Игорь Владимирович Федорцов

Сталкер-югенд или Умереть под солнцем

***В дни предыдущие. Уровень B, сектор 16.

Взрыв вовсе таковым не показался. В воздухе с резким нарастанием зашипело, глухо стукнуло, одновременно полыхнуло вверх и в стороны и, разорвало темноту ярчайшим жаром. Из Рапторов больше повезло Тонни по прозвищу Дейноних[1]. Сжатой в плотный кулак волной парня ударило в грудь, развернуло и вышвырнуло обратно в коридор, следом громко захлопнув дверь с бронированной стеклянной вставкой. Не задержись Тонни завязать шнурок — сгинул бы со всеми. Не торопись нагнать товарищей, вообще не пострадал бы. Не захлопнись дверь, легко бы (относительно, весьма относительно) не отделался. А так… С серединки на половинку. Ни жив, ни мертв.

Столь паршиво Тонни не чувствовал себя со школьного выпускного, когда на радостях, до рыготины и обморока, перепил бадяжного пойла. Отходняк мучил три дня. Сейчас не на много лучше, но сознания не потерял. Лежал, вжимаясь затылком в стену и, с мистическим ужасом наблюдал безумство пламени в замкнутом пространстве ангара. Как оно гудит, выжигая воздух. Щемится в вентиляционные отводы и колодцы. Тянется до глухих и потаенных уголков. Пробует крепость перегородок и дверей. Под безумным натиском стальная преграда между ним и бушующей стихией настораживающе потрескивает и деформируется. Огню тесно и мало. Огню нужен он.

− Как же это? — шевелил сухими губами Тонни, боясь отвести взгляд. — Как же…

Тешиться надеждой, кто-то из спутников уцелел, выжил в огненной кутерьме, глупо. Не дано им выжить. Не создалось условий и не представилось возможности случиться маленькому плохонькому чуду. Уже то, что сам Тонни жив — чудо! Остальным от него (от чуда конечно!) не перепало и крохи. Парень в бессилии выругался, тоскливо ощущая себя малой остаточностью от великого братства, именуемого Рапторами и, переставшего существовать, как только к потолку взметнулось пламя.

От обиды и жалости Тонни заплакал. В восемнадцать очень даже легко. Слезы навернулись на глаза и скоро потекли по щекам, к уголкам губ, на подбородок. Некоторые он слизывал, ощущая соленость, некоторые промокал грязным рукавом куртки. В глубине отчаявшейся души Тонни понимал позорность своих слез — Рапторы не одобрили бы нюней, но ничего поделать с собой не мог или не хотел. Поэтому всхлипывал, шмыгал носом, гоняя жидкие сопли, и тяжело вздыхал.

Выплакав положенное по чужим судьбам, обратился к собственной. Хотение солидарно сдохнуть, во имя великой дружбы и торжества справедливости уступило беспокойству и озабоченности о себе. На первый раз беглого осмотра достаточно. В счастливом везении обнаружился изъян. То, что взрывом его выкинуло из ангара, вовсе не означало спасения. Отсрочку и не более. У него сломаны ребра. Два точно. Крепко ударился (какова ирония!) о пожарный ящик. Молния правого нагрудного кармана ободрала красную краску и походила на свежий рубец. Тонни боязливо и морщась, заглянул под куртку. Нигде не кровило. Но ребра полбеды. Не критично. Беда − правой ногой не шевельнуть. Выше колена не естественно выгнута, очевидно, перелом. Ниже колена из средоточия жгучей боли, проткнув джинсу, торчал подозрительно острый осколок. Чего? Пластмассы, стекла, кости?

Тонни поддернул штанину скрыть повреждение. Не хватило характера узнать правду. Что дальше? Слезы он выплакал, жалость исчерпал, поэтому проорал, сбивая подступившую панику.

− Ну почему так?

На голос ответило шипение и фырчание угасающего огня. Желто-рыжий хищник живо отреагировал на его ор. Бился в стекло, впекая пузыри и нализывая потеки. Просовывал под дверь жадные огненные когти, облупляя покрытие с пола.

Тонни спохватился, когда обвисли и закапали серебристым дождиком декоративные ребра алюминиевой решетки. Поспешил отползти. Острая пронизывающая боль затрудняла и сковывала движения, но он старался не обращать на нее внимание. Ему не следует тратиться на это…

Мысль оказалась правильной, а действия своевременными. Стекло выдулось линзой, лопнуло и, огненный протуберанец снизу доверху облизнул стену, где минуту назад находился Тонни. Пожарный ящик моментально из красного превратился в черный. Разбитое нутро вывалило обугленные кольца водонапорного рукава.

− А вот хер тебя! Хер! — порадовался Тонни своей расторопности.

Пережидая пока боль уймется, для острастки, покричал обидное отступающему пламени. Не совладал с бурными эмоциями, сорвался, и торжество обратилось в истерику. Тонни одолел безудержный смех, как еще совсем недавно терзала жалость и текли слезы.

Финал противостояния человека и стихии получился незавидным. Триумф жизни над смертью не состоялся. Огонь угас… умер… исчез и… и унес с собой свет. Тонни обмер, ощущая сомкнувшуюся вокруг него, пропитанную гарью пластика и резины, темноту. Непослушными подрагивающими руками извлек из кармана запасной фонарик. Прежний выбило взрывом, и он пропал в ангаре. Посветил влево-вправо. В обе стороны кишка темного коридора. Свет не добивает и двадцати шагов. Не зря же фонарь звали слепышом.

Луч предательски мигнул, напоминая владельцу о недостаточности заряда. Долбанный конструктор не предусмотрел уменьшение яркости, но посчитал новаторством внедрение импульсного режима. Чем меньше заряд, тем реже световые импульсы. Ну не сволочь ли?

− Поборемся, − как можно уверенней пообещал Тонни. Кого и зачем обманывать? Он не боец. Вернее, числился в таковых. В Armpit[2], сетевую развлекуху, захватившей умы его ровесников. А по жизни? По жизни середнячок. Один из…. Такими хорошо командовать — не подкачают и безнадежно ставить в командиры — не справится.

Коридор не место разлеживаться. В темноте уже скреблось, цокотило коготками, попискивало. О пагах Тонни осведомлен. Парень попробовал шевельнуть ногой. Острая боль прострелила до самой макушки. Он стиснул зубы не застонать. Не застонал. Маленький плюсик в копилку победы. Что еще туда положить? Нечего. Тонни еще раз посветил в обе стороны коридора. Зачем-то осмотрел потолок. Понятно, почему не действуют аварийки. Их попросту нет. Выдрали давным-давно.

− Куда-чего теперь? — спросил Тонни шепотом, не позволяя эху зацепиться за звук слов. В непроглядной темноте собственный искаженный голос слышится особенно жалким.

Принимать решения всегда тяжело. Тяжело принимать их за других, тяжело принимать за себя. Но сейчас выбора нет. Боль напомнила ему о ранах. Их следовало еще раз осмотреть и попробовать мало-мальски обработать. Натекшая под ногой лужица отливала ртутной чернотой.

Идея заползти куда потише, выглядела разумной. Убраться из коридора, зализать раны, спокойно обдумать сложившуюся непростую обстановку. Так подумалось. Хотя одно то, что ранее он никогда подобной расчетливостью не страдал, а решения принимал скоропалительные, должно было настораживать. Но Тонни слишком паршиво, предаваться самоанализу. Он нуждается в убежище. Что не понятного? Просто и коротко. На поверку, а признаться в этом трудно, почти невозможно, даже самому себе, Тонни растерялся. Он привык к стае. Привык быть в стае. На отдыхе, в игре, в учебе, в жизни. Когда ты прикрываешь чью-то спину, и кто-то прикрывает твою. Ты не бросаешь, не бросают тебя. В мире нет места одиночкам. Команда − это все! «Один в поле не воин» уже не расхожая поговорка — приговор. И он вынесен. И сейчас прикрыть спину может только стена. А лучше четыре. Потому ему и требуется убежище. А еще Тонни, как и большинство, боялся темноты. Что поделать, человек есть и будет дитем света. Без света он немощен и слаб.

Припомнилось подходящее место. Кубрик в начале коридора. Не закрыт. Потому и не заглянули. Внимание привлекают только закрюченные и запертые.

Превозмогая боль, отзывавшуюся не только на всякое движение, но и всякую мысль двигаться, Тонни полз, собирая грязь и пыль на одежду и оставляя кровавый штрих-пунктир. Делал частые остановки. Постреляв во тьму светом, убедиться в безопасности, складывал руки и ложился лбом. Слушая тишину, разговаривал с болью как с живым существом. Выклянчивал отстать от него, оставить в покое. Боль не слушала увещеваний, и он, собравшись духом и силами, полз дальше. Когда терпеть становилось невмоготу, заглушал мучения пением одной строки. Петь одну строку сомнительное обезболивающее, но других взять не откуда. Аптечка находилась в рюкзачке Хасса Барионикса[3].

−… Всех нас ждут…. когда-то… лучшие времена…. Всех нас… ждут… когда-то… лучшие времена…. Всех нас…

Изредка, опережая вспышки боли в ноге и груди, острой булавкой беспокоила мысль, вероятно, он ошибается, и двигаться следует в противоположную сторону. По карте и приложенным схемам, которыми пользовался Марк, кэп Рапторов, впереди значилась оранжерея. Возможно, так и следовало поступить, но двигаться назад не в пример легче. Мало шансов для неожиданностей. А Тонни больше не хотел неожиданностей. У него на них не осталось сил.

Пятичасовой путь разрядил его как аккумулятор. Оставшиеся двадцать метров не одолеть ни за что.

− Ни за что, − повторял и повторял Тонни, баюкая себя и наслаждаясь покоем. Даже боль не казалось ему столь ужасающе нетерпимой. Оказывается ко всему можно притерпеться. На все согласиться. И не чувствовать никаких угрызений. Ты сделал все что смог. Все. Но когда над тобой уже ничто не властно, остается страх, великий стимул и великолепный анальгетик. Человек не настолько герой, насколько хочет выглядеть перед другими или убедить себя самого.

Страх заставил Тонни проползти несчастные последние двадцать метров и перевалиться через порог. Уткнуться лицом в пыльный пол и толи рычать, толи плакать от счастья. Он справился, он молоток!… Еще одна маленькая победа. Из маленьких побед, складывается большая. Из больших — великая. Таков был девиз Рапторов. Когда они еще сами были. Когда он был одним из них.

Боль пульсировала в такт кровотоку. Донимала жажда. Парень облизнул пересохшие губы. Жажда сделалась сильней. Перевернулся на спину. Не торопясь отстегнул фляжку, ощущая под пальцами зубастую морду тираннозавра − символа команды, сделал глоток. Посмаковав теплую воду, позволил себе приложиться к фляжке второй раз. Надо экономить. Но не удержался хлебнуть снова. В желудке образовалась тяжесть и Тонни затошнило. Он не удержал, отрыгнул выпитое. Во рту узнаваемый привкус желчи, разбавленный солью крови. Открытие не из обнадеживающих. Выходило, повреждены внутренности. Печенки-селезенки.

− Плевать.

Он думал явить твердость духа, на самом деле подтвердил сдачу. Безоговорочную капитуляцию.

Совершенно ничего не хотелось предпринимать, ни о чем не желалось думать. Он постарался притерпеться к боли. Заключить с ней временный союз. Пять минут покоя, и потом он весь её. Боль поддалась уговором и, Тонни смежил веки, погружаясь в пустой, но желанный сон.

Закрыл глаза — открыл глаза. Ему почудилось, или он слышал шаги? Конечно, почудилось! Кому здесь быть? Но… Но, нет же! Точно шаги! Точнее не бывает! За короткое время он пережил вихрь чувств. От радости спасения до ужаса быть обнаруженным. Что если это переселенцы? Или бродяги? Или изгои? Он их никогда не встречал, но много слышал. Разное. Плохое. И встреча с ними не прибавляла шансов на спасение. Скорее гарантировано убавляла.

Но кто бы это ни был, он нашел укрытие. Тонни почувствовал острый неприятный запах. Будто покойник облился яблочным уксусом.

− Я здесь, − промямлил Тонни. Он никак не мог нашарить фонарик, включить.

− Знаю, − спокоен голос невидимки. Даже не спокоен. Холоден, как голос врача утомленного выслушиванием нескончаемых стенаний немощных пациентов.

− Вы кто? — поинтересовался Тонни, до рези напрягая глаза угадать фигуру. Но тьма кромешная. Может он бредит и, никого рядом нет?

− Имеет значение?

− Не особенно. Но все равно я вам рад, − совсем уж бесцветно произнес Тонни. Он держал в уме переселенцев, бродяг и изгоев. Никого другого здесь встретить не дано. Никто другой в заброшенные сектора Термитника не ходит.

− Если испытываемое мною чувство допустимо отнести к разряду радости, тогда взаимно.

− У меня нога сломана. И ребра… и печет.

− Ты не в лучшей форме.

Тонни почувствовал касание к поврежденной ноге. Боль обожгла так — перехватило дыхание.

− Осторожно!

− Уже, осторожен.

Через Тонни перешагнули. Он с запозданием сообразил, невидимка легко ориентируется в темноте. Изгой?

− Вы кто? — встревожился Тонни и принялся интенсивней шарить по полу в поисках фонарика. Запах усилился и ослаб.

«Подобрал?» — догадался парень. Он уже не так радовался неизвестному. Потому как теперь становилась неизвестна его собственная судьба.

− Собираешься спрашивать об этом всякий раз?

− Просто хочу знать.

− Во многих знаниях многие печали. Не так ли? — пошутил невидимка и, судя по шуму, пристроился где-то сесть.

− Вам трудно назваться?

− Не трудно. Но зачем?

− Принято…

− Имя такое же слово как стол или стул. Само по себе ни о чем не скажет. Оно лишь вызовет определенные ассоциации о знакомых вещах. А мы не знакомы.

− Тогда что вы тут забыли? Или кого ищите? — осторожничал Тонни. Невидимка нес какую-то невразумительную лабуду. Говорят, такое бывает с теми, кто долго живет один, как изгои и не брезгует каннибализмом.

− Еще один абсолютно не нужный вопрос.

Тонни лихорадочно соображал. Необходимо что-то говорить. Обязательно говорить. Психологи утверждают, любой разговор сближает. Даже врагов.

− Рискну предположить, вы герой и вызвались спасать мир, а я вам удачно подвернулся в этой конуре.

Попытка острословить провалена.

− С чего такое предположение?

− Да, так. Подумалось.

Похоже, о сближении нечего и мечтать.

− Ценю твою способность не падать духом (сильно сказано!) в столь плачевном состоянии. Но герои не спасают мир. Они спасают тех, кого любят. Я не питаю к тебе ничего подобного, − посмеялся невидимка.

− Но зачем-то вы меня отыскали? — Тонни в этом далеко неуверен. Что именно его и что искали. Вылазка Рапторов, экспедицией предприятие трудно назвать, дозировано освещалась в СМИ. Совет боялся неудачи. Как говорил Макс, фиг бы кому позволили высунуться за пределы Термитника, если бы не нужда. У Хасса на сей счет имелось особое мнение, кардинально противоположное общепринятому. Но Барионикс состоял в анархистах и не скрывал своих взглядов на устройство общества. Как его мнению доверять? Тонни помнил заголовок в газете: Анархия — вершина безнравственности! Оставался пресловутый вариант случайности. Но в таком хитросплетении заброшенных этажей и коридоров случайность столкнуться мизерна. Правда Тонни совсем упустил из вида взрыв в ангаре, как фактор привлечения внимания, а когда вспомнил…. Он уже ничего не решал.

Ответ невидимки обескураживал и пугал.

− Говорят долго можно смотреть, как горит огонь, течет вода и работают люди, − медленно, со вкусом произнес уксусный «вонючка». − Я бы добавил и умирает человек.

− Вы про что говорите? Вы это… Я не умираю! − запротестовал Тонни. − А вы… вы… ненормальный!

− Спорная сентенция. Что есть нормальность? Что под ней подразумевают? Каким критериям она соответствует или должна соответствовать, считаться таковой. С какой стороны посмотреть, разглядеть её наличие или отсутствие? Есть забавная книга. Автора не помню, но называется Я — Легенда. В ней человек воевал с внешним миром. Долго и не успешно. Посвятив себя бескомпромиссной войне, очень гордился тем, что он один из последних несгибаемых воителей. А потом вдруг выяснилось, пространство ранее заселенное людьми безраздельно принадлежит вампирам. Они растят детишек, навещают друг друга, любят, ненавидят и радуются. Живут, одним словом. А в их глазах последний герой последней войны ни кто иной, как последняя сволочь, какую поискать. Монстр, убивающий их близких. Совсем как сейчас. Мир стал другим, а люди этого еще не приняли.

− И не примут. В любой войне человек идет до конца, − постарался быть убедительным Тонни. — Для того и создан.

− Для чего для того? И как определить, кто для чего создан?

Шелест или шипение? Послышалось? Стало холодно. Показалось?

− Так вы из этих? Из них? — снизошло на Тонни пугающее озарение. В Armpit похожих тварей за каждым углом по десять!

− Каждый волен заблуждаться. Хотя мне понятен ход твоих умозаключений. А если да?

− Сказки для детей! — устыдился Тонни собственных страхов коих в каждом великое множество. Рациональных, иррациональных и каких угодно. В зависимости от обстоятельств, выгод и перспектив.

− Ну, вот видишь. В действительности, правда не так и важна. Важно то, что мы считаем или принимаем за правду.

− Очень удобно, выбирать. Но, правда, всегда единственна!

− Да ты утопист! Если знаешь кто это такие?

− А может, знаю! — возмутился Тонни. Врать конечно не хорошо, но в исключительных случаях допустимо.

− Однажды люди выдумали сказку о месте где хорошо жить всем. Они это подчеркивали, всем без исключения. Избранность отвергалась напрочь. Ничто не могло послужить поводом для возвеличивания над другими. Чем не достойная цель лучшим умам. Царствие Небесное на земле! Как ни странно идея не прижилась. Равенства и благоденствия для всех желали единицы. Остальные хотели другого. Людей жгли на кострах, солдаты насаждали закон, порядок и распространяли сифилис. Титаны науки рвались раскрывать таинства материи и познавать величие красоты. Пытливые умы самоуверенно провозглашали победу Добра и выискивали возможность перейти на сторону Зла. Видите ли, для всеобъемлющего понимания миропорядка, им требовался беспристрастный взгляд с другой стороны. Серое не могло определиться, чего в нем больше − белого или черного? Смятение духа похоронило мечты о всеобщем благе. Но надо отдать должное декадентская крайность − всем будет замечательно плохо! Не прижилась тоже. Лишает смысла всякое существование. Требовалось переосмысление. Переосмыслили. Плохо будет всем, но НЕКОТОРЫХ чаша сия минует, − невидимка громко постучал по пластиковой перегородке. — Чему ты прямой свидетель.

− И чему же я свидетельствую? — ничего не понял Тонни из сказанного ему.

− Лживости устремлений твоих предшественников. Алые паруса на мачтах не гарантируют, что корабль не налетит на рифы. А робинзонада хороша только в книгах. И конечно….

Тонни промолчал. К чему клонил разговорчивый вонючка он понятия не имел.

−….наступление Эпохи избранных, − после паузы объявил невидимка.

− И кто же они? Избранные?

− Разве непонятно? Человек это звучит гордо, но только из уст самого человека. Так же как и Человек — царь зверей! Кроме самого человека надпись прочесть некому и осмысление глубочайшей глупости ждать не приходиться. Поэтому сдаем в архив и глупость и её апологетов.

И снова Тонни не издал ни звука. Он был бы рад поучаствовать, поспорить, но о чем говорить с шизиком?

− Как понимаю, разговор исчерпан, − закончил рассуждения невидимка.

− Уходите? — спохватился Тонни. В груди сделалось пусто.

− От того уйду я сейчас или нет, ничего не зависит. А я уйду. Очевидно же. К счастливой прослойке НЕКОТОРЫХ ты не относишься. В прочем и другие тоже.

− Оставите меня здесь подыхать? — не желал верить Тонни столь чудовищному намерению. Шизик шизиком, но не настолько же, бросать раненного.

− Оставлю. Именно подыхать.

В голове мешанина слов. Какие нужны, какие важны, какими достучаться до сознания вонючки. Убедить − так делать нельзя! Нельзя и все! Это бесчеловечно!

«Да он шутит! Шутит! А я поверил! Повелся!» — зародилась в голове спасительная мысль. Во всяком случае, спасительной она ему представлялась. Обнадеживающей. В принципе, герою так же не вставляет умирать, как не герою. Иногда слишком явно.

Через Тонни переступили. Невидимка направился к дверям.

− Хотел бы я напоследок взглянуть тебе в рожу, − выпалил в отчаянии Тонни.

Резкое сближение.

− Ты уверен, что хочешь именно этого? — произнес невидимка, дыша раненому в переносицу.

Чтобы сдаться, не нужно прилагать усилий. Сдаться значит не прилагать их вовсе.

− А может я…., − протянул Тонни руку в темноту. Хорошо бы ухватить вонючку. Да, было бы просто здорово ухватить его! −…согласен стать как вы…

Жаль не видно происходящего в темноте. Удивился ли вонючка? Обрадовался ли? Где это проклятый фонарь?

− К сожалению, укусом в область шеи дело не сладить, − не приняли капитуляции от Тонни. — Генетика слишком не предсказуема в своей вариантности. Но ты был бы совсем не плох в ипостаси Носферату.

В какую бы форму не облачен отказ, отказ он и есть.

− Ну и проваливай! Пизд…й! — надрывал глотку Тонни. Ему было страшно и стыдно. Чего больше? Страшно. — Катись откуда явился! Вонючее дерьмо! Трус! Слабак! Я сам справлюсь! Без твоей помощи! Нах…й она мне не сдалась! Ты понял, пидор!

Порыв гнева иссяк. Тонни «сдулся» и обессилено распластался на полу. Смысл надрывать глотку. Неожиданно посветлело. Слепыш лежал совсем рядом. Никого нет. И не было. Не могло быть.

− Просто я устал, − успокоил себя Тонни. Он пощупал лоб, щеки — горячие ли и закрыл глаза. Чем не выход. Закрыть глаза.

Тонни Дейноних, экс-Раптор, сдался быстрее, чем умер заряд батареи фонаря. Сердце остановилось, а свет продолжал простреливать мрак, освещая размазанную босыми ногами кровь. Оно и к лучшему. Человек одинок в темноте. Но это вовсе не означает, что он в ней один.

Give peace a chance!

The Beatles.

1

В правительственной переписке, любые упоминания сооружения за номером 29 носили гриф «Секретно». Без каких-либо комментариев к цифре. Посвященным в гостайну ни ссылки, ни сноски, ни какие-либо пояснения не требовались. Так же как не требовались пояснения к обозначениям типа 7/5 или А1-6. Различия в нумерации, очевидно, означали различия в функциональности, в конструкции, возможно подразумевалось местоположение, но это уже из разряда допущений. Однако нельзя исключать, существование определенных бумаг с другим грифом «Совершенно секретно» или «Сверх секретно», имевших хождение в очень ограниченном кругу должностных лиц, где до мелочей прописывались теперь неизвестные нюансы.

У военных подобные объекты нигде не зафиксированы (или не сохранились документы), что вовсе не означало непричастности армейских к их созданию и контролю над ними. Об этом можно говорить с определенной долей уверенности, исходя из выборок сохранившихся штабных рапортов в высшие инстанции.

«…С начала года количество введенных убежища класса Ковчег достигло сорока трех.»

«… Отказ от строительства одного Бастиона позволит дополнительно возвести три-четыре Ковчега…»

«…Не соблюдение соотношений классов убежищ приведет в целом к ослаблению всего Кластера….».

При отсутствии более надежных и полных документальных подтверждений, можно лишь высказать некие предположения, что:

Ковчег (упоминается чаще остальных), по-видимому, является сооружением, предназначенным для сохранения населения в экстремальных или критических условиях. Основные характеристики: вместимость и длительность цикла самообеспечения.

Бастион − объект оборонительного характера или резервного хранения под эгидой военных.

Кластер — ни что иное как связанные инженерными коммуникациями Бастионы и Ковчеги. Подробностей нет, но, по всей видимости, система создавалась для поддержания общей самодостаточности, жизнеспособности и обороноспособности.

У подрядных и строительных организаций так или иначе связанных с военными или государственными заказами вышеперечисленные объекты ни за номером 29, ни за номером 7/5 или А1-6, ни Бастионы или Ковчеги не упоминались вовсе. В объемном понятии стройка с легкостью умещались и готовность, и сроки ввода в эксплуатацию, и соблюдения график, и отставание от графика, и меры к сокращению упущенного… и еще много чего прочего из специфики строительства.

Из малого наследия предков, более остальных загадочен проект «Марбас». Название зафиксировано единично, что должно быть соотносится с его высокой степенью секретности. Но если направленность проекта тайна за семью вселенскими печатями, то заглавие, как не покажется странным, дешифровке подается относительно легко. Марбас — пятый дух из Лемегатона или Малого ключа Соломона. Субъект характеризовался, как говорящий правду о скрытых вещах и секретах. Насылал болезни и излечивал их. Превращал людей в другие сущности. Правил тридцатью шестью легионами духов. Намекало ли имя на суть проекта или являлось иронией над предрассудками, установить в обозримом и не обозримом будущем вряд ли удастся. Остается надеяться, когда-нибудь это все-таки произойдет. Будет ли с того хоть какая польза? Не уподобимся в годину тяжких испытаний стенающим и скорбящим − Во многих знаниях многие печали. В незнаниях их еще больше.

Простым смертным на тайны прошлого глубоко начхать и объект Љ29 они прозывали Термитником, подобрав не самый удачный синоним к слову дом. А ведь и вправду, убежище это когда плохо, ты наг, голоден и одинок. Дом это тепло, светло, спокойно, безопасно и все тебе рады. Соответствовали ли подобные ассоциации проистекавшей непростой действительности, можно спорить сколь угодно долго. Но нужно ли? Ведь, в конце концов, ничего иного у людей, обитавших в Термитнике, кроме самого Термитника, не было. Даже интеллектуалы, страдавшие извечной дурью исканий своего места…

Мы роем норы − в них жить!

Мы возводим стены − не видеть друг друга!

Мы вставляем стекла − не чувствовать ветер!

Мы придумали зеркала — не смотреть в глаза близких!

Так чего же мы хотим? И чего мы боимся?

…. не смели подвергать сомнениям сложившееся мироощущение. Их бы не поняли. Ни их самих, ни их исканий. В обществе должны присутствовать ценности наделенные неприкосновенностью святынь. Надо же оставить потомкам что-то более вещественное, чем заветы и заповеди. Термитник для этой цели подходил как нельзя лучше. Зримое воплощение приложения талантов и эстафеты служения. Ориентир устремлений и усилий всякого полезного члена общества. Полезность Термитнику, вот что связывало воедино клубок жизней и судеб сотен людей, разрушить единение которых могло лишь само Время, самый терпеливый из разрушителей. Готовящемуся исподволь святотатству наблюдалось множество тревожащих свидетельств. Особенно в последний год. Самое значительное признанное официально (надо полагать были такие, от которых власть открестилась) − чудный фейерверк короткого замыкания и как следствие его, выход из строя блоков Центрального Компьютера. Сгоревшая электроника отвечала в Термитнике за многое. За что конкретно управленцы предпочитали не распространяться. Но последствия аварии моментально коснулись рядовых обитателей. Перебои с освещением, горячим и холодным водоснабжением, нарушение работы кондиционирования и вентиляции, очистных и отопительных систем. Помимо прочего поговаривали об очаговом, и это в лучшем случае! ослаблении Охранного Периметра. Сторонние твари несанкционированно и самовольно проникали из шахтных стволов, тоннелей, гезенков, квершлагов, ортов и просек в жилые сектора. Невиданная доселе клыкастая, хвостастая, когтистая живность, бойко лезла в темные и сырые углы квартир-кубриков, торговых подсобок, технических комнат, хранилищ, запасников, подвалов и прочее, и прочее, и прочее…. Но не путали ли умышленно власть предержащие, причины и следствия? И не выглядела ли действительность гораздо хуже, чем о ней долдонили правдолюбцы из СМИ? Как знать.

Отдадим должное, потомки покорителей космоса, приспособившиеся жить под толщей бетона и стали, не видеть солнца, дышать пресным воздухом из кондиционеров, варить супы из пакетов и жрать соевое мясо, стоически вынесли новые напасти. Что поделать, постепенно человек привыкает ко многому. Особенно когда не предоставлять особого выбора. Либо подохнуть, либо жить. Понятно, подобный выбор подразумевается, но не озвучивается во всеуслышание. Даже не упоминается вскользь. Спокойствие граждан превыше всего! На экраны телевизоров хлынули репортажи консилиумов, симпозиумов, собраний техсоветов. Неудобств не убывало, зато прибавлялось уверенности — Все будет чики-пуки! Кто-то думал о рядовых гражданах и заодно за них самих. Накал страстей удалось сбить и свести обсуждения к повседневной новостной жвачке. Да, меры принимаются. Да, задача сложна. Да, неудобства не исчезнут скоро и сразу. Да, потребуется время. На непраздный вопрос, сколько этого самого времени уйдет, уверенно (а как еще?!) ответствовали вопрошавшим: От двух до трех месяцев. Крайний срок − полгода. До той поры предстоит прибегнуть к непопулярным ограничениям. Что это за непопулярные ограничения не совсем и не всем понятно. Пиво в барах осталось паршивым; цена хлеба (святая святых!) вне скачков инфляции; свет вырубался без предупреждения; радио работало кое-как; интернет безбожно тупил; всякая телефония почила безвозвратно; платежные терминалы накрылись и в обиход ввели боны, изъяв платежные карты; хождение на работу вопреки ожиданиям трудовых масс не отменяли. Ничего из ряда вон выходящего из наличествующего до этого. Разве что постановили расселить оставшиеся сектора уровней F и G в помещения уровня J, а так же задействовать любые резервные площади H. «Самопогребение» такое словечко выдумали языкастые и беспринципные журналюги, проводимой политике властей. Но они с того живут — выдумывать всякое.

Согласно городской планировке − сектор Љ3 уровня G. По календарю — весна. Май. Впрочем, чем он отличался от прочих весенних и иных месяцев? Так же гудели неоновые лампы под низкими потолками. Так же зеленела искусственная, не подверженная ни увяданию ни росту, трава на газонах. Так же не пахли чахлые цветочки, высаженные в вазоны. Разве что выпускники готовились к Последнему Звонку, а их родители умилялись — детки выросли! Выросли полбеды, поумнели ли? Вот тут и возникали коллизии. Или могли возникнуть.

Во вторник, в стенах родимой школы, в бывшем компьютерном классе, собрались все (настоящие и экс) члены команды «Сталкеры». Количеством двенадцать. Совсем недавно они с трудом помещались в тесной комнате. Сейчас в ней просторно. На полу бумаги и мусор. Стулья и скамейки навалом в углу. Столы сдвинуты. На столешницах, где еще в понедельник, т. е. вчера, лежали клавиатуры, грелись на ковриках беспроводные мыши, отдыхали истерзанные игровые контролеры, стояли мониторы и глазели в потолок шлемы виртуальной реальности, остались лишь светлые пятна на пыльных поверхностях. Помещение уже ничем не напоминало цитадель самой продвинутой и боевитой команды игроков в Armpit. Монстрюги, монстры и монстрики с настенных граффити, обычно грустные, нынче плотоядно скалились — конец вам, живодеры! Поперек злобных морд утешительная надпись красной помадой: «Лучше быть павшим героем, чем живым трусом!» Ниже, какой-то первоклашка, процарапав гвоздем, увековечил собственное мнение о героизме: «Трус в жоппу ни ибеца!» Когда успели? У кого чесались руки?

Накануне прошедшего Рождества, истинным подарком, появилась в сети «Armpit». Великая Игра! Именно с таким эпитетом и с большой буквы. Ибо не многие вещи достойны и того и другого. На первый взгляд ничего необычного. В Игромирье: серое небо над бескрайними серыми равнинами, серые воды огромных рек, серые топи бескрайних болот и пики серых гор у горизонта. Покоряй! И ширь, и высь, и глубь встретят тебя тысячами и тысячами монстров, многочисленными прайдами хищных тварей и дикими ордами человекообразных существ. Бей подряд! Сколько таких игр, игрочек и игрулек? Десятки! Но возможно все дело в своеобразности отличий?

Первое. (Техническое.) Наличие у игрока «боевого доспеха» виртуальной реальности: шлема с дополнительной опцией синтеза запахов и комбинезона с эмуляцией температур окружающей среды, физических повреждений и нагрузок — не обсуждается! Строго обязательно! Нету? Играй во что-нибудь другое. В Warcraft.

Второе. (Игровое и важное.) В одиночку ты не стоил ничегошеньки. В любой валюте, по любому обменному курсу — полгроша! Жизнеспособна только сплоченная команда. Это насаждалось, прививалось, поощрялось и пестовалось.

Третье. (Игровое и решающее.) Armpit допускала играть лишь после регистрации сетчатки глаз игрока. Дальше как в жизни. Ухлопали, в игру не вернешься. Никогда. Даже в качестве зомби или еще какого уродца.

Такова в общих чертах Великая Armpit. И одна из высших ступеней пьедестала в игре за Сталкерами! Благодаря Иену. Он создал команду, нарек странным названием из какой-то древней книги и повел их к славе и победам через виртуальные испытания. Он учил не сдаваться. Ничему и никогда! И они были лучшими! Были… Монстры на граффити не зря скалили свои зубы. Были!!! Иен… Лейкемия… Сектор Е-9 расселили два года назад… А теперь еще и переезд…

Слышно и осязаемо капает грязная вода. Нудит кондиционер, толкая сквозь пыльные решетки плохо охлажденный воздух. Настроение — ноль!

− Что предпримем? — повторно обратился Влад сразу ко всем.

Конкретика в данном случае не важна. Важны ответы. Битый час он стоял посередине разоренного класса, похожий на циркового коверного, и домогался хотя бы словечка. Молчали все. И те, кто в Игре и те, кто выбыли.

(Влад. Кличка Цыпа. За рост и веснушки. Нынешний капитан команды. Неделю. В отряде должен быть лидер. Этого требовала Игра. Обязательно. После ухода Иена, стало все равно кто. Выбрали Цыпу. Раз человек хочет. Он хотел! Скромненький, ладненький, хлипенький. Ко всему близорук (минус две диоптрии), очков не носил принципиально. Мастер всяких правильных тра-ля-ля и фа-фа-фа. Единственный таскавший дозиметр, настоятельно рекомендованный властями. До избрания капитаном, оттачивал мастерство командования на солдатиках, старых оловянных служивых стальной волей посылаемых в смертельный бой. К сожалению, волевые решения принимались исходя из выпавших цифр на кубиках. С живыми людьми много интересней. Суровая армейская наука утверждает: Нельзя командовать с балкона. С балкона хорошо принимать парады. Но Цыпе хотелось именно «с балкона». Юный возраст и большие амбиции. Свою кличку Влад не переваривал. Как-то необдуманно сказал: «Сегодня цыпленок, завтра бойцовый петух». В ответ получил: «Ладно бы бойцовый». А еще Владу нравилась Чили.)

