могу я сидеть один. До свиданья, Монаенков! Завтра утром займемся водой.

Монаенков. Черт его знает, за что и браться теперь!

Гай. Монаенков, ты брось линять!.. Я в Наркомате пословицу слыхал: «Не единой Москвой строятся гиганты…» Завтра займемся водой…

Монаенков. Линяй не линяй, а пускать нечего. (Уходит.)

Гай. Да, пускать нечего, оттого я и спать не могу… Вот ты теперь замолчала, а то дралась… Посидела бы ты ка моем месте, керосин бы запила… Дал я тебе распоряжение по станкам? Дал. Указал, над чем следует голову ломать? Указал. Ну что? Подобрали народ? Что это в самом деле — деньги, деньги, деньги! А мы что — сидеть? Готовое оборудование принимать? А если блокада?

Софья. Работаю и по ночам коньяк не пью… Оденься. Иди. Иди в гости к Наташе. Знаю, что она — по тебе козырь. Поухаживай.

Звонит телефон.

Гай (у телефона). Да… В гости иду к приятельнице… Факт… Деньги? Деньги лежат в Наркомфине… Привет нам с тобой прислали… Чего же тут заседать, станки на заседании не делаются. Целую. (Положил трубку.) Белковский тоже… (иронически) болеет.

Софья. Оденься, пойди пройдись. Поухаживай… Понимаем же мы! Дай, я тебя обниму, Гай. Ты — как слиток хорошего металла. Только жаль, если дашь трещину под молотом. (Обняла).

Гай. Эх, тетя Соня!.. Милая ты тетя Соня!

Эпизод второй

Управление делами директора. Утро. Ксения Ионовна прохаживается. Сидит Зуб.

Зуб. Эх, те-те, те-те… Доехали! Лучше уж выйти со стыда. (Уходит.)

Ксения Ионовна. А я не выйду. Мне не стыдно. (Встала). Противно и грязно! Могу же я не прийти на работу? Заболела я и… вот и все… вот и все… (Надела шапку, выходя, столкнулась с Белковским.)

Белковский. Здравствуйте. Где Гай?

Ксения Ионовна. Не знаю. Кажется, у себя.

Белковский. Вы его видели?

Ксения Ионовна. Нет, не видела. Впрочем… Вам нужен Гай? Он у себя в кабинете, с какой-то женщиной, до начала занятий и раньше… всю ночь… Я лгу? Постучитесь.

Белковский. С женщиной? Вчера он мне сказал по телефону, что идет к приятельнице. (Подошел, постучал.)

Голос женщины. Минуту!

Белковский. Извиняюсь! (Про себя.) Бывает.

Ксения Ионовна. Убедились?

Белковский. Ну какое мне дело, право… Я уйду. Уйти?

Входит Пеппер, у нее в руке подснежники. Она хорошо одета.

Пеппер. Вот уже весна. Свежие цветы.

Белковский. Кому? Мне?

Пеппер. Не вам. (Ксении Ионовне). Директор еще один?

Ксения Ионовна. Нет, вдвоем.

Пеппер. Кто у него? (Обоим.) Что вы переглядываетесь? У меня не могут быть цветы? Наивно.

Белковский. Элла, идите сюда.

Отходят.

Не ставьте себя в положение… (Дальше шепчет.)

Пеппер выслушала, подошла к двери, стучит, и тот же женский голос отвечает: «Сейчас». Пеппер порвала цветы, бросила на пол. Стоит. Дверь открылась. Выходит Наташа. У нее растрепанные волосы, усталое лицо. Она оправляет костюм, идет пошатываясь.

Наташа. Поздравьте нас… Да-да… Теперь уж можно.

Пеппер. Теперь можно?

Наташа. Конечно. (Уходит.)

Выходит Гай, в руке у него галстук.

Гай. Где Зуб? Почему воды нигде нет? (Уходит.)

Пеппер. Ну что ж… Так легче. Сомнения кончены. (Открывает дверь.)

Из кабинета Гая выходят Вася, Граммофонов, бригадиры, Софья. В руках у них чертежи, детали станка. Они идут устало.

Граммофонов. Эх, цветочки, а на полу… (Глянул на Пеппер и умолк.)

Софья. А мы всю ночь с директором изобретали. Теперь поздравьте нас. Теперь уж можно. Станки приспособили, товарищ Белковский. Проживем и без золота. Ну, марш опять до обеда!

Вся группа уходит. Трое стоят молча.

Пеппер. Что же это такое? (Бросилась к двери.) Что это такое? Кто здесь мерзавец?

Эпизод третий

Кабинет высокого хозяйственного учреждения. Руководящее лицо, торопясь, надевает шинель, картуз. Звонок телефона.

Руководящее лицо. Алло! Сегодня не принимаю… А-а… Извини, пожалуйста, не узнал… Тороплюсь… Еду. Уже надел пальто. (Вынул из кармана маленькую записную книжку, выписал что-то из книжки на отдельный лист бумаги, бумагу положил в портфель. Уходит.)

Некоторое время на сцене пусто. Стремительно входит один из хозяйственников.

Хозяйственник (взгляд на вешалку). Вот живем, черт тебя подери! Попрощаться по-человечески не успели… А главное, чтоб он не забыл про… про… про то, что я уж сам забыл. (Присел, хочет писать.) Забыл! Экскаваторы, генераторы, буровые машины, турбины… Экскаваторы, генераторы, инкубаторы… На черта мне инкубаторы! Что я, птичник?.. Забыл! В поезде вспомню… Протелеграфирую. (Встал.) Ну, до свиданья! Всего хорошего! Спасибо! (Уходит.)

Некоторое время тихо. Затем начинается перезвон телефонов. Два неизвестных лица ворвались в кабинет с бумагами, развели руками и удалились. Стремительно входят Гай и Руководящее лицо.

Руководящее лицо. Опять ты преследуешь меня? Опять ты пользуешься моим хорошим характером?

Гай. Да, характер у тебя мягкий. Руководящее лицо. Не волнуйся, Гай. Садись, пожалуйста. Скажи что-нибудь интересное. Гай. Мы, хозяйственники, уже не знаем, где у нас больше трудностей: там — у нас, внизу, или здесь — у вас, наверху?

Руководящее лицо. Мы тоже не знаем, Гай, где больше трудностей. Тебе сейчас надо для наружных рабочих пять тысяч пар сапог. Ты уже ухитрился получить у моего заместителя записку на две тысячи пар. Я знаю, у тебя есть приятели в Кожтресте. А мне сейчас надо пятьсот тысяч пар сапог. Мне ночью в постель подают молнии Урала, Донбасса, днепропетровских строительств. Мне сейчас надо двадцать пять миллионов метров мануфактуры отдать заводам наших окраин. Мне завтра надо сто пятьдесят миллионов в чистом золоте — оплатить заказы кровеносных сосудов государства. Мне надо алюминия в сорок пять Воробьевых гор. Мне надо сейчас ехать и кроить до полуночи. Меня ждут, требуют, ругают за неаккуратность, а ты пользуешься моим хорошим характером и на лестнице бросаешься на меня, как тигр, Гай. Мне не нравится твой вид.

Звонок телефона.

Наговорились. (Встал, остановился.) Гай, трудно?

Гай. Трудно.

Руководящее лицо. Станки?

Гай. Станки.

Руководящее лицо. Такой ты у нас стал несчастный. Ничего не мог придумать?

Гай. Ничего не мог.

Руководящее лицо. Ты жулик, Гай!

Гай. Слово даю.

Руководящее лицо. Кто верит слову? Я по твоему носу вижу, что ты уже станки переделал. Ты куда смотришь? Думаешь, я твоему слову верю? Гай, ты упал духом… Трудно работать с бездушными бюрократами! Ничего не понимают бюрократы в социалистическом строительстве. Тридцать лет в партии и ничего не понимают в строительстве социализма. У них просишь денег, а они не дают. Наговорились, Гай. Пиши.

Гай. Кому писать?

Руководящее лицо. Мне. Быстро, Гай. Зачем пришел, про то пиши. Полную сумму.

Гай (пишет стремительно, говоря в то же время). Никогда не забуду. Ну и спасибо… Вот так спасибо!! Благодарю!

Руководящее лицо (накладывает резолюцию). За то, что Гай хороший работник, за то, что дерешься за завод, как тигр… Мы знаем, как ты строишь. Мы видим. Не надо падать духом, Гай.

Гай. Не надо. Откровенно. Благодарю.

Руководящее лицо. Ты думаешь, я сегодня добрый? Коллегия нашла для тебя денег. Но я проверю тебя, Гай. У тебя там твои помощники напутали со стеклянными стенами. Тебе нужен заграничный металл для рам? Я слыхал. Больше ни копейки не получишь. А срок? Смотри, плохо тебе будет, Гай, не пощадим!

Гай. Спасибо, спасибо! (Уходит.)

Руководящее лицо. Меня беспокоит Гай, а? Не нравится мне Гай. Он стареет у нас, а?.. Может быть, он стал ошибаться? Надо запомнить. (Вынул из глубины кармана книжечку.) Может, ему надо дать отдых?.. (Засыпая.) Может, я тоже ошибся сейчас, а? Не надо было давать денег… И мне надо дать отдых… Может, кто-нибудь запомнит, что мне надо дать отдых, а?..

Эпизод четвертый

На площадке завода. Белковский и Елкин.

Белковский. Прямо с поезда он поехал в областной комитет. В Москве получил поддержку и расправляет когти. Но, Сеня, я только тебе одному могу сообщить одну вещь: Гай будет раскрыт. Клянусь тебе своей жизнью! Центр посылает комиссию для обследования. Слушай, на заграничные рамы Гай деньги получил обманом. Он сам мне сказал, что пришлось пойти на обман. Деньги ассигнованы на станки, а станки он переделал. Станки работают. Сеня, это авантюра! Он орден зарабатывает на подлогах.

Елкин. Да не налезай ты на меня! Я, понимаешь, линию стратегическую потерял.

Белковский. Ребенку понятна его игра. Не ты ли говорил, что надо спешить во что бы то ни стало? Он вилял. А теперь сам провозглашает новые темпы и добился твоего удаления, чтобы все заслуги присвоить себе. Во мне все кипит, когда я думаю о его «бескорыстии»! Почему Гай лучше меня или тебя? Чем достойней лгун, интриган, предатель, честолюбец и пьяница?

Из-под земли, из люка, выходит Андрон.

Елкин. Ну, товарищ Андрон, когда ты будешь у меня дела принимать?

Андрон. Успеется.

Белковский. Как водопровод, товарищ Андрон?

Андрон. Успеется.

Елкин. Товарищ Андрон, я веду массовую работу, коллектив разлагается. Надо бить в набат.

Андрон. Успеется. (Постоял, подумал, ушел.)

Елкин. Видишь? Нет, меня сняли, но я — на заводе, я обязан… Мы обязаны бить в набат!

Входят Ладыгин, Наташа, Монаенков.

Ладыгин. Вот кстати Белковский, Елкин. Все в сборе, тем лучше. Мы письменно слагаем с себя ответственность за станки.

Белковский. Что случилось?

Ладыгин. Кто распустил сказку, что станки работают? Станки нельзя монтировать, пока помещение не имеет стекол. Нам дали срок пуска, но… вот заявление. Американцы отказались отвечать за оборудование.

Белковский. А начальника нет на строительстве. Он поехал в областком счеты сводить с товарищами.

Елкин. Мы обязаны бить в набат. Ничего же нет! Завод без окон, без дверей. Станков нет, рам нет, стекла нет…

Входят Гай, Софья, Пеппер, Ксения Ионовна, Максим. Гай идет медленно. За ним — Ксения Ионовна.

Гай. Есть. Все есть. (Ксении Ионовне). Белковский отвечает за расквартирование водопроводчиков и землемеров. Ксения Ионовна, записывайте.

Белковский незаметно уходит.

Из «Водоканала» персонально отвечает инженер Вострецов при помощнике Зильберте. За…

Максим. Григорий, надо собрать актив. Люди растерялись. Паника.

Гай. …за прокладку труб и водосбор — Максиму…

Максим. Я тебе говорю!

Гай. А я говорю: Максиму объявляется строгий выговор за опоздание со сдачей порученных работ… Ксения Ионовна, записывайте! Максим одновременно отвечает за подготовку и приемку германских железных рам. Ему предлагаю немедленно связаться с нашим агентом на станции Негорелое[65], обменявшись молниями, и ответ сообщить мне к пяти часам.

Максим глянул на часы, махнул рукой, исчез.

Инженер Ладыгин при помощнике конструктора Наталье Фукс…

Наташа. Я не Фукс, я просто Петрова.

Гай. …при помощнике «просто Петровой» с момента получения приказа монтирует станки.

Ладыгин. Я принес заявление…

Гай. Работа производится в три смены…

Ладыгин. Дайте тогда брезент…

Гай. …под брезентами.

Наташа. Это другое дело!

Наташа и Ладыгин уходят.

Гай. Ксения Ионовна, записывайте! Софья Андреевна отвечает за электросварку и к одиннадцати часам ночи сдает мне план.

Софья уходит.

Пеппер отвечает за культурно-бытовое обслуживание завода на все время пуска, а также за все амбулатории, детские ясли, сады и прочее.

Пеппер уходит.

Товарищ Елкин, Семен Петрович, по своей специальности стекольщика… стекольщика… немедленно связывается с подшефными нам частями и на самолете вылетает в город Гусь-Хрустальный[66] за получением бемского стекла[67].

Елкин уходит.

(Оглянулся, хохочет.) Всех разогнал! (Монаенкову.) Тебе это нравится? Дальше, Володя, управляй непосредственно сам.

Монаенков. Где ты достал денег на рамы?

Гай. Украл с заранее обдуманным намерением.

Монаенков. Шутки!

Гай. Хороши шутки, ежели под суд придется идти. После разберем. Ты сопи и строй. Строй и сопи. Монаенков. Меня, товарищ Гай, здесь твоим холуем зовут.

Ксения Ионовна. Я могу идти печатать приказы?

Гай. Да-да. Я по телефону дам вам продолжение. Это оперативный план.

Ксения Ионовна. Понятно. (Уходит.)

Монаенков. Меня подлецом считают, Григорий Григорьевич.

Гай. А ты плачешь? Читай Шекспира в выходные дни. У нас шекспировские герои кругом… Вот идет герой. Имя, отчество и фамилия — Андрон. Человека из больницы бросают в пекло. Шутка — сейчас взять партийное руководство? Человек умирал от тифа, а о нем кричат…

Входит Андрон.

Андрон. …подсидел товарища.

Монаенков запел, ушел.

Гай. Ну, отец, холодно?

Андрон. Обойдется.

Гай. Кусают сбоку?

Андрон. Обвыкнется.

Гай. Елкина питомцы горлопанят?

Андрон. Остынут.

Гай. Люблю точные выражения! А ведь завод-то пускаем, старик!

Входит Наташа, за ней — работницы.

Наташа. Дайте заявить.

Гай. Заявляйте.

Наташа. У меня будет конфликт. У меня женщины не в порядке.

Гай. Родят коллективно, что ли?

Входит Лида, за ней — еще пять человек.

Лида. Нет, не родить, товарищ Гай, мы хотим, а мы обижены! Почему нас Граммофонов с лица земли стирает? Его товарищ Елкин защищает, а он нас стирает. Граммофоновцам и паек, и столовая, и синие штаны по твердой цене, и портреты в газетах, и приветствия, и рай на том свете, а нам — одни замечания!

Молодая (говорит басом). Вечная борьба мужчины против женщины.

Первая. Нам не надо синих штанов, в своих обойдемся, но не делайте из нас уравниловку.

Вторая. Мы обезличены до последней нитки!

Софья. Они не хотят пробовать новые станки. И правы.

Андрон. А этого Музыкантова можно посмотреть? Иди, директор. Это по моей части.

Гай уходит. Входят Граммофонов с бригадой и Вася.

Граммофонов. В чем дело? Мы здесь. (Бригаде). Дети, покажитесь! Мы — налицо. Мы глоткой не берем. Мы можем, кстати, предъявить одну папочку. (Подал свой альбом.) Материал для Кремля.

Андрон (рассматривая альбом). Один… два… три… шесть. Где? Так. Урал. Ленинград… Так… Тула. И числа записаны.

Граммофонов. Честь по чести. Товарищ Елкин этот альбомчик рассматривал.

Андрон. Плохо рассматривал. Я эту папку у себя оставлю, пока ты у нас не кончишь работать. А пока мы не решим, надо ли тебя отпускать, ты у нас эту папочку не получишь.

В бригаде Граммофонова хохот.

Граммофонов. Товарищ Андрон, клянусь!..

Андрон. Довольно играться! Здесь номер не прошел. Брось! Хороший рабочий, металлист. Стыдно!

Вася (хохочет, вскочил). Теперь скажу: Иван Граммофонов — ударный летун. Торжественно клянусь. Работает как грузовик, для портрета в газете. Печатают его карточку, он кладет ее в альбом и едет на другой конец необъятной страны за новой карточкой. Так шесть карточек настряпал. Дюжину нашлепает — поедет к Калинину орден просить.

Андрон. Ну вот, я ж тебя понял.

Граммофонов. Значит, надо кончать. Открыл человек наконец… Значит, надо приходить в сознание… Говорила мне жена: «Ваня, не занимайся рабочим карьеризмом». До Тулы она только дотянула, а в Туле от меня ушла. И карьера не вышла, и жену потерял. Только мы не ложные ударники! Мы, дорогой товарищ Андрон, работаем волшебно… Дети, пошли!

Лида (вслед). А мы… мы тоже умеем. Дети, пошли!

Эпизод пятый

Другая часть площадки. Пустые цементные бочки, взрытая земля, дощатые переходы. В сторонке сидят Елкин, Белковский и говорят, говорят, говорят… Их фигуры перечеркиваются деловыми проходами монтажников, инженеров, плотников, техников, водопроводчиков, а они говорят сосредоточенно, вдумчиво, долго. Двор живет в музыке размеренной деловой жизни. Солнце так же неутомимо, как Белковский и Елкин. Сцена идет пантомимически-музыкально. Вошедший Зуб смотрит на Белковского и Елкина. Музыка выключается.

Зуб. Эх, те-те, те-те…

Входит Ксения Ионовна.

Ксения Ионовна. Зуб, где Григорий Григорьевич? Я третий час ищу директора. То он на электростанции, то с Андроном запирается, то он где-то под землей в камерах, то на крыше… Зуб, вы напали на след?

Зуб. Директор приказал мне его вроде как бы не видеть. Я за это жалованье получаю. (Уходит.)

Ксения Ионовна. Ну что я буду делать? А его требуют. Вы знаете, кто приехал? Сам.

Белковский. Сам? А где же он?

Ксения Ионовна. Здесь, у нас.

Елкин быстро уходит. Вбегает Максим.

Максим. Где Гай? Я волнуюсь! Ну почему я волнуюсь? Хозяйственник я или не хозяйственник? Значит, я еще не хозяйственник, если волнуюсь… Где Гай?

Белковский. Сам приехал?

Максим. Он.

Белковский. Где он?

Максим. Везде. Он везде сам ходит… Я его у монтажников видел. Курит, хохочет и ругается… Вот он сюда идет… Где Гай теперь?

Ксения Ионовна. Зуб знает. Ну, я, кажется, пытать его начну! (Уходит.)

Белковский (задерживая Максима). А ты знаешь, ты Гая не предупреждай. Это ему как бы сюрприз.

Максим (взрываясь). Бросьте вы! Спасибо вам за такие сюрпризы!.. Ну чего я волнуюсь? Черт его знает, до чего я молодой! (Уходит.)

Белковский приосанился, ждет. Входит Андрон.

Андрон. Ты в Москву донос писал?

Белковский. Какой донос?

Андрон. Донос за твоей подписью.

Входит Руководящее лицо. Оглядел Белковского, Андрона. Закуривает.

Белковский. Отстань, не время!

Андрон. Это почему тебя так мнет? (Огляделся, увидел Руководящее лицо.) Ты тоже с комиссией по заявлению сюда приехал?

Руководящее лицо. Тоже приехал.

Андрон. Ты член партии?

Руководящее лицо. Да, член партии.

Андрон. Заявление имели от товарища Белковского?

Руководящее лицо. От товарища Белковского.

Андрон. Что же ты брешешь мне, Белковский? Где же так коммунисты поступают? А ты, товарищ, зайди к нам в партийный комитет.

Руководящее лицо. А ты секретарь парткома?

Андрон. Ага… А ты?

Руководящее лицо. А я… Не узнаешь?..

Андрон (подошел, взглянул). А-а-а… Ну, тогда обойдется. Я спокоен за советское строительство. Здравствуйте!

Руководящее лицо. Здравствуйте! Идите работайте. Я сам увижу что надо.

Андрон. Это верно. Работы по горло. (Уходит.)

Белковский. Вот вам тип. Видите?

Руководящее лицо. Вижу.

Белковский. Я есть Белковский.

Руководящее лицо. Вижу.

Белковский. Теперь убедились, что вас Гай обманул? Станки переконструированы. Золота не требовалось. Он сам все это обдумал и подготовил и взял деньги, а каким образом — объяснять мне излишне.

Руководящее лицо. Излишне. Я сам разберусь. Иди, пожалуйста, от меня. Ты очень стараешься. Ты вспотел. Это нехорошо, когда до пота стараются ошельмовать товарища. Иди! У меня есть свои глаза. (Уходит.)

Белковский. Что он говорит? Что же он мне наговорил? Меня вычеркивают? Перечеркнули, как ошибочную букву? Я ошибка? Меня сотрут? (Вынул револьвер, решительно поднес к виску.) Никого нет… Никого нет… (Нажал курок.) И никого нет… (Истерически.) И никого нет около меня.

Входит Елкин.

Елкин. Ну, стреляйся. В чем дело? Я могу отвернуться.

Входит Пеппер.

Белковский. Так ты говоришь теперь, когда проигрался.

Елкин. Я не играл, ты брось! Я признаю свои ошибки. Я дурацки работал — суть подменил формой. Стал партийным чиновником. Меня сняли — надо снять. А ты, Коля, подлец! Ты ждешь, что я отниму у тебя револьвер? Ни за что!

Пеппер. Может быть, вы оба мне что-нибудь скажете? Я бы хотела теперь послушать таких авторитетных товарищей… Почему вы уходите от меня? Вы отняли у меня лучшего друга, мужа, вы сделали из меня нравственного урода. Пусть партия вас судит как хочет, а для меня, для вчерашней комсомолки, вы мерзавцы, переступившие через мою жизнь!

Через сцену быстро идут Гай, Ксения Ионовна, Зуб, Максим.

Ксения Ионовна (Гаю). Я категорически заявляю: или вы освободите меня от секретарских обязанностей или не прячьтесь от меня по заводу!

Белковский (останавливая Гая). Гриша, я снова подлец! Я под влиянием корысти и злобы!..

Гай. Послушай! Дай мне твое ухо…

Белковский. Ухо?.. Да, слушаю.

Гай. Иди ты от меня… (Говорит шепотом в ухо.)

Пеппер. Товарищ Гай, родной товарищ Гай, пять слов тебе…

Гай. Некогда! (Остановился.) Ты вытравила в себе все человеческие чувства, ты партийная мумия, а не друг мой, не жена.

Пеппер. Григорий, это уже не так. Я тебе расскажу.

Гай. Но теперь это меня не касается. Теперь до этого мне нет дела. (Уходит.)

Пеппер. Кому же я расскажу, что это не так? Поймите же, что это не так!

Занавес

Эпилог

На сцене Руководящее лицо.

Входит Гай.

Руководящее лицо. Здравствуйте, директор! Чего ты от меня бегаешь? Я к нему приехал в гости, а он от меня бегает. Ты не рад, что я к тебе приехал?

Гай. Нет, рад.

Руководящее лицо. Очень заметно, очень! Я ловил тебя на строительстве, но ты стал скороходом.

Гай. И фокусником.

Руководящее лицо. Да, я видел у тебя новые стены из стекла и тонкого германского железа. Хороший фокус! Хорошие стены!

Гай. Да, ничего себе. Нас с тобой переживут.

Руководящее лицо. Почему ты стал такой грязный, Гай? Некогда умываться, а?.. Я вхожу в твое положение: приходится ночами переделывать станки, когда бездушные бюрократы не дают денег…

Гай. Ну?

Руководящее лицо. Ну а потом, когда бездушные бюрократы дают деньги, надо думать, как обмануть бюрократов. Это тоже ответственная работа.

Гай. Ну?

Руководящее лицо. Ну а теперь мы тебя будем судить. Ты обманул меня, Гай. Я очень обижен! Я взбешен! Но государство не сердится. Завод вступает в пусковой период. Сколько стоят станки?

Гай. Триста пятьдесят тысяч.

Руководящее лицо. Сколько стоят железные рамы?

Гай. Триста пятьдесят тысяч.

Руководящее лицо. Сколько ты у нас получил?

Гай. Триста пятьдесят тысяч.

Руководящее лицо. Кто кого перехитрил — не знаю. Но триста пятьдесят тысяч рублей у казны остались в сундуке. Поздравляю и так далее… Теперь поговорим неофициально. Чего ты хочешь? (Подождал.) Мы тебя били — расквитаемся. У тебя выговор? Снимем. Еще чего хочешь?

Гай. Чего же я хочу? В Промакадемии поучиться.

Руководящее лицо. Такому большому человеку — учиться? Ты сам должен учить. Ну чего ты хочешь?

Гай. В Сочи, что ли! (Засмеялся.)

Руководящее лицо. Смешно, Гай! Ты мне скажи: ну чего ты хочешь?

Гай. Чего ж я хочу? Обидно! Не знаю, чего я хочу.

Руководящее лицо. Ах, бедный, бедный. Не знаешь! Ну тогда я знаю, чего ты хочешь. Собирай чемоданы, через три дня поедешь принимать новое строительство. Мы тебе даем завод в десять раз больше этого. Что это за площадка в двадцать пять километров! Мы тебе даем строительство в двести пятьдесят квадратных километров. Мы знаем, чего ты хочешь.

Действие происходит в плане сценических кадров. Руководящего лица нет. Перед Гаем — Максим.

Гай. Ну, Максим, чего ты хочешь? Я тебя бил, угнетал, гонял. И еще буду бить, гонять, угнетать. Но все-таки, чего ты хочешь?

Максим думает.

Ну чего ты хочешь? Ах, бедный, бедный! Как тебе трудно!.. Ну, тогда я знаю, чего ты хочешь… Собирайся. Через три дня едем принимать новое строительство в двести пятьдесят квадратных километров.

Гая нет. Перед Максимом — Андрон.

Максим. Дорогой товарищ Андрон, чего ты хочешь?

Андрон. Ничего.

Максим. Серьезно, Андрон, чего ты хочешь?

Андрон думает.

Я знаю, чего ты хочешь… Собирайся. Нам дают строительство в десять раз большее. Площадка в двести пятьдесят квадратных километров.

Перед Андроном — Монаенков.

Андрон. А я знаю, Монаенков… Собирайся. Едем на новое строительство. В десять раз…

Перед Софьей — Наташа.

Софья. Ну, Наташа, чего ты хочешь? А? Молчишь? Я знаю, чего ты хочешь. Собирай…

Перед Ксенией Ионовной — Зуб.

Ксения Ионовна. Зуб, через три дня едем!

Зуб. Эх, те-те, те-те…

Парадом — все действующие лица.

Гай (в зрительный зал). Ну чего вы хотите? Вы-то знаете, чего хотите. Вы хотите создать замечательное человеческое общество. Бесклассовое общество.

Занавес

1933

После бала

Комедия в трех действиях, двенадцати картинах

Действующие лица

ЛУЧШИЕ ЛЮДИ КОЛХОЗА

Маша

Дудкин

Кисетов

Аграфена Матвеевна

Лагута

Лизавета

Николай Кременской — начальник политотдела[68]

Вельтман — сотрудница

РУКОВОДЯТ КОЛХОЗОМ

Адам Петрович

Тимофеич

Ворон

Бессмертный

Девушкин

Старухин

Людмила Адамовна — агроном и секретарь комсомольской ячейки

Барашкин — сторож в саду

Евдокия — мать Маши

Скрипач — зоотехник

Распорядитель на балу

Буфетов

Чушкин

Зимовеев

Музыканты, подруги Лизаветы, колхозники на балу и в поле

Действие первое

Картина первая

Большой зал.

Кременской. Первый колхозный бал объявляю открытым!

Музыка и танцы. На переднем плане в пантомимических сценах Дудкин приглашает и ведет танцевать Лизавету. Барашкин картинно и долго раскланивается перед Людмилой, наконец она соглашается танцевать.

Старухин. Кругом все танцуют, а я? Кто желает танцевать с председателем? Неужели никто? Кисетов. Ты заболел, что ли? Тебе бы лучше спать уйти.

Лагута. Эх ты, председатель председателевич!..

Кисетов (интимно). На тебя люди смотрят с неудовольствием. Смойся от стыда.

Старухин. А что такое? Неужели я в плохом виде? (Группе пожилых гостей.) Разве это вам не картина? Все на свете выполнил досрочно, и я вам плохой вождь? Бал с брагой, с музыкой, с тарелками, с кушаньем, с вилками, с компотом — и я вам не председатель? Братья мои и сестры, завтра будем продолжать нашу самокритику, а сегодня — мир, любовь и веселье до утра.

Кисетов. Ну просто Лев Толстой. (Уходит.)

Лагута. Бал — и ничего не скажешь… (Уходит за Кисетовым.)

Адам Петрович. Тимофеич, какая дочь у меня… как огонь горит!

Тимофеич. Видная… Слыхал, в политотдел переезжает. Как у вас, у коммунистов, сватаются или молчком?

Адам Петрович. О чем ты, друг, спрашиваешь?

Тимофеич. Друг, а скрываете. По нашему мнению, Людмила Адамовна выходит замуж за Кременского

Адам Петрович. Знаю, Тимофеич… Я, брат, все это знаю. Они друг другу давно симпатизируют на моих глазах… А что же, плохой мужик Кременской?.. Этот высоко летать будет.

Тимофеич. Я вас как бы поздравить хотел.

Адам Петрович. Спасибо.

Тимофеич. Что вы сказали?

Адам Петрович. Спасибо, говорю.

Тимофеич. А… Ну, на здоровье.

Адам Петрович уходит.

Ладно… Эх, дела! Ни плохо, ни хорошо, а жить можно. Пойду с мужиками выпью, если принесли. (Уходит.)

Кременской (увидев Машу). А ты почему не танцуешь?

Маша. Неохота.

Кременской. Молодые люди не зовут?

Маша. Фу, счастье!

Кременской. А со мной танцевать пойдешь?

Маша. Ну да!.. Вы же начальник политотдела.

Кременской. Поэтому я должен танцевать лучше всех.

Маша. Неужели?

Кременской. Вашу руку.

Маша. Неужели?

Кременской пошел с Машей, и эта пара принимается присутствующими как зрелище.

Распорядитель (входя). Граждане, не галдите все разом, не сбивайте музыку! Граждане, не топчитесь на одном месте, а разойдитесь на кучки. Предупреждаю — старики, беременные и с грудными поедят первыми и пойдут спать. Предупреждаю тех, которые принесли выпивку: с бала будем выгонять.

Кременской (остановился). Что такое?

Маша. Это распорядитель на балу.

Распорядитель. Граждане, петь вольные песни и обниматься, как на улице, воспрещается. Граждане, что вы мыкаетесь туда-сюда как угорелые? Соблюдайте движение! Каким пришла пора ужинать — становитесь в хвост.

Кременской. Откуда он взялся? Товарищ, подожди… замолчи! Это же бал! Пойми, голова, — бал! Веселье!

Распорядитель. Я понимаю. Граждане, это вам бал, а не…

Кременской. Стой! Что ты в колхозе делаешь?

Распорядитель. Ветеринарным пунктом заведую.

Кременской. Черт возьми! Милый, сядь и молчи. Не надо руководить.

Распорядитель. А кто же их подстегивать будет?

Кременской. Старухин, что это за распорядитель?

Старухин. Я назначил парня покрепче, чтоб подстегнуть мог.

Кременской. У тебя в голове не мозги, а гвозди на гроб. Убери распорядителя.

Старухин. А мы хотели устроить игру — культурная копка картофеля… Вот руководство.

Кременской. Ты с похмелья? Ты мне вечер закопать хочешь?

Старухин. Нет, я вполне.

Кременской. Убери распорядителя! Постой, почему мужики в коридоре шмыгают друг за другом?

Старухин. Где?.. Ах, подлецы! Выпивают из-под полы. Сейчас я их разгоню.

Кременской. Стой! Я сам.

Старухин. Бал… Что же это за бал? Есть, пить, танцевать. А где же польза? (Отходит.)

Кременской. Эй, родственник, почему людей выводишь наружу?.. Родственник, не моргай, подойди ко мне, скажи, я по-нашему понимаю.

Подходит Кисетов.

Выпить с собой захватил?

Кисетов. Откуда такой отзыв на нас?

Кременской обнял его и, ощутив за пазухой бутылку, ловко извлекает ее оттуда.

Это вчерашнее. Это для растирки. Это по рецепту.

Кременской. Эх ты! И кисет у тебя малиновый с бахромой, и рубаха шита петухами, а пить не умеешь. Пей по-французски.

Кисетов. За что?

Кременской. Раз уж принесли, то делите на круг, что принесли. Ну-ка, давайте вместе выпьем… За чье здоровье?

Кисетов. За твое… Ура!.. Или не надо?

Кременской. Вопи во весь голос.

Старухин (наблюдает). Пьет или не пьет? Все равно, я зажмурился и не знаю, пускай сам несет ответственность.

Входят Людмила и Адам Петрович.

Адам Петрович. Людмила, и тебе не стыдно?

Людмила. Что такое?

Адам Петрович. Тебе не стыдно смотреть мне в глаза?

Людмила. Ты скажи, что случилось?

Адам Петрович. Молчала, скрывала… И от кого скрывала? От своего родного отца.

Людмила молчит.

Ты росла моим другом, Людмила.

Людмила. Папа, ты напрасно так волнуешься, ничего нет страшного. Нечего скрывать…

Адам Петрович. Обманываешь… До чего дошло! Мне, мне, твоему другу, твоему отцу, чужие люди рассказывают и открывают глаза… Разве это не удар?

Людмила. Чужие люди рассказывают?

Адам Петрович. Да, Людмила, чужие люди.

Людмила. Тогда вот что… Ты, милый, на сплетни внимания не обращай… Подожди, я тебе сама все расскажу. Мне давно уже пора посоветоваться с тобой… Не сердись же, ну не сердись же, дорогой мой! Пойми, что трудно девушке разговаривать о таких вещах, а матери у меня нет.

Адам Петрович. Это, конечно, верно, но…

Людмила. Завтра, завтра… не сегодня… Обо всем, до конца… Все точки поставим. (Поцеловала и убежала).

Адам Петрович. Отбивается от рук девка, растет. Выросла. В одно прекрасное время вильнет хвостом — и поминай, как звали… Кременской — человек серьезный, на хорошем счету, образованный… Надо подумать… Зять будет на высоком посту. Это верно. Это очень верно. (Уходит.)

Кременской снова отыскал Машу.

Кременской (продолжает). Постой, Маша! Мы тебя два раза премировали платьями, да швейной машиной, да библиотекой, да шефы премировали, да колхоз. Маша, сколько у тебя платьев?

Маша. Сколько? Девять. Два кашемировых, три шелковых, одно шерстяное, одно газовое.

Кременской. Газовое?

Маша. Зато два ситцевых.

Кременской. А ситцевые уже, наверно, не носишь?

Маша. Нет, когда на собрания — надеваю.

Кременской. Девять платьев, а такая сердитая! Сядь, послушай меня серьезно. Ты же еще девчонка… Сколько тебе лет дать? А под твоим руководством сколько человек?

Маша. Пятьдесят.

Кременской. Шутка! Под ее руководством бригада в пятьдесят душ. Ты член правления, ты первый человек в колхозе. Ты знаменитость по району: у нас на съездах, на слетах в Москве, среди лучших людей — ты!

Маша. Я в делегации и со Сталиным Иосифом Виссарионовичем беседовала, четыре раза на вопрос отвечала.

Кременской. К тому я и говорю… Почему ты всегда смотришь исподлобья, будто обиженная или чужая? Бал, а ты сердитая.

Маша. Так… Я, наверно, нездоровая.

Кременской. По лицу не видно. Нет, ты постой… У вас что-то случилось нехорошее?

Маша. Нет, обыкновенно.

Кременской. А я вижу, что необыкновенно. Я по приезде заметил. Пойдем-ка в сторону… У тебя у самой ничего не вышло неудачного?

Маша. У меня — нет.

Кременской. Значит, вы что-то от меня скрываете. Это мне не по душе. Мой актив, мои ребята, комсомольцы, опора… Так дело не пойдет.

Маша. Бал портить не хочется.

Кременской. Опять председатель что-нибудь натворил?

Маша. Конечно, опять. Он тип и алкоголик. Он вчера поехал в Ме-Те-Се за английскими поросятами и вам рапорт повез… Знаете? Ага. Как же, знаете! Он напился, как самый последний тип, из саней выпал и на четырех ногах шел, пока лошадь не стала. Ну ладно уж, пускай на карачках идет, но он же в лесу всех английских поросят потерял, а приехал без памяти… И что же? Портфель свой тоже потерял, колхозную печать тоже потерял и партийный билет потерял. «Отчего ты, Маша, сердитая? Сколько у тебя платьев?..» Бросьте, товарищ Кременской Я не девочка и скрывать ничего не стану. Вот! (Уходит.)

Кременской. Старухин, иди сюда, давай с тобой пошутим. Ты мне бала не порть. На нас люди смотрят. Изобрази веселую рожу, будто я тебе анекдоты рассказываю. Улыбайся. Поросят потерял?

Старухин (деланно улыбаясь). Потерял.

Кременской. Хохочи, Старухин. Колхозную печать тоже потерял?

Старухин (смеется). Виноват… Утратил.

Кременской. Предъяви партбилет.

Старухин (заплакал). Тоже срыв… срыв биографии. (Закрыл лицо руками, плачет.)

Адам Петрович. Товарищ Кременской, зачем сейчас? Ах, Машка, ах, злобная душа!..

Кременской. Не ахай, Адам Петрович! Жаль, что вы по-свойски, по-дружески от меня скрываете. Его под суд отдать надо, а он у вас на бал явился. Над нами же люди смеются, и правильно делают.

Адам Петрович. Что же предпринять?

Кременской. Снять.

Адам Петрович. Не сейчас же?

Кременской. А почему не сейчас?

Адам Петрович. Как же это сделать?

Кременской. Очень просто… Музыка, прошу одну минуту перерыва! Товарищи, прошу собраться всех сюда!

Голоса. Начальник зовет!

— Просят всех…

Собрались. Насторожились.

Кременской. Я имею экстренное заявление. Здесь у нас почти весь колхоз налицо.

Голос. Подавляющее…

Кременской. Прошу правление выступить вперед.

Тимофеич. Члены правления, выходите!

Те выходят.

Кременской. Речь идет о председателе. Тут у вас с председателем вышел вроде конфуз. Докладывать? Или без меня знаете, о чем говорю?

Голоса. Знаем…

— Все знают.

Кременской. Конфуз не первый, и у вас и у нас все меры терпения переполнились. Дело ясное. Давайте тут же и снимем нашего председателя, как говорится, с музыкой. Правление имеет свое слово.

Правление устремляет взоры на Тимофеича.

Тимофеич (поднял руку). «За»!

То же сделало правление.

Кременской. Голосуйте с активом.

Голоса. Нечего голосовать.

— Ясно.

— Благодарим.

Кременской. Что поделаешь, больно рассеянный парень Старухин. Может быть, ему партийный билет не нужен, раз он его потерял, а вот английские поросята колхозу необходимы. Пойди домой, Старухин, сообрази там, как доставить колхозу поросят. Не обижайся… такой случай. Музыка, давай дальше!

Старухин уходит.

Кисетов. Ну, начальник, до того ты нас удивляешь, что мы веру в свои глаза потеряли! Это ведь арабские сказки. Бова-королевич[69]. Клянусь духом! Не то что на работе, а на живой душе человека… слышишь, начальник, на душе человека отражается политотдел.

Кременской. Отражается?

Кисетов. Убийственно. Я — что такое? Арабская сказка, темный Магомет. Я до тридцать второго года баклуши бил. Нынче же иду в шеренгах… Спросите нашего бригадира, красноармейца товарища Дудкина… Дудкин, скажи, кто я в колхозе?

Дудкин. Это самый злой ударник, товарищ Кременской.

Кисетов. Но был я — враг! На собраниях лампы тушил, петухом кричал, головой бился о стену до ужаса, и оратор не мог говорить. Есть в моей душе тайна? Есть. Что за тайна? Открыть?

Кременской. Открой, открой, раз на то пошло.

Кисетов. Но — наедине. Только наедине.

Кременской. Давай.

Кисетов. Вот вы меня премировали костюмом с жилеткой. Заслужил, благодарю. Но почему я, Кисетов, только кандидат в члены правления, а, скажем, не председатель? Почему я хожу рядовым колхозником? Почему у нас в правлении сидят одни обалдуи? Что же я, Кисетов, — дурак, плохой хозяин, вор, пьяница? Скажу откровенно, почему мы еще подлецы, и я тоже. Нет в нас чести… честности в нас нет. А колхозная честность — жестокая. У, какая жестокая!

Кременской. Знаю, брат, знаю! Но ты рассказывай.

Кисетов. Например, бригадирша наша — Машка, лицо тебе известное?

Кременской. Еще бы!

Кисетов. Это же, просто сказать, извините, самая вредная девка, но для нашей колхозной жизни — прекрасная барышня. А вот комсомольский секретарь, агрономша Людмила Адамовна, просто сказать, прекрасная барышня, а для нашей колхозной жизни человек неподходящий.

Кременской. Отчего же ты их так разделил?

Кисетов. Для твоей приглядки. Приглядись. А там кто его знает?

Входит Лагута.

Лагута. Перебить могу?

Кременской. Здравствуй, Лагута! Какая будет зима?

Лагута. Зима будет вострая. Но ты дай вас перебить. Могу?

Кременской. Перебивай.

Лагута. Позвольте вас поблагодарить за такое честное и роскошное препровождение нашего председателя от имени нас.

Кременской. Старикам понравилось?

Лагута. То есть скажи сейчас: молитесь на меня — будут молиться, но только стесняются, конечно. Нет, ты просто как угадал, что у нас болит, и сделал всем роскошный праздник.

Маша с молодежью уводит Кременского.

Маша. Наши старики танцуют. А то скоро умрут, не увидите.

Кременской. Пойдем со стариками танцевать. (Кисетову.) А ты хорошо рассуждаешь, товарищ. Надо тебя порекомендовать в председатели. (Уходит.)

Кисетов (Лагуте). А что, и запрягут?

Лагута. Конь важный.

Кисетов. Нет, я повешусь, а в председатели не пойду!

Лагута. Кисетов ты наш, Кисетов, оставь темные слова говорить, давай сегодня гулять. Наша жизнь!

Кисетов. Пока не пропал, погуляю модным кавалером. Стань, Лагута, вроде ширмы, я новые штаны со складкой надену. Премия! (Тут же, под прикрытием Лагу ты, переоделся.) Просто сказать: испанский барон. Как по-твоему?

Лагута. Да… (Смотрит, оценивая.) Инженер… (Вдруг.) Наша жизнь! Пойдем гулять.

Кисетов. Пойдем плавно.

Лагута и Кисетов, обнявшись, уходят. Входят Кременской и Людмила.

Кременской. Вы сегодня прекрасны, Людмила Адамовна. Вы камертон бала. Я вас вижу, как парус, играющий с волнами.

Людмила (в тон его шутке). А вы… ослепили всех наших дев, пленили дам и навсегда покорили стариков. Сколько любви одному! Я завидую и тоскую.

Кременской. А что? Вышел бал? Вышел?

Людмила. Ну, вышел.

Кременской. А ты со мной спорила, что не выйдет.

Людмила. Спорила… А кто, позвольте узнать, все это устраивал, придумывал, ночей не спал?.. Жди от таких нахалов благодарностей!

Кременской. Мы тебе в золоченом багете пришлем похвальный лист с печатью на сургуче. Нет, Людмила, хорошо. Молодцы ребята! Слушай, Люда, ты не хочешь выйти на воздух, голова у тебя не заболела?

Людмила. Голова у меня кругом идет, но уходить неудобно.

Кременской. Почему неудобно?

Людмила. Некрасиво.

Кременской. Почему некрасиво?

Людмила. «Почему», «почему»!.. Я лучше тебя знаю, что удобно и что красиво. Сядь, пожалуйста, и скажи: зачем ты им пить разрешил? Начальник политотдела делает смелые жесты? Так? По-моему, это неприлично.

Кременской. Правило деления знаешь?

Людмила. Ну?

Кременской. Каждый из принесших вино выпил бы свою бутылку за дверью наедине с самим собой, а теперь надо делить на всех. Я лучше тебя знаю, что прилично и что неприлично. Меньше строгости, Людочка, проще относись к людям.

Людмила. Все у тебя просто. Устройте ему колхозный бал. «Это очень просто». Все ясно, все просто, как картошка.

Кременской. Людмила, я смотрю — ты что-то невеселая стала. Напутали? Бал не ладится? Не понравилось, что я Старухина прогнал?

Людмила. Не то… Жизнь у меня не ладится.

Кременской. С отцом поссорилась?

Людмила. Отец узнал, обиделся — и прав. Вот что досадно!

Кременской. Я тебе тоже хотел давно сказать: не нравятся мне эти твои тайны. Во-первых, ничего не скроешь — и зачем? Мы решили жить вместе, мы любим друг друга. Пока нас разделяет наша работа: тебе надо сидеть на участке, ты агроном, а я больше всего сижу в седле. Разве мало людей, которые видятся со своими женами раз в месяц? Чего же тут скрывать?

Людмила. Отцу не нравится, тебе не нравится. Спасибо!

Кременской. Скажи, зачем ты скрываешь? Объясни спокойно и просто.

Людмила. Все у тебя спокойно, просто, точно.

Кременской. Ну давай будем рыдать.

Людмила. Именно рыдать! Мне до слез больно, а ты не видишь. Как хотелось устроить все красивее, праздничнее. Эх, черт! Устроились бы наши дела, уехала бы я к тебе, собрали бы мы с тобой твоих друзей, твоих родных, всех наших ребят и объявили: вот мы с тобой муж и жена. Ура! И тогда целуйся напропалую. А то безо времени отец узнал, пойдут объяснения… Он прекрасный человек — правда, но не вышло так, как я задумала.

Кременской. Подумайте, какое горе! Больно до слез — у нее свадьба не вышла.

Людмила. Не свадьба, а праздник моей личной жизни.

Кременской. На этих свадьбах больше порнографии, чем праздника… «Горько!..» Пошло оно к черту!

Людмила. Ты не понимаешь меня и, пожалуйста, не высмеивай. Для меня это принципиальный вопрос.

Кременской. Ничего принципиального здесь нет. Брось, Людмила! И жить будем вместе, и вечеринку устроим, и не о чем тут болеть, и незачем ссориться. Кончено!

Людмила. Отец идет… Ладно. Я с тобой тоже по этому поводу поговорю. Ты не понимаешь меня, Николай, Ты на многие вещи смотришь не так, как привыкла смотреть я. Вот у тебя хорошее настроение, а у меня в душе плохо. Отец идет.

Подходит Адам Петрович.

Папан, подвыпил?

Адам Петрович. Не могу скрыть… (Кременскому, интимно.) Ну, она-то еще девчонка, пороть надо, а ты взрослый человек и скрывал от меня… Хорошо, не обижаюсь, понимаю. Молодость всегда вне закона. Целую. (Уходит.)

Людмила. Удивительный старик.

Кременской. В самом деле, на черта ты скрывала? Неумно.

Людмила. Перестанем, наконец, ругаться! Не хочу! А то возьму и при всех тебя поцелую…

Кременской. Ну, это ты брось… брось… некрасиво.

Людмила. Не беспокойся, я лучше тебя знаю, что красиво, что некрасиво.

Входят Маша, Лизавета, Дудкин, Барашкин.

Барашкин (поет). «Снился мне сад в подвенечном уборе…»[70]. «Ах, снился мне сад в подвенечном уборе…». «Снился мне сад…».

Маша. «Снился», «снился», а дальше?

Барашкин. Забыл… Кто желает игру «флирт»? Ловите момент, женюсь.

Людмила. Барашкин, что с вами? Как вы оделись?

Барашкин. Мода… Женюсь. Нам что? Кто желает «флирт»? Играю насерьез.

Дудкин (рассматривает игру). Поди ж ты, слова какие… Ну-ка, клюнем разок. Кому же отдавать?

Маша. Кому? Кукла! С кем хочешь флиртовать. А еще галстук надел!

Барашкин (Людмиле). Резеда… Со значением.

Дудкин (Лизавете). На… да никому не говори.

Лизавета. «На», «на»!.. А где читать? Какой фант?

Дудкин. Ага! Теперь и я допер. Дай сюда! Погоди… Ге-ли-о-троп… посередине. Никому не говори.

Лизавета (убегает в сторону, читает по складам). «Ка… как… вы… смо-три-те… на брачные узы Ги-ме-не-я?»[71] (Таинственно ищет ответ.)

Маша. Товарищ Кременской, вы, пожалуйста, не уходите, я вам пришлю сейчас один флирт.

Кременской. Вот как!.. Ну давай.

Людмила. А ну пофлиртуемся! (Барашкину.) Роза.

Барашкин (прочел молча). Тонко ходите. Но я не обидчивый.

Маша (Кременскому). Прочитайте гиацинт.

Кременской (читает вслух). «Не будьте холодны, как лед океана…».

Маша. Читайте на уме. Разве можно тайны открывать?

Кременской. Виноват! Читаю на уме. Значит, надо ответить?

Людмила. Еще бы!

Барашкин (Маше). Одуванчик, со значением.

Маша. Одуванчик? Замазали его как. (Читает отойдя.) «Ваши глаза меня пленяют, но вы подобны коварной царице Тамаре»[72]. А что? Я тебе дам! (Ищет ответ.)

Лизавета (Дудкину). Настурция.

Дудкин. Как? Ладно, найду. (Волнуется.) Игра вроде, а… (Читает.) «Уйди, уйди! К чему мольбы и слезы?» (Фыркнул.) Игра вроде, а потеешь. (Сел, напряженно ищет ответ.)

Маша (Барашкину). Прочитайте-ка левкой.

Барашкин (прочел). Вы шутите или вполне?

Маша. Вполне.

Барашкин. На флирт не обижаюсь, но зря не цените. (Лизавете). Вербена, со значением.

Лизавета (отбегает, читает по складам). «Ку… Ку-пи-дон[73] пронзил мне сердце раскаленной стрелой».

Дудкин мрачно читает карточки.

Кременской (Маше). Тубероза.

Маша. Сейчас… (Читает шепотом.) «Я труп давно. Душа моя остыла, а в сердце мрак и тишина». (Кременскому.) Как же! Так я вам и поверила!.. Труп!

Кременской. Нет, ребята, я над этим делом моментально усну. Валяйте… Пойду к нашим мужикам. (Дудкину.) Василий, конь в порядке? А то мне к утру.

Дудкин. Только мигните.

Кременской. Ладно. (Уходит.)

Дудкин (Маше). Отдай ей примулу.

Маша. Кому — ей?

Дудкин. Лизавете.

Маша. Что отдать?

Дудкин. Примулу, говорю.

Маша отдает.

Лизавета (так же, в стороне читает). «Я вас люблю, как ангел бога, я вас люблю, как брат сестру, я вас люблю, как в саду роза, и больше не могу любить».

Барашкин (Лизавете). Я ожидаю ответа насерьез.

Дудкин. А ты, Васька, не подначивай, а то шутки — шутками… Я не посмотрю, что штаны бутылками надел.

Людмила. Дудкин, это флирт. Это значения не имеет.

Дудкин. Знаем!.. (Лизавете). Отвечай.

Лизавета (Дудкину). Нарцисс. (Барашкину.) Незабудка.

Дудкин. Ишь, ты, разошлась как! (Читает.) «Но я другому отдана; я буду век ему верна»[74]. (Пораженный, молча вырвал у Барашкина карточку.) А ему — незабудка? (Читает.) «Мое сердце подобно блуждающему огню. Успокойте его». (Лизавете). Так? Да? На Ваську меняешь? (Бросил карточки.) Васька, идем на улицу… а то отнесу!

Барашкин. Скажите ему, что он тогда не кавалер.

Входит колхозниица с подносом.

Колхозница. Дорогие гости, кто не откушал медового компота? Густой компот, сладкий, с курагой.

Дудкин. Я не кавалер? Да? А ты кавалер? Да?! (Схватил с подноса стакан с компотом и выплеснул его в лицо Барашкину.) Флиртуй теперь!

Барашкин. Борта… Борта пропали! Кто за борта отвечать будет? Я в суд подам! Позвали на бал, а потом компотом обливаете.

Дудкин. Идем на улицу!

Барашкин. Не надо. Мы не желаем скандалить. Мы утремся. Мы молчим. Мы борта новые поставим. Мы на это дело смеемся и поем: «Снился мне сад в подвенечном уборе…». (Засмеялся и ушел.)

Людмила (Дудкину). С таким дураком… И не стыдно?

Лизавета (Дудкину). Вон вы какой… Скандальный! Или помирись с Барашкиным, или выйду замуж за Васю Барашкина.

Кременской (вернулся). Почему тихо? Почему не поете? Бросьте эту бузу с маслом!.. Музыка, давайте самое веселое! Людмила, пойдем танцевать! Маша, Дудкин, красавицы, цвет колхоза, разводите веселье до утра!

Снова, как и вначале, музыка, танцы.

Картина вторая

В доме Маши в ту же ночь. Маша, Людмиила, Евдокия.

Евдокия. Мало гуляли, не по-нашему празднуете. То-то мы!

Маша. То-то вы!.. Сама говоришь — к рождеству побираться ходили.

Евдокия. Это ж в молодости было. Я говорю, как после замужества мы жили.

Маша. «Жили»! Если бы не Адам Петрович, мы бы с тобой с голоду пропали. Если бы не они (указала на Людмилу), мы бы теперь на кладбище лежали.

Евдокия. Это, милая, уже при твоих большевиках.