Сидя на краешке стола, Чили смотрела за окно. В заоконье ничего не происходило, но она пялилась туда безотрывно, болтая ногами в такт падающим в раковину мутным каплям. Каждый из присутствующих, кому природой определено подобное подмечать, подмечал, пластиковые пузыри наколенников для скейта портили вид её стройных ног.

Девушке меньше всего, как, впрочем, и остальным сталкерам, хотелось отвечать на вопросы Влада. Не умненького, не глупенького, не красивенького, не уродливенького Цыпы. Капитан напоминал Чили штамповку. Все-то в нем правильно.

Чего Чили хотелось, так это встать и уйти. Подальше и не домой. Там вовсю пакуют вещи. В коробки, в узлы, в ящики. Предки у нее мировые, но какие-то пресные. Как школьное расписание уроков. Они уже выбрали помещение нового жилища в секторе H-6. Мелкая (младшая сестра) визжит от радости в ожидании перемен. Чили поддержала бы её, но… не те перемены, чтобы радоваться.

(Чили. Другого имени не признает и не отзывается. Энергична. Когда требуется. Ужасная лентяйка. Когда ей это нравится. Не Мисс Мира. По десятибалльной шкале — семь…. восемь с натяжечкой. Начитанная. Или притворяется таковой. По всюду таскает антиквариат «Любовник леди Чаттерлей», с многозначительным посвящением» Любимая! мы прочитаем эти страницы вместе.» Нужные страницы загнуты, необходимые строки подчеркнуты. «…Закатал вверх её платье до самой груди и стал нежно целовать соски, ласкать их губами…», «… Как странно он торчит там. Такой большой. Такой темный и самоуверенный…», «… Подползла к краю кровати, обняла его стройные, матовые бедра и притянула к себе, так что груди коснулись его напрягшейся плоти, и слизнула появившуюся каплю…». Как она умилительна, целомудренная робость канувшего в безвременье. Как она непосредственна и наивна. Греховна, но не порочна.

В книге прячет старую открытку или фотку. На одной стороне зеленый остров в безбрежном океане. На оборотной выцветшая надпись − В.Г. Остян….я. Буквы «Я» что паруса над каравеллой, уплывающей к далеким берегам Счастья.

Эпатажна, но в рамках. Носит армейский жетон с рунной гравировкой имени, группы крови и названия команды. Обладательница трехцветной прически. Челка белая, правая сторона синяя, левая красная. Знамень Империи Зла старых времен. Левое ухо украшает каффа в виде персидской «джим». На коротком топе изображение змеиных зрачков и надпись — Смотри в глаза! Соски груди (честный номер два по старой классификации) выпирают и выдают отсутствие бюстгальтера. Считала, сей атрибут женского белья уделом старух. Низ носимой одежды: минимизированные обтягивающие шорты, упомянутые прежде наколенники и оранжевые кеды. Оранжевый это сексуально!

Armpit для неё не только Игра. Что именно? Великая отравляющая зависть заключенного в Термитнике к бескрайним просторам. Высшая несправедливость возвращения из мира вольных ветров, белых туманов, равнинных трав, спокойных вод и заросших лесом гор в тесную обитель железа, пластика и бетона. Незаслуженная несправедливость.

Другая несправедливость обязательность жизненного выбора. Либо стать педагогом, за что ратовала мать, и из года в год вдалбливать тупоголовым ученикам школьную программу. Либо заделаться журналистом, по протекции отца. Несколько веселее, но все равно не то. Сама она еще окончательно не определилась, понимая, при любом раскладе ничего для себя не выиграет.)

Чили на секунду отрывает взгляд от окна. Попеременно смотрит на Влада, смотрит за Влада, смотрит на свалку стульев. Ежу понятно, он только и ждет ответа, устроить словесные смотрины незавидным перспективам «Сталкеров». Кто другой, пожалуйста. Она лично пас!

Феликс бренчавший на гитаре хит ушедших эпох Misirloy Дика Дейла, в тон всеобщего уныния переключился на «Прощайте Серые Глаза». Кто-то считает балладу печальной… Реквием, сеньоры, реквием!

(Феликс. Позывной Флакки. Эрудированный красавчик. Призвание зубоскалить и подначивать. Быть в каждой бочке затычкой. Доморощенный рок-музыкант. Знаток тысячи и одного куплета. Маэстро двух тысяч шестисот сорока аккордов из Picture Chord Encyclopedia. Собственно, он бывший сталкер. «Загрызен» два тура назад. Здесь по причине банальной и трогательной. Мэй, первая красотка школы, его беспричинно (на самом деле за наглую попытку запустить руку ей в трусы) отшила. Но и без этого облома жизнь не выглядела сладкой. Отец гнусил и гнусил, требуя заниматься подготовкой к школьным экзаменам и вступительным в Медицинский. Грозился запереть под замок. Феликс клялся родителю постичь премудрости гинекологии. Выбор альма-матер мотивировал занимательностью учебного процесса и практики. Папаше индифферентна специализация обучения. Главное медик.

Еще минус, матери вздумала выправлять огрехи в воспитании сына. Вынос мозга превратился в каждодневный ритуал. С восьми ноль-ноль утра и до десяти ноль-ноль вечера, без перерывов и перекуров.

− Умойся!

А станешь ли чище после грязной жижи из водопровода?

− Прибери свои вещи!

Вещи мои, где надо лежат. И там им место! Под диваном, на шкафу и за шкафом.

− Не пялься в телевизор! Не порти глаза!

А читать учебники с утра и до ночи не испортишь?!

− Не ешь всухомятку! Не стой под кондиционером. Не пей холодного! Не злоупотребляй сладким! Не ложись поздно.

И так во всем не…не…не…. Не жизнь, а заповедник. Ничего нельзя!

Ко всему прочему, матушка обещала лишить Феликса жалких крох финансовых субсидий. Его первого пособия по безработице (ха-ха-ха!). Ему надоело (честнее сказать остоебе*ило) и он забил на все! На подготовку, на воспитание и заодно на Мэй, первую красотку школы, на чьих бразильянах вышито — Спящая царевна.)

Вопрос Влада − вопрос в пустоту. Ему никто не ответит. Монстры на граффити тем более. А что отвечать? Какие непонятки? Возможно, главная, что он не Иен? Рядом не стоит!

− То есть всему конец? — добивается Влад ответа. Он имеет на то право. Он капитан «Сталкеров»! Осталось только другим признать его капитанство.

Лонко вытащил из уха наушник плеера и достал нож-бабочку. Обычная его забава. Или слушать отстой в исполнении семидесятилетних Роллингов или крутить ножик. Наверно это клево.

− Че ты паришься, Цыпа? Есть что, скажи! — нож в руках Лонко сверкнул стальным всполохом. Умеет. Надрочился.

(Лонко. Утверждает на языке индейцев мапуче его имя означает «вождь». Видно поэтому носит «конский хвост» с пером. Невозмутим как покойник, не пробиваем как танк. Кличка Перо. За нож. Настоящий плохиш и закоренелый двоечник. Мерилом независимости считает своеволие. Многократно ловлен за курением табачных изделий в неположенных местах, единично − за жевания кат[4]. Двойной привод к директору за драку. Грозились исключить с «волчьим билетом» и поставить на учет в полицейском участке. Несчетно распнут педсоветом, линчеван родительским комитетом и бичеван собранием родителей класса. Надо отдать им должное, они старались помочь. Кто искренне, кто в силу возложенных обязанностей, кто в гордыне педагогического снобизма. Тщетно. Новоявленный Гекльберри Финн не поддался и отныне имя «Лонко» стало синоним пропащей жизни, а сам он показательным примером, каким не должен быть молодой человек его лет. Чтобы не оказаться на помойке. Перспективы прозябать на обочине жизни Лонко совершенно не пугали, и он продолжал свободный полет. Или падение. Как посмотреть. Несмотря на родительскую агитацию среди сверстников пользовался неизменным уважением. Его котировки особенно поднялись после объяснительной директору по поводу пропусков последних уроков, где он указал причину: «развод двух шлюх на перепихон». Неважно, что это было чистой правдой, важно, не побоялся признаться. Себя Лонко видел военным. Житуху, где «все включено» обеспечивал Термитник. Самое, оно!)

Красиво задуманная фраза «Молчание − не решение проблем» осталось воздухом втянутым в легкие Влада.

Сидевший в сторонке Джок, прибавил громкости в маленьком радио.

−…В этот период подростки стремятся идти против сложившихся правил и норм общественного поведения. Их бунтарство не обосновано, по-детски наивно и является попыткой заявить о себе как о личности, заставить с собой считаться. Немало проблем родителям доставляет сексуальная раскрепощенность подростков. Повышенное любопытство приводит к ранним половым связям, нести ответственность за которые они не готовы…

(Джок от карточного джокер. Придумал сам. Настоящее имя Люк. Кличка Лоб. Одет строго: темный низ, светлый верх. Туфли начищены до блеска. Все, какие имеются, пуговицы на рубахе застегнуты наглухо. Даже на оттопыренных карманах! На шее цепочка из самопального, из радиодеталей, золота. Умничка (гордость мамы и школы), технарь до мозга костей. В комплект к «соображалке» природа (или предки) расщедрилась на умелые руки. Способен сотворит из горсти радиохлама и ведра болтов что угодно. Под его длинными пальцами, отслужившие свой век робомеханизмы принимались исправно работать. Безнадежно умершие медиаплееры оживали и заливались музыкой. Даже древнейший! прошлого века Айфон I5c, слезы и скорбь ремонтников, однажды воскрес в его золотых дланях! Компьютеры восстанавливали функциональность, неандертальские программы Окошечников работали не так криво, как прежде. В следующем году Джок собирался в Технический. Ректор, плюнув на регламенты и экзаменационные комиссии, держал ему место. Мальчику стукнуло только шестнадцать, в школе торчать еще год. За колледж Джок не волновался. Плевать! пять там человек конкурс или десять. После того как он выложит решение уравнений Навье-Стокса, экзаменаторы на собственных плечах внесут его в аудиторию. Но год срок долгий, а сейчас хотелось нечто другого. Чтобы не жизнь, а кипяток!

И еще… Джок полагал, капитаном должны были выбрать его. Наячиваться претил статус. Но где были глаза и ум поддакнувших тупой программе!?)

− Готов нести ответственность? — в глазах Джока нескрываемая насмешка. Всем понятно чего Цыпа распинается. Зря только. Вторым Иеном ему все равно не стать. Да никому собственно и не нужно.

Феликс, под собственный аккомпанемент, продемонстрировал несколько фривольных движений из популярной на школьных танцульках ламбады.

− Любовный микс! Перед употреблением, − музыкант подмигнул девчонкам, − взболтать!

Это уж слишком! Возмущенный Влад сорвался в негодовании.

− Нашел время трясти…

− Ну-ну! Цыпа! Давай, скажи! Скажи!

−… мудями, − уже не так грозен Влад.

Но ему ли тягаться с Феликсом в зубоскальстве?

− Тестикулами, кэп, тестикулами, − рокер широко расставил ноги и изобразил «колокольню». − Повтори анатомию.

Сталкерский ржач нестроен и краток.

− Смотря у кого, − с опозданием нашелся, чем ответить Влад.

− Смотря какие! — поправляет Феликс, «привесив» к мотне, два прижатых друг к другу кулака.

Влад запунцовел. Чили категорична — кретин! Остальным пофигу.

Пальцы Феликса ловко прошлись по струнам. «Очи черные». H7, Em….

− Сбрось давление, − просит Джок кэпа и «дрочит» воздух.

Сидящая рядом девушка, дернула Джока за рукав рубашки. Зои не любила когда он так себя ведет! Невоспитанно.

(Зои. Белобрысенькая. Блеклая. Невидное личико подправлено хорошим макияжем. Кличка Одуванчик. Больше походит на нарядную куклу, чем на живого человека. В «Сталкерах» из-за Джока. Неровно на него дышит. Ведь он умничка и о нем хорошо говорят взрослые. Зои грелась в лучах растущей славы своего избранника. Никаких своих заслуг и видимых талантов не проявила или не считала уместным проявлять. Ее устраивало быть девушкой Джока. Их будущий союз много для нее значил. Они уже целовали. Джок сказал это противно и в слюне масса бактерий. Не приходил он в восторг и от её молочных желез. Так и назвал. Не грудь, а молочные железы, словно она не пойми кто. Стерпела. Как терпела на шее толстую, из технического серебра, цепь. Подарок Джока, больше похожий на ошейник. Воспитанная матерью-одиночкой, Зои искала того за кого спрячется. Возможно Джок и есть такая возможность.

Как и многие в своем возрасте завела дневник, куда не внесла ни строчки. Ей было что писать. И воплотись мысли в буквы и слоги, девяносто шесть страниц давно бы исчерпали себя. Но линованная бумага в красивом обрамлении чиста. Зои не рисковала доверить своих дум, грез, радостей и бед.)

Влад из пунцового полинял в белый. Ему не хватает кубиков, решить, как поступить.

Джок перекрутил волну в приемнике.

−…Цель поставленная Советом, выйти на поверхность и достичь территории бывшего завода, теперь не кажется шагом отчаяния, но воспринимается острейшей необходимостью. По некоторым данным, имеющегося на заводе оборудования достаточно для восстановления жизнедеятельности не только отдельных секторов, но большинства жилых и производственных уровней…

Грохнув в дверь, в класс ввалился Макс. В новых джинсах, кроссовках, в футболке с профилем какого-то длинноволосого хера. Прямо принц, а не Макс.

− Чего кисляк на милых фэйсах? — спросил он, рассовывая в руки сталкерам пиво и чипсы.

Чили фыркнула.

− Издеваешься?

— Сочувствую.

(Макс, он же Катала. Из-за привычки глубоко засовывать руки в карманы. Выбывший сталкер. Иен называл его единоличником не совместимым с командными действиями. Совершенно в дырочку! Он и по жизни не с кем особо дружбы не водил. С учебой завязал еще в позапрошлом году. Слыл способным, но расшевелить его способности, если таковые и наличествовали, никому не удалось. Правда, некоторые и не требовали шевеления. Шманал карманы подвыпивших работяг. Случалось, обносил вещички. Толкал их с прибытком на барахолке, через знакомых и был весьма доволен жизнью. Свято верил, свой звездный шанс, он не проглядит! Вера верой, но две недели назад обознался. Теперь торчал Бобби Зубу и его парням три с половиной тысячи бонов. Долг, пока по-хорошему, кости целы, уже потребовали. Пришлось меньше светиться, а через Минну, свою подружку, пустить слушок, подался он в охранники на нижние уровни. И как только вернется, рассчитается. Правдоподобная сказочка. В охрану всегда требовались люди. Охранять работяг от… Отчего сказать трудно, но раз покойников оттуда время от времени, а в последнюю пору все чаще, вытаскивали в запаянных мешках, значит от чего-то охраняли.)

Пивная пауза. Открыть, хлебнуть, хрумкнуть чипсы, хлебнуть.

− Вы тут не протухли? — Макс подсел к Чили. Достаточно близко, бедро в бедро. Он знал, что нравится девушке. Взаимно. У него на нее тоже стоял.

− Только начинаем, − ответила Чили, и не думая отодвигаться.

Макс наклонил голову на её плечо и шумно втянул запах. Ооооо! «Ледяной свет»!!!

Чили не за чтобы не призналась, дорогие духи принадлежат матери, а вовсе не подарены ей неизвестным воздыхателем. Что ж, каждый, создает вокруг собственного Олимпа собственную мифологию. Красивую и сладкую, что конфета в обертке.

— Может, сходим куда? — мурлычет с томным придыхом Макс на ушко Чили.

«Куда» это Гвоздодер. Новый клуб на окраине Р-22, где на большом экране крутят порнуху, а к билетами прилагают презервативы. Шлюхи клеят клиентуру. Разведенки и брошенки ищут романтики и съема. Делюги выгуливают напоказ наивных дурех. Пацанам точно в кайф. Пойти туда Чили не согласилась в прошлый раз, не согласится и сейчас. Из инстинкта самосохранения и неприкосновенности заповедных уголков.

Влад заторопился с шаровым пивом.

− Давайте разграничим виртуальность и действительность. Armpit это…, − Влад дунул на ладонь, − и все. Сталкеры это…, − жестом обвел товарищей. — Мы!

− Не всосал, к чему городишь? − фыркнул Лонко.

− Помочь? — встрял Макс и полез в карман. Достал ручку и вытряхнул из нее «штангу». Штангой называли самодельную сигаретку начиненную inoxia. Затянувшись дымом в полную грудь, дыхание задерживали. Совсем как штангу тягали.

− Мужчина мапуче не может быть вторым! — требовательно протянул руку Лонко.

Макс помял сигаретку пальцами, постучал ногтем, взбивая смесь. Прикурил. Передал.

− Только легкий поцелуй.

Лонко подержал дым в себе, с удовольствием выпустил струю к потолку. Качнулся. «Крыша» потекла.

− Что? До жопы пробрало? — поддела курца Клэр. Лонко она не любила. Он ей казался грязным. И ничем не походил на Джока.

(Клэр. Большеглазая красотка. Как посмотрит, в дрожь кидает! Потому и кликуха Двустволка. А может и не поэтому. За что конкретно? Мало ли какие сплетни о человеке ходят. Клэр здесь, потому что здесь Зои. Они подружки. Так думают другие, и пусть думают. По правде, Клэр мечтала дружить с Джоком. Еще одна мечта написана красным у нее в потаенном альбомчике — «плюнуть Зои в рожу», но это после того как отобьет парня. Она красивей Зои и бесспорно умней. Но Джока застолбила белобрысая. Девушка не торопилась и спокойно ждала своего часа. В этом она походила на Макса. Только ждать умела лучше. Она не обознается. Ведь Зои конченая дура и ТП!)

Лонко не стал отвечать. Зачем портить настроение. Себе. Он стоял, задрав голову, и изображал вулкан. Кольца дыма взлетали к потолку.

− Как проба? − забрал Макс уполовиненную «штангу».

— Всегда может быть лучше, − Лонко сделал стремительный выпад ножом, — чем есть….

Катала не дрогнул. Лезвие остановилось в сантиметре от намалеванного на футболке волосатика.

−…И почему-то забирают больше, чем хочешь отдать.

Чтобы парни не делали, чтобы не говорили, их похожесть фикция. Лонко старался казаться, а Макс был плохим парнем.

Больше всех перепугался Влад. Кровь прилила к голове. Он подавился глотком, закашлялся. Забавно смотреть. Как на ребенка примерившего отцовскую шляпу.

− Кэп, не ссы. Я-то не ссу, − рассмеялся Макс.

Чили неохотно тянула пиво. Вкус не очень, градус так себе, зато изо рта полдня пахнет говном. Родичи учуют, расфырчатся. О стыде, о приличном поведение, о примере младшим. Похеру! Младшие пусть отвечают за себя!

Макс блаженно затянулся и стравил дым в сторону.

− Девушкам нельзя.

Лицо к лицу, глаза в глаза. Кто дольше не моргнет.

− А по-русски? — большой кисой льнет Чили.

Он чувствует её дыхание. Почти поцелуй.

Макс делает глубокую затяжку, обнимает Чили — рука под грудь, притискивает. Их губы соприкасаются. Парень медленно выдыхает, она столь же медленно вдыхает. Сердце Чили частит. От inoxia или от тисканий?

− Не облизывайся, Цыпа, − смеется Феликс над капитаном. — Научись целоваться в засос, а уж потом курить взатяг.

Дуэт распался. Внутри у Чили прокатилась мягкая волна. От макушки до самого паха. Гвоздодер теперь не кажется ей плохим местом. Порнуха это познавательно.

Макс снова лезет обниматься. Палец ложится на торчащий сосок. Ой, нечаянно!

− Минну не боишься? — сдерживает девушка принаглевшего парня.

Пассия Макса отличалась крайней скандальностью, не стеснялась в выражениях и вполне могла прибегнуть к физическому воздействию. Обычно Минна срывала свою злость на соперницах.

− Я-то нет.

Сделал последнюю затяжку и выжидал. Чили не согласилась. Обойдется.

Влад наконец-то осилил остатки пива. У алкоголя, как бы его не осуждали, есть одно неоспоримое полезное качество. Позволяет отпустить вожжи, расслабиться. Дает тебе маленькую отдушину. Глядишь, и люди покажутся не таким барахлом. Лучше всех Цыпу, как ни странно, поняла бы Чили. Отец наставлял её: «Мир прекрасен пока пьешь виски. Когда виски заканчиваются, заканчивается и прекрасное.» Наверное, старик имел право так думать. Старые они вообще… мудрые.

− Так будут предложения или нет? — Влада слегонца пошатывало. Пивной пакет он смял и выбросил. В окно?!! Сплюнул туда же! Вооощеее не по-детски отжигает!!!

− Не теряем надежду услышать их от тебя, − вякнул Рой. Иногда он себе позволял вякать.

(Рой. Никто. Даже клички нет. Одно время дразнили Очкун, но не прилипла, потому только Рой. Бывают такие люди, о которых и сказать нечего. Ни хорошего, ни плохого. Они легко поддерживают чужие идеи за не имение собственных. А если их припереть к стенке и потребовать эту самую идею родить, ничего кроме выкидыша не случиться. Подобные Рою первым отступают в бою, а в атаку идут за чужими спинами. Впрочем, человек не может быть настолько пустым. Граффити на стенах его художества. В команде он с первого дня. Что ему в Игре? Возвращение в реальность. После боев с мутантами и монстрами, скитаний по горам и долам, так приятно очутится в знакомом месте. Где стены из металла, ветер из вентиляции и все что тебе надо, шесть квадратов комнатного пространства, досконально изученного вдоль и поперек. Здесь нет сюрпризов. Разве что в День Рожденья и на Новый Год. Иногда, гораздо чаще, чем Дни Рождения и Новый Год, Рой мечтал и в мечтах был всем сразу: художником, поэтом, изобретателем, чемпионом, гением. Он жаждал славы не прилагая особых усилий и не вылезая за шесть квадратов собственного кубрика.)

− В самом деле. Ты же кэп! — подзадорил Феликс хмельного Влада. Цыпа под градусом?! Событие вторника! — Или с маслом в башке напряженка?

− С маслом все в поряде! — пьяненько сердится Влад.

− Тогда командуй!

− А мы исполним твой приказ, − оторвался от пакета Джок. Пиво он пил, потому что принято. На самом деле от напитка ни пользы, ни удовольствия. Легкая туманность мозга сейчас и обильное мочеиспускание после. Ну и если долго целуешься, склонность к необоснованной эрекции.

− Как капитана, − уточнила Чили, хлопая ресницами. Не дать, не взять, пай-девочка.

С её стороны подъебон чистой воды!

− Прощальную групповуху! — заказал Феликс кэпу и с притопом, под гитару, спел. − Станьте дети, станьте в круг, станьте в круг…

− Ни-ни! — пошел в отказ Макс, но по роже видно, он первый за!

Чили столкнула Макса со стола.

− А почему нет? — выдал Влад.

− Ооооооооо! — восторженно загудели сталкеры.

Зои убрала руки за спину, словно боялась, её насильно потащат участвовать в безобразии. Макс толкался с Чили. Феликс и Лонко на пару гипнотизировали Клэр. Теперь она поняла, почему недолюбливала обеих. Один считал её дебилкой, второй − давалкой. Уроды!

− Тогда сходить в Барабан, — последовало новое предложение от Влада.

Надо знать что говорить и надо чувствовать когда говорить.

− Заметано! − хлопнула в ладоши Анни. На лице девушки полный восторг.

(Анни. Обычная девчонка. Игрок со стажем. Сегодня в классе − отсидеться. Предки опять разосрались. «С этим иди к своей ненормальной мамаше?» − «Что тебе? Туфли? Пусть твой папаша оторвет свою задницу от дивана! Хотя бы раз за свою жизнь!» − «Она дура, твоя мать? Что я понимаю в женской обуви?» − «Ему денег жалко. Вот поить дружков до усрачки, не жалко! А ребенку своему жалко!» — «Мои деньги! На что хочу, на то и трачу! Я их заработал!» − «Заработал… Он заработал… Гроши! Засунь их себе…» и т. д. и т. п. по кругу несчетно и практически каждый день, из месяца в месяц, из года в год. Мысль чтобы один из предков прибил другого, уже давно не претит Анни. Может тогда что-то изменится. Но пока не сбылось, она готова пропадать с кем и где угодно и считать весь мир полным отстоем. Наверное, имеет право. Как и каждый из нас. Иногда.)

− Дерьмовей выпивки, чем в Барабане, не отыщется во всем секторе, − отмахнулся Лонко.

− Не все одно, где хлебать дерьмо? − скривилась Джилли. Сразу видно «ушаталась». Даже такая дрянь, как «Мустанг» что угостил Макс, не по её силенкам.

(Джилли. Ей нет еще и пятнадцати. Пирсингу тесно в ушах — хеликс, снаг, дайт; в носу — кольцо и нострил; на лице бинди, антиброль, монро. Последние новшества прокол языка — «укус гадюки» и «iron cross» в левом соске. На шее носит бусы. Свободные — до пупка (в пупке страза), тесные − под горло. Ровесники ей не нравились. Безмозглые дрочи! Старшаки её игнорировали. Безглазые жужики! Но она старалась. Короткая туника едва прикрывала бедра. При резком движении, подол взмывал вверх, открывая кожаные мини-шорты (шорты ли?) с молнией. На запястье левой руки ожог в виде буквы «А» в круге. Анархия! Бывшая татуировка. Рисунок заставили свести. Она свела. Выжгла. И теперь знак Анархии навсегда на её коже. Одно время посещала кружок феминисток «Go Girls», помешанных на shewee, воронкообразной штукенции, позволяющей девчонкам писать стоя. Получалось забавно, но не более. Обидную кликуху Дырявая (из-за пирсинга), воспринимала как похвалу. Готова поддержать любой кипиш, вплоть до революции. Из сокровенных желаний — зубы как у Дракулы и пирсинг интимных мест: триангл и Принцесса Диана, компромиссный вариант − Кристина и фуршет. Откровения Шерил Грин в «Секс − моя жизнь», ставила вровень с Библией. «Потому что честно!» — аргументировала анархистка свою позицию. Но это скорей от того, что жизнь её еще недолга, а секса и вовсе не было. Два пальчика в вазелине никакой не секс!

Владу она неинтересна, в силу сомнений, а хороший ли она исполнитель? В глазах Феликса анархистка выглядела не лучше стены после побелки. Чистенькая и ровненькая − ни одной выпирающей детали. Жопы и той нет! Лонко отмахивался — не в его вкусе! Джок уверен, в голове у Джилли глупости. Макс остерегался связываться. За малолетку загремишь по полной! Рою девушка не нравилась. Он желал Чили. Даже руки тщательней мыл, когда думал о бело-красно-синей.)

− Я не про выпивку, − спокойно произнес Влад. Он выдержал паузу. Шевелите извилинами о ЧЕМ толкую!

− Цыпа, только не говори что купаться! — не поверил Харли и открестился от Влада как от чумного. Рубанул воздух рукой.

(Харли. Назван в честь знаменитой марки мотоциклов. Отец увлекался историей мотостроения и собрал обширный материал, посвященный технике прошлого. Мотоциклы были его бооольшим бзиком. В честь знаменитого байка «Харли-Девидсон» он и назвал сына. Парень отличался вздорным пессимизмом. Черный цвет недостаточно черный, сахар недостаточно сладок, вода не очень-то и мокра. И так во всем. Кличка Нытик.)

− Купаться? Я, за! — поверила капитану Юшенг.

(Юшенг − настоящее имя. Она же Юш. Наречена в честь прапрапрабабки. Симпатичная, боевая, фигуристая. Отчим-полицейский обучал её рукопашке. Упертая. Дух боевых искусств не предполагает пасовать перед трудностями. Трудности надо преодолевать! В крайнем случае, сместить точку приложения сил или сделать неочевидное. Круглое таскать, квадратное катить. За глаза, её звали бабой с яйцами. Удивительно целеустремленная и продуманная личность. Все планировала наперед. Куда и что. Даже свой «первый раз» приурочила к выпускному. Честно предупредила о том своих. Отчим пожал плечами — да, пожалуйста! Мама подсунула противозачаточные. Поразительное взаимопонимание. Никаких советов и попыток узнать кто же счастливчик? После школы без вариантов — школа полиции. Ей нравилось таскать с собой наручники и она их таскала. В нарядах обязательным компонентом ремешки. Кожаные, плетеные и с выпуклыми пряжками. Осознавать тягу к БДСМ, она еще только начинала.)

Подбросив полупустой пакет, Юшенг врезала по нему ногой. Разорванная упаковка влипла в стену. Пена и жидкость слезами потекли по ощеренной мордахе монстра. Рой глянул на девушку не дружелюбно. Пострадало его лучшее граффити.

− Так почему мы все еще здесь? — спрашивает Феликс, откладывая гитару. Благоразумней забыть инструмент в классе, чем потом безустанно горланить песни, увеселяя товарищей.

− Макс, договоришься? — сияет конопушками Влад. Кэп даже подрос от счастья.

Конечно, договориться сможет любой, кто знает с кем и о чем договариваться. Не обязательно именно Максу. Но просьба прозвучала, и отказаться, значит отказаться от участия в общем деле. И от Чили. С одной стороны не стоит светиться в Барабане. Как-никак по уважительной причине отсутствует. Бобби Зуб шуток с деньгами не любит и не понимает. С другой… вроде неплохие перспективы «снять пробу» с бело-красно-синей. Оправдан ли риск? Еще как!

− Не вопрос, кэп, − выразил согласие Макс. Дескать, для сталкеров всегда, пожалуйста!

Парень подал руку Чили, помочь спрыгнуть со стола.

− Моя королева!

Королева обошлась без посторонней помощи.

− Цыпа, а денег хватит? — как всегда скептичен Харли. — Или пожертвования собирать будешь?

Он стащил с головы красную бейсболку побираться. В ней Нытик походил на гуся.

− Не твоя печаль, − спокоен Влад.

Таким и должен быть капитан. Именно таким. Спокойным, взвешенным в словах и ответственным за них. Тогда за ним пойдут.

***В день предыдущий. Переход секторов Y-23 и Z-1.

Денек выдался паршивей паршивого.

«Самый паршивый из паршивых…, − устало думал капрал Рифкин о своих парнях Фолке, Малыше Ли, Дугге и о том, что произошло.

Его редко звали по имени. Почти никогда Айзек и всегда Рифкин. Даже мать, когда сердилась, выговаривала ему.

− Рифкин, ты заслуживаешь самой лучшей порки, на какую способна моя рука.

И порола. Однажды её даже вызвали в школу за неприемлемые методы воспитания. Они друг друга не поняли. Молоденькая директриса…

«Сиськи у ней были класс! Вся школа любовалась….», − вспомнил пикантную подробность Рифкин.

…и его матушка. Ну, порола. У него нет на то обиды. Нисколько.

− Мало прикладывалась, − осторожно вытянул капрал затекшую ногу. Легонько помассировал.

Все же интересно, почему его никто не звал по имени? Рифкин и точка! Одноклассники, друзья, подружки…. Краснощекий Дед Мороз и тот, выпячивая ватную бороду, басил.

− Слушался ты маму Рифкин?

И не дожидаясь ответа, совал подарок. Таких Рифкин у него — сотни.

«Вот-вот самый подходящий момент предаться воспоминаниям….,» − язвил капрал, вгоняя в ствол последний патрон.

О чем грезил восемнадцати летний задрот, выбирая для себя карьеру военного? О всяких глупостях. О романтике. О звездах на погонах. Его будут знать в лицо, незнакомые спешить раскланиваться, знакомые жать руки и спрашивать как идут дела. Бабы встанут в очередь хотеть заполучить героя себе под одеяло. А медали? Куда без них! Обязательно будут медали. Полный набор. От плеча до плеча. И не за выслугу, а боевых. За Доблесть! Стоило бы раскинуть малым и чахлым умишком, за что давать побрякушки, если войны не предвидеться. И с кем воевать-то? С переселенцами? Кому не посчастливилось побывать на Заброшенном Бремсберге так не подумает. На его теперешний взгляд, люди, обосновавшиеся в таком гиблом месте достойны уважения. Жить в Бремсберге необходимо немалое мужество. Мужество не наложить на себя руки, и собирать развалившуюся судьбу по крохам. Обустраивать быт, добывать хлеб, растить детвору, ни на кого не надеяться, кроме себя самого. Бремсберг это не общность людских трагедий, это индивидуальность личных драм. Ссыплете в мешок разноцветных камешков. Что получите? Нет, не мешок гальки, а гальки в мешке. Почувствуйте разницу. Впрочем, если не гостил в тех краях, не почувствуешь. Это доходит, когда заговоришь с людьми, заглянешь им в лица, увидишь воочию их житуху. Когда сам хлебнешь лиха. Он хлебнул и прямо скажет, за переселенцев медаль получать стремно. Наивно обманываться, и среди переселенцев водятся такие экземплярчики, ого-го! Одни братья Гризли чего стоят! Но подобное дерьмо и в Термитнике не в дефиците, так что его наличие — не показатель.

С бродягами история еще хуже. Обосновался в Кишке, т. е. в городском коллекторе, значит, жизнь спустила тебя в сортир. Глубже некуда, ложись и помирай. Однако, в Кишке жили. Цеплялись за соломинку и жили, по макушку в отбросах. Мое вам почтение! Кого не назвал? Изгоев? Изгои да. В умных книгах пишут, у человека, не следящего за чистотой рук, заводятся аскариды. Так вот, для Термитника изгои аскариды и есть. И сами они не исчезнут. Вот за них медальку схлопотать можно. Или пульку от них. Как спроворишься. Но что он, сопляк, тогда знал о переселенцах, бродягах и аскаридах? Ничего. Гипертрофированные слухи…

Но, как говориться, стрельнуло и подался в вояки. Любимое в матушкином доме фото, сынок в новой форме, в фуражке с кокардой, с начищенной до зеркала бляхой на ремне и ушастый. Придурок одним словом. Но матери нравилось, что её Рифкин блестит пуговицами, что новогодняя елка игрушками. А соседние девки готовы водить вокруг него хоровод. Так и поехало. Курсант Рифкин, рядовой Рифкин, старший рядовой Рифкин, капрал Рифкин. Не велик взлет. Помповик, родненький ремингтон, больше плечи оттянул, чем звезды на погонах. Вот служба выпала… конкистадору, бля! Ходи в патруле, сопровождай техников, води лабораторных умников на изыскания. Торчи в охране производственных объектов. Страхуй шахтеров, когда они лезут в расконсервированный за каким-то хером тоннель. Лезь туда сам при малейшей заминке. Дежурь в сбойке. Снимай показания датчиков, помогай ремонтникам их монтировать. Зачищай орты и гезенки. Зачищай? Шугай крыс, глотай пылюку и не позволяй переселенцам курочить бесхозное оборудование. Изгои, те больше жрачку тянут и оружие. За первые два года два выстрела. Один сам бабахнул. Второй − напарник самострел учинил. Из-за неразделенной любви. Такая ему досталась интересная захватывающая служба. Из года в год. Без малого три десятилетия. «За Доблесть» вручать не за что. А вручат — совестно получать. Продолжайся нудятина еще лет десять, он безоговорочно согласен. А там и до пенсии рукой подать. Знай, коротай время в баре с любительницами выпить и отсосать. Потому как не одна умная баба за военного замуж добровольно не пойдет. Или по залету или по скудоумию. Ни особого достатка, ни великого почета, и триста двадцать пять дней в году из трехсот шестидесяти пяти бог весть где. Толи на службе, толи у знакомых блядешек уровнем ниже. Святые были времена. Спокойные… Сейчас о них только и остается мечтать. Не понимает человек своего счастья. В этом он, Айзек Рифкин, убедился на собственной шкуре.