Маша. А до моих большевиков соль занимали. Сама рассказывала. Спи, мать!

Евдокия. Заносчивая, модная, как барыня! Платье какое, все облегло… как нагую. Тьфу! Я б такого платья в молодости никак не надела. Тьфу! (Уходит.)

Маша (Людмиле). Чего молчишь? Пришла, села, подперлась рукой, как старуха, и смотрит на меня, как будто не видала. Какая у тебя прическа трудная… как срисованная. Ты плоишься?[75]

Людмила. Маша, не говори «плоишься» — это дурацкое слово.

Маша. Хорошо. Спать ляжешь?

Людмила. Нет, пойду на улице постою. Голова болит.

Маша. Ты меня всегда учишь, как слова говорить, какие книжки читать, а вот про любовь ничему не научишь.

Людмила. Меня самое надо учить.

Маша. А по этому делу инструкций каких-нибудь, тезисов, что ли, нету?

Людмила. Каких тезисов?

Маша. Словом, руководящего материала для любви нету?

Людмила. Ты же Пушкина у нас читаешь, ты «Евгения Онегина», по-моему, уже наизусть выучила. Там очень много руководящего материала для любви.

Маша. Это само собой. А ты скажи мне лучше вот что. Если свободная барышня пишет свободному кавалеру письма, то это и теперь неприлично или только при старом режиме?

Людмила. Видишь ли…

Маша. Нет, ты мне скажи: да или нет?

Людмила. В самом деле, написала бы я? Нет.

Маша. Значит, я бы написала. И знаешь почему? Ты обманываешь. Ты бы написала. Я тебя тоже знаю. Я тебя тоже понимаю. Ну, дорогая, ну засмейся, ну давай говорить про любовь!

«Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как в бури…».

Думаешь, не знаю? Да, да…

«Как бури…»

Сейчас вспомню.

«Как бури внешние полям…

Ее порывы благотворны…».

Людмила. И не «внешние бури», а «вешние». Читаешь, а не понимаешь смысла.

Маша. Конечно, вашего Пушкина нам нельзя понять. Почитай, Маша, роман «Лапти»[76]. Если для нас, то «Лапти», если для вас, то Стендаль,

Людмила. Как ты сказала?

Маша. Стендаль.

Людмила. Где Стендаль? У кого ты видала?

Маша. Кременской перед балом принес книжку, а ты и не знаешь?

Людмила. Где? (Взяла книгу.) Вот милый.

Маша. Ага, милый!

Людмила. Что?

Маша. Жук пролетел.

Людмила. Ворчишь?

Маша. Ворчу. (Ворчит.) А говорит — нет… «Милый»!.. Уходишь? Голова болит?

Людмила. Да, болит. Поцелуй меня,

Маша. Пожалуйста. (Целует.) Только ты меня не унижай. Не такая я темная, и Пушкина я теперь понимаю. Не все, конечно. Чего не разберу — узнаю.

Людмила уходит.

«Милый»!.. Какое вам дело, что он милый? Пожалуйста, без милых! Мы сами знаем, что он милый. И вот сейчас возьму первая и напишу ему письмо, что я его очень люблю. Да. Легко сказать… А что? Если бы это было нарочно, а то… Как же я ему первая напишу? «Уважаемый товарищ Кременской, я вас второй месяц…». (Хохочет.) Вот, скажет, дура! Может, написать «любви все возрасты покорны»? И выйдет, что я несовершеннолетняя. Окончательно не знаю, как ему написать. Не голова, а редька! Все-таки не писала же я таких писем, и никто нас этому не учил. «Еще кланяемся, с тем до свиданья». «И еще кланяюсь вам, товарищ Кременской… С тем до свиданья…». А как на самом деле составляла Татьяна письмо Евгению Онегину? Как она возвышала любовь? Татьяна была поумнее меня, можно сказать… Куда она прячет сочинения Пушкина? Сейчас был здесь. (Ищет.) Где же Пушкин? Надо же мне учиться сейчас. Вот он — сам Пушкин. (Перелистывает.) «Уж небо осенью дышало…». «Деревня, где скучал Евгений…». Дальше: «Он слушал Ленского с улыбкой…». «Сердечный друг, ты нездорова…». «Оставь меня, я влюблена…». Вот оно, начинается! «Письмо Татьяны предо мною;

Его я свято берегу…».

Фу, у меня даже сердце трепещет! Я тоже нездорова. Вот оно…

«Я к вам пишу — чего же боле?

Что я могу еще сказать?»

И складно и трогательно.

«Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать».

Зачем же? Зачем же так прибеднячиваться? Это уж, знаете, я в корне не согласна! «Презреньем»… «наказать»… Это у меня никак не получается.

«Но вы, к моей несчастной доле

Хоть каплю жалости храня,

Вы не оставите меня».

Какая-то она угнетенная, что ли, а ведь жили богато.

«Зачем вы…».

Ах, как хорошо! Ах, как подходит для моих чувств!

«Зачем вы посетили нас?

В глуши забытого селенья

Я никогда не знала б вас,

Не знала б горького мученья».

Нет, не подходит. Теперь нет забытых селений. Теперь все селенья на учете. Это письмо отсталое. «Мученья» хотя подходят…

«То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя…».

Что же это? «Совет» и «небо»… Религия… Вот обидно!

«Кто ты, мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель…».

«Ангелы-хранители»… Смешно. «Искуситель коварный»… Что такое искуситель? Черт? Татьяна, а мне не подходит. Пушкин, а мне не годится. Вот обида! Может, я зарвалась и считаю себя культурнее такой знаменитой барышни? (Вдруг.) Пишу! Пишу это место своими словами, как она!

«Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает…».

Правда, очень правда.

«Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна».

Это очень прекрасно. Но только Татьяна была опять-таки малоактивная. Разве можно так опускаться? «И молча гибнуть я должна». А если поставить вопрос ребром — и молча гибнуть я должна? «Люблю» — пожалуйста, но без этих «молча», без разных «я вас люблю», без всяких писем. Подумаешь — Пушкин! Тоже, наверно, были хорошие цацы со своим Евгением Онегиным! Конечно, они беспартийные, помещики… А Николай Кременской… Прискачет он на рассвете в поле, сам веселый, и он всех знает, и все мы знаем его. Нет, он наш, и он у нас герой… вот как я его обожаю. Я тоже, наверно, несчастная. Ах, милый, дорогой Пушкин! Написать? Да? «Я вас люблю — чего же боле? Что я могу еще…». Правильно. Рассудок уже не работает.

Входит Людмила.

Людмила. Машка, пойди глянь на барометр у отца.

Маша. А что?

Людмила. Снег пошел.

Маша уходит, возвращается.

Ну, что там?

Маша. «Что», «что»!.. Все равно что.

Людмила. Машка, что ты как пьяная?

Маша (обняла ее). Людмила, я влюбленная…

Людмила. Машка, в кого? В кого?

Маша. В товарища Кременского.

Людмила. Ты ополоумела!

Маша. Знаю.

Людмила. Я так и ждала. Машка, ты ополоумела!

Маша. Знаю уже.

Людмила. Он очень любит тебя. Ты у него на особом учете. Но нельзя же нам понимать любовь наших руководителей как чисто половую любовь.

Маша. «Чисто половую»… Иди ты, бессовестная! Я его, как на картине люблю.

Людмила. Машка, выкинь из головы любовь… Это не любовь, а простуда, глупости, романтика. Я в институте по двум профессорам подряд убивалась.

Маша. И по двум прошло?

Людмила. Давно забыла.

Маша. Тогда не жалко. Тогда пускай проходит. Хорошо тебе жить — большой, умной, начитанной. «Романтика»… Спасибо тебе за руководство. Эх ты, душа моя!.. Ну, спелись! Чего ты прибежала? Снег?.. Понимаю.

Людмила. Машка, свеклу копать утром надо, а то в земле померзнет. Машка, девять гектаров, ты знаешь?

Маша. Сейчас надену сапоги.

Людмила. Я всех комсомольцев на балу мобилизую. Машка, выведешь свою бригаду?

Маша. Выведу. Сейчас сапоги надену. (Снимает платье). Какое легкое… как цветок… «Маша, сколько у тебя…».

Людмила. Маша, ты еще поспи с будильником.

Маша. Где там! Четвертый час. Беги, а то пойдут парами — не найдешь.

Людмила уходит.

Девять гектаров… Свекла полусахарная, на работу самая тяжелая. Симку, Лушку, Нюшку, Аграфену… Ох, и ругаться будет Аграфена Матвеевна!.. Тринадцать душ на полусахарную, самых цветущих колхозниц, самых цветущих и сознательных, я пошлю на полусахарную. (Над своей папкой с бумагами.) А этих куда? Пяльцина, Ласточкина, Козырькова, Бухвастова… Эти неповоротливые, эти печальные, теплые. Мамаши! Их тоже вместе с цветущими, пускай худеют. На кормовую — Стешкино звено. А самое легкое — свекла египетская. На египетскую выйдут у нас тощенькие, старые и ледащие. По этому плану мы их распишем на три отряда. (Садится, пишет, углубилась. Вдруг вскочила и прочла). «Я вас люблю, товарищ Кременской, и больше ничего мне не надо ни от вас, ни от себя. Пожалуйста, не смейтесь и никому не говорите. С комсомольским приветом. Я». Романтика?.. Ну что же! И не боюсь. И пошлю ему по почте лично и не погибну никогда.

Картина третья

На улице в ту же ночь.

Входит Тимофеич.

Тимофеич. Адам Петрович, где вы? Вот вам, растерялись! Значит, у меня уже голова запьянела. Нет, прошу покорно, я все взвешиваю… Адам Петрович, это вы идете? Куда вы пошли?

Адам Петрович (входя). Называйте меня человеком пустым и легковесным, а я дальше пойду прожигать жизнь.

Тимофеич. Боже мой, ум работает, а в глазах крутится… Постойте, Адам Петрович, постойте, дорогой мой.

Адам Петрович. Опять ты будешь меня увещевать?

Тимофеич. Не понимаю вашего расстройства. Почему бы вам не сесть в председатели? Такой подходящий человек, но темный. Сколько лет я тебя знаю, и все же вы загадочная птица.

Адам Петрович. Ты, Тимофеич, наивный старик.

Тимофеич. Приехали вы к нам с дочкой вроде дачника, рыбу ловил, потом оказался экспортным уполномоченным, потом сделался коровьим специалистом. Стали у нас фермой заведовать, теперь около партии околачиваешься, а работать не желаешь.

Адам Петрович. Не желаю в председатели идти, желаю в Москву.

Тимофеич. Поймите, Адам Петрович, этот колхоз, имеющий шестьдесят дворов с таким дружным, безобидным населением, я бы назвал красным раем. Что вам надо, скажите? Вы же знаете, Адам Петрович, что я здесь пуп земли. Вы поглядите. Вот оно — идет правление. Вот вам первый Модест, по фамилии Ворон. Глухой, как дырка, но дурак еще глубже. Это звезда, бессменный член правления.

Входит Ворон, остановился.

Ворон. Вы меня приглашаете? Куда?

Тимофеич. Женить думаем.

Ворон. Ты мне в левое ухо крикни. В левое.

Тимофеич. От него теперь не отвяжешься. (Кричит в ухо.) До свиданьица!

Ворон. А-а-а… Протоколы подпишу. Там буквы не такие проставлены. Буквы проставлю. (Уходит.)

Тимофеич. Писарем в старой армии служил, но человек честный. Вы постойте! Вот для вас еще член правления, одинокий пролетарий, колхозный чеботарь Степа Бессмертный. Не знаю, почему, но испуган судом. Суда боится до болезни живота. Хотите, я его напугаю?..

Входит Бессмертный.

Степа, поди-ка к нам. Степа, судом пахнет. Старухина-то — тю-тю, к прокурору.

Бессмертный. За… завлекаете меня… Игнорируете прокурором… А Старухина уже увезли?.. Да нет, вы завлекаете… По какой же его статье взяли? По глазам вижу, что игнорируете. А ведь вполне возможно… все под судом ходим. Планета… (Уходит.)

Тимофеич. Побежал баню топить. Белье сменит, три дня худеть будет. А ведь парень неглупый, но лишь шепни ему про суд — что хочешь сделает, жену бросит. А Девушкина знаете? Как же, скопец. Усы белесые растут, но все равно скопец.

Входит Девушкин.

Девушкин, куда?

Девушкин. Спать к жене.

Тимофеич. Ты свеклу копать выходи.

Девушкин. Мне все равно. (Уходит.)

Тимофеич. Вот вам и весь парад!

Адам Петрович. А Машка? Это у тебя как?

Тимофеич. Это для газеток, для удивления. Адам Петрович, мы люди пожилые, кусаные. Девчонка… какой у нее ум? Дважды два — три? В поле, как в аптеке работает, чертов глаз; но может ли она жизнь различить, как мы? Не-ет! Я творец в колхозе, и уж если вы со мной боитесь работать, то с кем же вы не побоитесь?

Адам Петрович. Сядь здесь, поближе, я тебе, приятель мой, скажу про мою душу. Хочется мне сказать тебе правду, раз уж выпили мы с тобой за верность. У меня душа фронды[77], я по натуре версальский[78] француз… Вот что я такое… Убедился?

Тимофеич. Француз, а Петрович… Не может быть…

Адам Петрович. Я француз условно, француз душой. Кто здесь знает, в каком городе, на какой улице жил Адам Петрович и в чьем особняке? Может быть, по мне где-нибудь давно панихиду отслужили, а я за всю революцию даже толком не голодал, ибо я сибарит. Дочь у меня устроена, я еще молод, у меня прекрасная внешность. Четыре верных хода — и мне будут в Москве по утрам подавать автомобиль. (Вскочил.) Постой, постой, что это я наплел! Положим, он о фронде и о сибаритах ничего не знает, а сообразить может. Молчит, подлец. И мужик свой, а боюсь — вдруг брякнет… (Сел.) Тимофеич, выпили мы с тобой… хе-хе-хе… пьяны, милый мой старик, а я тебе тут хвалюсь небылицами. Заврался Адам, до француза дошел. Раскуражился… «Не желаю в председатели идти, желаю в Москву!» Чепуховина! Хоть завтра сажайте меня в председатели. Беру колхоз и говорю при свидетелях.

Входит Маша.

Давай на этом пожмем руку. Руку, приятель! Давай же! Что такое? Спишь? Ты спал? Он спит?.. Маша, Тимофеич сел и спит, вот красиво.

Маша. Чего же тут красивого? Напился, как зюзя, и спит.

Адам Петрович. Он очень милый старик.

Маша. Напрасно вы с ним водитесь. Он хоть от кулаков отказался и первый все колхозу сдал, но руки у него зудят.

Адам Петрович. Руки — не душа. Он душой колхозник. Ах, Мери, Мери, ничего ты не знаешь! Ты еще тот же самый ребенок, которого я учил читать: «бе-а — ба», «бе-а — ба». «Ба-ба». А ты учишь меня! Неужели ты меня не уважаешь как отца?

Маша. Уважаю… и мне жалко.

Адам Петрович. Что тебе жалко?

Маша. Что вы пьете. А вам теперь пить совсем невозможно. Вас хотят поставить председателем. И еще вам скажу: мне будет очень обидно, если на вас покажут пальцем, потому что вы мне, правда, за отца… Как сказать это? Вроде за знакомого отца.

Адам Петрович. Тронут! Это важное соображение. На меня пальцем показывать нельзя. Иду домой молча и трезво. Людмила дома?

Маша. Нет, на балу комсомольцев мобилизует.

Адам Петрович. Скоро вернетесь с ней?

Маша. Она — скоро, я — нет. Я еще Дудкина покараулю, он где-то тут поблизости за Лизаветой убивается.

Адам Петрович. Цветите, дети! Какая ночь… как арфа!

Расходятся.

Тимофеич (встал). «Сибарит». «Си-ба-рит». Си-би-ряк. Сибирская язва! (Уходит.)

Входят Дудкин и Маша.

Дудкин. Маша, разбей у них этот кувшин. Она ведь дура здоровая, лупоглазая. Чем она прельстилась? Пузырями на штанах. Она сердца моего не чувствует. Она — мертвая оглобля, бессмысленный валенок. Вот что такое она!

Маша. А зачем же ты ее любишь?

Дудкин. По вкусу она мне. Миловидная она. Глаза на выкате. Статная. Ух! Роза! Маша, дружба моя! Был я работником на мельницах, с мышами жил. В Красной Армии научили уважать себя, и оттуда я дал себе старт на достоинство жизни. Ты сейчас приди ко мне: у меня кровать лучше, чем у наивной девушки, я математику учу, как проклятый, я по утрам, голый, водой обливаюсь… Я строю социализм, но на кровати я один. Маша, прости меня, я пьяный!.. Васька, Васютка… жалко, что я его компотом облил. Жалею. Надо было бы керосином облить и поджечь. Маша, пускай я сознательный человек, но я ему ноги переломаю. Нечего ему будет вставлять в штаны с пузырями… нечего!

Маша. Дудкин, а ведь свеклу копать надо.

Дудкин. Ты меня на дисциплине не проверяй. Я пьяный? Не спорю. Но я буду трезвый. Я пойду за угол, побуду там один и стану трезвый. Неохота мне сейчас быть трезвым, но наша свекла не пропадет, а любовь моя пропадает.

Маша. Не пропадет, сам увидишь.

Дудкин. Скажи!

Маша. Не скажу. Иди за угол.

Дудкин. Маша, скажи, умоляю!

Маша. А за угол пойдешь?

Дудкин. Пойду.

Маша. Васька ко всем девчатам наперебой пристает и ко мне тоже. Я его завлеку до сватовства. Я его для тебя отобью у Лизаветы, нарочно. Теперь иди.

Дудкин. Ну, Маша, смотри! Вот перед тобой я. Если Лизавета изменит, то, клянусь тебе, я, Дудкин, сделаюсь таким бабником, таким сердечным соблазнителем, что у меня под окнами очередь стоять будет, что весь мир удивится и скажет: вот это да! (Уходит.)

Маша. А я так не страдала ни разу. Это, наверное, оттого, что я еще моложавая.

Входят женщины, весело поют.

Аграфена Матвеевна…

Аграфена Матвеевна. Манечка, умница! Вот, женщины, кого я люблю во всем нашем колхозе! Правдивая, любезная и миловидная наша умница. (Целует.)

Маша. Аграфена Матвеевна, свеклу копать пойдем?

Аграфена Матвеевна. Ты не осатанела, бывает? Бабы, потрогайте у нее затылок. А спать когда? Посмотрите, она уже сапоги надела, со списком ходит! Завидно вам стало, что народ возвеселился, зло взяло? Сразу его в грязь носом? Видите чертовку! Чего ж ты носом шмыркаешь, дура чертова?

Маша. За что ж я дура?

Аграфена Матвеевна. За то… за… у тебя глаза бессовестные.

Маша. Почему же глаза у меня бессовестные?

Аграфена Матвеевна. Ты настырная. Вот! Ты вредная и настырная.

Маша (вдруг резко). Зачеркнуть? Аграфену Матвеевну зачеркнуть? Иди спи. Кто тут еще из моей бригады? Тетя Нюша, вы как?

Нюша. Я — как многие.

Маша. А тетю Нюшу не зачеркнуть. Я светом за вами сама зайду. Спасибо, тетя Нюша! А то ведь я другую ночь не сплю. Мне трудно со всеми ругаться. (Уходит.)

Женщины расходятся. Входят Лизавета, Барашкин и девушки.

Барашкин (поет). «Снился мне сад в подвенечном уборе…».

Лизавета. А дальше как?

Барашкин. А дальше не знаю.

Лизавета. Значит, песня ни к чему, раз без конца.

Барашкин. Нет, у этой песни есть конец, только не знаю какой. Я не зря пою, я со смыслом пою.

Лизавета. Вы же в саду караульщиком были. Вы сады любите.

Барашкин. Сады люблю. Всю жизнь караулил бы сады, и больше ни черта мне не надо. «Снился мне сад…». (Хохочет.)

Лизавета. А чему гогочете?

Барашкин. Душа у меня простая.

Лизавета. Тогда давайте наши песни играть. Девки, давайте!

Запели песню. Входит Аграфена Матвеевна.

Аграфена Матвеевна. Ах вы, лошади! Я вторую ночь не сплю. Я студень всю ночь на бал варила. Я пироги пекла. Я опять иду первая, а вы здесь песни поете! Мне трудно со всеми ругаться, надо выходить свеклу копать.

Лизавета. Копать?.. Ну пойдем свеклу копать! Сейчас? Ну пойдем сейчас!

Запели, ушли. Входит Маша.

Маша. Аграфена Матвеевна! Вы пойдете с нашими цветущими ударницами на полусахарную, а немощных и ледащих я пущу на египетскую. Вы понимаете мой план? Мы опять будем первыми, Аграфена Матвеевна. (Уходит.)

Аграфена Матвеевна. Виду не подаст, что я ее ругала. Бровью не поведет. Люблю, хозяйка! План. Люблю.

Маша возвращается.

Маша. Я вам, Аграфена Матвеевна, на бригаде проголосую строгий выговор.

Аграфена Матвеевна. Что?..

Маша. Меня дурой можно называть вдвоем, меня на людях дурой называть невозможно. Меня тогда слушаться никто не будет, Аграфена Матвеевна.

Аграфена Матвеевна (подумав). Голосуй выговор. Хоть вредная ты, но склоняюсь, уважаю. Люблю.

Картина четвертая

В доме Маши.

Маша, Людмила, Евдокия. Людмила прихорашивает Машу.

Евдокия. Ну к чему, бессовестные вы, петрушку представляете над парнем? Моя уж так и быть юродивая, а ты, Людмила, девушка порядочная, взрослая.

Маша. Ты, мать, ничего не знаешь. Васька — хлюст.

Евдокия. У-у, голова с опилками! Я в твои годы по второму ребенку на сносях ходила.

Людмила. Это, Евдокия Поликарповна, счастье общедоступное. Вы завидуете Маше.

Евдокия. Мы были положительные, смирные. А это что ж такое? Завлекла парня, к дому прибила. Чулки принес…

Маша. Я чулки у него не взяла.

Евдокия. Шелковые чулки парень принес, в коробочке, а она их ему в морду швыряет. Швырять швыряй, но к чему доводить до того, чтобы молодой человек тебя подарками зазывал?

Людмила. Машка, а ты действительно пикантная.

Маша (вскочила, танцует). Пик-пук… (Людмиле). Извините, больше не буду. Сижу пикантная.

Евдокия. У, бессовестная! Парень за это время сомлел, а они что устраивают над ним? Они его на сватовство подманули.

Маша. Пускай не задается. Пускай Дудкину дорогу не перебивает.

Евдокия. Черт убогий, тебе дело какое?

Маша. Такое! Дудкин — наш дорогой товарищ, а этот — пришлый элемент.

Евдокия. «Элемент»! Все порядочные люди у вас элементы.

Маша. Васька — порядочный?.. Людмила, скажи ей, а я пойду руки вымою для пикантности. (Уходит.)

Людмила. Мамаша, он частный сторож.

Евдокия. Частный, да честный.

Людмила. А откуда у него стали деньги?

Евдокия. Заработал.

Людмила. Мы знаем, как сторожа зарабатывают. Артель взяла у колхоза сад в аренду и прислала своего сторожа. Пришел смирный парнишка Васютка Барашкин, иногда на улицу ходил, а теперь какие-то необыкновенные костюмы носит, с девушками обнаглел, женится направо и налево.

Евдокия. Как же с вами не обнаглеть, когда вы над ним измываетесь, как черт над грешной душой? Он за этим столом белугой ревел, жалился мне: смеются, а ему жениться край надо. Он же всерьез на Машку полагается. Он же свататься сейчас придет, сами говорите.

Людмила. Вот в этом и весь фокус.

Евдокия. А парень миловидный. Я б за него замуж разом пошла.

Входит Маша.

Маша. Мать, выходи замуж, надевай газовое платье!

Евдокия. У, юродивая!.. Прифификалась[79] как настоящая. Так убраться, так принежиться — и зря, как в пустой мешок. Тьфу на вас! Маша. Жених идет… Мать, прячься! Людмила, прячься!

Евдокия. Не девушки вы, а уроды!

Евдокия и Людмила уходят. Через некоторое время входит Барашкин.

Маша. Здравствуйте!

Барашкин. Покорно благодарим.

Маша. За что?

Барашкин. Так… к примеру.

Маша. Садитесь, если пришли.

Барашкин. Покорно благодарим.

Маша. Вы на дух выпили?

Барашкин. Немного есть.

Маша. Утрите губы, а то мокрые.

Барашкин. Покорно благодарим.

Маша. Что ж теперь делать? Поразговаривайте.

Барашкин. Печеньица хотите погрызть?

Маша. Давайте.

Барашкин. Штампованное, с буквами. Заместо семечек. Нам что!

Маша. Конечно.

Молча грызут печенье.

Барашкин. Я сейчас вас приворожу.

Маша. Что такое?

Барашкин. Сейчас найду. Тетенька из комода дала.

Маша (насторожилась). Тетенька! Не знала я, что у вас тут живет тетенька.

Барашкин. Мы — не бобыль.

Маша. Может быть, есть у вас здесь и дяденька?

Барашкин. Есть… но нет, но я с ним не вожусь. Он на меня сердитый.

Маша. Позвольте! А дяденька ваш не Тимофеич ли, заместитель председателя правления?

Барашкин. Не родной… так… далекий…

Маша. Почему же далекий, когда у вас и у него одна фамилия — Барашкины. Он вашему папаше брат? А папаша у вас где?

Барашкин. Я сирота, а Тимофеич мне хуже, чем никто.

Маша. «Никто»?

Барашкин. Фамилия одна, а кровь разная.

Маша. Тогда так… Какое мне дело! Ухаживайте еще.

Барашкин. Что нам родственник, верно?

Маша. Само собой.

Барашкин. Берите подношения.

Маша. Что это?

Барашкин. Серьги с индейским камнем… на золоте.

Маша. У меня уши не проколоты.

Барашкин. Значит, некуда надеть?

Маша. Некуда.

Барашкин. Ну, все равно.

Маша. Конечно.

Барашкин. Любовь — дело такое.

Маша. Какое?

Барашкин. Любовь, говорю, дело такое. Вы без привычки?

Маша. Без.

Барашкин. Обнять, что ли, вас или пока не надо?

Маша. Обойдется.

Барашкин. Я так, к примеру.

Маша. Вы дурачком прикидываетесь или на самом деле?

Барашкин. Откровенно?

Маша. Само собой.

Барашкин. Немного есть.

Маша. Почему спешите?

Барашкин. Обязанность природы требует, а я привлекательный, избаловаться могу.

Маша. За женой в колхоз войти хотите?

Барашкин. Душевно хочу, Мария Никаноровна.

Маша. Я бескоровная.

Барашкин. Купим… за наличные.

Маша. А деньги где? Заводите?

Барашкин. На другой день своим молоком напою… Я ваш.

Маша. Я немку думаю взять тысячи за три, на выплату, с фермы.

Барашкин. Против немки деньги кладу. Отвечайте — и концы в воду!

Маша. А что вы еще умеете делать, например?

Барашкин. С нами не пропадете. Гляньте в глаза попристальнее и скажите: где ж тут дурь?

Маша. Гляжу.

Барашкин. Третий месяц вы меня режете. Зачем же теперь вы убрались? Я вам из любви все сказал, теперь отвечайте — когда?

Маша. Стыжусь.

Барашкин. Я на стену глядеть буду.

Маша. Глядите.

Барашкин. Весь — ваш звук голоса.

Маша. Вот когда. К весне… в мае — июне… лучше после уборки, на тот год в эту пору.

Барашкин. Мина! Насмешка! Подкоп! Мне говорили, но я не полагал. Мне говорили, что вы с Дудкиным уговорились меня от Лизаветы отвадить. Все кругом у меня разбить хотите? Но я сажусь. Я тоже вас поставлю в положение. Платите деньги.

Маша. За что?

Барашкин. Я вам кулек поднес? Поднес при свидетелях. Семь с полтиной.

Маша. Заплачу.

Барашкин. В цирк со мной ездили в город?

Маша. Лошадь наша, колхозная.

Барашкин. Не спорю. А за два места по три рубля — шесть рублей — тоже колхозные? Бутерброды с холодной печенкой по семьдесят пять копеек — полтора рубля — тоже колхозные? Лимонад не считаю — вы не пили.

Маша. За одно место получите, а бутерброд я выкинула.

Барашкин. Теперь торгуетесь?

Маша. У меня деньги трудовые.

Барашкин. Не спешите, мы все вспомним. А чулки я вам приносил? Тридцать рублей.

Маша. Я их вам вышвырнула.

Барашкин. Это не считается. Расход ради вас.

Маша. Кто же вас, такого, вывел?

Барашкин. Не сбивайте… Неужели весь баланс? Нет, еще был расход. Бумажка дома осталась. Там проставлено… Мамашу вашу я вином поил? Поил. «Карданаха» сладкая — двенадцать рублей. Яблоки непокупные, хотя в городе каждому цена полтинник. Баланс — тридцать семь рублей пятьдесят копеек.

Маша. Выдам сейчас.

Входит Евдокия.

Евдокия. Что? Ты сам вино выхлестал. Я его в рот не беру.

Барашкин. Это не считается. Расход ради вас.

Евдокия (схватила что-то). А это считается?

Барашкин. Пожилая дама, а угрожает предметом.

Евдокия. Пошел за порог, за порог… за порог!

Барашкин. Нужны мне ваши деньги! Я вашу дочь унизил за месть. Я и от вас ухожу пышно. Смотрите! (Важно уходит.)

Входит Людмила.

Людмила (хохочет). Какой дурак!.. «Ухожу пышно»! «Пышно»!

Евдокия. И смех и грех.

Маша. Дурак?.. Как бы не так!

Людмила. Как жаль, что я всего объяснения не слыхала! Как жаль, что я захватила только финал!.. «Деньги обратно». Любовь, гони деньги на бочку!

Маша. Это, Люда, шутки плохие… Чего вы смеетесь? Этот Барашкин не такой дурак, я вам говорю.

Людмила. Машка, ты не чувствуешь соли… ты неостроумная девка.

Маша. Какого черта вы смеетесь? Уходите, пожалуйста, от меня!

Евдокия. Женишка жалко?

Маша. Да не в том же, не в том дело!

Людмила. Машка, что ты!.. Жених ушел пышно… Не горюй!

Маша. Я давно думала одна. Я думала, что они из нас всех дураков делают. Они зловещие — враги.

Людмила. Кто — зловещие? Что ты, Машка?

Евдокия. Посмотрите на дуру — плачет.

Маша. Я сама собой чувствую, но сообразить не могу, просто не могу сообразить, до слез!

Людмила. Маша, что с тобой? Что тебе надо сообразить?..

Маша. Постой, не обнимай-ка… Стойте!.. Васька мне сейчас проговорился, что Тимофеич — его родной дядя. А Тимофеич… нет… А Васька… нет, не так я соображаю… Тимофеич, значит, и Васька, значит…

Людмила. Ну, что же это значит?

Маша. Ничего сообразить не могу! Смеетесь?.. Хорошо. Только вы подождите, не смейтесь, не смейтесь еще! Пусть я не могу вам этого сейчас выразить красноречием, но я его выражу потом. Даю вам честное слово!

Занавес

Действие второе

Картина первая

В доме Лизаветы.

Лизавета с подругами. Играет патефон.

Лизавета. Вот жених! Чулки в коробке принес и музыку купил. В Москву за музыкой ездил. Завидно?

Подруга (со вздохом). Нет.

Лизавета. Ну да!

Подруга. Не ты ему манишься, а колхоз. В колхоз он хочет пролезть.

Лизавета. Говоришь от зависти. Не слушаю.

Подруга. Одна прогнала, другая приняла. Будешь теперь Барашкиной, и прозовут тебя овцой.

Лизавета. Он не будет Барашкин, ему эта фамилия теперь не нравится. Он будет регистрироваться на мою девичью фамилию.

Подруга. За что ж ты его полюбила?

Лизавета. Не бреши! Не я его полюбила, а он меня полюбил.

Подруга. Что ж, ты замуж выходишь для потехи?

Лизавета. Я замуж выхожу себе на уме. Постойте, вы все ахнете.

Подруга. Ахнем, да отчего?

Лизавета. Завидно?

Подруга. Вот нисколько!

Лизавета. А поддеваете.

Входит Маша.

Маша. Лизавета, идем семенную картошку перебирать, а то попреет.

Лизавета. Разве вы не видите, что я просватана?

Маша. Ну, Лиза, я думала, ты умнее, а ты вконец идиотка.

Лизавета. Идиотка?.. Хорошо! Подруги, выйдите пока за порог.

Подруги выходят.

Маша. Ну?

Лизавета. Думаешь, я драться буду?.. Ни за что. Я тебе выскажу.

Маша. Выскажи.

Лизавета. Отбила Васю? Облизнулась?.. Я тысячами буду владеть, а не ты! У нас осталось чистого капитала двадцать тысяч рублей, а на тот год будет сорок. Он еще раз яблоки с сада соберет и уедет со мной на Дальний Восток. А вы со своим Дудкиным ахнете!

Маша. Он, значит, сам яблоки с сада собирает?

Лизавета. Ахнете, ахнете, ахнете!

Маша. Сядь, не бегай.

Лизавета. Есть из-за кого бегать! (Садится.)

Маша. Тогда смотри, Лиза: деньги отберут, его в тюрьму посадят, тебя из колхоза вышвырнут.

Лизавета. Кто сказал?

Маша. Я.

Лизавета. Разбиваешь вторично?

Маша. Деньги от сада?

Лизавета. От сада. А что?

Маша. Ах ты малограмотная! Чей сад? Наш. Чьи деньги? Наши. Я такие деньги в руки не возьму, и ты будешь как самая потерянная, если возьмешь эти деньги.

Лизавета. Нет, он не дает.

Маша. А если вас посадят на десять лет вместе с твоим мужем за грабеж нашего колхоза?

Лизавета. Ну его к черту! Может, Васька — разбойник?

Маша. Хуже.

Лизавета. Убийца?

Маша. Хуже! Теперь я здесь все поняла… Лиза, отдай ему эту музыку обратно, а сама без скандала отдались от него и на километр к нему не подходи.

Лизавета. Подойти не подойду, а музыку не отдам.

Маша. Отдай.

Лизавета. Дулю с маком.

Маша. Чулки он тебе принес?

Лизавета. Чулки отдам, а музыку оставлю у себя.

Маша. Хотя… Ну-ка, закрути.

Лизавета заводит патефон.

Маша. Знаешь что, Лиза? Лучше ты ему музыку не отдавай. И молчи.

Лизавета. Про что молчать?

Маша. Про сад. Бойся слово проронить.

Лизавета. Скажи обстоятельно, а то разбила свадьбу и молчишь.

Маша. Ты на язык придурковатая. Он же тебя просил про деньги молчать?

Лизавета. Он с образа на своей шее клятву снимал.

Маша. А ты проговорилась.

Лизавета. Я на иконы не молюсь, мне клятвы не жалко.

Маша. Верь — я не зря. Мы с тобой однолетки. Мы — одна семья. Мы за тебя болеем. А Дудкин… Коварная ты женщина! Как он тебя полюбил! Плакал.

Лизавета. Сколько?

Маша. Пять минут.

Лизавета. Завлекательно.

Маша. И сказал, что ты роза.

Лизавета. Зови его сюда! Раз я приготовилась замуж выходить, то буду по старой любви… Маша, не надо сегодня картошку перебирать. Хочу я Дудкина видеть. Соскучилась, как бешеная. Заплакать или не надо?

Маша. Теперь я счастливая совсем. Отпускаю! Целуйтесь. (С порога). Ну, Тимофеич, имела я на вас длинный глаз и не ошиблась. (Уходит.)

Входят подруги.

Лизавета. Девки, идите новости узнавать. Я за Ваську не выхожу.

Подруга. Очень напрасно.

Лизавета. Я за Дудкина выхожу.

Подруга. Тогда — да.

Входит Барашкин.

Лизавета. Без скандала, тихо, мирно — уходите обратно. Я к вам на один километр не подойду.

Барашкин. Ха-ха! Дураков мало.

Лизавета. Подруги, выйдите за порог,

Подруги выходят,

Нате ваши чулки, смотрите — ни разу не надевала, нате полкулька вашего печенья, нате ваши индейские серьги, нате ваш наперсток с бирюзой — все равно на палец не лезет.

Барашкин. Это где же я? Во сне снилось? Кто меня преследует? Тень привидения? Зачем я пошел на этот проклятый бал? С тех пор как меня облили компотом, фортуна[80] исчезла из моих рук. Не сдаюсь! Не той я масти. Проживу — и до своего времени доживу. И не заплачу ни на этом месте и ни на каком другом… Лиза, отвернитесь от окна ко мне, скажите по-божески: кто встрял между нами?

Лизавета. Мой будущий муж.

Барашкин. А я — дым, тень, привидение?

Лизавета. Не мое дело.

Барашкин. Я вам плохого не сделал, и вы мне плохого не делайте. А про деньги мои, хоть я и натрепался вам, забудем. Патефон возьмите с пластинками — я вам дарю. С «Черными глазами».

Лизавета. Не нуждаюсь ни в глазах, ни в патефоне. Убирайтесь с вещами, а то Дудкин сюда через дорогу переходит.

Барашкин. Любовь встала опять… тогда мне нечего беспокоиться. Я думал, что другое. Ха-ха!.. Что на что променяли! Чего лишились! (Берет патефон.) Триста восемьдесят пять рублей с пластинками… «Ах, снился мне сад…». Бросаю жениться — и так обойдусь. (Уходит.)

Входят подруги. Через некоторое время приходит Дудкин с патефоном, раскрыл, завел.

Дудкин. Прощаю, мирюсь и дарю.

Лизавета. Подруги, выйдите за порог.

Подруги выходят.

Кто я, Вася?

Дудкин. Ты вроде блудного сына.

Лизавета. Вася, кто я?

Дудкин. Повторяю тебе — блудный сын.

Лизавета. Или скажи «роза», пли заплачу…,

Дудкин. Бутон, роза! Полный букет!

Лизавета целует Дудкина.

Вот это — да!

Картина вторая

В конторе колхоза.

Тимофеич за работой. Кисетов, Лагута, распорядитель.

Лагута (рассматривает большую картину, изображающую прекрасного коня). Ах, до чего хороша кобылка! Английская.

Распорядитель. Это не английская, это орловская. Только не кобыла, а жеребец. Не понимаешь — очки надень.

Лагута. Художники пошли — такого наработают, что бабу с мужиком спутаешь!

Распорядитель. Очки надень. Нету — купи.

Входит Адам Петрович.

Председатель, у нас производитель заболел, ничего не жрет, только воду хлещет, как с похмелья.

Адам Петрович. Что же я с ним могу сделать? Позовите ветеринара.

Распорядитель. Ветеринар подводу просит, а я лошадей держу за упитанность.

Адам Петрович. Лошадей гонять нельзя. Сев. Директива.

Кисетов. За директиву производителю дохнуть?

Лагута. Мы богатые, другого купим.

Тимофеич (распорядителю). Какого дьявола спрашиваешь? Сам запряги и пошли подводу.

Распорядитель. Утром — «не посылай», к вечеру — «пошли». (Идет.) Орет тоже! Хозяева с подпорками! (Уходит.)

Адам Петрович. Тимофеич, давай денег, спешу.

Лагута (Кисетову). Опять улетит. Начинай говорить.

Тимофеич. Зачем деньги?

Адам Петрович. Кур еду покупать. Ноские. Красношапочные.

Кисетов. Адам Петрович, мы про сад слово к вам имеем.

Адам Петрович. Некогда, но слушаю…

Кисетов. Сдаем мы сад чужим людям за алтын, а свой садовод без дела сидит.

Адам Петрович. Свой садовод? Кто?

Кисетов. Вот он, Лагута. Тоскует человек.

Лагута. Я тебе за одно лето с нашего сада десяток таких кобыл или жеребцов в колхоз куплю. Я этот сад знаю.

Тимофеич. Надо подумать. Лагута зря не говорит. Знаем.

Адам Петрович. Как вам не стыдно, товарищи колхозники! Мы по дворам ходим, просим помощи в работе. Отсиживаетесь… Почему бы вам с осени не сказать?

Тимофеич. Поздновато хватились.

Адам Петрович. Сад сдан той же артели.

Тимофеич. Договор подписан. Могу показать.

Адам Петрович. Нет, все-таки подумать надо. Может, как-нибудь увильнем. Подумаем, Тимофеич?

Тимофеич. На правлении потолкуем. И как я, старый дурак, про Лагуту забыл. Память!.. Запишу.

Адам Петрович. Деньги приготовил? Кур покупаем. Красношапочные. Сколько здесь? Все. После распишусь. Стыдно, товарищи колхозники, оставлять без опоры свое руководство! (Уходит.)

Кисетов (про себя). Кур покупаем, а яиц что-то ни у кого не видать.

Лагута. Я тебе, дура, еще на балу про сад говорил.

Кисетов. Ты про яблоки буровил.

Лагута. Потом у Зимовеевых говорили.

Кисетов. У Зимовеевых мы про телок ругались.

Лагута. Нет, у Туркиных — про телок, а про сад — у Зимовеевых.

Входит Аграфена Матвеевна.

Аграфена Матвеевна. Мы мужиков ищем, мы свои плечи оттерли, а они тут, как апостолы, прохлаждаются!

Тимофеич. Граждане!..

Аграфена Матвеевна. Черти невзрачные, табак тут глотаете, а мы носим…

Тимофеич. Граждане, бога ради, оставьте комнату, дайте работать! Сами кричите, почему год не сведен, а разве его сведешь в таком гаме!

Аграфена Матвеевна. Почему мы носим, а они не носят?

Кисетов. Что вы носите?

Аграфена Матвеевна. Что?.. Черта!.. Картошку.

Тимофеич. Граждане, идите ругаться в зал.

Аграфена Матвеевна. Идите за мной!

Лагута (Аграфене Матвеевне). Только не брызгай, не брызгай.

Аграфена Матвеевна, Кисетов и Лагута уходят.

Тимофеич (со счетами). Опять двадцать пять, отдай за рыбу деньги… Куда девался хлеб, который сеял нам на пробу самолет? Черти с квасом съели!.. Опять двадцать пять…

Входит Дудкин.

Дудкин. А-а!.. Рад, что тебя застал. Женюсь. Деньги требуются. Здравствуй, Тимофеич!

Тимофеич. Здравствуйте! Руки не подаю. Пальцы в чернилах. Пишу документ.

Дудкин. Я для вежливости, как подобает культурным людям.

Тимофеич. Надоело, слыхал! Культурные люди… Глаза бы мои не видели, уши не слыхали! Галстуки носят, галстуки… Вы подумайте: русский мужик, какой-нибудь Стенька Разин — и в галстуке! Ведь это ужас на всю Европу! Не могу!.. Уходи, не засть свет глазам.

Дудкин. Зачем уходить? Не слышишь, что ли, — женюсь. Мне деньги надо.

Тимофеич. Женишься? На Лизавете? Знаю. Ну и женись, а я тебе не сват.

Дудкин. А расчет?

Тимофеич. Это какой расчет?

Дудкин. Ты мой хлеб продал?

Тимофеич. Продал.

Дудкин. А деньги мне отдал?

Тимофеич. Неужели не отдал? Что ж это я! Твоего хлеба мы отвезли рублей на пятьсот.

Дудкин. Не менее.

Тимофеич. И не более. Эх, замечу я тебе, будто я твой отец: жалко деньги! Дайте вам, между прочим, пятьсот рублей, дайте вам, между прочим, выходной день — вы хотите надеть галстук. Пороть мало!

Дудкин. Не между прочим, а всерьез — женюсь.

Тимофеич. Все равно пороть мало.

Дудкин. Ругайся. Ты человек старого покроя.

Тимофеич. Подымай расписку.

Дудкин. Не пойму, как подымать.

Тимофеич. Подымай документ. Так говорится в конторах, а ты никогда не слыхал. А поднял документ — отправь таковой по назначению… Что такое назначение? Я. Кто я такой? Юридическое лицо, член правления, зампредседателя, завхоз.

Дудкин. На то тебя и поставили, что ты владеешь. Нате! (Отдает расписку.)

Тимофеич производит над распиской различные манипуляции, в конце концов пробует на зуб и вдруг начинает жевать.

Э-э-э-э! Дядя, товарищ! Что ты делаешь? Остановись! Не может быть… Съел.

Тимофеич. Съел.

Дудкин. Как же ты ее съел? Зачем?

Тимофеич. Как съел, никто не видал. А зачем? А вот зачем. (Меняет тон.) Гражданин Дудкин, оставьте учреждение.

Дудкин. А деньги?

Тимофеич. Подыми документ.

Дудкин. Вон где, вон как, вон что!.. Кровь у тебя кипит при виде Дудкина. Он галстук надел, руки вымыл? Да? Пороть его мало? Вон где твои тайные мысли!.. Ну, я тебя сейчас подыму вместе с документом.

Тимофеич. За драку в присутственном месте…

Дудкин. Ты подведешь… Но я пойду… Я скажу, я найду, что сделать с тобой. (Уходит.)

Тимофеич. Пойди найди!.. Ну, слава тебе господи! Другой бы по морде бил, а этот отходчивый. Не может ли чего-нибудь выйти?.. Нет, без документа ничего не может выйти… Фу, черт, расписка, видать, была грязная, еще отравишься. Молока попить надо. (Пьет из бутылки молоко, принимается считать.) Опять двадцать пять, отдай за рыбу деньги.

Входят Дудкин и Маша.

Дудкин. Вот он, кто свои расписки поедает. Смотри!

Тимофеич. Может, задом повернуться для прелести?

Дудкин. Тимофеич, замолчи, а то стукну!

Тимофеич. Для того и свидетеля привел. Умный!

Дудкин. Маша, что же ты молчишь? Неужели ты не видишь, как они зарвались?

Тимофеич. Маша? Маше здесь делать нечего. Две собаки грызутся — третья не встревай.

Маша. Я хоть и не видела, а все равно знаю, что вы расписку съели.

Тимофеич. Умна. От вчерашнего дня осталась с запахом.

Маша. Это вы от вчерашнего дня остались.

Тимофеич. Слыхал! Надоело! Уступаю. Садись на мое место.

Дудкин. Ты об этом брось, ты мои деньги отдай.

Тимофеич (вынимает деньги). Давайте расписку! Я вам казенный человек или лотерея? Где у тебя, товарищ Дудкин, расписка? Существует? Нет.

Дудкин. Ты же ее сам съел.

Тимофеич. Факт неизвестный, а проверить нельзя. Глупый ты до сожаления! Комик! Что мне придумать с тобой? Пятьдесят процентов до отыскания документа я тебе дам, и то ради твоей ударности.

Маша. Мириться начнете?

Дудкин. Подумаем.

Тимофеич. У нас тоже не чешется.

Дудкин. У кого как.

Тимофеич. Соплей помажь — отойдет.

Дудкин. Маша, выйди на минутку… выйди скорее.

Тимофеич. Ну и дурак! Бить человека надо строго и при подходящих обстоятельствах.

Дудкин. Каким молоком тебя выпоили? Какая низкая тварь тебя воспитала? Видал я разных змей и скорпионов, но ты хуже этой нечисти.

Тимофеич. Хорошо говоришь, давай без сдачи.

Дудкин. Чтоб у тебя коловоротом мои деньги вышли! Чтоб у твоих детей они язвой сибирской взыграли! Чтоб ты с твоей маммонской жадностью[81] собачьим дерьмом насмерть подавился! (Передохнул.) Давай деньги! Давай хоть половину!

Тимофеич. Тебе бы в театре представлять злого комика или какого-нибудь безземельного царя. Вот смеху было бы!

Дудкин. Давай деньги!

Тимофеич. Нет, постой! Мне интересно — ты никогда не был нищим, побирушкой?

Маша (вдруг). Дудкин, приостанови беседу. Дудкин… (На ухо.) Он сейчас картошку смотрит. Беги быстро, пока не уехал.

Дудкин. Правильно! Побегу. Сейчас. (Уходит.)

Тимофеич. Однако надоело прохлаждаться. (Торопливо собирается уходить.)

Маша. Прошу вас не вставать.

Тимофеич. Не потешь старика, юродивая!

Маша. Сиди как полагается, старый жулик! Я тебе покажу, какая я юродивая!

Тимофеич. Свят, свят!.. Осатанела! Однако я тебя просто за уши выдеру.

Маша (взяла карабин из угла). Прошу вас не вставать!

Тимофеич. Оставь винтовку, героиня, она без патронов.

Маша (щелкнула затвором). Там видно будет.

Тимофеич. Курок не трогай, курок… (Кричит.) Отведи от меня дуло!

Маша. Она же без патронов.

Тимофеич. Опусти дуло — убьешь!

Маша. Убью, когда надо.

Тимофеич. Это что ж такое!.. Меня, Тимофеича, почтенное лицо, ты будешь унижать, как ничтожное отродье? Стреляй мне в глаза! Бей в мое сердце!

Маша. Вот бы тебе в театре представлять злого комика.

Тимофеич. Нате, проглотите! (Бросает деньги.) Чтоб такого позора никто не видал! Отодвинь винтовку. Пусти, собака! Все отдаю. Слышишь?

Маша растерянно поднимает деньги. Тимофеич бросается прочь.

Маша. Фу, как я вся перепугалась! (Поставила карабин.) Фу, как страшно бороться с классовыми врагами!.. Чего же я тут напорола? Эх ты, черт, смешно! Ружье взяла, а оно незаряженное. А хоть бы и был патрон — разве стрельнешь? Не борец я, а запятая. До чего обидно, до чего стыдно сейчас! Знаю, что не так надо делать, а не умею. Мало я еще живу при революции, и все равно дура… Ну, вон идет Кременской… Что я ему скажу, что я ему отвечу?

Входят Кременской и Дудкин.

Кременской. Действительно, арабские сказки! Где же этот бумагоглотатель?

Дудкин. Здесь сидел.

Кременской. Дудкин, постой-ка… (Подошел ближе). Нет, ты в порядке.

Дудкин. Маша, где же он? Что же ты растерянно смотришь? Чьи это деньги?

Маша. Твои.

Дудкин. Ты ему сказала, что начальник здесь?

Маша. Ничего я ему не сказала… только… Тут мне нечего говорить.

Кременской. Непонятная у вас несуразица. Разыграл тебя завхоз.

Дудкин. Как — разыграл?

Кременской. Посмеялся… Здравствуй, Маша! Давно не видались. Опять ты у нас мрачная?

Дудкин. Разыграл… Ничего под него не подберешь. Ну, ладно! Мы его тоже когда-нибудь разыграем. (Уходит.)

Кременской. Маша, что у вас произошло?

Маша. Так.

Кременской. Вижу, что не так.

Маша. Ничего.

Кременской. Поссорились вы с завхозом? Подозреваете его?

Маша. Это особо,

Кременской. Смотрите, ребята, мы вам доверяем, но не забывайте, что на слете говорилось.

Маша. Помню.

Кременской. Ударник в колхозе — это первый человек во всем. Человек без задоринки. По вашим делам жизнь организуется, люди растут. И уж если вы станете устраивать свои дела, сводить свои личные счеты, то вы перед колхозом опозорите себя, высокое имя ударника. Смотри, Маша, я тебе одной это говорю.

Маша. Мне сейчас нечего вам сказать, нечего… Только я борюсь за то, чтобы колхозники были зажиточными, а колхозы — большевистскими. Я не знаю, какое такое свое поле, свой двор или свои расчеты… Вот. Мне не за что больше бороться.

Кременской. Я так тебе сказал оттого, что ты заупрямилась. Ты сейчас что-то скрываешь от меня. Ты в чем-то ошиблась?

Маша молчит.

Завхоз мне тоже не нравится, и правление у вас ни к черту, но, ребята, ведите строгую, осторожную линию и беспощадно бейте, когда нет никаких сомнений. А если еще раз что-нибудь скроешь от меня, я на тебя лично обижусь.

Маша. Сейчас мне нечего сказать.

Кременской. Хорошо. Верю. Стой! За спасение семенной картошки тебя благодарить надо. Так и должны действовать наши хозяева. Боевое дело. Стой еще! Что-то я еще сегодня заметил? У вас на свинарке поросята не растут. Что за черт? Нет ли там вшей?

Маша. Помыть поросят?

Кременской. Мы с тобой в этом деле ничего не понимаем. Мобилизуйте на это дело старух, злых старух, которые колхозы ругают. Все… Нет, погоди еще, Маша. Мне некогда было приехать к вам; и вот не мог я тебе сразу сказать. Я твою записку ко мне после бала получил, прочитал. Это, Маша, правильно, хорошо, и ничего тут смешного нет. Только разве ты не знаешь, что Людмила моя… ну, невеста… жена.

Маша. Она сама жена?.. Зачем же она мне тогда не сказала?

Кременской. Не знаю.

Маша. Тогда бы зачем же я писала? А то я вас люблю, но не вас… Как это сказать? Вас и не вас, а — вас.

Кременской. Понимаю. Так что все в порядке. Ты нам обещала в газету писать, а не пишешь. За что же мы твои портреты печатаем?

Маша. Я пойду.

Кременской. Давай руку-то.

Маша. Ладно.

Кременской. Значит, в газету будешь писать?

Маша. Буду. Только я одну правду буду писать.

Входит Людмила.

Мне лгать вам не для чего, никогда…

Людмила. Маша, куда ты спешишь?

Маша. Голова у меня болит, на воздухе постою.

(Уходит.)

Людмила. Что такое?

Кременской. А где председатель?

Людмила. Отец?

Кременской. Тебе — отец, мне — председатель.

Людмила. Уехал. Куда — не сказал.

Кременской. Слушайте, друзья, мне это дело начинает надоедать. Вы колхоз заваливаете. До чего дошло у вас. Если бы Маша не хватилась, то весь бы семенной картофель попрел.

Людмила. Ты больше ко мне придираешься, а не говоришь по-человечески.

Кременской. Кто агроном на участке? Маша? С нее спрашивать?

Людмила. Надоело: «Маша», «Маша»! Что ты мне Машу в пример ставишь?

Кременской. Приходится, знаешь.

Людмила. Машу я воспитала. Больше тебя знаю ее и люблю.