С год назад, или поменьше, спокойной жизни пришел пиздец. Полный. Рифкин зажмурился не пускать неприятные воспоминания. Но куда от них спрячешься. Не ждали, не гадали, а прибыло. Оттуда, с подо дна Термитника…

Рифкин всегда гадал, да и не он один, куда ведут многочисленные тоннели, штреки, гезенки, орты? На кой их прокладывали, крепили, оборудовали, если не используются? Как-то, по молодости лет и дури в голове, отправился исследовать один из штреков. По часам, около полусуток топал. Темно, сыро, обветшало, некоторые ответвления забраны крепкими решетками. Так ведь и не дошел до конца, вернулся. Вот оттуда-то и выползли ЭТИ. Не сразу и заметили. Живность напоминала крыс, но на порядок больше. От скуки изловили пару. Тогда грызуны еще давались в руки. Зоологи заполучив экземпляр, восторженно объявили о роде идентичном Папагомисам. Papagomys armandvillei — так по-научному обозвали пришельцев. Одно время всерьез рассматривали возможность их разведения на мясо. Черви тоже белок, но паги, так прозвали животных, почти крольчатина. Память Рифкина услужливо выволокла из пыли прошлого забавный случай. Ребята, уловили тенденцию держать дома зверушек, развернули неплохой бизнес. Отлавливали пагов и продавали любителям всякой живности. На кошек и собак лицензию надо покупать. А паги что? Крыса и крыса. Повыше в холке и хвост длинней. В уходе просты, в питании не привередливы. Жрут, что подсунешь. От объедков до старых книг, рулонов обоев и обуви. Консервную банку за раз зубами вскрывали. Засекали время − пятьдесят шесть секунд и пустая. Это уже потом определили их бурную реакцию на сочетания таких раздражителей как кровь и свет. От света паги быстро дурели, а от крови просто беленились! Одну хозяйку, когда месячными поплыла, чуть не сожрали. Дамочка двух штук держала. Самца и самочку. Ха! Никто под хвост Papagomys-ам и заглянуть не догадывался. Гермафродиты они! Рифкин удержался не заворчать. Но не из-за половой ущербности пагов. За возней с научной сенсацией, умники упустили, проглядели в свои окуляры и микроскопы, очень важное, ключевое. Обычные крысы, родные серые пасюки, закаленные многовековой борьбой и войной с человеком, безоговорочно уступили пагам свою территорию.

Присутствие новоселов мало кого беспокоило. Шныряли по коридорам, лазили в вентиляции, обгрызали изоляцию на кабелях, коротили силовые установки, растаскивали мусор со свалок. Обживались по-тихому. Пагов по первости игнорировали, не до них. Кто они, боятся или замечать? Разожравшийся грызун. Против помпового дробовика пустяк. Бабах и в клочья! Забавлялись чего скрывать. Но вскоре забавы кончились. Паги сбивались в стаи. Стая уже не пряталась и не таилась. Хозяйничала. Численность придавала тварям наглости и агрессивности. Против стаи дробовик не спасал. Не успевал. Беду как всегда прозевали. Поначалу паги брали измором. Делали свое присутствие не выносимым. Они были по всюду. В шкафах, в кабельных каналах, в пищевых отходах, портили рассады в аранжиреях, шуровали плантации шампиньонов, делали набеги и уничтожали всходы на термотеррасах, пробирались к людям в кубрики, заползали в постели. Был случай в душ приперлись. Пугали детвору и слабонервных старушек. Словом тихая экспансия. Игра нервов, в которой непременными победителями психологически и фактически выходили паги. А потом стали пропадать люди. Один… второй…. Пеняли на ветхость сооружения, на людской фактор лезть, куда не просят, на недостоверность схем, на что угодно, боясь взглянуть дальше собственного носа. Хотя тогда вряд ли кто мог предположить, чем близорукость обернется. Тоннели надежно хранили свои секреты. Очередное ЧП заставило серьезно взяться искать виновников. Тогда пропали сразу пятеро техников и двое из охраны. Погрешили на переселенцев. Наведались в Бремсберг. Переселенцы в отказ. Пошерстили в поисках шмоток, постреляли за сопротивление в воздух, но ответа не нашли. Потому как не там искали. Сошлись на изгоях — они! Но изгои одиночки, а одному не реально завалить семерых. Но думать на них было удобно всем. Пообещали награду. Нескольких пристрелили, другие попрятались.

Ответ получили позже. Техник Ченс Оберт − первый человек официально сожранный пагами. Твари проделали это на глазах у его оторопевших приятелей. Живая большущая волна накрыла Ченса и не оставила даже мокрого места. Вот так все и завертелось. Дата гибели Ченса Оберта, отправная точка в необъявленной войне. Неудачной. Паги применяя тактику постоянного выматывающего присутствия, исподволь отжали Z-23. Вроде не велика потеря. Невелика, но сам факт!

Дальше шло по накатанному. Первое что проделывали настырные и агрессивные твари, сжирали силовые кабеля. Это их фишка. Где поселялись паги, наступала темень. Свет приводил их в бешенство, они лезли на источник освещения со всех щелей и не отступались пока он не гас. От тварей отгораживались, укрепляли переходы, ценное оборудование убирали подальше, и ждали из химлаборатории действенных средств покончить с обнаглевшими соседями. Ученые головы думали бы еще долго, добавляя мочу и кал в реагенты своих колб, но их поторопило нашествие. Нашествие. По-другому не назвать. Нашествие. Паги перли из всех щелей, дыр и вентиляции, не обращая внимания на пальбу, грохот и баррикады. Ни на что. Твари гибли сотнями. Сотнями! Рифкин припомнил, в его капральстве состязались кто больше набьет. Были шустряки до трехсот счет доводили. Но паги брали числом, давили яростью и какой-то за пределами понимания человеческого разума жертвенностью, ради достижения успеха. Происходящее выглядело настолько безумным, что люди растерялись и отступили! И опять вытирая сопли, проглядели главное. Паги действовали не спонтанно. Но признать за противником интеллект, значит признать ровней себе. Поставить знак равенства. Ты умный, я умный. Не признали! Признали не признали, но начиная с Z-19 наверх, уже официально, пошли первые «кульки» — мешки с телами. С тем, что от тел оставалось. Ко всему укусы пагов заносили инфекцию, от который не спасали ни антибиотики, ни сильнейшие антидоты. Раненый гнил и вонял. Рафкин посмотрел на левую руку. На отсутствующий мизинец. Вырезан с пястной костью. Радикальный способ самолечения полученного укуса.

В какой-то момент показалось, фортуна сменит любимчика. Умники изобрели отраву. Подняли много шума и говорили о переломном моменте. То, что от яда больше вреда, чем пользы, никто не услышал. Гадость растаскивалась по всем уровням живностью помельче. Она попадала в воду, в продукты, вызывая тяжелейшие отравления. Но военные не желали ничего признавать и тыкали фактами. Месяц затишья! А потом все началось заново. Какое-то время выручали огнеметы. Но все упиралось в нехватку ингредиентов. Те, кто строил Термитник, не предполагали, что его обитатели вспомнят уроки вьетнамской и корейской компаний и им понадобится напалм и пирогель. К тому же в узких и тесных пространствах применять их не безопасно и для самого человека. Использование мин хорического и термического типов, имело временный положительный результат.

Вряд ли последующие гости относятся к видовой мутации. Скорее к больной фантазии неизвестного создателя. Пагов заменили Другие. Как меняют передовые части, отправляя в тыл за пополнением, на отдых и подхарчиться. Когти оказались не менее эффективны, чем зубы. Другие действительно были другими и напоминали…. У Айзека в шкафчике, на дверце, долго болталась статья одного из ученых. Пространные рассуждавшего о Hapalops-ах, и их родстве с мегатериями. Вот только родственнички оказались не в пример шустрее и питались отнюдь не травой и листьями. Хороший стрелок, а Рифкин относил себя к таковым, прицельно, одиночным не попадал с двадцати шагов в движении. Спасала очередь. Предпочтительно − длинная. Тогда-то многие отказались от помповиков и перешли на автоматы. Пальба стало в разы больше, за что нещадно ругали и требовали отчетов. Имеющиеся боеприпасы быстро иссякали. Война прожорлива и требовала расходования ценных ресурсов. Гражданским пришлось задуматься о запуске производства, благо имелись и такие возможности.

− Дубль Вэ, семь пятнадцать, − буркнул Рифкин. Место он хорошо помнил. Мини-оружейный заводик. Когда запустили радужных надежд было — воз! Но пока решали вопрос, пока волокитили по инстанциям, Hapalops'ы… по простому хапа, отвоевали… (отхапали!) уровень по Z-10. Их тактика отличалась от тактики предшественников. Они не вытесняли своим извечным присутствием, не отравляли жизнь надоедливостью, не кидались массой на жертву и не устраивали пир на весь мир, не учиняли массового самопожертвования. Хапа действовали в одиночку и скрытно. Они прятались в любой темный угол, в любую нишу, в любую дыру способную их вместить. Не находили таковую, устраивали искусственную и откуда наносили один единственный удар. Когти с одинаковой легкостью вспарывали ткань, листовой металл, кевлар бронежилетов, кости и плоть. Они знали куда бить. Покойников прибавилось. Что пугало (пугало-пугало! чего скрывать), хапа легко шли на размен один к одному. Баш на баш! Может кто и заикнется об отсутствии у них интеллекта или полноценного инстинкта самосохранения, но по его мнению это чушь! Хапа просто отличные бойцы. А вот про людей такого не скажешь. Люди предпочитали сдавать позицию.

После Z-10 им мыли мозги долго и упорно.

− Мы хотим… мы уверены… оценив ситуацию…беспрецедентные усилия.

Короче, убеждали, потеря части уровня не критична. Уровень Z всего на всего переходная зона, а Y − задворки промышленных резервных ангаров. Где много всего и нет ничего архи нужного. Походу готовили себя и всех к дальнейшему отступлению. Но с X и выше, до U − производство и технические сервисы. Оттуда шло обеспечение Термитника всем необходимым. На Т — холодильные хранилища. То же отдать? Совет собирался из раза в раз, призывая военных начать активные действия, военные требовали людей и оружия. В спорах не рождалась истина, в спорах истекало время.

Тот бой Рифкин помнил отлично. В деталях, красках (хотя какие краски на войне? черная и красная), подробностях и лицах. Кто что сказал, где кто стоял. Помнил от и до. Даже слишком отлично. Наверное, так можно сказать, про всякий бой, в котором непосредственно участвуешь. Это для тыловых они кажутся одинаковыми. Стрельба-пальба, отступление-наступление. Но когда каждый шаг оплачен жизнями людей, запомнишь все свои сражения. Запомнишь тех, кто был с тобой, запомнишь, кого потерял. Потери. Потери вот что задает цену войне. Не победы. Порой Рифкину в голову приходила крамольная мысль, которой он не делился с начальством, не обсуждал с самыми близкими друзьями, не выболтал попьяне самой умелой шлюхе, не упоминал в письмах к матушке. Наверное, он не высказал бы её даже под пыткой. Скорее, откусил и проглотил поганый язык. Но мысль эта пускай и крамольная, с каждым днем набирала все больше подтверждений. Рифкину казалось, достижение победы большими потерями утраивает и военных и Совет. Чем меньше людей, тем меньше забот. Он не понаслышке знал, каким трудом достаются блага: вода, свет, еда, тепло. Не случайно никто не стремился вернуть переселенцев, а там ведь были не совсем пропащие люди. Хотят жить сами, пусть живут. Отвергнув общество, они переставали потреблять общие блага и переходили на самодостаточное существование. Обратно не брали никого. Ни больных, ни немощных, ни детей. С этим Рифкин готов согласиться. Война не делает людей лучше и его в том числе. Но беда в том, что побед, даже дорогой ценой, не намечалось, ни в обозримом будущем, ни в дальней перспективе. Поражение — да! И все те, кто затеял эту безумную игру, понятия не имели, что получится в оконцовке. А может, имели да помалкивали.

В том бою… в том самом бою, к хапам присоединились Странные. Они были крупней и явно доминировали. Откуда он знает? Знает. Тогда впервые увидел, как едят живых людей. Живых. Падаль Странные не ели. Позже умники, пролистав свои научные книги, подобрали им мудреное прозвание «гоминиды» и объявили родственниками человека. Новоявленные родственники не стеснялись жрать человечину. Показательно. Это давит на психику. Кто-то ломается, кто-то озлоблялся, у кого-то закипают мозги. Отменный стрелок и отличный парень, Вик Лямке, отправился в краткосрочный отпуск поправить нервишки, а вместо этого отловил, убил и сожрал соседку. Когда за ним пришли, от несчастной остался хребет.

− Никак не пойму, что они в этом находят? — твердил Виктор, жуя сырое мясо.

Впечатлительные полицейские (их бы сюда!) впечатали ему в башку заряд картечи. Взгляд парня ничего не выражал. Ни жалости, ни страха, ни желания жить. Глядя смерти в глаза, он не раскаялся.

Так происходило со многими. Только такие «слоновьи кожи» как он — Айзек Рифкин, да еще пяток парней, что спят, едят и моются не выпуская автомата, чей смысл жизни сузился до точки прицела, а время отсчитывает не часы, а выстрелы. Чьи сутки и да и наверное сама жизнь измеряются емкостью магазинов и цинковых коробок с патронами. Тем кому уже глубоко похеру на других и на себя, тем чья сущность и идейность уместилась в коротком − Убей! Ну или более гуманном − Пли! Они палили, жгли, гибли и в итоге проигрывали.

Дон Джос… Донни… В свои тридцать он походил на выпускника школы. Эдакий маменькин сынок. Розовощекий, в очечках, любитель конфет и собиратель фантиков. Рифкин видел, как гоминиды мучили раненого парня. Не накинулись рвать и жрать, а именно мучили. Кусали, били, расковыривали кривыми пальцами раны. Он кричал… Любой бы кричал и выл на его месте. Боль доставляла гоминидам удовольствие. Может и правы умники. Родственный вид? Пытать и мучить это так по-людски.

Донни, был его другом. Не близким, но другом. Его и Моргана. Но у Моргана хватило духу пристрелить Донни. Избавить от мучений. Не пожалеть длинной очереди. Та-та-та-та…. Её оглушающий звук до сих пор отдает в ушах. А вот, он, Айзек Рифкин не помог другу. Не смог и все!

За тот бой, за тот самый бой, какой-то тыловой идиот наградил Моргана медалью «За Доблесть». Морган не оценил широкий жест. Пустил пулю в лобешник. Вот так просто. Зашел в столовую, приставил ствол и грохнул себе в черепушку. Смешно, но его не попытались остановить. Очевидно, каждый примерял безумный поступок на себя. Слабо? Нет? Морган уделал все стену и потолок. В голове на удивление много крови и неприлично мало мозгов. Мдаааа…. Тяжелая была пора. Сейчас не легче, но тогда особенно. Не успевал запоминать имена своих подчиненных. Лица помнил, а имена нет. Сколько их прошло?

Впрочем, сейчас Рифкин не склонялся к отрицанию, что гоминиды это люди. Ну, или почти люди. Разновидность если на то пошло. Иногда враг оставлял раненых в живых. Чего ни Рифкин, никто другой себе позволяли. Выглядит как насмешка. Приз за милосердие достался не людям, а нелюдям. «Гуманизм» гоминид истолковывали как подготовку к перемирию. Но кто заключает перемирие, выигрывая войну? А возможно родичами людей двигало вовсе не милосердие. Желание подать ложную надежду уцелеть и заронить мысль сдаться на милость победителя. Но лично Рифкин сдаваться не собирался. Это все равно, что подвергнуться насильственной операции по смене пола. Всю жизнь яйца болтались, а тут дырень. Всю жизнь ты, а тут вдруг тебя! Не принимается!

Скольких они уже потеряли? Многих. Конечно, с войнами прошлого не сравнить, масштаб мелок. Но тут другое… В Термитнике чуть больше семидесяти тысяч. Плюс-минус. И уходили лучшие. А какой толк с худших, там, где не преуспели самые-самые?

Появление нового вида… сорта… категории противника, Рифкин воспринял как само собой разумеющееся. Нечему удивляться. Паги, хапа, гоминиды… почему не появится еще кому-то. Совсем человеку. Белоглазым[5]. Доводилось вам варить рыбу с головой? Видели её глаза? Вот тоже самое у белоглазых. Человек с вареными глазами с чайное блюдце.

С вмешательством нового врага война пошла на новый виток и ожесточилась до предела. Получалось каждый шаг противника к очеловечиванию, приводил к тому, что самого человека оставалось все меньше. По сути, белоглазые оказались ударной силой. А что было до них? Детские шалости? Разведка боем? Испытание на слабо? Теперь поздно гадать. Они пришли забрать принадлежавшее людям. Кров, еду, и жизни. И раз пришли, значит, рассчитывают одолеть и одолеют. Но не сегодня. Не теперь. Капрал Айзек Рифкин дает личные гарантии и….

−… подарки, − прошипел Рифкин. Подарки от него, легко раненого капрала охраны Айзека Рифкина, лежащего на распорной балке, под потолком конвейерного хранилища. А кому подарки? Тем кто расхаживает под ним, среди мертвых. Белоглазым. Поле боя осталось за ними. Прискорбно признавать, люди показали не готовность к войне. К серьезной войне. Совсем другой войне, отличной от той, о которой читали и изучали. Войне в темноте, в тесноте, войне ежесекундной, войне на измор, войне на сожжение всех сил, без всякой пощады, без всяких правил, без пленных, без переговоров, без маневров, без Красного Креста, без хер пойми чего, что бывает на обычной приличной войне. Не готовы к войне, где не оружие имеет значение, не огневая мощь, а желание победить, целеустремленность и характер. Как выяснилось, у людей — кишка тонка воевать.

Рифкин пощупал нагрудный карман, где хранил талисман − мятую записку от подруги. И записка давняя и подруга. Не срослось. Но вот записку от нее он таскал много лет. Для чего? Хрен пойми. На войне люди таскают с собой всякую всячину. Кто медальон, кто обручальное кольцо на цепочке, оловянного солдатика. Покойничек Морган носил пакетик с презервативом. Предохранялся, юморист задолбаный!

«Лиз,» − помнилось капралу имя подружки.

Она настаивала, чтобы он оставил службу, а он хотел её иметь на каждом увольнение. Желания не совпали, от того и не срослось.

«Ну и ладно…,» − попрощался он с давней любовью.

Капрал старательно прицелился в большущую емкость с горючим. Последний патрон, последняя возможность поквитаться. Все последнее. Для него, для павших и победителей. Для всех. Не помешала бы молитва.

«Адье, камрады,» − припомнил Рифкин «Прощай Оружие», а может какую-то другую толстую и умную книгу.

Белоглазый двигался слишком быстро. Для живого существа запредельно. Учуял ли, предугадал ли, уловил ли мысленный посыл человека, но вскинулся принять заряд в себя. Взрыва не последовало.

Раздумывать некогда и не о чем. По балкам и фермам, торопились гоминиды и хапы. Херушки вам, заюшки! Капрал перевалился с фермы. Никаких шансов выжить. Это не плохо.

Краткий миг падения, сколько там? секунда? две? совпал с неприятным открытием. Среди белоглазых находился человек. Или существо таковым казалось. Человеком.

2

По пути в «Барабан», компания заглянула к Папашке Ботте. Затариться пивом, бутербродами с сыром, грибами, соевым мясом и зеленью. «Рог Изобилия» магазин маленький и тесный, увешан новогодними фонариками и гирляндами. Папашка их не снимал и не менял из года в год. Как он сам говорил, других праздников у него не осталось, зачем же себе отказывать в последнем? Вот Папашка и веселился. Литряком в день. Кроме гирлянд магазин украшали стенды с объявлениями о скидках и распродажах. Повестись на такое фуфло мог только последний лох. Никаких скидок Ботта не предоставлял, распродаж не устраивал. Обыкновенная наглая замануха, именуемая старым мухлевщиком «тонким маркетинговым ходом».

Как и всегда, Ботта, с синюшными мешками под глазами (утверждает от корвалола), в своем репертуаре − под шофе и радешенек всякому покупателю. Не за покупки, а за возможность потрепаться. Молол Папашка про все подряд. Жаловался на болезни — у него их добрых два десятка, на соседей — сволочи они, на скопидомство народа — удавятся потратить лишнюю копейку. Не обошел и больную тему переезда. Попенял, вряд ли ему будет так славно на новом месте. «Набить» клиентуру дело не одного дня.

− А дней у меня осталось, − печалился Ботта, − что волос на голове.

Выходило не много. Лыс Папашка!

После рыданий о похеренном бизнесе, Ботта пустился в воспоминания о былом. Бабла имел валом, за прилавком не торчал, жил припеваючи, а подолы юбок на девчачьих бедрах тогда не доходили до ватерлинии. На вопрос, что за ватерлиния такая, любитель морской терминологии ухмылялся и отмалчивался. Но и без разъяснений догадаешься покуда она, по его представлениям, у девок проходит. Сам старикан на молоденькие ляжки и попки таращился не стесняясь. Иногда девок угощал жевачкой. Многие знали как (ну или чем) заработать у Папашки ящик пива.

Пока вели тары-бары (Феликс старался), половина покупок оказалось не оплачено. Джилли исхитрилась пронести мимо рамки «антивора» пиццу размером с подушку и упаковку «Мустанга». На восхищенный вздох Харли, нагло зыркнула — сталкер, я или нет?!

Продукты торопливо попрятали-рассовали по карманам, пакетам и школьным рюкзачкам. Светиться не к чему. Меньше вопросов. Сейчас и потом. «Падающих на хвост» тоже. Хвоста не подцепили, но у «Бендюги» нос к носу столкнулись с Зебрами, чирлидершами школьной футбольной команды. Как сказала Джилли:

− Все из себя. Розетки наружу[6].

Девчонки по правде резкие. Слово за полслова — в залупу кидаются. Особенно Ложка. Прозвище так себе, на три с минусом. Получено за общедоступность. Как у ложки из школьной столовой, во всякий день свой пользователь.

− Чего мнетесь? Сикать хотите?

Это вызов. Правильные девчонки присаживаются. В обязаловку надо ответить на борзость.

* * *

Джилли и Анни за разбор непоняток на месте. С ними Юшенг. Ремешок с пряжкой намотан на руку. Цыпа на демаркационной линии, не похерить намеченное мероприятие. Оно для него много значило.

,Кобыл» отпугнули числом и сплоченностью — из магазина подошли остальные сталкеры, и авторитетом — Макс без затей чирлидерш послал.

− Идите, машите своими тампонами (ха-ха-ха оборжаться!) в другом месте.

За геройство Катала получил благодарный чмок от Чили. Перспективы «влупить» трехцветной определенно просматривались. И не плохие перспективы!

В «Барабане» за столиками мазутные работяги, цивильные техники, выходные охранники, средней руки клерки, конторская шушера и прочие любители трепа за жизнь под пивко. В уголку барменской стойки пара переспевших школьниц в компании языкастого сутенера. Кирнув халявской «White Horse», внемлют удивительной сказке о легкой кайфовой работе за хорошие легкие деньги.

В баре никто и ничто не в диковинку. Сектор G-3 заселяла далеко не элита общества. Сливки предпочитали сорить баблом в «Эстакаде» или «Фосфоре». Глупость. Цены выше, а пойло и хавчик тот же. Единственное различие, мордоворот в дверях и дрескод. Мужчины при параде − в костюмах, а барышни… барышни хоть в чем, хоть в ночнушках.

В зале, как и заведено полумрак и мигающий разноцветный неон. Старенький музыкальный автомат шипит мелодию. Давно надоевшую. Других, не надоевших, тут нет. Все изучено и знакомо.

…Крошка, мы расстаемся до завтра.

Эти звезды вновь приведут меня к тебе…

Какие на х…й звезды?! Когда и кто их видел? Над головами перфорированный пластик и вертушки вентиляторов.

Сегодня не особо оживленно. У Модди, у стриптизерши, выходной по медицинским показаниям, и виснуть на шесте и задирать ноги некому. Левард тоже отсутствует. Тоскливый шансонье, съехал три дня назад. Как пить дать, мыкается по чужим кабакам, пытаясь пристроиться. Кому он нужен? Все тепленькие места и местечки расписаны и заняты. Никто не расщедрится поделиться с собратом артистом заработком и крышей над головой.

Максу в «Барабане» знаком каждый угол и каждый столик. Да и большинство рож тоже. Он пробрался стеночкой, стараясь, лишний раз не попасться на глаза. Отыскав Чака, подал знак — есть разговор. Бармен раздав и рассовав заказы, указал на подсобку — туда! Туда так туда.

− Отдохнуть собрались? — спросил Чак, вытирая о фартук мокрые и липкие от пива ладони. Не поздоровался. На хер ему не упало здоровканье с сопляком на которого у Бобби Зуба (прикольно!) зуб.

Макс и не собирался ручкаться с барменом. Привычно загрузил руки в карманы джинсов.

− Вроде того.

− Вроде того жениться собираются, а тут или да или нет.

Чак еще та гнида. Мылкий! На одном месте не уеб…шь, перекатывается! Если не знать что за тип, не сдержишься, в репу съездишь. А если знаешь… перетерпишь съездить.

− Отдохнуть.

− По совокупности на вход?

− Тринадцать.

− Шалавые?

− Шестеро.

Чак кивнул. Закрыв один глаз, вторым посмотрел в потолок, прикидывая сколько содрать.

− Согласно прейскуранту с каждого мудла по пятнадцать, с шалав восемнадцать, − озвучил подсчет бармен и пояснил. — Из гигиенических соображений. — И, чтобы без непоняток, добавил. − Благодарности к оплате не принимаются. Только наличные.

− Ты чего? Совсем двинулся? Прошлый раз по десять вкруговую было, − возмутился Макс обдираловке.

− Прошлый раз это прошлый раз. Толкуем о нынешнем.

За цену можно и нужно бодаться. Сейчас прокатит, потом не сбить. Но платить не Максу, так что….

− Лады.

− Бабки вперед, − уведомил Чак. — Кредитов не предоставляем.

Бармен протянул свою вечно грязную лапу. Позолоти, родной!

− Не с моего лопатника, − отшил Макс барыгу.

− Тогда засылай казначея. Пока цена не поднялась. Инфляция. Слыхал, про такое?

Злой взгляд Макса лишь развеселил бармена.

− Ладно, не квась губки, не девочка, − Чак протянул Максу ключи. — Сгоняй на склад, принеси коробку вискаря. Grant» s-а. В дальнем углу. Две от меня. Угощаю. Я тоже когда-то молодым был. Можешь и колы прихватить. Помогает соскам не залететь, если вовремя подмоются.

Закончив переговоры, Макс вернулся к ждущим в нетерпении приятелям.

− Просит пятнадцать с брата и восемнадцать с сестрицы.

Он вопросительно глянул на Влада. Потянешь?

− Не критично, − спокоен кэп.

− Тогда по одному, короткими перебежками. И живее! А я крутанусь и обратно, − Макс показал ключи выданные барменом и подмигнул Чили. — Сюрприз.

Доскочить до склада две минуты. Макс отомкнул здоровый, похожий на пудовую гирю, замок. Чак электронике не доверял, предпочитал навесные «амбарники». Дольше возился со вторым. В холодном мраке, нашарил выключатель.

Удар сзади он прозевал. Его вырубили обрезком трубы. Полувменяемого Макса втянули внутрь. Залепили рот пластырем, придавили к земле. В два замаха той же трубы, перебили колени. Долги отдают, а не бегают от них!

Влад отстегнул положенное Чаку.

− Надеюсь, твои родители не против твоих развлечений? — похрустел бармен купюрами. − Не придут пересчитывать?

− Не придут.

Довольный Чак сунул в карман прибыток. Фыркнул на Лонко.

− Что, болезный? Денег жалко?

Парень ему не нравился. И давненько. Чаку мало кто по душе, особенно если навару никакого.

− Мое жалко тебе в обе руки не поместиться, − последовал двусмысленный ответ Лонко.

Ребята рассмеялись-заулыбались. Перо молчит-молчит, потом как выдаст-выдаст.

Чак примерился. Не двинуть ли наглецу? В воспитательных целях? Но, кто же в такое не легкое время ругается с друзьями платежеспособных клиентов?

Бармен подошел к объемному шкафу и отодвинул его от стены. Здоровенная махина, проскорготала по полу, громыхая плохо закрепленными полками. За шкафом открылась решетка вентиляции. Чак решетку убрал, освобождая проход.

− Когда ждать? — поинтересовался он.

− Спокойной ночи малыши, мы пропустим, − ввернул Феликс.

К шутке Чак отнесся спокойно. Сын такой же оболтус растет. Ты ему слово, он тебе три. И все по диагонали.

− Не испачкайтесь, — предупредил он ребят. Доброжелатель нашелся.

Первым полез Лонко, за ним Юшенг, Влад, Чили, Феликс (специально вклинился), Джок, Зои, Клэр, Харли, Анни и Джилли.

Бармен не удержался, хлопнул анархистку по заднице.

− Отличные штаны, лялька.

Рожа у Чака сделалась приторно-карамельный.

Когда Джилли исчезла в вентиляции, Рой огляделся, здесь ли Макс? Тот еще не вернулся.

− Я это…. не пойду, − мялся автор граффити. — Мне домой надо.

− Как хочешь сынок, − не настаивал бармен. — Но деньги возврату не подлежат.

− Не надо денег, − замотал головой Рой, лишь бы поскорее отделаться.

− Правильный выбор, − подтолкнул Чак парня к выходу. Некогда ему с ним рассусоливать. − За глупость все равно влетит. Один ты её сотворишь или с дружками. И не раскисай. Твоя целка еще подрастает. И даже пока не обросла.

Чак поставил решетку на место и задвинул шкаф. Когда управился, Роя и след простыл.

Вентиляция вывела в небольшое помещение-куб. Очистные фильтры давно демонтированы, крепеж спилен под корень. Вокруг грязно и загажено. Воняет старьем и мочой. За крепкой дверью другое, более чистое. В углу лежак, ящик вместо стола, автономный светильник и литровая банка. На стене рисунки гипертрофированной вагинальной направленности и вариации на тему половых излишеств.

− Комната психологической разгрузки, − объявил Феликс.

− Банк спермы, − Джилли подобрала болт и примерилась хлобыстнуть в стекло.

− Рой отстал, − недосчиталась Клэр, члена команды. Не то чтобы он ей нужен. В качестве информации другим.

− Макса, наверное, ждет, − понятно Лонко отсутствие бывшего соратника. Катала для Роя величина! Только что в рот не заглядывает.

− Ждать будем? — спросил Влад. Капитану положено заботится о всех членах команды. Даже о тех, кого в ней видеть не желал.

− Вонь нюхать? — поморщилась Юшенг.

− Не заблудятся, − более категоричен Харли.

Джилли долго примерялась с броском по банке и промазала.

− Нет в тебе целкости, − скривил разочарованную мину Феликс.

− Хочешь твою проверю? — Джилли показала ему не один, а два пальца, средний и безымянный. Феликс постанывая, закатил глаза. Оргазм да и только.

Опять лезть в вентиляцию, длинную трубу из оцинкованного железа.

− Ну и пекло, − проворочал Феликс, заглянув в мрачный ход.

Самая неудобоходимая часть. Тут только на четвереньках или вприсядку. Полно пыли. Она щиплет глаза, забивается в нос, пачкает одежду. Путь подсвечивали фонариками. Они почти у каждого. В последнее время без слепышей никуда. Свет в секторе вырубался без предупреждения.

Жестяные листы предательски прогибаются под весом и грохочут.

− Не обвалятся? − недоверчив Харли. Он трусит и замедляет движение.

− Двигай, − торопит Анни жирдяя. Толстых пацанов она не долюбливала.

− Бегом побегу! — огрызается Харли.

− В основном раком, − хихикает Джилли и долбит ногой в жестяную стену. Ненормальная! Оглохнуть можно!

− Ты чего, дура! — злится на нее парень и ускоряется.

Феликс раз за разом «невзначай» наступал Чили на пятки. Специально поскуливал и подвывал, что пес желавший спариться. Девушки надоело, она приостановилась и резко подалась назад. Её задница ткнулась в подбородок доставалы.

− Понюхай и успокойся, козел.

Тот только довольно рассмеялся.

− А еще раз?

Чили лягнулась. Не попала. К огорчению.

− Урод! — обругала она Феликса.

Нет, Флакки обычно нормальный парень, но как найдет, проходу не даст с приставаниями и подначками.

Опасное место. Шов вентиляционного короба лопнул и в дыру, насколько хватало тусклого рассеянного света, видно какое-то большое помещение. Угадывались ящики, завернутые в ткань мумии станков, обвислые шлейфы качались от сквозняка. Каждый посчитал долгом приостановиться заглянуть. С прошлого раза ничего не изменилось.

Выбрались, отряхнулись, огляделись.

− Наших подождем? — спросила Чили.

Заигрывание Флакки её разозлило. При Максе он себе не позволял лишнего.

− Напиши записку, где найти, − подмигнул девушке Феликс, разгадав кто это «наши». — Или мелком стрелочку нарисуй. И сердце.

Чили оставляет подначку без внимания. С Флакки словесные дуэли бесперспективны.

− Бля, а грязищи! — возмущен Харли видом перепачканной одежды. — Вчера мать постирала.

В кубрике воздух сперт — голова кругом. Влажно. Одежда становится воглой и липнет к спине. За стеклянной перегородкой, вдоль стены, под лампами накаливания, горшки с растениями, резервуары капельного полива. Подперев низкую дверцу, полулежит человек. Изо рта, из носа тянуться черные слюни и сопли. Человек не дышит — дергается. Огородник перебрал с пробой посадок.

− Ни хера себе Чак плантацию завел! — прилип к стеклу Феликс. — Продамся ему в рабство.