Кременской. «Люблю»… Зачем ты девчонку поставила в оскорбительное положение? Ты думаешь, это не отразится на ее душе?

Людмила. О чем ты говоришь?

Кременской. Вот о чем. (Подал записку.)

Людмила. При чем я? Девушка…

Кременской. Ты скрыла от девушки. Ты вдвойне оскорбила ее. Ты мне моих ребят береги, Людмила.

Людмила. Что я сделала?

Кременской. Ты понимаешь, что Маша уже не знает своего поля, своего двора? Ты понимаешь, как должна быть устроена душа этого человека?

Людмила. Это не по существу, Николай. Это пустяки, мы помиримся.

Кременской. Зачем вообще-то скрывать?

Людмила. Не нравится? Я не хочу, не могу и не буду продолжать. К черту! Устраивай мне переезд в район, и будем жить вместе. Николай, дорогой мой Николай, — вместе? Ты представь!

Кременской. Представлял. Эх, черт, действительно плохо! Дважды два — три, как говорят у вас. Кстати, твой отец с Тимофеичем очень дружен?

Людмила. Николай!

Кременской. Да. Представлял я все, моя Людка… (Поцеловал.) Разве место здесь обниматься? Но не выходит наше дело. Нельзя перед самым севом снять с участка агронома-комсомолку и посадить в район.

Людмила. Да, нельзя. Мучительно, но верно. И о Машиной душе ты верно говорил. У тебя всегда все верно… Знаешь что, Николай?..

Кременской. Не знаю.

Людмила. Этого нельзя говорить в глаза, но тебе можно. Ты приедешь, распушишь нас всех… а как здорово после этого себя чувствуешь! Это даже мужики говорят. Я очень люблю тебя, Колька!

Кременской. Ну вот, и разоружила.

Людмила. Скажи, когда вы отца от председательства освободите?

Кременской. И не думаем.

Людмила. Это надо сделать. Как ты не понимаешь, что он неправильно используется? Он прекрасно знает экспортное дело, его зовут в другую организацию. Наконец, по-человечески, ему в тягость работать. Он уже пожилой…

Кременской. А в партии — молодой. Пусть проявляется. Вообще папы-мамы… Оставим этот разговор. Выговор мы ему опубликуем. Мне надоело.

Людмила. Николай, не надо выговор. Я прошу — не надо!

Кременской. Папа?

Людмила. Да. Отец. Какого черта ты смеешься?.. Я, кроме отца, никого из родных не знала. Хорошо, у тебя дюжина братьев и сестер. В любви к отцу я не вижу ничего отрицательного.

Кременской. Опять любовь! Меня любишь, Машу любишь, папу любишь. Универмаг чувств.

Людмила. Грубый ты… бессердечный.

Кременской. Черт его знает, может быть, со стороны я грубый, не знаю. Кто как видит. Приезжай под выходной день, поговорим на эти темы. Ждать? А то пойду в два кино.

Людмила. Жди. Со мной пойдешь в два кино.

Кременской поцеловал ее, ушел.

Картина третья

В доме Маши.

Маша одна, пишет.

Маша. Не может этого быть, чтобы наш Адам Петрович стал против колхоза! Это я уже чересчур переборщила. Товарищ Кременской нас очень хорошо учил, что, если бывают сомнения… Нет, так про Адама Петровича писать в газету невозможно… Но какие же сомнения? Ездил на сад гулять, и не один раз, первый друг Тимофеича — и ничего не знал? Как же… Нет, надо лучше всего пойти сейчас же и еще посоветоваться с Дудкиным. Тут я одна заблужусь в мыслях. (Одевается.)

Вбегает Людмила.

Людмила. Что он наговорил! Что он наплел! И как его покрыли, как его высмеяли — и кто? Наши комсомольцы, деревенские парни!

Маша. А ты не волнуйся… Ты все скрываешь. Вчера вечером ходила заплаканная.

Людмила. Маша, милая Маша! Может быть, только ты мой единственный друг.

Маша. А то кто же?

Людмила. Ты да еще…

Маша. Это само собой.

Людмила. Матери нет дома? Пойди запри дверь, чтоб не вошли.

Маша выходит.

Как высмеяли отца! Какую ахинею он плел о посевной кампании! Срам, глупость, чушь! Неужели он глуп, просто глуп, как все глупые?

Входит Маша.

Маша. Если бы ты считала меня за такую же большую да не скрывала от меня…

Людмила. А ведь мы с тобой, Маша, вместе выросли. Десять лет назад яблоки в сад воровать вместе ходили.

Маша. Отчего ты сама не своя? Мать говорит, что нынче есть не стала.

Людмила. Не в этом дело… Маша, дай мне честное слово, что все, что я тебе скажу, останется у нас в доме, как в родной семье. Это наше дело. Дай мне честное слово.

Маша. Даю честное слово.

Людмила. Я не доверяю своему отцу. Вчера утром я повезла его осматривать поля и разозлилась на него. Я ему говорю об опытах, о показательном поле твоей бригады, я загорелась… и вот вижу, что ему наплевать и на мои опыты и на твое показательное поле. Я разозлилась на него впервые в жизни и сказала ему, что это безобразие. Я стала ругаться, просто ругаться, впервые в жизни, с ним. Я обиделась, у меня подступили к горлу слезы…

Маша. Конечно.

Людмила. И он мне сказал, что он не верит в это дело, что все это у нас шито белыми нитками. Как дочери, откровенно он это сказал. Не столь страшно, какие слова он говорил, страшно, что это мой отец говорит, друг, дорогой мне человек!

Маша. Значит, Адам Петрович против колхозов?

Людмила. Да… То есть нет… Тут сложнее.

Маша. Ты скажи прямо: да или нет?

Людмила. Он не может работать, не верит, неспособен.

Маша. Ну, значит, против колхозов… Тогда я напишу.

Людмила. О чем напишешь? Машка, куда ты напишешь?

Маша. В политотдел, в газету.

Людмила. Машка, а твое слово?

Маша. Разве что… Я дала тебе честное слово. Правда. Хотя это сюда не касается.

Людмила. Не касается? Предать?.. Я тебе рассказала, как сестре, о своем родном отце… Предать?

Маша. Постой, ты еще ничего не знаешь? Ты прочти-ка сама, что тут написано, тогда ты тоже узнаешь… Что ты смотришь на меня? Не будешь читать? Ладно, я тебе сама скажу. С каждого нашего колхозного двора наши враги украли по пятьсот рублей. Вот вам! Никакой артели не было. Васька Барашкин не был караульщиком в саду, а был он сам арендатором. Сад сдали в аренду на мошенстве, за две тысячи рублей. Яблок продано в Москве на тридцать тысяч рублей. Васька — племянник Тимофеича, а Тимофеич твоему отцу первый друг. Вот вам!

Стучат. Маша выходит.

Людмила. Неужели правда? Какой ужас! Я же сама, как агроном, дала одобрительное заключение по договору на сад. Как это было тогда, весной?.. Да, отец… он принес вечером договор… Я впервые встретила тогда у нас Кременского… Да, мой отец принес мне этот договор и сказал, что он сам… что-то такое он сам сделал, что-то хорошее, полезное, и я под его диктовку написала утверждение. И если теперь вышло так, как она сказала, Николай никого не пощадит. Уголовщина, расхищение, позор!.. Зачем я расквасилась? Зачем я ей рассказала об отце? Она, как маньяк, помешана на лозунге зажиточности… Что я говорю? Кто маньяк? Ничего не понимаю! Ни одной мысли! Не знаю, что делать. Убежать бы отсюда навсегда!

Входит Маша.

Маша. Мать там воду носит… Да, Людмила, тридцать тысяч рублей, по пятьсот рублей каждому двору, а ты говорить про честное слово!

Людмила. Допустим…

Маша. Допустили уже.

Людмила. Не перебивай, пожалуйста! Допустим, что это мы проверим и все подтвердится. Хорошо. А при чем мой отец? Он в колхозе заведовал молочной фермой. Старухин тогда договора заключал.

Маша. Оставьте на Старухина валить.

Людмила. «Оставьте», «вот вам»… Кому — нам? Ты и меня пачкаешь? Мало тебе отца — и меня?

Маша. Ты на меня не кричи. Я на тебя никогда не кричала… Постой, ты всегда меня учишь — совесть прежде всего, а я ради тебя, ради твоей, просто сказать, любви и моей любви… нашей дружбы ради написала еще не все, что думаю и вижу и многие думают и видят.

Людмила. Ты уже написала?

Маша. Вот же, смотри…

Людмила берет статью.

А как твой Адам Петрович на сад ездил пьянствовать с Тимофеичем, я не написала, например. А раз он даже против колхозов… Как же я буду молчать, когда председатель колхоза против колхозов?

Людмила (прочла, отложила статью). Маша, эту статью нельзя посылать в политотдел.

Маша. Нельзя? Как же так нельзя?

Людмила. Я старше тебя.

Маша. Теперь этим не меряют нас.

Людмила. Маша, ты часто за дружбой забываешь, что я секретарь ячейки.

Маша. Секретари есть и повыше тебя, не обижайся.

Людмила. А кто тебя воспитал? Кто сделал из тебя нашу лучшую, нашу первую комсомолку? Когда ты не имела башмаков бегать в школу, отец сам учил тебя грамоте. Он тебя, чужую деревенскую девчонку, любил, как меня, свою родную дочь. Это не правда?

Маша. Правда.

Людмила. Маша, вспомни, что мы сделали для тебя с матерью. В тиф, в голод… Я сама, восьмилетняя девочка, по ночам сменяла отца, сидела около вас. Я делила с тобой последний сухарь. Я никогда не забуду, как твоя мать впервые встала с постели и передо мной упала на колени с рыданиями, что не было для нее людей роднее нас.

Маша. Да… Но, Люда, это правда… и клянусь тебе… Не дрожи… Ну что это такое?

Людмила. За все годы, сколько мы жили здесь, была ли я невнимательна к тебе, или груба, или я обидела тебя, или сделала зло? За что же мне зло?

Маша молчит.

Почему же мне, твоему лучшему другу, ты не веришь и не понимаешь меня?

Маша. Не знаю, что это такое… Людмила, не плачь ты передо мной. Не надо этого, не надо мне!

Людмила. Маша, я прошу тебя во имя моей жизни…

Маша. Ну хорошо… Ну как же… Вот я сейчас сразу скажу… (Кричит.) Мне больно в груди!

Людмила (на коленях). И до последней минуты я останусь твоим… Маша, тебе воды дать, воды?

Маша. Ничего этого мне не надо. И воды не надо. Я здоровая.

Людмила. Маша! (Схватила статью.) Уничтожить? Да? Скажи — да?

Маша. Нет.

Входит Евдокия.

Евдокия (со слезами). Марья, я ведь все слышу. Дикий зверь, и тот чувства имеет.

Маша. Лучше задушите меня все вы, лучше затопчите меня, только не надо этого требовать, не надо… Мне больно… мне… (Плачет.)

Людмила. Ты ревнуешь низко, подло! Ты тайком от меня писала Николаю. Теперь ты мне мстишь. (Схватила статью, рвет.) Ложь, дрянь, клевета, донос! (Истерически плачет. Уходит.)

Евдокия. Я задушу тебя, змея!

Маша. Души!

Евдокия. Пусть над головой твоей будет вечное материнское проклятье. И помни мои слова, проклятый выродок, что душа твоя почернеет до времени и сгниешь ты, ненавистная людям! Не дочь, не дочь… Уходи отсюда! Я с ними останусь кухаркой, рабой. Уйди, ненавистная собака! (На плач Людмилы.) Людушка, милая!.. (Убегает.)

Маша открыла сундук, вынула красивое, легкое газовое белое платье, подняла на руке. Вдруг заплакала, бросила крышку сундука, отчего старинный сундук издал звон, надела платье, сапоги, рабочую свою куртку, не оглядываясь, пошла. Пробежала Евдокия, вернулась с полотенцем и водой, ушла к Людмиле.

Маша (остановилась на пороге). Хотя… (Быстро уложила свои платья, посчитала). Девять. Это же мои премии. (Поверх платьев положила книги с полки и большой, известный зрителю том Пушкина). А Пушкин не ложится… Ну не надо… (Взяла книгу под мышку, идет через комнату, остановилась.) Не надо меня здесь?.. Значит, не надо.

Занавес

Действие третье

Картина первая

В политотделе.

Кременской, Адам Петрович.

Кременской. Да, я возмущаюсь. Да, я буду кричать!.. Ты второй раз приезжаешь ко мне без единого практического вопроса и просишь, чтобы тебя немедленно сняли. Ты неспособен работать? Почему неспособен? Я не понимаю коммунистов, которые неспособны работать, я беру под подозрение такую неспособность.

Адам Петрович. Я неспособен летать, я не учился, например, летать, но за это…

Кременской. Бросьте эти разговоры! Партия знает, кому надо летать, а кому плавать…

Входит Вельтман.

Вельтман, ты слышишь эти разговоры? Он развалит колхоз, он пойдет под суд, он неспособен в самые боевые дни…

Вельтман. Товарищ Кременской, приехала колхозница — ее муж избил.

Кременской. Вот тебе: я способен разбираться в таких делах?

Вельтман. Ты не уходи, надо сделать выводы. Хорошо?

Кременской. Хорошо.

Вельтман уходит.

Адам Петрович. Я способен отдать жизнь за партию.

Кременской. Да.

Адам Петрович. Если я, как шкурник, убегу от исполнения своего партийного долга, меня надо поставить к стенке.

Кременской. Да.

Адам Петрович. Мне ясен мой долг, но я знаю и свое право честно заявить партии, когда меня неправильно рассматривают, когда я объективно приношу вред.

Кременской. Ты самовольно демобилизовался. Ты наедине решил, что ты неспособен. Ты не просишь помощи, ты объективно не хочешь работать, ты прямо саботируешь… Вот как я стал на вас смотреть, Адам Петрович.

Адам Петрович. Я просил дочь сказать вам, что у меня ничего не выходит. Я думал, что некоторые понятные человеческие моменты в нашей жизни позволят вам помочь мне. Это жизнь, от нее никуда не денешься.

Кременской. Дальше.

Адам Петрович. Разве у членов партии нет жен, нет детей, нет отцов и не должно быть человеческих чувств?

Кременской. Все есть — и жены, и дети, и отцы есть, и чувства, которые неотделимы от партийности. Что за черт, о чем мы говорим!.. Товарищ Вельтман, кто там избил колхозницу? Давайте его сюда.

Адам Петрович. Что же будет дальше?

Кременской. После этих разговоров я не знаю, что будет дальше.

Адам Петрович. Валите вы меня, топчете… (С порога). Подумайте обо мне. Я много пользы могу принести, много сделать для партии.

Кременской. Подумаем.

Адам Петрович уходит. Входят Лизавета и Вельтман.

Вельтман. Вот избитая мужем колхозница.

Кременской. Ага. Ну, здравствуйте!

Лизавета. Сесть или постоять?

Кременской. Садитесь, расскажите.

Лизавета. Я уже стала спокойная, а то я навзрыд плакала.

Кременской. Понимаю. За что избил-то?

Лизавета. Я стояла и нагнулась, а он избил на пятой неделе жизни.

Кременской. Так. Недавно поженились?

Лизавета. Я как была, так и ушла от них, и мне сразу сказали в правлении: поезжай сама в политотдел… Довольно.

Кременской. Во двор вошла? Свекры живы?

Лизавета… Нет, он одинокий. Он с Машкой жить остался.

Кременской. С Машкой? Знаю Машу.

Лизавета. Она к нам жить перешла и встала за него.

Кременской. Как зовут мужа? Чей?

Лизавета. Зовут Вася, а так — Дудкин.

Кременской. Бригадир Дудкин?

Лизавета. Конечно.

Входит Дудкин.

Кременской. Ты откуда?

Дудкин. Следом гнался.

Кременской. Бить жену?

Дудкин. Не бить, а бороться.

Вельтман. Кулаками или палками?

Дудкин. Не кулаками, а классовым оружием.

Кременской. Дудкин!

Дудкин. Слушаю.

Кременской. Избил женщину?

Дудкин. Никогда!

Лизавета. И скажешь — не ударил, да?

Дудкин. Да.

Вельтман. Ну ясно, знаем это.

Дудкин. Тогда пускай она вам при мне скажет, как я ее ударил и куда. За что сразу позорить меня? Кто я — старый зверь? Товарищ Кременской, спросите строго у нее… вы еще ничего не подозреваете.

Вельтман. Строго?.. Не запугивай.

Лизавета. Ударил раз.

Кременской. Дудкин, а мы тебя за лучшего колхозного человека считали.

Дудкин. Товарищи… Товарищ Вельтман, вы же сами мою биографию списывали, вы сами записку дали патефон купить… Клянусь вам своей честью, что не ударил я ее, а шлепнул ладонью, и по чему… по заду.

Вельтман уходит.

Кременской. Правда это?

Лизавета. Не отрицаю.

Дудкин. А она схватила патефон и ударила меня патефоном по голове, так что пружина назад отошла, и побежала с подозрением, что я с Машкой живу.

Лизавета. Не отрицаю.

Кременской. Некрасиво, ребята! Молодые люди, цвет колхоза…

Лизавета. Да, нехорошо… а Машка хорошая?.. Осталась и за него стоит. А я «на-и-вная»… Что это такое «на-и-вная»?

Кременской. Почему Маша у вас живет?

Дудкин. Я вам сейчас подам ее статью. Вы узнаете, куда повернулись разные люди… Шлепнул жену, но от какого чувства? Она на подозрении к Машке стала классовых врагов защищать. Машка из дому ушла к нам и попросила меня отвезти и лично вам сдать ее статью, а эта против: «Не моги!» — «Почему?» — «Я не желаю, я твоя молодая жена». (Подал статью.) Вы прочтите — вы ахнете. Как же тут на молодую жену не цыкнуть, когда она поперек борьбы становится? Она во зле пошла в контору к ним, а там смекнули и сразу ей в газету заявление настрочили. Выходит, что мы с Машей живем, а эту избили и выгнали, как низкие негодяи.

Кременской. А как у них с агрономом, с Людмилой Адамовной? Они не поссорились?

Дудкин. Не знаю.

Кременской. Это очень важно, товарищ Дудкин.

Дудкин. Видать, что нет. Маша ничего не говорила… Про мать сказала. Мать у нее старого покроя.

Кременской. Значит, с Людмилой они не поссорились?

Дудкин. Видать, что нет.

Кременской. Хорошо… (Читает статью.) Вот что выходит! Тимофеич… Опять про него! Сад… Помолчи-ка, товарищ Дудкин.

Дудкин (тихо). Лиза…

Лизавета. Я с тобой не живу.

Дудкин. Вспомни те ласки…

Лизавета. Не помню.

Дудкин. Глянь на меня.

Лизавета. Не буду.

Дудкин. Значит, я кот?

Лизавета. Не отвечаю.

Кременской (в телефон). Земельное управление… Заведующего. Томилин?.. Кременской. Узнай сейчас, кому колхоз «Маяк» в этом году сдает сад в аренду. Подробно и точно. Очень важно. Трубку не бросаю.

Лизавета. Заплакать или подержаться?

Кременской. Подержитесь.

Лизавета. Ревновать на Машку или бросить, раз вы так серьезно?

Кременской. По-моему, бросить.

Лизавета. Значит, я опять сделалась, как дура?

Дудкин. Ты не дура, ты наивная.

Кременской (у телефона). Да-да, очень серьезно… Слушаю.

Лизавета (тихо). Вася…

Дудкин. Я твой.

Лизавета. Я тоже.

Дудкин. Сиди и не колыхайся.

Лизавета. Не могу… Вася, выдь в коридор… (Вскочила). Выдь скорее ко мне! (Выходит. За ней — Дудкин.)

Кременской. Понимаю… В прошлом году сад сдали артели. (Ирония.) Сад числится в запущенном состоянии. А в этом году? Опять той же артели. Кто сдавал, кто утверждал — это в другом месте разберут. Ты мне скажи: оговорен караульщик, садовник?.. Оговорен. Кто?.. В. В. Барашкин. Все в порядке. Остальное меня не интересует. (Повесил трубку.)

Входят Лизавета и Дудкин.

Ну, молодожены, помирились?

Лизавета. Если я виновата, то я покаюсь и никогда теперь не буду наивная.

Кременской. Вам еще каяться!.. Не надо каяться. И шлепать, Дудкин! Смотри, изобразим в газете на смех всему району. Учти.

Дудкин. Учту.

Кременской. Все это прекрасно. Передай Маше, что мы статью опубликуем. Вокруг этого дела подымем массы. Пусть там она сама выступит на собрании, пусть с активом подготовит лучших людей в правление, пусть действует… Скажи — пусть действует по-прежнему. В канун выхода в поле я к ночи сам подъеду к вам.

Картина вторая

В комнате Кременского.

Празднично одетая Людмила приятно убрала стол, села за пианино, играет на слух что-то лирическое. Вдруг ударила всеми пальцами по клавишам, уронила голову на руки. Прислушалась, вскочила, поправила прическу у зеркала. Входит Кременской.

Кременской. Вино есть, и выпить охота. Отдыхаем. Здравствуй, Людка! Здравствуй, дорогая!.. Дорогая! (Целует.)

Людмила. Еще.

Кременской. На всю пятилетку… раз… два… три…

Людмила. Извините, пятилетка в четыре года, извините…

Кременской. Извините, любовь не планируется… (Бросил целовать, вынул платок.) Единственный вред, который нам приносит химическая промышленность, — это губная помада.

Людмила. Зато красиво.

Кременской. На глаз хорошо, а на вкус — плохо. Не понимаю, зачем ты их ваксишь. Губы и со стороны внешней рекламы и со стороны качества вполне кондиционные.

Людмила. А литературнее ты не можешь?

Кременской. Хорошо, я тебе буду читать стихи.

«Ах, мимозы, водовозы,

Туберозы, паровозы,

Розы, слезы и завхозы,

В голове телячьи грезы».

Людмила. Ты притворяешься грубым. А Пушкин?

Кременской. Пушкин из чернильницы создал поэзию, а у нас из чудес энтузиазма и ума создают… (На ухо.) Поняла?

«Большой конвейер громыхал».

Я и без вас знаю, что большой конвейер громыхает.

«Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид…»[82].

Эх, Людмила, если бы Пушкин написал о Днепрострое…

«На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…»[83].

Людмила. Вот где вы раскрываетесь! Ты поэт?

Кременской. Я начальник политотдела.

Людмила. Ну, начальник политотдела, давайте выпьем за начальника политотдела!

Пьют, поцелуи.

Ты прелестный, парень, и сегодня ты в ударе.

Кременской. А почему мне не быть в ударе? Ко мне приехала любимая девушка…

Людмила. Жена, Николай.

Кременской. До сорока лет ты мне будешь девушка, после сорока — женой, а после шестидесяти — старой большевичкой. За старых большевиков!.. Стой, а вина мало… Жена, сходи возьми в распределителе бутылку кислого. Как?

Людмила. Когда сходи, то жена… Все вы… Ладно.

Кременской. Право, мне неудобно. Обыватели… городишко… сплетни… Ну их!

Людмила. Сидите, эксплуататоры в душе… (Надевает боты.)

Кременской. Весь вечер хочу спросить у тебя и забываю. Почему Маша из дому ушла? Мать побила?

Людмила. О Маше мы будем с тобой говорить безапелляционно. Твое особое внимание Маша понимает как любовь. Написала же она тебе хоть дурацкое, а все-таки письмо? А ты еще упрекал меня, зачем я скрывала от нее наши отношения! Пока она ничего не видела, мы жили с ней дружно. Она училась у меня. Да, Николай, Маша — дело моих рук. Теперь узнала — и возненавидела меня. А знаешь, как деревенские девки ревнуют — коромыслом.

Кременской. Подрались?

Людмила. Нет, она культивировалась. Она статейки научилась писать.

Кременской. Да.

Людмила. Какой-то косвенный донос на отца, подловатый намек, построенный на ерунде. Старухин в свою бытность что-то такое напутал с садом. Старухин свое получил. Дело кончено. Но сейчас мой отец председатель, так почему бы меня не ударить? Я тебе подробнее расскажу сегодня. Но финал… Она со мной разругалась. Это неприятно, тяжело… Знаешь, как деревенские девки ругаются?

Кременской. Да.

Людмила. Ушла к парню, который недавно женился, и там уже черт знает что произошло… Сошлась с ним. Он жену выгнал, потом он ее выгнал…

Кременской. Неужели ты мне лжешь, Людмила?.. Постой уходить, скажи — ты мне лжешь? А я думал, ты руководила Машей в этом деле.

Людмила. Николай, романтический тон не по тебе.

Кременской. Значит, лжешь… Иди, а потом будем говорить.

Людмила. Коля, не надо больше вина.

Кременской. Пожалуй, уже не надо вина. Мне грустно… Мне давно грустно за тебя, Людмила… Брось своего отца. Твой отец — клякса, которую надо стереть или вытравить. Мелкий и темный человек.

Людмила. Отца, который…

Кременской. Авраам, роди Исаака, Исаак, роди…[84]

Людмила. Пошлость!

Кременской. Отца, который проник в партию благодаря дочери, — тоже пошлость?

Людмила. Это не пошлость — это гадость.

Кременской. Исключительная даже. Его рекомендовали ребята, которые лучше знали тебя, чем его, а ты этого не понимала.

Людмила. Я буду спорить где угодно, но сейчас к чему ты оскорбляешь отца?

Кременской. Он — ну его к черту — оскорбляет твою биографию… Я не знаю, что с тобой делать. Ты запуталась, ты мне стала лгать, а мне ты… Мы статейку Маши пустили в газету. Это важнейший политический материал, а не ерунда.

Людмила. Пустили? Напечатали?

Кременской. А что же?..

Людмила. Кто же я тебе?.. Любимый друг? Почему же ты не подумал хотя бы позвонить мне, проверить?

Кременской. Подумал — и раздумал.

Людмила. Ей ты больше доверяешь?

Кременской. Да.

Людмила. С каких пор?

Кременской. Постепенно.

Людмила. Вот вы как умеете любить — с прищуренными глазами?

Кременской. Нет, с раскрытыми глазами.

Людмила. Николай, подожди… Это же раздор, разрыв… Милый, зачем?

Кременской. Как — зачем?

Людмила. Да?

Кременской. Да.

Людмила. Для уютных выходных, для веселых ночей, для… По-мужицки, сапогом в спину, когда стало неудобно?

Кременской. Если бы я по-свойски замял это дело с садом, если бы, кривя душой, поверил всей твоей лжи, а заодно придавил Машу — подумаешь, тля, смеет бороться с женой начальника! — если бы тебя, дорогая, устроил здесь, в район, при себе, а папашу — куда он метит, — вот тогда ты бы сказала: какая высокая любовь!.. Я плюю на такую любовь! А теперь я советую тебе, как старший товарищ: честно и твердо проверь своего отца и материал о нем передай мне. Слушай меня. Ты погибнешь с твоим отцом.

Людмила. Ты страшный человек, ты каменный, ты мертвый! (Уходит.)

Кременской. И вина нет, и пить не к чему.

Картина третья

Ночь весной, улица в колхозе.

Людмила выходит из повозки.

Людмила. Дальше я одна пойду… Куда же мне пойти? Сюда или туда? Выросла здесь, а будто не узнаю.

Появляются Тимофеич и Барашкин.

Тимофеич. А мы все караулили на краю с коих пор. Прослышали, что вы туда поехали, вот и караулим.

Людмила. Как — туда? Зачем прослышали? Кто вы такие?

Барашкин. Оставьте не узнавать.

Тимофеич. Не узнаете своих людей? Жалко, конечно… только я — Тимофеич, а это — Васька, племяш.

Людмила. Чего вам надо?

Тимофеич. Как же, Людмила Адамовна, чего нам надо? Это вопрос неподходящий. По нашему теперешнему делу много пословиц можно высказать, да забыл. Не до умственности, когда у комара портки печет. Вы, конечно, девица молодая, не такая, как мы, — понимаем… однако тихонько послушайте меня. Я раза в три больше вас землю топчу. Зря скандал вы затеяли с Машей. Вот что. Шукнуть следовало мне через вашего папу полслова, бред, вздох, а до времени и кокнуть бы можно ее… как говорится, рыбьим жиром попоить… Что поделаешь, Людмила Адамовна! Своя жизнь — сегодняшняя, я чужая — она вчерашняя.

Людмила. Чего вы хотите от меня?

Барашкин. Три тысячи брала — чего хотим, не спрашивала.

Тимофеич. Расписки целы. Не три, а шесть.

Барашкин. Я за прошлый год считаю.

Тимофеич. Через папу вашего сданы деньги в форме пожертвования на беспризорных детей. Формально. Три — за прошлый урожай с сада, три — вперед, под новый договор. Мы, конечно, неизвестны, — может, ваш папа поступил с вами не по-родительски и денег вам этих не отдал, а мы вам платили, Людмила Адамовна, за вашу визу под договорами, хотя второй договор по старой визе пошел.

Людмила молчит.

Будто даже вы и выдумали, чтоб была артель… Нет, вы уж подарите словом, Людмила Адамовна. Мы понимаем, скверно вам об этом говорить. Вы в намеке пустите конец, за какой хватиться. А мы хватимся и, может, вас вытащим… У вас деликатные дела с большим человеком, скажу по-мужицки — рука. Когда другой договор составляли, на то и уповали, смело шли. Теперь получилась статья в газете… Нет, думаю, не может же быть, чтобы человек сам себе яму рыл. Тут скрыт конец. Обнаружьте.

Барашкин. Чего же молчишь? Давай совет.

Тимофеич. Конечно, уж если садиться, то на одну постельку, под одними свечками. Мил не мил, а венчаться иди.

Людмила бросается прочь, убегает.

Барашкин. Убегаешь? Страховку получила у любовника на подушках? (Свистит.) Тю-тю!

Картина четвертая

В доме Маши.

Вбегает Людмила.

Людмила. Кто дома? Адам Петрович, вы здесь?

Входит Евдокия.

Евдокия, Адам Петрович еще не приходил?

Евдокия. Обед перепрел… Жду.

Людмила. Значит, сейчас придет. Студень варила?

Евдокия. Стоит. Покормить?

Людмила. Он обожает студень с хреном. Значит, скоро придет… Мать, пойди к соседям ворожить.

Евдокия. Какая теперь ворожба! Утро, народ в поле выходит.

Людмила. Утро… в поле… Огни горят, шатры поставлены, кухарки котлами звенят… Ничего не понимаю! Что же вы стоите, Евдокия? Я не хочу студня с хреном. Я хочу верхом в поле — картошку печь. Уйдите из дома на полчаса.

Евдокия. Чего ты меня гонишь? Кому я здесь мешала? (Обиделась, уходит.)

Людмила. Я его все равно здесь убью, на пороге… в лицо… Эта старая растрепа кашляет… Слушайте, Евдокия!

Евдокия входит.

Пойдите, пожалуйста, в кооперацию и купите там…

Евдокия. Кооперация в этот час закрылась.

Людмила. Ну возьмите эти деньги себе… Возьмите! Понимаете, мне надо, чтобы вы пошли. У меня секретное свидание. Я буду переодеваться.

Евдокия. Свет горит, окна раскрыты. Я вот и раму для воздуха открыла.

Людмила. Я потушу свет и буду все равно…

(Всучила деньги.)

Евдокия. Бешеные, капризные… У Кисетовых дрожжей занять? Сейчас приоденусь. (Уходит.)

Людмила. Потушу свет… Без света стрелять на пороге, по кашлю, в белое пятно с трех шагов… (Прислушалась.) Входит? Он входит?.. (Убежала к себе, вернулась с револьвером, потушила электричество.)

Голос Евдокии. Ай уже переодеваешься?

Людмила включила свет.

То-то. А то уж больно скоро.

Людмила. За твою… (Смотрит в упор кому-то и шепчет.) За то, что я… (Происходит то же. И вдруг.) Галлюцинация? Никто не приходил? Галлюцинирую?.. Надо закурить. (Пошла к себе, вернулась с папиросой и, не закуривши, берет со стола конверт, вскрывает. На пол из конверта что-то выпало. Читает и роняет из рук бумагу.) Тетя Авдотья, не уходите, не надо… Скорее! Не надо… Скорее!

Входит Евдокия.

Евдокия. Да что ты! Прямо безумная стала.

Людмила (подняла с пола кандидатскую карточку). Вот его кандидатская карточка. Видите?

Евдокия. Вижу. Билет.

Людмила. Отец бежал… (Пауза. Упали из рук карточка и папироса). Жмут башмаки? Качаешься? Жмет сердце? Жмет горло?.. Что же ты не кричишь, Евдокия? Он с тобой жил? Что же нам с тобой отворачиваться от собственной… Не лги передо мной, не отворачивайся! Ты в поездах просила хлеба с Машкой, ты была красивой, тонкой женщиной, тебя присмотрели… Зачем? Умоляю, скажи мне, зачем он сюда приехал? Может быть, этот добрый человек когда-нибудь сказал тебе, почему он такой добрый? Может, он сказал тебе, кто он такой? Бывший поп? Фабрикант? Князь?.. Пойми меня, Евдокия: у твоей дочери есть биография, у меня этого нет. У меня нет родственников. У меня был один отец, я его пяти лет увидала. У меня нет биографии!

Евдокия. Прости меня, Людушка… Не жил со мною он, баловался иногда спьяна… Прости, я за кусок хлеба… я вечно вам благодарна… Прости! Больше не умею тебе сказать.

Людмила. Баловался?.. И со мной, значит, только по-другому, баловался… Это же правда, что я его ввела в партию. И не я, а Машка помешала ему баловаться, потому что Маша не позволит баловаться ни в каком смысле. Да-да, ее… Мать, беги за ней, что хочешь скажи ей, солги… нет, проси у нее прощения, приведи насильно ее.

Евдокия уходит.

А где же я? Кто это сказал такую глубокую и беспощадную формулу о партийных ошибках? Кто-то большой человек сказал, что одна ошибка — это сшибка, и две ошибки — это тоже ошибка, но три ошибки — это уже линия. Какая же у меня линия? Невыносимые слова Кременского были невыносимой правдой… Милый, скорее что-нибудь… (Кричит.) Я не резонирую! Этот прекрасный организм с мускулами, счастьем и душой не резонирует. Меня не воспринимает эхо, меня не слышит Николай… Это же мой Николай! А воры слышат, воры свистят…

Резкий сигнал автомобиля на улице.

(Очнулась.) Он к нам приехал?.. Массовый выход в поле… а я? Я агроном. Он скажет: «У агронома сбежал папа, ничтожнейший прохвост, и агроном распустил слюни». Покурить охота… Закурить и сделать правильные выводы. (Подняла папиросу, закурила). Это чепуха, что меня будут судить… Исключат? Наверно… Ах, не об этом надо думать! Надо сделать правильные выводы. Сейчас явится ко мне Маша. Я ее уважала, но свысока, через плечо, а Коля ее уважает прямо. Узнай, пойми, скажи, что это значит?.. Почему свысока и почему прямо? Надо сделать правильные выводы.

Стук в окно. Окно открылось.

Я… Кто зовет меня?

Голос Тимофеича. Людмила Адамовна, выйдите еще раз ко мне… Я один здесь. Я, конечно, понимаю, Людмила Адамовна, но что же вы делаете со стариком?

Людмила (захлопнула окно, схватила револьвер). Маша, скорее!.. Николай!.. Я не знаю, что у меня в душе.

Опять открывается окно, опять голос Тимофеича.

Голос Тимофеича. Людмила Адамовна, выйдите, богом молю!

Людмила. Скорей кто-нибудь… (С револьвером отступает от окна до другой комнаты, кричит.) Маша! Коля! Друзья мои!.. Что я сделала!..

Выстрел. Людмила падает.

Голос Тимофеича. С нами пресвятая троица!..

Входит Маша.

Маша. Что-то дым какой нехороший… сладко… Сами позвали, а говорить не идут… Людмила Адамовна, я — вот она! Если надо, то давайте, а то нам в поле ехать пора. (Пошла к дверям.) Мама!.. (Отскочила). Мамочка дорогая, она ползает по полу в крови!.. Людочка, что это!.. Чего же я боюсь-то? Она живая лежит. (Идет.) Люда, кто тебя ударил? Куда же они тебя ударили? (Увидела револьвер.) Людмила, ты сама?.. Адам Петрович, где же вы есть?.. Наша Людочка навеки… У нее пальцы на руках дергаются… Навеки…

Звук сирены. Под окном останавливается автомобиль.

Входит Дудкин.

Дудкин. Где ты есть целый вечер? Говорят, на собрании. Поехал — кончили. А она вон где, сосульки считает… Ты плачешь? Почему? Скажи, почему, а то шлепну.

Маша. Молчи… Уходи…

Дудкин. Я ведь жалостливый, у меня сердце узкое — разревусь с тобой навзрыд, а сеять будет за нас товарищ Кременской.

Маша. Он приехал?

Дудкин. Хватилась, птица небесная! Все правление в поле вызвал. Заседание будет прямо в шатре. Вон как у нас!.. Да ты ж сама туда людей звала. Тебя ждут, ты у нас первый боец в полку. (Наблюдает.) Что у тебя, аппендицит? Скажи — вылечим.

Маша. Не гавкай же ты, не гавкай!

Дудкин. Машка, за тобой Кременской машину прислал. Серчает.

Маша. Надо же ему знать сейчас.

Дудкин (обнял). Эх, Мария Никаноровна, как это говорится: посади мужиков на тракторы, баб — на автомобили, а огольцов — на дирижабли… А ты плачешь, колхозная королева!

Картина пятая

В полевом шатре в ту же ночь.

Кременской. Что там за возня! Из-за этого одного колхоза у меня лопается к черту весь план до утра. Меры тонкости исчерпаны. Если люди не поддаются внушению, на них воздействуют. Если воздействие встречает сопротивление, тогда логика требует силы репрессий. Адама Петровича я отдам под суд. Его заместителя сегодня возьму под стражу. С собой ли у меня дневник? (Нашел тетрадь.) «Ноябрь, первые дни…». «Осень, праздничные дни. Был в колхозе. Запомнить разговор с колхозником Кисетовым, проверить. Был середняком, дальновидный хозяин, предан». (Закрыл тетрадь.) Кисетова надо будет сажать на хозяйство колхоза вместо Тимофеича. В правлении будут наши молодые люди, один старик и непременно женщина… А председатель? Есть люди, рассчитанные и на настоящее и на будущее, надо очень серьезно подумать о них. А председателем поставим нашего бригадира Машку. И наконец…

Входит Маша.

Наконец, дорогие ударники! Что же вы думаете, я у вас ночевать останусь? Рядовые колхозники в поле, а вы? Где ты была? Где председатель? Где агроном?

Маша. У нашей Людмилы отец убежал и выбросил партийный билет, а Людмила в нашем доме на пороге застрелилась.

Кременской. Постойте, ребята!.. Ее отец убежал, бросил партийную книжку, а она… Нет, я понимаю… Постой, ты мне пока не рассказывай, ты тут побудь. В эту ночь у нас с тобой массовый выход в поле.

Маша. Да, зарей.

Кременской. Найди мне Дудкина в два счета. Ты там не шуми, тихо найди и приведи сюда. Ты не беспокойся, Маша.

Маша уходит.

Кременской. Отец… Проклятая свора, вы еще заражаете людей — и своих, и наших, и всех. Трудно мне, ребята, трудно мне смотреть кругом…

Входят Маша и Дудкин.

Постой-ка, Василий, я сейчас тебе напишу распоряжение. (Пишет.) Вот как надо сделать, Василий: ты сейчас возьми верхового коня, не седлай — некогда и позвони из нашей конторы в город, кому — тут указано, и передай, что я тебе прочту. Стань рядом, смотри… (Читает.) «Немедленно прислать следователя. Принять меры на дорогах к аресту здешнего председателя. Труп ночью перевезти в район, похоронить без обычных почестей». О чем идет речь, понимаешь?

Дудкин. Понимаю.

Кременской. Спросят — ответишь точно?

Дудкин. Отвечу.

Кременской. Скачи — и сразу обратно сюда.

Дудкин. Слушаюсь. (Уходит.)

Кременской. Я уйду на короткое время, Маша. Я пойду взгляну на…

Маша. Что же будет у нас, товарищ Кременской? Что они с нами сделали? Никого же нет в такие часы, все разбилось, как в насмешку, как назло.

Кременской. Мы не застрелимся с тобой, Маша.

Маша. Как это можно? Как можно так сделать?

Кременской. Не плачь.

Маша. Не могу я, когда я сама ее увидала… А вы еще приказываете — без почестей… Все мне обидно, все!

Кременской. Сядь… Мне тоже обидно. Ты еще мало знаешь обиды и тоску взрослых людей, оттого спрашиваешь у меня. Я бы шел за ее гробом и бессменно стоял в карауле у ее помоста, но теперь мне нечего делать с людьми, которые убивают себя. Ты думаешь, во мне борется ум коммуниста с душой человека? Так не бывает, Маша. Может быть, когда-нибудь и сама ты узнаешь это… Хотя ты уже знаешь. Ты сама кричишь: «Что они сделали с нами? Что они разбили все, как назло!..» Скажи — мы им изменили или они нам?.. Мы им солгали или они нам? Лгут, изворачиваются, из кровной дружбы делают средство для ничтожных своих выгод — и знают, что у нас так жить нельзя, и видят, что дела их отвратительны в нашей жизни, но не идут за нами, а мстят нам выстрелом, петлей, ядом, требуя от нас слез, прощения… Пойми теперь, Маша, что борется во мне, когда я иду проститься с любимой девушкой. Но не мы ее хороним без почестей. Это их отцы, их свора, их племя уходит в могилу. Нам с тобой в эту ночь мучительно горько и тяжело, но мы не застрелимся с тобой. Маша… Я уйду на короткое время, ты подежурь здесь до прихода и только на людях не теряйся, не плачь. (Уходит.)

Маша (берет какую-то бумагу со стола, читает, отбросила). Все это бумага. Не в том дело сейчас.

Входит Дудкин.

Дудкин. Сделал, как приказали… Нету начальника? Ну, Марья, беда! То было люди песни играли, гармонисты тут заливались, пляс шел, а как узнали — все настроение рассыпалось. Пошли невероятные выдумки, слухи, разброд… Марья, ты думаешь?

Маша. Думаю.

Дудкин. Мы с тобой как-никак передовые, как-никак ответственные, Марья, скажи!

Маша. Липовое наше дело! (Плюнула зло.) Иди к массе. Да сам нос утри и сделай вид.

Дудкин. Масса у нас раскорячилась… Ладно, пойду, ударю по одному шептуну. Я его знаю… гада. (Уходит.)

Маша. Не буду я здесь сидеть одна, хоть зарежьте! Люди песни играли, гармонисты заливались… А постойте-ка! А если? А ну-ка, бежим в самом деле. (Уходит.)

Входят Кременской, Кисетов, Аграфена Матвеевна, Лагута.

Кременской (продолжает). Нет-нет, вы не извиняйтесь. Это хорошо, что вы меня повстречали. Очень хорошо!.. Ну ладно. Значит, вы делегация от массы? Говорите, слухи разнеслись? Паника? Понятно. Будем говорить, что надо сделать самое главное. Слушаю.

Лагута (Кисетову). Говори прямо, ну? Что же ты? Шел — руками мотал. А то я скажу.

Кисетов. Говори ты. Я добавлю.

Лагута (приготовившись). Вот ведь… Скажите вы, Аграфена Матвеевна, — дело ведь резкое.

Аграфена Матвеевна. Сразу скажу. Воры — раз, воры — два, воры — три. Требуем новых на смену.

Лагута. Сказала! Кого «новых»? Опять воров?

Аграфена Матвеевна. Я не могу говорить правильно. Я вся дрожу.

Кременской. Давайте спокойно и точно. Маша! Где же она?.. Ушла?.. Ну хорошо. Речь идет о новом правлении, как я понимаю?

Лагута. Вот верно.

Кременской. И, пользуясь моим присутствием, колхоз хочет организовать немедля свое руководство?

Кисетов. Точно так.

Кременской. Перейдем к делу. О каких людях думаете? Кого метите? Называйте имена. Я людей плохо знаю.

Аграфена Матвеевна. Нашу бригадиршу, опять. Стоим!

Кременской. Запишем: первый кандидат Маша. Еще?

Лагута. Да ведь есть люди… торговаться неохота.

Кременской. Торговаться сейчас не время. (Кисетову.) Чей? Фамилия?.. Узнаю — Кисетов. Или ошибаюсь?

Кисетов. Звали так. А к чему вопрос?

Кременской. Тебя, Кисетов, выставим на место Тимофеича. (Лагуте). Как старики думают?

Лагута. Сходятся.

Кременской. У меня — тоже.

Кисетов (с иронией). Ты людей плохо знаешь! С бала на меня прицелился. Добрался-таки. Вмазал.

Кременской. Запишем.

Кисетов. Надеваю хомут. Ладно. Дай хоть руку на привет.

Кременской. На! И держись всегда… Кто же еще?

Аграфена Матвеевна (опасливо). Я пойду к народу. Что я тут с моим умом?

Кременской (знаками указывая на Аграфену Матвеевну). Ее стоит?

Кисетов отрицательно покачал головой.

Лагута. Чересчур огненная. Нельзя.

Аграфена Матвеевна (Лагуте). Прошло?

Лагута. Прошло. Иди спокойно.

Аграфена Матвеевна. Спасибо, товарищи, великое вам спасибо! Ведь у меня семь душ, семь галчат, и, может, я для них за колхоз на ножи иду. Благодарствую! (Идет.)

Кременской. Дайте сигнал с базы на экстренный сход.

Аграфена Матвеевна. Слушаю. (Уходит.)

Кременской. Дудкина советую в правление.

Лагута. Пошел!

Кременской. И одного старика. Старика непременно. Есть у меня здесь один любимец, мудрец, полевой агроном и садовод…

Лагута. Будя!

Кременской. Пошел!

Лагута. Будя!

Кременской. Нет, пошел!

Лагута. Помилуйте!

Кременской. Записали? Красивый список. Колхоз поздравить можно.

Тогда Лагута вынул из мешка горсть земли, поднял ее, как дар, на ладони.

Лагута. Гляди! Не земля, а девка полная, паровая, духовая, удобренная с серебром, сама просит: давайте, я вам рожу пышное счастье…

Вдали сигнал.

Кременской. Верно — удобренная, пышная. Пойдем на сбор.

Уходят. Осторожно входит Маша, за ней двое гармонистов — братья Венцовы, скрипач без скрипки, малец с трензелем и парень с бубном.

Маша. Ушли… Тихо говорите.

Скрипач. Ваше счастье, что наша старшая корова родила теленочка, а то бы вы меня не нашли. Какой теленочек… це-це! Ах, Марья Никаноровна, разве я музыкант? Я зоотехник. Специалист из жизни животных.

Маша. Не кобеньтесь, товарищ зоотехник… Братья Венцовы, поймите, что я серьезно вас прошу, глубоко прошу вас… Такой случай большой! Бросьте пока зевать, все равно спать не придется.

Первый брат. Брат, подай ноту.

Второй брат покорно исполняет.

Маша. Ну где же ваша скрипка, товарищ зоотехник?

Скрипач. За скрипкой побежал мой ученик, будьте спокойны за скрипку… Ах, Маша, у вас еврейская голова, вы смотрите на вещи хитро.

Парень. Мы бы пошли по своим местам.

Маша. Вы будете играть от имени бюро. Если не понимаете, что делается, то молчите. Только бы все вышло к месту.

Входит посланец со скрипкой.

Скрипач. Вот и Страдивариус[85] товарищ Маша. (Посланцу.) Спасибо. Но где же ноты?

Маша. Какие тут ноты! Играйте прямо. Скорее!

Скрипач. Экстренная гастроль? Хорошо. (Посланцу.) Идите смотреть за бычком. Укройте его одеялом. Я сам приду утром…

Посланец уходит.

Итак, маэстро, что же мы будем играть?

Маша. Это…

Первый брат. Брат, подай ноту.

Второй брат так же исполняет.

Маша. Вальс.

Скрипач. Какой? Я серьезно спрашиваю.

Маша. Не помню его фамилии. Скорее!.. Вальс композитора… вот.

Скрипач. Это уже несерьезно. Скажите, что вам подходит?

Маша. Страус.

Скрипач. Повторите!

Маша. Не смейтесь же вы, не смейтесь!.. Вальс… на балу играли… называется Страус.

Скрипач. Поставьте сначала букву «Ш», и все будет в порядке. Я не смеюсь, это моя природа. Я вас понимаю, но скажите, что же мы будем играть?

Маша. Вот же… Штраус[86].

Скрипач. Иоганн Штраус написал два миллиона вальсов.

Маша. Пускай, а мне надо один… На балу играли, всем понравилось. Потом дома пели.

Первый брат. А ты нам на голос… мелодию.

Скрипач. Вы мотив помните?

Маша. Как же!.. Сейчас… (Запела). Ля-ля-ля-ля…

Первый брат. Брат, подай ноту.

Второй брат дает, и все они подыгрывают под пение, которое не имеет мотива.

Скрипач. Нет, это похоронное бюро.

Маша. Я ж его с Кременским танцевала. Он же всем понравился. Мужики — и то говорили… Такой длинный сначала… (Поет.) Тра-ля… Потом тонковатое идет… (Поет.) Ти-и-и… Потом как ахнет — бум! И пошло и полилось без остановки. (И сама она пошла под воображаемые звуки, тихо запела памятный вальс.)

Скрипач. Продолжайте, умоляю вас!

Первый брат (шепотом). Брат, подай-ка ноту.

И весь этот оркестр заиграл вальс.

Маша (жестикулирует). Тише.

Скрипач. Пиано.

Маша. Еще тише.

Скрипач. Пиано… пиано… пианиссимо…

Очень тихо, почти на шелесте, звучит музыка.

Маша (в стороне слушает). «Мы не застрелимся с тобой, Маша»… (Вдруг быстро.) Ребята, дорогие, спрячьтесь пока! И если у нас ничего не получится, то промолчим, а если… Скорей отойдите!

Оркестр прячется. Входит Кременской, постепенно собираются колхозники.

Кременской. Где ты была? Почему тебя не нашли? Ты не слыхала сбор? Видишь, народ идет. Недовольны тобой. Тебя выбрали председателем, просят выступить, а ты скрылась.

Маша. Меня утвердили? Меня — без меня? Я ничего не знаю… Я буду…

Кременской. Подтянись.

Маша. Хотя… (Приосанилась.)

Кременской. Иди. Стоят люди, смотрят, молчат. Стыдно за тебя. Коротко скажи. Поблагодари, особенно стариков. Козырем, председатель, голову выше! Пошли вперед! Слово даем нашему новому председателю.

Два-три хлопка.

Мал у нас председатель, дайте ему на что-нибудь подняться.

Лагута. Мал золотник…

Женский голос. Верно.

Маша. Благодарю за доверие, и особенно благодарю людей старых и пожилых.

Одобрение.

Сегодня я ничего не скажу. Видите — небо светает, а мы с вами шуршим, как сонные мухи. Почему вы сбились стаей? Кто, где, за что отвечает — ничего не разберешь. Сколько у нас бригад?

Дудкин. Четыре.

Маша. Одна огородная, три полеводческие. Становитесь отрядами, старшие вперед.

Голос. Это зачем?

Маша. Не понимаешь — у дяди спроси… Мужики, качайтесь! Что вы, снизу подмерзли? Или забыли, как мы сеять выходим?

Люди делятся на группы.

Бригадир Чушкин, выдь сюда на вид!

Чушкин выходит.

Где у тебя огородники? Перемерзли за зиму?

Чушкин. Разбрелись… которые за копачами пошли.

Маша. Сам ты разбрелся. Подбери губы на людях. Имя колхоза унижаешь. В прошлом году свеклу поморозили, за твои растрепанные губы восемнадцать тысяч рублей у нас в земле сгнили. Треплетесь, клянетесь, знаменами машете! Советские нахлебники! Барахло!

Дудкин. Ты, Маша, жестко берешь.

Маша. Не мешай! Мы с тобой не в куклы играем, мы делаем свою жизнь. Заря на дворе, а у него люди разбрелись, от него водкой разит. Уходи с виду!

Чушкин. Снимаете, значит?

Маша. Снимаем! Аграфена Матвеевна, бери огороды. Золотое дно доверяем. Покажи, как с душой работают люди… кончено это дело! А у вас почему пяти человек не хватает?

Голос. Зеньковы не вышли, у них дед помирает.

Маша. Своим двором жили — сеяли в срок. Не маленькие: видим, куда Зеньковы глядят. Спросить у них: станут сеять или не будут? И сказать им, что мы и без них сработаем и без них соберем. Около деда можно сноху оставить. План будет на словах. Я сама и три члена правления берем в руки бригады. Лагута, ты постой!

Лагута. Одурел на старости. Не гожусь.

Маша. Постой, не гуди! Старик Буфетов Агап Агапович здесь?

Буфетов. Здесь я.

Маша. Зимовеев старший здесь?

Зимовеев. Вот он.

Маша. Вы, старики, комиссия по качеству. Вы наши глаза… (Кременскому.) Ну как, получилось что-нибудь?

Кременской. Получилось. Действуй дальше.

Маша. И когда здесь вырастили меня, поставили вперед и утвердили, то я поведу свой колхоз на сев, как на прекрасный бал…

Появляются музыканты.

Кременской (весело). Второй колхозный бал объявляю открытым!

Маша. Музыка, Штрауса!

Занавес

1934

Аристократы

Комедия в четырех действиях, двадцати четырех эпизодах

Действующие лица

ЧЕКИСТЫ

Начальник

Воспитатель

Громов

СПЕЦИАЛИСТЫ

Садовский

Инженер-церковник

Боткин

Двое незаметных

БАНДИТЫ, ВОРЫ, ПРОСТИТУТКИ, ИЗУВЕРЫ, КУЛАКИ И ПРОЧИЕ

Костя-Капитан

Соня

Лимон

Маленький человек

Дама-Нюрка

Берет

Алеша

Цыга

Татуированная

Нинка

Тамара

Карась

Петин

Пыжов

Душечка

Требушка

Поп Варфоломей

Дьякон

Фефела

Махно

Кулачка

Комендант

Врач

Мать Садовского

Маргарита Ивановна — делопроизводитель технического управления

Капитан парохода

Митя

Завхоз

Чертежник

Десятник

Санитар

Первый стрелок

Второй стрелок

Переписывающий

Служитель

Шинкарка

Человек в очках

Дежурная

Повар

Действие первое

Эпизод первый

Беломорский лагерь заключенных[87]. Управление. Входят и становятся в очередь разные, чужие друг другу люди. Их привезли сюда работать.

Первый стрелок. Веселей, веселей!

Входят Алеша с Цыганом.

Алеша. Обыкновенная мокрая природа.

Цыган. Голубчик, ты погляди на небо — оно ведь каменное, а земля жидкая, рыжая, в бородавках… Куда тебя, Цыган, загнали? И за что? Какое небо!.. Воровское.

Алеша. Обыкновенная мокрая природа.

Первый стрелок. Веселей, веселей!

Появляется Берет.

Берет. Какой товар выдают? Петровка, угол Кузнецкого. Дайте мне зеленый свет, я хочу перейти дорогу. (Поет и танцует.) Меняю шерстяные чулки, рафинад, бабушкино благословение чистого серебра, свежие крестьянские исподники, часы Павла Буре[88] с фирмой.

Карась (вдруг из очереди). Сторона… На белом свете давно божий день, а тут ночь. (Садовскому.) Ваше благородие, какая это губерния?

Садовский. Карелия.

Карась. Никогда не слыхал.

Дьякон. Места древние, но, судя по чтениям, подлые.

Карась. Десять лет на такой стороне!.. Не убили тебя сразу, а на года дали длинную смерть.

Берет (Садовскому). Вы мне шляпу не продадите?

Садовский. Нет.

Берет. Клянусь богом, вам шляпа не идет. (Снял с Садовского шляпу, надел себе на голову.) Я рожден для фетра.

Садовский. Оставьте шутки.

Лимон. Подари человеку шляпу. Жалко?

Берет (щеголяя в шляпе). Вы посмотрите на меня. Глаза под серыми полями — ночная мечта. Короче говоря, эта шляпа моя.

Садовский. Это черт знает что! Я протестую.

Лимон. Что? На кого ты протестуешь? Ты на нас протестуешь?

Входит комендант.

Комендант. В чем дело?.. Ну?.. Чей головной убор?

Лимон. Берет, отдай шляпу шляпе.

Берет. Гражданин комендант, у этого человека вместо сердца ливерная колбаса.

Комендант. Замолчите!

Лимон. Испугались, задрожали, замолчали.

Комендант. Садовский, Юрий Николаевич, инженер?

Садовский. Да.

Комендант. Идите за мной. К начальнику.

Садовский. Да. (Закуривает, кладет портсигар в карман пальто.)

Около Садовского проходит и спотыкается Лимон. Садовский уходит за комендантом. Лимон открыто рассматривает украденный у Садовского портсигар. К нему из очереди подходит приятный и вежливый человек — Костя-Капитан.

Капитан. Извиняюсь, это мой фамильный портсигар.

Молчание.

Вы, может быть, меня не узнаете?

Лимон отдает портсигар.

Ах, узнали? Очень приятно. (Угощает Лимона папиросой.) Я думаю, мы здесь время проведем неплохо. (Интимно и грубо.) Лимон, держись меня.

Поп Варфоломей (наблюдая эту сцену). Пресвятая троица, куда я попал?

Переписывающий. Все там?

Появляется второй стрелок с остальными.

Второй стрелок. Все.

Переписывающий. Приступим… (Первому.) Фамилия, имя, отчество…

Начинается обычная переписка.

Капитан (увидел молодую, красивую женщину. Встречает ее широким жестом). Соня, это вы или ваша копия? Как вы попали на этот курорт?

Соня. Кто это говорит? Чей это голос? Костя!.. Как я рада!

Капитан (Лимону и другим). Прошу вас исчезнуть.

Те удаляются.

(Нежно, дружески обнимает Соню, жмет ей руку.) Здравствуй, Софья. Откуда тебя взяли?

Соня. Из Крыма. А тебя, Костя?

Капитан. Из Батума… Я хотел уехать в Турцию, а приехал на границу Финляндии… Бурная жизнь.

Соня. Здесь плохо, Костя… Очень плохо.

Капитан. Что думаешь делать, Соня?

Соня. Бежать.

Капитан. Далеко… Леса… Трудно.

Соня. Знаю.

Они прошли, а очередь живет.

Лимон (побыл около попа, отошел с опущенными глазами, тряхнул рукавом, в руку выпал старинный кошелек. Раскрыл кошелек, вынул содержимое: крестики, ладанки, образки. Вздохнул). Ветхий завет[89]. (Отнес и отдал попу раскрытый кошелек.) Не теряйте, гражданин, свой товар… Это ваша валюта…

Поп Варфоломей. Благодарствую вас. Папиросочку хотите?

Лимон. Спасибо, не курю. (Подошел к Берету.) Дай закурить.

Берет. Пожалуйста. (Подает одной рукой папиросы, а другой забирается в карман к Лимону.)

Лимон одной рукой принимает папиросу, другой забирается в карман к Берету. Расходятся.

Лимон. Опирайся всегда на меня.

Берет. Без сомнения.

Разошлись и рассматривают украденное. И тот и другой вытащили по часам.

Лимон. Буре с чугунным механизмом.

Берет. Разве это Мозер?[90] Это Одесса.

Очередь расходится. Карась, люди крестьянского вида, священнослужители уходят. Остаются люди 35-й статьи — уголовники. Из управления выходят Громов и Садовский.

Громов. Сейчас подадут подводу.

Садовский (шарит в карманах). У меня украли портсигар.

Громов. Смотрите, это не детский дом. Вы получите отдельную комнату. Между прочим, какое у вас было дело?

Садовский. У меня не было дела… никакого. Дело было у моих товарищей по институту… Их раскрыли… они признались. И вот с ними взяли меня.

Громов. Инженера Боткина знаете?

Садовский. Он мой старый товарищ по институту.

Громов. Он здесь. Вам известно, что мы строим?

Садовский. Слыхал… в Бутырках…[91]

Громов. Это плохая информация. Сейчас поедем на трассу.

Садовский. Слушаюсь.

Громов. Гидротехнику здесь много работы. Будем вырубать скалы, ставить шлюзы, поворачивать реки, поднимать озера, закрывать водопады… Сегодня примете строительство на моем участке.

Садовский. То есть как?

Громов. Примете строительство, как обычно принимают инженеры. А вы известный гидротехник. Закуривайте. У вас нет папирос…

Садовский. Я ничего не понимаю. Меня сослали сюда на десять лет. Я заключенный. Я преступник.

Громов. До вас доходили слухи, что у нас срок заключения можно значительно сократить?

Садовский. Тоже слыхал.

Громов. Или получить высшую меру.

Садовский. То есть как?

Громов. За новые преступления, конечно… Поедем заниматься делом.

Садовский. Хорошо. Приказывайте.

Громов. Завтра вы будете приказывать. Поедем заниматься делом.

Садовский. Слушаюсь.

Уходят. Входят Соня и Костя-Капитан.

Капитан (рванул ворот пиджака). Вот кого я ненавижу… Чекисты…[92] Заставляют работать!

Соня. Всех.

Капитан. Что они тут ковыряют?

Соня. Какой-то Беломорский канал.

Капитан. Зачем?

Соня. Не знаю.

Капитан (захохотал). Интересуюсь, как это я буду работать? Я, Костя-Капитан, работаю поденщиком на Советскую власть? Сонька, а ты не записалась строить социализм!

Соня. Я? Записалась?.. (И она сказала такое на ухо Косте-Капитану, от чего тот закачался в смехе).

Капитан. Узнаю аристократов. Правильно, Софья, не марай нашу честь. Сонька, смотри дыши около меня. Не погибнем. Жулики должны объединяться.

Лимон (подходит). Костя, иди записываться.

Соня. Костя, помни, вместе…

Капитан. «Люкс» — Маньчжурия и обратно.

Соня уходит.

Записываться… По какой фамилии меня судили? Гребешков, Блюм, Овчинников? Вся биография перепуталась. Что за вопросы? Запишусь на фамилию своего папы. Костя Дорохов… Десять лет строгой и девять женимостей. (Переписывающему.) Вы записываете в этот рай? Скажите, бесплатно или требуются гербовые марки? (Восторженно.) Мальчик, я где-то с вами пил! Вы заведовали вагоном-рестораном Ленинград — Тифлис… Вы тоже здесь?

Переписывающий. Имею пять лет чистенькими.

Капитан. Я вам сочувствую. Жизнь — разнообразная игрушка. Итак, пишите: тридцать семь лет, имя Костя, отчество то же, фамилия, без липы, Дорохов. Профессия — от дня до ночи и наоборот…

Входит молодой человек с нашивкой Красного Креста — санитар.

Санитар. Приглашаю гостей сделать первый туалет. Граждане, прошу за мной с вещами.

Эпизод второй

Мужской барак.

Цыган (наблюдает за Костей-Капитаном). Что за человек такой? Кругом хозяин.

Лимон. Это его привычка входить хозяином в тюрьму и банк. Запомни, кличка — Капитан.

Капитан (любезное превосходство). Здорово, урки![93]

Маленький человек (с места). Пошел к чертовой матери!

Капитан (тонкое удивление). Кто это сказал? (Вежливо.) Ах, это вы сказали? (И японским приемом, одной рукой, выворачивает шею сказавшему, сбрасывает его на пол.) Когда придете в себя, приходите извиниться… Здорово, урки!..

Голоса. Здорово, хозяин!

Капитан. Я люблю людей воспитанных, благородных и честных. Верно, Лимон?

Лимон. Мы любим людей воспитанных, благородных и своих до гроба. Садись, Капитан.

Голоса. Капитан!..

— Костя-Капитан!..

Входит Берет.

Берет. Какая низкая тварь меня обворовала?

Лимон. А какой безумный идиот, кусок собачьего сердца, рыбий глаз и пижон обворовал меня?

Они стали друг против друга, потянулись к карманам, вынули ножи и сообразили, что их позиции равны.

Берет (мирно). Короче говоря, что вы предлагаете?

Лимон. Расторгаю сделку. Получай свои часы, давай мои.

Берет. Я человек приличный. (Отдает часы, получает свои.)

Капитан. Вы хуже беспризорников. Вы на моих глазах обворовали друг друга. Бессмысленная работа.

Лимон. Здесь будет ненужное кровопролитие.

Берет. Не понимаю… Поворовать нельзя даже.

Капитан. Ты, трепач, затихни, отдай человеку обувь!

Берет. У кого я украл на ходу сапоги — подними руку.

Алеша. Сволочь!.. Я у тебя зеркальце взял посмотреться, зеркальце… А ты сапоги стащил с живых ног.

Берет. Укоров совести не признаю. (Отдает сапоги.)

Капитан (в пространство). Скучно. Карты есть?

Цыган. На что играешь?

Капитан (Цыгану). Я играю на твои сапоги.

Цыган инстинктивно схватился за голенища.

Кто хочет выиграть эти сапоги?

Лимон. Костя, брось… Это наш человек… не стоит…

Входят Маргарита Ивановна и служитель.

Маргарита Ивановна (служителю). Соберите сведения, к вам прибыли специалисты.

Служитель. Специалисты? Да, к нам прибыли специалисты. А каких вам нужно?

Маргарита Ивановна. Например, плотников, каменщиков, монтеров и так далее.

Служитель (улыбаясь). Да… Поищем.

Маргарита Ивановна. Пришлите сведения ко мне в техническое управление.

Служитель. Постараюсь.

Маргарита Ивановна и служитель уходят.

Капитан. Что это за барышня здесь гуляет? Эта барышня мне нравится. Кто она такая?

Маленький человек. Эта молоденькая барышня — делопроизводитель в техническом отделении. А зовут ее Маргарита Ивановна. Кассирша из Торгсина[94].

Лимон (карты веером). Иду на Маргариту Ивановну.

Капитан. Чем отвечаете?

Лимон (вынул из кармана деньги и вещи). Есть ответ.

Маленький человек. Сбоку идут.

Карты спрятаны. Входит служитель.

Служитель. Давай карты. Некогда.

Лимон. Ты откуда? С того света?

Служитель. Ребята, я сам заключенный. Отдайте карты.

Лимон. Ищи. (В это время кладет карты служителю в карман.)

Служитель (поискав). А мне сказали… Съели вы их, что ли?

Лимон. Дура!

Служитель. Меня, положим, не обманешь… Я сам… (Ищет.) Значит, верно — нету. (Идет.)

Лимон вынимает у него из кармана карты.

Капитан (служителю). Гражданин, извинитесь… Я вам советую — извинитесь.

Молчание.

Я прошу для вашего спокойствия.

Служитель. Извиняюсь. (Уходит.)

Капитан. Мы играем на ее боты, на ее туфли, на ее чулки, на все ее тряпки, а потом мы играем на ее любовь. Кто проиграет ее любовь, тот обязан доставить ее живую по месту партнера. Реально?

Лимон. Реально.

Капитан. Игра честная?

Лимон. Вполне.

Все присутствующие обступают играющих. Безразличные и тупые оживились. Многие лезут вверх. Игра началась. Из толпы слышны голоса Лимона и Кости-Капитана:

— Пальто!

— Еще!

— Еще пальто!

— Довольно!

— Ваше пальто!

Гул. Вздохи. Тишина.

— Шапочка!

— Принимаю.

— Ваша.

Цыган. Капитан берет… Ставлю на Капитана.

Берет. Мазать можно?

Цыган. Тише!

Голос Капитана. В банке Маргарита Ивановна!

Голос Лимона. По банку!

Молчание. Кто-то шепчет: «Три… семь… одиннадцать…» Общий вздох.

Цыган. Капитан!

Из толпы выскочил мокрый, растерзанный маленький человек.

Маленький человек (восторженно). На живую бабу играют! Вот это люди!

Эпизод третий

Кабинет Громова. Утро при электрическом свете.

Громов. Что скажете, гражданин комендант?

Комендант. С утренним поездом прибыл начальник.

Громов. Где же он?

Комендант. Агент со станции передал: едет, встречайте.

Громов. Все?

Комендант. Больше никаких происшествий не было. Только завхоз Чайковский в пьяном виде прорвался в женский барак в половине второго и провел оттуда двух дам неизвестно куда.

Громов. Комендант, неужели вам неизвестно, что надо делать? Чайковского арестовать, дело — на коллегию, завхоз получит второй срок, вам — строгий выговор в приказе за халатность. Ступайте.

Комендант уходит.

Ах, комендант, комендант!.. Никак не могу оживить парня, заключенный — боится проявить власть.

Входит Маргарита Ивановна.

Маргарита Ивановна. Гражданин начальник, меня проиграли в карты.

Громов. Садитесь.

Маргарита Ивановна. Это серьезно. Это правда.

Громов. Не спорю.

Входит начальник.

Маргарита Ивановна. Нет, вы, может быть, не верите? Бандиты меня проиграли в карты, и вчера вечером около клуба меня какие-то парни стали оттирать за угол, на дорогу, в грязь… Понимаете, сильно и молча. Один хотел рукой мне рот зажать, но я крикнула, и они молча отошли.

Начальник. Здорово, товарищ Громов. Продолжайте.

Маргарита Ивановна. Пусть я заключенная, но как же без защиты, на произвол?

Громов. Комендант! (Маргарите Ивановне). Я вам приказываю сейчас же идти работать, вечером ходите в клуб и обратно без провожатых. Можете идти и можете не плакать.

Входит комендант.

Пятнадцать суток.

Комендант. Кому?

Громов. Вам.

Комендант. Немедленно?

Громов. С утра.

Маргарита Ивановна. Значит, приказываете одной ходить?

Громов. Приказываю.

Маргарита Ивановна. Благодарю. (Уходит.)

Громов (коменданту). Отнесите эту записку кому следует. Больше никаких происшествий не было? Какой же ты был чекист? Огородами, что ли, заведовал? Пятнадцать суток. Идите.

Комендант уходит.

Начальник. Что же это, Громов, Монте-Карло[95] тут у тебя открылось? Большая игра идет?

Громов. Вы мне отборный народ посылаете. Цвет и сок.

Начальник. По мастеру материал. Ценить должен.

Громов. Ценю.

Начальник. То-то… Любопытно будет посмотреть, как ты у нас станешь перековывать таких молодцов.

Громов. Перековывать надо.

Начальник. И канал строить надо.

Громов. И канал строить надо.

Начальник. Надо всегда помнить, зачем нас послали сюда.

Громов. Я подобрал ребятишек, на которых можно опереться.

Начальник. Много?

Громов. Пока нет. Будет больше. У меня маловато бытовых, случайных преступников. Если можно, подсыпьте.

Начальник. Подсыплем. Есть талантливые люди. Давай твоих инженеров. Я еще не видал, что это за народ.

Громов. Инженеры… Хоть бы тут посочувствовали. Кого вы мне посылаете? Я вам тысячу бандитов скорее сделаю металлистами, чем одного… (Позвонил.)

Входит комендант.

Соберите инженеров.

Комендант уходит.

Начальник. Что это ты, Громов, все плачешься? Жалуешься или как?..

Громов. Сами знаете, я один на участке. Иногда голова лопается от вопросов.

Начальник. Когда голова лопается, приезжай ко мне. Громов, это не разговор. Мне не нравится такой разговор, товарищ Громов.

Громов. Я по-товарищески.

Начальник. Мне не нравится такой товарищеский разговор. Если бы товарищ Громов годился заведовать детскими яслями, мы бы не послали его сюда. Предлагаю тебе явиться в ближайшие дни в Главное управление. С утра придешь ко мне на квартиру… чай пить.

Громов. Есть.

Входит инженер-церковник, прошел в угол, стал, сложив руки на животе.

(Начальнику, интимно.) Инженер-строитель, специалист по строительству храмов, мошенник и растратчик. (Посмотрел на церковника, что никак не смутило последнего.)

Входят двое — люди малозаметные. Поклонились. Входит Боткин. Он так одет и так вошел, что можно подумать, будто он вышел из театра.

Боткин (снял шляпу). Добрый день. (Сел, шляпу положил рядом на стул, оперся на заграничную трость.)

Громов (начальнику). Инженер Боткин. Ученый, изобретатель-конструктор, дворянин, контрреволюционер и предатель.

Начальник (Боткину). Вы одеты не по сезону. Боткин (вежливо). Я кабинетный работник.

Входит Садовский. Большой и тугой портфель, демократические жесты. Шумно снял пальто, бросил на стул.

Громов (начальнику). Имейте в виду, крупный специалист и крупный вредитель. Начал откровенным саботажем.

Начальник (встал). Так-с. Все собрались?

Садовский. Все.

Начальник (садится). Вы не находите, что ваш участок отстает? Вы не видите? Вы не пытались найти этому безобразию объяснение? Здесь собрались крупные инженеры. Почему же вы остаетесь в прорыве? По моему мнению, которое я выскажу вам откровенно, — это прямое нежелание работать. (Взглянул на Боткина, тот неуловимо улыбнулся.) И, если хотите, это саботаж.

Молчание. Сидит корпорация. Строгость, выдержка.

Я требую деловых ответов на мои вопросы: когда построите дамбу, когда вы поставите плотину, когда сдадите шлюзы?

Молчание.

Боткин (уронил на пол карандашик. Наклонился и обвел взглядом инженеров, поднял карандашик, встал). У меня нет под рукой материалов. (Улыбаясь.) Разрешите выйти за материалами?

Громов. Пожалуйста.

Боткин взял шляпу, трость, медленно выходит.

Инженер-церковник. Мне бы тоже надо выйти справиться.

Громов. Пожалуйста.

Инженер-церковник уходит.

Начальник (насмешливо остальным). Идите за материалами и скорее возвращайтесь.

Все инженеры уходят.

Громов. Откровенная работа!

Начальник. Пошли сговариваться.

Громов. Совершенно нагло действуют.

Начальник. А ты не серчай. Мы с тобой их поймали, посадили, дали по десяти лет… чего же ты от них хочешь? Мне они понравились. Смело молчат. Смело работают. Если ты с такими ребятами не построишь в срок свои сооружения — голову оторву. За Садовского и Боткина ты персонально отвечаешь.

Громов. Не думал, во сне не видал, если бы сказали, ни за что бы не поверил, что я, рабочий, красноармеец, чекист, буду отвечать за судьбу врагов рабочего класса.

Начальник. А ты пойми, усвой и действуй, товарищ Громов.

Эпизод четвертый

Женский барак. На первом плане Соня, Дама-Нюрка, Татуированная, Нинка, Тамара. Дама-Нюрка штопает чулки. Татуированная учит Нинку, как бить человека в висок. Соня и Тамара лежат на койках. В углу Фефела. Кулачка поет.

Нинка. Поешь, тетя?

Кулачка. Пою.

Нинка. Ну пой. А где сядешь, тетя?

Кулачка. Я уже села. (Поет.)

Нинка. Тетя, а тетя, зачем же ты колхоз подпалила?

Кулачка. На глупый твой вопрос не отвечаю.

Нинка. Жалеешь, что колхоз подпалила?

Кулачка. Жалею, что не спалила.

Нинка. Не сгорел колхоз?

Кулачка. Не сгорел.

Нинка. А ты сгорела?

Кулачка. А я, конечно, сгорела.

Нинка. Значит, ты идешь против Советской власти?

Кулачка. На глупый твой вопрос не отвечаю.

Дама-Нюрка. Эх, был когда-то фильдеперс… С итальянского парохода получила полдюжины… Одесса-родина. Девушки, запойте какой-нибудь романс.

Фефела. Святый боже, помилуй нас!

Татуированная. Ты, Нинка, цыпленок, ты плюнуть, как полагается, не умеешь. Ты даже слегка порезать человека не сможешь.

Нинка. Не волнуйтесь. Я уже имела две судимости и по третьей в Ташкенте получила пять лет.

Татуированная. Какая грозная Магдалина…[96] Две судимости… Пять лет… Соня, у меня по бокам мурашки пошли…

Нинка. Захочу — и порежу человека, на кого задумаю.

Татуированная. Люблю невинный возраст. Как же ты начала бы резать человека?

Нинка. Как надо… Осерчала бы — и раз его куда попало.

Татуированная. Ну и дура.

Нинка. Сама.

Татуированная. Повтори!

Нинка. Сама знаю, что дура.

Татуированная. Смотри, щекотать буду.

Нинка. Соня, за что она меня мучает целые дни?

Татуированная. Я из тебя человека делаю, дура. У тебя жизнь впереди. Слушай меня, запомни: серчать не надо, если ты кого-то хочешь… Понимаешь меня? Вот тварь!.. Чего ты моргаешь, как вентилятор! Я, например, тебя полагаю задушить, и я тебя задушу, но я не позволю себе серчать. Наоборот, я тихо, скромно буду улыбаться и выйду спокойная из этого дела. Улыбнись!

Нинка. Пожалуйста.

Соня (Татуированной). Покажи ей, как бьют под сердце.

Татуированная. Покажем. (Нинке). Эх ты, цыпленок!

Фефела (из угла, нараспев). «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!..»

Соня. А я в Москве котиковое манто имела… Нюрка, пришей мне кнопки на кофту. Я котиковое манто на кокаин променяла. Нюрка, пришей мне, ради бога, кнопки на кофту. Мне осталось жить два лета. А потом отравлюсь кокаином от громадного порошка. (Запела).

«Поутру объявление в газете,

Что ее на бульваре нашли,

В пять часов, на снегу, на скамейке,

И в приемный покой отвезли»[97].

Из угла Фефела поет по-церковнославянски молитву. Соня взяла полено, пустила в угол. Пение прекратилось.

Ох, тоска… даже клопов нету… чистоту соблюдают. Дама-Нюрка, скажи нам, почему здесь чистоту соблюдают?

Дама-Нюрка. Что за вопрос! Гигиена.

Соня (кричит). Зачем? Зачем мне гигиена? Зачем мертвецу музыка? Все это ложь. Я знаю с детства. Я в воспитательном доме на голубой кроватке спала, боженьке пупок лизала, на горохе голыми коленками стояла. Меня на четырнадцатом году мадам Аглая бабьей любви обучила. Я ненавижу эти чистенькие подушки с детства. Это ложь! Перековка, переделка, воспитание, газеты… Кого путают? Тюрьма — значит, тюрьма. Настоящий разговор!

Тамара. Соня, ты мне веришь, что я была киноактрисой?

Дама-Нюрка. Тамарочка, я вам верю… при таких карих глазах… Ты успокой меня…

Татуированная. Сонька, сгинь.

Нинка. Начальники.

Татуированная и Нинка сели рядом, взяли по газете. Соня растянулась на нарах. Входят начальник, Громов, врач, Садовский, воспитатель.

Начальник. Ну, кто вас обижает?

Нинка. Все.

Начальник. Так… много у вас обидчиков. А кого вы обижаете?

Нинка. А мы никого не обижаем.

Дама-Нюрка. Обед нам дают жидкий, как воздух…

Кулачка. Обувку дают старую.

Начальник. Что ж это, товарищ Громов, кормишь жидко и обувку даешь жидкую? Обижаешь женщин.

Громов. Они на работу не выходят.

Татуированная. От работы лошади дохнут.

Начальник. Не уважаешь ты себя, красавица…

Татуированная. Как раз наоборот.

Начальник. А с лошадью себя равняешь. Придумай что-нибудь поумней. А обед может быть густой и обувка найдется. Не маленькие: знаете, кому у нас сапоги дают и кто мясо кушает на второе. Не серчайте, такой у нас порядок. (Уходит. За ним — остальные).

Соня. Думала, что этот еще зубы заговаривать будет. Каторжную душу пластырем не заплатишь. Мальчики!

Снова входит начальник.

Начальник. Я про тебя слыхал. А ты еще молодая.

Соня. Смотря для чего.

Начальник. Для того, чтобы жить.

Соня. С кем?

Начальник. Смела.

Соня. Не скрываю.

Начальник. Ты второй месяц отказываешься работать.

Соня. Ошибаешься, я пятнадцать лет отказываюсь работать.

Начальник. Куришь, конечно?

Соня. Ну-ну-ну, без подходов. Я воровка, я бандитка… с нами советские генералы не курят.

Начальник. Что верно, то верно, ты воровка. Сколько лет имеешь?

Соня. До звонка.

Начальник. Бежать думаешь?

Соня. Как посоветуете?

Начальник. Не стоит. Все равно поймаем.

Соня. У вас дело поставлено.

Начальник. Не зря хлеб едим.

Соня. Видно.

Начальник. Не скрываем. Ты закури. Курить ведь нечего.

Соня (взяла папиросу). Благодарю.

Начальник. Отец был крестьянин или рабочий?

Соня. Рабочий.

Начальник. Металлист?

Соня. Железнодорожник. В крушении погиб.

Начальник. Понятно… У меня тоже отец был рабочий… Умер от чахотки. Все это понятно. Прощай пока. (Уходит.)

Молчание. Из угла донеслось: «Отче наш». И нет у Сони под руками полена.

Соня. Замолчи, задушу!.. Что такое ему понятно? Что значит «тоже был рабочий»? Нюрка, объясни, ради Христа, что он мне сказал? Нюрка, ты все знаешь… ты сводня.

Тамара. А мой отец… (плачет) был копия этого. Я была у него одна, сирота… Он меня за ручку водил на Днепр. Он был копия этого… Понимаете вы, копия — военный.

Татуированная (Нинке). Они психопатки. Не обращай внимания. Пойдем.

Соня (Нинке). Нинка, сиди дома.

Татуированная. Ты, Сонька, больная. (Указала на Фефелу.) Хуже этой святой. (Уходит.)

Дама-Нюрка (Соне). Хотите, я вам погадаю на этого благородного короля?

Соня. Гадай…

Дама-Нюрка (подает карту). Загадайте на этого военного мужчину, какой вас ждет нечаянный интерес или просто исполнение желания. Задумайте.

Соня (взяла карту, задумалась). Загадала.

Дама-Нюрка. О чем, Сонечка?

Соня. О том, что ты глупая, как швабра. Уйди от меня. Уходите от меня к черту! Не знаю, что такое…

Дама-Нюрка. Сонечка, ты отравишься, клянусь богом. (Отходит.)

Соня. Нинка, иди ко мне. Беги, вызови Костю — Капитана и скажи ему, что Сонька просит водки, а то она сегодня пойдет ложиться под поезд. Передай ему, как говорю, без смеха. Душу вымотаю!

Входят остальные обитательницы барака, усталые и молчаливые.

Вот… геройские дамы Севера. Они море проводят. Куда вы море проводите?

Те проходят молча.

Эй, святая Фефела, запой им марш.

Фефела. «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!..»

Эпизод пятый

Захолустье лагеря. Вечер. Шинкарка и Костя-Капитан.

Капитан. Я знаю, что вы беззащитная вдова, но зачем же так бессердечно грабите честных людей? Семь рублей!.. Вдова, вы верите в вашего бога?

Шинкарка. Провези, укрой, пронеси!.. Что я вам — кооперативная?

Капитан. На своих глазах я гибну от алкоголя. А, боже мой, последние десять рублей жена от души оторвала… Она сбоку похожа на вас. Такая же статная. Давайте товар и сдачи. Что это? Неужели патруль?

Шинкарка. Ходи правой рукой под фартук, бери крайнюю. На сдачи. Принимаю вещи… живу за станцией… На воротах черный крест. Мой дом.

Капитан. Будем знакомы. Дорогая, если ваша водка с химией… я очень свирепый клиент. Жму руку. (Уходит.)

Шинкарка. Какой оборотистый. Студент. (Рассматривает бумажку.) Принимала и видела — десятка, хрустит, а теперь стал кусок кулька. Вот так негодяй, вот так молодец! Ах, негодяй, бандит! Кого провел? Меня! (Уходит.)

Возвращается Костя-Капитан, с ним Садовский. У Садовского под мышкой посылка.

Капитан. Странно, что вы обо мне не слыхали. Я геолог. Страдаю из-за товарищей. Угостите папироской.

Садовский. Простите, а ваша фамилия?

Капитан. Валентин Иванович Берг.

Садовский. Садовский.

Капитан. Не слыхал. Давайте, я подержу ваш ящик. Посылка? Книги?

Садовский отдает ящик, достает папиросы. Приятно.

Садовский. Что делаете, коллега?

Капитан. Изучаю горные породы… ищу руду. (Взял папиросу.) Благодарю. Ничего не имеете, если я вас провожу? Скучно. Одиночество.

Садовский. Вы тоже заключенный?

Капитан. Да, я тоже… Шагайте правее, вперед. Смотрите, там яма. (Незаметно уходит.)

Садовский. Где яма? Яма правее. Геолог, вы работали с этими жуликами? Что ж я, право? Давайте, я сам понесу посылку… Геолог! Гражданин Берг!.. Пропал. Посылка от моей матери. Стой!.. Мерзавец, вас надо заковать в кандалы, вам надо каторгу, кнуты, розги! (Уходит.)

Входит Соня.

Соня. Звал, а не пришел. Капитан придет. (Села на бревно.) Закачалась Сонька, устала. Кокаину нет на тысячу верст. Что водка? Слабительное.

Входит Костя-Капитан.

Капитан. Для друга — с домашними закусками.

Соня. Играешься, смотри.

Капитан. Мелкие пустяки. (Быстро ножом вскрыл посылку.) Копченая колбаса. Принимаем. А в чем здесь дело? Фотография супруги? В чужую жизнь не вмешиваюсь, но почему же она такая миловидная старушка? (Рассматривает фотографию, читает.) «Моему Юрочке от мамы». Мать! (Также быстро укладывает обратно все и заколачивает посылку.)

Соня. Что такое, Костя? Ты заболел?

Капитан. Соня, у меня тоже есть мать… И если моя старуха пришлет мне свои куски и если какая-нибудь сволочь притронется к подарку моей матери… Я честный вор, Соня. Ты меня понимаешь?

Соня. Понимаю, Костя, но здесь папиросы…

Капитан. Что ты говоришь? Какой-то Юрочка курит папиросы, а мы сидим без махорки. Бери папиросы.

Соня. Костя, у меня матери нету, я сирота… Я возьму копченую колбасу.

Капитан. Вредители едят колбасу… бери. Пища — нам, а письма — вам. Теплые споднички… Эх, Соня, материнская рука посылала. Отнесу я ему фотографию старушки и весь этот трикотаж… Соня, эвакуируй продовольствие. Идут. Я моментально вернусь.

Соня уходит. Входит человек в очках.

Слушайте, где помещается инженер Садовский?

Человек в очках. Там… (Уходит.)

Капитан. Там… Там Финляндия… Вы дефективный субъект. (Уходит.)

Входят комендант и Соня.

Комендант. Вы должны сидеть в бараке.

Соня. Я воздухом дышу. У меня легкие слабые.

Комендант. Идите к начальнику.

Соня. К какому?

Комендант. Там увидите.

Соня. Сейчас, что ли?

Комендант. Со мной.

Соня. Мне же надо попудриться.

Комендант. Не надо.

Соня. Загорелось у начальника… В каком месте?

Комендант. Гражданка, прошу без хулиганства.

Соня. Не кричи!.. Повежливее.

Им навстречу идет Костя-Капитан.

Капитан. Послушайте, начальство, где у вас живет Садовский?

Комендант. А вам зачем?

Капитан. Это мой двоюродный брат.

Комендант. А что у вас такое?

Капитан. Посылка от его матери и моей тетки, случайно попала ко мне по сходству наших фамилий.

Комендант. Вы из административно-технического? Инженер?

Капитан. Нет. Я летчик. Бывший друг маэстро Чухновского[98]. Слыхали?

Комендант. Направо, первое строение.

Капитан (взял под козырек). Благодарю.

Эпизод шестой

Кабинет Громова. Начальник и Соня.

Начальник. Давай, Соня, по-человечески потолкуем.

Соня. О чем бы?

Начальник. Ты назвала меня советским генералом. По старым чинам я полный генерал. А по происхождению мы с тобой кровно свои люди. Но кто виноват, что ты стала…

Соня. Да-да… я воровка, я кусок падали…

Начальник. Успокойся, я же знаю, что ты воровка.

Соня. Мы вас ненавидим! Мы волки. (Слезы, беспомощность.) И не надо нас понимать!.. Да-да, нечего нас понимать. Мы погибли и ничего не просим, и мы вас ненавидим. И не гладьте нас по голове… Вы издеваетесь над моей душой. (Нечаянно смахнула со стола стакан с водой. Истерика). Яду!.. Лучше ядом нас всех отравите… Отравы мне дайте, не мучайте нас!

Начальник. Дура. Большая выросла, а дура!.. Кого ты страшишь, кому кричишь? Молчать! Девчонка! Ты соску сосала, когда я получил вечную каторгу. Я спал в кандалах, меня надзиратели втемную душили мешками… За что, за кого — ты думала? Замолчи. Утрись. Истеричка! Не ты виновата — знаю. С тобой человек говорит, а не мальчик. Комендант!

Входит комендант.

Комендант. Что прикажете?

Начальник. Пусть уберут это… Принесите чаю.

Комендант. Прикажете на двоих?

Начальник. На двоих.

Комендант. Слушаюсь.

Соня. И, если можно, покрепче.

Комендант. Есть покрепче. (Уходит.)

Начальник. Успокойся… Тебя Соней зовут?

Соня. Соня.

Начальник. Успокойся и расскажи мне по порядку твою биографию.

Соня. Что же тут рассказывать! Если моя жизнь кому во сне приснится — в холодном поту проснется тот.

Начальник. Я не допрашиваю.

Соня. Понимаю.

Начальник. В налеты ходила?

Соня. Были вооруженные грабежи.

Начальник. Убивала?

Соня (откровенно и ясно). Конечно, да.

Входит комендант.

Комендант. Есть крепкий чай.

Затемнение

В комнате Садовского.

Костя-Капитан и Садовский. На полу вскрытая посылка.

Капитан. Вы меня понимаете? Я бандит.

Садовский. То есть как?

Капитан. Как? Вы это уже видели. Не люблю излишних разговоров. Здесь письмо, фотография… Я не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь.

Садовский. Благодарю.

Капитан. Трикотаж, ножи для бритья… За остальное — не отвечаем. Сами видите, какая дивная окраина.

Садовский. Да-да, конечно.

Капитан. Гастрономические магазины отсюда далеко.

Садовский. Обворовали, ограбили… издеваетесь?

Капитан. Ах, вы недовольны! Я вас нечестно обворовал? Я вас могу ограбить честно.

Садовский. Уходите, я буду кричать!

Капитан. Не советую. Из вас ликер потечет. Спокойной ночи. Повторяю — спокойной ночи.

Садовский. Взаимно — вам.

Капитан. Вот это тон. (Уходит.)

Садовский. Боже мой, какой мир, с кем пришлось жить. (Разбирает посылку, вынул портрет матери, читает надпись, поцеловал.) Увижу ли я тебя, моя бедная мать! (Заплакал.)

На пороге остановился Боткин в пальто.

Боткин. Я пришел узнать: вы, друг моей юности Юрий Садовский, — подлец?

Молчание.

За сколько вас купили, Садовский?

Молчание.

Боткин. Бросьте играть. Вас с поезда назначили главным инженером, вы шумите на совещании, вы строитель, энтузиаст, подхалим…

Садовский (грусть, испуг, недоумение сменяются безудержным хохотом). Я строитель? Я энтузиаст? Витя, это туфта[99], это липа, это блат, это мимикрия, друг мой.

Боткин. Я пришел дать тебе пощечину.

Садовский. Клянусь тебе именем матери. Боткин, неужели ты забыл меня? Опомнись! Ты все забыл?

Боткин. Не знаю… Мне так больно, Садовский. Я знал тебя, знаю. Нет, это ты, Юрка… Милый Юрка, я полгода живу в пустоте. Не вижу пространства, не чувствую времени. Страшная штука так жить…

Садовский обнял Боткина. Они трижды поцеловались.

Садовский. Видишь, посылка от матери.

Боткин. А у меня, брат, и семьи нет… Была девушка… но это дым. Я пустой.

Садовский. Ужинать будем. Сколько надо сказать!

Боткин (раздевается). Давно молчу. Какие это газеты? Ах, «Перековка»! (Читает.) «Инженеру Боткину поручено проектировать деревянные шлюзы». Да, поручено.

Садовский. Проектируешь?

Боткин. Проектирую.

Садовский. Барская затея. Бессмысленный жест.

Боткин. Нет, брат, ими владеют солнечно-прекрасные идеи очищения людей от капиталистической скверны. Вот же «Перековка». Это воплощение их идей. Подумай, Садовский, как они будут перековывать тебя или меня? Глупо и скучно!

Затемнение

В кабинете Громова. Начальник и Соня. Входит комендант, берет пустые стаканы.

Начальник. Нет, ты мне дай настоящее, верное, честное слово.

Соня. Слова дать не могу… Тачку возить все равно не буду. Не могу…

Начальник. Постой… Присядь еще. Слушай.

Соня. Хоть год вы мне говорите… Это, ей-богу, как граммофон. Никогда я не работала — и не хочу.

Начальник. А ты слушай, что старшие говорят. Я лучше тебя жизнь знаю.

Соня. Ох, вряд ли… Ну, говорите…

Начальник. Скажи, кого ты будешь грабить? Ты думала, кого вы у нас грабите?

Соня. Обыкновенных честных жителей.

Начальник. Кто они? Ответь.

Соня. А мне что за дело!

Комендант (стоит в стороне). Фу!.. Четыре часа разговаривать с такой ничтожной гадюкой и носить три ромба!.. Чай с печеньем дороже ее стоит государству. (Плюнул, уходит.)

Соня. Не надо мне больше говорить про нашу жизнь. Это хуже, чем тоска.

Начальник. А слово?

Соня. Даю вам честное слово, что я брошу пить водку.

Начальник. И все?

Соня. Да. (Уходит.)

Начальник. Не много же мы сделали с тобой, товарищ начальник… а все-таки лед тронулся.

Эпизод седьмой

Женский барак. Ночь. Входит Костя-Капитан.

Дежурная. Стой! Назад! Кто такой?

Капитан. Кому вы говорите? Мне? Я же электромонтер. Вот наряд. У вас плохо по вечерам горит свет? Покажите, где у вас пробки?

Дежурная. Да, свет у нас горит плохо.

Капитан. А вы кричите, молодость свою губите. Покажите, где у вас пробки?

Дежурная. В углу.

Капитан. У вас есть ножичек?.. Понимаете — ночь, потерял отвертку.

Дежурная. Сейчас принесу. (Уходит.)

Капитан (поет). «Мы кузнецы, и дух наш молод…». (Мгновенно устраивается под одеяло на постель Сони и повязывает голову платком.)

Нинка проснулась.

Умри!

Возвращается дежурная.

Дежурная. Эй вы, монтер, нате ножичек.

Нинка. Он ушел обратно за отверткой.

Дежурная. А-а-а… Ну, спокойной ночи. Я его увижу. (Идет.)

Навстречу Соня.

Где же это ты была?

Соня. Отчетов не отдаю. Знаешь? Молчи.

Дежурная уходит. Соня прошла к постели.

Капитан. Жду… Выпьем вместе. Где закуска?

Молчание.

Сонька, тебя они… Соня, тебя обидели?

Соня. Нет.

Капитан. Тогда выпьем.

Соня. Костя, я пить не буду.

Капитан. Соня, что с тобой? Ты заболела?

Соня. Костя, я дала слово. Я сама дала слово… Я честно обещала…

Капитан (отшатнулся). На моих глазах погибают лучшие люди. Уничтожается соль земли. (Сорвал с себя бабий платок, схватил пол-литра водки, не отрываясь, выпил до дна и вместо закуски понюхал ладонь.) Интересуюсь, как они перевоспитают меня?

Занавес

Действие второе

Эпизод первый

Комната культурно-воспитательной части. Маленький человек и воспитатель.

Маленький человек. Чего вы мне очки на душу надеваете? Я вас насквозь вижу без очков. Вы воспитатель? Да? Пожалуйста, воспитывайте нас… Да? В карты мы никогда не играем, к дамам относимся с уважением. Я не могу себе представить, как это можно играть в карты на женщину. Женщина — это мать, это сестра, это друг жизни, да?

Воспитатель. К чему все это! Будто я ваших обычаев не знаю, — я семь лет просидел в лагерях. В первый же день воры проиграли мой чемодан, мою шинель, мои деньги. Я тоже имел свой срок, прошел эту школу. И вы думаете, я вам верю?

Маленький человек. А зачем мне думать?

Воспитатель. Мы друг друга понимаем. Давай говорить по чести.

Маленький человек. А зачем мне говорить по чести?

Воспитатель. Я отлично знаю, что вы говорите неправду.

Маленький человек. А зачем мне вам говорить правду?

Воспитатель. Почему у вас на шее синяки? Вас душили?

Маленький человек. Это я ребенком из люльки упал.

Воспитатель. Что вы умеете делать?

Маленький человек. Ничего.

Воспитатель. А воровать умеете?

Маленький человек. Нет… я не вор… я мошенник. Я печати подделывал.

Воспитатель. Покажите.

Маленький человек. Пожалуйста. (Взял карандаш, изящные и небрежные жесты.)

Входит Митя.

Маленький человек. Эскиз… Печать милиции, идет на паспорта. Гонорар — сто рублей. Зачем мне работать? Да? (Оглянулся, узнал Митю, восторженно.) Митя… друг… и ты здесь?

Митя. Здравствуй, Саша.

Воспитатель. Саша из барака филонов. Понятно? Их подавляет крупный рецидивист. А кто — скрывают.

Митя (в манере уголовников). Саша, ты меня видишь опять, это я с тобой говорю, а не какой-нибудь юрист. Ты меня, в крайнем случае, помнишь?

Маленький человек. Помню.

Митя. Я думаю, Саша, что к нам в лагерь прибыл мой старый друг. А как ты думаешь, Саша?

Маленький человек. Может быть… вполне возможно, что и прибыл.

Митя. Вы на женщину в карты играли. Это наглое дело. Саша, зачем скрывать? Это дело Кости-Капитана.

Маленький человек. Митя, что я тебе сделал!

Митя. Костя сейчас дома?

Маленький человек. Дома, спит.

Митя (воспитателю). Простите за эту сценку. Минута прошлого. Саша — славный парень.

Маленький человек (оглядел Митю). Митя, ты ударник!

Митя. Саша, не волнуйся, все в порядке, и ты будешь ударником. (Воспитателю.) Вы мне говорили, что вам нужен художник. Саша — хороший художник. За честность ручаюсь. А с Капитаном я пойду повидаться. Старый друг.

Маленький человек (с ужасом). Товарищи, не выдавайте меня!.. Капитан не пощадит… Я пропал… Митя… дайте мне жить.

Митя. Саша, неужели я ребенок? Эх ты, бедный Саша, зачем нам твоя смерть? Тебе здесь дают жизнь. (Воспитателю.) Извините Сашу… его много били. Саша, рисуй для нас. Я за тебя поручился. Я спешу, пока спит Капитан. (Уходит.)

Воспитатель. Хотите работать в газете? Хотите рисовать карикатуры?

Маленький человек. Карикатуры?.. Я десять лет не рисовал карикатур. Я сам давно стал печальной карикатурой.

Эпизод второй

Трасса канала в лесу. Дама-Нюрка и Соня с тачками.

Дама-Нюрка. Сонечка, деточка, дорожи своей жизнью. Все пройдет, как сон в майскую ночь.

Соня. Пой, ты добрая.

Дама-Нюрка. В детском возрасте я была похожа на переводную картинку. Когда мать крестила мою колыбелечку, то воображала ли она, что я буду строить этот канал?

Соня. Брось исповеди, это старое дело. Надувай паруса.

Проходят. За ними идут с тачками все обитательницы женского барака, кроме Фефелы и Татуированной. Входят Боткин и Садовский.

Садовский. Что нового?

Боткин. Дали усиленное питание. Врач, картежник, на руднике свою больницу в дым пустил, — ставит здесь высокую профилактику. Умен и циничен, ни во что не верит, работает как дьявол… Впрочем, это никому не интересно. А у тебя?

Садовский. Соединяю моря.

Боткин. Соединяй.

Садовский. Постой! Эта ерунда, которой ты занимаешься, что-нибудь обещает?

Боткин. Делать нечего. Фантазирую. Даже весело.

Садовский. Деревянные шлюзы! Деревянный канал!

Боткин. Я вредитель. Мне все равно. (Уходит.)

Входит Громов.

Громов. Покажите им (указал в сторону), как работать с тачками. Мучаются, а зря. Прикажите, чтобы их обмундировали.

Садовский. Не понимаю.

Громов. Инженер, вы умеете заботиться о людях? Вы знаете, как они работают, живут, питаются, отдыхают? Вы когда-нибудь были связаны с массой, инженер? А вы производственник, практик. Смешно… (Уходит.)

Садовский. Эй, братец!..

Входит Карась.

Покажи бабам, как брать тачку.

Карась. Слушаюсь, ваше благородие.

Садовский уходит. Появляются женщины с тачками.

Дамочки-барышни, постойте-ка. Начальник приказал обучить вас.

Соня. Учи.

Карась. Царь небесный, за что же вас-то уродуют! Полагаю, гимназисточки среди вас есть?

Соня. Прямо из гимназии взяли… Учи.

Карась. Адово время… иностранные державы не знают… за это война. Кто тут старшенькая? (Даме-Нюрке). Милая, если рука голая, насухо ладошку не держи, и не стесняйся, поплюй. Поясницу старайся как можно не гнуть, а то без привычки… (заплакал) все хрущечки, все косточки на такие колики поднимет, что ни оха, ни вздоха, ни глаз поднять… Адова мука.

Дама-Нюрка (со слезами). А говорили, труд… соревнование…

Входит Татуированная.

Татуированная (смеясь). Я пришла зарабатывать честную жизнь. В чем дело? Кого хороните?

Соня (методично взяла Карася за плечи, повернула, дала в шею). Пошел к черту!

Входит Громов.

Громов. Что такое?

Соня. Какого черта он плачет?

Громов (Карасю). Ты из каких?

Карась (бросился на колени). Виноват.

Громов. Встать!

Карася бурей подняло.

Ты из каких?

Карась. Кулак… курский кулак.

Громов. Что же, ты всю жизнь кулаком будешь? Иди подумай. Агитацию брось. Запомни!

Карась. За… задумаюсь. (Пятится, кланяется, исчезает.)

Громов (женщинам). Трудно? (Берет тачку Сони, показывает, как берут тачку.) Это верней. Прием. Поняли? Нагружай сюда больше тяжести, к рукам меньше, тогда тяжесть пойдет на балансе, а ты лишь поддерживаешь. Доски посыпьте песком, опилками.

Соня. Вижу.

Громов. Страдать не стоит, девчата, — не поможет. Работать все равно придется в нашей стране. Договор у нас честный: мы свои обещания выполняем, выполняйте и вы. Одеть вас надо поудобнее.

Дама-Нюрка. Все пройдет, как сон в майскую ночь.

Громов. Совершенно верно.

Нинка. Гражданин начальник, дозвольте слово сказать.

Громов. Скажите.

Нинка. Здесь, в лагере, влюбиться можно?

Громов. Ты не хитри, говори прямо.

Нинка. Нет, я невинно спрашиваю.

Громов. Например?

Нинка. Вот, например, если бы я пожелала выйти замуж…

Громов. Замуж выйти нельзя.

Нинка. Почему?

Громов. Погода у нас плохая.

Нинка. А вам так можно?

Громов. А мне можно.

Нинка. А если бы я пожелала выйти замуж за вас?

Громов. Вот об этом, невеста, мы с тобой в другом месте потолкуем, где погода получше. Сколько лет дали?

Нинка. Пять с минусом.

Громов. Постарайся срок раза в три сократить… да торопись, а то не дождусь, на другой женюсь… Я такой. (Уходит.)

Нинка. Значит, мне вас любить впустую?

Татуированная. Ты, офицер, только выпусти меня на волю, мы там поработаем. (Берет тачку.) Ну, «Путевка в жизнь», артист Баталов[100] душечка, поехали.

Соня. Поехали за опилками.

Женщины уходят.

Входят Костя-Капитан и Митя, за ними — поп Варфоломей и дьякон с пилой.

Капитан. Слушайте, Митя, откуда вы такой марксист? Вы были знаменитый бандит. Вы теперь навеки испорченный человек.

Митя (указал на карикатуру, изображающую людей, отказывающихся работать). Костя, это по твоему адресу.

Капитан. Картинками не интересуюсь.

Митя (указал на плакат). Брось делать вид. Остановись, прочти.

Капитан. От чтения зрение портится.

Митя. Возьми нашу газету.

Капитан. Пользуюсь чистой бумагой.

Уходят.

Дьякон. С этой сосны начнем, отец Варфоломей?

Поп Варфоломей. Вспомним царя Давида и всю кротость его[101]. (Начинает пилить.)

Дьякон работает богатырски. Варфоломей «поддакивает» в движениях. Получается смешное несообразие. Входит Громов, наблюдает.

А какое великое множество вокруг нас блудниц.

Дьякон. Да, блудниц много. (Работает.)

Поп Варфоломей. И как в древности, так и поныне — неизменно одарены красотой.

Дьякон. Да, красивых баб много. (Работает.)

Поп Варфоломей. И, как в древности, перед лицом содомских несчастий, неустанно блудуют[102].

Дьякон. Да, конечно, блудуют.

Громов. Гражданин, поди-ка сюда.

Дьякон. Я, что ли? (Подошел.) Слушаю.

Громов. В каком сане был, гражданин?

Дьякон. Служил дьяконом.

Громов. Смени себе партнера.

Дьякон. Не могу.

Громов. Почему?

Дьякон. Мы с батюшкой из одного прихода. Вместе судили нас, вместе сослали, вместе помирать будем.

Громов. Жаль. Из вас вышел бы хороший работник. (Идет. Обернувшись.) Ударник! (Уходит.)

Дьякон (помял бороду, попу Варфоломею, грустно). Ну, батюшка, давайте.

Входят Костя-Капитан и Митя.

Капитан. Митя, вы серьезно думаете, что я буду копать эту землю? Я?

Митя. Врешь, Костя, будешь.

Капитан. Митя, вы утратили пару шариков. Митя, вы носите медаль? Вы фараон?

Митя. Это значок ударника.

Капитан. А что это значит для жизни?

Митя. Я имел десять лет, теперь имею шесть. (Подает Капитану книжку.) Проверь.

Костя-Капитан читает.

Я построю канал и уеду.

Капитан. А я плюну и убегу.

Митя. Тебя поймают и увезут обратно, а я уеду свободным гражданином.

Капитан. Митя, уйдите от меня. Мне надоели эти разговоры. Я вас прошу, Митя, уйдите от меня.

Митя (отступает). Слушай, Капитан…

Капитан. Мы понимали друг друга со взгляда.

Митя. До свиданья. (Уходит.)

Капитан (один). Сволочь, он очень убедительно говорит. (Вдруг.) Боже мой, подо мной качается земной шар… Соня…

Против Кости-Капитана остановилась Соня с тачкой.

Соня, ты с ума сошла?! Соня, где ты, кто ты?.. Соня, очнись! (Нежно гладит Соню, проводит пальцами над ее глазами.) У тебя мокрое лицо… черные руки…

Соня (бросила тачку). Пошли вы к…

Костя-Капитан ведет Соню. Входит комендант со стрелком.

Комендант (Соне). Оставьте заключенного. (Косте-Капитану.) Идите вперед.

Капитан. Простите, куда?

Комендант. В РУР.

Капитан. РУР… Это, кажется, в Германии?.. Вы хотите меня отправить к Гитлеру, но я же не фашист.

Комендант. Вы отлично знаете, что такое РУР. Это рота усиленного режима — изолятор.

Капитан. Да, я знаю, мальчик, что такое РУР. Но не знаю, чего вы этим добьетесь. Передайте всем, что я пройду через тысячу изоляторов, но ковырять эту трижды задрипанную землю не буду никогда. (Пошел гордо, за ним — комендант и стрелок.)

Соня. Капитана взяли… значит, здесь все видят насквозь, лучше нас. Что же теперь делать без Капитана? (Уходит.)

Дьякон. Отец Варфоломей, это в самом деле у нас получается, как басня Крылова: «Однажды лебедь, рак да щука…»

Поп Варфоломей. А-а!.. На большие пайки потянуло.

Дьякон. Иисус Христос, будучи во плоти мирской, также алкал и жаждал.

Поп Варфоломей. Отрекаешься?.. Отрекаешься, как апостол Петр?[103]

Дьякон. Ничего не поделаешь… Вы мне не с руки.