− Как же… Доверят дураку такое, − скептична Юшенг.

Ей лучше знать, у нее отчим в полиции. Борется с незаконными доходами. В свою пользу.

− Не лезь! — указует Анни в верхний угол.

Красный глаз камеры перемигнулся с другой, за их спинами. Отчетливо слышен зум.

− Ух, ты! — не унимается Феликс. — И грибочки посажены! Вот он Эдем!

− Пошли, говорят, − не терпит пустой проволочки Юшенг. Они купаться собрались или дерьмо за стеклом рассматривать?

Феликс послушался. Эта может и под дыхало ткнуть, без лишних уговоров. Он показал камерам пустые ладоши. Ничего не брал! Даже не прикасался!

Вдвоем, Влад и Джок, странно видеть их в одной упряжке, выкрутили штурвал запора и открыли круглую дверь. За ней полумрак технического прохода. В конце, будто свеча горит. Дрожащее светлое пятнышко.

Оставалось не далеко и расстояние преодолели быстро.

Трехуровневое большое помещение. Первый уровень затоплен водой. Между первым и вторым, вторым и третьим, по периметру, решетчатые галереи. Время от времени такие «озера» находят в близлежащих заброшенных секторах. Какие-то быстро закрывают, какие-то существуют дольше. Разбазаривание водных ресурсов не приветствуется властями и пресекается.

− Красота! — вырвалось у Чили.

Она здесь в третий раз, но острота и новизна ощущений не притупились. В сумраке серебристые переливы и ртутное мерцание света. Разноцветные блики от воды, пятнают стены и потолок. За каждым всплеском, словом, шумом отзванивает эхо.

Чили на ходу скинула кеды, растеряла наколенники, сняла шорты. Шагая на цыпочках, потянулась вверх, вывернула топ.

− Фьюююю-фю! — присвистнул Феликс, следя за девушкой.

Не дожидаясь приятелей, Чили поднялась на галерею третьего уровня. Придерживаясь, влезла на перила. Сбалансировав тело, отпустилась. Закрыла глаза… Развела руки в стороны.

Секунды равновесия… Жизнь в эти секунды… Предчувствие… Чего? Полета? Падения? Воды? Чего? Счастья? Свободы? Чего? Чего? Чегооооо? Не ухватить… не угадать… не удержать…

Девушка чуть наклоняется. Медленно, а потом, все убыстряясь, падает. Стучит сердце. Воздух лизнул лицо, плечи, грудь. Ноги отрываются от перил. Крик рвется из горла!

Вода разбивает короткое сладкое чувство на тысячи хрустальных брызг, захватывает в свой тягучий плен. Обволакивает и баюкает.

Вслед за Чили в воду скачут остальные. Бюстгальтер-синдзю[7] Джилли вызывает пронзительный свист Феликса. Девушка нахально делает поворот вокруг себя — зацени! Iron Cross в левом соске искрит звездой. Не заценили. Она не обижается. Чтобы понимали в пирсинге.

Лонко не сдерживает снисходительной улыбки. Больше красоваться Дырявой нечем.

Юшенг и Харли устроили заплыв наперегонки. Нытик хорош, но девушка быстрее.

− Тебе киль мешает, − ржет над проигравшим Феликс и топит Анни. Несчастная выныривает, задыхаясь и кашляя.

− Дурак! — мотает она головой и отплевывает заглоченную воду в обидчика. Хочет двинуть, но Феликс ныряет ей под ноги. Приходится переориентироваться. Анни вцепляется в собственные стринги и опять тонет, глотая воду.

Зои стерегла Джока. Он сидел в воде поплавком, девушка нарезала вокруг него круги. Дистанцию вытянутой руки соблюдала. Не нравились прилюдные вольности её избранника. Интимные отношения таковыми и должны оставаться. Ин-тим-ны-ми.

Лонко улегся на дно и рассматривал сквозь толщу воды барахтавшихся приятелей.

Влад держался сторонкой. Стеснялся своего тщедушного телосложения. Он проигрывал всем. У него нет таких мускулов как у Феликса, он не так жилист, как Лонко. Харли со своим пузиком и то выглядел привлекательней. Джок, уж кто-кто, а ученая голова обязан быть мозгляком и задохликом, вполне нормален. Пресс и бицепсы наличествуют. К тому же со своим дозиметром на шее, Влад походит на утопленника-неудачника. Ошибся с выбранным грузом.

Набесившись, дружно соревновались на задержку дыхания под водой. Джилли пересидела всех. Лонко постучал по лбу, когда девчонка всплыла с выпученными глазами, взахлеб хватая воздух.

Чили, совершая прыжок за прыжком, нет-нет поглядывала, появится ли Макс. Потом рассердилась. Нет и не надо! Ветер падения, мягкость воды слизывают обиды и смывают горечь ожидания.

После купания, тянет пожрать. Открыли пиво, разодрали пиццу руками. Каждый норовил заполучить середку, где больше колбасы, зелени и пасты.

− Все-таки редкостное говно, − прихлебывал Харли «Мустанга» из пакета. — Надо было вискарика зацепить.

− Прошлый раз ты и про вискрь говорил говно, − поддел его Джок.

− Тогда заесть только вода и была, − оправдался критикан.

Сальце на боках у него не от нытья наросло. Любил парень покушать.

Феликс забавляясь, налил пива в пуп.

− Девчонки не хотите глоточек? Фирменный опупенный вкус!

В него кинули пустой коробкой. Промазали.

Вызвалась Джилли. По-кошачьи кралась к угощению. Выгибалась, отклячив худосочный зад. Эх, худобушка. На коленке мякоти больше!

− С закуской поосторожней, − попросил Феликс, придерживая трусы.

Юшенг проворно перекатилась и хлопнула его по животу, выплеснув жидкость.

− Ооо! − согнулся Феликс, пытаясь справиться с дыханием. — Сдурела?

Многообещающий взгляд Юш заставил его заткнуться. Зато он мог похвастать оригинальным красным отпечатком ладони на собственной коже.

Второй раз купаться лезли по желанию. Чили сигала с перил, но вновь поймать, то единственное ощущение, больше не смогла.

Джок размотал провод и включил радио. Мигнув светодиодами, прибор бодро забубнил:

−… стать первопроходцами выпала честь Марку Тумму, Хассу Риве, Виктору Валевски, Тонни Лято…

− О Рапторах? — удивилась Юшенг.

Влад подсел ближе. Лонко повернул голову. По нему не скажешь, интересны ему новости или линия бедра Юш. Скорее последнее.

− Конкуренты обходят, − поддразнил кэпа Феликс.

−…Перед молодыми людьми, − вещал прибор, − поставлена задача достичь поверхности и добраться до бывшего завода. На эту экспедицию возлагаются большие надежды. Эксперты утверждают, многие из теперешних проблем могут разрешиться в скором времени…

− Прямо завтра же, − отозвался Нытик, отрываясь от тисканий с Джилли. Рука парня щемилась между сдвинутых девчачьих колен. Коленки сопротивлялись.

− За что им такие почести? — недоумевает Юш. Она как и отчим не высокого мнения о яйцеголовых.

− За бучу с администрацией. Они свой Технический два дня на ушах держали, − на свой лад толкует Лонко выбор властей.

− За это? — усомнилась Анни причине.

− Ну не за это же! — Лонко кивнул в сторону Харли и Джилли.

− Не скажи. У Марка котелок варит. Зря что ли кэпом у них, − рассудил Влад.

− Кэпы они все такие, − соглашается Феликс, вгоняя своего капитана в краску, затем рычит разохотившейся парочке, ни столько для порядку, сколько сбить масть. − Э! Малолетки! Хорошо сосаться!

− Повезло парням, − Джок косится на Влада.

Это он о капитане или о выпавшей миссии?

− Вопрос о везении считаю преждевременным, − сдержан в эмоциях Влад. Контроль над собой обязанность истинного лидера.

− Тебе-то что Джок? Через годик будешь ходить с героями в одну столовую, − снисходителен Лонко к Лбу. — Может в команду возьмут.

Он считает «терки» между Цыпой и Джоком ребячеством. Было бы что делить.

− Зашибись! Моя самая заветная мечта кушать с ними пончики с одного разноса! — ломает комедь Феликс. — А брызги славы на писсуарах в сортире? Сплю и вижу прибавить и своих несколько капель! Завидую!

− Ты же в Медицинский собрался? − не сечет мутки Влад.

− Ради пончиков, на все готов! — убеждает его Феликс. — Даже похерить блестящую карьеру гинеколога.

− Теперь только и остается завидовать, − вырывается недовольство у Анни. Нет команды, значит, некуда и не с кем пойти. Придется долго-долго слоняться вне дома, пока предкам не обрыднет грызня.

У Джока свой взгляд на славу и пути к ней. Может кто-то и уповает примазаться к чужим успехам, но только не он. Джок извлек и глубин кармана прибор, напоминающий калькулятор. Впрочем, первоначально это калькулятор и был.

− Сваял? — удивился Лонко.

Джок кивнул.

− По новой схеме.

− Сработает? — не верит Феликс в удачу.

− Что мешает попробовать? — скромен Джок. Научен горьким опытом прошлого фиаско.

Вчетвером, Джок, Лонко, Феликс и Влад поднялись на галерею третьего уровня и, обходя вывалившиеся участки решеток, добрались до двери с электронным замком. За стеклом двери мрак, простреливаемый моргающей далекой аварийкой.

− Подожди! — Влад вылез вперед, потыкал дозиметром в щели двери и замка.

− Знак бы повесили! — возмутился задержкой Джок. Куда прется под руку!?

− Положено, − напомнил ему одно из правил Влад. А правил он знал множество.

С Цыпой спорить — время терять.

Джок примагнитил дешифратор, ткнул кнопку. Приборчик заморгал и запищал. По экранчику запрыгали огоньки цифр.

− Минута пошла!

− It» s the final countdown! — Феликс изобразил одновременно и Джоуи Темпеста и Джона Норума из «Europe». - We» re leaving together….

Всем немного бздево. В прошлый раз бабахнуло — свет моргнул. Будет ли нынче по-другому?

Замок обиженно щелкнул.

− Опа! − сам удивился удачи Джок. Предыдущий приборчик был не хуже, однако перегрелся, пыхнул синим пламенем, не преодолев кодовой защиты.

Лонко потянул за ручку. Пришлось напрячься, чтобы подалась. В узкую щель пахнуло затхлым и старым железом. Осторожно просунул голову. Коридор. В одном конце кромешная тьма, в другом тусклый свет авариек. Его хватает только для маленького пространства. В неоновом кругу в четыре этажа ящики, опрокинутый стеллаж и расползшаяся большая коробка.

− Как насчет войти? — доволен сверх меры Джок. Флакки определял количество его удовольствия — до жопы. Но тут, действительно, Лоб превзошел самого себя! Что сказать? Гений осьми пядий!

Слова Джока для Влада и только для него.

− Запросто! — не раздумывая соглашается капитан. − Пошли.

Глядя на него поразишься. Он рад случившемуся больше других. Словно знает такое, чего не знают остальные. За этой дверью…

«Темновато», − хочет предупредить Лонко. У Влада гемералопия, плохо зрит при малом освещении. Но Лонко молчит. Раз ты кэп, тебе и шишки.

− А экипировка? А спутницы? — спохватывается Феликс. Заглянув в щель удовлетворить любопытство, трубит общий сбор. − Сталкеры! Выход на позиции!

Лонко подпер дверь подвернувшейся железякой, не позволить сработать автодоводчику.

Быстро собрались, оделись, подхватывая сумки и рюкзачки. Настроение у всех приподнятое. Приключение! Настоящее! Не виртуальное!

− Мы команда! — ликует Влад.

К нему снисходительны. Иллюзии умирают долго. Но так ли уж он им подвержен? Ведь дополнение «а команда это прежде всего капитан» Влад так в слух и не произнес.

Жиденький свет тухнет на пыльном железе стен, потолка и пола. В коридоре почти ничего не видно.

− Я словно бабочка к огню, − напевает Феликс, изображая порхание.

− Как в Орлином гнезде, − припоминает Влад.

− Будет так же хреново, − шутит Харли. Чувствуешь себя уверенней, когда кто-то пересрался больше тебя.

− Еще хуже, − пугает Джок, покидая квадрат света падавшего через проем. Включили фонари. Рой лучей. Сумбурный и дерганый.

Входили, словно действительно ожидали нападения зубастой твари. Первый Лонко, рядом Юшенг, следом Феликс и Чили. Анни и Джок по флангам, остальные в середине. Влад прикрывал. Он бы назвал это «контролировал».

Непонятно как железка свалилась с порога. Доводчик потянул дверь закрыть…

Лучи фонарей бестолково бегали по полу, панелям, стрелять в потолок. Под дырой потолочной вентиляции приостановились. Свет не пробивал черную толщь. В несущемся потоке воздуха плотная взвесь. Часть её сеялась в коридоре. Притаились, слушая, подвывание ветра в шахте.

Щелчок сработавшего замка прозвучал скромно. Даже не испугал никого. Щелк и все! Поспешно отступили, сбивая строй и кучкуясь. Джок прилепил дешифратор. Бесполезно! Пип-пип! Бик-бик! А толку-то?

− Давай-давай, тупица! — рассердился Джок неудаче.

− Славно вышло, − похлопал его по спине Феликс.

Джок зашипел.

− Иди ты!

− Попробуй сказать Сезам, откройся! − потешался неуемный Феликс.

Лоб болезненно переносил поражения. И мелкие, и крупные. Любые.

− Поищем обход, − предложил Влад. Запал исследовать еще не окончательно пропал.

− Глупо скулить под дверями в надежде, что ее тебе отворят, − соглашается за всех Феликс и по очереди освещает лица приятелям. Ваше мнение? Скулить под дверями отказались все. — Значит, единогласно!

− Должен быть проход вниз, − выразил здравое предположение Лонко.

− На втором уровне тоже дверь, − припомнила Анни. — В самом углу.

− Точно! — поддержала его Джилли.

− А под водой две, − скептичен Харли. За что получает тычок в ребра. Молчи, мудак!

Теперь дыра в вентиляции не задержала. Спотыкаясь и оступаясь, добрели до аварийки. С опаской обогнули завал. Сваленные вещи выглядели неправдоподобно древними и мертвыми.

Коридор короток и прям. Кроме разбитого электрического щита более ничего примечательного. Вышли в небольшой холл. Двери кубриков распахнуты. Неразбериха из картонных коробок, узлов, мешков и кип сошнурованных бумаг.

− Пригодится, − Влад подобрал с пола полосу от вентиляционной решетки. Подал Лонко. Тот показал свой нож.

− Мне зачем? Отдай Флакки. Или Лбу.

Понятно, Джоку оружие не достанется.

Идея хоть чем-то вооружиться нашла живой отклик у всех. Ножка, отломанная от стула, выкорчеванная железячина, отломленная рейка…. Чили случайно досталась короткая натяжная антенна неизвестно отчего. С виду веревка, а покрутить барабан крепления тросик натянется, и как результат − жесткий хлыст. Ну, а если проявить фантазию — рапира!

В познавательных целях переворошили хлам. Познаний никаких, но масса удовольствия и еще больше разговоров.

− Каков курс? — спросил Харли, забрасывая на плечо длинный кусок трубы. Ни дать ни взять рыцарский двуручник!

− Курс — победа! — подтолкнул героя к выходу Феликс.

В коридоре, через одну, не горели − тлели аварийки. В их мертвом свете кружиться толи мошка, толи пыль.

− Фонари берегите, − подсказал Влад, переминаясь в нерешительности.

«Слепошарый!» — обозвал его Лонко, но фонарь погасил. Мысль дельная.

Чили интересно. Пусть не как в Игре, но интересно. Сердце бьется, нервы напряжены. Все по-настоящему, без поддавков!

Феликсу собственно фиолетово. Вперед или назад. Можно сидеть на месте, пока тебя не кинуться искать. А рано или поздно кинуться. На то и предки. Трястись и задницы подтирать дитяткам.

«Точно мать без денег оставят», - предвидел он приговор за несанкционированную исследовательскую работу.

Джок в заботах модифицировать дешифратор. На скорую руку, без паяльника и тестера, не получится. Он злился. Это пожалуй все что испытывал в данный момент времени, в данной точке пространства. Беда только злился он не на собственную криворукость, а на Зои, что стоит рядом. Она готова помочь. И чем скажите на милость? Вздохами утешения?

Лонко любопытно. Путь в Игру ему закрыт, так хоть что-то.

Клэр? Она с Джоком. И Зои. Она ждет, а ждать можно где угодно.

Джилли? За компанию? Полный вперед!

Анни? Лишь бы подальше от дома!

Юшенг? Давно пора испытать себя в боевых условиях. Или максимально к ним приближенных!

Путь разветвлялся.

− Вправо или влево? — остановился Лонко.

− Вправо! Влево! Вправо! Влево! — разделились голоса.

− Так куда? — уточнил Влад, слушая сталкерсвий «кто в лес, кто по дрова».

− Ты капитан! — напомнил Джок. — Тебе решать.

− А разница есть? — не понял Лонко заминки.

− Правило лабиринта, − пояснил Джок, желая удивить, а еще больше выставить нового капитана дремучим неучем. − Поворачивать надо в одну сторону. Либо всегда вправо, либо влево.

− Дурацкое правило, − отмахнулась Джилли. Всякое правило есть ограничение, а анархия против всяких границ и пределов.

− Тогда алгоритм Люка-Тремо. Если вы знаете что это такое, − доволен собой Джок. Как кэп? Примешь вызов?

− Она права, − возражает Влад и комментирует возражения. — Правило руки действует только в односвязных лабиринтах, а алгоритм в многосвязных. Но тут коридоры и вряд ли оба способа приемлемы в данной ситуации.

Джок собирался спорить. Лонко не позволил.

− И!? — поторопил он кэпа с выбором.

− Вправо, − объявляет Влад и оглядывается.

«Поздно Цыпа, поздно,» − сочувствует Лонко кэпу.

− Как в Лабиринте Смерти. У Огненных Ворот, − вспомнил Харли и изобразил интенсивный отстрел.

− Своих за что?! — увернулся Феликс от «стрельбы» из пальца.

Предложение приняли. Кому как, а для Лонко выбор Влада понятен. От пяти ламп светлее, чем от четырех. Цыпа он и есть Цыпа. Ни хрена не видит в сумерках.

К концу все повключали фонарики. Воображение будоражит кровь, заставляет обмирать на каждый звук. Ккррр! Бам-бамм! Чшиии! Сохнет во рту и потеют руки. Все время чувствуешь чей-то недобрый неотвязный взгляд и готов встретить опасное движение криком и боем.

Изгиб коридора обозначен распахнутой дверью. Немое приглашение войти. По очереди заглянули. Из любопытства.

Раздевалка. Ряды одинаковых шкафов. Феликс рубанул распахнутую дверцу с номером восемь. Тот час туда направили фонари. С плаката всклокоченный урод в коже выставил «козу». За ним замшелый могильный камень с надписью: Рок − вечен! Очевидно, бывший хозяин западал на хеви-металл.

Кабинки обшарили. Искренне разочарование. Где трофеи?! Где добыча? Чем похвалиться?

− Ни патронов, ни аптечек, ни шамовки, − буркнул Харли.

Нытик прав, но о еде лучше помалкивать.

Чили крутила головой. Странный запах. Чего-то кислого. Едва уловимый и не понятный. Что здесь, среди брошенного хлама и ржавого железа и пыли может так пахнуть? Запах летуч, однажды усилившись, ослабевает. Вскоре Чили уже не чувствует его. Она шмыгает носом и старается уловить и определить сторону, откуда запах принесло. Как-то такая настойчивость спасла в Armpit всю команду. Может и сейчас…. Чили в беспокойстве осматривается. Цыпа? Похоже он тоже что-то почувствовал. Спросить? Вот еще! Связываться с ним…. Наверное, не справедливо, но он не Иен.

Нарушая и тасуя строй, пошагали дальше.

Коридор огибал диспетчерскую. Стекло над стойкой вдребезги. Старый настенный календарь с полуголой девицей прожжен окурком. Табличка «перерыв» валяется на полу. Пустые ячейки блоков, перевернутый стул, сдвинутые столы. Входом в подземелье опрокинутый шкаф с раскрытыми створками. Побродили, оставляя в пыли цепочки, ниточки и петли следов. Ничего интересного для длительной остановки.

Двадцать метров в кромешной темноте добавили в кровь адреналину. Флакки паясничал, изображая из себя Дракулу. У Джилли на шее остался засос. Было весело и ржачно!

По обе стороны двери с армейской символикой и кодовыми замками. Кнопки потыкали все, предлагая самые немыслимые комбинации. Секрет оказался не по зубам разыгравшейся фантазии.

Лестничные горки. Вверх-вниз. Вниз-вверх. За первым поворотом уперлись в лифт.

− Работает? — вдавил кнопку вызова Лонко.

Никаких «телодвижений» на манипуляции.

− Нас ждет, − ворчит Харли.

Подоспел Джок. Извлек универсальную отвертку с запасками в ручке, выбрал необходимую, вскрыл пультовую панель. Сунул в провода. На пробнике вспыхнул зеленый огонек.

− Напруга есть. Попробуем… попробуем… попробуем.

Выбирая жилы, часть концов скручивал, часть разводил, сколько позволяла длинна. Коротнет еще! Один раз ойкнул.

− Током ебн…ло.

Зои болезненно сморщилась. Зачем он ругается?

Загудел двигатель, завизжали лебедки, скрипя, поехала кабина. С шипением раздвинулись двери.

Феликс глянул внутрь.

− Вниз не поедет, − предупредил он товарищей.

− И что? — Лонко вошел в кабину.

− Ничего, — следует за ним Феликс. — Лестница в небо. Led Zeppelin. Э… какой-то мохнатый год.

Набились ехать и Джок нажал «вверх». Лифт затрясло, задергало.

− Кончает, − выдал Феликс, закатывая глаза, за что схлопотал тумак под ребра от Юшенг. Набитые до мозолей костяшки болезненно впились в ребра.

− Будет не прикольно, если застрянем, − волнуется Харли и вспоминает Игру. — В брошенной шахте. Помните? В лифте ловушка была.

Влад пытался выглядеть спокойным и выдержанным. Обычные, дескать, вещи происходят. Красные уши выдают волнение.

«Нелады, у тебя с нервами, кэп,» − чуть ли не в лицо скалился Флакки.

Надрываясь железным скрипом, лифт карабкался на этаж. Замирал, завывал и дергался. Однажды резко просел, вызвав в кабине оживление.

− Я летать не умею! — Феликс, обхватив за шею Чили и Юшенг, повис на девушках. Схлопотал дружеских плюх, но не успокоился. — Не бросайте меня! Я хороший.

Бросить бы не бросили, но по рукам надавали. Чтобы не лапался. Нашел наивных малолеток.

Техника осилила пролет на последнем издыхании и остановилась.

− Конечная! Дальше самоходом! — объявил гнусавым голосом Харли.

Открыть двери пришлось повозиться. Набор Джока спас из внепланового заточения.

Посветили фонарями. Маленькое фойе. По периметру перегородки с мутными от пыли стеклами.

Столпились, решая куда идти.

За фойе, коридор расходился на три стороны. Огибавший шахту лифта, выглядел очень разоренным. Дорогу преграждали завалы ящиков и коробок. Напоминало баррикаду.

Фонарь Лонко осветил нечто похожее на торчащую вверх человеческую ногу.

− Жмур! — восхитилась Джилли, пробираясь вперед. — Глянем?

Странно, но предложение анархистки никто не поддержал.

Свет фонарей стрельнул в следующее ветвление коридора. Ровная труба. Даже подозрительно.

Последний — третий, что-то средние, между двумя предыдущими.

− Сюда, − предложил Джок, не дожидаясь решения Влада. С ним не стали спорить.

С осторожностью перешагивали через брошенные предметы. Сторонились черных дверных проемов. Если светили внутрь, то бегло. Никого? Никого. И двигались дальше. Уже преодолев большую часть пути, сгрудились в нерешительности. За дверью, видно в иллюминатор, коротко вспыхнул и тут же погас свет.

Лонко взял нож прямым хватом. Тычковый удар самый быстрый.

− На счет раз… — прошептал он.

Его слова почти не слышны, но понятны.

Харли мотает головой.

− А если изгой? Дальше идем. Тихо.

Неприемлемо. Тем более если действительно изгой.

− На счет раз…

Лонко берется за ручку. Скрежет петель слышен во всем мире.

Свет вспыхнул…

Лонко держит паузу и продолжает тянуть.

− Крак… крак… крак, − квохчут петли.

Свет гаснет…

− Подожди, пока загорится, − советует Влад.

Юш выдвигается подстраховать. Торопливо наматывает ремень на руку. Пряжка болтается кистенем. По Игре они с Лонко работали в паре. Неплохо получалось. А как по жизни? Она чувствует напряжение его мышц. Он готов. В голову лезут всякие неуместности…

Влад рывком распахнул дверь. За дверным порогом жилой кубрик. Под потолком искрила выдранная из ниши лампа. Качнет сквозняк − сомкнуться разорванные контакты. Еще раз качнет — разомкнуться.

Досада и облегчение.

Осмотрелись. Обыденно. Встроенная мебель, заброшенность, сор и затхлость. Хозяева, уходя, скрутили краны в душевой кабине и забили деревянные чопы. Экономисты.

Чили подняла папку, пролистала несколько страниц. Не бросила, а осторожно положила на стол.

− Еб…ть колотить! — воскликнул Харли, тыча своим «двуручником».

В соседней комнате, к полу, пожарной киркой пригвождена огромная… огромное…

− Вот это крыса! Крысища! Крысяра! — вопил Харли.

Останки действительно велики. Явно больше обычной. Кости и шкура грызуна истлели в прах.

− Странная какая-то, − присел Влад на корточки.

− Особенно зубы.

− Папагомис, − высказывает свое мнение Джок.

− Откуда пагам тут взяться? — недоумевает Влад, но похоже приятель прав.

− В гости пришла, − вставляет реплику Флакки.

Шуточка крайне не удачна.

− У нее и спроси. Или у того кто её приголубил этой шуткой, − присматривается Лонко, но не к убиенной жертве, а к оружию, оказавшемуся эффективным. — Стоит прихватить, − и выдрал кирку из пола.

Пока он возился с орудием, Чили осветила стену. Плакаты, полки. Над столом фотографии. На одной улыбающееся семейство: мужчина, женщина с ребенком на руках и мальчишка на берегу. Задником выступают широкая вода, желтые горы и солнце. Много солнца. Безумно много! Девушка даже зажмурилась. Свет будто слепил глаза.

Оставить такую красоту в забвении Чили не могла и сняла понравившейся снимок. Он удивительно перекликался со спрятанной в книге открыткой. Светлые. И теплые. Как мечта.

− Экспроприация? Кодекс гласит…, − преградил выход Феликс выдать очередную заумь.

− Отвянь! − оттолкнула его Чили. Вот что ей не нравилось во Флакки — назойливость.

Типовое жилище слишком мало чтобы хранить тайны и трофей для всех. Джок крутил подобранный прибор, девчонки − Анне и Джилли по очереди кривлялись у большого зеркала. Видно плохо — запылено, но вытирать, только запачкаться. На память о посещении анархистка помадой вывела на двери «СТАЛкры». Половину с большой буквы, половину помельче и с ошибкой. Средства написания несвоевременно закончилось.

Аварийки на потолке − очередь трассирующих пуль. Три… три… три… и одна.

Быстро добрались до конца. Фойе копия предыдущего. Только заставлено крепкими армейскими ящиками.

− Посмотрим, − обрадовался Джок.

Известно, армейские с потерями не считаются, бросают все, что тяжело и неудобно нести. На обстоятельства спишется.

Полчаса Джок терпеливо возился с замками. Не поддались. Походный набор бойскаута: отмычки, шильца, крючки, зонды оказался малоэффективен, но один раз выручил.

В ящике барахло. В основном одежда.

− На-ка, − выискал Влад куртку для Чили. С виду одежка пошита крепко.

− Штаны ей поищи! — влез с советом Феликс.

Трофеи поделили по желанию. Джилли досталось кепи, Юшенг широкий ремень с петлями для кобуры. Совсем как у Лары Крофт. Штаны нашли, но рассчитаны они на взрослого накачанного мужика. В них, такие как Чили, две войдут….

***Уровень D, сектор 12.

Все звали его Крюгер. И за ожог на морде, стянувший правую сторону в какую-то сухофруктину и за свойства характера. Отнюдь не лучшие.

− Сволочные, − расценивал их Буза.

Он просто не мог не тыкать этим Крюгеру. Был здоров, силен и зол. Достаточно причин позволять себе говорить нелицеприятные вещи кому бы то ни было. Крюгер и не возражал. К личному имени он пиетета не испытывал. Пусть будет Крюгер. Как его величали по метрикам или придумали папа с мамой (Пусичка, Котенок, Лапонька) всем насрать. А ему тем более. Среди изгоев роскошество пользоваться настоящим именем. Это надо заслужить, завоевать, выгрызть зубами. Крюгер хоть и в изгоях, нужного веса не добрал. Но как пишут в добрых книжках у него все впереди!

Так уж сложилось − последних подонков, тихонь не обидевших муху, беспросветных троечников, трудоголиков пахавших семь дней в неделю, гениев светлого ума, поминают одинаково — в детстве был смышленым хорошим послушным ребенком. Про Крюгера подобной ерунды не скажет и его собственная мамаша. А уж тот, кто ей заделал сынка от греха подальше, остережется признаться в отцовстве. Крюгера не любили. Патологически. Никто! Чем уж он там не вышел, рожей (теперь-то уж точно!) или ростом, но не любили. Без каких-либо объяснений своей к нему нелюбви. Как не любят ядовитую жабу или скользкую змею. Не любят и все. Он не набивался, отвечал взаимностью и не старался скрывать неприязни ко всем остальным. Его били те, кто сильней. Его унижали, в ком возникало желание его унизить. Его обделяли, считая недостойным даже маленькой похвалы или награды. В нем вырабатывали ответную реакцию. Не без успешно выработали. Изгоем он являлся еще до того как в изгои подался.

В день его совершеннолетия, мать вытолкнула его за порог и пожелала счастливого пути. Ни денег, ни узелка с едой, ни целебной мази[8] к напутствию не выдала. Путей было много и выбор широк. Податься в чернорабочие, в военные курсанты, в шахтеры, в ремонтники, записаться на курсы программистов и техников. В крайнем случае, прибиться к местным деловым. Крюгер свинтил в Бремсберг, не забыв зашвырнуть в окно отчего дома канистру с горючей жидкостью. Дверь подпер загодя. Что им движило? Психоаналитик предположил бы, таким образом, он сжигал за собой мосты в безрадостное прошлое. Ничего подобного. Прошлое Крюгеру не мешало. Да и что могло в нем мешать? Из пеленок в школу, со школы на вольные хлеба. Разве что с матушкой некрасиво получилось….

В Бремсберге Крюгер не прижился. Коллективизм ему противопоказан. Не любили его в коллективе, а он соответственно не любил коллектив. Взаимное отторжение. Как лгут при разводах бывшие счастливые пары — не сошлись характерами, с той лишь разницей, что в случае с Крюгером ни малейшей лжи. Все так и есть, не сошлись, именно характерами.

Воровство, мародерство и вандализм, краеугольные камни избранного им жизненного кредо. Как говорится каждому свое. Жить по собственным правилам, вот чего он желал. То, что его правила вступят в конфронтацию с другими, его волновало меньше всего. Он бы даже посоветовал — меняйте свои правила.

Последние три с половиной часа текущих суток, Крюгер посвятил наблюдению за группой подростков. Откуда их занесло в заброшенные сектора он предполагал, но не это важно. Важно, в компании были девки и значит будет и у него. Должна. Наличие дырки поднимало статус среди ему подобных. Но на статус ему плевать, а вот девица…. Он остановил выбор на той, в коротком топе, в шортах и пожарной куртке на вырост. Даже кликуху придумал — Спелая. Две похуже, все время крутились возле долговязого парня. Крюгер подумал сестры. Спокойно делить один хер могут только сестры. Парень не помеха, но лишний шум ни к чему. Третья, Крюгер сразу просек, малолетка. Ничего бабьего. Железяки натыканы, живого места не отыскать. Ни титек, ни жопы. Четвертая походила на злую собачонку. То туда прибьется, то сюда, то к этим, то к тем. Имелось в ней что-то от неприкаянной бродяжки. А бродяг Крюгер топил в Кишке, т. е. по месту жительства. Была еще одна, косоглазая. Крюгер к желтомордым не очень-то. И в чистом виде и в разбавленном. Даже если твой прадед узкожопый улыбающийся китаеза, это не лечится. Получалось и выбирать кроме Спелой некого. Вроде и не по годам, а все при ней. Пацанов он не опасался. Бестолковые умники. Жизнь по букварю познают. Разве тот, с конским хвостом и пером. Крюгер приметил у него нож. Парень умел с оружием обращаться, как умеют те, кто ни разу им не воспользовался. Много лишнего. А с ножом все должно быть просто, как сам нож. Взялся — бей! А не крути как шерсть на лобке узкоглазой давалки. Походу на нож китаянка и повелась, все время терлась возле патлатого. Есть за бабами такая глупость, на пустую байду вестись.

Время текло быстро, захотелось есть. В жизни изгоя существует определенный порядок. По возможности быть сытым, выспавшимся и вооруженным. Если совсем перечисленным лады, остального прибудет. Крюгер не без сожаления свернул наблюдение. До схрона недалече, так что отсутствие будет не долгим.

Пять минут и на месте. Осторожно просунул тонкую пластинку и открыл армейскую дверь. Замок на ней фикция. Так что совавшие свои носы во все кубрики на этот раз лопухнулись. Еще не переступив порога, понял, кто-то побывал. О том, что сюда можно войти знал только он, поскольку дверь подломил изнутри. Крюгер осторожно пробежал лучом по стенам, обшарил каждый сантиметр пола, стрельнул в дверные проемы соседних помещений: кухню и спальню. Следов никаких, но кто-то здесь отметился. Глум выследил? Он припомнил обещания бывшего приятеля свернуть ему шею. Глум трепло, духу у него не хватит сцепиться в открытую. В открытую — не хватит, а изподтишка запросто. Всадит в спину перо и будет по-своему прав. Не подставляйся. В драке оно всяко повернется. Крюгер вспомнил, как чуть не загнулся после разборок с Вартаном. Крепок был бугай. Трудно умер. И ему досадил, пропорол бочину.

Крюгер подобрался в ожидании скорой атаки. Глум не из терпеливых, чуть что — на те вам, поехало!

Паузы хватило подумать, для Глума слишком чисто сработано. Тот обычно следов оставлял, что свинья у кормушки.