Поп Варфоломей. Подлец ты.

Дьякон. А вы, батюшка, сказать по правде, лешегон[104].

Поп Варфоломей. Ну, благослови тя бог.

Дьякон. И вас тоже.

Плюнули друг другу вслед и разошлись в разные стороны.

Эпизод третий

Комната, где работает Боткин. Стол, чертежи, макет шлюза. Огромное окно выходит в лес. Садовский и Боткин.

Садовский (осматривает макет). Красивенькая работа. Широкое дельце. Когда же это ты успел?

Боткин. Возился от бессонницы. Вечера здесь длинные.

Садовский. То-то вижу, Боткин перестал ко мне ходить чай пить. Грешил я про тебя — не нашлась ли северная Дульцинея[105]. А он эдисонствует[106]. Похвально. Крепкий дух. Вид у тебя — как после диплома. Не скрою, большое дело, очень крупное… Победа… Поздравляю тебя, инженер. Искренне говорю — завидую. Оригинальный ум… Смелый ты, фокусник ты, сукин сын. За это нобелевские премии дают.

Боткин. Посоветуй, что делать? Изобрел, открыл, решил… Что дальше?

Садовский. Дело хозяйское.

Боткин. Хотелось бы увидеть, как это получится в жизни.

Садовский. Еще бы!

Боткин. Юрий, брось свой тон, говори в лоб, что думаешь.

Садовский. Я думаю о том, как Боткин приходил дать мне пощечину, как он спрашивал, за сколько я куплен, подлец ли я. Так, кажется, было? В лоб так в лоб…

Боткин. Это другое дело. Мне показалось, что ты сменил окраску. А я…

Садовский. Тебе показалось, а у меня перед глазами блестящая работа, которую ты делал по приказанию чекистов.

Боткин. А я инженер, не поп какой-нибудь, который ни черта не знает, кроме своих псалмов. Понимаешь ты это? Если мне не выдумывать, не искать, не решать, то лучше к черту.

Садовский. Оставайся инженером, но не рабом.

Боткин. Сжечь чертежи, поломать модель? Так? Договаривай!

Садовский. Если ничего другого не останется, хоть бы и так.

Боткин. Садовский, ты понимаешь, о чем говоришь? Мы опускаемся до варварства, до сектантского изуверства.

Садовский. На воле ты не говорил о варварстве, а делал что полагалось.

Боткин. Там я просто ничего не делал, и мне надоело ничего не делать. Мозг протестует. Я устал от веры в будущее, которого не вижу. Я не могу больше жить в пустоте.

Садовский. Скажи прямо — помилование зарабатываешь?

Боткин. Дурак!

Садовский. Прощай, братец… (Идет.)

Боткин. Юрий!..

Садовский. Лакействуй, Боткин. Русскому интеллигенту всегда хватало звонкой словесности покрывать свое ничтожество. Вали. Начало блестящее! (Уходит.)

Боткин (раскрыл окно). А если оно так и выходит? Если я лгу себе, как лгут трусы… если я зарабатываю помилование…

Под окном — Соня.

Соня. Химик, подарите пару папирос.

Боткин. Возьмите, сколько надо.

Соня. Спасибо, химик.

Боткин. Почему — химик?

Соня. В окно глядела — по ночам сидите, соль выдумываете… Я тоже по ночам соль выдумываю. Ночи становятся длиннее, жизнь короче. Эх, тоска!.. (Смотрит на стол.) Что это у вас за игрушки?

Боткин. Это макет шлюза, который здесь будут строить.

Соня. Значит, вы работаете?

Боткин. Тоска.

Соня. А у меня есть друг… он очень умный парень. Он говорит, что работать не нужно.

Боткин. У меня тоже есть друг… Он тоже очень умный человек… Он тоже говорит, что работать не надо…

Соня. Ну и что?

Боткин. Смотрю на вас и думаю о том же.

Соня. Так на черта же вас учили, если вы толком ничего сказать не умеете! (Уходит.)

Боткин (подошел к столу и взял трубку телефона). Комнату товарища Громова… Гражданин начальник, я прошу вас сейчас принять меня… Это звонит вам инженер Боткин.

Эпизод четвертый

РУР — рота усиленного режима. Под потолком — окно, нары. Здесь сидят люди, совершившие преступление в лагере. Здесь Костя-Капитан, Лимон и вся ватага.

Берет. Что вы голову повесили, соколики? Сели — значит, будем сидеть. Все равно буду играть в карты на что захочу, буду воровать, колоть, ломать. Но… (Поет.)

«Вообще мне дела мало

До какого-то канала.

Ибрагим, работать не могим».

Входит первый стрелок.

Первый стрелок. Прекратите пение. Это РУР — рота усиленного режима, а не дом отдыха… (Уходит.)

Капитан. Не садись на нервы. Исчезни! (Лимону.) Кто меня предал? Откуда узнало начальство, что я делаю? Неужели Митька, который здесь уговаривал меня ковырять землю?

Лимон. Не стоило бы, конечно, на девчонку в карты играть. За невинную шутку обидно скучать. Костя, давай пойдем на работу.

Капитан. Никогда!

Лимон. Костя, подумай, тогда нас отсюда выпустят.

Капитан. Я подожгу эту халупу или сам погибну в огне, или убегу.

Цыган (Алеше). Что ты крутишься, черт, без тебя тесно.

Алеша (проснулся). Где мы?

Требушка. Там же.

Алеша. А мне приснилось…

Душечка. Алеша, не верьте снам.

Лимон. Костя, зачем рисковать жизнью? Возьми меня в побег.

Капитан. Не надо.

Лимон. Костя, я знаю, что я с тобой не пропаду, но я тебе тоже покажу одну игрушку.

Капитан. Покажи.

Лимон. Это карманный компас. Мы пройдем ночью любыми лесами. Я украл этот компас и провез через семь обысков.

Капитан (восторженно). Такому человеку я бы дал миллион лет жизни.

Лимон. Потому что я в своем деле артист. Ты знаешь, что сказал Пушкин: «Я памятник себе воздвиг, молитесь, гады, больше Пушкина не увидите». Мы погибнем здесь, и больше таких людей не увидят. Всякие паразиты будут, но мы — никогда, потому что мы — аристократы.

Капитан (задумчиво). Это верно.

Лимон. Берешь с собой?

Капитан. Начальник побега — я. Команда — ты и Софья. Это будет мировой рейд. Вы подумайте! Из-под полярного полюса. (Вдруг лезет под нары.) Меня дома нет.

Входит Митя.

Лимон (насмешливо). Хозяина нет дома.

Митя. Неужели? Костя… что я вижу! Здравствуй, Костя. До чего ты дошел! Как ты упал! Костя, тебе не стыдно?

Костя-Капитан вылезает из-под нар.

Костя, пора кончать.

Капитан (вскочил на нары). Жулики!

Со всех сторон сбегаются жулики — окружение Кости-Капитана.

Кто со мной — поднимите руки.

Все подняли руки.

(Указал на Митю.) Кто с ним? Никого, Митя. Ваша карта бита. (Жестом приказал жуликам разойтись. Подходит к стене, читает плакат. Пауза. Кричит.) Ножа!

Маленький человек подобострастно бежит к Косте — Капитану с ножом и, не доходя, роняет нож, в ужасе пятясь назад.

(Указывая на плакат.) Кто это изобразил? Я знаю, кто это изобразил. (Бросается к маленькому человеку.)

Лимон и другие схватили Костю-Капитана.

Уберите его! Это предатель.

Схватили маленького человека. Мгновенно пожитки и его самого бросили в угол. Входит воспитатель.

Воспитатель (Косте-Капитану). Идите сюда.

Капитан. Чего вам надо?

Воспитатель. О вас начальник спрашивал. Он с вами, кажется, собирается поговорить.

Капитан. Опять… опять вы пришли царапать мою душу!

Митя. Друг, я ведь тоже был преступником.

Капитан. А я был и буду преступником… Я не хочу быть честным. Я убийца.

Митя. Ну? К чему это?

Капитан (рвет на себе рубаху и ранит себя в грудь, в плечи, в руку). Я не буду работать… я не буду… я не буду! (Со слезами.) Уйдите!.. Вас порежу… себя!.. Я не буду работать!

Воспитатель. Врача!

Лимон что-то говорит на ухо воспитателю, тот уходит.

Капитан (Лимону). Отойди!.. (Другому.) Отойди!.. (Один.) Глоток спирту — и могила.

Входит врач.

Слушайте, медик, я за себя не отвечаю.

Врач. Вы истечете кровью.

Капитан. Медик, отойдите, медик.

Врач. Свяжите его.

Лимон. Вы наивный человек.

Угрюмая немая сцена. Вбегает Соня, за нею — воспитатель.

Капитан (Соне). Пока они крови не увидят, они не отстанут от меня. Если еще я…

Соня (строго). Ты меня знаешь?

Капитан. Тебя знаю.

Соня. Мне веришь?

Капитан. Тебе верю.

Соня. Ты сейчас — дурак.

Капитан (удивленно.) Неужели?

Соня (врачу). Перевязывайте… не бойтесь.

Врач указал на нож в руке Кости-Капитана.

(Взяла нож.) Перевязывайте. (Окружающим.) Я думаю, здесь нечего смотреть.

Все расходятся.

Капитан. Соня, я не понимаю, чего они хотят от меня? Зачем они выдумали этот канал? Зачем им надо, чтобы жулики работали?

Соня тихо уходит.

(Между прочим, одной рукой вытаскивает у врача папиросу и спички, закуривает.) Слушайте, медик, зачем они выдумали этот канал?

Врач. Лежите спокойно.

Капитан. Медик, у вас есть какие-нибудь капли?

Врач. Сейчас накапаю.

Капитан. Зачем капать? (Взял, отлил в стакан, выпил, сплюнул.) Идите, медик, пожалуйста, идите.

Врач отходит.

(Лег.) Зачем им надо, чтобы жулики работали?

Эпизод пятый

Кабинет Громова. Макет шлюза на столе. У макета работает Боткин. Входит Садовский.

Садовский. Гражданин начальник здесь?

Боткин. Как видишь.

Садовский. Ну, я подожду.

Боткин. Садись.

Садовский. Спасибо.

Боткин. Поговорим, Юрий Николаевич.

Садовский. Табак весь вышел.

Боткин. А ты знаешь, кто решил эту идею сделать технически живой?

Садовский. Не интересовался.

Боткин. Канал этот — часть огромного плана. Подумай, почему его не строили год или два тому назад и почему строят теперь?

Садовский. Ничего не знаю… Не знаю и что будет дальше.

Входит Громов.

Громов (Садовскому). Инженер, когда реки замерзнут?

Садовский. Когда погода покажет.

Громов. Значит, вы не знаете?

Садовский. Я не метеоролог.

Громов. А я кто?

Молчание.

Знаете вы, что проекты инженера Боткина прошли научные испытания?

Садовский. Слыхал.

Громов. А сколько вам лесу надо?

Садовский. Можно прикинуть.

Громов. Поздно.

Садовский. Дело новое.

Громов. А для меня?

Молчание.

А вы знаете, где получить лес?

Садовский. Вокруг.

Громов. Значит, вы не знаете, сколько вам надо лесу, где его взять и когда сплавить? Мне не о чем с вами говорить.

Садовский уходит.

Боткин. Я проекты сдал. Что мне делать дальше?

Громов. Поедете ликвидировать скалы. Рвать породу на месте шлюзов.

Боткин. С кем?

Громов. С ворами. Смешно? Проекты проектами, но у нас через неделю реки станут. Лес лежит готовый вверх по реке на острове. Сегодня поедете, инженер, на подрывные работы. Садитесь. Сейчас я вас свяжу с массой. (Звонит.)

Входят воспитатель и Митя.

Воспитатель. Все исполнено, как приказали, товарищ начальник.

Громов (Мите). Подведут, сукины дети!

Митя. Нипочем. После такой подготовки нипочем.

Громов (Боткину). Вы знаете этого человека?

Боткин. Лично не знаю, но слыхал: специалист по перековке жуликов.

Громов. У этого человека биография — граф Монте-Кристо.

Митя. Какой там граф, просто жулик.

Громов. Ты расскажи, как вы в Ростове банк ограбили.

Митя. Прошлое дело.

Громов. Расскажи, не стесняйся.

Митя. Зашли, конечно, днем, в масках, и крикнули: «Ложись!» Они и полегли. Штатские люди, конечно, кооператоры разные очень масок боятся. Они бы нас могли чернильницами перебить, потому что у нас был один испорченный браунинг. Психологическое дело.

Громов. А с вами поедет зверь пострашнее.

Митя. Да, тот будет повыше маркой.

Громов. Выздоровел он?

Митя. Выходили. Молчит. Осунулся.

Громов. Ведите его ко мне. Пусть войдет один. Скажите командиру, чтобы принес снаряжение на двух стрелков. Быстро! Некогда!

Воспитатель и Митя уходят.

Видали! Прекрасный водолаз, цены нет. В ЭПРОН[107] готовлю.

Боткин. Неужели он работает? Трудно поверить.

Громов. А почему? Вы, например, тоже работаете.

Боткин. Я не вор.

Громов. А он не вредитель.

Боткин. Положим, это верно.

Входит Костя-Капитан. Снял шапку и надел. Стоит.

Пауза.

Громов. Это ты на девушек в карты играешь?

Капитан. Прошу мне не тыкать, с заключенными полагается вежливое обращение.

Громов. А я с тобой хочу поговорить неофициально.

Капитан. Вы начальник.

Громов. Тебе ровесник. Какого года?

Капитан. Девяносто восьмого.

Громов. А я девятого.

Капитан. Мало ли кому ромбы дают.

Громов. На девчонку в карты играешь, садишься… За что? Мелкое хулиганство. Умный человек, а как упал! Ты посмотри на себя. Босяк, пародия… Вот сидит инженер, мне стыдно за тебя.

Капитан. Расстреливай… Веди — и долой.

Громов. Жизнь для пули? Дешевый азарт. Играем в двадцать одно на молодость. Копеечная рисовка. Ничего нет… радости, чести, друзей, родины. Грязь, водка, проститутки. А у тебя кипит энергия, воля, ум, талант. Чем ты хуже меня?

Капитан. Оставьте, начальник. Задавайте вопросы.

Громов. Садись…

Костя-Капитан сел как на допросе.

Ты назначен начальником экспедиции на большие подрывные работы. (Боткину.) Покажите ему, зачем нам нужны подрывные работы.

Боткин (Косте — Капитану). Пожалуйте сюда. (Показывает макет.) Вы знакомы с гидротехникой?

Молчание.

Это, например, шлюзы.

Капитан. Интересуюсь, я корову от самолета отличаю?

Входят врач и комендант.

Громов. Вы поступаете в распоряжение начальника экспедиции. Оружие будет числиться за начальником экспедиции. (Косте — Капитану.) Смотри, это дело очень рискованное. Подрывные работы. Смотри — риск. Не испугаешься?

Костя-Капитан оглянулся и моментально ушел.

Эпизод шестой

Берег реки. Внизу пароход. Видно мачту, флаг, трубу и капитанский мостик. Костя-Капитан принимает у завхоза продовольствие и снаряжение, которое приносят к берегу. Здесь же комендант.

Завхоз. Примите… как вас? Ящики с табаком. По этим краям богатство. Чего вы их ощупываете? Товар в оригинальной упаковке.

Костя-Капитан тщательно осматривает ящики.

В первый раз вижу такого недоверчивого клиента.

Капитан. Если бы все клиенты были такие, как я, то ваши детки имели бы папу у себя дома…

Завхоз. Эх, справедливо говорит человек!.. Ну, судьба, расписывайся.

Около припасов прогуливается и напевает неизвестный.

Капитан (расписывается, через плечо прогуливающемуся и напевающему). Слушайте, это не Испания… Я не доверяю серенадам.

Входит ватага знакомых и незнакомых рецидивистов. На первом плане фигуры из барака.

Лимон. Что такое, Костя? Что за запасы? Почему ты ходишь и собираешь людей? Открой мне карты.

Капитан. Сейчас открою. (Вскочил на ящики.) Тревога…

Воцарилось молчание.

Лимон. Работать? Да?

Капитан. Вы сейчас хотите со мной спорить? Вы легко забываете слова.

Лимон отступил.

Дети, я не люблю трепаться. Вы мне верите?

Лимон. Тебе все верим.

Капитан. Я люблю вас, дети, мне жаль на вас смотреть. Вы теряете драгоценное здоровье. Вам нужен свежий воздух и прогулка по реке. Но вы же опытные люди, здесь не больница, здесь даром не гуляют. Я вполне с вами согласен. Бросьте беспокойство, товарищи. Если я вам устрою темное дело, вы меня разорвете на нитки. Обычай и честь — святое дело. Над нами нет охраны, нет команды, нет начальника. Я один хозяин этого дела. Вы меня поняли? Интересуюсь, вам нетрудно поднять ваши руки?

Пауза.

Голоса. Есть, Капитан.

Капитан. Прошу на этот крейсер. Старосты, составьте списки на табак. Обед из общего котла, а табачок врозь. Что вы — переселенцы или кулаки? Я прошу сказочно погрузиться.

Продовольствие уже убрали, пока Костя-Капитан говорил. Во время погрузки прибежали врач, воспитатель, за ними Боткин.

(Увидел Боткина). Измена! Обман! Я не поеду. Зачем вас послали со мной?

Боткин. Друг, я такой же заключенный. Я же не имею никаких прав.

Капитан. А зачем вы едете?

Боткин. А вы?

Капитан. Работать.

Боткин. Я тоже еду работать.

Капитан. Слушайте, если вас обворуют — не обижайтесь. Скажите мне, все вернут. А теперь прошу на эту шхуну.

Воспитатель передает Косте-Капитану литературу.

Да, я очень люблю русскую литературу.

Воспитатель. Скажи откровенно — не будешь читать?

Капитан. Говорю откровенно — не буду.

Воспитатель (дает газету). Но эту статью непременно прочти. Громов приказал.

Капитан. Громов?.. Прочту.

Воспитатель. Ну…

Капитан. Не говорите мне речь, я этого не выдерживаю.

Воспитатель. Ну, желаю вернуться с честью и славой.

Капитан. Если привезут от меня пуговицу, пошлите письмо моей матери.

Воспитатель. Этого не будет.

Капитан. Жизнь хуже, чем кино, уверяю вас.

Комендант (Косте — Капитану). Давай, ребята, Громов идет.

Капитан (зовет с берега). Петин и Пыжов!

С парохода появляются Петин и Пыжов.

Вы будете охранять народное добро от этих хищников.

Петин. Охранять?

Пыжов. А с чем?

Капитан. С оружием в руках. (Уходит на пароход.)

Входит Громов.

Комендант. Отобраны и проверены.

Громов (коменданту). Фамилии?

Комендант. Петин и Пыжов.

Громов. Заключенные Петин и Пыжов, вам доверяется оружие, вы будете нести службу стрелков по уставу наших войск и честью, дисциплиной, мужеством сумеете вернуть звание граждан. (Вручает оружие Пыжову.)

Тот несмело принял винтовку, вдруг по-военному вытянулся и повернулся кругом. Громов передает винтовку Петину.

Петин (взял винтовку, проверил затвор). Товарищи, я вам клянусь… (И зарыдал.)

Громов. Присоединяйтесь к экспедиции, стрелки.

Пыжов. Есть присоединяться к экспедиции.

Разошлись. На капитанском мостике появляется капитан парохода, за ним — Костя-Капитан с газетой в руках. Внизу на палубе шум ватаги.

Капитан. Интересуюсь, почему вы не даете первый свисток?

Капитан парохода. Спешить некуда.

Капитан. Капитан, вы давно купались в этой реке? (Улыбаясь.) Мои молодые люди могут вас искупать.

Капитан парохода дает один сигнал.

Капитан… (потряс газетой) я выполняю государственное задание. Давайте два, если не хотите купаться.

Капитан парохода. Прошу мне не угрожать.

Капитан. Капитан, мне терять нечего.

Капитан парохода дает два сигнала.

Слушайте, не делайте лишних движений. Давайте отправление.

Капитан парохода дает три сигнала и отправление. Костя-Капитан уходит. Пароход трогается.

Капитан парохода. Ну и пассажиры!.. Ну и бандиты!..

Занавес

Действие третье

Эпизод первый

Берег. Лес. Дико. Вся ватага. Уныние, бесприютность, тоска.

Цыган. Небо, как бабий подол… белое.

Алеша. Обыкновенное крайнее небо.

Цыган. А земля… браток… один потеряешься, погибнешь, как муха.

Алеша. Обыкновенная мокрая земля.

Цыган. «Обыкновенная», «обыкновенная»… Из чего тебя делали, черт? Ты знаешь, я в Бессарабии родился.

Алеша. А мне какое дело?

Берет (поет).

«Ты успокой меня,

Скажи, что это шутка…»[108]

Махно. Заткни дудку.

Душечка. Махно, я не ожидал, что у тебя есть нервы.

Махно. А я тебе по морде дам.

Берет. Приехали… курорт «Минеральные воды».

Требушка. Тут, конечно, украсть уже нечего. Тишина.

Сидят и слоняются в безмолвии. Входит Костя-Капитан, за ним — Боткин, Лимон и прочие.

Капитан. Медик, интересуюсь, среди этого населения имеются больные?

Врач. У нас все здоровы.

Капитан (всем). Тогда в чем дело? О чем задумались? Приказываю уничтожить уныние. Мне требуются два парикмахера.

Выходят два парикмахера.

Требуются два повара.

Выходят два повара.

Без пищи и парикмахера человек падает, как топор на дно. Ставьте лагерь, начинайте жизнь! А жизнь, юноши, есть удовольствие… (Бросил ораторство. Цыгану.) Ставь шатры! (Поварам.) Ужин… чтобы пахло на границе Финляндии. (Парикмахерам.) Дайте вид этим заспанным фотографиям.

Ставят лагерь.

(Душечке). Покажите ваши руки.

Душечка показывает.

Понимаю. Очень талантливые руки. (Указал в сторону.) Идите на скалу. Не стесняйтесь. Здесь все свои. (Наблюдает издали, как принимаются за работу люди. Про себя.) Нет, такая работа ни к черту не годится. (Боткину.) Это не работа, а копия. Инженер, покажите им, что такое подрывные работы.

Боткин. Я кабинетный работник.

Капитан. Это очень печально. (Нашел Алешу.) Алеша, сколько раз вас отсылали на Крайний Север?

Алеша. Три.

Капитан. Алеша, вы незаменимый специалист. Алеша, займитесь этими гладиаторами.

Алеша. Могу заняться. (Уходит.)

Капитан (озабоченно наблюдает за лагерем. Подозвал Лимона). Мне нужен один бывший драматург.

Лимон. Таких здесь нет.

Капитан. Очень жаль. (Боткину.) В какое общество я попал? Эти жулики определенно не хотят работать. Вы случайно не были драматургом?

Боткин. Нет, не был.

Капитан. Вы умеете писать воззвания?

Боткин. Нет, не умею.

Капитан. Боже мой, как вы похожи на меня!

Боткин уходит.

(Устроился на пне). Надо что-нибудь изобразить. (Пишет, сочиняя вслух.) «Товарищи урки!» (Зачеркнул.) «Товарищи шпана!» (Зачеркнул.) «Бывшие жулики!» (Зачеркнул, плюнул, порвал бумагу.) Нет, эти жулики определенно не будут работать. (Задумался и пишет быстро, решительно. Прочел.) «Все за одного, один за всех. Рванем работу и уедем с честью и славой. Да здравствует Беломорский канал! Ура!» (Подумал.) Мало. (Написал. Прочел.) «Кто не работает, тот не получит пищи». Убедительно? Факт. (Подумал.) Но мне говорили, что чекисты имеют другой подход. Они распределяют людей по категориям. Что за вопрос! Я же не чекист. Эти бандиты — моя родная семья. Кто не работает, тот не получит пищи, не получит табаку, не получит сапог, тот будет изображать в этом раю Адама без Евы. Убедительно? Не беспокойтесь! (Встал, подозвал маленького человека). Нарисуй. В момент! Голову оторву.

Прибегает Боткин. Он растрепан. Забыт стиль выдержки и изящества.

Боткин. Что они делают? Они хотят взорвать сразу всю скалу. Они не хотят работать по плану.

Капитан (взял Боткина об руку). Не волнуйтесь. Это же дети. Чего вы хотите? Они никогда не работали. Они будут работать по плану. Имейте к людям подход.

Боткин (как бы про себя). Да, к людям надо найти подход.

Капитан. Наденьте сапоги. Здесь, ей-богу, не Испания.

Боткин. Какое у вас образование?

Капитан. Восемнадцать лет высшей школы.

Появляется плакат с текстом Кости-Капитана. Плакат обступают, читают, усмехаются, исчезают.

Берет (прочел). Чистая работа на сознательность. (Исчезает.)

Бежит Душечка.

Капитан. Душечка!

Душечка. Я.

Капитан. Покажите ваши руки.

Душечка. Брось, хозяин… Мы свое дело оторвем.

Капитан. Я же говорю — у вас талантливые руки.

Душечка исчезает. Берет скачет на одной ноге, садится и переобувается.

(Ястребом, взвивается над ним.) Интересуюсь, вы балерина? Вы здесь исполняете «Лебединое озеро»? Вы мадам Гельцер?[109]

Берет опасливо исчезает. Остановились Цыган и Махно, закуривают, что-то тихо говорят.

(Бросается к ним.) Интересуюсь, вы политики? Вы приехали на конференцию? Вы хотите белые перчатки?

Они отступают перед Костей-Капитаном и уходят.

(Высматривает людей. Идет к берегу. Пауза. Выводит Алешу, который держит в руках газету.) Алеша, вы по часам, просидели там пятнадцать минут, вы мечтательный человек. Алеша, это вам не читальня.

Алеша (сложил газету). А сам работаешь? Начальника строишь?

Капитан. Алеша, вы хотите со мной ссориться?

Алеша. Брось, Капитан, старые привычки… Так у нас дело не пойдет. (Идет.)

Капитан. Какое дело не пойдет? Алеша, вы думаете, что мы на канале будем работать? Вы наивный мужчина.

Алеша. Подумай, Капитан. (Уходит.)

Капитан. Я уже подумал. Я блесну этим делом, я заслужу доверие и убегу.

Появляется Боткин.

Боткин. Они прекрасные люди. Они умеют работать. Они ловкие люди.

Капитан. Я же говорил вам: к людям надо иметь подход. Это же гладиаторы. Цирк. Двести пятьдесят чертей на трапециях жизни.

Эпизод второй

В кабинете Громова. Громов и Садовский.

Громов (тон юмора). Что это у вас на пристани шум какой? Утопленник приплыл? Второпях зовут отца?

Садовский. Инженер Боткин вернулся с экспедицией.

Громов. А куда он ездил? С кем? Не слыхали?

Садовский. Говорят, с ворами ездил.

Громов. До чего у нас дошли инженеры — с ворами ездят… стараются. Садитесь… Юрий Николаевич, если не ошибаюсь?

Садовский. Звали когда-то и так.

Громов. Ну, а как реки, Юрий Николаевич, скоро станут?

Садовский. Озеро заморозило.

Громов. Значит, медведь лапу сосет?

Садовский. Начинает.

Громов. А когда медведь проснется?

Садовский. По весне.

Громов. А когда весны ждать?

Садовский. В моем докладе я вам изложил все.

Громов. Изложил или уложил?

Садовский. Можно сказать и так.

Громов. Угробил… так сказать можно?

Садовский. Я привык к обвинительному тону. Я был приговорен к расстрелу. Если помилование, по которому мне заменили смертный приговор ссылкой, оказалось ошибкой, то в вашей власти делать со мной, что вам угодно.

Громов. Мы не на процессе, мы с вами канал строим по заданию Советской власти. А вы до сих пор этому не верите.

Садовский. У нас с вами разное социальное происхождение.

Громов. Поэтому вы мне и пишете шутовские доклады? Инженер, вы давно знаете, что я вас понимаю, к чему же разыгрывать петрушку. Доклад… бумага… (Взвесил папку.) Полторы тысячи иностранных слов. Громов ни черта не поймет. А он, оказывается, учит английский язык и носит с собой технический словарь. За иностранные слова не спрячешься, Юрий Николаевич. Вышел большой конфуз. Я соберу инженеров и почитаю ваш доклад с моими комментариями, и вас на смех подымут. Значит, придется сознаться: либо не ведал, что писал, либо ведал… Понимаете? Вы думаете, что государством управляют невежественные и легкомысленные люди? Вы ничего не видите вокруг. Вы, культурный человек, не понимаете, зачем мы строим канал, вы не понимаете, почему вас помиловали, дали вам в руки огромное дело, зачем я, чекист, разговариваю с вами на эту тему. Вы мне пишете шутовские доклады. И это не страшно. Вы отстаете от времени, завтра вы будете старомодным, потом смешным, потом ненужным и, наконец, мертвецом в жизни.

Садовский. Этот разговор входит в программу взаимоотношений начальника с заключенным?

Громов. Большевики, как вы знаете, всегда действуют по программе. Вы свободны, инженер. (Взгляд в окно.) Люди со скал вернулись. Воры… Впервые вышли на работу. Отметить надо. (Уходит.)

Садовский. Он, конечно, прав. Он социализм строит. У него есть программа. (Взял со стола свой доклад, порвал, бросил в корзинку.) Ни одной души вокруг, ни одного родного человека. Тупик, двигаться некуда.

Входят Громов и Костя-Капитан.

Громов (точно не видит Садовского, Косте-Капитану). За твою работу мы тебе сбавили год заключения. Садись здесь. Пиши рапорт… только без воровских слов. (Садовскому.) Что скажете, инженер?

Садовский. Я свой доклад уничтожил. Если можно, забудьте этот случай. Я сейчас вам все изложу на двух страницах.

Громов. Садитесь, пишите, только без иностранных слов. (Косте-Капитану.) Ты, говорят, знаменитый баянист?

Капитан. Играл когда-то… Венгерскую рапсодию.

Громов. Выпишу тебе из Москвы баян. (Садовскому.) Вы хотите что-то сказать?

Садовский. Глубочайшая просьба… У меня на родине мать, осталась одна… Можно мне выписать ее сюда?

Громов. Ответ получите на днях. (Уходит.)

Костя-Капитан и Садовский принимаются за работу.

Капитан. Мы имели счастье встречаться?

Садовский. Скажите, кто вы такой?

Капитан. Я Костя-Капитан.

Садовский. Вы моряк? За что вам сбавили год?

Капитан. За честную работу.

Садовский. Будем откровенны.

Капитан. Пожалуйста.

Садовский. Вот вы вор… не обижайтесь.

Капитан. Восемнадцать лет не обижаюсь.

Садовский. Скажите мне, вор, как вы стали работать? Как это с вами произошло?

Капитан. Что вы у меня спрашиваете? Разве я Достоевский?

Садовский. Поймите, это для меня очень важно. Ничего вы не понимаете.

Капитан. Я вижу по вашему сердцебиению, что вы ничего не понимаете. Чекисты — не фокусники, они перед каждым человеком ставят лестницу и предлагают: «Поднимайтесь». Чем выше, тем красивее жизнь. На одной ступеньке вы получаете лучшее обмундирование, потом питание, потом бывает ступень ударности, и вы забываете, что вы сидите в лагере, вам разрешают выписать жену. Но бывает такая высокая ступень, когда все ваши десять лет зачеркиваются и исчезают, как кошмарный сон с похмелья.

Садовский хочет перебить.

Но, позвольте, чекисты не ждут, пока вы надумаете подыматься по лестнице, они знают наши характеры: одних надо направить, других подтолкнуть, третьих… вот, например, вас — надо стукнуть раза три, и вы пойдете по этой лестнице с большим сердцебиением.

Садовский. Вы это вычитали, слыхали? Откуда вы все это узнали?

Капитан. Я имел здесь кое-какие неприятности. И вообще, если вор не умеет рисовать жизнь, то лучше ему стать зубным врачом. Я знаю еще одну вещь. Секрет. Если вы дойдете до самой высокой ступени и по какой-нибудь причине сковырнетесь оттуда вниз, уверяю вас, это будет очень печальное сальто.

Садовский. Да, в ваших словах много правды.

Капитан. Я не Достоевский, но дело понимаю.

Молчание.

У этого ребенка хорошая вечная ручка…

Садовский. Что вы сказали?

Капитан. Личные психологические переживания.

Эпизод третий

В бараке, где живет Костя-Капитан. Громов и вся ватага.

Капитан (рапортует). Я, Константин Дорохов, изолированный на десять лет, ваше поручение выполнил. Скала ликвидирована до срока ровно на двенадцать дней и шесть часов. Весь наличный состав возвращается здоровым, кроме одного чудака, который неизвестно где достал бутылку денатурата и выпил его один без закуски, после чего трое суток умирал, но не умер. В заключение разрешите доложить, что ликвидация скал нас определенно увлекла, и мы можем стать бурильщиками, запальщиками на подрывных работах. Нет таких крепостей, которые нас испугают.

Громов. Всем по три месяца за вашу работу вычеркиваем.

Голоса. Качать начальника!

Громов. Постойте. А дамбу насыпать пойдете?

Голоса. Пойдем.

Громов. Тогда качайте.

Его качают.

Капитан. А меня? Ах, разве можно ждать от этих людей благодарности!

Громов. До свидания. (Останавливается, увидел Махно.) Почему в баню не ходите? Где санитарная комиссия?

Трое. Мы.

Громов. Вшей разводить? Штраф захотели?

Трое. Есть баня, гражданин начальник.

Громов. Немедленно!

Трое. Есть немедленно, гражданин начальник. (Махно.) Откуда ты вылез?

Громов уходит.

Махно. А вы покажите ваш лифчик!

Трое. Баня. Немедленно. Аллюр.

Уходят.

Капитан (лежит). Все равно мы с Сонькой убежим. А что я Софье отвечу, когда скажет она: работаешь, Костя? Взяли гипнозом доверия. Кто-то ползет? Она… Совершенно напрасно. (Укрылся, точно спит.)

Входит Соня.

Соня (села на кровать). Кого обманываешь?

Капитан. Ах, это ты?.. Я тебя не узнал.

Соня. Костя, про тебя в газетах пишут… (Показала газету.) Ты, Костя, герой труда.

Капитан. Это опечатка. Это досадная опечатка в моей жизни. Соня, даю тебе честное слово вора… Пускай эта шпана работает, но я никогда.

Соня (устало). Значит, не о чем говорить?

Капитан. Не о чем.

Соня. Прощай.

Капитан. Почему?

Соня. Я пришла вызывать этого липового героя на соревнование.

Капитан. Как вы сказали? Я вас плохо вижу.

Соня. О таком барахле в газетах писать… не понимаю.

Капитан. Ах, вы мне завидуете?

Соня. За тебя другие работали. А ты карьерист.

Капитан. Соня, я женщин не бью. Я их давлю.

Соня. Принимай соревнование.

Капитан. Принимаю.

Соня. Расписывайся.

Капитан. Пожалуйста.

Соня. Сто пятьдесят процентов.

Капитан. Двести.

Эпизод четвертый

Повар орудует у котла. Входит Костя-Капитан.

Капитан (пьет воду). Вы видите этот женский батальон? Этим батальоном командует женщина с сердцем зверя. Я спорю с этой женщиной на небывалые нормы. Я ей дал сто очков вперед. Актуальная шутка. Неужели эта женщина нас побьет?

Повар. Все может быть.

Капитан. Повар, вы мне в игре гавкаете под руку. Возьмите свое слово обратно. Я тоже умею делать котлеты.

Повар. Беру назад.

Входит Садовский.

Капитан (Садовскому). Спасибо за советы. Я ваш должник. Готов к услугам.

Садовский. Дайте мне справку…

Капитан. Документов не подделываю.

Садовский. Это деловая бумажка. Напишите, что я был в вашей бригаде, организовал работу.

Капитан. Дайте вашу ручку. (Пишет справку, ручку как бы кладет в грудной карман Садовского и забирает себе).

Садовский. Спасибо.

Капитан. Носите на здоровье. (Уходит.)

Входит Соня.

Соня (пьет воду). Неужели Костя захватит знамя?

Повар. Не может быть.

Соня. Не болейте. Не нуждаемся. (Уходит.)

Садовский пробует пищу. Чмокает языком. Остался доволен.

Повар. Не беспокойтесь. Моя кухня с французским оттенком.

Садовский (пробует из другого котла. Сплюнул и начинает грозно наступать на повара с половником в руке). А это какой оттенок?

Они проделывают сложные мизансцены. Входит Громов. Наблюдает.

Садовский. Я спрашиваю, какой это оттенок? На плывуны пошлю. Вы не повар. Вы вредитель.

Громов уходит. Садовский сталкивается с Боткиным.

Боткин (подает бумагу). Требование.

Садовский. Хорошо.

Боткин. Когда ответите?

Садовский. Утром. Сам будешь строить свои шлюзы?

Боткин. Сам буду строить.

Садовский. Желаю успеха.

Боткин. Благодарю.

Разошлись. Появляется бригада Кости-Капитана и бригада Сони. Стоят молча, недружелюбно, устало. Входит с бумагами десятник, надевает очки. Медлителен.

Капитан. Слушай, Юлий Цезарь[110] нельзя ли поскорее?

Десятник (посторонился). По замеру оказалось… (Кашляет.)

Капитан. Вы малокровный субъект.

Десятник. По замеру оказалось… женская бригада сто пятьдесят процентов. Ваша (Капитану) — сто двадцать. (Уходит.)

Берет схватил знамя и бросился прочь.

Дама-Нюрка. Караул, грабят нахально!

Нинка. Знамя украли!

Татуированная. Бей его!

Погоня за Беретом. Костя-Капитан сидит в стороне, задумался. Берета привели пленником.

Дама-Нюрка (в то время как Берета держат за руки). Недоношенный волкодав!..

Татуированная. Ударь его молча.

Дама-Нюрка. Хвост от гадюки!

Татуированная. Ударь его в нос.

Дама-Нюрка. Маринованная жаба, кусок собачьей души, низкая сатана, ты знаешь, как мы достигли до этого знамени? (Бьет его по щекам.) Ты чувствуешь мои руки?

Берет. Мадам, это некрасиво. Мадам, я вам верю.

Дама-Нюрка. Достигни честью.

Берет. Я пошутил, мадам.

Дама-Нюрка. Ты видишь, Соня, он шутит. Для них знамя — шутка… Соня, как же ты молчишь?

Соня. Это окурок. Бросьте его.

Берет. Даю слово… Даю слово…

Татуированная. В следующий раз покажи, где тебя хоронить. Я тебя сама бить буду.

Дама-Нюрка. Иди, и чтобы запаха твоего не было.

Женщины уходят.

Берет (Соне, на расстоянии). «Окурок…». А ты сама как называешься? Если мы захотим, то такие знамена дюжинами получать будем. (Уходит.)

Капитан (один). Чего же я здесь думаю? Разве я Стенька Разин? (Встал.) Алеша!..

Алеша подходит.

Видишь, что получилось?

Алеша. Я тебе говорил — подумай.

Идет ватага, споря.

Капитан. Прекратив дискуссию. Из бывших воров я организую трудовую коммуну. Понятно? За пьянство — исключение и позор. Я первый принимаю условие. За воровство — исключение и позор. Я сам беру тачку. Прошу запомнить: моя фамилия Дорохов, зовут меня Константин Константинович. Воровские клички здесь отпадают. (Лимону.) Константин Константинович.

Лимон. Я не доверяю этой серенаде. (Идет.)

Капитан. Киевский карманщик Лимон, возьмите свои слова обратно.

Лимон. А если не возьму, что будет?

Капитан. Бойкот.

Все. Бойкот.

Лимон. Мы еще встретимся, Костя-Капитан. (Уходит.)

Капитан. Слушайте, Берет, как вас зовут по-человечески?

Берет. Коля.

Капитан. Коля, позовите в наш барак воспитателя, скажите ему, что мы идем создавать коммуну. Нам требуются советы и правила. Товарищи, идите, подумайте, это большое дело в нашей жизни. Здесь на стоит терять лишних слов.

Все уходят. Входит Громов.

(Подошел к Громову.) Эта ручка принадлежит инженеру Садовскому. Я украл ее для смеха. Садовский попросил у меня справку.

Входит Садовский. Костя-Капитан что-то говорит тихо и уходит.

Громов. Инженер, два слова наедине.

Садовский (подошел). Слушаю вас.

Громов. Инженер, вам не стыдно? Вы идете к вору и просите справку, что вы связаны с массой… Возьмите ручку. Ваша?

Неловкость, стыд, молчание.

Садовский. Сказать вам правду?

Громов. Скажите.

Садовский. Я пятнадцать лет собирал справки

Громов (улыбаясь). И не помогло?

Садовский (смеясь). И не помогло!

Громов. Вы просили поселить мать с вами?

Садовский. Да…

Громов. Разрешение вам дано. (Уходит.)

Эпизод пятый

Трасса, канал. Ночь. Вдали играет оркестр. Входят Алеша и мать Садовского.

Мать. Конечно, каторга всегда останется каторгой.

Алеша. Кого же вы ищете, мамаша?

Мать. Сына.

Алеша. А где он находится?

Мать. В лагере.

Алеша. Эх, мамаша, лагерь большой. А как фамилия сына?

Мать. Бывший инженер Садовский.

Алеша. А-а… этого человека мы знаем. Сейчас люди подойдут, я скажу, чтобы поискали инженера. Сейчас все здесь.

Мать. Что же они здесь делают?

Алеша. Аврал…

Мать. Кто же ты такой, молодой человек?

Алеша. Бандит.

Мать. Бог с тобой… что ты говоришь?

Алеша. А зачем скрывать, мамаша? Бандит — значит, бандит.

Мать. Неужели ты и людей убивал?

Алеша. Было.

Мать крестится.

Мамаша, я позову одного человека. Этот человек вашего сына знает.

Мать. Зови, кого хочешь.

Алеша уходит. Входит Костя-Капитан.

Капитан. Здравствуйте, мамаша. Я вас очень давно знаю.

Мать. Простите, а я вас не встречала.

Капитан. Ах, мамаша, жизнь — очень трогательная комбинация. Ваш сын сейчас командует на трассе. Мы здесь даем по сто очков вперед Панамскому каналу[111].

Мать. Я давно забыла географию. Приведите мне сына. Я привезла ему продукты… сухарики.

Капитан. Ваша география устарела. Зачем же вы везли сюда сухари, вы бы лучше запаслись коньяком.

Мать. И я вам подарю коньяк. Приведите мне сына.

Капитан. Умоляю вас, не показывайте мне коньяк. (Вынул портсигар, закуривает.)

Мать. Откуда же вы взяли этот портсигар?

Капитан. А я его купил в Москве, в Торгсине.

Мать. Простите, это портсигар моего мужа.

Капитан. Очень жаль, что ваш муж продал его в Торгсин.

Мать. Мой муж умер десять лет назад.

Капитан (грубо). Тем хуже для него. (Уходит.)

Мать. Каторжники… бандиты… оберут, удушат — и не пикнешь.

Алеша (входя кричит кому-то). Передайте инженеру Садовскому, у нас все благополучно, пущай не сумлевается.

Мать. Господи, да что же такое вы делаете?

Алеша. Аврал, мамаша, значит — аврал.

Мать. Что он говорит — не пойму. «Аврал»… Никогда не слыхала. А что у вас делает Садовский?

Алеша. Гражданин Садовский — большое лицо. Гражданин Садовский — начальник работ. (Уходит.)

Мать. «Большое лицо»… «Начальник работ»… Значит, его помиловали. Он всегда говорил, что не был замешан в этих историях. Боткин был замешан, а Юрочка нет…

Входит Боткин.

Боткин. Где же Садовский?

Мать. Боткин… милый…

Боткин. Кто — милый? Где Садовский? Что он делает со мной?

Мать. Боткин, это я, Антонина Ивановна.

Боткин. Где же Садовский? (Убегает.)

Входят Громов и комендант.

Громов. Приезжая? К сыну? Фамилия?

Мать. Садовская.

Громов (коменданту). Отвезите на место работы к инженеру Садовскому в моем автомобиле.

Комендант (матери). Идите за мной. (Про себя.) На машине… Сами с ног валимся. По-моему, он уже сознание теряет.

Мать Садовского и комендант уходят. Входит Боткин.

Боткин (возбужденно). Не хотят!

Громов. Почему у вас такой вавилонский вид?

Боткин. Саботаж… безобразие… глупость…

Громов. Не торопитесь, жарко, нам везет… вызвездило, а у вас панический взгляд.

Боткин. Нет, я далек от паники, но они, эти, черт их возьми, мужики, не хотят поставить мне мост через трясину. С мостом я в сорок раз ускорю работу, но появились проталины, и они не хотят.

Громов. Так. А почему они не хотят?

Боткин. Дуболомы, трясины боятся. «Усосет»! Глупость.

Громов. Вы на них кричали?

Боткин. Кричал.

Громов. Не хотят?

Боткин. Не хотят.

Громов. Вы их уговаривали?

Боткин. Уговаривал.

Громов. Не хотят?

Боткин. Не хотят.

Громов. Премию обещали?

Боткин. Я им черт знает что обещал.

Громов. Ничего не хотят?

Боткин. Не хотят.

Громов. Подежурьте здесь за меня.

Боткин. Что же вы с ними будете делать?

Громов. Вам интересно знать, что я буду делать? Просто спущусь в трясину и буду работать сам. (Идет.)

Боткин. Гражданин начальник, не надо. Если вы это сделаете, я покончу с собой.

Громов. Вы обманывали людей? Там опасно?

Боткин. Нет. Мне не могла прийти в голову такая простая вещь. Это же суворовская тактика.

Громов. У Суворова тоже есть чему поучиться. Пойдемте вместе.

Боткин (идет). Я не от стыда, я понял…

Громов. Стиль нашей работы?

Боткин. Но не поздно ли?

Громов. По-моему, нет.

Уходят. Входит комендант.

Комендант. Шлюзы, дамбы, скалы, аммоналы, валуны, плывуны, жулики, бандиты, вредители, кулаки, министры Временного правительства, полковники, фармазоны… тысячи с лопатами, с тачками, с запалами — штурмовая ночь. Где вода, почему вода, что за вода, если трещит мороз? Куда Громов ушел? Ни минуты покоя. Старушонку и ту заметил. Каждого человека видит и обдумывает…

Голос Капитана (за сценой). Комендант!

Комендант. Есть комендант.

Входит Костя-Капитан.

Капитан. Где начальник?

Комендант. Я перед вами ответов не даю.

Капитан. Вам в детстве мало рыбьего жиру давали, вы скоро протухнете. (Сел.)

Комендант. Прошу без острот.

Капитан. Вы для острот не подходите. (Лег.)

Комендант. Ваше место на работе.

Костя-Капитан уснул.

Не понимаю нашего начальства — с такими людьми дело иметь! Не понимаю!

Входит Громов.

Громов. Кто спит?

Капитан (вскочил). Я.

Громов. Ну-ну… (Тормошит, дружеская нежность.) Осовел.

Капитан. Начальник, за что? Мы девятнадцать часов рыли траншею, не позволяя себе закурить. Садовский подсчитал наши нормы и сказал, что умный человек должен стать перед нами на колени. Мы отстояли знамя героев штурма, и нам не дают этого знамени. Начальник, если рыдают бывшие жулики, то как же им больно?

Громов. Утрись и не дрожи. Я тебе сам вручу знамя на трибуне, при музыке, с честью, а сейчас скажу секрет. Секрет не разглашай, пока не разрешу.

Капитан. Неужели я трепач!

Громов. Этот аврал вы закончили. Сейчас мы причесываем дамбу, как шикарную даму. Мы наводим чистоту.

Капитан. Начальник, вы говорите такими словами, что я расту, как пальма.

Громов. Молчи, пока не разрешу.

Капитан. Этот рот — склеп, этот мужчина — мраморный памятник.

Громов. Исчезай.

Капитан. Исчезаю. (Уходит.)

Громов. Комендант, где старушка?

Комендант. Она поехала…

Громов. На чем?

Комендант. На телеге.

Громов. Как, черт возьми, на телеге, когда я приказал дать машину?

Комендант. Я полагал, что автомобиль вам самим потребуется.

Громов. Жаль, что у меня настроение хорошее, а то бы я вас за это «полагал»… Пойми ты, сударь, что старушка едет к сыну в ссылку, в тюрьму, на каторгу, она ведь всю дорогу проплакала, а ее тут везут на машине, ей подают вещи, ее под руки сажают в автомобиль. Она ведь до самой смерти будет помнить это и благодарить. Ну скажи, не дурак ли ты?

Комендант. Есть маленько.

Громов. А с другой стороны, разве Садовский на аврале не заслужил внимания? Он, конечно, думает, что чекисты обладают чуткостью, когда инженер вредит, а мы, оказывается, очень хорошо видим, когда инженер работает. На телеге повез… Автомобиль — это же сюрприз старушке. Ты знаешь, что такое сюрприз?

Комендант. Знаю.

Громов. Ну, так прыгай в машину, разыщи старушку и доставь ее Садовскому.

Комендант. Есть доставить старушку!

Громов. Но не вздумай там рассыпаться в любезностях. Точно, по-военному, скромно и вежливо.

Громов и комендант уходят. Входит мать Садовского.

Мать. Возили-возили по этому аду, а сына не нашла. Одно это место спокойное. Буду ждать.

Входит Садовский.

Садовский. Где, черт возьми, Боткин?

Мать. Юрий!..

Садовский. Вы не видели Боткина?

Мать. Юрочка!..

Садовский. Мама, как ты сюда попала?

Мать. Не знаю… Так вот он! И жив, и здоров… и в сапогах, и начальник…

Садовский. Мама, милая, такие часы… Где же Боткин? Я не могу терять ни минуты… Я бегу… Я скоро вернусь. (Уходит.)

Мать. Господи! Неужели все это правда?

Входят Соня, Дама-Нюрка, Нинка, Татуированная.

Дама-Нюрка. От колыбели, за все мои тридцать семь лет, никогда, нигде, ни под каким видом так не трудилась.

Татуированная. Ну, заныла.

Дама-Нюрка. Что же тут плохого, что я расстроилась, что я душевности хочу?

Нинка. Соня, я верю в этот Беломорский канал.

Соня (смеется). Да не может быть!

Входит Маргарита Ивановна.

Нинка. И вы, кассирша, быстро тачку возить научились. Что значит аврал.

Маргарита Ивановна. Где Садовский? Меня просят найти Садовского.

Мать. Он туда пошел.

Маргарита Ивановна уходит.

Татуированная. Тетка, монашка, что ли?.. На-ка ведро, принеси кипяченой воды.

Мать. Простите, я приехала к сыну. Мой сын — начальник работ.

Соня. Это не важно. Вали за водой. Видишь, люди горят.

Мать. Господи, ну давайте. (Взяла ведро.) Только, будьте добры, посмотрите за моими вещами. (Уходит.)

Гонг призывает к работе.

Соня. Остыли?

Нинка и Дама-Нюрка уходят.

Татуированная (задержала Соню). Соня, знаешь, откровенно говоря, я тоже расстроилась.

Соня. Еще бы!

Татуированная. Как хочется жизни, воли, какой-нибудь Ялты… Так хочется поворовать, Соня. Каждую ночь заграничные чемоданы снятся… Кольца, старухи с золотыми запасами… Ох, Соня, в первый же день на воле я сделаю возмутительный грабеж!

Соня. Поговори. Приятно послушать.

Татуированная. Ни черта я не перековалась и плюю на все эти драмы через плечо. Соня, к чему ты рисуешь сознательность на глазах? Кого ты обманываешь? Неужели меня? Скажем друг другу прямо, что зарабатываем короткий срок. Ты же своя… Соня, брось.

Соня. Брошу… (Кричит.) Брошу! (Пытается бросить Татуированную на землю.) И растопчу!

Татуированная (вскочила). Еще не родился тот человек, который меня растопчет. Встретимся на воле, там я тебя обниму и поцелую.

Входит Маргарита Ивановна.

Маргарита Ивановна. Что это у вас было?

Татуированная. А это мы из-за любовников поссорились. (Уходит.)

Уходит и Соня.

Входит мать Садовского с ведром.

Мать. Ну что, не нашли Садовского?

Маргарита Ивановна. Не нашла.

Мать. Что же вы здесь делаете, милая? Неужели и вы заключенная?

Маргарита Ивановна. Я секретарь инженера Садовского.

Мать. Ах, вот что! А кто этот молодой человек? Вот видите, бежит сюда?..

Маргарита Ивановна. Бывший летчик, мой жених…

Мать. Летчик?.. Странно…

Входит Костя-Капитан.

Капитан. Ах, мамаша… Роковая встреча… Разрешите выпить вашего нарзану?

Мать. Пейте.

Капитан. Если бы знали, мамаша, как мы горим, вы бы, мамаша, помолодели на двадцать пять лет. (Напился.) Благодарю. Несите, мамаша, ваши ессентуки нашим девушкам, иначе они у нас постареют. Несите, мамаша, будьте ударницей. (Проводил.) Маргарита Ивановна, я счастлив, как поэт. Я горю, как ракета. Я люблю вас, Маргарита Ивановна.

Маргарита Ивановна. Скажите правду, вы летали на Северный полюс?

Капитан. Я много раз летал и всегда садился. Сегодня мне кажется, что полечу без посадки. Если я сорвусь с этой высоты, тогда протяните мне вашу нежную руку друга. Я полюбил вас, Маргарита Ивановна, через такую встречу, от которой сердце раскалывается, как диабаз[112].

Маргарита Ивановна. Вы говорите загадками.

Капитан. Скажите, что вас волнует: туман прошлого или заря будущего?

Маргарита Ивановна. Конечно, будущее.

Капитан (целует ее). За наше будущее, за высокий полет в жизни. О чем говорить? Довольно слов.

Входит бригада Кости-Капитана.

Полк, бушлаты долой!

Возвращается мать Садовского.

Стойте, мамаша, вы будете караулить нашу прозодежду. Мы идем в последнюю атаку в союзе с дорогой Соней. Мамаша, вот вам лопата, бейте ею всякого по голове, кто заинтересуется этими смокингами.

Все уходят. Входит Садовский.

Садовский. Мама, что ты здесь делаешь? Почему ты с лопатой?

Мать. Заставили работать.

Садовский. Тебя — тоже работать?

Мать. Сумасшедшие какие-то… Юрочка, дай же, я тебя поцелую! Господи, что же ты, Юрий, такой грязный?

Садовский. Мы здесь переделываем географию.

Мать. Опять географию… Юрочка, что такое ты говоришь? Какую географию вы здесь переделываете? Арестовали, осудили, сослали, а теперь он географию переделывает.

Садовский. Это трудно сразу понять.

Они идут.

Мать. Заставили воду носить, одежду караулить… Какой-то аврал… Даже не выговорю… Какие-то женщины плачут… Музыка… Бегают… Где отцовский золотой портсигар?

Садовский. Не важно.

Мать. Из отцовского портсигара какие-то субъекты курят — и не важно! Юрочка, ты прости меня, милый, но ты… (Посмотрела). Каторга, а он окреп, загорел. Ничего не понимаю…

Входит комендант.

Комендант. Прошу вас в машину.

Садовский. В какую машину? Куда?

Комендант. Начальник приказал отправить вашу мамашу в машине. Позвольте ваши вещи, позвольте вашу руку. Здесь скользко.

Мать. Ты в автомобиле домой ездишь?

Садовский. Нет, я больше верхом.

Комендант. Не стесняйтесь, мамаша, не стесняйтесь. (Пауза). Сюрприз.

Уходят. Звук сирены. Сбегаются люди.

Громов. Дорохов, говори.

Капитан. Чистокровные девушки, становитесь в очередь и целуйте меня. Мои губы нежнее украинских вишен, а сердце, как тюльпан. Жизнь есть бал, а планета эта еще не остыла для человеческой любви.

Соня. Костя, к чему ты треплешься?

Капитан. Соня, вы прозаический ребенок. Я вам хочу пропеть Венгерскую рапсодию про эту ночь, а вы мне задаете юридический вопрос. Соня, этот аврал кончился. Мы смеемся ужасной стихии в глаза, мы на дикую природу кладем нашу руку и говорим: довольно, гадюка, пить нашу кровь. Вот почему я звал вас целовать мои огненные губы, а вы меня не поняли. Вот идет бывший отец Варфоломей со своим ансамблем. Мои римляне интересуются танцами. Прошу фокстрот имени Петра Великого.

Музыка и танцы.

Занавес

Действие четвертое

Эпизод первый

Берег канала. Вечер. Отдыхают члены коммуны Кости- Капитана. Костя-Капитан играет на баяне. Большое упоение. Невероятные виртуозные вариации.

Капитан. Коммуна, а? Краснознаменный коллектив, а? Строители, а? (Пауза). Строители жизни? Факт. (Заиграл туш.)

Входит Алеша. Сел.

(Шагнул к Алеше). Встать!

Алеша встает.

Отвечай товарищам: где был вечером? Мы тебя на работе не видели. Ты вечером в поселке брал водку.

Берет. Кавалер захотел погулять с дамочкой.

Цыган. Первый раз прощается.

Берет. Я пойду обворую станцию, устрою ти-лим-бом-бом. «Я в первый раз, дайте мне условный приговор». Оставьте ваши дешевые правила.

Маленький человек. Мы нежные барыни… Да? Нежность, психология… Да? Кому вы говорите? Пусть скажет председатель.

Капитан. Голосуем, товарищи.

Голоса. Голосуем.

Капитан. За исключение из коммуны голосуем. (И сам поднял руку.)

Вслед за Костей-Капитаном Берет, маленький человек и остальные поднимают руки.

Алеша (тихо). Ко мне жена приехала из далекой провинции. Я ей написал, что мы начинаем новую жизнь. (Пауза). Товарищи, братья, люди… ко мне жена приехала из далекой провинции. Я ей написал, что мы начинаем новую жизнь.

Капитан. Слово?

Алеша. Клянусь честным словом своего сердца.

Капитан. Голосуем за человеческое отношение к товарищу.

Тогда все сразу опустили и подняли руки. А Костя-Капитан проиграл туш.

(Алеше). Коммуна, а? Новая жизнь, а? Шутка, а? (Заиграл свои вариации и вдруг сорвался.)

На баяне отклеился клапан, упал.

Бессердечная сволочь делала этот инструмент. У него рассыпаются клапаны. (Бережно укладывает баян в футляр.) Давайте спать, друзья, завтра будет актуальная работа на плотине.

Берет. Эх, румба!.. Алеша, ты не сердись на меня. Я не ожидал, что у тебя может быть жена.

Алеша. Обыкновенное дело.

Берет. Весна, любовь… Один взгляд из-под черных бровей. Эх, непорочный я человек!

Маленький человек. Хочешь, я тебе нарисую открыточку для одной красавицы?

Берет. А что? Это серьезная мысль.

Капитан. Давайте домой, друзья. Завтра будет актуальная работа.

Все расходятся. Входит Садовский.

Садовский (Косте-Капитану). Костя, мы с тобой вместе начинали эту жизнь, друг, выручи меня в последние дни. Покажи высокий класс у меня на плотине.

Капитан. Да, мы вместе начинали эту жизнь. (Вынул портсигар.) Возьмите. Это последняя краденая вещь.

Молчание.

Садовский. Прошлое… ошибка… шутка… Благодарю. Что грустный?

Капитан. У меня неприятность. У меня отклеился клапан у баяна.

Садовский. Какой пустяк! Пойди к Маргарите Ивановне, возьми там клей.

Капитан (уходя). Мы завтра покажем высокий класс на вашей плотине.

Садовский. Какой человек в люди выходит!

Эпизод второй

Контора Садовского. Окончание работы. Люди расходятся. Входит Костя-Капитан.

Капитан. Здравствуйте, Маргарита Ивановна.

Маргарита Ивановна кивнула в ответ.

Я понимаю, здесь не место для разговоров, но у меня большое горе, одолжите мне две капли клея.

Молчание.

Вы не узнаете меня?

Маргарита Ивановна. Кто вы такой?

Капитан. Говорите… вы хотели говорить.

Маргарита Ивановна. Вы оскорбили меня… Вы оскорбили порядочную девушку из приличной семьи. Летчик… поверила… Какой позор!.. Ты тридцатипятник, ты вор! (Чертежнику.) Я готова, Макс.

Капитан (улыбаясь). Но, мадемуазель, одолжите две капли клея. У меня большое горе, мадемуазель. У меня отклеился клапан у баяна.

Молчание.

Маргарита Ивановна. Макс, скажите гражданину, что мы всем не можем раздавать клей.

Чертежник. Гражданин, это не в Москве… Здесь ни купить, ни украсть, сами понимаете.

Маргарита Ивановна. Я готова, Макс.

Чертежник. Иду.

Маргарита Ивановна и чертежник уходят.

Капитан. Эх, мадемуазель!.. Какая вы мелкая стерва, мадемуазель!

Входят Садовский и Митя.

Садовский. Костя, тебе дали клею?

Капитан. Да, мне дали… Они очень порядочные люди… из приличных семей…

Садовский (Мите). Чертежи здесь, пойдем. (Уходит.)

Митя. Костя, чему ты смеешься?

Капитан. Митя, это очень смешно. Я, старый вор, сделался председателем коммуны, я — знаменитый ударник, я — строитель мирового дела. Митя, как красиво вы перевоспитали меня. Митя, я благодарен вам до самой смерти. Митя, ура!

Митя. Ура, Костя! (Пожал руку, уходит вслед за Садовским.)

Капитан. Ура! (Повторил тише). Ура! (Прошептал.) Ура… (И зарыдал.)

Эпизод третий

Берег канала. Утро.

Соня. Где Костя?

Берет. Не знаем.

Входит Садовский. Ищет Костю-Капитана.

(Садовскому.) Напрасно ищете.

Садовский. Почему?

Соня (Берету). Сорвался Капитан?

Берет (Соне). Наверно. (Садовскому с широким жестом.) Весна… Дорожки подсохли… бежал Капитан.

Садовский. Кто вам сказал?

Берет. Я вам говорю.

Соня. Клянусь, если Костя запятнал это знамя… клянусь вам — я убью Капитана.

Алеша. Правильно. Раздавим, как червяка. (Показал, как давят червей сапогом.)

Садовский. Надо узнать: может быть, заболел человек.

Входит Боткин.

Боткин (Садовскому). Я протестую. Для своих работ вы отбираете лучшие бригады. Я требую, чтобы вы мне перебросили этот коллектив.

Садовский. А вы председателя этого коллектива не встречали?

Боткин. А что такое?

Садовский. Они говорят, что бежал.

Боткин. Кто, как?

Садовский. Так… Они знают, что говорят.

Боткин. Я этому не верю.

Садовский. Я тоже не верю, но…

Входит Маргарита Ивановна.

Маргарита Ивановна. Юрий Николаевич, у нас несчастье. Украли мой «Ундервуд».

Садовский. Ночью?

Маргарита Ивановна. Это он… Мы знаем… Он вчера приходил ко мне просить клею.

Садовский. Кто он? Хорошо, я знаю, кто приходил просить клею. И что же? Говорите.

Маргарита Ивановна. Мы не дали ему клею. Нам самим его не хватает, но клей — это ему для вида… Он спрятался в конторе и украл «Ундервуд».

Садовский. Почему вы знаете, что он?

Маргарита Ивановна. Потому что он украл и клей.

Садовский. Это не доказательство.

Маргарита Ивановна. Он еще имел наглость оставить записку.

Садовский. Какую записку? Давайте записку.

Маргарита Ивановна. Он еще оскорбляет.

Садовский (взял записку, прочел). «Эх, мадемуазель… какая вы мелкая…». (Дочитал.) Ничего не пойму. Пойдемте поговорим. (На ходу.) Вы его обидели, Маргарита Ивановна?

Маргарита Ивановна. Ничего подобного, Юрий Николаевич… Мы просто…

Садовский. «Просто», «просто»… Ничего просто такие люди не делают. Я у вас спрашиваю: почему вы не дали ему клею?

Маргарита Ивановна и Садовский уходят.

Боткин (бригадирам). Граждане, предположим, что наш друг…

Алеша. Тогда все это ложь, ничего не надо… Я не хочу… (Бросил заступ, идет.)

Соня. За одну низкую сволочь, которая недостойна этой капли пота, пойдем назад? В притоны, в тюрьмы, на вечный позор!

Алеша. Но зачем Костя изменил? Мы ему верили… Брали пример. (Кричит.) Гады, отдайте нам нашего Костю!

Соня (переждав, пока прошло возбуждение). Костя умер. А мы будем жить. Кто за это предложение? Подымайте руки.

И, оглядываясь друг на друга, они голосуют за это предложение. Входит маленький человек.

Маленький человек. Костю-Капитана арестовали.

Эпизод четвертый

Место заключения РУР — рота усиленного режима. На нарах неизвестные, среди них Лимон. Стрелки вводят Костю-Капитана.

Капитан. Здорово, урки.

Лимон. Здравствуй, хозяин.

Молчание.

Не узнаешь старого приятеля?

Капитан. Узнаю… Интересуетесь боксом?

Лимон. Я, как товарищ, кладу руку на твое плечо. Костя, брось, все здесь будем. Не верь никому. Дешевая игра на душе вора. Оставь надежды. (Тихо.) Бежим?

Капитан. Думаешь? Начинай.

Лимон. Начинает твое слово.

Капитан. Слово я тебе дал.

Лимон. Мой срок кончился. Меня сейчас освобождают. Ложись, жди. Я знаю твое дело. Твое дело — мертвое.

Капитан. Моего дела никто не знает.

Лимон. Ты взял из конторы вещь.

Капитан. Да.

Лимон. Тебе дадут второй срок.

Капитан. Я принес обратно этот «Ундервуд». Я сам принес обратно. Я им сказал… Нет, моего дела никто не знает. Не трогай меня, спать хочу. Эй, караульный, вода, кажется, здесь полагается?

Лимон. Пил ночью?

Капитан. Было.

Входит Петин, что ездил с Костей-Капитаном на сплав леса.

Петин. Разве не видите, вода стоит?

Капитан. А-а… спасибо.

Петин. Гражданин!

Лимон. Ну?

Петин. Братья Чихиковы. Выходите!

Лимон. Благодарим. (Запел.)

«Гляжу, как гадюка, на черную шаль,

И душу больную терзает печаль».

Петин. Какие могут быть песни?

Лимон. От радости!.. Неужели не понимаешь? До свидания, Капитан.

Вызванные уходят.

Петин (Косте-Капитану). Начальник, брат… тебя ли я узнаю?

Капитан. Меня.

Петин. Как же это, брат мой?.. Ты нас на ноги ставил, и я, выходит, не могу с тобой говорить.

Капитан. Выходит, так.

Петин. Прошибся, значит?

Капитан. Нет, не прошибся.

Петин. Поесть дать?

Капитан. Не стоит.

Петин. А чего дичишься? Обойдется. Прости, ухожу. Если что, кликни. Эх ты, беда какая! Покурить оставить?

Капитан. Спасибо.

Петин уходит.

Эх, мадемуазель, зачем вы такая мелкая стерва, мадемуазель?

Эпизод пятый

Вечер. Квартира Громова. Громов, воспитатель, комендант.

Громов. Дальше, дальше, скорее. Комендант!

Комендант. Не дали…

Громов. Что же, не нашлось капли клея?

Комендант. Не могу знать. А утром он прямо пришел от шинкарки с пишущей машинкой и сказал, что записано в протоколе, будто вышло недоразумение. Но какое же недоразумение?..

Громов. В протоколе… записано… Кто писал?

Комендант. Я.

Громов. Приведите сюда арестованного.

Комендант. Слушаюсь. (Уходит.)

Воспитатель. Вот его записка.

Громов (взял). Кто писал? (Читает.)

Воспитатель. Его оскорбили… Его назвали вором.

Громов. Кто?

Воспитатель. Маргарита Ивановна.

Громов. На пятнадцать суток под арест Маргариту Ивановну.

Вбегает комендант.

Комендант. Арестованный бежал при исполнении естественных надобностей. Был условный знак, песня «Черная шаль». (Уходит.)

Громов. Знаете, что делать?

Воспитатель. Не стоило бы волноваться… у нас их тысячи.

Громов. Тысячи… это вам цифры?.. Нули?.. Это люди, которых нам доверила партия.

Стремительно вбегает Костя-Капитан. Он оборван и мокр.

Бежал?

Капитан. Да.

Громов. Куда?

Капитан. К вам.

Громов. Почему мокрый?

Капитан. Боролся в канале за жизнь.

Громов. С кем?

Капитан. С человеком, который вел на волю, но я повернул назад. Он меня хотел утопить в канале.

Громов. Говори.

Капитан. Вы мне подарили прекрасный баян. У меня отклеился клапан от баяна. Это вопрос моей личной радости. Я пошел просить клею, и мне сказали… что я вор.

Громов. Дальше я все знаю.

Капитан. Гражданин начальник, поймите мою жизнь. Скажите, разве я погиб? Я вечный преступник, да?..

Громов. Не жалуйся. Здесь не институт благородных девиц.

Входит комендант.

Комендант. Бежал… (Увидал Костю-Капитана). Вызвать охрану?

Громов. Пиши. Вот что… «От наказания освободить, баян вернуть, клей выдать».

Эпизод шестой

Берег канала. Праздник. На сцене все действующие лица. Появляется Берет.

Берет. Как я вам нравлюсь при свете солнца? Неужели вы ничего не замечаете? Я даже прическу переменил.

Идут Садовский и мать.

Садовский (общий поклон). Привет!

Берет. Товарищ Садовский, вы в той же самой шляпе, в какой я увидел вас в первый раз. Скажите, давно покупали? Заграничная?

Садовский. Давно. Заграничная.

Берет. Париж или Лондон?

Садовский. Париж.

Берет. Скажите пожалуйста… а будто сейчас из магазина. Мировая шляпа.

Садовский. Хотите, я вам подарю эту мировую шляпу?

Берет. Клянусь, что хочу.

Садовский. Носите на память, на счастье. Вам эта шляпа идет.

Берет. Благодарю… Какой подарок! Какой фетр! Мечта… (Садовскому.) Тронут.

Входит Костя-Капитан.

Капитан. Извиняюсь, это моя старинная шляпа. Вы меня не узнали? Ах, узнали? Очень рад. Идите за мной. (В стороне). Где ты украл эту вещь?

Берет. Костя…

Капитан. Говори, где ты украл эту вещь, или я сброшу тебя в канал.

Берет. Костя, это подарок… Костя, отдай мой подарок.

Капитан. Кто подарил?

Берет. Костя, я бы мог двадцать раз украсть эту вещь, но сейчас это подарок мне… Костя…

Капитан. Зачем же вы плачете? Я же не возражаю против подарков. Носите шляпу, Коля! (Надел.) Ах, Коля, у вас основательный вид.

Берет. Серьезно?

Капитан. Вполне.

Громов. Мне нужно поговорить с вами, Юрий Николаевич.

Мать. Я не помешаю?

Громов. Нет, не помешаете.

Садовский. Слушаю.

Громов. Вам придется сказать слово. Будет митинг. Я пришел вас предупредить. Мы с вами много поработали, многое пережили. Пришло радио из столицы. Вы, Юрий Николаевич, больше за лагерем не числитесь. Вы досрочно освобождены. Затем Боткина и вас правительство награждает орденами.

Мать. А я и всегда говорила, что он не был замешан в этих историях.

Громов. Я решил предупредить, а то на митинге объявят… Мы люди нервные, много пережили. (Идет.)

Садовский. Не уходите… (Матери.) Мама, оставь нас вдвоем.

Мать. Нет, теперь уж я послушаю.

Садовский. Хорошо. Гражданин Громов, я вам несколько раз составлял письма, но выходило не то. Я трусил, путался, обманывал вас и себя. Надо разрубить. Я был настоящим вредителем, я совершал преступления.

Мать. Юрий, что такое ты говоришь?

Громов. Да.

Садовский. И мне орден?

Громов. Да.

Мать. Да что ты на себя наговариваешь? Товарищ Громов, не верьте ему. Он сумасброд. Он здесь плакал при мне, когда у него не выходила работа. Он жаловался, что ему не верят. Он ночи напролет…

Садовский. Замолчи, мать…

Мать. Нет, я не могу молчать, раз это правда.

Садовский. Боткин, иди сюда. Боткин, скажи: я предлагал тебе здесь, на канале, уничтожить проекты деревянных сооружений?

Мать. С ума сошел!

Боткин. Мало ли что у нас здесь было!

Садовский. Я говорил тебе, что ты мой враг?

Боткин. Ну и что?

Мать. Вот верно.

Садовский. Это не аффектация. Это моя ноша, от которой я не мог избавиться. Если нужны письменные заявления, то я сделаю все подробно и точно.

Громов. Не нужно. Мы это все знаем. Было бы странно, если бы вы приехали сюда энтузиастом. Тогда бы, пожалуй, мы вам не поверили. В самом деле: мы вас осудили, сослали, наказали… Мы в чудеса не верим. Все мы знали, и эта страница давно перевернута для вас и для нас. Поздравляю вас, товарищ Садовский. Поздравляю вас, товарищ Боткин.

Мать. Помиритесь, поцелуйтесь. Нет, погодите. Проси прощения! От матери скрывал… На коленях проси прощения, не то я тебя высеку, подлец!

Громов. Дорохов!

Капитан. Я.

Громов. Я тебе на митинге дам слово. Обдумай речь. Обстоятельно, приятельски, задушевно расскажи людям, как ты ломал себя, какой сделаешь жизнь для себя без нас. Чекистов не хвали, говори о жизни, которая ломает людей. Выходи на трибуну спокойно. Говори так, чтобы дорожили каждым твоим словом. Успокойся, собери мысли, побудь один.

Капитан. Я полгода обдумывал эту речь. Моя речь готова, как песня на клавишах. Товарищ Громов, неужели мне нечего сказать? Я скажу так, что заплачут даже нетронутые старые девы.

Громов. Но не исповедуйся.

Капитан. Не умею.

Громов. Понял мои пожелания?

Капитан. Оценил.

Громов. Последний митинг объявляю открытым. Слово предоставляется Дорохову Константину Константиновичу.

Капитан (тихо). Нет… я еще не подготовился.

Громов. Оратор не подготовился. Подготовьтесь, пожалуйста. Софья Потапова?

Соня на трибуне.

Соня. Когда мне… мне Громов сказал, как сестре… что мне государство посылает орден… Когда сказал, как сестре…

Громов. Смелее, по-военному.

Соня. Поймите… (Плачет.)

Капитан. Соня, вы плачете? Что значит слабая женщина!

Соня. Что же вы смотрите на меня? Поймите. Я все сказала.

Громов. Слово предоставляется Дорохову Константину Константиновичу.

Капитан. Разрешите мне через одного.

Алеша. Можно?

Громов кивнул.

«Я был жестокий бандит, конечно, да…

Грабил народ, не любил труда,

Как черная ночь, моя жизнь была

И меня, конечно, на канал привела.

Все, что было, стало как страшный сон.

Я вроде как будто снова рожден.

Трудиться, и жить, и петь хочу,

От радости слезы текут, и, конечно, я молчу».

Громов. Ну, Дорохов?

Капитан. Когда-то в мои юные годы в варшавском зале я слушал скрипача. Он был бедный еврей с белыми манжетами, и я на него смотрел, как на ошибку родителей. Но когда этот мальчик положил свои, глаза на скрипку, то я и сейчас вижу его, как в Третьяковской галерее. Я помню эти чужие рыдания, и я не хочу хвалить чекистов — мне дали смычок для моего сердца, и я расскажу вам… извините… Здесь солнце, вода… бьет в глаза… и у оратора что-то такое не в порядке. Я прошу вас срочно отвернуться. У оратора что-то такое не в порядке. (Отвернулся, протер глаза). Прекрасно. Давайте меньше волноваться, друзья, и говорить откровенно. Рапсодия еще не сыграна, мы не взяли всех нот. Кое-кто еще сорвется. Большевики это отлично знают. Жизнь — очень трудная консерватория, в особенности для таких элементов, как мы. Соня, вы недовольны моей речью? Соня, я теперь не могу петь советские серенады по дешевке. Моя серенада мне очень дорого обошлась. Но сейчас я смотрю на Соню, и мне хочется подарить ей цветы. Соня, вы привлекательная женщина. У вас милые глаза… Вы краснеете? За пятнадцать лет Соня впервые краснеет. Друг мой, Юрий Николаевич, куда вы смотрите, чего вы ждете? Вы тоже краснеете? Когда-то вы были очень бледный вредитель…

Мать. Молодой человек, это уж слишком.

Капитан. Мамаша, я тоже краснею. Вы прислали своему сыну посылку, но копченую колбасу съел я. Вы этого не ожидали? Вы не ожидали, что судьба вашего замечательного сына переплетется с судьбой знаменитого жулика? А я не ожидал, что моя судьба переплетется с жизнью замечательного чекиста, товарища Громова.

Все встают и аплодируют Громову.

Громов. Да, товарищи, наши судьбы переплелись, и в этом сплетении тысяч жизней много трогательного, высокого, истинно человеческого. Почему будет славен Беломорский канал? Здесь с невиданной смелостью, широтой, с большевистской суровостью действуют силы приобщения к социалистическому труду таких людей, как Дорохов или Садовский. Отщепенцы, отверженные, потерявшие себя и даже прямые враги — сегодня они признанные люди на своей Родине. Никто, может быть, не поймет этого с таким волнением, как мы, прошедшие славный путь Беломорстроя. Всем, с кем я дрался, кого я брал в работу как мог, с кем побеждал и соединен глубокой дружбой, — привет и крепкое рукопожатие. Все!

Занавес

1934

Падь Серебряная

Пьеса в трех действиях, девяти картинах

Действующие лица

Черкасов — старший лейтенант, начальник заставы Падь Серебряная[113]

Бахметьев — его помощник

Софья Андреевна — жена Бахметьева

Таня — сестра Бахметьева

БОЙЦЫ-ПОГРАНИЧНИКИ

Кульков

Солонкин

Шатров

Мансуров

Костенко

Цыгорин

Кудеяров

Старшина

Двое молодых

Копылов — полковник, начальник отряда

Младший лейтенант — приезжающий за разведчиком

Долгий — повар

Девяткин — белогвардеец-разведчик

Поручик Ивасаки

Японский солдат

Майор Такэда

Санитары

Переводчик

Китаец

Белогвардеец

Младший офицер

Время действия — 1936–1937 годы

Действие первое

Картина первая

Советско-Маньчжурская граница. Пейзаж Приморья. Склон горы. Дикие, сочные заросли, множество цветов, огромные, мшистые, зеленые кочки. Тайга цвета осени. Венецианское небо. Внизу — падь, низина и вид на маньчжурскую сторону. Солнечный день.

Бойцы-пограничники Кульков и Солонкин замаскировались в зарослях, просматривают границу.

Кульков. Скоро будет три года, как служу я на границе, а вот не могу успокоиться от тайги. Жутко сердце тревожит эта тайга! Хороша очень, будь ты проклята! Видишь, какая тень пошла. Теперь, наверно, шестнадцать часов ноль-ноль. Значит, дома у нас восемь утра, печи вытоплены, и народ разошелся по своим делам. Фалеевская бригада, например, рожь молотит на новом току… Урожаи там — пишут!.. (Насторожился.) Роман, видишь?..

Солонкин. Вижу, бабы.

Кульков. Одна, две… шесть… восемь… (Считает про себя.) Пятнадцать баб, а японец один. Ишь, как он за ними форсовито выступает! Думаю, китайки?

Солонкин. Не «китайки», а «китаянки» надо говорить.

Кульков. Толкуют, что у них бабы красивые, а где там?! Ну какая у нищих красота? Зачем же это японец китайских баб погнал на заставу? Они ведь что-то несут на себе.

Солонкин. Песок несут. Японцы чистоту уважают.

Кульков. Рассказывают, будто они имеют привычку делать безобразное баловство над женщиной. Правда?

Солонкин. А то?.. Развратные черти, хотя маленькие. (Подумал.) У них свой режим. (Добавил.) Солдат в нахальстве воспитывается.

Кульков. Увел. По походке — унтер. Да. Почему-то я часто на границе думаю, какая все-таки земля большая! В Приморье вечер, а у нас дома — утро. Там фалеевская бригада рожь молотит на новом току, тут японский унтер баб гоняет. Большой мир!

Солонкин. Планета, как говорится.

Кульков. Третий год смотрю на ихнюю сторону — плачевный люд. Я бы от такой жизни в бандиты ушел. Роман, ты тигра видал?

Солонкин. Любопытный ты человек, Кульков! Ну зачем тебе тигр?

Кульков. А я видал.

Солонкин (недоверие). Говори…

Кульков. Правда видал! Как тебя. Спал на припеке зверь. Чистое животное! Говорят, страшные они. Не знаю. Я его мог убить, но не стал.

Солонкин. Почему же не стал?

Кульков. Жалко сделалось: очень красивый, подлец!

Солонкин. Повстречайся с тигром без оружия…

Кульков. Я думаю, что люди бывают злее тигров. Самурайское воспитание знаешь?

Солонкин. Знаю.

Кульков. С той ночи, как пришли к нам китайцы, я себе сказал — живым в руки японцам не даваться! Н-нет!.. Все патроны расстреляю, а последний на себя!

Солонкин. Оставь эти разговоры, звони на заставу!

Кульков. Водой пытают, уши режут… Одного молодого я посейчас забыть не могу! Что сделали над человеком!!.. Снился он мне потом… Пить просил. А то — тигр! Пожалуй, пора с заставой поговорить. (Вынул из кармана телефонную трубку, у подножия дерева включился в невидимую сеть.) Старший наряда красноармеец Кульков. Который час, товарищ старшина?.. Благодарю вас. На границе покойно, ветерок — и тот перестал совсем. С китайской территории к нам переметнулась пара диких коз. В глубоком тылу на седьмом ориентире над корейской фанзой был белый дымок. Вижу сейчас — над кустами, в районе первых маньчжурских болот, закружилась стая птиц… (Слушает.) Понятно! К японской заставе под конвоем унтера прошла группа женщин в пятнадцать душ… (Послушал.) Императорский праздник завтра? Вроде выходного?.. Так, так. (Смотрит.) Товарищ старшина, еще новое дело! У них из заставы два японца появились и забавно машут руками… Солонкин, гляди! Должно быть, какое-то недоразумение получилось! Товарищ старшина, дерутся! Смотрите, Япония раздралась! Рослый японец дал маленькому по морде и пошел обратно домой. Маленький стоит один. Вынул платочек. Утерся. Опять стоит.

Солонкин. Пошел.

Кульков. Побитый пошел по направлению корейской фанзы. Вот какая жизнь!.. (Послушал.) Понятно, товарищ старшина! (Выключил телефон.)

Солонкин. Что он говорит?

Кульков. Начальник молодым бойцам границу показывает.

Солонкин. А еще что?

Кульков. Говорит, чтоб за первыми болотами глядели. Нет ли там человека, говорит, если птица взлетела?

Солонкин. Чу… голоса!

Кульков. Это речь начальника. Неужели ты наш голос от чужого не отличаешь?

Солонкин. Начальнику отпуск дают.

Кульков. Вот он дела на заставе и кончает.

Солонкин. Жениться надо человеку.

Кульков. Пора… А над первыми болотами утки хлопочут. Чего бы им крутиться? Да… пора начальнику жениться! Роман, ты на нем когда-нибудь валенки видал?

Солонкин. Никогда.

Кульков. Зима, буран, а он в летних сапогах! Сапог точно с колодки. Когда он их чистит — не знаю.

Солонкин. Давай служить, Василий!

Кульков. А разве мы не служим? Мы служим.

Появляются начальник заставы старший лейтенант Черкасов, молодые бойцы Костенко и еще двое.

Черкасов. Это — Падь Серебряная. Именуется так по особенной своей красоте.

Костенко. А где же граница, товарищ начальник?

Черкасов. Не терпится? Интересно увидать границу? За подножием сопки Серебряной — Маньчжоу-Го[114] — колония японцев, по эту сторону — Советский Союз.

Костенко. И все?

Черкасов. Все. Граница. Дальний Восток.

Костенко (задумчивость). Граница, конец… один ветер гуляет.

Первый молодой. Все-таки мы воображали, товарищ старший лейтенант, не такую границу.

Черкасов. А какую?

Второй молодой. Думалось, что будут столбы, проволоки, часовые…

Костенко. А тут одни кочки. Как же такую границу караулить, когда она кругом открыта?

Черкасов. Не вижу, чтобы она была открыта.

Костенко (у него украинский акцент). Пишут, что граница на замке. Как его понять, тот замок?

Черкасов. Замок? Посмотрите на небо. Чистое?

Костенко. Чистое.

Черкасов. Знаете, как оно замыкается?

Костенко. Знаем.

Черкасов. Замок — это громадный фронт Советских Вооруженных Сил. А наше дело — скромное — учить японцев, что соваться за черту границы не надо… Нехорошо. Опасно.

Костенко. Товарищ начальник, а если на меня нападут японцы?

Черкасов. Их надо бить.

Костенко. А если их не двое, не трое, а десять?

Черкасов. Их надо бить.

Костенко. А как двадцать?

Черкасов. Снайпера Мансурова знаете?

Костенко. Знаем.

Черкасов. Спросите у Азиза Мансурова, как он вел бой против двадцати нарушителей. Если не станет говорить, передайте, что я приказал.

Костенко (вдруг насторожился). Товарищ лейтенант… Люди ворочаются в том кусте! (Вскидывает винтовку.) Люди лезут!

Черкасов (обернулся на куст). Плохо маскируемся, товарищ Кульков!

Выходят Кульков и Солонкин. Смущение.

Кульков. Признаем, товарищ начальник… Но в штаны муравьи попали, мы их стали изгонять оттуда, и произошла расшифровка поэтому.

Черкасов (скрывает улыбку). Терпеть надо.

Кульков. Совершенно правильно, но муравьи очень большие и напали на нас всей массой, так что у нас начало понижаться политико-моральное состояние.

Черкасов. А если бы нарушители появились?

Кульков. Тогда бы мы терпели, товарищ начальник!

Черкасов. Как полагаете, товарищ Солонкин, стерпели бы?

Солонкин. Перед лицом врага личное неудобство теряет свое значение!

Черкасов. Красивый денек, товарищ Кульков! Хорошо служить в такую погоду! Рай на земле! А?!

Кульков. Даже собаки на японской заставе брехать перестали.

Черкасов. Вижу, очень спокойный денек. К чему бы?..

Кульков. Усыпляют бдительность, товарищ начальник.

Черкасов. Расскажите, с какой целью?

Кульков. Японцев интересует сопка Серебряная.

Черкасов. Почему интересует?

Кульков. С ее вершин наш тыл просматривается на восемнадцать километров.

Черкасов. Дальше!

Кульков. Японцы желают заснять эту сопку для стратегических целей.

Черкасов. А еще что они желают?

Кульков. Нанести ее на свои карты с целью подлога, будто сопка Серебряная есть японская территория.

Черкасов (молодым). Понятно говорит красноармеец Кульков?

Молодые. Понятно, товарищ начальник!

Черкасов. Вот так надо знать на границе каждый ручей, каждую тропку. (Кулькову.) Очень красивый денек… Наблюдай, товарищ Кульков! (Молодым.) Садитесь по коням!

Черкасов и молодые бойцы уходят.

Кульков. Надо усилить наблюдение. Ступай низом, а я горой.

Солонкин. В каком направлении?

Кульков. В южном.

Солонкин (пошел, остановился, прислушался). Старший наряда!

Кульков. Чего опять?

Солонкин. Голос.

Кульков. Какой?

Солонкин. Женский.

Кульков. Стой. (Послушал.) Поют…

Солонкин. Один голос поет.

Кульков. В каком направлении?

Солонкин. В северном.

Кульков. Баба поет на границе… прямо сон! Прыгни вверх, глянь, что за безобразие?!

И моментально Солонкин оказывается на возвышенности.

Видишь?

Солонкин. Вижу.

Кульков. Ну?..

Солонкин. Двигается падью женщина и собирает цветы.

Кульков. С ума она сошла? Ее расстояние от линии границы?

Солонкин. Не более полутораста метров.

Кульков. Достанем?

Солонкин. Свободно достанем.

Кульков. Какой волос у нее?

Солонкин. Стриженый.

Кульков. Я цвет спрашиваю.

Солонкин. Цвет русый.

Кульков. Значит, русская. Успею догнать!

Солонкин. Вряд ли…

Кульков (вскочил к Солонкину). Бери прицел… Блаженствует, как в городскому саду… Роман, что же ты молчишь?

Солонкин. А что?

Кульков. Это же наша гостья!

Солонкин. Ну да?

Кульков. Сестра лейтенанта Бахметьева… Она и есть… слепой, что ли? Вчера приехала в гости к своим. Не знает местности человек и поет себе, распевает в задумчивости.

Солонкин. Принимай решение, товарищ Кульков!

Кульков. Принято.

Солонкин (держит наготове винтовку). Слушаю.

Кульков. Пристрелить всегда успеем. Крикни ей! У тебя голос хороший!

Солонкин (кричит). Эй, вы! Назад!!! Стрелять буду!

Кульков. Ничего не слышит!

Солонкин. Стрелять?

Кульков. Стреляй мимо! (Иной тон.) Поступайте по уставу, товарищ Солонкин!

Солонкин стреляет. После выстрела ждут.

Солонкин. Стала… оглядывается. Что же ты теперь будешь делать, дорогая?!

Кульков. Нас увидала… из-под руки смотрит. Маши ей! (Сам машет рукой.) Сюда! Вот ведь какая ты!.. Сюда, говорю тебе!

Солонкин. Поняла.

Кульков. Отошло от души… а ведь пришлось бы стрелять по ней! Смех и горе, все цветы растеряла второпях. Перепугалась теперь до слез…

Солонкин. Бедная… упала… и в грязи вымазалась! Нет, ты посмотри, какая у нее паника! Бежит и с нас глаз не спускает!

Кульков. Чему смеешься? Человек с непривычки заболеть может.

Солонкин. Молчи. Она близко.

Кульков. Ну, пойдем встречать!

Сходят с возвышенности. Появляется Таня.

Таня. Вы меня звали?

Кульков. Руки вверх!

Таня. Зачем? (Осмотрелась.) Нет, вы шутите! (Смеется.) Мне — руки вверх?

Кульков. Подымите руки, без шуток.

Таня. Вы же меня знаете!

Кульков. Исполняйте, пожалуйста, приказание!

Таня подняла руки.

Оружие при себе имеете?

Таня. Оружие… зачем оружие?

Кульков. Товарищ Солонкин, обыщите!

Солонкин (неловкость). Наружно или вообще?

Кульков. Оружие, говорю я, при них не имеется?

Солонкин. Слушаюсь.

Таня. Я даю вам честное слово… Какое у меня оружие?

Солонкину неловко обыскивать. Он подошел к ней справа, потом слева.

Кульков. Закрутился… затанцевал… Я спрашиваю у вас, граница здесь или городской сад?

Таня (испуг, в голосе слезы. Кулькову). Вы мне вчера заставу показывали…

Кульков. На заставе — застава. На границе — граница!

Таня. Что же я сделала?.. Я собирала цветы… Почему меня нужно обыскивать?

Солонкин. Товарищ старший, на них ведь платье — раз дунуть! На взгляд всю заметно!

Кульков. Опустите руки! Кругом!

Таня повернулась.

Товарищ Солонкин, доставьте на заставу и доложите обстоятельства!

Появляется Черкасов, за ним — Костенко. Оба торопились.

Черкасов. Почему стреляли?

Таня. Алексей Степанович! Наверно, я виновата!

Черкасов. Почему стреляли, спрашиваю?

Кульков. Эта вот девушка… то есть гражданка… оказалась в запрещенной зоне.

Таня. Но почему же там не написано: «Строго воспрещается»?

Кульков. Собирала цветы и громко пела. Догонять было поздно, дали выстрел… Они сами прибежали к наряду… Просят не обыскивать!

Черкасов. Товарищ Костенко, проводите на заставу!

Костенко. Приказано гражданку доставить на заставу. (Тане). Шагайте вперед!

Оба уходят.

Кульков. Пустили гулять в первый раз одну… Разве можно?

Черкасов. По закону поступать надо.

Кульков. Виноват, обыскать не решились…

Черкасов. Напрасно.

Кульков. Солонкина в жар бросило от такой операции… Какое там обмундирование — где ни тронь — везде больно!

Черкасов. Просмотрите участок. Товарищ Солонкин, дайте коня!

Все уходят, и в ту же минуту из кустов появляется неизвестный. На нем маскировочный халат. Мокрый, грязный. Дышит тяжело. Он устраивается среди кочек. Закрывает себя халатом и травой. От этого образуется кочка. Бойцы возвращаются.

Кульков. Лучше с японцами подраться, чем такая операция!

Солонкин. Про какую операцию ты говоришь?

Кульков. Да все про ту же, как мы девушку задержали!

Солонкин (передразнил). «Девушку»… Разнежился ты!

Кульков. Вечер-то какой! Дома такой картины во сне не увидишь. Может, здесь посидим, товарищ Солонкин?

Солонкин. То служить, то сидеть. На правый фланг надо пройти. Почему японцы попрятались?

Кульков. Пускай прячутся, если им больше делать нечего! Давно я тут кочки не считал! Эх вы, кочки маньчжурские!.. Давай, Роман, кочки считать!

Солонкин. Не видал я таких астрономов, чтобы их считали…

Кульков. Неужели не видал? А я кто у тебя?

Солонкин. Не верю я, чтобы ты все кочки мог пересчитать! (Оглянулся.) Мыслимо ли дело?

Кульков. Я, брат, такой астроном, что все они у меня на учете, как звезды небесные! У меня для них имена даны. Вот, например, кочка по имени Маланья Старая, а ее сестра прозвана Красоткой, потому что с нее до снега цветы не сходят, а эта вот у нас называется Дунькой Пуп… такое у нее поразительное сходство с пупком! Не веришь, что я их учитываю? Ну, не надо. А я вот подсчитал их, и на душе стало спокойно. Теперь пойдем на правый фланг.

Солонкин. Послушай, Василий, уж не влюбился, ли ты в эту Таню?

Кульков. Зачем? Она мне не моргала!

Солонкин. А ты постарайся — моргнет!

Кульков. Не люблю я такие вольные разговоры. Она к нам в гости приехала, думала, что это за пограничники такие… а получилась неприятность! Я это все чувствую, а ты вольные мысли допускаешь. Подожди!

Солонкин. Чего?

Кульков. По моей статистике здесь одна кочка лишняя.

Солонкин. Опять ты со своими кочками! Надоело.

Кульков (раздумье). Что ли, я их плохо считаю, или тут без нас другие хозяева побывали? Лишняя одна кочка, да и только! (Вдруг.) Красноармейцу Солонкину приготовиться!

Солонкин вскидывает винтовку.

Слушай, под кочкой, ползи на волю! (Ждет.)

Кочка остается неподвижной.

Неужели ошибку делаю? Эй, под кочкой, говори!.. (Пауза). Ну, так сейчас, Солонкин, подо мной одна кочка закричит! (Неожиданно вскочил на кочку, стоит.) Ничего не примечаешь, Солонкин?

Солонкин. Ничего.

Кульков. Врете вы, чтоб мои глаза меня обманули! (Подпрыгнул и под кочкой раздался крик.) Слушай!

Солонкин (прицелился). Эй… кто там?

Кульков. Зачем кричать?! Тихо! Пожалуйте сюда… а то ведь вынимать будем!

Неизвестный выбирается из-под кочки. Бросает маузер на землю. Поднимает руки.

Ложись!

Неизвестный улыбается, стоит с поднятыми руками.

Ложись!

Неизвестный стоит, замычал.

Солонкин. Немой, что ли?

Кульков. Говорите мне… (Неизвестному.) Белый?..

Неизвестный улыбается.

По-русски он, что ли, не знает? На заставе разберутся! Обыскивай, Солонкин!

Солонкин (обыскивает). Сырой весь и холодный, как червяк.

Кульков. Сосед, не ты ли на болотах утку пугал?

Неизвестный мычит, как бывает у глухонемых, смеется.

По взгляду — немой… Если не брешет. А ну, гаркни ему что-нибудь на ухо! Я глухого сразу узнаю.

Солонкин (вдруг). Стой!!

Неизвестный не пошевелился.

Кульков. Вот ведь политика у государства — глухонемых засылают! А ты моему хозяйству не верил! Кочки меня никогда не обманывают! Это, брат ты мой, география, наука!

Картина вторая

Комната командиров на заставе. Одно окно. Необходимая обстановка. Карта прикордонного района. На столе, помещенном у стены, находится телефонное устройство, соединяющее заставу с границей. По внешнему виду — это небольшой коммутатор. Когда с границы бывает сигнал, то в аппарате зажигается свет и возникает поющий звук. Свет показывает точку, с какой следует говорить. Другой, обычный телефон, помещенный на столе начальника, связывает заставу с внешним миром. Шкаф для бумаг. Стулья, столы простые, грубоватые. Стены беленые, чистые. Может быть какой-нибудь рисунок, пущенный по стенам в виде фриза, обычно сделанный синькой по трафарету. Застава Падь Серебряная имеет свое электричество. Значит, абажуры шелковые или какие-нибудь другие, во всяком случае, дающие приятное освещение. Окно летом заделано марлей от мошкары. Таня сидит, Азиз Мансуров стоит против нее, прислонившись к стене.

Таня. Я не знаю, как покажусь на глаза брату. Он ведь может явиться сюда?

Мансуров. Сейчас не может. Он сабельников учит рубить с коня.

Таня. Тяжело… нехорошо… противно. Мансуров. Зачем себя расстраивать? Начальник за одну ошибку никогда не серчает. Он серчает за две ошибки.

Таня. Я же не боец.

Мансуров. Почему так думаете? (Он говорит с Таней очень мягко.) Если живешь на заставе — ты все равно как боец.

Таня. Скажите правду: для брата моего будет большая неприятность?

Мансуров. Большая не будет.

Таня. А что же?

Мансуров. Небольшая будет.

Таня. А начальнику?

Мансуров. Начальник за всех отвечает.

Таня. Гнать меня надо отсюда…

Мансуров (перебивает). Не расстраивайтесь, пожалуйста! Чаю хотите?

Таня молчит.

Наш повар Долгий делает такой квас, что шипит, как фонтан.

Таня. Михаил говорил мне: «Смотри, далеко не ходи!» А я совсем забылась. Я не знала, что такая бывает тайга… Вы мне не поверите — я в лесу очумела.

Мансуров. Почему же? Поверю. Цветов море.

Таня. До того красиво, что все забываешь! Вдруг просвистала пуля и раздался крик. И вот тебе — арестованная!

Мансуров. Разве настоящих арестованных мы так держим? Напрасно расстраиваетесь.

Таня. Я не за себя… Так и надо. Скажите правду, сделают брату выговор за меня?

Мансуров. Не знаю.

Таня. Сколько лет не видались и приехала — дура дурой.

Мансуров. Попробуйте наш квас, ароматный, холодный, шипит.

Таня. Это вы — Азиз?

Мансуров. Я Азиз.

Таня. Вы снайпер?

Мансуров. Я снайпер.

Таня. И вы бьете дикую козу на лету на восемьсот метров?

Мансуров. Коза не летает, она бегает.

Таня. Но ведь очень, очень быстро?

Мансуров. Если надо быстро бегать. Откуда знаете, что я снайпер?

Таня. Жена брата мне всех вас описывала.

Мансуров. Софья Андреевна?

Таня. Да, она.

Мансуров. Софья Андреевна очень хороший человек.

Таня. Это правда?

Мансуров. Софья Андреевна такой человек, что у нее учиться надо. Если бывает тревога, то наша Софья Андреевна связь на заставе обеспечивает… По боевому расписанию, как настоящий военный человек. Она ночью одна на заставе сидела не раз. Это большое дело. Наша точка глухая.

Таня. Скажите мне правду, страшно жить на границе?

Мансуров. Привычку надо иметь.

Таня (увидела книгу на столе, взяла, прочла). Лермонтов… вы читали?

Мансуров. Немножко.

Таня. Нравится?

Мансуров. Русский язык — большой язык.

Таня. Понимать трудно?

Мансуров. Немножко.

Таня. Почитать?

Мансуров. Почитайте.

И Таня вслух читает Мансурову стихи. Оба увлеклись.

Входит Черкасов. Наблюдает.

Таня (дочитала). Теперь понимаете?

Мансуров. Все понимаю.

Черкасов. Вот это занятие, посмотреть дорого. (Мансурову.) Похоже на ваши стихи, Мансуров?

Мансуров. Похоже, товарищ начальник!

Черкасов. А ты спорил со мной! Я не поэт, но думаю, что везде стихи пишутся об одних вещах. Позови лейтенанта Бахметьева, товарищ Мансуров.

Мансуров выходит.

Таня (после паузы. Смущение). Товарищ Черкасов, я не хотела нарушать правил. Мне брат говорил, чтоб я не ходила далеко, а я забылась. Нет, конечно, я сама виновата. Что же делать?

Черкасов (рассеянно). Ничего, ничего…

С границы звонит телефон.

Да, да… Я… Глухонемой?.. Ну, ведите его сюда. (Кладет трубку.) Разве Мансуров вас не отпускал?

Таня. Я не знаю. Я сказала ему, что я — арестованная.

Черкасов (усмехнулся). Арестованная… Ладно, идите, успокойтесь.

Таня. Я ведь сюда ехала, как на праздник, и сразу получилась такая неприятность. Мне и на заводе пошли навстречу, отпуск дали… Старики наши прямо заставили меня поехать и посмотреть, как живет сын.

Черкасов (оживился). Старики послали?

Таня. О поездке к Михаилу у нас целый год были разговоры.

Черкасов (интимно). Любите стариков? А? Кого больше любите — мать или отца?

Таня. Не знаю… по правде сказать, наверно, отца.

Черкасов. У меня отец суровый. Мы — сибиряки. Чалдон[115] мой отец. Я по матери больше скучаю. Знаете, какая у меня мать? Пятидесяти пяти лет грамоте научилась, чтоб письма мне писать.

Таня. Вы у родителей один?

Черкасов. Один?.. Одиннадцатый! Восемь живых осталось. Три дочери, пять сыновей. А я у матери был последний. Эх, старики, старики! Посмотреть послали?.. Понимаю!

Таня. Что же мне делать, Алексей Степанович?

Черкасов (как бы очнувшись). Делать? А ничего.

Таня. Я ведь вижу, что и для вас я сделала неприятность.

Черкасов. Ничего, ничего!

Таня. Надо с Соней поговорить. Так нехорошо, что высказать не умею. Мне можно уйти?

Черкасов. Да-да… Конечно, идите!

Таня уходит.

Неприятности, конечно, будут. Почему не проинструктировал девушку — не понимаю!

Входит лейтенант Бахметьев.

Перед отпуском приятная неожиданность! Девочки у вас цветочки рвут на краю государства.

Бахметьев. Не мог подумать, что сестра сразу кинется на границу. В голову прийти не могло.

Черкасов. Почему не проинструктировал сестру?..

Бахметьев. Виноват. Оплошность!

Черкасов. Ты мне отпуск…

С границы сигнал телефона.

(Взял трубку. С границей он говорит тихо и особенно спокойно.) Да, да, пускай… ничего, пускай! (Кладет трубку.) Ты мне отпуск под сомнение ставишь!

Бахметьев. Но почему, Алексей Степанович?

Черкасов. Приказ о моем отпуске подписан?

Бахметьев. Еще нет.

Черкасов. Поезжай к полковнику, товарищ лейтенант, и доложи о происшествии с твоей уважаемой сестрицей…

Бахметьев. Слушаюсь.

Черкасов. А я посмотрю, привезешь ли ты приказ. Я не знаю, поеду ли я…

С границы сигнал телефона.

(Слушает.) Да, да, пускай… Неважно, конечно! (Кладет трубку.)…поеду ли я в отпуск?! Приказ задержат, а там октябрь, а там зима. Собрался домой съездить человек! Человек я, по-вашему, или скульптура?

Бахметьев. Прости, Алексей Степанович!

Черкасов. Ну тебя к черту, подвел ты меня — и на чем? На обидном пустяке!

С границы сигнал телефона.

Да, да, да! Пускай… Сидите на месте. Да, да, да!.. Ну тогда бейте! (Кладет трубку.) Соседи на правом фланге пулемет притащили. Езжай к полковнику!

Бахметьев. Если пулемет, то не подождать ли?

Черкасов. Известные премудрости — на левый фланг диверсанта выбросили, на правом демонстрируют.

Бахметьев. А кто взял диверсанта?

Черкасов. Кульков из-под кочки достал. Ведут. Ступай.

Навстречу Бахметьеву Кульков и Солонкин вводят неизвестного. Бахметьев уходит.

Кульков. Взят под кочкой на склоне горы Серебряной. Маузер выбросил, патроны отобрали. Кроме того, взяли три тысячи рублей нашими деньгами. Говорить не умеет, на голос не отзывается. Полагаем — глухонемой.

Черкасов. Садись.

Неизвестный не двигается с места.

Бросай комедию, садись.

Тот тупо улыбается, стоит.

Кульков. Глаза у него какие-то невразумительные, а там… кто его знает?..

Черкасов. Глухонемые на пальцах разговаривают, я эту словесность немного знаю.

Начинает объясняться с неизвестным пантомимически. Пригласил сесть — тот сел. Указал встать — встал. Показал еще что-то, и неизвестный с охотой вывернул карманы. Черкасов сделал несколько новых знаков, и неизвестный засмеялся, усмехнулся, потом снял шапку, выдрал в шапке дно и вынул небольшой сверток, положил на стол. Черкасов взял сверток. Оба они не спускают глаз друг с друга. Неизвестный заволновался, сделал предупредительный знак. Черкасов положил сверток.

Понимаю. Яд. Мы отлично понимаем друг друга!

Кульков. Вот ведь политика… глухонемых посылают!

Черкасов (берет внешний телефон). Эту политику понять нетрудно. (В телефон.) Соедините с кабинетом полковника Копылова. (Ждет.) Говорит лейтенант Черкасов. Здравствуйте, товарищ полковник!.. (Слушает.) Происшествие особого рода и значения. В районе сопки Серебряной наш наряд задержал японского разведчика, бывшего есаула Уссурийского войска Григория Девяткина… (Слушает.) Жду. Передам! (Кладет трубку.)

Девяткин (встал, вздохнул, покачал головой; простуженно, хрипло). Дай водки, лейтенант!

Кульков (изумленно). Мертвому теперь не поверю, что он мертвый!

Черкасов. А я расстроился, думал, что Девяткина где-нибудь языка лишили!

Девяткин. Я в болоте сидел, могу заболеть. Прикажи дать водки.

Черкасов (в дверь). Скажите Софье Андреевне, чтобы водки дала. Наряду пора отдыхать, ступайте, товарищи бойцы, хорошо служили!

Девяткин поморщился.

Тебе не нравится?!

Девяткин (пожал плечами). Пограничники!

Черкасов. Пограничники, а прорвался! Дело неотложное, что ли?

Девяткин. Семь раз я имел случай (указывает на Кулькова) изучить. Понимаешь, начальник?!

Черкасов. У тебя стал японский акцент, Девяткин! Родную речь забываешь!

Девяткин (Черкасову). На родной речи у нас много не заработаешь. (Кулькову.) Я получил решение, что ты очень плохой солдат, неумный, ленивый солдат… слепой. солдат! (Черкасову.) Как он меня обманул! (Усталость.) Ты колхозник?

Кульков. Можно шпиону ответить, товарищ начальник?

Черкасов. Отвечайте.

Кульков. Колхозник. А ты кто? Белая ворона?

Девяткин. Дайте водки, ради бога!

Черкасов кивнул бойцам. Те выходят.

Черкасов. Сейчас тебя возьмут в погранотряд.

Девяткин (реакция глубокой усталости). Пускай берут!

Черкасов. Много работал, устал очень?

Девяткин. Попалась старая собака… Не рад, что поймал Девяткина?.. Есаула…

Черкасов. Какая же радость от вас? Если тебя бросили ко мне, надо ждать неприятностей. Как ты думаешь?

Девяткин. Спи спокойно, ничего не будет.

Черкасов. Стыдно врать, Девяткин! Мы люди взрослые.

Девяткин. Вы взрослые. Быстро выросли!

Черкасов. Со стороны виднее.

Девяткин. Воевать пора.

Черкасов. Не собираемся.