«Кто тогда?» — спросил сам себя Крюгер. Большим самомнением изгой не страдал. Люди, которым он дорогу сподобился перейти, были. Но не такая он величина, чтобы за ним попятам ходить и выслеживать. Стоила ли его жизнь чьих-то хлопот, сразу не скажешь. А вот барахлишко кое-какое водилось. И жрачка. За нажитое Крюгер беспокоился больше, чем за собственную жизнь. Если лезли за этим, многим поживились. Едой, патронами, помповиком. Оружие досталось ему по счастливой случайности. В штольне, буквально на пять минут опередил поисковый отряд. Кто ремонтников ушатал, Крюгеру неинтересно нисколько, но помповик достался ему, причем с подсумком, а этого не мало. На оружие всегда спрос.

«Как бы не грохнули с моей же пукалки», − осклабился Крюгер. Но топтаться на месте, время терять. Уж коли взяли след, на то и выйдет или ты или тебя.

Он прокрался в дальнюю комнату. Отодвинул тяжеленный верстак. Действовал с осторожностью, не шуметь и не оставить на пыльной столешнице следов. С обратной стороны верстака прикреплена пара досок. На них его запасы. Пластиковые пузырьки со спиртом. Большая банка фруктов в сахарном сиропе. Две солидные пачки галет. По две банки тушенки и кукурузы. Крюгер отсыпал галет себе в карман и забрал тушенку. Задвинул верстак на место. Прошел на кухню, положил фонарь, не слишком выделятся. Ничего, мимо рта не пронесет. Сел за стол.

Ему здесь нравилось. Все по-домашнему. Полка с двумя тарелками. Кружка на крючке сушилки. Кастрюля с черпаком. На плите чайник. Антураж одним словом. Крюгер вскрыл тушенку и, доставая из кармана по одной галете, цеплял содержимое. Не торопился. Хватит спешки во всей остальной жизни, процесс поедания должен походить на коронацию. Торжественно и славно. Свет и музыка. Знаковые люди не могут позволить себе суеты. Крюгер и не суетился. Он ел. Иногда отсербывал из банки через край, пресную жижу. Соль конечно бы не помешала. Соль никогда не мешала ни одном блюду. Крюгер представлял как бы солил содержимое. То трусит из бочонка с дырочками белую крупку. То из мелкой солонки, берет щепоть и сыплет, сыплет, сыплет…

Галета шкрябнула по дну. Крюгер отвлекся от нарядный мечтаний. Мала банка. Мала. Налил в банку воды, поболтал. Выпил бульон. Звучит-то как?! Бульон. Буль-он! От одного слова вкусно! Пустую жестянку бросил в кастрюлю. Попивая из фляжки воду, дожевал последнюю галету. Неплохо. Для сегодняшнего дня совсем не плохо. Развалился на стуле. Жаль железный, не скрипит. Его дому так не хватает этого мирного милого скрипа. Как не хватает дыма сигарет и пепельницы набитой окурками. Да пепельница была бы к месту. Крюгер не курил. Сам не знал почему. Но всегда представлял себя курящем. Памятно с детства. Когда совал свой курносый нос в тарелку полную бычков. Мамаша смолила беспрестанно. Один из её сожителей, даже шутил. Так затягивается, манда кольца пускает.

От легкой сытости мысли его плавно перетекли к Спелой. Девку он получит. Однозначно. Если придется кончить всю её компанию − кончит. Вешать мертвяков на шею, у изгоев, все одно, что признаться в собственной низкой квалификации, но приобретение окупит затраты. Моральные и материальные. Пленницу придется кормить. Картинка в голове Крюгера опять поменялась. Нет, никаких эротических грез или воли рукам. Перебирал места провернуть затеянное. Не сильно наследив и потратившись. Стрелять последнее дело. Жизнь сопляков не стоит и одного выстрела из помповика. Даже если из девяти картечин каждому достанется по одной.

Крюгер прервал релаксацию и вернулся в комнату, к кровати. Нырнул под нее. Втиснулся в лаз в полу. Пока полз, продолжил перебирать варианты, заполучить девку. От вломить дурака, т. е. действовать нагло, до стихушничать. Девочки не мальчики. Сикать далеко отходят.

Те, кто проектировал кубрики и коммуникации к ним, предусмотрели множество мелочей, кроме той, что в этих самых коммуникациях будет лазить человек. Ширкаясь плечами, собирая грязь, распугивая тараканов, Крюгер достаточно быстро перебрался в соседнее жилище. Осторожно приподнял люк замаскированный сверху ковриком. Прислушался. Тихо. Это еще больше его встревожило. Здесь никогда не было тихо и не должно быть тихо. Мыши не возятся, сверчки не пиликают, ни другого привычного звука. Какого? В тишине явно чего-то не хватал. Как не странно, не капала вода! Вот что! Из порванной трубы с точностью метронома всегда капала вода. Теперь нет. Крюгер, снял предохранитель у пистолета. Беретта. Разжился тоже по случайности. В бою. Не столь честном, как рассказывал, не столь динамичном, как приукрашивал, но бою. Солдатик подыхал и просил помочь. Кто его оприходовал Крюгер затруднился определить. Но судя по рваным ранам, буквально пустившим паренька на полосы, нечто из дальних тоннелей. Изгой сам туда не ходил. Может весь мир и не любил его, но Крюгер любил жизнь.

Ждать, когда раненый двинет боты, Крюгер не захотел. Тукнул солдатика доской по темечку и забрал оружие. Больше и взять-то было нечего. Разве что фотокарточку из нагрудного кармана. Приятного вида деваха сфоткалась в нижнем белье. Очевидно, чтобы любимый не скучал на службе, вспоминая её.

Изготовившись к стрельбе, Крюгер покинул лаз. Делал все неспешно. Под чужую пулю всегда успеешь попасть. Распустил полы плаща, создать объем. Пусть целится. Главное куда попадет. Он все еще не знал и даже не предполагал, где засада. Светить в углы, спровоцировать неприятеля к поспешным действиям. Дело попахивало паникой. Нервы… нервы… нервы… Игра нервов и выдержки. Кто кого? Крюгеру вспомнились исчезновения братьев Гризли и Коуна. Не одних ли рук дело? На качелях сомнений можно качаться бесконечною Другое дело никому столько жить не отмеряно.

«А может все же Глум, падла такая? — обкатывал подозрение Крюгер. Оно ему казалось правдоподобным. У Глума конечно умишка кот наплакал, уже бы пальнул. Но вдруг поумнел, за ту неделю, что они не виделись. Правда, ум не триппер, не подцепишь.

Крюгер обследовал кубрик до последнего угла. Осмотрел и подергал трубу. Сухо. Жаль. Вода под боком всегда сгодится. Он еще раз обежал фонарем стены и главное пол. Пришел к выводу, вся история со слежкой ему блазнится.

− Из-за Спелой, − подергал Крюгер мотню.

Прошел к шкафу, открыл дверцу и шагнул внутрь. Вместо задней стенки проход в другой кубрик, в другой шкаф. Его придумка. Пути отступления надо готовить заранее. Последнее время его не покидало чувство тревоги. Так что на лучшее надеяться не приходится. Потому к худшему и готовился.

Удар поджидал Крюгера при выходе с другой стороны. Он толкнул дверцу выйти и напоролся грудью на острое. Все произошло столь неожиданно, что Крюгер выронил оружие. Драгоценные секунды за которые он мог поквитаться с врагом пропали даром. Осветить неприятеля тоже не получилось, фонарь выбили. Такое ощущение арматурой приложили. Крюгер умирал под пристальным взглядом врага. Когда долгие годы водишься с людьми, для которых человеческая жизнь дешевле ношеных носков, научишься чувствовать такой взгляд. Провожающий. Забирающий последние секунды.

Изгой слабо вцепился в руку неизвестного. Не оружие!!!? Четыре длинных когтя пробили грудную клетку лучше всяких ножей. На удивление времени не хватило.

«Из-за Спелой…» — выдохнул Крюгер, падая.

Убийца стоял над поверженным и, капал кровью ему на лицо. Стекавшие с острых клинков-когтей капли, шлепали, заливая открытые глаза Крюгера. Что хотел сказать, донести победитель до поверженного врага? Или всего лишь наблюдал за угасающей пульсацией вены на виске.

2 (продолжение)

Коридор вывел в холл со сдвоенными стеклянными дверями. За ними ангар. Хаос нагромождения больших ящиков, рулонов, бабин. С потолка свисают крюка тельферов, петли кабелей, торчат изоляторы. По стенам ангара многочисленные переходы и галереи. Шесть вниз, четыре вверх. На галереях двери… двери… двери… Как сотня следящих глаз.

Подсветили спуск. У Харли свет затух на ближайшем пролете. Владов фонарь, вильнув в сторонку, «дострелил» до канистр с угрожающей наклейкой: Огнеопасно!

− Во, вещи!− восхитилась Джилли.

− Грот Золотого Эха, − сравнил Харли явь с вымыслом Игры. Но пейзажик один в один.

Лонко провел луч фонаря по ступенькам до пола. По кафельным плиткам шныряли… трудно и определить кто. Внешне похожи на тараканов, но в ладонь величиной.

Тихих обитателей ангара свет потревожил. Насекомые затрещали крыльями, забеспокоились. Лонко выключил фонарь. Дуновение в лицо выдало близкий полет. Живое облако в ожидании зависло в воздухе.

− Давай за мной! — позвал он. Грот Золотого Эха помнили все.

На пару с Феликсом, подсвечивая короткими вспышками, спустились на ярус ниже.

Обратно возвращались кряхтя, пыхтя и ругаясь. Тяжеленная канистра оттянула руки и отбила ноги.

− Всем большой пизд…ц! — воодушевился Харли.

Джок открутил плотную крышку, понюхал. Дернул носом. Фу!

Джилли пожертвовала на общее дело трофейную кепи. Головной убор разодрали на тряпку, макнули в жидкость, обмотали горловину. Лонко чиркнул зажигалкой. Запал легко занялся. Подхватив канистру, скинули.

Крохотный огонек падал в бесконечность. Из яркого огня превратившись в хилую мерцающую точку. Но вот дрогнул от удара, расползся желтым пятном и взметнулся безумным заревом. Хорошо видно, насекомые горят, скрючиваясь от жара. Некоторые неуклюже взлетают, спасаясь от гибели. Но не успевают и умирают малиновыми углями.

Огонь подтек под поддон с ячейками, высветил цилиндр кислородного баллона. Пламя вспрыгнуло к клапанам, слизнуло синюю краску. Баллон рванул, ударил осколками в стены и галерею.

Влад попятился к дверям, уже обернулся. Черная когтистая ладонь, хорошо видимая на стекле, запечатала выход. Влад тряхнул головой прогнать видение. Помогло с запозданием. Но что изменило? Отступать нельзя, только вперед!

− Туда! Наверх! — сорвался с места кэп.

Неизвестно послушались бы Влада, но рванул еще один баллон. В воздухе плотно засвистели куски металла. Привычка действовать в стае сработала безотказно. За ним последовали.

Баллоны рвались один за одним, выбрасывая жар. Противоположная галерея просела, грохоча железом. Оперлась на нижнюю, ужасно заскрипела, корежа и сгибая опорные тавровые консоли. Разноцветными гирляндами занялись кабеля. Оплетка капала горячим дождем. Осколки изоляторов шрапнелью летели во все стороны, дырявя препятствия. Сверху сорвалась какая-то махина и, сбивая весом балки и фермы, пролетела рядом. Зацепила перила, согнула их и едва не сдернула Клэр в бушующее пламя.

− Ой-ой-ой! — заголосила в испуге Зои, вцепляясь в Джока.

− Держитесь от края! − предупредил Лонко.

Серия взрывов. Один за другим. Как по хронометру. Высоко взлетев, таща за собой огненный шлейф проводов, в заграждение ударила бобина. Брызги огня капельным кнутом хлестнули по стене, шлейфы оплели галерею. Конструкция задрожала, медленно провисая. Крепежные кронштейны надсадно скрипели, теряя форму.

− Ноги! — блажил Харли.

Пролет оторвало от стены и он застыл шатким мостиком над огненной бездной.

− Мамочки! — испугалась анархистка.

Перед Владом пронесся кусок изолятора и выхлестнул стекло двери. Рой осколков выплюнуло наружу. Влад хотел глянуть в помещение, но едва успел отпрянуть. Шипящий язык огня вырвался из пробоины.

Влад поднырнул и на четвереньках преодолел опасное место. Хотя опасно было везде.

− Не стойте! Не стойте!

Юшенг запнулась и нырнула вперед. Лонко подхватил девушку не позволив упасть. Жар доставал снизу. Горячее железо парило. Выгорала старая краска и масло. Он уберег её от ожогов.

Освобождая путь, столкнули тяжеленный бак. Обвалив помостья, бак слетел на пол и через секунду торпедой таранил и крушил все на своем пути. Врезался в опору и полыхнул огнем и дымными клубами.

Подъем продолжался. Теперь уже не жар, а остатки облака насекомых мешали спасению. Висящая каша слепила, не позволяла дышать, вызывала мерзкое ощущение.

Но вот все позади. Влад встал в дверях, подгоняя.

− Скорей-скорей!

Он очень хотел глянуть на площадку откуда они бежали. Ничего не увидел из-за огня.

Протолкнулись, протолкались и захлопнули дверь.

− Упырей не хватает, − произнесла переведя дух Джилли. — А так ништяк!

То игровое задание они выполнили с трудом. Там-то, прикрывая отход команды, и «сложил буйную голову» Лонко. Зато сейчас все живы и здоровы!

В ангаре бушевал и бесновался огонь. Жар набирал силу, лез вверх, обугливал краску, плавил алюминиевые и медные жилы, раскалял железо. А внизу рвались баллоны, разлеталась напалмом пластмасса емкостей с горючим, разваливались ящики, впуская в себя огонь. Тот слизывал с законсервированного оборудования смазку и горел еще жарче. В этом рукотворном аду полыхало все! От пола до потолка!

Дверное стекло покрылось испариной и сажными кляксами. Сама дверь быстро накалилась — не притронуться. Все чувствовали себя немного героями. Вкус приключений кружил голову.

Лонко пнул дверь. В стекле поползли трещинки.

− Сдурел?! — осадил его Харли.

− А ты не бзди, − успокоил Влад приятеля.

− Желательно, − замахал руками Феликс.

Харли послал обоих.

В верхних петлях от температуры закипело масло. Пустило вонючий дымок. Надо уходить. Мало кто не оглянулся. Дверной иллюминатор сиял кровавым оком.

− А тут веселей, − фонарь Харли пробежал табличку. Сектор С-1. Поверх надпись краской. «Кранты всем!» И ниже «Пошел на х…й!»

− От души! — дал заключение прочитанному Феликс.

− Никогда не слышала про такой сектор, − «почеркала» светом надпись Чили.

− За то теперь увидела.

− Его?

Скелет человека лежал у самой стены, отвернувшись от всего. Словно в последний момент испугался и пытался ничего не видеть.

Свет пяти-шести фонарей сошелся на останках.

− Изгой?

− Кто его знает.

− А кто еще. На уровне давно не живут.

Минута базар-вокзала, поделиться известными все сплетнями об изгоях. Ничего конкретного. Ничего хорошего.

Чем неприятен мертвец? Уж конечно не своим видом. Кости и кости. Не белые — серые. Умер приятель, повернувшись к собственной смерти жопой. Не все герои в лицо ей смотреть. Беспокоит другое, останки прямое доказательство слухов блуждающих по Термитнику. И как знать, не окажутся ли и другие явью. Пресловутый Бремсберг, куда уходят неприкаянные и отчаявшиеся. Кишка − пристанище тех, кому нигде больше не нашлось места. Объекты досужих домыслов вполне могут оказаться гораздо ближе, чем представляется. И совсем не в тех тонах, какими их рисуют.

Сразу стало не уютно. Словно они оказались на вражеской территории и выдали себя неприятелю. Лопухнулись выходит с пожаром. А думали… Не хрена не думали….

− Пожрать бы, − вернул ребят к реалиям бытия Харли.

Место для перкуса нашли скоро. В довольно большой комнате полно столов, у задней стены из-под лопнувшего листа сочится вода. Первым попробовал Лонко.

− Вроде ничего.

Чили сербнула с ладошки.

− Дизентерия на вкус не определяется, − зацепил девушку Феликс.

− Слушай, медик! Не выпрашивай.

− Гинеколог, − поправил Феликс. — Когда-нибудь ты попадешь ко мне на прием. Вот тогда, − он потер руки…

Чили едва не поперхнулась глотком. Больной, честное слово!

Напились по очереди.

− Лучше немного оставить, − посоветовал Влад экономить крохи еды.

− Слышьте? — накинулся Феликс на Харли. — Хорош лопать!

Совету вняли неохотно.

Джок покопался включить радио в разбитую розетку. Кроха долго трещал, но не вякнул вразумительного слова.

− Как там, на Большой Земле? — подсел поближе Феликс. Сквозь треск ничего не разобрать.

− Кисло, − ответила Джилли.

Помучив аппарат, выключили.

Тихо до тошноты. И темно. Будто в грязи утонули. Запах гари накрепко впитавшийся в одежду отвратителен. Все молчат. Неужели не о чем поговорить? Выходит не о чем. Разве что о том, как хочется есть.

− По-моему мы удаляемся от спасения, − хнычет Харли.

− Если отчего-то удаляешься, значит, к чему-то приближаешься, − философски заметил Феликс.

− К чему?

− По логике к поверхности, − как-то настороженно произнес Влад. Идея слишком опасна.

«Не опасней, чем….,» − даже капитаны не всегда знают ответы. Но ведь вовсе не обязательно знать имя опасности, достаточно понимать её серьезность. Влад понимал. Не зря же он столько времени провел на толкучке, внемля рассказам бывалых людей. Не тех что торгуют. Тех, кто ходит за Охранный Периметр. Чья профессия — рисковать.

− Охуетительная перспектива, скажу вам…, − злобится Джок. — Предки были дураки, лезли в землю, а мы поумнели прем на поверхность.

− Ну и что? Глянем как там. Может нормально. Рапторов же отправили? — не понимает Джилли пессимизма Лба.

− Вот именно. Рапторов отправили.

− А чем мы хуже? Ничем. Утрем им нос, − анархистку ни с чего понесло. — Да, мы!…. Да, их!…. Да, ух!….

Джоку у нее не выспорить. Все не дрогнув, скажут − не хуже!

Посидели. За отсутствием радио послушали треп Феликса. Наскучило − подремали.

Влад поднялся первым. Решительно. Выбор сделан. Возможно, он был бы другим, но обстоятельства не позволяют его изменить. И он пока еще капитан «Сталкеров»!

− Подъем!

− Нет в тебе романтики, кэп, − вздыхает Феликс. — Нет бы… Свистать всех наверх! — и перешел на кривой фальцет. — Полундра! Каррамба! Якорь вам в зад! Шевелитесь сухопутные крабы!

По дороге, сыграли футбол, распинав, друг дружке пустую банку из-под пива. Редкость достойная музея! Когда-то пиво продавали в алюминиевых банках. Игра закончилась быстро. Неуклюжий Харли растоптал «мяч».

− Слон! − рассердилась на него Джилли. У девчонки ловко получалось обводить остальных.

Банку оставили в покое, запнув в коридор.

От нечего делать, чаще заглядывали в кубрики. Джилли нашла тряпичную куклу и потащила её с собой. Феликс разжился строительной каской. Джок подобрал останки прибора и теперь расковыривал на ходу. Чили щеголяла в обнове. Вылитая армейская дива из старых музыкальных клипов. Короткие шорты, куртка на одной пуговице, из-под которой (относительно) выпирает грудь. Хо-хо, парнишки! Стоять смирно! Хе-хе-хе! У кого не стоит, шаг вперед!

***Бремсберг.

«Во второй раз,» − твердила с горечью и отчаянием Шанни. — «Во второй.».

Если она и ошибалась, то не умышленно. Возможно, не желала вспоминать и ворошить прошлое. Жизнь… её жизнь рушилась трижды. Трижды! Первый раз, когда она спуталась с Гарретом. Мама предостерегала, парень не так компания, в которой ей следует проводить свое свободное время. Мама твердила, ему нужны её деньги и её п…да. Она так и говорила, прямо и открыто, не стесняясь и не жалея дочь. Убеждала, он держит её за шлюху, с той лишь разницей, что обычно платят шлюхам, а не шлюхи. В ту пору мама часто так её обзывала. Шанни плакала. Рыдала. Надсаживала свое любящее сердце. Первая любовь, как понимаете, она же последняя и единственная. Нет, Шанни вовсе не была шлюхой… она была дурой и вняла мудрым материнским предупреждениям, прибывая на третьем месяце беременности, вещественном подтверждении внезапно и безвозвратно ушедшей любви. Выручила мама. Она вытерла Шанни слезы и сопли и устроила подпольный аборт, не афишировать непростую и компрометирующую юную леди ситуацию. Второй раз жизнь поступила подлей и подставила подножку, когда казалось, будущее Шанни устроилось наилучшим образом и, грядут долгие безоблачные дни. В её жизни появился Стив. Он был хорошим парнем, а они отличной парой. У них все ладилось без споров и обычных семейных склок. Никто ничего друг другу не доказывал и не рвался заполучить скипетр домашнего царя. Но, тем не менее, все обернулось дурно. Стив хотел детей! Он был двинут на детях. Он трындел о них день и ночь. Читал медицинские книги, садил её на специальные диеты, заставлял заниматься йогой и высчитывал благоприятные дни зачатия. Стив был ласков, нежен и изобретателен в постели. Даже теперь, много лет спустя, вспоминая их супружеские утехи, у Шанни мокрело внизу. «Текли слюньки» — так называл Стив её состояние крайнего возбуждения. Но, увы и ах, всех его умений и ухищрений не хватило для оплодотворения естественным образом. Пришлось обращаться к медикам. Тогда-то и всплыла забытая и похороненная в былом история подпольного аборта. Стив мог бы простить Шанни, но медики взялись безапелляционно утверждать, у нее никогда не будет детей, вследствие непрофессионального вмешательства и всевозможных осложнений. Был скандал, была истерика и битая посуда. Стив, её любимый Стив, обозвал её грязной подстилкой, сказал, что не хочет её видеть и выставил за дверь, не позволив забрать и нитки. Сейчас Шанни находила поступок бывшего правильным. Он обеспечивал её всем. В отличие от многих, Стив любил таскаться с ней по магазинам. И принимал участие во всех покупках. Даже чисто женских. Начиная от шампуней и женского нижнего белья, до прокладок и тампонов. Таков он был.

То, что Шанни не рады видеть и в родительском доме, ей дали понять с порога. Мать привела к себе нового хахаля и рассчитывала устроить свою личную жизнь. В мамину личную жизнь взрослая дочь не вписывалась. Мать отнеслась к ней как к конкурентке. Шанни некуда было идти и она с дури, по-другому не назовешь, подалась куда подаются все неудачники Термитника. В Бремсберг. Она мечтала сбежать от своего прошлого и она от него сбежала.

Явление Шанни переселенцам не ознаменовалась радостными гуляниями. Кому она нужна? Никому. Как впрочем и сама себе. Самостоятельная жизнь не изобиловала цветами и радостью, да что там говорить не изобиловала и хлебом и солью. На первых парах и того и другого перепадало не всякий день. Шанни пришлось много работать. Она вкалывала по двадцать часов в сутки, обстирывая местных засранцев и засранок, способных предложить ей еду или какую-нибудь плату. Когда не стирала, шила и чинила одежду, опять же за кусок хлеба и угол. Подметала, мыла, скоблила. Бывало, когда совсем уж поджимало, она…. Только не надо кривить морду и делать вид что не знаете, сколько стоит отсос и никогда за него не платили. Да! Этим она тоже подрабатывала. И позволяла всякой швали затаскивать себя в постель, только потому, что на тот момент никакой другой не предоставлялось.

Какое-то время Шанни мечтала вернуться. Несбыточные мечты самые сладкие, но и от самых сладких грез сытости в желудке не почувствуешь и уж точно не наживешь сахарный диабет. Вскоре мечты её трансформировались в более прозаические устремления — выжить! И чтобы воплотить их, приходилось крутиться. Но постепенно жизнь как-то налаживалась. Сперва, у нее появился постоянный съемный угол, потом свой собственный, завелись кое-какие крохотные, но накопления. Потом в её жизнь вошел Глеб. Образчик редкостной скотины, но ей ли выбирать. В конце концов, он заботился о ней ничуть не хуже любого другого.

Порой Шанни невольно сравнивала Стива и Глеба. Делала она это не часто, но куда выбросить багаж прошлого? Один интеллигентен и предупредителен до приторности, другой не переваривал её имя, предпочитая обращаться — Эй, животное! Первый, буквально сдувал с нее пылинки, второй бил и предпочитал её задницу прочим интимным местам. Однако Стив разбил ей сердце, а Глеб сумел её обрюхатить, вопреки прогнозам медицины. Узнав о своем интересном положении, Шанни просто не могла в это поверить. Не могла! Старая Тильда над ней пошутила — Знать хорошо лежала. Удобно. Произошло то, что не могло произойти! Так Шанни родила Глеба младшего, а спустя год и Шанни-младшую. Потребовалось долгих семь лет, заполучить то, о чем мечтает любая нормальная женщина. Дом, мужа, детей и относительный достаток. И где? В распоследней дыре! В Бремсберге. Так обстояли дела до вчерашнего дня. Но вчера не сегодня.

− За что?

Вопрос рвал душу и саднил глотку. Его хотелось проорать так громко, чтобы услышали те, кто писал человеческие судьбы. Пусть престанут черкать и исправлять страницы её жизни и оставят все как есть.

То, что на нижних уровнях Термитника непорядок слухи ходили давно. Потом слухи подтвердились очевидцами. Но события внизу, воспринимались как некое легкое недомогание. Поболит и пройдет. Или как нарыв. Созреет − прорвется. Или вылечат. Охрана расширяла штат. Глеб не раз, бывавший в нижних гезенках, со знанием заверял, это дело рук вояк, спрятавших свои секреты в глубинах недр. Ему не очень верили. Шанни предпочитала помалкивать. В редкие…. редчайшие минуты, когда он относился к ней как к жене, Глеб рассказывал.

− Видел я их лабораторию. Светло, тепло, приборы жужжат. Колбы большие. А в них хрень плавает. Вдоль стены клетки. Там пусто.

− Хорошо там, наверное? − ластилась Шанни к мужу.

− Страшно, − смурнел Глеб.

Так что у её мужа на сей счет, было свое убеждение. Впрочем, каждый уважающий себя мужик считал обязательным выказаться по поводу непотребства на уровнях. И как всегда делались прогнозы. Большинство сходилось, придется малость пострелять. Скептики предполагали, стрельбы будет много. Даже очень. Вот здесь её Глеб соглашался. И в силу осведомленности, и в силу характера. Ему если жрать, то полную кастрюлю, пить − до полной отключки, а уж пристанет по мужскому делу, готовься подставить все дырки, какие потребует. Среди доморощенных экспертов будущей драки редко но звучало − лучше сбежать. Пораженцев не много, но они были. Шанни не лезла в мужские терки. У нее двое детей и уйма дел, которые необходимо переделать. Развешивать уши, слушая пьяный треп просто некогда.

Почему-то так повелось, самые худшие из опасений сбываются. То, что отлажено, во что вложены труд и усилия не одного года, в одночасье рухнуло. Эти… обозвать их людьми не поворачивается язык. Какие они люди? Они не могли ими быть и не были! Просто Эти. Эти, которые пришли и уничтожили все! Ей пришлось стать свидетельницей − грозившие в два подскока одолеть врага, погибли за считанные минуты. Ратовавшие за затяжные бои, выстояли не многим дольше. Загадавшие сбежать, никуда не сбежали. Она никогда не питала особых чувств к мужу. Пожалуй благодарность. Да благодарность. Глеб помог ей выжить и познать счастье материнства. Их союз, осознанная необходимость и этим все сказано. Во всяком случае, для нее. Все свои недостатки: грубость, рукоприкладство, пьянство Глеб искупил вчерашним днем. Он бился за свой дом, за своих детей и свою женщину до последнего вздоха. Как и подобает мужчине.

Когда бои закончились, а закончились они быстро, уцелевших, в основном женщин и детей, согнали в ангары и дома побольше. Для чего? Шанни была слишком подавлена разбираться и предполагать. Она беспокоилась о детях. Глеб и Шанни-младшая уже начали хныкать и просить есть. Поделив пряник, раздала половинки, крошки слизнула сама. Второй приберегла. Она всегда запасала угощение. У кого есть или были дети, поймут. Паршивцы всегда придумают, чем озадачить и нет способа лучшего их отвлечь, сунуть в рот какую-либо сладость.

В дальнем конце ангара, мелькнул один из Этих. Белоглазый. Прозвище подходило, как нельзя лучше. Соответствовало отталкивающей внешности. Но если с белоглазыми все более-менее понятно, то, как назвать тех, кто верховодил у них?

3

Эскалатор работать отказался. Пульт моргнул лампой, ступени проползли шаг — катание закончилось. Дальше ножками.

Третья по счету шахта лифта. Кабина лежит внизу искореженными обломками. Следы копоти, растрескавшийся от жара бетон, медные жилы сгоревших кабелей, обугленные коробки ШР. Двери шахты сильно деформированы и выдавлены наружу. Пластмасса полопалась, металл порван.

− Долбануло, так долбануло? — подивился Харли, отламывая кусок обшивы.

− Интересно что?

Влад привстал на цыпочки, подергал торчавший из стены обломок швеллера. Мертво!

Феликс, придерживаясь, заглянул в пустоту.

Чили ехидно улыбнулась — давай герой! Флакки конечно не очкун, но за ним не водилось склонности лезть в первую линию. Ему и на последней хорошо. При возможности перепоручить геройство другому, с удовольствием препоручит. Но когда надо, тогда надо!

− Реально подняться, − решителен Феликс, наблюдая полет плевка в бездны и недра.

− Мысленно я с тобой, − пообещала Чили. Маленькая месть за приставучесть.

Флакки не отступил. Послав воздушный поцелуй — ради тебя! взялся за скобы и полез. Посыпалась крошка. Предательски скрипели опоры в гнездах.

− Жди меня и я вернусь, − распевал Феликс, подбадривая себя.

Он пропал из виду. Лишь раздавался приглушенный голос.

− Всем смертям на злооооооо! — прервалось пение неожиданным воплем, и промелькнуло падающее тело.

− Феликс! Феликс! — загалдели приятели, нависая над провалом шахты. Много углядишь в свалке металлолома?

− Какого хера полез! — заныл Харли.

− Довыебы…лся, − покосился Лонко на Чили.

Девушка сверкнула глазами. А я выходит не оценила!?

− Ха-ха-ха! — раздался сверху издевательский хохот.

Дружно задрали головы, моргая от сыпавшейся грязи.

На веселом пиру, на самом!

В мечном круге дружины вольной.

Пропоет вам последним псалом,

Черный Ангел из стаи Черной!

− надрывался Феликс.

− Придурок! — с облегчением выдохнула Джилли.

− Нашел время! — психанул Влад. Переживать за товарищей — рудимент привитый Armpit.

Шутник, добравшись доверху, додумался скинуть подвернувшийся ему мешок с барахлом.

Ори Феликс меньше, веди себя остальные потише, несомненно, расслышали бы далекий звук громыхания по бетону запнутой ими алюминиевой банки. Но Феликс горланил песню, ребята толклись у шахты и звук незаметно затих, затерялся, растворился в десятке других звуков, оставшись незамеченным.

*** Уровень В.

Человек не обманывался, ему не убежать. И вовсе не потому что никудышный бегун, как раз наоборот, но не убежит Имело ли это хоть какую-то для человека значимость? Ну, когда дело касается жизни и смерти все имеет значение. Пылинка, соринка, дуновение сквозняка. После не будет ничего. Некоторые утверждают, будет, но заблуждаются.

Захлебываясь собственным хрипом, превозмогая боль в боку, человек бежал, отыгрывая секунды. То, что он еще жив, стоило поблагодарить отличную память и умение ориентироваться в плохо освещенном пространстве. Нельзя же назвать светом дрыгающийся и скачущий туда-сюда луч фонаря. Однако, его достаточно не допустить фатальных ошибок. Будь по-другому, бег бы давно закончился. От кого убегал, предпочтительно не думать. Не отравлять драгоценное время страхом. Страха и так с избытком и, испугайся он чуточку больше, у него сведет мышцы или остановится сердце. Лопнет и остановится. Но этого не происходит, по одной простой причине − все мысли о беге. Только и только о нем. Это расчетливый бег. Бег, где каждый шаг продлевает жизнь на целый шаг.

Резко влево и к лестнице. Тут запасной выход. На случай неисправности лифта. Сейчас лифт работает, но связываться с механизмом себе дороже. Пока откроются двери, пока они закроются, пока лифт тронется… Этих «пока» наберется столько, что он ничего не выиграет.

Подъем отнимет лишние силы, но до того как они окончательно иссякнут его или настигнут, или он доберется до своей цели. А цель у беглеца была. Простая и ясная. Не возвышенная, не заветная, просто цель.

Под башмаками загрохотали ступеньки. Из-за грохота, не слышно, далеко ли преследователь. Но это, собственно, не имеет значения. Делай что должно…. Он и делал − убегал. Развернуться и принять последний бой, встретить врага лицом к лицу не для него. Ненужное геройство ничего никому не докажет, но отнимет оставшиеся минуты. И никто не оценит его геройской смерти. А самому? Покойнику глубоко фиолетово сколь замечательно он погиб.

Поворот, затем снова. Пугая, из-под ноги, загрохотала смятая алюминиевая банка. Как она здесь оказалась? Не все ли равно. Ценность конечно не малая, но из всех сокровищ Мира ему ближе собственная жизнь.

Человек перемахнул перила и постарался приземлиться на ноги как можно ровнее. Любая оплошность и он подвернет лодыжку. И тогда все что он расходовал столь рачительно, улетучится в короткий миг. Еще коридор, еще. В конце дверь. Она заблокирована, но проход там был. Надо только знать где. Человек нырнул вперед, сминая телом хлипкую вентиляционную решетку. Это бонус. На всякий случай.

Несколько кувырков и беглец снова на ногах. Затяжной отрезок разогнаться как следует. Когда не бежишь, а летишь, едва касаясь пола. Смягченный ладонями таран в дверь. Хруст петель и он в ангаре.

Ощущение чисто субъективное. Немного выиграл во времени. Совсем немного. Но выиграл. И это дает мизерную надежду. Не на спасение. Спастись не дано. Но позволит выбирать путь.

Беглец не стал подниматься на галерею, а кинулся к прикрытой грудой ящиков арке. Вскочил на один, скакнул на второй, сбил верхний и нырнул в просвет. Больно ударился боком, ободрал щеку, но все равно продолжил бег.

Опасное место. Коридор в подъем. Здесь его преимущество быстро растеряется. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Левой-правой. Левой-правой. Как древние греки на керамических вазах. Преследователя не слышно. Далеко ли он? Человек не позволяет себе оглянуться. Собственной смерти лучше не видеть.

Несколько дверей и на лестницу. Спросите в чем разница между предыдущей лестницей и этой? Большая.