Девяткин. А зачем на границе сидите?

Черкасов. Вам не нравится?

Девяткин. Сидите, мы не боимся!

Черкасов. А мы вас не пугаем.

Мансуров вносит водку и лук.

Поесть дать?

Девяткин. Благодарю.

Черкасов. Не бойся, ядом не отравим.

Девяткин. Знаю.

Мансуров уходит.

(Пьет маленькими глотками водку, встрепенулся и вдруг запел.) «Нам песня строить и жить помогает…». Верно?

Черкасов. Верно.

Девяткин. «Она, как друг, и зовет и ведет…». Слышишь, я все ваши песни знаю!

Черкасов. Ты человек знающий. Сколько лет японцы шпионажу учили?

Девяткин. Я не понимаю: разве это допрос?

Черкасов. Сейчас допросят.

Девяткин. Спасибо за водку!

Черкасов (пересчитывает деньги Девяткина). Долго в болотах сидел?

Девяткин. Собачья жизнь… (Пауза). Господин Черкасов…

Черкасов. Ну?..

Девяткин. Восемь лет на границе служите?

Черкасов. Служу.

Девяткин. Я ведь все знаю! Жениться надо.

Черкасов. Надо.

Девяткин. Жениться надо… а свадьба по русскому обычаю — большой расход!

Черкасов. Слушайте, есаул! Смотрите, по морде не заработайте!

Девяткин. Не имеете права.

Черкасов. По личному делу — имею.

Девяткин. Я подданный императора!

Черкасов. Какого — маньчжурского или японского?

Девяткин. Обоих.

Черкасов. Такая персона, а таскаешь фальшивые деньги. Обеднял?

Девяткин. Неправда, это ваша валюта!

Черкасов. Это не валюта, а дерьмо! Посмотри сам… (Подает деньги.) Ну?.. Майор Такэда деньги давал?

Девяткин. Я сам их выменял у китайцев.

Черкасов. Брехня!

Девяткин. Не успеешь ты жениться, офицер! Видишь много…

Черкасов. За предупреждение — спасибо, а сердиться не стоит.

Девяткин. Ты меня водкой напоил, я за свои слова не ручаюсь. Я — пьяный. Захватил шпиона — что за разговоры? Связывайте!

Черкасов. Если будешь дурака строить — свяжу!

Девяткин. Расстреляете?

Черкасов. Не знаю.

Девяткин. Посмотри на земляка прямо!

Черкасов. Тоже земляк нашелся!

Девяткин. Как меня обманул солдат!.. Выросли, научились держаться…

Входит младший лейтенант в сопровождении бойца.

Младший лейтенант. Товарищ начальник заставы, мне приказано по пути заехать к вам и получить нарушителя.

Черкасов. Получайте.

Пока они занимаются формальностями и тихо беседуют, Девяткин сидит потупившись. Пропало его фатовство. Увял. Потянулся к водке — и отодвинул стакан.

Младший лейтенант (Девяткину). Идите на выход вперед!

Девяткин. Спасибо за угощение! Прощай, господин Черкасов! (Младшему лейтенанту.) Не смотри так строго, молодой человек! Я не зверь… Я понимаю — от вас бежать бесполезно… Поймали — конец…

Пограничники уходят.

Черкасов. Нехороший гость.

Звонит телефон.

Застава Падь Серебряная. Слушает старший лейтенант Черкасов… Разведчика повезли к вам. Разрешите особо доложить, товарищ полковник!.. (Слушает.) Герои мы, конечно, негромкие, но в обиду себя не дадим… (Слушает.) Я не прибедняюсь. Свой капитал не прячем и чужого не трогаем… Чей лозунг?.. Пусть будет мой!.. Спасибо, Никита Назарович, никаких санаториев мне не надо! Я вам интимно говорю, что предполагаю жениться… Даю слово, без жены в отряд не вернусь!.. На родине, Никита Назарович!.. (Слушает.) Подписываете? Благодарю!.. (Смеется.) Я ничего не говорю, я смеюсь… Класть трубку? Кладу! (Кладет трубку.)

У человека хорошее настроение. Прошелся по комнате, достал расческу, причесался, спел что-то. Дверь открывается, на пороге — Кульков и Солонкин.

Входите… ну? Сколько кочек на Дальнем Востоке, товарищ Кульков?

Кульков. Множество.

Черкасов. И все надо считать?

Кульков. Приходится.

Черкасов. Садитесь.

Сели. Неловкость.

Солонкин (Кулькову). Вот ведь какой вы недоуменный… Говорите же!

Кульков. Служба моя кончается, а меня тянет к границе. Мог бы я остаться сверхсрочно, но хочется поучиться и, наверное, еще не готов. Слаб я по политике. Иногда отстаю.

Черкасов. А это — истинно мечтаешь, Василий Иванович?

Кульков. Мечтаю, Алексей Степанович.

Черкасов. Обещаешь окрепнуть по политике?

Кульков. Обещаю, товарищ начальник!

Черкасов. Будем считать, что это дело сделано. Дальше?

Входит Софья.

Софья. Алексей Степанович, я не помешала?

Кульков. Все, товарищ начальник!

Черкасов. Школа обеспечена, товарищ Кульков.

Кульков. Благодарю, товарищ начальник!

Кульков и Солонкин уходят.

Черкасов (Софье). А вы чем озабочены?

Софья. Татьяна Николаевна Бахметьева сидит на сундуке и плачет.

Черкасов. Очевидно, у нее такая потребность — плакать!

Софья (посмотрела на Черкасова). Сияет, как месяц после дождя! Михаил сказал, что приказ об отпуске…

Черкасов. Подписан, Софья Андреевна! Ставьте самовар!

Софья. Тогда из-за чего же весь этот содом на мою голову?! Алексей Степанович, успокойте мне девушку!

Черкасов. Я? Как же я ее успокою?

Софья. Зачем вы ей страху такого нагнали?

Черкасов. А вы не понимаете? Не будь дозора, ее бы японцы сбрили у нас в два счета. Соседей не знаете?!..

Софья. Это я понимаю… Сейчас пришла, расплакалась, успокоить не могу… Девушка все-таки штатская, а характер такой, что не переломишь. Собирается поутру ехать домой. На что это похоже?

Черкасов. Ни на что не похоже.

Софья. И красноармейцам-де ей теперь нельзя показаться, и брата-де она подвела, и вам — неприятности. Алексей Степанович, поставьте себя на место человека, который впервые на границе! А я никак не могу ее отпустить. Таню я девочкой видела в последний раз. Она поет у нас прекрасно и по нотам и запросто. Я уж думала вечер для заставы устроить, а теперь по ее настроению…

Черкасов (решительно). Пошлите ее ко мне!

Софья (обрадовалась). Серьезно говорите?

Черкасов. Сейчас же зовите!

Софья (идет). Слушаюсь. Но вы ее не пугайте!

Черкасов. Нет. Я тихо, нежно… бережно.

Софья. Уговорите девушку остаться!

Черкасов. Уговорю.

Софья уходит.

(В окно.) Мансуров!

Голос Мансурова (со двора). Мы здесь, товарищ старший лейтенант!

Черкасов. В отпуск еду, товарищ Мансуров!

Голос Мансурова. Поздравляю, товарищ старший лейтенант!

Черкасов. Спасибо, Азиз!

Входит Таня. Стоит, смотрит на Черкасова вопросительно.

Садитесь.

Таня садится.

У нас было небольшое происшествие, я торопился и не мог с вами поговорить. Вы, конечно, расстроены от непривычки к нашим строгостям…

Таня. Это правда, что Софья говорит, что вы…

Черкасов. Да-да, все кончилось как нельзя лучше. Заставу я передаю Михаилу, полковник его, конечно, поругает — без этого нельзя! Но приказ подписан. Говорить не о чем. И вы ведете себя неверно.

Таня. Как, почему?

Черкасов. Собралась уезжать… на что это похоже? Застава знала, что к лейтенанту приедет сестра, мы вас ждали, мы думали устроить вечер. Вспомните, милая, что от нас до центра десять тысяч километров! Тот же Кульков, что вас обыскать собирался, до слез обидится, если вы уедете с Пади Серебряной! Вы для нас человек из тыла… понимаете?

Таня. Я не хочу уезжать, я и не хотела…

Черкасов. Значит, мы ошиблись, извините.

Таня. По правде сказать, я даже приготовила кое-что спеть. Не думайте, что я профессиональная певица, но там у себя я пою в концертах.

Черкасов (зовет). Дежурный! (Тане). Давайте скорее… Как, дня через два можно?

Таня. Конечно.

Входит Мансуров.

Черкасов. Пора наряд отправлять, товарищ дежурный!

Мансуров. Сейчас даю Шатрова. (Выходит.)

Черкасов. Вот наша ночь начинается. Вы заметили, какое у нас небо? Венеция! Видали, как ходят служить пограничники?

Таня. Никогда.

Черкасов. Посмотрите.

Таня. А можно?

Черкасов. Если мы уж на заставу вас жить пустили, то значит можно. Вы полюбите нашу жизнь! У нас человек делается крупнее. Какой-то прямой, гордый… Удивительная вещь — ждал отпуска, по ночам не спал, а теперь не хочется ехать отсюда…

Таня. Привыкли, вот и не хочется. Приедете в родной город, там радостей не оберешься. Наверное, знакомые девушки вас ждут!

Черкасов. Да они уж замуж вышли.

Таня. Других встретите…

Входит Мансуров.

Мансуров. Товарищ начальник, можно давать первый наряд?

Черкасов. Давайте!

Появляется наряд. Старший наряда Шатров, пулеметчик Цыгорин, проводник розысковой собаки Кудеяров и молодой боец Костенко.

Шатров. Товарищ начальник, наряд за получением задачи прибыл.

Черкасов. Как здоровье?

Шатров. Прекрасно.

Черкасов. У вас или у него? (Показал на Костенко.)

Костенко. У нас тоже.

Черкасов. Кто кашляет?

Шатров. Все не кашляем.

Черкасов. Признаки простуды были?

Шатров. Не было.

Черкасов. Покажите оружие! (Осматривает винтовки.) Гранаты… (Проверяет.) Пулемет… (Осматривает. К Костенко.) Впервые идете ночью?

Костенко. В первый раз.

Черкасов. Страшно?

Костенко. Не могу точно ответить.

Черкасов. Почему?

Костенко. Самому неизвестно.

Черкасов. Завтра расскажете.

Костенко. Слушаюсь.

Черкасов. Обстановка на границе обычная. Политика сопредельного государства вам известна. Тут много говорить не приходится, всегда могут быть провокации. Имейте в мыслях, что сегодня мы взяли разведчика, значит… (Смотрит вопросительно на Шатрова).

Шатров. …японцы обращают внимание на наш кордон.

Черкасов. Почему?

Шатров. Японский штаб интересует сопка Серебряная.

Черкасов. Правильно. Ожидаем выброса диверсантов. Задания у них обыкновенные. Поджог колхоза «Партизан», отравление питьевых вод, взрыв моста на Черных ручьях. На советских пограничников началась охота. За живого бойца объявлена цена в пятьсот долларов, за голову — триста. Будьте внимательны ко всякому кустику. Засады и нападения имеются по всему фронту границы. Понятно говорю?

Шатров. Понятно, товарищ лейтенант.

Черкасов. Вы назначаетесь на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Вид наряда — дозор местности. Ваше движение по границе (показывая на карту прикордонья) Озерный распадок, вершина Мороженой Пади, гора Пропасть. Справа будете иметь дозор заставы Кедровой. Ваша задача — прикрыть вершину горы Пропасть. Одиночек задерживать, с группами вступать в бой. Связь с нарядом заставы Кедровой — взрыв гранаты и две зеленые ракеты. В случае боя связь с нашей заставой — взрыв гранаты и одна красная ракета. Застава выходит к вам на помощь в конном строю. Обратный маршрут — вершина Пади Ржавой, перевал Два Брата. Прибыть утром в обычный час, в тыльные ворота заставы. Пропуск — Мушка, отзыв — Мадрид.

Шатров. Приказано охранять государственную границу, прикрывая вершину горы Пропасть. Связь с нарядом Кедровой — граната, две зеленые ракеты, с нашей заставой — граната и красная ракета. Обратное движение — через перевал Два Брата. Пропуск — Мушка, отзыв — Мадрид.

Черкасов. Есть вопросы?

Цыгорин. Как поступить наряду в случае нападения на заставу?

Черкасов. Наряд не снимается, усиливается наблюдение за горой Пропасть. Более нет вопросов?

Молчание.

Вы дошли до Горелого Пня. С высоты Шпиль движется группа в двадцать человек. (Шатрову.) Ваше решение?

Шатров (тон команды). Наряд, к бою! Красноармейцу Кудеярову занять высоту с камнями, уточнить группу!

Черкасов. Уточнили. (По карте). Группа идет на Камень-Печь.

Шатров. Пулеметчику Цыгорину приготовить пулемет.

Цыгорин. Пулемет готов.

Черкасов (по карте). Группа подошла к Пятому Дуплу.

Кудеяров. Дистанция триста метров.

Шатров. Пулемету прямо, Пятое Дупло… по группе, три, короткими, огонь!

Цыгорин. Три, короткими, огонь!

Шатров. Красноармейцу Костенко взорвать гранату… занять левый рубеж. Я даю красную ракету!

Черкасов. Дальше?

Шатров. А дальше деремся, товарищ начальник.

Черкасов. Что делает старший наряда Шатров?

Шатров. Старший наряда вместе с бойцом Кудеяровым образует истребительную группу!

Черкасов. В это время на заставу напали… застава обороняется!

Шатров. Даем тревогу на Кедровую и деремся до конца.

Черкасов. Решение правильное. Можете идти служить, товарищи бойцы!

Шатров. Наряд, смирно! Кругом… на выход!

Занавес

Действие второе

Картина первая

Двор перед главным домом заставы. Дом одноэтажный, построенный крепко, содержится хозяйственно. Во дворе — цветы и деревья, чистые дорожки, клумбы, дикий виноградник. В глубине — трапеции, параллельные брусья. Вечер. Горят электрические лампочки, устроенные во дворе по случаю праздника.

Софья и Таня накрывают стол.

Таня. Я окончательно обжилась на заставе, чувствую себя как дома и всех узнала…

Софья. За три дня ты всех узнала? Не торопись, дорогая. Наши командиры месяцами людей изучают, а тебе за три дня все открылось. Возьми вот Кулькова… ты с ним, кажется, сдружилась?

Таня. Не только с ним. Мансуров еще, Шатров, Солонкин…

Софья. Хорошо. Мансуров у нас знаменитый снайпер. Кульков редкий следопыт. Мансуров стихи сочиняет, Шатров артист. А Солонкин, тот по всей своей натуре колхозник. Не думай, что это деревенщина. Он на заставе комсомольский организатор, ты ведь и не знаешь, что он тебя может просто удивить по вопросам ленинизма.

Таня. Солонкин? Никогда бы не сказала!

Софья. Что мы знаем про этих людей? Михаил и Черкасов мне как-то сказали, что Кульков — это истинный тип героя-бойца. Истинный тип. Куда выше?.. А сказала бы ты, глядя на Васю Кулькова: «Ну, вот герой!»

Входит Кульков с бумагой и карандашом. Озабочен.

Письма домой пишешь?

Кульков. Нет. Корреспонденцию в газету пишу и никак не напишу. Может, на воздухе будет легче.

Софья. А ты отложи. Сейчас не выходит — завтра получится.

Кульков. Да я уж и так откладывал. Ребята серчают.

Таня и Софья идут.

Софья Андреевна, я вам потом прочту, что получится.

Софья. Приходи, прочтем.

Таня. Соня, я тебе начинаю завидовать!

Софья. В чем же?

Таня. Для всех ты необходима, и все тебе стараются сделать приятное. Откуда у тебя такой талант?

Софья. Какой там талант? Не жила ты на заставах… Ладно! Будешь переодеваться?

Таня. Буду.

Софья. Пойдем, а то некогда.

Обе уходят. Кульков устроился на краю стола. Мучительно думает. Входит Солонкин. Ревностно наблюдает за приятелем. Потом появляется Мансуров. Он ввинчивает лампочки в китайские фонарики. Наконец входит Шатров с гитарой. Сел. Играет.

Шатров (нюхает воздух). Азиз!

Мансуров. Чего?

Шатров. Чем с кухни пахнет?

Мансуров (понюхал воздух). Молодой козой.

Шатров. Жаркое или шашлык?

Мансуров. Нет, не шашлык.

Шатров. Жаль… (Играет.)

Солонкин (Шатрову). Константин, и где ты, брат, обучался гитарному делу? От пальцев огонь идет… Удивление!

Шатров. У меня цыганская кровь от бабушки. (Вскочил и пошел с гитарой, напевая по-цыгански, играет плечами. Стал перед Солонкиным.) Понимаешь такой этюд?

Входит старшина.

Старшина. Шатров!

Шатров. Слушаю, товарищ старшина!

Старшина. При вас список последних коней, что были на осмотре?

Шатров. При мне, товарищ старшина!

Старшина. Прочтите для сверки.

Шатров (вынул из грудного кармана записку). Алмаз, Батый, Елец, Золотой, Зорька, Пчела и Тайфун.

Старшина. Ну вот, кони в полном состоянии… Товарищ Кульков, опять седло в пыли, я заметил… Что за мода, право, а?! Ну что у вас за мода, товарищ Кульков?

Кульков. Я на пыль моды не имею. На седле кожа свежая. К свежей коже пыль пристает.

Старшина. Стыдно примерному бойцу на свежую кожу жаловаться. Тебе солнца у нас мало, Вася, подсушить не умеешь? Смотри, наряд получишь!

Кульков. Замечен в седле непорядок, приказано устранить, значит, будет устранен.

Старшина. Седло у конника обязано содержаться, как любая часть твоего телосложения. Кавалерист без седла хуже бабы без юбки — извините за слово! В любую минуту вас настигает бой… что вы делаете?

Кульков. Бросаюсь на врага.

Старшина. Как?

Кульков. В седле.

Старшина. То-то и есть, товарищ Кульков! (Уходит.)

Шатров (Солонкину, как будто ничего не случилось). Ну, понимаешь такой этюд?

Мансуров. А что такое этюд?

Шатров. Вот, к примеру… (Играет на двух струнах.) Это этюд… А вот… (Играет мелодию в полном звучании.) Это целая песня! Японцы нападают на нашу заставу. Это этюд. Японцы переходят границу по фронту — это война. Понятно говорю?

Кульков. Придумают же — этюд! Этюд твою…

Солонкин. Не выражайся.

Шатров. А это уже вариация.

Кульков (сердито порвал бумагу). Ни черта не могу сочинить!

Солонкин. А все оттого, что ты рассеянный.

Кульков. Опять я не такой… Пиши сам!

Солонкин. Я не брался. Ты корреспондент заставы. Ты и пиши!

Шатров (ни на минуту не бросая гитары). Азиз, иди сочинять. Пиши, Кульков, без предисловий… (Диктует.) «Наш уважаемый бык…».

Кульков. Ну, ты дурака строишь…

Шатров. Давай без шуток. Пиши: «Наш бык Туман… Туман…»

Кульков. «Туман», «Туман»… Кроме Тумана, я и сам ничего составить не могу!

Солонкин. Сначала ты напиши заглавие: «Как наш бык Туман задержал двух нарушителей».

Кульков. Хорошо. Задержал двух нарушителей… дальше?

Мансуров. Погоду дай. «Погода была…». Какая была погода?

Кульков. Хорошая.

Мансуров. Пиши: «Погода была хорошая».

Солонкин. «А застава занималась курсом стрельб…».

Шатров. «Храбрые пограничники зорко следили за…».

Кульков. Не надо — храбрых. К чему этот форс?

Солонкин. Вот ведь какой ты человек! Почему не надо храбрых?

Кульков. Ты храбрый?

Солонкин. А ты какой?

Кульков. Какой есть, такой и буду.

Шатров. Приказываю на личности не переходить. Скромность — первое качество храбреца. Переходи к фактам. Где находился бык Туман?

Кульков. Бык гулял вдали от заставы, в тайге, близ Озерного распадка.

Шатров. Азиз, как далее развернулось событие?

Мансуров. Лейтенант Черкасов услыхал, что бык кричит. Он сказал…

Шатров. Кто сказал?

Мансуров. Лейтенант сказал.

Шатров. Поставь знак препинания и пиши: «Лейтенант сказал…» А то получится, что бык сказал. Грамматика… Что сказал лейтенант?

Мансуров. Лейтенант сказал: «Зачем кричит бык? Может быть, на него кинулся чужой медведь?»

Кульков. Так… даже интерес берет! Диктуйте!

Мансуров. «Бык делал такой крик, что все птицы поднялись с деревьев. Начальник приказывал мне и Кудеярову скакать на этот шум и узнать, что за дело? Мы вскочили по коням и прибежали на Озерный распадок. Бык…».

Шатров. Постой! (Кулькову.) Поставь многоточие. Когда очень интересно, ставят многоточие. Поставил? Отлично! Теперь напиши интригующую фразу: «Какая же картина представилась нашим глазам?» Азиз, продолжай!

Мансуров. «Бык Туман стоял около болота, кричал как сумасшедший и бил рогами землю, а перед его мордой лежали два маузера, но в болоте сидели два японо-маньчжура и были белые, как стенки, потому что никогда не ожидали, что бывает такой сердитый бык».

Кульков. Постой, я уже отстал.

Мансуров (продолжая). «И мы сразу поняли, в чем дело! Нарушители не могли стрелять быка, потому что выстрел их выдаст. Они не могли бежать, раз бык их атаковал. Они просто сделались белые, как стенки!»

Шатров. И прибавь, что наш Туман вырос на таежной заставе, никого, кроме своих бойцов, не видал и видеть не может. Вот это есть небольшой этюд из нашей лесной жизни.

Входит Черкасов. Бойцы, когда они отдыхают, могут не вставать.

Черкасов. О чем пишете, товарищи?

Шатров. Пишем в газету, как Туман атаковал нарушителей.

Черкасов. Следует написать, как товарищ Кульков взял шпиона.

Кульков. Это же простая служба, товарищ начальник. А тут необыкновенный случай, при участии животного.

Черкасов. Необыкновенное — это анекдот. Обыкновенное — жизнь. Если хотите учиться писать, то берите обыкновенную жизнь и отмечайте лучшее.

Кульков. Неловко и совестно писать про самого себя. Как хотите, а я не буду.

Черкасов. Пусть сделают другие.

Шатров. Мы это сделаем без Кулькова, товарищ начальник!

Вбегает Софья.

Софья. Солонкин, Кульков… по нашему расписанию вы обеспечиваете ледник. Студень, я спрашиваю, вынут?

Кульков. Красноармейцу Солонкину следовать за мной на ледник и вынуть студень.

Солонкин. Есть следовать за вами на ледник.

Оба уходят. Появляется повар Долгий.

Долгий. Азиз, помоги козла жарить. Невероятно жирный козел! Жир истекает, и получается чад. Я около этого козла совершенно расстроился.

Мансуров. Не умеешь — не берись.

Черкасов. Откуда взялся козел?

Мансуров. Я подстрелил.

Черкасов. Сколько патронов истрачено?

Мансуров. Пара.

Черкасов. На одного козла?

Мансуров. На одного козла и на одну козу.

Черкасов. А ты знаешь, Азиз, что каждый патрон стоит пять копеек золотом?

Мансуров (обиделся). Придет время — отдам этот долг. Обещаю отдать долг. (Уходит с поваром.)

Входит Таня. На ней праздничное платье.

Таня. Шатров, посмотрите ноты! (Передала ноты.)

Шатров. Слушаюсь. (Взял ноты, уходит.)

Софья. Посмотрите, как она оделась!

Таня (Черкасову). Алексей Степанович, может быть, здесь такие наряды не к месту?

Черкасов. Мы не дикари и не нищие! (Софье). Давно мы, Софья Андреевна, таких девушек не видали! (Вдруг.) Ну, концерт так концерт! (Зовет.) Михаил!

В окне появляется Бахметьев.

Бахметьев. Я готов, Алексей Степанович! (Неожиданно.) Софья, кто это?!

Софья. Узнай!

Бахметьев. Танюшка, это ты?

Таня. Я… А что?

Бахметьев. Повернись ко мне лицом!

Таня. На. (Повернулась.) Что скажешь?

Бахметьев. Не нравится. На артистку похожа… на плохую!

Таня. Перестань. Не нуждаюсь!

Черкасов. Хозяйствуй скорей, товарищ начальник!

Бахметьев. Сию минуту.

Черкасов. Как граница?

Бахметьев. Ничего нового.

Софья. Присоединяйся к нам, Михаил!

Бахметьев. Горю желанием!

Таня. Можешь дома сидеть…

Бахметьев (еще раз посмотрел на Таню). Бывшая Нежданова…[116] (Исчезает.)

Софья бьет сбор в гонг. Появляются бойцы. У людей хорошее расположение духа. Таня всем прикалывает цветы. Многие сами подходят к ней, вытягиваются, чтобы получить цветок.

Таня (подходит к Черкасову). От чистого сердца скажу вам — тоскливо будет без вас. Очень тоскливо! (Вдруг.) Алексей Степанович, останьтесь еще дня на три. Можно?

Черкасов. Что вы?! Три дня… у меня все согласовано! В четыре утра сажусь в московский экспресс и…

Таня. А вы не опоздаете? Я бы на вашем месте сейчас же уехала. Можете сейчас ехать! (Взяла об руку Мансурова и Шатрова. Преувеличенная веселость.) Вы готовы? Волнуетесь? А я страшно волнуюсь. Давайте начинать! Нас ведь ждут!

Шатров (выходит на середину). Мы начинаем концерт! Посвященный… не знаю, как лучше высказаться!

Таня. Концерт, посвященный отъезду начальника в отпуск, в четыре часа утра!

Шатров. Прежде чем слушать романсы и песни, надо получить необходимое музыкальное настроение. По нашему обычаю первым номером идет моя гитара. (Поклонился. Сел. Играет. Он должен хорошо играть. Вдруг оборвал игру.) Настроение дано. Уступаю место Татьяне Николаевне Бахметьевой.

Таня скромно вышла. Стала петь. Она поет один из старинных русских романсов под гитару. Вдруг выбегает из дома Бахметьев.

Бахметьев. Застава, в ружье! По коням!

Мгновенно все поднялись. На сцене остались две женщины. Еще через мгновение бойцы пробегают через сцену, вооруженные винтовками, саблями, гранатами. Потом слышится стук копыт.

Черкасов (на ходу, но без торопливости). Софья Андреевна, дайте тревогу! Мы уходим к сопке Серебряной. Если будет возможность, позвоню с границы. Вы знаете, как поступать! (Уходит, и все стихло.)

Таня. Соня, что же это такое?!

Софья. Тревога, Танечка, тревога!

Картина вторая

Декорация второй картины первого действия — комната командира заставы. Входят Софья и Таня.

Софья. Теперь, милая Таня, уговор — не распускаться!

Таня. Я выйду за ворота и послушаю.

Софья. Ничего ты за воротами не услышишь. Тут все-таки интересней. По крайней мере увидишь, как жены на границе (берет внешний телефон) служат. Может быть, сюда с границы позвонят, узнаем, что там вышло.

Таня. А с границы звонят?

Софья. Если есть телефонная точка — звонят. Посиди, почитай. (В телефон.) Соедините нас с начальником погранотряда!.. Номер занят?.. Надо будет разъединить. Я говорю по третьему варианту.

Таня. Что это — по третьему варианту?

Софья. Первый вариант — спокойно, второй — на границе тревога, а третий… (В телефон.) Товарищ полковник, застава Черкасова в конном строю вышла на границу к сопке Серебряной… Коменданту я еще не звонила… Сами дадите знать? Слушаюсь!

В это время сигнал с границы.

Таня (машинально берет трубку). Слушаю… слушаю… слушаю… вас! Софья, они не отвечают! Я не знаю, как разговаривать по этому телефону!

Софья. Никита Назарович, граница зовет, я пойду говорить с границей, а трубку передам другой женщине. (Тане). Слушай полковника!

Таня. Я не знаю… я боюсь!

Софья. Бери и слушай! (Передает Тане внешний телефон, сама берет пограничный.) Застава слушает… Сейчас они должны быть где-то около вас.

Таня. Кто это говорит?

Софья. Наш наряд. (В телефон.) Мы говорим с полковником Копыловым. Он ждет… Таня, передай… понимаю! (Тане). Отряд японской кавалерии в количестве шестидесяти-семидесяти сабель…

Таня (в телефон, неуверенно). Отряд японской кавалерии в количестве шестидесяти-семидесяти сабель…

Софья. Скорее, Таня… вышел на границу Пади Серебряной…

Таня. Вышел на границу Пади Серебряной…

Софья. Половина отряда… как?.. Понимаю! Половина отряда спешилась и осталась за границей, вторая часть перешла линию государственной границы и направляется к сопке. (Тане). Передала?

Таня (повторяла слово за словом за Софьей). Передала.

Софья. Скажи, что наряд слышит приближение нашей заставы.

Таня. Наряд слышит, как приближается наша застава.

Софья. Наряд не может больше говорить.

Таня. Наряд не может больше говорить… (Слушает.) Конечно, не уйду. (Кладет трубку. Софье). И просто все, и страшно…

Вбегает повар Долгий. Он вооружен.

Долгий (от порога). Софья Андреевна, разрешите!..

Софья. Куда?

Долгий. На границу… не могу оставаться дома!

Софья. Беги.

Долгий. Только не говорите начальнику, что я бросил кухню,

Софья. Нет, ты беги и доложи ему, что полковник в курсе дела. Донесение наряда ему передано.

Долгий. Слушаюсь. А как же мясо?

Софья. Беги немедленно.

Долгий. Слушаюсь! (Исчезает.)

Софья (Тане). Побудь минуту одна, а я пойду выну мясо. Ты из карабина стрелять умеешь?

Таня. Зачем?

Софья. Умеешь или нет?

Таня. Вообще умею.

Софья. Ага… Если будет звонок с границы, включайся по свету. Видела, как я? Ну вот! (Уходит.)

Таня (осмотрела пограничный телефон. Увидела веник, стала подметать пол. Бросила. Подошла к окну). Сумерки это или там месячно? Нет, очень месячно. Тревога, отряд японцев… и почти не страшно.

Сигнал с границы.

Слушаю… Я, Таня… Она побежала что-то сделать… Так, так, так… Сейчас сделаю, товарищ Черкасов! (Кладет трубку, бросается к висящему телефону.) Прошу начальника погранотряда! Скорее, пожалуйста!.. Почему он не может ответить?.. Так, так! (Бежит к телефону с границы.) Алексей Степанович, он сейчас говорит по телефону с маршалом… (Слушает.) Я запишу все до единого слова!.. Так, так, так! Ничего не пропущу! (Записала, кладет трубку.)

Входит Софья. Принесла оружие.

Софья. Звонили?

Таня. Черкасов говорил…

Софья. Ну?..

Резкие звонки по внешнему телефону.

Таня. Слушаю… Да, это Падь Серебряная… Это вы, товарищ полковник?.. (Шепчет.) Как же я себя-то назову? (В телефон.) Кто я?.. (Софье). А он спрашивает.

Софья. Скажи, жена начальника. Некогда объяснять наши отношения…

Таня (в телефон). Жена начальника Татьяна Николаевна. Лейтенант Черкасов мне передал, что (читает по записке) на границе месячно, что японцы спешились у подножия сопки Серебряной, что тридцать два японца находятся на нашей территории и столько же засело на рубеже за границей. Потом он сказал, что японцы принесли к нам два пулемета, что нас они не видят… (Слушает.) Он сейчас будет звонить. Ждет приказания… Слушаю вас… Так… Передам. (Кладет трубку.)

Сигнал с границы.

Софья. Застава. (Тане). Черкасов.

Таня. Маршал приказал заставе пропустить японцев и проучить!

Софья. А еще?

Таня. А еще — ничего.

Софья. Алексей Степанович, с подполковником говорил маршал. Он вам приказывает пропустить нарушителей и проучить. (Кладет трубку.)

Пауза. Телефоны молчат.

Таня. Зачем ты принесла оружие?

Софья. Вот тебе раз! Смешно говоришь!

Таня. Откуда узнал маршал?

Софья. Вот тебе раз — откуда! Теперь уже знает Москва!

Таня. Ну да?!

Софья. Наивные вы люди!

Таня. Софья, давай что-нибудь делать все-таки!

Софья. Сиди. Спать хочешь?

Таня. Нет. Я все-таки не верю — правда ли, что это я?..

Софья. Ужин готов.

Таня. Ну вот еще — ужин…

Софья. Бойцы вернутся голодные…

Таня. Софья, так страшно, когда тихо…

Софья. Когда тихо… да, неприятно ждать.

Звонит внешний телефон и одновременно сигнал с границы. Таня и Софья слушают.

Таня (Софье). Полковник Копылов!

Софья (Тане). Лейтенант Черкасов!

Таня (в телефон). С границы говорит лейтенант Черкасов. (Софье). Что он говорит?

Софья. Японцы идут вдоль подножия сопки прямо на них.

Таня (передает). Японцы идут подножием сопки прямо на них… (Слушает. Софье). Узнай дистанцию между японским отрядом и Черкасовым.

Софья (в телефон). Дистанция?.. (Слушает.) Триста метров!

Таня (в телефон). Расстояние в триста метров!

Софья (слушает и повторяет). Идут… впереди отряда — два офицера. Отряд размыкается…

Таня (повторяет). Отряд размыкается… Впереди два офицера… Полковник спрашивает, как они видят японцев?

Софья. Алексей Степанович, какая видимость?.. (Слушает.) Они отчетливо видят все силуэты.

Таня (повторяет). Японцев отчетливо видно силуэтами.

Софья. Дистанция двести пятьдесят метров.

Таня (передает). Дистанция двести пятьдесят метров… (Слушает.) Пусть идут, говорит полковник.

Софья (в телефон). Слушайте, Алексей Степанович! Полковник говорит — пусть!

Пауза. Молчание.

Дистанция двести метров!

Таня (передает). Дистанция двести метров!

Пауза. Молчание.

Софья (в телефон). Слушаю, Алексей Степанович!.. Таня, передай, что у коноводов-японцев начинают волноваться кони… дистанция сто метров!

Таня (в телефон). У японских коноводов заволновались кони. Расстояние сто метров… (Слушает.) Как?! Понимаю… (Софье). Он сказал — огонь!

Софья (в телефон). Огонь! (Телефон не бросает.) Ну вот, стреляют. Очень хорошо слышно…

Таня (в телефон). На границе стреляют… Софья, возьми телефон, я не знаю… (Ее душат слезы.)

Софья. Молчи. Напейся воды!

Таня (в телефон). Нет, я не плачу и никто…

Софья. Передай, что мы слышим бой.

Таня (в телефон). Мы слышим бой.

Пауза. В открытое окно доносятся короткие пулеметные очереди.

Софья (вздрогнула у телефона). Да… (Механически повторяет.) Лейтенант Бахметьев ранен в голову, пулемета не бросает. Приказываю отойти перевязаться!

Таня. Передавать?

Софья. Конечно.

Таня (в телефон). С границы сказали, что лейтенант Бахметьев ранен в голову… Ему приказали отойти перевязаться.

Софья. Черкасов говорит: «Бросаю телефон, иду в бой!»

Таня. Лейтенант Черкасов бросает телефон, идет в бой.

Софья. Таня! У нас был уговор — не распускаться!

Таня. Я не боюсь… а ты?

Софья. Молчи. Страшно стреляют… (Молчит, вдруг крикнула). Граница, ну граница, где вы?!

Таня. Полковник спрашивает, что случилось?

Софья. Это так…

Таня (в телефон). Нет, ничего.

Софья. Вот… совсем уж тихо! Снова выстрелы… Кто же это у них ужасно кричит? (Слушает.) Кто это?.. Михаил, это ты кричал?.. Товарищ Черкасов, я слушаю!.. Считает бойцов. Передай, Таня, что они считают бойцов. Михаил жив!

Таня (в телефон). Они считают бойцов. Бахметьев жив… Софья, а Черкасов?

Софья. Что — Черкасов? Твоего брата ранили, а ты допытываешься о ком-то? Постой. (В телефон.) Да! Застава! Миша!.. Михаил, что с тобой?.. Что ты говоришь?.. Убит?

Таня. Кто… убит?

Софья. Михаил говорит, что Кулькова потеряли.

Таня (не бросает телефон). Слушаю. (Софье). Какой исход боя?

Софья. Михаил, скажите исход боя! Михаил!.. Никого на телефоне. Кто же это так кричит? Чего он кричит? Может, раненый мучается около телефона?

Таня. Бежим к ним!

Софья. Сиди. Алло, граница! Точка! Слушайте!.. Совсем замолчали, точно обрыв. Нет, не обрыв. Просто молчат… (В телефон.) Да-да!.. Что передать полковнику?.. (Тане). Скажи лишь, что приказ выполнен.

Таня. Товарищ полковник, они говорят, что приказ выполнен. Нет, мы остаемся здесь в комнате. (Кладет трубку.)

Софья (сделала то же). Кулькова потеряли… Как это понять? Если убит, то они бы так и сказали!

Таня. Разреши мне побежать к ним!

Софья. Сиди на заставе!

Картина третья

В казарме в ту же ночь.

Входит Солонкин, за ним следует Таня.

Солонкин. Теперь у нас осталась надежда на Факира. Если наша собака не разыщет Кулькова, то я не знаю, что подумать!

Таня. Но как же вы его потеряли? Как это случилось?

Солонкин. Ведь мы их подпустили до того близко, что лошади у коноводов почуяли беду. (Он торопится, еще возбужден от боя.) А они во весь голос разговаривают, и офицер, которого живьем взяли…

Таня. Вы взяли японского офицера?!

Солонкин (улыбка). Попал… вместе со своим денщиком. Он ведь папироску курил, самурайскую амбицию демонстрировал на нашей территории… как тут не разойтись сердцу?! Я в него прицелился, как в учебную мишень, и думаю: «Покури, покури на нашей территории!» Но Черкасов точно узнал настроение бойцов — сейчас же передал нам, что хорошо бы этого орла живым отбить у самураев. Отряд-то был самурайский…

Таня. Как это понимать?

Солонкин. Простите, потом расскажем. Сейчас, пока след горячий, надо бежать на границу с собакой. (Идет.)

Таня. А кто еще ранен?

Солонкин. Сейчас увидите. Их привезли. (Уходит.)

Таня (прислушалась). Точно автомобиль… (Подошла к окну, зовет.) Софья!.. Не слышит…

Открывается дверь. Двое санитаров вносят на руках в сидячем положении Шатрова. Посадили на кровать. Одна нога у него забинтована.

Шатров, милый!..

Шатров. Вам нельзя волноваться!

Таня. Вы еще находите силы шутить!

Шатров. Сил-то у меня хватит, да вот ногу у меня околечили. Как будто знали, что я танцор! (Санитарам.) Сейчас поедем, товарищи! Таня, я за своей гитарой заехал, дайте гитару!

Таня подает ему гитару.

(Взял гитару.) Как я ее сегодня настроил!.. (Оглянулся.) До свиданья тебе, моя Падь Серебряная! Прощайте, Таня!

Таня. Но почему же? Мы увидимся с вами!

Шатров. Вы уедете, пока я вернусь!

Таня. Я уж забыла… Прощайте, Шатров!

Шатров. Не вышло нам спеть на заставе цыганские песни, зато я побывал в бою! Теперь я понимаю, что такое значит проучить! Я никогда не забуду лошадей, когда они заметались и вырвались из рук коноводов, потом закружили, бросились бежать вниз, вверх, на сопку…

Таня. Скажите, что с Кульковым?

Шатров. Чего не видал, того не видал. Кульков не пропадет! Несите, товарищи, а гитара будет у меня. Они к нам ходят затевать войну… Затеяли! Из тридцати двух восемь живых осталось, да и то двое у нас.

Его взяли на руки.

Один кричал… Чего он этим хотел добиться — не знаю!

Таня. Кто кричал?

Шатров. Офицер. Странная вещь — орет в руках у Цыгорина, как малютка, — а человек взрослый, в амуниции… воин! Смешная вещь! Прощайте, Таня!

Шатрова уносят. Вбегает, одеваясь на ходу, Софья, с домашними вещами в руках.

Софья. Я поеду с ними в город, а ты никуда отсюда не уходи, ты оставайся и нас жди!

Таня. Постой! Как его ранили?

Софья. Пустое! Царапина… пройдет!

Таня. Не обманывай, Софья, не надо! Я пойду к нему!

Софья. Нет, нельзя… у него сейчас забытье! Врач к нему не пускает. Что я говорила?.. Да, вот видишь, я немного распустилась.

Таня. Соня, зачем тебе эти вещи? Зимнее пальто зачем?

Софья. Отбери, что надо. У меня в голове нехорошо. (Села). Сейчас я соберусь с мыслями. (Наблюдает, что отбирает из вещей Таня.) Это его документы. Дай мне. Родителям писать?

Таня. Когда у него опасность пройдет, известим… или уж… Понимаешь?

Софья. Когда все пройдет — известим стариков. (Встала). Пора мне! Нельзя задерживать. (Целует Таню.) Привечай бойцов. За меня оставайся, Таня! (Уходит.)

Таня. Теперь совсем никого! Может быть, так начинается война? Стоять и рассуждать бесполезно. Я им приготовлю чай! Крепкий чай! Он любит густой чай без сахара. Я привыкну! (Уходит.)

Появляются Мансуров и повар Долгий.

Мансуров (продолжает в чем-то убеждать Долгого). Зачем тебе гранаты бросали? Шутки строили, да?

Долгий. Гранаты бросали с целью поражения.

Мансуров. А я что говорю тебе, чудак?

Долгий. Теперь, отойдя от шума, понимаю. Горячие ведь были гранаты. Слышишь, Мансуров? А у меня руки к горячему привыкли. Я ничего.

Мансуров. Ты оказался очень боевой повар. Ты молодец, товарищ Долгий!

Долгий. Хвалишь, а что мне будет от начальника за то, что печь бросил? Ни под каким видом не могу сидеть на кухне! Разулся и босиком за вами жарил!

Мансуров. И дрался босиком?

Долгий. Извини! Как вас нагнал, то сел за камушек и обулся. Я сапоги при себе держал. А теперь не могу на кухню войти. Что с козами — не знаю.

Мансуров. Сгорели?

Долгий. Считаю, да!

Мансуров. Почему же ты не вынимал мясо?

Долгий. В тревоге забылся.

Мансуров. Знаешь, Долгий, пять суток тебе надо дать за такую вещь. Иди на кухню!

Долгий. Не могу. Боюсь на жареное глянуть!

Мансуров. Какое блюдо испортил! Пять суток тебе дать надо!

Входит Таня.

Таня. Азиз, Долгий… живы, здоровы? И цветы целы?

Мансуров (увидел цветы на себе). Правда, целы.

Долгий (уныло). Живы.

Таня. Ничего не скрывайте… Что еще?

Долгий. Теперь не скроешь.

Таня. Говорите скорее… Умоляю вас!

Долгий. Вы на кухне не были?

Таня. Была… сейчас.

Долгий. Как печь?

Таня. Горит.

Долгий. Понятно…

Таня. И вы можете думать о печи?

Долгий. А о чем должен думать повар? Я в бой полез, куда меня не просили, а мясо…

Таня. Мясо готово, хоть сейчас подавайте. Я чай грею.

Доилгий. Вот дорогие люди, Мансуров! (Тане). Примите от Долгого пламенную, сердечную… Эх вы, дорогие!.. (Вынул из кармана свой колпак, надел и ушел.)

Мансуров. Настоящий человек.

Таня. Не понимаю, почему?

Мансуров. Я тоже не понимаю, как можно обратно гранаты бросать? Ему под ноги падает граната, которая должна сейчас разорваться, а он кричит Черкасову: «Граната упала!»

Таня. А Черкасов что?

Мансуров. А тот кричит: «Бросай ее обратно!» Долгий берет гранату и бросает обратно на японцев. Ему упала другая, он взял и бросил другую. Он бил японцев японскими гранатами!

Таня. Слушайте, это же страшно!

Мансуров. Конечно, страшно. Секунда — и ты погиб!

Таня. Ну, и дальше?

Мансуров. А дальше пошел на кухню мясо жарить. Настоящий человек!

Таня. А вы стреляли, Азиз?

Мансуров. Я мало стрелял. Мне начальник приказал два японских пулемета замолчать. Я их замолчал. Пойду голову обливать. Голова заболела!

Таня. И вы не знаете, что с Кульковым?

Мансуров. Я говорю, что его в плен взяли. Мне не верят.

Таня. Как же так?

Мансуров. Не верят, не надо!

Таня. Как же так его взяли?

Мансуров. В последнюю минуту… бой очень короткий был… мы хотели весь отряд оставить у нас. Мы их могли всех истреблять, всех… никто не мог уйти! Но мы хотели оставить живых у нас. Понимаете? Я всегда плохо говорю!

Таня. Все понимаю!

Мансуров. Нельзя думать, что японцы плохие бойцы. Они не подняли руки, они хотели драться! Кульков был на левом фланге и, наверно, подумал, что японцы совсем испугались. Он, наверно, так подумал, он мог так подумать. Я тоже так же подумал, потому что пулеметы у них замолчали, лошади бросились на людей, солдаты падали… Слушайте, только шесть живых отступило за границу… Вторая часть отряда не посмела пойти за рубеж! Они отступили и тащили свои трупы, они утащили Кулькова.

Таня. Но как же он попал к ним?

Мансуров. Он, наверное, подумал, что они плохие бойцы… Да, я помню, он выбросился к ним… Его ударили клинком. Я помню, он стал на колени, потом упал. Мертвый он или живой, я не видал. Они его утащили. Слушайте, у меня от этого дела голова болит. Я пойду достану воды из колодца. (Уходит.)

Входит Черкасов.

Черкасов. Вы дома, Таня? Водички можно?

Таня. Сейчас дам. (Выходит.)

Черкасов (оправляет ремни, подтягивается. Утер лицо). Офицер по-русски говорит, солдат нет. Надо вызвать переводчика.

Входит Таня.

Таня. Алексей Степанович… (Подает воду.)

Черкасов. Спасибо, Таня! (Выпил.) Хорошо! Бойцов очень тронет, что вы остались. (Улыбнулся.) Ну, перепугались?

Таня. Уж забыла, Алексей Степанович!

Черкасов. Если забыла — то не испугалась.

Таня. Вы бы отдохнули! Сядьте!

Черкасов. Отдыхать? Что вы говорите, девочка!

Кудеяров, Цыгорин и Костенко вводят японского офицера-поручика и солдата.

Господин поручик говорит по-русски?

Поручик. Так и точно.

Черкасов. Солдат не знает русского языка!

Поручик. Так и точно.

Черкасов. Господин поручик находится на территории государства, которое в войне с японской империей не состоит.

Поручик. Очень приятно.

Черкасов. Поэтому я готов оказать вам все необходимые услуги, соответствующие месту и времени.

Поручик. Советский офицер имеет честь представить даме офицера императорской армии?

Черкасов (Тане). Офицер императорской армии поручик Ивасаки.

Таня. Я не понимаю, разве этот господин ваш гость?

Черкасов. Дама не понимает, господин поручик, как вы попали в наш дом? Она не может считать вас гостем. (Тане). Так ли я говорю?

Таня. Так.

Поручик. Дама не должна входить в грубые военные дела мужчин. Дама есть приятное украшение общества!

Черкасов. Чаю хотите, господин поручик?

Поручик. Я хочу убрать отсюда моего солдата. Ему здесь не место.

Черкасов. Господин поручик склонен командовать или просить сделать ему одолжение?

Поручик. Я прошу убрать моего солдата.

Черкасов. Товарищ Цыгорин, накормите солдата!

Цыгорин уводит солдата. Поручик наливает из фляги в алюминиевый стаканчик водку, протягивает Черкасову.

Поручик. Прошу! Бодрящий напиток!

Черкасов. Спасибо.

Поручик. Прошу в честь нашего знакомства!

Черкасов. Знакомство вынужденное, господин поручик!

Поручик. Но должны быть приятные воспоминания. Прошу!

Черкасов. Ни перед боем, ни после боя у нас не пьют. Простите, обычаи страны.

Поручик. Вы оскорбляете офицера императорской армии!

Черкасов. Нет! Я не хочу менять русские обычаи на японские. Хотите спать? Товарищ Кудеяров, приготовьте постель офицеру в комнате развлечений.

Кудеяров уходит.

Поручик. Могу ли я просить господина старшего лейтенанта сделать мне еще одно одолжение?

Черкасов. Говорите.

Поручик. Расстреляйте, пожалуйста, моего солдата.

Черкасов. По какой причине я должен расстрелять вашего солдата?

Поручик. Офицер просит офицера.

Черкасов. Вы очень молоды, господин поручик!

Поручик. Офицер просит офицера…

Черкасов. Я не желаю слушать таких просьб.

Поручик. Вы понимаете меня?!

Черкасов. Господин поручик, вы не у себя дома! Неужели вас выучили только русскому языку и ничему более?..

Поручик. Я требую мой клинок!

Черкасов. Вы боитесь суда армии?

Поручик. Отдайте мой клинок! Я буду писать жалобу за грубое содержание офицера императорской армии!

Черкасов. Солдата, который видал, как берут в плен самурая, надо убивать? Так ли я понимаю?..

Поручик. Я открыто кричал вашему солдату, что он не имеет права меня трогать. Я — Ивасаки. Меня должен взять в плен офицер. Я приглашал вас брать меня в плен, господин лейтенант! Ваш грубый солдат отнял у меня клинок и маузер на глазах моего солдата. Вы меня понимаете, господин старший лейтенант? Вы будете расстреливать солдата!

Черкасов. Нет, я не буду расстреливать солдата! Я дам клинок вам. Таня, уйдите! Костенко, принесите из кабинета японский клинок.

Таня и Костенко уходят. Молчание.

Может быть, отставим, молодой человек?

Поручик. Офицер просит…

Черкасов. …дать ему клинок? Я даю!

Молчание. Входит Костенко.

Костенко. Японский клинок, товарищ старший лейтенант!

Черкасов. Отдайте господину поручику!

Костенко секунду медлит.

Я прекрасно понимаю молодого человека! Отдайте ему просимую вещь.

Поручик. Приведите моего солдата!

Черкасов. Приведите солдата!

Костенко выходит.

Отставим, поручик! Хватит! Отдохните! Если вы вздумаете кончить жизнь, то какая радость от зрителей?!

Поручик. Не надо солдата!

Входит Костенко, вводит солдата.

Костенко. Солдат доставлен.

Поручик подал знак солдату. Тот приблизился к поручику. Еще знак. Солдат снял с поручика шинель. Поручик обнял и поцеловал солдата. Солдат разослал шинель на полу. Поручик обнажил саблю и сел на шинель.

Поручик. Пусть уйдет!

Черкасов. Проводите, товарищ Костенко!

Костенко стоит в нерешительности.

(Шепот.) Не беспокойтесь, справлюсь… (Громко.) Исполняйте приказание!

Костенко. Слушаюсь.

Костенко и солдат уходят.

Поручик. Отставить.

Черкасов. Я тоже думаю. Отдайте клинок!

Поручик (отдает клинок). Я буду молиться.

Черкасов. Пожалуйста!

Входит Костенко. Черкасов дал понять взглядом — смотреть за офицером и выходит. Поручик заплакал. Пауза.

Костенко. Слухайте, как вас?.. Шли бы спать!

Поручик. Молчи. Я молюсь.

Костенко (пожал плечами). Ну, молитесь!

Картина четвертая

Декорация второй картины первого действия. Комната командиров. Утро. Входит Таня, в руках стакан чаю, смотрит в окно.

Таня. Значит, Черкасов еще не вернулся…

Входят Солонкин, Кудеяров и Мансуров.

Солонкин. А начальник?

Таня. Не знаю.

Солонкин. Василий пропал… Лишился я дружка!

Таня. Что же собака?

Мансуров. Ведет по каплям крови… дальше маньчжурская страна.

Кудеяров. Туман пал. Сырые зори стали… Мутный туман пал. Они трупы таскали…

Таня. Кто?

Мансуров. Японцы.

Солонкин. Неужели Василия уволокли?

Таня. Зачем трупы таскали?

Солонкин. Трупы — тема серьезная. Концы прятать.

Таня. И все утащили?

Кудеяров. Какое утро… мутное, мокрое утро было! Сопку всю скрыло.

Солонкин. Все? Не все… как же!

Входит Черкасов, сразу берет телефон.

Черкасов. Кабинет полковника… (Ждет.) Товарищ полковник, я имею такие сведения: на нашей территории было тридцать солдат с двумя офицерами, из них убито на месте пятнадцать, ранено шесть, трупов осталось одиннадцать… (Пауза). Тащили за собой, к утру выкрали. Вы сами видели погоду на заре!.. (Слушает.) Удачно?.. (Тане, бойцам.) Бахметьеву сделали операцию… удачно! (В телефон.) Красноармеец Кульков ранен в предплечье сабельным ударом и уведен на японскую заставу… (Слушает.) Остаюсь командовать заставой… Нет, ни за что… (Кладет трубку.)

Солонкин. Товарищ командир, хлынуть бы на их заставу — и Кульков будет у нас!

Мансуров. Прикажите, товарищ начальник!

Черкасов. А мне не жаль Кулькова? Мы его к ордену представили… Я бы за моего бойца… Но мы не находимся в состоянии войны с императорской Японией. Мансуров, позовите ко мне переводчика, а вы, Солонкин, кликните старшину. (Кудеярову.) А вы приведите солдата.

Бойцы уходят.

Таня. А я?

Черкасов. Оставайтесь на заставе до окончания конфликта. Дело в том, что вы принимали участие в бою.

Таня. Когда?

Черкасов. Вчера.

Таня. Какое же это участие?

Черкасов. Очень серьезное.

Таня. Не знаю…

Черкасов. А я знаю…

Таня. Я и так уж не могу уехать… (Ушла, вернулась.) Чаю дать?

Черкасов. Вот отправим японцев и будем пить чай.

Таня. И конец всему?

Черкасов. Японцы зря ничего не затевают… там видно будет!

Входят старшина, переводчик из местных жителей, японский солдат. Таня уходит.

(Старшине). Проснулось их благородие?

Старшина. Проснулось и требует клинок.