Человек запрыгал через ступеньку, цепляясь рукой за перила и помогая подниматься. На площадке сквозь решетчатый пол увидел погоню.

«Давай! Давай! Давай!» — поторопил беглец себя.

К моменту преодоления последнего пролета, запас времени истончился до пяти секунд. Этого должно хватить. Должно! Человек больше не думал о беге, не думал о пути, не думал о сбережении дыхания. Все что ему оставалось преодолеть несчастных тридцать метров. Ах, если бы ему еще секунд пять запаса!

Человек нырнул в проход и понесся по галерее, сжигая остатки сил.

Площадка. За ней провал. Через него лежит ферма. На ферму, сверху, падает вода. Принять решение − одна секунда. Одна!

Преследователь не торопился. Ждал действий человека. Насколько он хочет жить? Насколько сильна в нем жажда жизни? Уцепится ли за возможность спастись. Ведь сейчас такая возможность появилась. Видимость такой возможности…

Человек бросил взгляд на ферму, на падающую воду, даже успел представить, что скрывает поток воды.

− Славно, − порадовался беглец и вложил последние силы в рывок.

Он сильно толкнулся от края площадки, пролетел вперед, пробивая струи воды, завис в потоке и рухнул на изломанный бетон с торчащими пиками ржавой арматуры. Если человек и вскрикнул, то крика никто не услышал.

Человек сумел удивить преследователя. Не поступком. Прозорливостью. Не обманулся. Не позволил себя обмануть.

3 (продолжение)

Отряд поднялся проторенной Феликсом дорожкой. Хоть и говорят на миру и смерть красна, но все равно… бздево.

Вывозились! страх божий! На Влада стыдно смотреть. Пай-мальчик чушка чушкой. Прелестная Клэр вылитая Золушка с кухни. Один Джок в полном порядке. Туфли только припылил.

В круге фойе горит освещение. Пусть не яркое, чуть живое, но настоящее.

− У нас там напругу вырубают. А тут сто лет светит и никакой экономии, − недоволен Харли расточительством.

Имел на то право. Последнее экстренное выключение похоронило телик и ноут. Если потерю телика воспринял спокойно — забава предков, то утрата ноута невосполнима. Джок отказался даже смотреть. Кусок спекшейся пластмассы реанимации не подлежал. Ни на запчасти, ни на комплектующие негож.

Задача выбора усложнилась. Из фойе коридоры лучились в пять сторон. Какой путь предпочесть?

Лонко присел рассматривая пыль. Потомку индейцев грех не быть лучшим следопытом.

− Вас обрадует, если скажу, здесь живность водится? — он указал на следы.

Джок склонился посмотреть через плечо приятеля.

− И что она тут делает?

− Живет.

− Хавчик ищет! — выдал Харли.

− А тут и мы! — загробным голосом произнес Феликс. — А-ха-ха!

Бляха! Франкенштейн недоделанный! Парень увернулся от плюхи Юшенг и, подпрыгивая на месте, принял боевую стойку.

− Крошка, мы с тобой в одной лодке.

− С каких это пор?

− С тех самых, как я выбрал стезю пиздуна…. Эээ…. гинеколога…

Ну как на этого клоуна долго сердиться?

− Ускоряемся, − поторопил Влад.

− Сторону не забывай указывать, − цедит Джок. После горевшего ангара ему все тяжелее сносить капитанство Цыпы.

Влад, Лонко и Юшенг взялись исследовать начало всех пяти коридоров.

− Только придурка этого не берите, − указала Анни на Феликса.

Тот послал ей воздушный благодарный поцелуй.

− Зацелую допьяна, изомну как цвет…, − распахнул будущий медик свои объятья. Сегодня он в ударе.

Пока разведка отсутствовала, Джок шаманствовал над радио. На этот раз шаманство удалось.

−… Так же стало известно, власти постановили отправить вторую экспедицию на территорию заброшенного Завода. Целесообразность такого решения резкое ухудшение работы систем жизнеобеспечения. Новый сбой, произошедший два часа назад, поставил под угрозу водоснабжение. Пока нет точных сведений, подвели сами механизмы или это неисправность систем управления. Но чтобы не являлось причиной, перебои с водой ставят под угрозу само существования жителей некоторых секторов, если не всего жилого комплекса. Уже принято решение о скором расселении сектора…

− Старые песни, − Джок переключил станцию. Обычно все три вещали одно и тоже, но тут….

−…Судя по зачастившим в Совет военным, события на нижних уровнях и послужили причиной не давнего сбоя. Вчерашнее уведомление о потерях в кадровом составе охраны, может свидетельствовать в пользу нашего предположения. Дела у военных идут далеко неблестяще.

− А я уж подумал это из-за нас! — смутился Харли.

− Да там полный пиз…ц! — восхитилась Джилли.

− Тихо ты! — цыкнули на нее. Любопытно, как там дома?

Новый щелчок. «Голос Эпох» лепетал о пропавших подростках команды «Сталкеры», об мероприятиях по организации поиска, о работе психологов и полиции с педагогами и близкими ребят, и заткнулся.

− Мои, поди, и не врубились, что меня нет, − неприязнено посмотрела на приятелей Анни. О них-то, наверное, все глаза выплакали.

− Работу они ведут…, − возмутился Харли. — Доберутся до Роя, вот и вся работа.

Комментировать нечего. Рой есть Рой. Дверного скипа пугается.

− Не видать нам больше озера, − огорчилась Джилли.

− Его так и так не видать.

Джок прав. Ой, прав!

Вернулись следопыты. Живы и здоровы.

− Ладно, двинулись! — скомандовал Лонко. Выбор пал на третий коридор.

Третий он со всех сторон третий. Что слева, что справа. И ламп на потолке больше. Целых пять!

Через сорок шагов их ждал бой. Настоящий, не игровой.

Из вентиляции прямо под ноги вывалилась крыса. Здоровая и увертливая.

− Паг! − ударил Лонко первым. Не думая. Отреагировали рефлексы. Ударил во всю силу. Зверушка вывернулась из-под кирки и скакнула в бок, пища и скалясь. Феликс запустил в нее полосой. Паг подпрыгнул, пропустил снаряд и рванулся сквозь строй. Чили успела отвернуться. Тварь, используя её спину как опору, оттолкнулась. Джок угостил грызуна деревяшкой. Удар прозвучал гулко и мягко. Будто угодили в мешок с песком. Паг яростно запищал, ныряя под ноги Клэр и щемясь вдоль стенки. Влад придавил её хвост.

− Стоять!

Паг извернулся и хватанул Влада за ногу. Парень не спасовал, лишь надавил сильней. Грызун рванулся, сдирая кожу с хвоста. Морщинистый чехол сполз и остался на полу.

Зои отшатнулась, нелепо махнув руками. Пошла-пошла-пошла прочь! Джилли, сокращая дистанцию, перекатилась и долбанула животное в голову. Алюминиевая труба громко бумкнула, не причинив вреда. Паг выгнул спину горбом, готовясь к атаке. Юшенг ударила в подъем, отбрасывая беглеца к Лонко. Кирка пригвоздила грызуна к полу. Брызнула кровь. На лица, на руки, на одежду, на обувь. Вонючая жирная кровь. Добить обездвиженную тварь не потребовалось.

− Зубки конкретные, − Харли раздвинул щепкой пасть пага.

Лонко на всякий случай заглянул в вентиляцию. Продолжение будет? Сплюнул, вдохнув мерзкий запах затхлой сырости.

Разгоряченные боем, устремились вперед. Шире шаг! Шире! Фланги ближе! Не растягиваться!

Следующим противником оказалась бывшая закусочная, полная стекла и дерева. Витрины, посуда, стулья, столы. Аккумулированная из пролитой крови энергия изверглась наружу.

Лонко дырявил дверь в узкую подсобку. Тонкое железо визжало под ударами как живое.

− Форвардс! — орал Влад, прыгая и сминая хилым весом столешницу.

Потом с Феликсом на пару, подхватили огнетушитель и долбанули в стеллаж. Загрохотали полки, посыпались предметы. Харли вдохновенно метал ложки, вилки во все углы. Размудохал в крошку зеркало, бабахнув в него пустой бутылкой. Зои и Клэр переворачивали столы, раскидывали стулья. Джок корежил печь, выламывал панель управления. Анни била в многослойное стекло перегородки барным табуретом. Брызги осколков осели на пол. Юшенг ударами ног отламывала двери у шкафов.

Ап-чаги[9]! и летят шурупы вывернутых шарниров.

Подо-чаги![10] отпадает выдвижная столешница.

Долио-чаги![11] — сушилка для тарелок в гармошку.

Мальчишки геройствовали перед девчонками, девчонки не уступали мальчишками. Каждый отличился перед другими.

Чили не осталась в стороне. Не могла остаться. Закон стаи, закон команды. Била, раскидывала, переворачивала. Но как-то нехотя, без азарта. Глаза застил мираж − мир залитый солнцем. Она, как в яви, чувствовала его тепло. Девушка словно стеснялась видения. И горы, и река, и солнце, и люди наблюдали за ней… за ними.

Хаос закончился. Страсти угасли, вандалы выдохлись. Из трофеев только царапины и ушибы. Нечего вспомнить и нечем хвастаться. Энергия иссякла. Пусто.

Остановились неподалеку, перед началом нового отрезка пути. Присели где кто устроится. На корточках, на приступочках, Джок и Зои на поломанном стуле. Лонко просто прислонился к стене. Радио отстраненно вещало.

−…Как утверждают власти, новый сбой обусловлен массовым появлением представителей рода Gromphadorhina. Внезапное нашествие насекомых пока необъяснимо. Ученые не пришли к единому мнению, что послужило причиной внезапной миграции…

− Я же говорил из-за нас, − виновато проронил Харли.

Радио зашипело, мигая индикатором устойчивости приема. Как Джок не старался, вновь оно не заговорило.

— Оказывается они там и вправду в полной жопе, − произнесла Джилли без обычной запальчивости.

− А мы тут, − напомнил Феликс, осматривая прокус на ноге Влада. — Как будущее светило медицины, авторитетно тебе Цыпа заявляю. От этого не умирают. Но продезинфицировать не помешало бы. И прививку от бешенства поставить. И от столбняка.

− Обойдусь, − буркнул Влад. Легко отказываться от того чего нет и скоро не возьмется. Дезинфицировать? Чем? Соплями?

Светлый коридор. Из-за стен. Белая краска хорошо отражала лучи фонарей. Определенно плюс! Заряд в аккумуляторах стоило экономить.

Стеклянная раздвижная дверь. Замок не поддался дешифратору. Три попытки и в пустую.

− Облом, − признал поражение Джок.

− Еще какой, − отстранил его Лонко, размахиваясь киркой.

Первый удар отскочил, следующий стекло растрескал. Третий вывалил внутрь крошку с пленкой вместе.

− Задача на сообразительность, − Феликс раскланялся с Джоком, пропуская раздосадованного умника и его женский эскорт.

Бывший больничный покой. Койки, стойки капельниц, прорехи в колонках, обозначающие места приборов.

− Все утащили! — разочарован Джок до глубины души. Уж он бы развернулся, попадись ему в руки оборудование.

Решили осмотреться. Каждый исследовал свой угол или закуток. Нашелся повод подурачиться. Харли завалился в гинекологическое кресло. Не посвящен по молодости о принадлежности конструкции!

− Земля? Земля? Я Марс. Как слышите? — бухтит он, изображая космонавта в невесомости.

Девчонки ухохатываются космической позе с ногами на подставках.

Джилли от смеха свалилась на кушетку.

− Я сейчас рожу! — уссывалась она над звездным скитальцем.

− К вашим услугам, − готовится принять «роды» Феликс и закатывает рукава.

Ржач еще больший.

Зои любила рисовать. Своих рисунков посторонним она не показывала, но мама хвалила, у нее здорово получается. Особенно всякие мелочи. Нет не маленькие предметы, а именно мелочи. Складочки, фитюлечки, неровность неоднородность цвета, пятнышки, соринки и прочие вроде бы малосущественные детали. Глаз художника должен подмечать все. Зои не считал себя художником. Возможно зря.

Коробка на полке − чужеродный предмет. Инородный. Одного взгляда достаточно понять, ей здесь не место. Но увидеть коробку и понять её чужеродность, вздорность присутствия, надо быть художником. Надо чувствовать объект. Зои чувствовала. И потому когда все бесились и гоготали, подошла к шкафу с грозной табличкой: Смотри что берешь! Коробка пряталась за пустой двухсот пятидесяти миллилитровой тарой.

− Глюкоза… Кальций Хлор… Натрий хлор…., − читала она названия растворов отставляя емкости.

Попробовала заглянуть и в коробку, но мешали полки. Тогда отважно сунула руку внутрь, представляя что сейчас её кто-нибудь цапнет. Извлекла бутылочку темного пластика. Прочитала.

— Антисептический раствор. Для наружного применения. Девяносто пять процентов. Этанол.

− Ну-ка, − подскочил к ней Джок. Забрал бутылочку, встряхнул, открыл и понюхал. — Спиртишок!

− Хо-хо-хо! — расцвел Лонко, презрев свою индейскую невозмутимость.

− Слава склеротику забывшему его здесь! — выкрикнул Феликс.

Одна из бутылочек пошла по кругу. Помацать счастливую находку должны все.

− Может не трогать? — усомнился в правильности последующих действий Влад.

− Цыпа? Это же для дезинфекции! — проорал ему в ухо Феликс.

Перво-наперво база. Бывшая перевязочная подошла как нельзя лучше. Вода наличествует в виде тонкой струйки из никелированного крана. Широкий удобный стол, кушетки. В дополнение, до комплекта, приперли несколько стульев. Пятизвездочный люкс готов!

Пока Джок разводил спирт, собрали остатки еды. Печенье, шоколад, объедки бутербродов и пиццы. Все что съедобно. В воде растворили лимонную карамельку. Толкач готов!

Пили по очереди. Кто морщился, кто отдувался, кто закашливался. Лонко держал марку. Мапуче он или нет?!

Чили сделал пару глотков. Третий задавила. Замерла, сдерживая порыв рвоты. Жидкость цепляясь, провалилась. Запекло. Затеплило. Приятно замутило голову.

Усвоили первую порцию — подавай вторую! Вторая лучше первой! Мягче. Даже толкач не нужен! Мужчины не закусывали. «Икра и осетрина» только для прекрасной половины!

Джок на скорую руку скрестил аккумуляторы из фонарика, радио и плеер Джилли. Зазвучала музыка. Бу-бум-бу-бу-бум!

Третий тост за любовь! За нее окаянную!

Бу-бум-бу-бу-бум.

Танцы! Юноши и девушки похожи на запрограммированных роботов. Однообразные движения. Смешные, но кажущиеся эротичными позы. Поскакушки-попрыгушки… Весело, легко, беззаботно.

За что пьют четвертую, никто не знает, но пьют. Перекрикивая друг друга, толкаясь и пихаясь. Харли и Анни пьют на брудершафт. Скоро и неумело. Следом банкуют пятую и прицепом шестую. Жизнь размазалась безвременьем.

Опять танцы. Дамы приглашают кавалеров.

Харли и Анни… Дуэлянты-любовники. Обмениваются поцелуями. Феликс таскает на себе Клэр и нахально её тискает. Одним глазом наблюдает за Чили и Лонко. Чили, обвив шею партнера, плотно к нему притиснулась. Вызывающе улыбается. Ждет, когда у парня сдадут нервы, а они обязательно сдадут! и он полезет целоваться. Потомок гордого народа спокоен как чучело орла в музее, откуда выдернул перо. Чили жмется сильнее, дышит ему за ухо, ложиться головой на плечо. Сердчишко выдает Лонко, отбивает сто семьдесят, но на лице невозмутимость.

Джок ведет Зои по всем строгим правилам вальса. Они замечательно кружат. Другие так не умеют. Зои счастлива. Она даже выразить не может как счастлива. Девушка ищет ответных ощущений у Джока, но у того лишь отстраненная ухмылка. Так улыбаются мачо во всех старых фильмах — уголками губ и прищурив наглые глаза.

Влад стоит в сторонке. При дефиците кавалеров ему не фарт. Он делает вид что ему: а — все равно, б — ему неохота, в — он на посту, г — оно ему надо? Кэп, кэп, признайся, что не умеешь.

Предпоследняя и последняя. Под гвалт, смех и толкание. «Шампань» выглушена, «икра и осетрина» съедены. Джок выкручивает громкость до предела. Динамик давится низкими, дребезжит высокими. Ничего не понять! Но зато музыка!

Джилли взбирается на стол, падает, поднимается. Раскачиваясь из стороны в сторону, рвет нить бус, сыплет перламутровым дождем на себя. Вторые бусы, крутанув на пальце, зашвыривает прочь. Кружиться, задирая тунику. Шоу-гелз началось.

Анни и Харли устраиваются в углу. Танцы им не нужны. Желания без табу и запретов. На полную! Ему хочется чувствовать себя взрослым мужчиной, ей… это её время. И все равно, что расскажут после. Насочиняют, наплетут, как про Клэр или «великодушно» не вспомнят.

Лонко пытается сграбастать Юш.

− Отвали, − уклоняется девушка.

− А то что? — не слушается предупреждения Лонко.

− Иди к своей трехцветной. Ждет, — тычет Юш пальцами в Чили.

− Мужчины мапуче сами выбирают себе женщин.

− И ты выбрал?

− Выбрал…

− Тогда извиняй…

Юшенг бьет ногой на полном серьезе. Лонко подставляет жесткий блок. Для тех, кто растет на улицы, не бывает середины. Только крайности. Или-или. Никаких поддавков. И не важно, кто перед тобой. Малец, девушка, бодибилдер, дряхлый старик…

Девушка хватается за голень. Спарринг-партнер не миндальничал.

− Это тебе не в папашином спортзале груши лупить, − смеется парень, пританцовывая, менял стойки левая-правая и обратно.

− Это точно, − согласна Юшенг и вновь бьет.

Лонко цепляет её за стопу, толкает вверх. Юшенг падает на спину, перекатывается.

− А ты нечего.

− Ничего это пустое место. Я мапуче! У тебя нет выбора женщина. Подчинись!

Юшенг взлетает с пола нанести короткий удар. Проваливается, отскакивает и попадает под «мельницу». Теряет ориентацию.

Лонко приседает рядом.

− Ты как? Нормально? — парень понимает, переборщил.

Юш обхватывает его за шею, притягивает и что-то шепчет. На вид победила она. У индейца очумелый вид. Он уносит девушку в соседнюю комнату.

Харли пыхтит, стягивая с себя штаны. Анни ему помогает. Ей это нужно. Ей нужно, что бы её любили. Хоть кто-то в этой сраной жизни её любил. День… час… минуту… Любил! Любил! Любил!

У Чили кружится голова, её мутит. Это отвлекает и потому руки Феликса бесприпятственно лезут ей под топ.

− Флакки, отвянь! — отпихивает она настырного ухажера.

− Флакки на линии огня, − не отстает Феликс.

− Уйди. Я спать буду, − голова кружиться и она вот-вот вырубится.

− И я буду. С тобой.

− Уйди! − злится Чили, но злость тонет во хмелю.

Минуты борьбы лишают её последних сил. Мир словно в миксере. Вращается, кувыркается, пересыпается.

Глаза закрываются сами. Она заваливается на кушетку. Руки Феликса лезут к шортам. Он расстегивает пуговицу, тянет молнию. Сдирает шорты и падает вместе с ними на пол.

«Не даст покоя», − едва находи сил сердиться Чили и поднимается с кушетки. Феликс хватает за ногу удержать. Кед остается у него. Чили бредет вдоль стены и вываливается в коридор. Перебегает, едва не падая, на другую сторону. Вламывается в первую попавшуюся дверь и ныряет в груду коробок. Уже засыпая, различает фигуру в углу. Фигура осторожно делает шаг и склоняется над ней.

− Флакки… отвали…, − засыпает Чили и пусть что будет.

Человек пахнет кислым и яблоком. Он не может быть Флакки.

Вселенная падает в пустоту, в груди замирает. Чили не видит и не чувствует, человек склоняется над ней, смотрит в лицо, сует руку под резинку стрингов к лобку.

− Пустышка? — неприятно удивляется пахнущий яблоком и кислым.

Влад пережидает порыв рвоты и плетется к дверям. Вслед за Чили. Мысли его ясны. В другой раз он бы убоялся их, нашел бы грязными и низкими, но не сейчас. Она там и он идет к ней! Идет! Налетает на дверь. Та не подается. Он смотрит в мутное стекло. Пробует еще раз. Результат тот же. Отсутствие результата.

− Этого не может быть, − недоумевает Влад.

Минуту назад она свободно открывалась!

С той стороны стекла, на рифленый узор ложиться ладонь. Черная, в серых складках, с острыми когтями. Та же самая? Или ему видится? Влад энергично делает несколько вдохов-выдохов, дергает себя за уши, приводя себя в порядок. Видение пропало, а с ним желание идти. Он пьян как свинья. Куда он пойдет? Мысль заслонила мысль и он уже не помнил, что там… где-то там Чили. Его безответная любовь.

Джок полулежит на боку, подпирая щеку.

− Ну, − поторапливает он.

Зои сдерживает набегающие на глаза слезы.

− Люк…, − голос её умоляет.

− Ты же хочешь узнать, чего хотят не в меру выпившие мужчины? — Джок водит пальцем по животу Зои.

Девушка смаргивает слезу. Он не должен так поступать! Не должен! Люк умница, Люк хороший. Так говорят о нем все-все-все!

Ей стыдно за него, стыдно за его прихоть. Стыдно за то, что собирается сделать… Ей стыдно…

Зои расстегивает пуговицы на кофточке. Одну за одной…. По счету пульса. Ждет отказа от глупой-глупой-глупой шутки. Джок не останавливает. Ему интересно. Зои хочет отвернуться. Он хватает её за лицо и грубо, преодолев сопротивление, не позволяет, поворачивает к себе. Девушка прячет боль глубоко-глубоко. Не чувствовать. Совсем.

Последние усилие на собой, и Зои открывает грудь.

«Молочные железы,» − читает она в самодовольной ухмылке Джока.

− Не в меру выпивший мужчина хочет, прежде всего, спать, − цедит Лоб, закрывает глаза и роняет голову.

Он не презирает Зои. Он её дрессирует.

Джилли подсаживается к Клэр. У них нет пары. И что теперь? Плесневеть?

Клэр ногой катает по полу кусок трубы. Звук противный и громкий. Пусто. Внутри пусто. Там за ребрами, где стучит сердце, словно, и нет ничего. И не заполнить пустоту ни хмельным весельем, ни словом утешения, ни светлой тоской, ни грустной надеждой. Что поделать, ждать своего часа трудно и порой не терпится его поторопить. Очень…

Труба под ногой Клэр скоргочет по бетону…

− Так и будем сидеть как две дуры? — спрашивает Джилли. Она лижет плечо девушки. Шарики пирсинга приятно карябает кожу. − Говорят не плохо…

Слишком много всего. Слишком. И ожидания, и выпитого, и обид.

− Отвали, тупая пи…да! — взрывается Клэр и подхватывает трубу. Джилли успевает пригнуться. Железо рассекает воздух, пролетая над её головой.

Влад подхватывается разнимать. Труба делает круг. Джилли опять уклоняется и прилетает Владу. Удар такой, что Влад падает.

Сцепившись, Джилли и Клэр орут и сыплют ругательствами. Влад, по лошадиному мотая головой, поднимается с пола. Что ему за дело со сбрендивших сук? Но он капитан.

Влад вклинивается между дерущимися и ему достается с двух сторон. Его молотят, его царапают, его кусают. Он крутится, отпихивая, то одну, то другую, потом обхватывает Джилли и, толкая собой, загоняет в угол. Роняет и придавливает к кушетке. Клэр потеряв соперницу, сразу стихает и лишь ругается в след.

− А что такого? Я ей только потрахаться предложила, − вертится Джилли, стараясь высвободиться из-под Влада. − Всем можно…

Тот кивает. Он глушит внезапные эмоции, и словно в клетке запирает их внутри себя. Он прижимает девушку. И чувствует себя паршиво.

− Ты хорошая, − врет Влад. — Ты замечательная… Ты очень красивая… − он совсем так не считает, но он ведь врет, а врать можно про все на свете и сколько угодно. Он никогда столько не врал. Не так близко. Лицо в лицо. Для убедительности он лижет анархистке щеку, тискает там, где должна быть грудь. Во рту соленость её пота. Под рукой почти ничего нет. Все обман. Он врет ей, она ему.

− Пошел ты. Нужны мне твои утешения, − ворчит раздраженная Джилли. − Может мне твой х…й нужен. — Она сунула руку ему в пах. — А у тебя даже не стоит!

У нее плохо пахнет изо рта, но он тянется её поцеловать. Он не умеет этого делать, он никогда этого не делал, но он пробует. Как показывают в кино.

Джилли не дается.

− Если бы ты не был таким уродом…

Влад скатывается с Джилли. Он боится. Она скажет о нем что-нибудь необыкновенно мерзкое и угадает.

Шипит не выключенное радио. Брякает жиденькая струйка воды. Взвинченные и радостные, возятся Харли и Анни. Темнота прячет звуки…

В мире главенствует две вещи. Ты подыхаешь и ты хочешь пить. Порядок может быть иным, но ничего кроме этого нет.

Чили разлепила глаза. Затекла шея, занемела рука. Угол коробки больно впился в бок. Как можно спать вниз головой? Оказывается можно. Свет аварийки кажется беспощадно ярким. Чили лежит минуту сорок, а может с час или больше, прежде, чем первая мысль о питье и смерти пробивается к сознанию. Не слишком оптимистично, но торопит подниматься. Подохнуть всегда успеешь, а вот пить…

Начинает колотить озноб. Не с первого раза и не со второго, девушка оценивает, где лежит. В груде разваленных коробок. В трофейной куртке, в сбившемся кверху топе, в стрингах и одном кеде. Сквозь дырку в носке проглядывает накрашенный ноготь. Что произошло? Вход в прошлое закрыт. Ощущения тела обманчивы. Чили поправляет перекрутившееся белье. Ничего себе распродажа ценностей! Ругает себя, кряхтит и садиться. В голове набат. Прислоняется к стенке. Тянет полежать. Тихо-тихо, спокойно-спокойно, долго-долго. Что мышь в норе. Но как быть с жаждой? А никак! Она доконает вот и все! Опираясь о стену, Чили поднимается. Соприкосновение босой ноги с полом малость приводит в чувства. Помогает справиться с накатывающей дурнотой. Девушка глотает сухим ртом, дышит носом. Вывернет? Чем интересно?

Чили пробирается в коридор. Бросок от стены к стене сродни марафону. Жаль медаль не дадут. Как на Олимпиаде. За волю к победе.

− Просто отлично! Раздавили идиоты, аккумулятор. Теперь на один фонарь меньше, − слышит она вялую ругачку Джока.

Девушка входит в перевязочную и натыкается на Феликса. Тот спит, зажав в руке её шорты.

− Доброе утро, Чи! — ржет Харли над её видухой. Бледна что смерть, а причесон «засохшая малярная кисть».

− Отъеб….сь, − блеет Чили.

Отобрав одежду, садится на кушетку. С героическими усилиями одевается. Запыхивается, как от долгого бега.

− Как оно? — не унимается необычно веселый Харли. — Голова не бо-бо?

− Вообще вилы, − признается она.

− И только?

− Пошел на хер.

Харли весело. Он протягивает ей одну из вчерашних бутылочек.

− Вода-водичка! — заверяете Нытик.

Чили глушит содержимое в один мах. Легче мелиорировать галактику, чем напиться.

Ковыляет умываться. Смотрит на себя в никелированное отражение. Трехцветный ужас! Вода набирается в ладошки невыносимо медленно. Первые две пригоршни вкусно и охотно выпила.

Следующая цель отыскать кед. Искала бы долго, не перевернись Феликс набок. Кед лежал у него под спиной.

Врезала кедом Феликсу. Тот поворчал и очухался.

− Ничего не помню, − трясет головой Флакки.

− Было здорово, − приносит ему воды Джилли.

Феликс смотрит на девушку. С чего такая забота?

− Что я тебе хорошего сделал? — удивляется будущий вагинальный эксперт.

− Кунни, − отвечает ему довольная Джилли. Срезала придурка!

Медик скривившись «снял» с губы волос.

− Точно твой? — с сомнением осматривает он находку.

−Давай сравним, − собирается заголиться анархистка.

− Дырка! — одергивает Чили зарвавшуюся девчонку.

Феликс смакует водичку, водит глазами по сторонам, пытается восстановить события прошлого. Ничего такого он не помнит. Танцы, манцы, обжиманцы, Лонко и Юшенг, он и Чили… а потом?

— А где вождь?

− Найдется, − заверят Джок, возясь с аккумулятором.

Влад нависает над его плечом. Капитан выглядел боевито. Шишка на лбу, кровоподтек на скуле. Джоку не нравится, но терпит.

− А Юш?

− Рядом.

− Пойду, гляну, − поднимается Феликс.

− Сами придут, − остановила его Анни.

На кислой морде Феликса отгадки всех загадок вселенной.

− Потороплю.

Его не отговаривают. Бесполезно.

С Юш он столкнулся в дверях. Девушка заслонил проход.

− Чего тебе?

− Вставать пора, − искренен Феликс.

− А ты что, будильником работаешь? — не пропускает его Юш.

Нагло переть− схлопочешь по ребрам.

− Может, кому нужна неотложная помощь, − делает Феликс самую хитрую морду.

− Нужна будет. Тебе.

− А где с добрым утром?

− С добрым.

− И тебе не хворать, − пятится Феликс, все же пытаясь заглянуть девушке за спину.

Позже объявился сам Лонко. Глядя на хитроватую рожу Феликса, предупреждает.

− Только раскрой пасть, бивни выбью.

На шее вождя здоровенный засос. Засосище! Засосяра!

− Ух, ты! Трупными пятнами пошел, − Феликс прячет понимающую ухмылку.

Нож брякнул крыльями раскладной рукояти, и лезвие уперлось в кадык медика.

− Лучше не осли, − пригрозил Лонко.

И взаправду, лучше. Феликс поднял руки — сдаюсь! и отошел к кушетке.

Круговой «водопой» длится долго, но время уходить.

− Выдвигаемся! − командует Влад. Звучит несколько необычно. В атаку что ли идем?

− Сперва послушаем! — Джоку все равно что, лишь бы в разрез Владу.

Радио еле шепчет.

−…И хотя о том ран….шшшш…шшш. Мы с нетерпением жде….шшш…. от первой экспедиции Марка….

− Не мучай, − требует Влад.

С Джока требовать сейчас что-либо напрасный труд, но и радио на стороне Цыпы. Заткнулось бесповоротно.

Прошли больничный покой в самый конец. Выход надежно завален. Причем буквально. Перекрытие рухнуло и массивные балки загородили проход надежней всякого замка. В лабиринте боковых комнат отыскали дверь.

− Лево или право? — озвучивает Харли варианты выбора.

Влад думает.

− А то не понятно! — недоволен Лонко. Он вообще всем сейчас недоволен. Особенно собой. — Где авариек больше.

Влад удивляется и настораживается.

− Почему ты так решил?

− Это ты так выбираешь, − не верит ему Лонко.

− Суеверие есть пережиток капитализма, коммунизма, и прочих зма, вплоть до алкоголизма, − пеняет кэпу Феликс и ошибается. Суеверия в общем то не причем.

Площадка. Лестницы круто шли вниз и вверх.

− Нам вниз, − лезет поперек всех Харли.

Влад за подъем. Ему положено как капитану вести команду к светлой цели и сторониться темной. Лонко тоже за. Ему хочется реабилитироваться в собственных глазах. Джок против. Остальные воздержались. Провоцировать Цыпу на племенную речь? Не-не…. Значит единогласно.

Вверх, значит, все дальше от возможности найти способ скоро попасть домой. Очутиться в знакомой обстановке, сыто поесть, впялиться в телик. Никто не перечит. Может потому что в их жизни так мало вверх и все больше и долго вниз?

Джоку выбор не по душе.

− Решили Рапторов опередить?

− А ты против? — хорохориться Влад. Он прихрамывает, но полон решимости, идти до конца. Что ему придает силы? Он хотел этого с самого начала. Иметь цель и вести за собой. А то, что увидел в ангаре и в перевязочной, лишь дополнительный стимул. Он мог бы честно поведать о незримом спутнике. Но где гарантия что «быть лучшими» перевесит боязнь неизвестной опасности?

− Я-то нет, — хочет поссориться Джок. — Но есть тревожащий фактор.

Лонко протискивается между ними. Нож в руке, как символ миротворческих намерений.

− Заткнитесь, а! Достали!

Спорщики благоразумно разошлись.

Зажелтев светом и моргнув на прощание погас один из фонарей. Осталось три. Причем на пределе. Хорошо не слепыши.

− Печально, − вздохнул Джок, треся умершим фонарем.

Его всегда удручала невозможность что-то моментально исправить. «Потом и позже» не для него.

− Может все-таки следовало выбрать вниз? — спрашивает Зои, чем удивляет остальных. Немая заговорила?

− Не может, − отказывается Лонко. Сейчас он готов влезть на небо.

Этаж. Двери заварены двойным швом.

Следующий. Тоже самое.

Еще один. Не пробить и толовой шашкой.

Короткий отдых на площадке. Сзади «бякает» Джилли. Блюет, свесившись через перила. Придержали, не спикировать.

Следующий пролет. Дверь заделали намертво.

− Что там? — тыкается в иллюминатор Харли.

Сотни искорок тесно застыли в темноте. Они похожи на хитроватые глазки неведомых созданий, собравшихся подсматривать за пришельцами.

− Попробуем через верх, — показывает Влад. Над дверью выбита решетка вентиляции. − Подсадите.

− Рехнулся! — удивляется Харли. Раньше за кэпом не водилось отчаянная смелость.

− Открою с той стороны.

− А почему ты? — готов возражать Джок. Цыпе, пока он кэп он готов возражать по всем пунктам Бытия.

− А он ростом ниже и говна в нем поменьше, − поддержал Лонко Влада.

− А! Ну если по этому…. То, конечно.

Джок отошел в сторону, Феликс и Лонко подняли Влада пролезть в дыру.

− Осторожней, − просит Анни.

Влад пропадет. Слышно как стукаются башмаки об пол. Разноцветные глазки пришли в движение. Зароились, заметались, перетекли из одной формы в другую, из облака в сферу.

− Оптоволокно, − пыхтит Влад. Замок отказывается поддаваться. — Помочь надобно. В одного глухо!

Вызывается Джилли. Долго киснуть ей не позволяет характер.

− Руки! — отбивается она от Феликса.

− Брось Дырявая, − урезонивает её Лонко.

Та терпит лапанье, но через минуту уже ругает Влада.

− Другого места не нашел поддержать?

Феликс прыскает в кулак. Какое на тебе другое место, стенка беленая?!

− Я что тебе давала, лезешь туда? — продолжает анархистка воевать за неприкосновенность своей личности.

− Ну, извини.

− Извини-извини. Извиняю.

Лонко готов прибить обоих.

− Вы там долго в тяни-толкая играть будете?

Сообща, под пыхтение Влада и мат Джилли, диверсанты справились с запором.

Коридор темен. На месте авариек простреленные дыры.

− Спецом что ли? — рассматривает пробоины Джок.

− Изгои или переселенцы постарались, − уверен духовный наследник индейцев.

Лонко подносит фонарь повыше, разглядеть повреждения. Неплохо. Одна пуля, одна аварийка.

Плетутся в темноте. Фонари меркнут. Стены сдвигаются, потолок вот-вот заденет макушку. Мрак скрадывает расстояние. Все держатся кучнее.

Влад хромает сильней и едва выдерживает не скорый темп ходьбы.

− Ты чего?

− Печет, − признается он. Задрав штанину, осмотрел ногу. Из прокуса сочится зеленоватая жижа. Гной не гной, но воняет ужасно.

− Спиртом прижигал.

− Немного.

− Вот это я понимаю. Кэп! Все на общее благо! — восторгается Феликс.

− Заткнись! — одергивает его Юш и осматривает рану. — Паршиво пахнет.

− Прижигать надо, − уверен Лонко.

Следующий этаж подарок судьбы. На углу щитовая. Джок полез в провода и предохранители.

− Да не в руки светите, а в шит! — сердился он, когда луч отклонялся.

− Уж что-нибудь да загорится, − старался Феликс. — Или лампы или ты!

Джока осыпало искрами замыкания. Зои не испугалась за избранника.

В коридоре одновременно вспыхнули редкие лампочки.

− Работает, — с облегчением произнес Влад.

− А ты хотел, что бы нет? — собачился Джок, но ему не повезло развить тему.

− Можно аккумуляторы зарядить? − спросила Чили. Темноту она переносила плохо. Может потому что желала видеть залитый солнцем берег?

− Лучше зарядное гнездо найти. А так спалим только.

Прямо тупик, коридор сплюснуло. Потолок вдавлен в пол. За поворотом удача! Вывеска «Малыш Кид» подсвечена софитом. Двери бывшего бара гостеприимно приоткрыты. У входа хардпостер — ростовая фигура ковбоя, в прострелах-прижогах окурков.

− Нам рады! — обнимается Феликс с фигурой. — Как тут старый? Выпить? Закусить? А девочки? Все за счет заведения?

Похихикали, на большее не прет.

Приятный зальчик. Под потолком не снятый транспарант «Совет да любовь!» За отдельным столиком кукла в фате и высохший и облетевший букет роз. На полках под шеренги бутылок пустота. Зеркала в тумане пыли. В углу − музыкальный аппарат.

− Кому кричать горько? — Феликс повернулся к Чили.

За Чили следует Юшенг. Это для нее. Где-то на заднем фоне Лонко. Значит и для него.

− Дубль Барабана! — крутится Харли у техники. Он подолбил кнопки, подергал ручки.

− Думаешь, здесь бесплатно?

Харли ничего не ответил. Пошарил по карманам. Достал жетон. Бросил в приемник монет.

Аппарат моргнул красным глазом и, на экране высветилось список исполнителей.

− Ха! Чего желают дамы и господа?

− Черную Кожу! — проорала Джилли название песни. — Или Свинцовый Дождь!

− Чай и кексы! — произнес Анни.

− Пиво и мяса! — выбрал Джок.

− Баб и виски! — пожелал Феликс.

Ничего из заказанного в меню нет. Но есть «Отель Калифорния» Eagles. Welcome!

Харли ткнул в название. Вместо музыки надсадное сипение, словно певец сжег голос спиртом.

Перво-наперво, Джок отыскал зарядные гнезда и вставил аккумуляторы фонарей. Другие разбрелись осмотреться. Исследовательский дух приугас (хотелось домой), но, все же, достаточен совсем не скиснуть. Порыскали по округе. Не из любопытства. Банально − отыскать еды.

Харли привычно ворчал.

− Хоть бы сухарь какой. Самый завалящий сухарик!

Чили нашла взорванные тетрапаки с соком. Клэр − изгрызенные упаковки с чипсами. Ни крошки. Грызуны постарались. Феликс открыл холодильник и тут же захлопнул.

− Уф! — замахал он руками, отскакивая подальше.

Вонь раскатилась по зальчику.

− Там что? Туалет? — заткнув нос, прогундосил Харли.

− Не знаю. Какая-то дрянь. Вся в спорах.

− Раньше сыр с плесенью готовили, − тихо произнесла Зои. Она как всегда возле Джока. Или уже нет?

«Что с этим миром не так?» − удивляется Феликс и запоздало сетует.

− Увы, осталась только плесень. Но в неограниченном количестве. Кто желает?

От холодильника Феликс нырнул в дверь с разбитым стеклом и уже через минуту кричал.

− Дамы вам сказочная везуха!

Чили зная его характер, все же отправилась посмотреть на «везуху» да еще сказочную.

Обозначенная табличкой комната «для женщин».

− Питьевой фонтанчик работает, − Феликс нажал на педаль и, в биде заплескалась тонкая струйка. — На вкус слабо газированная минералка. Солевой баланс, несомненно, придет в норму, − распинался он, изображая ведущего из телепередачи про здоровье.

− Гуляй отсюда! − выгнала Чили незадачливого шутника.

Мысль воспользоваться открытием показалась заманчивой.

Лонко и Влад обследовали кухню с тщательностью полицейских. Не пропускали ни одной полки, ни одного шкафа. Даже на пол ложились, просматривали темные и сокровенные углы. Если есть шанс… один процент от шанса, его нельзя упустить. Нельзя сказать, что Влад не искал вовсе или искал плохо. Он высматривал, щурил глаза, «обострял» зрение, растягивая веки в щелочки. Он уже понял про спирт. Должно быть еще что-то….

Упущенное потомком следопытов мапуче, увидел близорукий бледнолицый.

Их появление в общем зале с огромной жестяной банкой встретили криками и визгом.

− Фрукты в сахарном сиропе, − произнес Лонко. — Добыча кэпа!

Он тут же ножом раскромсал жесть и открыл емкость.

В светлой жидкости плотные ряды половинок груш, яблок и персиков.

− А есть можно? — спросила Клэр, глотая слюну.

− Подохнуть с полным брюхом, привлекательней, чем с пустым, − храбрился Харли, но пробовать не спешил.

− Срок хранения два года со дня выпуска, − прочитал Джок, наклоняя банку и проливая часть сиропа на пальцы. — Да она старше нас вместе взятых!

− Жаль, что ты не любишь фрукты в сиропе!

− Пошел ты! — огрызнулся Джок.

Зои потянулась первой, но отдернула руку, испугавшись своей решительности.

Влад бесстрашно (если не обращать внимания на пунцовые уши!) выудил из банки половинку яблока. Съел маленькими кусочками.

— По-моему ничего, − не очень уверено произнес дегустатор.

− Пищевые яды действуют не сразу, − утешил Феликс, цепляя фрукт для себя.

После этого уже все накинулись на еду. Накинулись? Нет ели быстро, но порядок соблюдали. Каждому по очереди, по кусочку. В сироп добавили воды и выпили. Как братскую чашу. В круг, передовая друг другу.

− Маловата, − щелкнул по пустой банке Харли.

− Спасибо тому лодырю, что поленился её утащить, − поблагодарил Феликс неизвестного служителя бара.

Влад покосился на Чили.

«Что?» — сузила она глаза в ответ.

Дальнейшие поиски прошли впустую. Ну, не считая холодильника. Куда, никто больше не рискнул заглянуть.

Влад осмотрел ногу. Рана значительно припухла и воняла сильней. Лонко достал крохотный окурок. Раскурил, делая сильные затяжки, передал Владу.

− Присыпь пеплом.

− Или дерни как следует, − порекомендовал Феликс. — Так и так полегчает.

Не пожалели усилий взломать дверь склада по соседству. Совсем не то, что они надеялись отыскать…

Мейнкун являлся потомком пятого поколения тех, кто помнил людей. Говорят, с ними кошачье племя неплохо уживалось. Но те, кто говорил, давно ушли в прошлое, вслед за теми, кто видел и жил с людьми. Сам он не доверял чьим-либо воспоминаниям. Если прошлое изменилось, значит, оно не так хорошо и радужно, как о нем рассказывали.

Но вовсе не люди, вторгшиеся в его владения, страшили кота. Он легко мог избежать встречи, бросить добычу и юркнуть в дыру. Но тогда выдаст свое жилище. А там… Пушистые комочки слепы и сосут титьки своей матери. Они, наверное, последнее доброе дело, что он сделал в своей жизни. Но дать жизнь мало, надо её защитить. Кот прижал уши и сдерживался не зашипеть. Запах он учуял. Тот самый запах. С кислинкой. Один из людей носил его на себе. Как метку. Запах не предвещал ничего хорошего. Они все умрут.

Пока ждали зарядки аккумуляторов, слонялись из угла в угол. Джилли висла на пилоне, изображая стриптизершу. Феликс посоветовал раздеться. Для правдоподобия. Его по-дружески послали. Чили мучила автомат. Прослушивание сипов не приносило удовлетворения. Юш делала растяжку спины. Её классический шпагат сегодня не получился, вызвав переглядки Феликса и Лонко.

«Да ты зверь какой-то!»

«Заткнись.»

«О! А я причем?»

«Заткнись!»

«Неужели будешь папой?»

«Заткниииись!».

Полированную стойку украсило криво накарябанное Харли + Анни. Дальше у Нытика не хватило запала и терпения. Да и глупости это любовь.

− Боекомплект полон! − объявил Джок о восстановленной работоспособности фонарей. Значит, на выход.

Оглянулись, не забыли ли чего? Красный глаз музыкального ящика умиротворенно погас. Убрались!

Коридор закончился, а с ним и освещение. Опять вспыхнули фонарики. На этот раз не надо и присматриваться, пол испещрен отпечатками лап.

− Понадеемся у нас с ними разные дороги, − пожелал Феликс.

На очередном привале Джок изыскал радиоканал. Приемник хрюкнул, закашлял. Через шипение разобрали новости.

−… Полицией организован рейд по поиску пропавших ребят, но пока нет положительных результатов. Последнее место где их видели, бар Барабан, пользующийся дурной репутацией.

− Интересно, школа тоже пользуется дурной репутацией? Нас там видели чаще всего, − иронизирует Чили.

− Теперь уж точно влетит, − не весело даже извечно веселому Феликсу.

− Надо было сидеть на месте. Ждать. Чего поперлись? — раскис Нытик.

Лонко не до того. Он искал сто способов заговорить с Юшенг, нашел, но не один не насмелился реализовать.

− А вдруг нам повезет? — вдохновлено заговорил Влад. Он даже поднялся и прохромал несколько шагов. Так возбужден. — Что если нам выпадет первыми найти этот завод. Помните мы прошли сектор C-1. А сейчас мы выше. Значит где-то рядом с поверхностью. Не далеко от выхода.

− Давайте, оставим его здесь? — спросил Джок, приглядываясь к оратору. — Бредить начал.

− Ты чего? Опидорел? — напустилась на него Джилли.

− А как же правило? — Джок обвел всех хитрым взглядом. — Если требуется пожертвовать одним для спасения команды, жертвуйте!

− Это не игра! — пробурчал Харли. В игре они так бы и поступили, но бросать живого человека? Скорее сам Джок бредит!

− Я серьезно, − Влад словно и не слышал спора. А возможно не хотел в него впутываться. В споре всегда есть проигравший. Проиграть он не мог.

— Чего серьезно? Экспедицию готовили. Они не в трусах с фонариками туда идут!

− Причем трусы и фонарики!?

− Вот именно что причем!

− Всех нас ждут когда-то лучшие времена! Наливай ребята и пей до дна…., − запел с чувством Феликс, маршируя на месте.

−…Получи счастливый на погост билет! Вот они лучшие и лучше их нет! — закончила Джилли куплет, присоединяясь к маршу.

− Мы в двух шагах от завода! — убеждал товарищей Влад.

− Поживем-увидим, − поставил точку в запальчивой речи кэпа Лонко. — Рано кипятком ссать, кэп.

− Он хочет лавровый венок? − как всегда ядовит Джок.

− Хочу успеть сделать что-то полезное в яви, а не только в Armpit! — звучит контр довод Влад.

Хочет-то он хочет, но лестницу в вертикальном подъеме еле преодолел.

− Совсем раскис, − попенял на него Феликс.

− У тебя температура? — потрогала лоб парня Чили.

− Немного, − проклацал Влад зубами.

Впереди завал. Приходится лезть в коммуникационную шахту. Там полно воды. Над поверхностью роятся мошки. По влажным стенкам и по дну ползают большие слизни. При падении света на поверхность воды, обитатели оживают. Смешно видеть, как полупрозрачные тела медленно движутся, плывут к источнику света.

− Что-то я бздю форсировать водную преграду, — топчется на месте Феликс.

− Пусть кэп идет, − предложил Джок. — Он вроде помирать, собрался.

− Гниль не разводи, − цыкнула на него Чили. Лба противно слушать.

− Причем тут я? — кривляется Джок. — Он капитан.

− Я попробую, − соглашается Влад. — Хуже не будет.

− Посмотрим что в прикупе, − козыряет «феней» Лонко удерживая Влада.

Возвращаются, осмотреть этаж. Лезут в комнаты, в углы, в ящики и за них.

У двери технического тоннеля упаковка с хлоркой.

− Ну и древность! — воротит нос Феликс.

Хлорка что? Из самого тоннеля вонь! В противогазе не выдержать! Прет тухлятиной.

− Годится, − одобрил находку Джок. − Везунчик ты, кэп! Раньше ей сортиры посыпали. Для дезинфекции.

Метание полукилограммовых пакетов понравилось всем. Как в бою. Раз! Всплеск и брызги! А если о стену, то белое, тут же оседающее, облако.

Сколько той хлорки попало в воду? Капля в море. Ноль целых, хер десятых?! Но и слабый раствор убил обитателей вод и надводья.

Нужна ли была она, победа? Фауна брошенных человеком секторов скудна. Мошки откладывали личинок, личинками и мошками питались слизни. Тех в свою очередь употребляли тараканы, жучки и паучки. На жучков, паучков и таракашек охотились мыши и веретеницы. Веретениц и мышей отлавливали змеи-слепыши и крысы. Змей и крыс давили мейнкуны и те о ком человек устал заботиться и вышвырнул за дверь: ласки, хорьки, той-терьерчики. Много кто.

− Мы в ответе за тех, кого приручили! — взывал к людям Маленький Принц.

Но Принцы, и Большие и Маленькие, в породе человеческой крайне редки. Поэтому можно не отвечать… не нести ответственности.

В конце сектора ровная площадка и огромный провал. Острые айсберги порванного железа, сложенные в гармошку балки, обрывки кабелей, стекольные сколы и зазубрины обзорной площадки. Через провал, прочно зацепившись, лежала шаткая ферма. Сверху ниспадает поток. Бьется о ферму и летит дальше на углы, кромки, листы обрушившихся конструкций.

− Что скажешь? − цепляется Джок к Владу. Лоб спустил себя с поводка. Он устал быть в одной компании с кэпом. С другими еще ничего, но Цыпа его уморил окончательно.

Пройти в рост нереально. Собьет падающей водой.

Место кэпа никто не оспорил. Даже Лонко. Влад не мудрил и не корчил из себя канатоходца. Оседлал ферму и преодолел путь, ширкаясь задницей по ржавым клепкам.

− Надеюсь, не коллектор прорвало, − пожелал Феликс, вползая под водопад дурно пахнувшей воды.

После перехода все выглядели грязными и жалкими. Даже чистюля Джок.

Во всякой игре есть приз. Во всяком бою полагается награда победителю. В конце одного из коридоров, виделось желтое пятно. Свет не мог быть неоновым.

Чили жадно втянуло воздух. Слишком хорош! Слишком!

Они заторопились. Влад не успевал за ними, ковыляя и отставая. Авангард, общий строй, арьергард. Конец славной карьеры.

В ржавой металлической раме остатки стекол. Запыленных и грязных. За полуразрушенной преградой терраса, а дальше… дальше свет дня, синь небес, желтизна гор, зелень травы, кипень листвы на кустах и деревьях. Мир полон ветра, полон запахов, полон звуков!

Чили задыхается и улыбается неизвестно чему, и жмурится не заплакать. Солнце как с открытки и фото.

− Ребята, смотрите! — радуется Джилли.

Немного левей над горами маленьким пеньком торчит серая цементная труба.

− Завод! — радуется Харли и больно сжимает ладошку Анни. Девушка терпит. Да и ей не больно вовсе! Ни капельки!

Щурясь от яркого света, вывалили под чистое небо.

− Слушай кэп, а ты не шаман? — тихо произносит Лонко. − У мапуче были люди, могли предсказывать будущее.

Влад замотал головой.

− Если все время лезть вверх…

− За крышкой канализационного люка окажется Небо! − вставил Феликс. — Всегда Небо!

Влад согласно закивал.

− Не так и далеко, − присмотрелся к трубе Джок. — Если не рассиживаться… опередим экспедицию.

Лбу захотелось действовать. Сейчас! Немедленно! Удача не будет ждать!

− Без меня, − Влад садится на кусок бетона. С носа капают капельки пота. − Только мешаться буду.

− Не раскисай, кэп! — попытался утешить его Феликс. — Тут идти-то!

Влад мотает головой — нет! Капли пота разлетаются по сторонам.

− Обожду здесь… Встретите экспедицию, вернетесь. Или скажете, заберут… Или сами заберете.

− А если не встретим? Или задержимся? — Чили жалко бросать его. Он конечно не Иен, но вроде ничего… шарит. Не зря же его Armpit выбрала. Ну и они.

− Идите. Завод важнее. Дело не только во мне или в вас…, − серьезен Влад.

«Они даже не поймут, что я для них сделал,» − горд он собой и чувствует себя капитаном. Он заслужил. По-настоящему.

Роль спасателя, приятная роль. Ты достиг успеха там, где другие потерпели поражение. Ты смог то, что оказалось не по силам прочим. Ты улыбался когда другие кричали от боли и давились слезами. Ты скрипел зубами, а слабаки звали маму и просились домой. Ты… Ты… Ты… изменил многое. Земля вращается вокруг солнца. Солнце вращается вокруг тебя!

− Идите, − повторил Влад. — Джок за меня. За капитана. — Он снял с шеи дозиметр и протянул своему приемнику. — Пригодится.

Лоб удивился своему назначению.

− После того как он предложил тебя оставить? — не верит Феликс.

− Джок шутил, − оправдывает своего недруга Влад.

Великодушие капитанская черта. И победителя тоже.

− А если нет? — неприятно честен Джок. Он не шутил. Он бы оставил. И не скрывает этого.

− Капитан должен уметь отдавать нелегкие приказы.

Джок прикусил губу. Тут он согласен с Владом на все сто. Должен.

− Оставить с тобой кого? — спросил Джок бывшего кэпа. Услуга за услугу. Не так обидно.

− Вроде не при смерти, − отказался Влад. Отказ дался нелегко. — Просто… поторопитесь.

Чили подошла и поцеловала Влада. Не в щеку, в губы. По-взрослому. Выбор мужчины. Сняла жетон и повесила на шею.

Первая награда. Первое признание. Влад покраснел от счастья.

Кэпу пожали руку. Джилли подарила ему один из своих амулетов.

− Я бы с тобой замутила, − призналась она. — По серьезному.

− А что нам помешает? — подмигнул ей Влад.

− До скорого! — не прощается с ним Джилли.

− До скорого, − отзывается Влад.

Ребята один за другим спускаться по склону. Бывший кэп слушает их стихающие голоса.

В глубине коридора, неведомо где, щелкнула и открылась дверь. Кислый запах, подхваченный сквозняком, опередил появление гостя. Влад не оглянулся убедиться в худших подозрениях.

− Вы опоздали.

Причудливая тень проползла мимо и остановилась рядом с тенью от Влада, мелкой и сжавшейся.

− Ты не суеверен?

Некто встал за левым плечом экс-капитана «Сталкеров».

− Нет. Но вы опоздали, − повторил Влад более решительно.

− Очень даже наоборот. Лицезрю плоды твоего вранья.

Краем глаза Влад видел ладонь (лапу! лапу!) с длинными когтистыми пальцами и ступню, похожую на птичью.

− Не пойму о чем вы?

− Ну, мне-то зачем? Дверь…. Ведь это ты её открыл.

Есть ли смысл отпираться и врать? И что вранье изменит? Не изменит. Чистосердечное признание сродни признанию поражения, а потому….

− Уверены?

− На все сто.

− Откуда сведенья? — тянул Влад время.

− У каждого свои маленькие секреты. Люди отвыкли смотреть под ноги, − Некто склонился к уху парня. − Наверное, потому что им незачем смотреть вверх.

− Вы следили за мной? — не поверил Влад. Конечно, он рисковал, якшаясь с подозрительными типами на барахолке, но, то, что за ним приглядывают и предположить не мог.

− Иначе как бы ты заполучил настоящий дешифратор. Пришлось позволить унести его из пределов волшебной страны Оз.

«Весельчак», − не оценил шутки Влад.

− Вы не очень похожи на волшебника?

− На Великого и Ужасного? — гость не торопился с «засветом».

«Как сказать», − Влад представил истинный облик непрошенного собеседника. Смесь бульдога с носорогом не актуальна.

− Вы с ним не однофамильцы? — не искренне насмешлив сталкер. − Как ваше имя?

− В чем фишка, начинать любой диалог с обмена имен? — выказал недоумение обладатель когтистой лапы и продекламировал с чувством. − Что в имени тебе моем?

− У нас так заведено.

Здорово получилось дистанцироваться от урода. Мы и они. Я и ты.

− Аааа…. У вас, − когтистая лапа легла бывшему кэпу на плечо. Не надавила, не сжала, не впилась, просто легла. По дружески.

− Да, у нас, − стоило усилий не смотреть на ужасающие когти.

− А обманывать?

− Не приветствуется, − поник Влад, понимая, на чем его подловили.

− Однако все врут. Трусы изображают храбрецов. Храбрецы былинных героев. Влюбленных тошнит от их вечной любви. Согласен, вечность звучит как приговор. Факт захочется чего-нибудь новенького. Невлюбленные доказывают, им любовь без надобности. Солдаты козыряют воинской честью, а на поверку, без зазрения совести, мародерствуют и насилуют. Радетели за всеобщее благо более радеют разделить оное между собой. Все поголовно ориентированы на Великую Цель, которая не за горами. Великая Цель оправдывает средства её достижения и принесения любых жертв. Великая Награда за великие деяния затеняет поля покойников. Врут в малом получить большое, врут в большом огрести большущее. Почему тебе быть исключением?

− А попадаются? Исключения?

− Говорят да. Но не встречал. Впрочем не осуждаю ни тех кого можно понять, ни тех кого нельзя понять вовсе.

− Из которых я? — любопытничал Влад. Ложь похожа на луковицу. Сколько слоев снимут? Как глубоко капнут? И до чего не докопаются?

− Вторые редкие экземпляры.

− Значит из первых?

− Да. Из тех, кто готов прыгнуть выше головы и прыгают…. Через головы других. Ты неплохо справлялся. Помогать пришлось всего два раза. В горящем ангаре ты был готов отступить, правда?

− Мы могли погибнуть.

− И что с того? Для чего еще нужны соратники? Кто-то должен быть принесен на алтарь Успеха. А единомышленники? Под рукой с кого стребовать жертвенности и самоотречения.

− Это низко! — возмутился Влад, ничем не прикрытым потребительством собеседника.

− Заблуждаешься, — лапа похлопала по плечу. — Но гордись. Ты обрел статус настоящего предводителя. Ты тот, кто провел через огонь!

− Подумаешь, − взбрыкнул Влад, но яд славы сладкий яд и с каждой ложкой становится только слаще.

− Второй раз ты сплоховал, когда увязался за женщиной.

Расчетливый удар по самолюбию достиг цели.

− У меня нет женщины… девушки…, − стушевался и пошел в отказ Влад.

− Действительно? Но прояви ты настойчивость, получил бы её легко.

− Да, вы….

− Ну-ну-ну. Я клоню к тому, нельзя отвлекаться и размениваться на мелочевку.

Влад лишь сопел в ответ. Чили… Барабан, рейд в заброшенные уровни. Все ради нее. Доказать ей и другим… Судят о человеке по делам его, его уму, его способностью справляться с неординарной ситуацией.

− Пойми, надо выбирать чего хочешь больше, − учительствовал некто. — А когда, выберешь… остальное приложиться, − и подчеркнул, − победителю.

− Раз так, зачем подстроили со спиртом и банкой? − обвинил Влад. Лучшая оборона нападение, так советуют в дельных и прочитанных на сто рядов толстых и толстенных книгах. — За фрукты спасибо, а пойло зачем?

− Но ведь угадал. Лишним не оказалось. А зачем… Ты терял контроль.

− Ничего я не терял…

«в отличие от других» так и просилось в продолжение. Но это означало вновь коснуться больной для Влада темы. Поэтому он постарался быть кратким. И убедительным.

−… Мы бы выдержали.

− Сомневаюсь.

− Вам-то что?

− Проверял одну избитую сентенцию. Те, кто хотят тебя сожрать опасны, но предсказуемы. Те, кто хочет тебя понять, прежде чем сожрать, опасны вдвойне. Тем, кто сумеет тебя познать не обязательно охотиться. Сам придешь к ним.

− Проверили?

− Отчасти. Не тот ракурс.

− Что еще хотите проверить?

− Ничего. Лучше скажи-ка, на кого из своих поставишь? Только честно. Честно себе и честно мне.

− Лонко и Юшенг, − выбрал Влад. Честно. Он мог бы загадать Феликса и Чили, но не желал им удачи. По личным мотивам.

− Потому что переспали? — выказал недоумение выбором Влада гость. − Но Ромео и Джульетта трагедия, а не героический эпос. Не забыл?

− Вы спросили.

− А вы?

− Не понял?

− Ты и бело-красно-синяя.

Он и Чили? Влад желал подобного и мог бы расписать свои действия пошагово. Но такое возможно если остальные растворятся в небытие. Чтобы только он и она.

− Могло получиться, − не допустил сомнений Влад.

− Огорчу тебя. Шансов у вас конечно больше, чем у некоторых, но меньше, чем тебе видеться.

− Больше, чем у кого?

− Ведущие нас к счастью, не ведают дороги, − уклончиво ответ.

− Вы о Джоке? — «перевел стрелки» Влад, хотя понял о ком в действительности говорят.

− О всех, кто ведет в светлое или какое иное будущее. Ни какой разницы о тебе, твоем приятеле, о ком-то еще.

− Джок справится.

− Здесь наши мнения полярно расхожи. Одно, несомненно, будет занятно.

− Они смогут. Докажут. И вернутся… С Рапторами. С Марком, − убедителен Влад. — Мы отрабатывали! В Armpit. Знаете через что мы прошли? По сравнению с этим, − он махнул рукой. Жест обозначил заброшенные уровни Термитника. — Там ад!

«Ад» прозвучало особенно пафосно. Воочию представляются все девять кругов и их обитателей.

− Рапторы так Рапторы, − не спорили с распалившимся кэпом «Сталкеров».

− Я знаком с Марком. Он не подкачает! − горячился Влад. Что его беспокоит? Несомненно что-то беспокоит. Что? Почему? Или это все дурацкий спор? Зря он остался. Нужно было идти дальше. Держаться вместе.

− Тогда не о чем волноваться, − доволен некто. — Ты обратно? Провожу.

− Подожду своих, − отказался Влад и не из-за страха.

− Они будут тобой гордиться, − почти хохочет гость. — Если не узнают правду.

− Я сам им расскажу, − пообещал Влад.

«Очень сомневаюсь.» − сказано ему. Или это он сам так подумал?

За левым плечом тишина. Влад решился оглянуться. Сумрак, пустота и сквозняк. И мерзко. На душе.

*** Термитник. Кишка.

− Слышь, Хрущ? Это что за дерьмо такое? — изумлялся в который раз Блох. Удивляться было чему. Грязный поток стоков выносил к ним седьмого покойника. Седьмого за последний час.

− Дерьмо и есть, − осклабился Хрущ.

Старый бродяга, отличался повышенным содержанием цинизма в крови. Впрочем, он благополучно соседствовал с алкоголем. В зависимости от того что преобладало, Хрущ себя и вел. Если пил, то обычно горланил песни, нес непотребщину или задирался драться. Если был трезв, отравлял существование окружающих своим присутствием и придирками.

− Видать крепко прижали охрану, − порадовался Блох.

Он вообще был жизнерадостный мужик. Радовался всему. Лишней папиросе, лишней корке хлеба, собственной болезни, которая вот-вот сожрет его, теперь вот покойникам, расценивая происходящее как перемены в жизни. Ибо любое новшество, даже такое изгрызенное и дохлое для него перемены. В какую сторону не важно. Здесь в Кишке жизнь ни свою, ни чужую не ценят. Как её ценить, если живешь в дерьме, питаешься дерьмом, дышишь дерьмом, а пробудившись ото сна ощущаешь себя… Правильно, таким же дерьмом, как и все остальные..

− И что с ними делать? — теперь Блох был озадачен. Малая площадь берега завалена телами.

− Что и обычно. Обшарь и обратно в воду. Насшибаем добра, в богачи пробьемся.

− Думаешь, Миска тебе даст, если ты привалишь к ней состоятельным мужиком?

− Она мне и так даст, а вот с этим, − Хрущ тряхнул подсумок, куда складывал все наиболее ценное, − можно и Рыбе в долю.

Блох с легкой завистью вздохнул. Его бабы давно к себе не допускали. Экзема превратила его кожу в нечто непотребное. Смотреть страшно не то, что прикасаться. Из всех живущих к нему по-людски относились только Хрущ, цинично заметивший: «То, что у других внутри у тебя снаружи. Так что никакой разницы.»…

…и Джуда, старуха, пускавшая его на ночлег. Насчет Рыбы Хрущ явно загнул. Не станет старик якшаться с такой гнидой. Хуже Рыбы в Кишке никого нет. На щепоть сделает, на ведро процентов возьмет.

Блох поддел багром и подтащил покойника к берегу. Вытянул туда где полого. По договоренности с напарником то что в левых каманах его, то что в правых — Хруща. Пока мертвяка тягал, державшаяся на коже голова оторвалась и отправилась в дальнейшее плавание.

− Оно и не к чему. Самая бестолковая часть у человека.

− А вдруг зуб золотой! — обиделся Блох на неудачу.

Хрущ промолчал. Верит дурень в разного рода байки, пускай верит.

− Ты на куртку глянь. Откуда зуб то из золота?

Респектабельным утопленник при жизни не был.

Блох принялся обшаривать труп. Несколько патронов, плоская фляжка, зажигалка. Хороший ножик. Брючный ремень. Сами брюки…

− Слышь, Хрущ. Кажись это баба.

Узкие плавочки и отсутствие характерно выпирающих органов говорили за правильность подозрений бродяги.

− Во бабы пошли. Титек нету нисколечко, − ворчал Хрущ.

− И что с ней делать?

− Хочешь скажу? Только воду надо вылить.

− Неее, − Блох столкнул тело в поток.

Следующий мертвяк пожаловал через полчаса.

− Эдак его распластали, − заглянул Блох в вырванную брюшину. — Всю начинку растерял.

− Выели, гадье, − таков диагноз Хруща, после изучения раны. Старик не стеснялся и не брезговал, запустить руку во внутренности.

«Диагностировал,» − вспомнил одно из мудреных словечек Блох. Краем уха он слыхивал, что Хрущ когда-то был врачом. Не плохим. Потом жизнь под откос пошла. В Кишке оказался.

− Как это выели?

− А так. Сожрали. Зубами кусь-кусь и ням-ням.

− Кто?

− Кто-кто? Эти.

Дальше пояснять не надо. В Кишке знали и о пагах, и о хапах и прочих неприятностях. Только войны не вели. Поскольку нечем. А те не сильно и не беспокоили. Там шмыгнут, туда нос сунут, сюда пролезут. Долго не оставались, уходили. И то верно. Кто же в таком месте как Кишка добровольно останется.

− Воняем больно, − такого мнения придерживалось большинство на счет брезгливости пагов и хапа.

Рыбалка сегодня перла. Они выловили мусорный пакет с еще приличной одежкой. Сверток с мертворожденным ребенком. Ящик с детскими игрушками. Барахла по мелочи. Добычу тут же сортировали и раскладывали.

Следующий утопленник появился минут через сорок.

− Ну, сегодня удача! — потирал руки Блох, примеряясь подцепить багром.

− Переселенец? — подивился Хрущ. То, что беднягу упокоили, а не помер своей смертью, не тайна. Ребра наизнанку.

− Кто его? Изгои?

− Если бы, − задумчив Хрущ. Он уже не радовался своему прибыльному занятию. — Видать и до них добрались.

− В смысле?

Хрущ глянул на Блоха. Нормальный парень, а умишка кот наплакал. Не понимает. Может оно и к лучшему? Не понимает и живет не тужит.

Порассуждать Хрущу не пришлось

− Ты поглянь! Поглянь! Что творится! — радостно скакал по берегу Блох.

Творилось не ладное. Грязная вода несла десятки тел.

− Да, мы богачи!

− А мне мнится, покойники, − буркнул Хрущ.

4

Лонко повалился на спину. Собрал в горсть листья и цветки одуванчиков, поднес к лицу, вдохнул горячий запах. Вприщур глаз, наблюдал в небе… апельсин! Вспомнил из детской книжки название солнца.

− Я сплю… сплю! — ликовал Лонко.

Где твоя хваленая невозмутимость, мапуче? Истаяла под щедрым светилом?

Чили не до чувств изумленного товарища. Взгляд прикован к склону. От самого верха до подножья усеян цветами. Маленькими и большими, на высоких стеблях и коротышек, лопушистых и с тонюсенькими листочками-иголками… Ярко-желтые одуванчики, алые горицветы, бледно-желтый воробейники, фиолетово-синий воловики. Ниже белоснежные ромашки, красные и синие маргаритки, пурпурная крупина… а еще дальше, в ложбинке, голубые шары мордовника.

− Наверное, − Чили зачарованно коснулась метелки тонконога. Происходящее действительно напоминало сон. Прекрасный сон.

Над красотой цветов мелькают легкие всполохи невесомых крыльев. Бабочки! Бабочки!

− Можете живей! — торопит Джок. Он ждет команду у подножья.

Лбу тоже тут нравится. На сердце и в мыслях легко.

Зои, тянулась и несмела прикоснуться к малиново-красному цветку. С соцветия синяка (ужасное название для такой прелести!) сердито жужжа, взлетела пчеловидка. На толстом брюшке желтые кляксы. Девушка застыла, провожая гудящего летуна.