Черкасов. Опять?

Старшина. Он говорит, что по утрам обязан чистить свое оружие. Такой закон у самураев.

Черкасов. Второй раз клинок не дам. Откажи!

Старшина. Отказано. (Выходит.)

Черкасов (переводчику). Митрофан Григорьевич, скажи солдату, чтобы сел.

Переводчик говорит по-японски. Солдат молча становится перед Черкасовым на колени, нагнул голову.

Скажи ему, что он не в Японии. Пусть встанет.

Переводчик переводит. Солдат встает.

Пусть сядет.

Переводчик сказал. Солдат неохотно садится.

Скажи ему, что я хочу с ним потолковать.

Переводчик переводит. Солдат кивнул и встал.

Вот чудак! Сиди!

Солдат понял. Сел.

Спроси, откуда он? Крестьянин?

Переводчик переводит. Солдат отвечает.

Переводчик. Он говорит, что сведений об армии давать не будет.

Черкасов. Я не хочу спрашивать его об армии!

Переводчик говорит с солдатом.

Переводчик. Он спрашивает, когда его расстреляют?

Появляется старшина.

Старшина. Японский офицер просит штанги для гимнастики, холодную воду, полотенце и утренний завтрак.

Черкасов. Принесите ему штанги, дайте ведро воды, полотенце, приготовьте яичницу, чай… Спросите, чего он еще хочет?

Старшина. Будет сделано. (Выходит.)

Черкасов (переводчику). Его расстреливать не будут.

Переводчик говорит с солдатом.

Переводчик. Он спрашивает, что с ним сделают?

Черкасов. Его передадут на родину.

Переводчик говорит с солдатом.

Переводчик. Он отвечает, что ему все равно.

Черкасов. Почему так?

Переводчик. Он считает, что дома его казнят.

Черкасов (вдруг). Какого же черта вы терпите?!

Солдат опять понял и без перевода ответил.

Переводчик. Он говорит, что солдат не может думать об этом!

Черкасов. Сколько времени он служит на границе?

Переводчик. Второй год.

Черкасов. Видал ли он, чтобы наши солдаты ходили за линию границы?

Переводчик. Нет, он этого не видал.

Черкасов. Спроси, зачем он шел к нам?

Переводчик. Он отвечает, что это их территория!

Черкасов. Кто это ему сказал?

Переводчик. Старший капитан.

Черкасов. А он как думает?

Переводчик. Он говорит, что он ничего не думает, он солдат.

Входит старшина.

Старшина. Офицер просит одеколон.

Черкасов. Возьми у меня со стола.

Старшина. Слушаюсь. (Уходит.)

Черкасов. Спроси у него, а зачем им водку давали?

Переводчик. Он ответил, чтобы не было холодно.

Черкасов. Или — чтобы не было страшно?

Солдат улыбнулся.

Чему он смеется?

Переводчик. Он говорит, зачем спрашивать, если сам знаешь?!

Входит старшина.

Старшина. Японский офицер просит виктроллу для развлечения.

Черкасов. Что?

Старшина. Виктроллу просит… то есть патефон для развлечения.

Черкасов. Предоставьте!

Старшина выходит.

Кто боится пограничников? Старший командир боится?

Переводчик. Старший командир говорит, что Красная Армия — очень хорошая армия!

Черкасов. А поручик что говорит?

Переводчик. Он уверен, что поручик очень храбрый офицер.

Черкасов. Храбрый, а сдался?

Переводчик. Солдат отвечает, что это он должен забыть, — и забыл!

Черкасов. Он же сам видел, как Цыгорин отнял у поручика маузер!

Переводчик. Этого он не видел… не помнит!

Черкасов. Не видел или не должен видеть?

Переводчик. Он говорит, что не должен видеть и не видел.

Черкасов. Спроси, Митрофан Григорьевич, говорили ли ему, что пограничники мучают пленных и потом убивают?

Переводчик. Да, говорили.

Черкасов. Но вот он провел ночь на заставе у нас. Что он скажет?

Переводчик. Он отвечает, что ничего не скажет.

Черкасов. Я ничего не записываю. Тебе у нас нравится?

Переводчик. Он ничего не будет говорить!

Черкасов. Кого он боится? Кто его так запугал?

Переводчик. Он отвечает, что ветер имеет язык и уши.

Входит старшина.

Старшина. Разрешите доложить, товарищ начальник! Японский офицер бросил яичницу и ругается.

Черкасов. Как?

Старшина. Бросил и ругается матерно.

Черкасов. Отобрать штанги, отобрать одеколон, отобрать виктроллу, обыскать карманы и отобрать все его вещи и самого перевести в кладовку и замкнуть… к черту! Пусть потанцует!

Старшина. Есть замкнуть в кладовку, товарищ начальник! (Уходит.)

Японский солдат покачал головой и засмеялся.

Черкасов (переводчику). Спроси, что ему нравится?

Переводчик. Он отвечает, что он ничего не понимает.

Черкасов. А смеется?

Переводчик. Он говорит, что не смеялся и не позволит себе смеяться.

Черкасов. Врет! Нашу заставу он не должен забыть и не забудет никогда!

Занавес

Действие третье

Картина первая

Граница в районе Пади Серебряной. Декорация первой картины первого действия — в ином ракурсе — равнина. Сопка в стороне.

Черкасов, Костенко, Мансуров сидят на камнях. Солонкин смотрит вдаль, прикрываясь рукой от солнца.

Солонкин. Вижу, товарищ начальник! Вчерашний китаец бежит с огромным белым флагом. Мать моя родная, до чего же он боится! Летит, точно у него горячая сковородка под ногами!

Появляется оборванный китаец с огромным белым флагом на шесте. Остановился, помахал флагом, бросил что-то в сторону пограничников и немедленно пустился обратно. Убежал.

Черкасов. Мансуров, возьмите! Это опять послание от майора Такэда.

Мансуров подымает привязанный к цепочке пакет. Подает Черкасову.

(Вскрыл пакет, некоторое время читает молча, засмеялся, читает вслух.) «Товарищи нашей славной Красной Армии, шлю вам свой сердечный японский самурайский привет…». Видали, какая любезность? (Читает.) «Очень жаль, что произошло такое кровопролитное несчастное событие, которого из-за нас не хотели и не ожидали, но что делать, прошлого не вернуть…».

Солонкин. «Не хотели»?! «Не ожидали»? Это другой разговор!

Мансуров. Молчи.

Черкасов (читает). «Мы не будем говорить, кто виноват, это дело уже принадлежит дипломатическим переговорам». (Бойцам.) Понимаете, куда клюет? Дело, мол, перешло в столицы, а мы маленькие люди. (Читает.) «Я считаю своим святым делом больше не наступать и не стрелять, и вы и мы!» «И не стрелять и вы и мы!»… Майор Такэда считает себя знатоком русского языка! Дальше… (Читает.) «Поэтому, не расширяя конфликта, мы желаем искать… искать тулупы…». Как? (Читает.) «Тулупы убитых солдат со стороны нашей территории». Нет, майор Такэда знает русский язык! Он просит найти тулупы!

Солонкин. Какие же тулупы, товарищ начальник? Что он городит?

Черкасов. Просит трупы, а пишет «тулупы». Японцам острый нож признавать, что они на нашей территории оставляют трупы. А это документ представителя армии! (Читает.) «Я хочу по этому поводу переговорить с вами на месте конфликта. Разрешите назначить время — три часа сегодня. Число персоналов с моей стороны — три. Прошу не стрелять. Где белый флаг, там я, в траве, невысокого роста, но плотный. Жму крепко руку. До свиданья! Майор Такэда, офицер генерального штаба». (Взглянул на часы.) Нахальства не оберешься! Сейчас он должен выйти на границу.

Солонкин. Они ведь идут, товарищ начальник! Впереди японец невысокого роста и плотный, действительно… Он и есть! Но, товарищ начальник, они безобразие строят… за ними солдаты ползут… на что это похоже?

Черкасов. Пускай.

Костенко. Их будет… (осматривает горизонт) и на правом фланге, вплоть до кукурузы, и на левом… Там лезет целая рота!

Черкасов. Пускай. Товарищ Мансуров, и вы, товарищ Костенко, займите позицию повыше. (Оглянулся.) Вон камни за кустиками, по склону! Без моей команды не стрелять!

Мансуров (взял под козырек). Товарищ начальник, разрешите майора генерального штаба держать на моей мушке… для обеспечения на всякий случай!

Черкасов. Без моей команды не стрелять!

Мансуров. Приказано без команды не стрелять!

Солонкин и Мансуров уходят. Пауза. Появляются майор Такэда, младший офицер, с портфелями, позади русский (белогвардеец).

Такэда. Майор Такэда, офицер генерального штаба императорской армии.

Черкасов. Лейтенант Черкасов.

Такэда. Очень рад наблюдать вас лично.

Черкасов. Майор, дальше не ступайте, здесь советская территория… Майор, я вас прошу остановиться!

Такэда. Я не могу видеть, чья это территория.

Черкасов. А я вижу. Сделайте три шага в тыл к себе.

Такэда. Это серьезно?

Черкасов. Совершенно серьезно!

Такэда. Но какое значение имеют три шага?

Черкасов. Майор, оставьте нашу территорию!

Такэда. Пожалуйста. (Отошел.)

Стали друг против друга.

Черкасов. Я прочитал ваши письма, господин майор.

Такэда. Сто побед в ста боях не есть лучшее из лучшего. Лучшим из лучшего будет покорить противника без боя. Сун Цзы[117].

Черкасов. Сун Цзы говорит дело. Не следует ходить драться на чужую территорию, майор. Теперь вы ищете тулупы… Рельеф местности неровный, где мы найдем ваши тулупы?

Такэда. Я не знаю, что есть тулуп.

Черкасов. Тулуп — это зимний колхозный смокинг.

Такэда. Нам не нужен зимний колхозный смокинг. Мы хотим получить на скорую руку трупы людей.

Черкасов. А в документе вы написали, что хотите получить тулупы. Вы плохо знаете русский язык?

Такэда. Я люблю русский язык. Могу перед вами читать одно стихотворение, которое очень обожаю. (Пауза). Лермонтов!

«В глубокой теснине Дарьяла,

Где роется Терек во мгле,

Старинная башня стояла,

Чернея на черной скале…».

(Он читает со старательностью и жестикуляцией школьника, весьма уверенного в себе).

«В той башне высокой и тесной

Царица Тамара жила:

Прекрасна, как ангел небесный,

Как демон коварна и зла!..»[118]

Я обожаю эти стихи, господин Черкасов!

Черкасов. Очень хорошо. Исправьте ошибку в документе!

Такэда. Здесь не место для грамматических упражнений.

Черкасов. Но вы нашли уместным читать стихи?

Такэда. Я желал вам напомнить, что мы знаем русский язык.

Черкасов. Тем более вам не к лицу делать школьные ошибки в русском языке!

Такэда. Здесь, черт возьми, неудобно писать пером!

Черкасов. Вы привезли помощников. Они вам помогут.

Такэда. Нами получен экстренный верховный приказ, чтобы получить от вас немедленным образом трупы убитых, вне дипломатических переговоров.

Черкасов. Вот и напишите об этом.

Такэда (посмотрел пристально на Черкасова. Обернулся, взял у младшего офицера портфель и ручку). Где писать?

Черкасов (положил на портфель бумагу). Исправьте и распишитесь. Вы знаете, как это делается!

Такэда написал.

(Прочел.) Можем продолжать наши переговоры. Я вас слушаю, майор!

Такэда. Как у вас здоровье?

Черкасов. Спасибо, ничего.

Такэда. Легко ли переносите местный климат?

Черкасов. Это наш природный климат.

Такэда. По учебникам истории и географии от вершин Урала до берега Тихого океана климат никогда не был русским!

Черкасов. Удивительно! А какой же это климат?

Такэда. Это скорее японский климат, чем русский.

Черкасов. Япония — страна восходящего светила. Я рекомендую вам монополизировать солнце.

Такэда. Но чем вы докажете, что это ваша земля?

Черкасов. Я имел случай показать вам это. Давайте говорить о трупах ваших людей!

Такэда. Теперь только осталось не стрелять и не наступать.

Черкасов. Мы никогда не стреляем и не наступаем.

Такэда. И не будем следить, кто именно виноват. Пусть об этом подумают министры.

Черкасов. Пусть подумают министры.

Такэда. Вам совершенно бесполезно держать трупы императорской армии в своих руках.

Черкасов. Нет, майор, мы составим акт, вы распишетесь.

Такэда. От души жаль, что у вас нет совести!

Черкасов. Почему у меня нет совести?

Такэда. Как бы ни был ожесточен бой, воюющие должны прекратить на время военные действия и искать убитых. Это делается на основе человечества…

Черкасов. С каких пор японская армия сделалась столь человечной?

Такэда. Тем более, у нас был конфликт, а не война. Но вы увозите куда-то трупы и не поставите нас в известность об этом!

Черкасов. Когда вы шли на нашу территорию, вы не поставили меня в известность об этом!

Такэда. Очень жаль, что не мог вести с вами бой, так как я не был на месте конфликта. Очень жаль, лейтенант!

Черкасов. Я уважаю воинственных людей, когда они молчат о своей храбрости.

Такэда. Где находится наш офицер?

Черкасов. Он имеет соответствующее его чину содержание.

Такэда. Что он делает?

Черкасов. По моим сведениям, он впал в религиозный экстаз.

Такэда. Почему вы не интересуетесь судьбой вашего солдата?

Черкасов. Он убит… убит вами.

Такэда. Чем вы можете доказать это?

Черкасов. В ночь после боя вы отвезли моего бойца в штаб. По дороге он был в бессознательном состоянии. Опасаясь, что он умрет до допроса, японцы вызвали врача в китайскую харчевню…

Такэда. Откуда может знать советский лейтенант такие подробности?

Черкасов. Из достоверных источников, майор, из весьма достоверных источников! Мы знаем, что поутру наш боец объявил голодовку. Он потребовал консула. Это очень развеселило ваших молодых офицеров. Тогда наш боец замолчал. Вы его пытали…

Такэда. Что?..

Черкасов. Вы два раза пытали его водой, потом отрубили ему кисти рук.

Такэда. Неправда! Он умер от ран, которые не давал перевязать. На его гроб мы положили венки и отнесли его на площадь. Всякий солдат отдавал честь вашему красноармейцу.

Черкасов. Если боец умер от ран, то за какую же доблесть вы окружили его прах воинскими почестями?

Такэда. Из уважения…

Черкасов. Бросьте, майор! На доблести наших бойцов вы хотите воспитывать своих солдат!

Такэда. Я желаю оставить эту тему. Вы помните мое заявление?

Черкасов. Я слышал и хорошо помню все, что сказал мне майор, но будет так: японцы напишут и распишутся, что они потеряли на чужой земле одиннадцать солдат, и получат их трупы в обмен на одного убитого ими нашего бойца.

Такэда. Вы не делаете никаких уступок?

Черкасов. Никаких.

Такэда. Вы отвечаете за свои слова?

Черкасов. Отвечаю.

Такэда. В этом случае наша императорская армия будет искать своих мертвых чинов прямым путем и получит их силой.

Черкасов. Кого вы пугаете, майор? Припомните, сколько раз вы нас хотели напугать? Скажите прямо: что вас больше интересует — трупы солдат или сопка Серебряная?

Такэда. Интересы великих держав недоступны понятиям молодого лейтенанта.

Черкасов. Любой боец на моей заставе знает ваши интересы, господин Такэда.

Такэда (любезно). Очень рад был познакомиться с вами, господин лейтенант! До свиданья!

Черкасов. Счастливого пути!

Такэда (улыбка, любезность). Буду неимоверно счастлив встретиться с вами в другой обстановке… где язык заменит оружие!

Черкасов. Буду так же рад осчастливить вас, майор!

Отдали честь друг другу и разошлись.

Картина вторая

Декорация первой картины — подножие сопки Серебряной. Солнечный день под вечер. Мансуров и Солонкин просматривают границу.

Мансуров. На заставе веселый день: лейтенант с бойцами из госпиталя вернулся, а у меня душа болит.

Солонкин. Почему болит?

Мансуров. Долгий сам будет козла жарить. Лучше бы он мое сердце жарил.

Солонкин. Не плачь, скоро на заставу пойдем. Долгому-то боевой орден будет!

Мансуров. А тебе, думаешь, не будет? И тебе будет!

Солонкин. Этого мы не можем знать!

Мансуров. Если знать не можем, зачем говорить?

Солонкин. Считай, месяц прошел, как я с Кульковым так же вот служил на Серебряной… Эх ты, Васятка!.. Василий… Горячий человек был! Замучили человека. Точно в воду глядел, всегда ведь говорил — живым в руки японцам не сдамся!

Мансуров. А разве он сдался? Нет, Кульков не сдался. За то и пытали, что он им не сдался.

Солонкин. Мансуров, машины едут.

Мансуров. Давно вижу.

Солонкин. На самую границу хлещут… Что-то японцы сделались отчаянными! То есть агрессивными, так сказать.

Мансуров (не отрываясь от наблюдений). Им надо завоевать сопку Серебряную. Офицеры на границу приехали. Узнал майора Такэду?

Солонкин. Где он?

Мансуров. Через ручей старика перетаскивает. Смотри, как он быстро крутится перед стариком! Неужели начальника дивизии на границу привезли? (Включает телефон, смотрит.) Жить не дает им сопка Серебряная. Хорошая сопка! На ней можно большие дела делать. (В телефон.) Застава! Слушаете?.. (Смотрит на часы.) Семнадцать тридцать семь. Старший наряда Мансуров. Высота Серебряная. На четырех автомобилях против нашей высоты высадилось пятнадцать японских офицеров.

Солонкин (вдруг). Со стороны горы Нянь-Шань[119] появился самолет!

Мансуров. Воздух! Двухместный самолет взял курс на нашу территорию… Разведчик, товарищ лейтенант!.. Слушаюсь, жду. (Солонкину.) Заставу подымают по тревоге. (В телефон.) Я, товарищ начальник!.. Самолет летит вдоль границы, высота метров четыреста. Офицеры смотрят в бинокль на нашу сопку. Наш левофланговый наряд обстреливает самолет. Полагаю, разведчик нарушил границу!

Солонкин. Майор Такэда развернул карту перед пожилым офицером.

Мансуров. Разведчик набирает высоту, пошел в Маньчжурию. Здесь мы узнали майора Такэду. Плотный, невысокого роста, все время подпрыгивает. Они карту смотрят. С ним седой человек… Нет, худой. Наверно, самый старший!.. Минуту, товарищ начальник! (Смотрит.) Офицеры садятся в машины. Такэда сел вместе со старым японцем. Машина скрывается за холмами. Вышли на дорогу… Ушли. Больше на границе никого нет, товарищ начальник! (Выключился. Солонкину.) Делай выводы!

Солонкин. А ты сам не понимаешь?..

Картина третья

Декорация первой картины второго действия — двор перед домом заставы. Вечер. Все убрано, как это было перед тревогой.

Черкасов, Бахметьев, старшина, Долгий, Таня, Софья. Все обступают Черкасова.

Черкасов (Бахметьеву). Михаил, как поступим с женщинами? Японцы затевают большую драку. (Старшине). Ближе к заставе подтягивай наши наряды, Сидор Григорьевич!

Старшина. Как близко прикажете?

Черкасов. А так, чтоб минут через десять после тревоги вся застава была бы в окопах.

Бахметьев. Кого они бросят на нас?

Черкасов. Да уж, наверное, нам окажут честь! Считаю, что на нас придется отборная часть. Дело будет ночью с расчетом на неожиданность… (Усмешка). А мы ничего не знаем, не ведаем, сидим семечки грызем. (Женщинам.) Милые мои, давайте вместе решим, где вам быть эту зиму? (Долгому.) А вы меня ждете, товарищ Долгий?

Долгий. Я имею повод сделать заявление на старшину!

Черкасов. Заявляйте.

Долгий. Товарищ старшина меня оскорбляет.

Черкасов. Доложите.

Долгий. Я прошу выдать гранаты на случай боя, а он отказывает!

Черкасов (старшине). Почему отказываете?

Старшина. По боевому расписанию у нас повар числится поваром.

Долгий. Видите? Я — кухня, и конец!

Старшина. Товарищ Долгий удивительно обижается… Но как же его числить?

Черкасов. Сидор Григорьевич, а ты в боевом расписании после слова «повар» поставь палочку, за палочкой — «гранатометчик»!

Старшина. Повар-гранатометчик?

Черкасов. Вот именно! А товарищу Долгому выдать хороший запас гранат. Может быть, ты надеешься, что он снова будет японскими гранатами драться? Нет, товарищ старшина, пусть он дерется нашими, это надежней.

Долгий. Благодарю вас, товарищ начальник!

Черкасов. Ступайте и больше не спорьте!

Долгий. Все исчерпалось, товарищ начальник! (Уходит со старшиной.)

Черкасов. Вам, Софочка, и вам, Таня, мой дружеский совет — на эту ночь покинуть заставу.

Софья. Никогда я с заставы в тыл не бегала и теперь не побегу. А ты, Таня?

Таня. Приказывайте!

Черкасов. По правилам мы вас должны эвакуировать.

Таня. Что ж… эвакуируйте!

Черкасов. Тут на дело надо смотреть трезво. Положение на границе опасное.

Вбегает старшина.

Старшина. Командиров просят к телефону!

Черкасов. Объясните, Софья Андреевна, наше положение!

Старшина, Черкасов и Бахметьев уходят.

Софья. Таня, подумай, зачем тебе подвергаться опасности?

Таня. Конечно, если я здесь стала лишняя…

Софья. Что? Подожди, не понимаю…

Таня. Вы мне прямо ответьте — когда пришла опасность, я вам стала в тягость? Я не нужна, так ведь? Я гожусь только в мирное время песенки петь?

Софья. Постой, ты говоришь не то!

Таня. Нет, вы скажите, почему вы хотите меня эвакуировать отсюда? Почему ты не эвакуируешься?..

Софья. Таня, мы жены, мы…

Таня. Вот-вот! Вы — жены?! А если я не жена боевого командира, то уж, значит, ничего не стою? Тогда передай своему начальнику, чтобы он за меня не беспокоился! Я вынесу любую опасность наравне с мужчинами и даже не покажусь ему на глаза! Я вам не помешаю! Не бойтесь! Пожалуйста, не замечайте меня!

Софья. Таня, ведь все может быть… А старики?..

Таня (думающе). Да-да-да… Если будет несчастье, то они не переживут. Я думала. (Вдруг.) Софья, ты не обижайся и дай мне самой решить. Может быть, я давно все передумала и решила?!

Софья (ласково). Таня…

Таня молчит.

Помнишь, ты ведь полковнику женой начальника отрекомендовалась, а полковник это принял всерьез!

Таня. К чему ты вспомнила?

Софья. Любит тебя Алексей Степанович! Вот к чему я вспомнила.

Таня. Не знаю, не чувствую, чтобы он меня любил…

Софья. Все бойцы чувствуют, а вы оба стали слепые и бесчувственные!

Таня. Софья, любит, а?.. Скажи, что ты головой ручаешься!

Софья. Ручаюсь!

Таня. Подумай сама, как же смогу бросить этот дом?

Входит Черкасов. Таня увидела его, уходит.

Черкасов. Что она говорит?

Софья. Она правильно говорит, Алексей Степанович! Не может девушка оставить наш дом. Она не помешает.

Черкасов. Я не говорил, что она помешает. Софья Андреевна, пожалуйста, не отпускайте ее от себя. Хорошо?

Софья. Хорошо, Алексей Степанович!

Входит группа бойцов. Среди них Шатров.

Шатров (продолжает рассказывать)…. Вы считаете, что мы мученики?! (Черкасову.) Товарищ начальник, они нас считают за «умер бедняга в больнице военной». Я вам могу сыграть «умер беднягу». (Молча, серьезно играет на гитаре и поет известную песню русско-японской войны.)

«Умер бедняга в больнице военной»

Долго, родимый, страдал.

Но перед самой своею кончиной

Про Порт-Артур вспоминал…».

Азиз!

Мансуров. Я.

Шатров. Чем с кухни пахнет?

Мансуров. Ты лучше спроси, чем с границы пахнет?

Шатров. Товарищ начальник, прекратить? Не время?

Черкасов (недовольно). Мансуров… (Недовольно покачал головой.) Товарищу Шатрову все известно.

Шатров. Но я хотел продолжить наш концерт.

Черкасов. Я не запрещаю! Мы на своей заставе живем, как жили. Мы своих праздников не отменяем. Понятно говорю?

Голоса. Понятно, товарищ начальник!

Входит старшина.

Старшина. Полковник прибыл, товарищ начальник!

Черкасов и старшина уходят.

Цыгорин (Мансурову). Чем с границы пахнет, мы это понимаем, а чем у нас с кухни пахнет? Расскажите!

Мансуров. С кухни несется запах шашлыка. Продолжайте, пожалуйста!

Шатров. Позвольте, на чем мы остановились? Вы считаете нас мучениками? Я, конечно, никому не желаю получить японскую пулю. Серьезно говорю. Но сам никак не сожалею, что попал в госпиталь. Я получил триста пятьдесят семь писем. От кого? За что? Иной раз читаешь, и слезы бегут… Стыдно, а чувство давит, понимаете ли… Мы спали в цветах, как магометанские красавицы… Но брат, бродяга, подводник в Балтике, прислал открытку, где написал одно слово: «Завидую». А я ему ответил телеграммой: «Служи!» Пойдемте к Долгому. А то обидится человек. Там я вам и расскажу, как мне фокстротом ногу лечили.

Кто-то из бойцов. Ври!

Шатров. Профессор прописал — три раза в день фокстрот-гимнастика. Я весь госпиталь обучал танцам. Пошли к Долгому!

Уходят. Входят полковник Копылов, Черкасов, Бахметьев.

Полковник. А еще какие новости?

Черкасов. Сейчас мне передали, что японцы на границу подвезли батальон пехоты. Приехали без света. Спичек не зажигают!

Полковник. А на нашей границе будет покой и тишина… Надеюсь, что командиры Пади Серебряной не позволили себе ни одного лишнего жеста!

Черкасов хотел отвечать, но полковник перебивает его.

А ты не хорохорься, товарищ начальник! Я же говорю — не позволили. Бойцы положение дела знают?

Черкасов. Все знают, вплоть до повара, товарищ начальник!

Полковник. Долго ли сумеешь драться, товарищ начальник? Давай считать трезво — на одного десять.

Черкасов. По моему опыту, застава будет драться часа два-три.

Полковник. Зачем же так много? Что мы, сироты? После первого выстрела минут через двадцать к нам подскачет первая группа… (Прислушался.) А ведь это Шатров на гитаре играет. Вы послушайте мотив! Эх, да разве знаете вы толк в этих мотивах? (Еще послушал.) По-моему, застава готова.

Черкасов. Можно проверить, товарищ полковник!

Полковник. Подожди. (Бахметьеву.) Пойдем посмотрим окопы. А ты, товарищ Черкасов, далеко от телефона не уходи!

Черкасов. Слушаюсь!

Полковник и Бахметьев уходят. Входит Таня.

Вы остаетесь?

Таня. Да.

Черкасов. Не надо бы этого делать!

Таня. Вы боитесь за меня?

Черкасов. Боюсь.

Таня. А почему вы не спросите у меня… Нет, это не то. Никуда я отсюда не поеду!

Черкасов. Люблю я вас, Таня. И рад, что вы остаетесь, и боюсь за вас. Перепутались мысли, и говорю грубо.

Таня. Что же вы раньше думали, милый мой?

Черкасов. Нашел время в любви признаваться! Неудачный я человек! Полковник узнает — съест!

В это время бойцы наполняют сцену. Играет Шатров. Кто-то поет. Таня и Черкасов остаются в стороне. Входят полковник, Бахметьев и Софья.

Полковник. Застава на празднике, а от меня скрывают? (Черкасову.) Нехорошо, товарищ начальник. Я жду, где бы мне поплясать. Оказывается, вот где! Играй, Шатров, я в гости приехал! (Черкасову.) Жена дома?

Черкасов. Жена?

Полковник. Жена, конечно!

Черкасов. Почему — жена?

Полковник. Это, брат, несусветный вопрос «почему»? Детям такой вопрос позволителен, но тебе не к лицу, товарищ начальник! Женишься тайком от людей… ладно… я стерпел! Мало ли у людей странностей! Но теперь бы пора и познакомить с женой!

Черкасов. О чем вы говорите, Никита Назарович?

Полковник. Брось, не выйдет. Зови жену.

Черкасов. Я не женат, товарищ полковник.

Полковник. Брось. А то серьезно обижусь.

Черкасов. Откуда вы взяли, Никита Назарович?

Полковник. Я с его женой почти всю ночь связь держал, а он мне несусветные вопросы задает! В конце концов я и спросить могу, с кем я связь держал? (Подошел к Софье). Здравствуйте, Софья Андреевна! Скажите, кто был на телефоне?

Софья (указывая на Таню). Она была.

Полковник (Тане). С кем я связь держал?

Таня. Со мной.

Полковник. Значит, вы и есть жена начальника заставы?

Таня. Да.

Шатров перестал играть.

Полковник (Черкасову). Под сукно прятал, в сундук запирал. Вышло! (Тане). Здравствуйте, дорогая моя, от души рад познакомиться с вами! Хорошо действуете в тревоге! Боевая выдержка, высокий дух. (Черкасову.) Цени!

Черкасов. Я ценю!

Полковник. Поздравляю, товарищ лейтенант!

Черкасов. Благодарю, Никита Назарович! Разрешите с женой побеседовать, Никита Назарович!

Полковник. К семейным делам не касаюсь.

Черкасов. Таня, когда вы решили?

Таня. Сейчас.

Черкасов. Это же страшно серьезный шаг. Вы останетесь жить на границе, на заставе?

Таня. Сейчас решить, по-моему, серьезней, чем в другое время. Я осталась жить на заставе.

Черкасов. И это правда?

Таня. Правда!

Черкасов. Правда, я не верю! Нет, я верю, но мне кажется, что это неправда!

Таня. Какая же тут невероятность? Обыкновенная девушка выходит замуж по любви за вас, молодой человек!

Вбегает старшина.

Старшина. Товарищ полковник, разрешите к старшему лейтенанту!

Полковник. Да.

Старшина. Товарищ начальник, вас вызывает Москва.

Полковник. Как — Москва?

Старшина. Москва требует вас к аппарату!

Черкасов, полковник, старшина уходят. Секунда замешательства. Вдруг Мансуров встает и молча поздравляет Таню. То же делает Шатров и другие бойцы. Бойцы это делают строго и серьезно. Черкасов и полковник возвращаются.

Черкасов. Товарищи красноармейцы, сейчас с нами говорила Москва.

Голос. Кто, товарищ начальник?

Черкасов. К нам на заставу позвонил нарком. Он приказал доложить последнюю обстановку на границе, спросил, что делает застава? Я ответил, что сегодня к нам вернулись бойцы из госпиталя, что мы устраиваем на открытом воздухе концерт своими силами. Нарком узнал, какие у нас артистические силы, я доложил. Потом он передал привет бойцам Пади Серебряной и, между прочим, сказал, чтобы застава не беспокоилась. В нужную минуту явится авиация, танки, армия. А подраться ребятам придется… так и закончил! Вот видите! Удивительно близко слышно Москву…

Пауза.

Таня. Что ж мы? Начинайте песню! Общую песню своими силами!

Постепенно возникает песня всей заставы, когда поют вместе красноармейцы и начальник. Полковник отвел в сторону Черкасова. Что-то сказал. Черкасов выходит. Застава поет. Вдруг вбегает старшина, за ним появляется Черкасов.

Старшина. Застава, к обороне! В ружье!..

Люди бросились в помещение. На несколько секунд сцена опустела. Потом вооруженные бойцы пробегают через сцену, некоторые прыгают в окна. Застава ощетинилась штыком. Погас свет. Пауза. Тишина.

Полковник. Ну вот… хорошо! Дадим отбой!

Черкасов. Отбой!..

Стук оружия. Ни одного возгласа. Полный свет на сцене. И как это бывает в действительности, люди оказываются на своих местах и делают то, что делали. Будто ничего не случилось.

Занавес

1938

Примечания

«Темп»

В августе 1929 года разъездной корреспондент «Правды» Н. Погодин был командирован редакцией на строительство самого крупного в стране Сталинградского тракторного завода. На основе наблюдений, сделанных им на Тракторострое он опубликовал серию очерков в «Правде», а затем, на этом же материале, написал свою первую пьесу «Темп», принятую к постановке ленинградским Красным театром и Театром имени Евг. Вахтангова.

Премьера спектакля «Темп» состоялась в Москве 11 ноября 1930 года. Постановщики: О. Басов, К. Миронов, А. Орочко, Б. Щукин. Художник — С. Исаков.

Основные исполнители: Болдырев — И. Толчанов, Максимка — В. Москвин, Картер — Л. Русланов, Дудыкин — Н. Державин, Гончаров — К. Миронов, Касторкин — Г. Хмара, Лаптев — Б. Щукин, Валька — Т. Блажина.

Несколько ранее, чем в Театре имени Евг. Вахтангова, прошла премьера «Темпа» в ленинградском Красном театре, который привез этот спектакль на гастроли в Москву. Пьеса «Темп» шла с успехом во многих театрах страны. Впервые была напечатана в 1931 году.

«Поэма о топоре»

3 января 1928 года в «Правде» был опубликован очерк Н. Погодина «Поэма стальная», где рассказывалось о борьбе коллектива Златоустовского завода имени В. И. Ленина за создание нержавеющей стали. На основе этого очерка Н. Погодин задумал написать пьесу. Его идею поддержал главный режиссер Театра Революции — Попов.

Летом 1930 года Н. Погодин, А. Попов и художник театра И. Шлепянов выехали в Златоуст, на место действия будущей пьесы. Пьеса «Поэма о топоре» была закончена Н. Погодиным в 1930 году. 6 февраля 1931 года в московском Театре Революции состоялась премьера спектакля. Постановщик — А. Попов, художник — И. Шлепянов, композитор — Н. Попов, режиссеры-лаборанты — Власов и Д. Тункель. Главные роли исполняли: Степан — Д. Орлов, Анка — М. Бабанова, Евдоким — А. Щагин, Лиза — К. Тер-Осипян, директор — Т. Соловьев, Кваша — И. Агейченков, Глеб Орестович — К. Зубов, Екатерина Петровна — Е. Страхова, Гипс — Н. Чистяков.

Пьеса «Поэма о топоре» была поставлена во многих городах страны. Впервые напечатана в 1932 году.

«Мой друг»

В январе 1932 года Н. Погодин приехал на Горьковский автомобильный завод, где в течение трех месяцев почти не отходил от директора завода — Г. Дыбеца, вникая в его дела и стиль работы. Драматург и директор сдружились, и Дыбец стал прототипом Гая. 31 мая 1932 года Н. Погодин закончил пьесу «Мой друг», а в ноябре этого же года в Театре Революции прошла премьера этого спектакля. Постановщик — А. Попов, художник — И. Шлепянов, композитор — А. Половинкин. Главные роли исполняли: Гай — М. Астангов, Кондаков — И. Агейченков, Зуб — Д. Васюков, Максим — Э. Рубштейн, Элла Пеппер — Б. Страхова, Ксения Ионовна — А. Рякина, Белковский — Т. Соловьев, Первый хозяйственник — Д. Орлов, Руководящее лицо — М. Штраух, Елкин — С. Киселев, Андрон — В. Белокуров, Колоколкина — М. Бабанова.

«Мой друг» был поставлен во многих городах страны.

Впервые пьеса «Мой друг» напечатана в 1932 году в ГИХЛ.

После бала

Тема пьесы возникла у Н. Погодина случайно. Однажды, читая в газете очерк о молодой девушке-колхознице, разоблачившей врагов колхозной жизни, драматург увлекся острой конфликтностью материала и решил на его основе написать пьесу.

После неудачи с первым вариантом пьесы, названной «Кометы», Н. Погодин поехал в Коломну, где много ездил по колхозам, изучая жизнь. Новый вариант пьесы был назван им «После бала».

12 апреля 1934 года в Театре Революции состоялась премьера спектакля. Постановщик спектакля — А. Попов, художник — И. Шлепянов. В основных ролях: Маша — М. Бабанова, Кременской — А. Лукьянов, Дудкин — Н. Плотников, Людмила — Ю. Глизер, Барашкин — В. Белокуров.

Пьеса «После бала» шла во многих городах страны.

Впервые была напечатана в 1934 году в ГИХЛ.

Аристократы

23 июня 1933 года Н. Погодин в письме к жене сообщает: «… Мне поручено написать кинопьесу или литературный сценарий на материале Беломорского канала… Дали мне день на раздумье. Подумал. А почему не поработать».

Вскоре с группой писателей Н. Погодин выехал на Беломорканал. На материале своих наблюдений он написал киносценарий «Заключенные» и пьесу «Аристократы», которая была принята московским Реалистическим театром.

Премьера спектакля состоялась 30 декабря 1934 года. Постановщик — главный режиссер театра Н. Охлопков, режиссер — Г. Фролов, художники — В. Гицевич, В. Корецкий, Б. Кноблок, композитор — А. Голубенцев. Роли исполняли: начальник — В. Новиков, Громов — А. Абрикосов, Митя — Г. Николаев, Костя-Капитан — П. Аржанов, Садовский — Н. Голенков, Боткин — П. Гуров, Лимон — С. Князев, Берет — М. Карликовский, Соня — В. Беленькая, Дама-Нюрка — Е. Ибрагимова-Добжанская, Татуированная — Н. Угрюмова, Нинка — Н. Березовская, Маргарита Ивановна — Р. Маматкина.

В 1935 году спектакль «Аристократы» показали многие театры страны и пьеса была переведена на английский, китайский, чешский, норвежский языки. Впервые пьеса была напечатана в 1935 году в журнале «Красная новь» № 4.

Падь Серебряная

В начале 1937 года, по просьбе режиссера А. Попова, Н. Погодин выехал на Дальний Восток, чтобы написать для Центрального театра Красной Армии пьесу о пограничниках.

24 января 1937 года он пишет жене из Владивостока: «Новостей еще очень и очень мало, все прислушиваюсь, вхожу в этот край, стараюсь понять самое главное и до этого понимания мне все еще очень и очень далеко. Попытаюсь поговорить с маршалом, как приедет, а потом брошусь в гущу жизни. Там все станет на свои места…»

В письме С. Юткевичу от 7 июля 1938 года он сообщает об окончании «Пади Серебряной»: «Я написал пьесу. Кажется — это будет здорово. Во всяком случае, я выдержал экзамен. Театр Красной Армии потирал руки: «А ну, а ну?» Я прочел с печалью в душе. Я очень боялся. Они сказали: Верно. Вышла граница, вышел Дальний Восток. Вышло. Даже вышли японцы. Ну, я рад…»

И все же страхи драматурга были не напрасными. После большого количества переделок, связанных со спецификой военного материала, премьера спектакля «Падь Серебряная» состоялась только в январе 1939 года. Постановщик — А. Попов режиссеры — Д. Тункель и Б. Афонин, художник — Н. Шифрин, композитор — К. Листов.

Роли исполняли: Черкасов — П. Никандров, Бахметьев — М. Майоров, Софья Андреевна — Е. Вишневская, Таня — Л. Добржанская, Кульков — Р. Ракитин, Солонкин — Б. Рудый, Шатров — В. Кручинин, Мансуров — И. Голицын, Долгий — А. Малокиенко, Цыгорин — М. Зиновьев, Девяткин — Н. Коновалов.

Пьеса «Падь Серебряная» благодаря своей актуальности пользовалась большим успехом и была поставлена в очень многих театрах страны. Впервые была издана в 1939 году в издательстве «Крестьянская газета».

А. Волгарь

Иллюстрации

«Темп» Сцена из спектакля. Театр имени Евг. Вахтангова. Москва. 1930

«Темп» Сцена из спектакля. Театр имени Евг. Вахтангова. Москва. 1930

«Темп — тысяча девятьсот двадцать девять» Руководящее лицо — Г. Менглет, Гай — Р. Ткачук, Софья — Т. Пельтцер. Театр сатиры. Москва. 1971

«Темп — тысяча девятьсот двадцать девять» Сцена из спектакля. Театр сатиры. Москва. 1971

«Темп — тысяча девятьсот двадцать девять» Сцена из спектакля. Театр сатиры. Москва. 1971

«Поэма о топоре» Сцена из спектакля. Театр Революции. Москва. 1931

«Поэма о топоре» Анка — М. Бабанова, Степан — Д. Орлов, Имагужа — Г. Милляр. Театр Революции. Москва. 1931

«Мой друг» Гай — А. Попов, Руководящее лицо — Б. Ситко. ЦТСА. Москва. 1957

«Мой друг» Гай — И. Соловьев, Елкин — В. Лекарев. Театр имени Ермоловой. Москва. 1961

«Мой друг» Гай — М. Астангов. Театр Революции. Москва. 1932

«После бала» Кременской — А. Лукьянов, Маша — М. Бабанова. Театр Революции. Москва. 1934

«После бала» Сцена из спектакля. Театр Революции. Москва. 1934

«Аристократы» Сцена из спектакля. Реалистический театр. Москва. 1935

«Аристократы» Костя-Капитан — П. Аржанов. Реалистический театр. Москва. 1935

«Падь Серебряная» Таня — Л. Добржанская, Мансуров — И. Голицын. ЦТКА. Москва. 1939

1

В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 39, стр. 13.

2

М. Горький, Собрание сочинений в 30-ти томах, т. 29, стр.489.

3

В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 42, стр. 346.

4

Хлюст (простореч.) — нахальный, пронырливый человек.

5

Чербельмен — О. Чемберлен (1863–1937) — английский государственный деятель; в 1927 году, будучи министром иностранных дел, добился разрыва дипломатических отношений между Англией и СССР.

6

Соловки — монастырь на Соловецком острове в Белом море, бывший местом ссылки.

7

Аврора — в римской мифологии богиня утренней зари и дневного света.

8

Фордизм — капиталистическая организация и рационализация производства, впервые введенные в США на предприятиях Генри Форда старшего (1863–1947).

9

Тейлоризм — капиталистическая система принципов и методов организации труда, названная по имени ее автора, американского инженера Ф. У. Тейлора (1856–1915). Для системы Тейлора особенно характерно хищническое использование рабочей силы.

10

«Вам девятнадцать лет…» — популярный романс 20-х годов.

11

Миликтриса — Милитриса Кирбитьевна, сказочный персонаж. Это имя употребляется образно, как отрицательная характеристика женщины.

12

Садитесь, пожалуйста (англ.).

13

Простите! Не хотите ли вы посмотреть этот альбом, сэр (англ.).

14

«Любви все возрасты покорны…» — слова арии Гремина из оперы П. И. Чайковского (1840–1893) «Евгений Онегин».

15

Я, русский инженер, обращаюсь к вам как к коллеге (англ.).

16

Не думаю, что большевики — сумасшедшие, безумцы не строят заводов (англ.).

17

Но они сумасшедшие не в прямом смысле. Не в прямом смысле (англ.).

18

ГПУ — Государственное политическое управление, созданное в 1922 году вместо ВЧК — Всероссийской чрезвычайной комиссии. В 1934 году реорганизовано в НКВД — Народный комиссариат внутренних дел.

19

«Пьян, как царь Давид»— по библейскому сказанию израильский царь Давид мог пить сколько угодно и не быть пьяным.

20

Софистика — умышленное применение ложных доводов для доказательств заведомо ложных положений; лжемудрствование.

21

Соломон — по Библии — третий израильский царь. Согласно легенде, обладал величайшим умом.

22

Соломон — по Библии — третий израильский царь. Согласно легенде, обладал величайшим умом.

23

Очкур (обл.) — пояс, опояска, стягивающая штаны.

24

Илья-пророк — в иудейской мифологии ревностный защитник религии, грозный обличитель «нечестия».

25

Монмартр — район Парижа, населенный преимущественно представителями богемы.

26

«Черный человек, черный, черный…» — строки из поэмы С. Есенина (1895–1925) «Черный человек».

27

Нарым — поселок в Западной Сибири, бывший местом ссылки.

28

Мендель Маранц — литературный герой многих произведений американского писателя Д. Фридмана, популярного в середине 20-х годов.

29

Кобель меделянский — Меделянка — крупная порода догов.

30

Долго они еще собираются продержать меня в воздухе? (англ.).

31

Скажи этим идиотам, чтобы они спустили меня. В чем дело, черт побери? (англ.).

32

Михаил-архангел — по легенде старший ангел, постоянно ведущий борьбу с сатаной.

33

Пусть убираются к дьяволу! Чтоб им лопнуть! Безобразие! Позор! (англ.).

34

ВСНХ — Высший Совет Народного Хозяйства. Основан декретом ВЦИК 1 декабря 1917 года.

35

«На воздушном океане… — строки из поэмы М. Ю. Лермонтова (1814–1841) «Демон».

36

Кержак (обл.) — старообрядец.

37

«Потомок Чингис-хана» — кинокартина В. И. Пудовкина (1893–1953).

38

Левша — герой произведения Н. С. Лескова (1831–1895) «Сказ о Тульском косом левше и о стальной блохе»; синоним русского умельца.

39

«Седохом и плакохом» — церковно-славянское выражение, означающее — сидели и плакали.

40

Бусорь (народное) — глупость, дурь, придурь.

41

Демидовка — рабочий район города Златоуста.

42

«Ах, родина! Какой я стал смешной…» — строка из стихотворения С. Есенина «Русь советская».

43

Покров — православный праздник, отмечаемый в октябре.

44

ОДН — «Общество долой неграмотность!»

45

Ярославна — героиня оперы «Князь Игорь» А. П. Бородина (1833–1887).

46

Женотдел — отделы партийных организаций по работе среди трудящихся женщин.

47

Вавилон. — По библейскому сказанию, там начали строить башню до небес, чем вызвали гнев божий и он наказал людей, вызвав «смешение языков», в результате чего строители перестали понимать друг друга. Слова «вавилонское столпотворение» употребляются в смысле суматохи и бестолочи.

48

Рембрандт ван Рейн (1606–1669) — гениальный голландский художник-реалист.

49

«Однозвучно гремит колокольчик…» — романс А. Л. Гурилева (1803–1858).

50

Ницше, Фридрих (1844–1900) — немецкий философ-идеалист.

51

«Одинок и заброшен…» — песня беспризорников начала 20-х годов.

52

Ломброзовский тип — согласно учению итальянского психиатра и криминалиста Чезаре Ломброзо (1835–1909), тип «преступного человека» от рождения.

53

Чека (ВЧК) — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, созданная 7 декабря 1920 года.

54

Форд, Генри — основатель автомобильного треста «Форд-мотор К°» в 1903 году.

55

СТО (Совет Труда и Обороны) — комиссия при Совете Народных Комиссаров РСФСР, существовавшая с 1920 по 1937 год.

56

«Но я пятьсот восемнадцать/». — Речь идет о 518 самых значительных промышленных предприятиях, указанных в первом пятилетнем плане.

57

«И пошли они, солнцем палимы…» — строка из поэмы Н. А. Некрасова (1821–1878) «Кому на Руси жить хорошо».

58

Ротшильд М. А. (1743–1812) — основатель династии финансовых магнатов Европы; синоним очень богатого человека.

59

Сольц А. А. (1872–1940) — член Президиума ЦКК (Центральной контрольной комиссии) ВКП(б).

60

Ботать — качать, стучать ногами.

61

Эдем — по библейской легенде, земной рай, где до грехопадения жили Адам и Ева. В переносном смысле — благодатный уголок земли.

62

Дурашкин — ошибочно названный Н. Погодиным персонаж из зарубежных комических лент, популярных у русского дореволюционного зрителя, с участием Андре Дида, создавшего образ Глупышкина.

63

Вера Холодная (1893–1919) — одна из популярнейших актрис русского дореволюционного кино.

64

Варварка — старое название улицы Разина в Москве.

65

Негорелое — железнодорожная станция на линии Минск — Барановичи. В тот период здесь проходила граница с Польшей.

66

Гусь-Хрустальный — город Владимирской области, крупный центр стекольного производства.

67

Бемсков стекло — точнее, богемское — толстое и крупноразмерное, главным образом витринное стекло, изготовлявшееся кустарным ручным способом.

68

Политотделы — организованы в 1933 году во всех машинно-тракторных станциях и совхозах для подъема сельского хозяйства.

69

Бова-королевич — герой русской богатырской повести, совершавший свои подвиги во имя любви к царевне Дружевне.

70

«Снился мне сад в подвенечном уборе…» — популярный русский романс начала XX века.

71

Гименей — божество брака в античной мифологии. Отсюда — узы Гименея.

72

Царица Тамара (1184–1213) — грузинская царица, отличавшаяся, по преданию красотой и коварством.

73

Купидон — в древнеримской мифологии бог любви; изображался в виде крылатого мальчика, вооруженного луком и стрелами.

74

«Но я другому отдана…» — строки из поэмы А. С. Пушкина (1799–1837) «Евгений Онегин».

75

Плоиться — завивать волосы, располагая их ровными рядами.

76

«Лапти» — роман П. Замойского (1896–1958), посвященный коллективизации.

77

Фронда — оппозиция, недовольство, демонстрация своего несогласия.

78

Версаль — резиденция французских королей со времен Людовика XIV (1710–1774).

79

Прифификаться — принарядиться.

80

Фортуна — древнеримская богиня случая, судьбы, счастья.

81

Маммонская жадность — олицетворение корыстолюбия и стяжательства.

82

«Люблю тебя, Петра творенье…» — строки из поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник».

83

«На берегу пустынных волн…» — строки из той же поэмы.

84

«Авраам, роди Исаака, Исаак, роди…» — Авраам и Исаак — мифические родоначальники иудейского народа.

85

Страдивариус (Страдивари Антонио, 1644–1737) — знаменитый итальянский скрипичный мастер.

86

Штраус Иоганн (1825–1899) — выдающийся австрийский композитор, автор знаменитых венских вальсов и оперетт.

87

Беломорский лагерь заключенных — лагерь на строительстве Беломорско-Балтийского канала, сданного в эксплуатацию 20 июня 1933 года.

88

Павел Буре — известная швейцарская часовая фирма.

89

Ветхий завет — часть Библии, собрание иудейских «священных книг», рассматриваемых как священные и в христианстве.

90

Мозер — известная часовая фирма.

91

Бутырка — Бутырская тюрьма в Москве.

92

Чекисты — сотрудники Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

93

Урки (воровской жаргон) — воры, бандиты.

94

Торгсин — торговля с иностранцами, которая велась в 30-х годах на золото и валюту.

95

Монте-Карло — город в княжестве Монако, знаменитый своими игорными домами.

96

Магдалина — Мария Магдалина — по библейской легенде, блудница в Древнем Иерусалиме; была исцелена Иисусом, изгнавшим из нее «семь бесов», после чего она раскаялась и стала ревностной христианкой.

97

«Поутру объявленье в газете…» — строки из народной песни «Швейка».

98

Чухновский Б. Г. — известный полярный летчик, участвовавший в спасении экспедиции Нобиле.

99

Туфта (жаргон) — очковтирательство, обман.

100

Баталов Н. П. (1899–1937) — заслуженный артист РСФСР, артист МХАТ, много снимавшийся в кино. Лучшая картина с его участием «Путевка в жизнь» (1931) режиссера Н. Экка, одна из первых звуковых картин.

101

«Вспомним царя Давида и всю кротость его» — библейский текст, перенесенный в Евангелие. Давид, по Библии, — второй израильский царь (XI в. до н. э.).

102

«И, как в древности, перед лицом содомских несчастий неустанно блудуют». — Содом и Гоморра — города Древней Палестины, жители которых, согласно библейской легенде, вели нечестивый образ жизни, за что бог покарал их, наслав на города землетрясение и огненный дождь.

103

Апостол Петр — один из мифических 12 апостолов, изображаемый ближайшим учеником Христа; по легенде, трижды отрекся от него, когда Христос был арестован в Гефсиманском саду.

104

Лешегон (народное) — ленивый человек, лодырь.

105

Дульцинея — персонаж романа испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведра (1547–1616) «Хитроумный идальго Дон-Кихот Ламанчский».

106

Эдисонствует — в данном случае — изобретает. От фамилии знаменитого американского изобретателя Томаса Эдисона (1847–1931).

107

ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения для подъема затонувших кораблей и производства аварийно- спасательных работ.

108

«Ты успокой меня…» — романс из репертуара А. Н. Вертинского (1889–1957).

109

Гельцер Е. В, (1876–1962) — выдающаяся советская балерина, народная артистка РСФСР.

110

Юлий Цезарь (Кай Юлий, 100–44 гг. до н. э.) — римский государственный деятель и полководец.

111

Панамский канал — искусственный водный путь, соединяющий Атлантический и Тихий океаны; построен в конце 70-х годов XIX века.

112

Диабаз — горная порода, сходная с базальтами.

113

Падь — глубокий овраг, ущелье

114

Маньчжоу-Го — марионеточное государство, созданное в 1932 году Японией после захвата северо-восточной части Китая и Маньчжурии. Использовалось Японией как плацдарм для нападения на СССР.

115

Чалдон (обл.) — сибиряк-русский, коренной житель Сибири.

116

Нежданова А. В. (1873–1950) — замечательная русская певица, народная артистка СССР.

117

Сун-Цзы (VI–V вв. до н. э.) — выдающийся полководец и военный теоретик Древнего Китая, прославился как автор трактата о военном искусстве.

118

«В глубокой теснине Дарьяла…» — строки из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Тамара».

119

Нянь-Шань — горный хребет, расположенный в северо-западной части Китая.

Content

Николай Погодин
Собрание сочинений в четырех томах
Том 1

Жизнь и творчество Николая Погодина

Темп

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие третье

Действие четвертое

Картина первая

Картина вторая

Поэма о топоре

Действующие лица

Пролог

Действие первое

Эпизод первый

Эпизод второй

Действие второе

Эпизод первый

Эпизод второй

Действие третье

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпилог

Мой друг

Действующие лица

Действие первое

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Действие второе

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Действие третье

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпилог

После бала

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Аристократы

Действующие лица

Действие первое

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпизод шестой

Эпизод седьмой

Действие второе

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпизод шестой

Действие третье

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Действие четвертое

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Эпизод шестой

Падь Серебряная

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Действие третье

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Примечания

Иллюстрации

1