В воздухе сверкнул перламутр. Вверх… вокруг… завис ни мало не опасаясь людей. Стрекоза!? Стрекоза!! Весь мир отражен в двух янтарях огромных глаз.

− Охуитительно! — забыв свой пессимизм озирается Харли. От избытка нахлынувших чувств подхватил Анни на руки и закружил.

− Уронишь! — заливается счастливым смехом девушка.

Улыбается Юшенг, собирая букетик бледно-желто-розового тысячелистника. Смеется Клэр, тыкаясь носом в лагозерис. На лице остается солнечная пудра цветочной пыльцы. Юшенг видит и не сдерживается − фыркает.

Феликс расставил руки и запрокинул голову. Он знает сотни песен и тысячи стихов, но ни один… ни один! не в состоянии передать оттенки его ощущений. Да что там! Всего одного единственного! Не передаст! А он… он счастлив! Как какая-то бестолковая мультяшка!

Джилли крутится по сторонам. Боится упустить, не высмотреть, прозевать… Отломила стебель гребенника. Своими торчащими волосками на колосе он напоминает ей древний моргенштерн. Прогнала сравнение. Нет! Не в этот день, не в эти мгновения! Он похож на себя. Девушка мазнула колосом по шее. Щекотно!

Движение отряда замерло, замер ветер, замер полдень. Ничего не происходило ни во времени, ни в пространстве. Ничего и не должно происходить! Все и так замечательно! От щедрого солнца, от ярких цветов, от бездонного неба, в которое хочется взлететь!

− Скоро вы? − требует Джок. Он капитан. У него есть цель.

На короткий спуск, сколько там? метров тридцать, ушло полчаса, не меньше. Но потраченного времени не жалко. Нисколечко!

Ошарашенные, удивленные, пораженные они сбились в кружок. Слово за Джоком.

− Лонко идешь впереди. Юшенг страхуешь…

На то, что между этими двумя произошло и происходит, ему наплевать.

−… Феликс и Чили прикрывают. Остальные обычно.

Джок оглядывается. Надо напомнить об осторожности. Но вокруг… Его поднимут на смех!

Марш отряда не быстр и не медленен. Идти по траве удовольствие. Не смотря на колючки, что цепляются на одежду.

Чили терпит больно царапающие кожу стебли. Её ноги ничем не защищены. Она наклоняется подтянуть носки повыше. Феликс тает, любуясь её круглой «пятой точкой».

− Снимок на память? — позирует он, подбочениваясь и опираясь на полосу, как на трость.

Чили досадует, но молчит. Собачиться ни малейшего желания.

Ручей обнесен живым щитом ивок. Пробившись сквозь листву, по прыткой воде скачут солнечные зайчики, катаются на легких бурунчиках. Поток тащит с собой листья, травинки и опавшие веточки. На мелкоте и в заводях, у самого дна, суетятся рачки. Из-под камня выбрался краб. Кособокий, шустрый. Припустил наутек, по разноцветной гальке. В серо-коричневом панцире, с задранными клешнями, он выглядел скорее уморительно, чем устрашающе.

Русло заложило большое полукружье. На той стороне заросли ив, за ними, стражей, белоствольные тополя. На этой − небольшое поле. Ровное травяное место. На дальнем краю, по балке, на границе кустов, густущие заросли борщевика.

Лонко и Юшенг поджидают. О чем-то переговариваются. В их отношениях останется лишь то, что они захотят оставить. Но вот беда, она ничего оставлять не хочет. Во всяком случаи Юш.

− Вброд можно вон там, − Лонко указывает небольшой просвет между двух тополей.

− А берегом? — не торопится принимать решение Джок. Он капитан и обязан все взвесить.

− За ними, − Юшенг указала на заросли бузины, − спуск и озеро.

Джок смотрит на склоны гор. Самый кроткий путь не самый легкий и приятный.

− Там положе, − указывает он направление. Значит, идти им к озеру. — Чили, Феликс, гляньте брод на всякий случай.

Оба с радостью соглашаются.

Ветерок гонит легкую волну по травяному полю. Щетинистые колоски овсеца гостеприимно кланяются. С боку, на проплешине торчит пук овсяницы, за ним щетки мятлика. Под народившимся, в три веточки, кустиком, притаились белые колокольца перловника.

Феликс обогнал Чили, сорвал цветок и протянул девушке.

Перловник трудно назвать цветком. Но тебе никогда не дарили и таких. Открытки, безделушки, разную чепуху….

Чили осторожно нюхает колокольцы. Ей кажется, они пахнут. Даже если не так, все равно здорово!

− Как думаешь, тут живут?

− Может быть… не знаю… наверное нет, − Чили пытается угадать ответ, сообразуясь с собственными чувствами.

Феликса устроит любой.

− Нам будет трудно вернуться… домой.

Чили не спорит. Она с ним согласна. Полностью.

− Предлагаешь не возвращаться?

Он старается об этом не думать. Не возвращаться это уже побег, бунт, протест, отказ от привычного в пользу нового.

«Я слишком диванный», − честно признается Феликс. Многие ли могут похвастаться честностью? Хотя бы по отношению к себе.

− А если экспедиция удастся? Неужели откажутся от всего этого?

На этот вопрос у обоих не найдется ясного ответа. И что там, в душе не угадать. Тревога потерять? Или боязнь обрести?

Феликс прервал шаг. Большущий махаон сел на стебель трясунки. Серо-зеленые листочки напоминают прицепленных букашек. Махаон и компания!

− Совсем как ты, − показал Феликс на бабочку.

Махаон сложил-развернул бело-сине-желто-красные крылья.

− Знаешь, — Феликс взял короткую паузу. — Давай когда вернемся, объявим что поженимся.

− Сума сошел?! — обалдела Чили от предложения приятеля.

− Как раз наоборот. Подумай. Вернемся, родичи нас на фарш пустят! Никакие заслуги перед обществом не спасут. А мы им с порога — женимся! Сразу забудут о расспросах и начнут пилить. Вы еще молодые, вам еще рано, вам надо жизнь устраивать…

− Ты серьезно? — не могла понять Чили, шутит Феликс или говорит правду.

− А то!

− А если не поведутся на твою ботву? − рассмеялась Чили. Феликс, в общем, прав. Нравоучительных бесед наслушаешься досыта!

− Смертельный номер! Железная отмазка! − Феликс изобразил руками что-то вроде маски Мистера Икса. — Уважаемые свекор и свекровь, дорогие тесть и теща! Вы скоро станете дедушками и бабушками…

− Как бы нас сразу не прибили.

− Тогда они черствые и старые.

Поле закончилось. Сквозь заросли лисохвоста и ежеголовника видны перекаты брода. Место узкое — в шаг, и неглубокое — по щиколотку.

− Давай возвращаться, изобретатель отмазок, − останавливается Чили.

Если перейти… Ну, вдруг решиться перейти. Тогда… тогда… вполне возможно… Она готова это принять, не смотря на страх и сомнения. Не хватило духу.

Повернули догонять своих…

Озеро блестит спокойной гладью. Отчего такая синь? Сама по себе? Или отражаются небеса? По зеркальной ровности плывет лодочка-солнце. Желтое что в яичнице желток.

Бережок полог. Граница воды и песка различима лишь по редким пучкам полушника. Где глубже, под листами рдеста, в схроне от глаз и света, двигаются медлительные силуэты темно-серебряных рыб.

Солнце, зелень, вода. Ничего более в мире. Ничего? А если прислушаться. Сквозь глухоту врывается шквал звуков! И каких звуков! То дружно, то порознь, свистят и чирикают какие-то крохотули. Наперебой, кто кого? стрекочут сороки. Гукают и хлопают крыльями голуби. Чьи-чьи-чьи — требует ответа из зарослей сусака черно-белый чибис.

Лонко быстро разувается и забредает в озеро по колено.

− Кипяченая! — черпает он в ладони солнечное отражение.

Первый порыв пить! Делает глоток.

− Отличная водичка!

Он шумно плещет себе в лицо водой, фыркает от удовольствия. Забредает поглубже, за цветком водокраса…

Джок в растерянности и возмущении. Он вне реалий происходящего. Сняв заднюю крышку с дозиметра Влада позаимствовать батарею, он обнаружил… Блядь! Это такой же дозиметр как туфель на ноге! Дешифратор! Не самоделка! Настоящий! Армейский! Только замаскирован под дозиметр. Где Цыпа его взял? Зачем?…. Сволочь! Сволочь! Сволочь! Выходит Влад, открыл им двери! Влад открыл, а не он!…

Джилли разглядывает прибрежные ирисы… Руки просто горят сорвать. Но… они такие… живые… нежные…

Харли ущипнул Анни за бок, прижал. Их сердца бьются как одно…

Юшенг подняла с берега причудливую полосатую гальку…

Клэр дразнит свистом качающуюся на ветке птицу…

Зои о чем-то говорит Джоку, предупреждает. Тот не слышит… Он готов вернуться.

«Влад… Цыпа…. Я тебя…, − вот-вот подавится руганью Джок.

…Живая пружина стремительно вырвалась из воды, взметнув фонтан брызг. Шилообразный хвост речного ската насквозь прошил человека и нырнул обратно с куском выдранной плоти. Лонко замер, собирая в пригоршни собственную кровь, и завалился вперед.

− Лонко! — запоздало и надрывно кричит Юшенг, кидаясь помочь.

Там где он упал, спокойная гладь тотчас вскипает. Серебряные тени мечутся в бурлящем кругу, рвут поживу, глотают закровянившуюся воду.

Юшенг бежит по мелководью, выбивая фонтаны брызг.

Речной хищник отреагировал на шум. Второй удар шипастого хвоста откинул девушку на глубину.

− Прочь от берега! — орет Джок, пятясь от воды.

Харли навалился на Джилли. До Юшенг буквально десять метров. Её можно вытащить! Хотя бы попытаться! Он пыхтит, оттаскивая анархистку. Ему помогает Анни.

Неприятные минуты. Осознаешь собственное бессилие. Бессилие с привкусом предательства. Бросил товарища. Не смог ему помочь, бросил! Бросил и этим все сказано.

− Уходим отсюда, − мямлит Джок. Он в замешательстве, сбит с толку и не знает что делать.

Впервые Лоб не хочет быть капитаном. Никем не хочет быть.

− Надо возвращаться, − пыхтит Харли.

Джок с ним согласен. Парень прав. Сто раз прав. Но что с его правоты?

Озеро успокоилось. Легкая рябь от налетевшего ветерка и блики от солнца. Разве что к сини вод прибавилось розовое. Как на закате.

Отступать легко. По крайней мере, путь известен.

Сошлись там где и расстались.

− Что? Что случилось? — требует объяснений Чили.

− Лонко и Юшенг…, − сумбурно рассказывают Анни и Харли. Их невозможно понять.− Там… они… в воду… погибли…

− Что?

− Что-что! − срывается Джок. — Погибли! В озере! — отчеканил он каждое слово и, — Я не знаю, как вышло! — задохнулся эмоциями парень. — Они мертвы! − в последнем всплеске чувств, зашвырнул дешифратор в кусты. — Мертвы!

− Охота закончена! Закончена! − торопит Харли уйти. Позабыто, зачем они здесь, для чего и по чьей воле.

Яростное тявканье и вой заставляет вздрогнуть. Охота закончена? Как бы не так! Она только начинается!

− Расходимся двойками! — Зои расталкивает пары и Джок согласно кивает головой. — Встречаемся у завода. Кто первый, разводит костер.

− Костер, − эхом повторяет Джок. Он капитан и должен отдавать нелегкие приказы.

Вперед! Вперед! Подгоняет страх и собственное сердце. Вон туда, через полянку, через черемушник, к россыпи валунов и снова вперед! Вперед и быстрее! Как только можно. Горло сохнет, легкие хрипят, хватая воздух. Ноги наливаются тяжесть и кажутся каменными. Тянет в боку… Силы уходят с каждым шагом, с каждым прыжком, с каждым преодоленным препятствием.

Бег по лесу не самое приятное занятие. Ветки хлещут по лицу, рвут и цепляют одежду, секут кожу.

Джок бежит первым, Зои за ним. Она смотрит на его полусогнутую спину, на отмашку рук, широкие шаги. Зои понимает, что не хочет бежать. Не хочет бежать именно с ним. С умным, хорошим Люком. Или как там его величают? Джоком? Лбом? О котором все говорят исключительно хорошее. Он ей не нужен. Ни хороший, ни плохой.

Девушка зазевалась и ветка ударила по глазам.

− Гадство! — приостановилась Зои проморгаться.

Бежавшая позади Клэр, сшибла подругу с откоса. Та взмахнула руками, не удержала равновесия, сорвалась и скатилась десяток метров. Ухнулась в болотную жижу. Не успела приподняться, огромные кольца захлестнули её тело и утянули под слой ряски, пузыря и волнуя поверхность.

Клэр только на секундочку задержалась глянуть и побежала догонять Джока….

Харли медленно тонул в песочной ловушке. Не понял, как и угодил. Земля просела под ногами, и он на дне широкой воронки, по пояс в песке и продолжает медленно вязнуть.

− Хватайся за руку!

Анни ложится на живот и тянет к нему руку. Харли тянется на встречу. Ну! Ну! Еще немножечко. Он пробует раскачаться, но только быстрее погружается в песок.

− Не шевелись лучше! — просит Анни и сползает на самый край.

Харли отчетливо понимает, девушка не вытащит его. Скорее он утащи её с собой.

− Уходи! Уходи, говорю! — требует Харли, убирая протянутую для помощи руку.

− Я тебя достану!

− Уходи дура! — ругается Харли и чувствует, что плачет. Ему жалко себя и жалко Анни.

Девушка скатывается в яму. Она еще может выбраться. Встать ему на плечи и прыгнуть. Вместо этого крепко обнимает за шею. Крепко, как только может. Целует мокрые глаза.

− Ты дура, − беззлобно шепчет Харли.

− Пускай! — соглашается она.

Чудовищной силы рывок утягивает обеих в песчаное брюхо ловушки. Песчаному охотнику сегодня двойная пожива….

Джилли оказалась без пары. Клэр, куда-то пропала.

«Наверное бежит за своим Джоком,» − презрительно думает анархистка и хочет выругаться. По-настоящему. Чтобы отступил страх. Не успевает.

Прыжок черного зверя девушка углядела в последний момент. Цепкие лапы впились в плечи. Мгновенно подтянутые задние, полосонули вниз. Острые бритвенные когти легко вспороли одежду и плоть. Джилли вскрикнула, пытаясь оторвать напавшего от себя, выкрутиться из захвата. Зверь успел сложиться и вновь подтянуть лапы. Повторил скользящий удар, вскрыл брюшину, разорвал внутренности. Через минуту он уже лакал теплую кровь и выедал сладкую плоть….

Выбившись из сил Джок и Клэр нырнули в заросли. Колючие кусты украшали красные ягоды и цветы. Силы беглецов иссякли, оставалось спрятаться. Не жалея одежды продрались в самую гущу. Затаились, прижались к земле. Прошла минута, прежде чем Джок сообразил, ноздри щекочет какой-то божественный аромат. Пахли меленькие цветочки на угрожающих колючках.

− Не учуют, − порадовался Джок.

Клэр придвинулась к нему поближе, под самый бок.

− Ты видела, что с Зои?

− Нет.

«Врет», − подумал парень равнодушно. Какая собственно разница? Та или эта?

Погоня выскочила на поляну. И хотя и Джок и Клэр понимали их не видят, но плотней припали к самой земле.

Звери водили круг за кругом, метались, жалобно завыли, перетявкивались.

«Потеряли след!» — порадовался Джок, слушая недовольное ворчание и зверей.

Блаженное успокоение. Не найдут. Не найдут… Он так устал, что не в состоянии шевельнуть ни ногой ни рукой. Он поглядел на Клэр. Спутница мирно сопела, положив голову на руки.

Глаза Джока слипались. Он пытался бороться, но не устоял, погружаясь в сон.

Часть веток пришло в движение, оплетая спящих. Цветы заблагоухали еще сильней. Солнечный свет на розовых боках плодов потемнел до рубинового….

…Феликс остановился.

− Беги, − еле произнес он. Сбивающееся шумное дыхание не давало возможности говорить долго и внятно.

− Что… значит… беги? — задыхалась Чили.

− А то и значит… беги. Я все… Не могу…. Надо было… физкультурой… заниматься…, − в этом весь Флакки, шутки шутить.

− Вместе… Мы… вместе…

Феликс замотал головой и удобней взял в руки полосу.

− Глупо… до ужаса…

Чили кинула соглашаясь. Она понятия не имела про что он.

− Вали! − поторопил он.

− Я с тобой.

Парень замахнулся.

− Или беги или достанешься им…

Все серьезно. Очень серьезно. Чили поверила, он ударит. Нельзя не поверить. Или она или он.

Побежала, вкладывая остатки силы. Может действительно — спасение?

Выскочила на едва заметную тропу. Бежать стало чуточку легче. Самую малость. Этого достаточно сделать надежду более реальной. Насколько?

− Еще рука тверда… И сталь моя остра…, − догоняло её сбивчивое пение Феликса. — Победа мне кума… А Смерть моя сестра…

Позади захлебнулся вой и визг. Закричал Феликс. Сперва в ярости, потом от боли. Псы рвали его живым на куски. Страх подстегнул Чили.

«Беги! Беги! Беги!» — торопил её разум.

Тропа сделала несколько зигзагов, потом круто взяла вверх. Помогая себе руками, хватаясь за колючие стебли и жесткие ветки, Чили старалась не сбиться с темпа. Ей казалось легкие перестали дышать и гоняют в себе выгоревший воздух. Сердце с каждым ударом нагнетает в жилы все больше и больше крови. Вены на шее вот-вот разорвутся от избыточного давления.

Чили нырнула под низкое дерево. Зацепилась. Машинально сбросила рюкзачок.

Опять вверх. Вверх на грани возможных сил.

«Еще! Еще! Еще!» — умоляла Чили саму себя, уже не понимая, спасается она или просто бежит, не так легко достаться погоне. Не так легко? Страх уступил злости. Не сдаваться! Не сдаваться! Злость перегорела быстрее страха. Усталость справится с чем угодно.

Влево… вправо… влево… вправо… вьет тропа петли меж кустов. Высоких, низких, усеянных колючками и плодами. На спурт достался прямой отрезок к ровной площадке. Дальше расщелина. Через расщелину бревно. Замшелое, сучковатое и длинное. Чили боится высоты, боится погони, боится сорваться, боится… Существует ли то, чего она в эту минуту не боится?

Раз-два-три… отмеряют ноги последнее расстояние. Шаг за край… следующий… еще один… По тонкой нити, в синеве небес, под золотой росписью солнца и гор, в изумрудной глазури деревьев и трав, к аквамариновому раздолью большой воды. Где-то там, в дальней дали, на незримой полоске пляжа бредут мужчина, женщина с ребенком на руках и маленький мальчик… Где-то там, где остались мечты. Не самые возвышенные, но самые дорогие. Её, Флакки, Лонко, Юшенг… Всех…Всеееехххх!!!!!

− Прыгай! Прыгай! — орали ей. Громко-громко. Пугающе громко. Требовательно громко.

Сорвался кусок черной коры. Сейчас…. Сейчас…. Тонкий сук хрустит и обламывается. Сейчас…. Сейчас…. Нога скользит по обветренному боку дерева-моста.

− Прыгай!

Прыгает… Хрустнув макушкой, бревно срывается вниз…

− Иииииаааа! — визжит Чили, не долетая до края.

Кто-то успевает сгрести её за шиворот. Рывок. Трещит ткань куртки, расползаясь сгнившими нитками. Девушка в отчаяние вскидывает руки, вцепляясь в локоть.

− Тихо-тихо! Меня стащишь, − успокаивают Чили.

Под ногами мелькнула пропасть. Бездонно-бесконечная….

Оба, спасенная и спаситель падают на землю.

− Оооой! — выдыхает кто-то рядом.

Чили лежит, уткнувшись лицом, и шумно вдыхает жаркую пыль. Ей страшно, горько и хочется домой. Она пробует заплакать.

− Без нюней, − просят её.

Без нюней не получается. Любезно дают время пошмыгать носом, потом требуют.

— Вставай.

Чили подчиняется и поднимается, пытаясь сквозь слезы разглядеть говорившего. На вид лет двадцать. Коротко, почти наголо стрижен. Загорел как сапог. Тощ. Кощей кощеем! Стоит, кривясь на бок. Должно быть, ударился или потянул мышцу. Несмотря на жару, одет в военные брюки с множеством карманов и еще большим их количеством на плотной рубахе с рукавами.

− Охренеть! Девки в трусах гуляют, − удивляется парень спасенной.

Чили живо проморгала слезы, коротко вздохнула и произнесла.

− Это шорты…

− Чего? — не понимает спаситель и подхватывает оброненную, выцветшую панаму.

− Шорты…. Штаны такие… короткие, − пояснила она, размазывая остатки слез по щекам.

− Вот я и говорю трусы, − парень закинул за плечи понягу[12] и автомат.

− Шорты, − спорит Чили.

− Ладно-ладно, − уступают ей. − Пойдем. Нечего задерживаться. Тут где-то обход. Найдут, догонят.

− Кто?

− Динго. Псы. Которые раньше были другом человека, но пересмотрели концепцию дружбы. Не в нашу пользу. Теперь мы для них, что-то вроде деликатеса и забавы одновременно.

Чили ничего не поняла. Псы, дружба, деликатесы… О чем он? Шутит? Не похоже…

Спаситель сглотнул с ладони серую горошину, запил водой. Протянул Чили фляжку. Она как зачарованная следит за парнем. Фляжку взяла, отерла горлышко, немного сплеснула. Спасителю пустая трата воды не понравилась. Пила пока не закашлялась. Пить и следить уметь надо.

− Двигаем, − парень усмехнулся и поправил лямки. − Потом налюбуешься.

− Я и не любуюсь, − вспыхнула Чили.

− Серьезно? А подумал любовь.

Магическое слово «любовь» приводит девушек в чувство, эффективней нашатыря. Кто-кто, а они в любви поголовно эксперты. Ибо постоянно, чуть ли не ежедневно сталкиваются с разновидностями названного высокого чувства. Неразделенной, обманной, роковой и еще много какой, что приносит им массу огорчений и слез. И даже плохие отметки по предметам и поведению.

− А куда?

− Что куда?

− Идем?

− Подальше, − заметил парень. — И главное, быстрей.

Пройдя шагов десять, представился.

− Меня Паха зовут. А тебя?

− Меня? — по заведенной у женского пола привычке, хранить свое наречение в строжайшей от всех тайне, «не поняла» его девушка.

− Нет, то, на что шорты надеты.

− Чили.

− Вообще то, на что одеты шорты по-другому зовут, − рассмеялся парень, чем вогнал девушку в краску. Не стыда, но гнева.

− Знаешь что!

Паха поднял руку в знак внимания. Чили замедлила шаг и остановилась.

− А…

Пригрозил кулаком — молчи! и легко вскочил на ближайший камень. Из-под руки посмотрел во все стороны. Показал на песчаную осыпь с редкими клочками папоротника-костеца.

Чили с земли не видно и она со второй попытки влезла на камень рядом с Пахой. Глянула в указанном направлении. Ноги норовили подогнуться в коленях. Это что? Что? Престозух? Живой? Живой престозух??!!

Здоровенный ящер уползал в тень нависавшей скалы. Увалень никуда не торопился. Широко открывал пасть, демонстрируя свои зубы. Им нельзя не залюбоваться. Да, да, да! Любоваться этим страшилищем! Как плавно двигается, как переставляет мощные лапищи, как извивается мускулистое гребенчатое тело, как тащит длинный хвост. Неспешная гармония силы и гибкости безжалостного хищника.

Ящер заполз на песчаный холмик, осмотрел округу — не помешает ли кто? и принялся рыть.

− Нычка у него там.

− Нычка?

− Она самая, − Паха привстал на мыски первым увидеть, содержимое схрона.

Чили так высоко не вытянуться, да и стоит на кмне пониже. Она просто подпрыгнула в нетерпении. Что там?

− Хорош… хорош! Крупняк, − вздохнул с сожалением Паха. — Шкуру бы с него добыть….

Девушка обмерла. Он шутит? Или вправду, говорит добыть… с престозуха? шкуру?!

− Поглазели и хватит, пошли.

−А как же…. нычка? — сгорала от любопытства Чили. Когда она еще увидит престозуха живьем?

− Я такое не ем, − юморит Паха, возмущая лучшие чувства девушки и гуманиста.

Слез с камня. Руки даме не подал.

− Ноги подымай малеха! — бурчит Паха недовольно и старается не шуметь. В отличие от Чили.

Девушка честно попыталась. Попытку спаситель ей не засчитал.

Тропа пролитой водой ушла в песок. Разбросанные крупные камни-блины напоминали полосу препятствий.

− Прыгать умеешь? — спросил Паха, скакнув на один из блинов.

− Умею.

Чили легко повторила прыжок.

Сверху видно песчаное поле в бедной поросли волосенца. За одним из камней торчит вершина столба. Утонул в песке по самые рога изоляторов.

− Вот и прыгай.

Никаких объяснений, зачем и почему не последовало.

Камней не много, поле небольшое, преодолели скоро.

Следующая остановка возле ложбины, заросшей щетинником, среди которого торчит манник и копешки лопуха.

Паха присел, что-то рассматривая на земле.

− Заблудились? — вопрос Чили эталон сарказма.

Порой мудрость заключается в молчании. Паха промолчал. Наковырял камешков, еще раз огляделся и кинул навесом в траву. Неведомый охотник сорвался к месту падения. Паха бросил еще один. Теперь уже дальше. И снова зашевелилась зашебуршала трава. Последний камень уложил точно под лопух. Как только прыткий невидимка оказался под ним, листья схлопнулись-свернулись в кокон.

− Караульщик хренов, − остался доволен Паха.

− А кто там?

− Кто? Не знаешь и лучше не знать.

Вот и весь ответ.

Миновали вывороченную опору — железо проржавело в труху, а бетонная подушка проросла травой. Лишь черепу на предупреждающем знаке ничего не сделалось. Лыс и улыбчив.

Чили предупредила с опозданием.

− Мне, вообще-то, к заводу надо.

− К трубе что ли? — Паха не проявил интереса к её словам, есть о чем беспокоится и без того. Голова у парня крутилась, что радар. − Динго порадовать?

− Почему это?

− Обед сам преперся, да еще дурака с понягой привел, − Паха, продолжая «сканировать» местность, резко сменил курс, обходя пятак желтых мхов.

− Мне нужно, − почти потребовала Чили.

− Нужно так нужно. Счастливо, − махнул рукой Паха.

− Ты не понимаешь! — заторопилась она объясниться.

Её объяснения Пахе не нужны.

− Еще раз счастливо.

Больше он на уговоры Чили не отвечал. Крутил головой, присматривался. Останавливался, подбирал камешки, кидал в траву, петлял, ускорялся и замедлял шаг. В общем, вел себя так, как обычно поступала сама Чили на просторах Armpit. Бдил, бдил и бдил!

5

Ветер унялся. Солнце немилосердно калит землю и камень. Плюнь под ноги, слюна зашипит и испарится. Переливающее марево мутит воздух, морочит взор. Зелень вокруг кажется припыленной и увядающей. Под ближайшим обрывом притих-притаился лесок. Десяток деревьев — дубки погодки и реденькие кустики. Здесь же поросли рогоза, вода в наличии. Немного, но имеется. Паха словно не видит удобного места отдохнуть и переждать зной. Прется по жарище. Как не угорит в такой рубахе?

− Откуда ты такая?

− Оттуда, − осторожничает Чили. Спасти одно, а доверие еще заслужить требуется.

− И много вас таких?

− Каких таких?

− В шортах?

− А что? Еще кого кинешься выручать?

− Одной хватит мыкаться.

− Пфффф! — возмущена Чили. Тоже мне, человек-паук!

Паха сбавил ход, вытащил из заднего кармана большой носовой платок и протянул девушке.

− Повяжи на голову. Напечет.

− А чище нет? — делается справедливое замечание. Платок мят, замусолен и завацкан. На уголках узелки.

− Постираешь, будет. Давай, давай! Не стесняйся. Мне потом с тобой возиться мало охоты, − он встряхнул на плечах тощую понягу. — Этого припарка предостаточно.

Чили взяла платок двумя пальцами, брезгливо выхлопала и только потом повязала на голову. Паха кивнул — другое дело!

Забирают к каменистой осыпи. Чили начинает отставать. Острое крошево болезненно чувствуется через тонкую подошву кед. Камень едет под ногами, сбивая и замедляя шаг.

* * *

Осыпь заканчивается у высохшей до черноты травы. По жухлому щетиннику тянется след не след, тропинка не тропинка. Паха не идет, волочит ноги, шаркая и приминая сухостой. Стебли хрупают будто стеклянные. Пытка длится недолго. Сворачивают. Оглядывая себя, Паха собирает со штанов мелких букашек, давит ногтями и отбрасывает.

− Ну-ка! — нагибается он осмотреть ноги Чили. Оттягивает резинки носков, обхлопывает её шорты.

− В зубы не заглянешь, − сердится она на бесцеремонность. Надобность в осмотре не понятна. Букашки и что?

− Не лошадь, − отвечает Паха неласково.

Чили удивлена. Другой бы уже на его месте об коленки терся-ластился.

Через растрескавшийся бетонный желоб (душегубка не возможная!) согнувшись в три погибели, поднялись наверх. Идти по полынной пустоши сущее наказание. От ядреного запаха во рту горько до тошноты. Голова не болит, дуреет. Полынь трещит под ногами. Семена выстреливаются в стороны.

− Как-то не комильфо… Удобней нет пути? — не выдерживает пытки Чили. Часть семян попала в обувь. Приходиться останавливаться и балансируя на одной ноге, вытрусить.

− Зато чисто, − замечает Паха.

Замечание абсолютно не понятно. Что значит чисто? Но очевидное отрицать не станешь. Паха предпочитал глотать горечь, чем вольно шагать по каменистому взгорку утыканному реденькой заразихой. Девушка смотрит на белесый налет покрывающий кожу и соображает — ни мух, ни приставучих мошек вокруг не вьется. Из-за полыни?

Жара не спадает ни на градус. От нее тело становится ватным и вялым. Паха угадал подать фляжку.

− Глоток-два.

Чили сделал три. Не из потребности или жадности. Из-за чистой вредности противоречить.

− Экономим?

− Потом изойдешь.

Они широко обогнули эрозийный участок. Холм, будто черствый хлеб раскрошился. На песчаном бугру полно подозрительных выемок. Топтался кто?

− Во, только тебя не хватало, − недоволен Паха и увеличил радиус обхода.

Чили ужасно любопытно, о ком он говорит. Но от жары не то что любопытничать, ворочать языком втягость. Шла за Пахой следом, поглядывала, может сама увидит. Топтун не открылся, а любопытсво от жары испарилось. Начали спускаться к берегу. Справа, из зарослей бурьяна, поднимается изъеденная непогодой, в дырах гнездовий стрижей, стенка. По дюнам, между надутых ветром песчаных волн, скупо торчит мятлик. Видится будка «на курьих ножках» − бывшая лодочная станция. Сваи пирса повалены и засыпаны. Тут же брюхо перевернутого баркаса. В проеденные временем дыры виден шпангоут и бортовые стрингеры. Линия воды отступила, и станция торчит на пустынном берегу, что последний зуб во рту старой карги.

− Нам туда? — с надеждой спрашивает Чили. Она набродилась, набегалась, напрыгалась, устала и хотела есть и пить.

− Туда.

− Живешь там?

Паха лишь отрицательно мотнул головой.

− Отдохнем немного.

− А чья она?

− Ничья. Общая, − краток Паха.

Чили подбодрилась. Отдых подразумевал минимум ничегонеделание, максимум — ничегонеделание и (может быть!) еду. Питье уж точно!

В саму станцию Паха не пошел, расположился в ложбинке дюн, у начала ряда свай, под козырьком остатков настила. Он тяжко скинул понягу и присел на завалившуюся бетонину. Отставил автомат. Стянул с головы панаму, отер ею лицо.

От пота, пыли и жары тело чесалось, и Чили осенило искупаться. Голубая, в серебряных блесках вода, манила свежестью и прохладой.

− Я мигом. Окунусь только.

Сбросила кеды. Скача то на одной ноге, то на другой стянула носки. Жикнула молнией шорт. Язвительно представила как вывернет с себя топ. Морда у спасителя будет еще та! Облизнется до ушей.

− Ага, − вроде согласился Паха, но приказал. − Стой, где стоишь.

− С чего вдруг? — фыркнула Чили не собираясь подчиниться.

Шорты спадают с бедер. Она, поправляет резинку стрингов, хлопает ею, и вприпрыжку, торопится в реку. Стаскивает платок с головы, мотает разноцветной гривой.

− Стой, говорю! — рычит Паха вслед девушке.

«Щассс…» − отмахивается Чили. — «Размечтался!».

Стопудово, он бы её не остановил…. Он бы — нет. На поверхности песка, стражем границ суши, лежал человеческий череп. Пустая глазница недружелюбна черна.

Чили опешила. Переступить? Обойти? Остановиться? Поворачивается к Пахе. Он манит — вернись. Хорошо топ не успела снять, побрела обратно.

− Ты здесь раньше была? — спросил Паха, приступая к сервировке. Лепешка, фляжка с водой, плошка с солеными овощами, сыр нарезанный сто лет назад и вяленые в кристаллах соли ломти мяса.

− Нет.

− Тогда не расхаживай тут особенно, − вздохнул он над ней, что над малым дитем и пригласил к скудному угощению. — Поедим лучше.

− Руки бы помыть? − Чили показала грязные ладони. — Про гигиену слыхивал?

− В общих чертах.

Паха грязных рук не стеснялся и по поводу их не гигиеничности не замарачивался. Похлопал ладонь о ладонь, дескать, грязь не сало, сама отстала! и принялся за еду. Сунул кусок лепешки в овощную юшку — размокать, подцепил кусок мяса, сдул соринку и в рот. Чили подождала вторичного приглашения. Скорее из привычки, чем из скромности. Не дождалась. Пришлось смириться. Есть (есть? жрать!) хотелось страшно! Разносолов не богато и не в том количестве, добиваться любезного: Кушать подано!

Чили присела на корточки.

− Штаны-то одень. За столом как-никак, − сделал замечание Паха, стараясь смотреть в сторону.

− Не подавишься, − заерепенилась Чили, но коленки сдвинула. Впечатлительный какой-то у нее сотрапезник. Подавится еще.

Отведала мяса. Резина резиной, да и та повкусней будет. Пожевала сыра пахнущего хоть и не носками, но неприятно. И жесткого до скрипа. Пососала жирную овощную жижку, впитавшуюся в лепешку. Лепешка и после намокания оказалась крепкой на зуб.

Обед скоротечен. Сытым себя не назовешь и, похоже, голодного от такой кормежки не сразу одолеешь. Скудновато. Попила воды для заполнености кишок.

Паха достал из кармашка и протянул ей сушеную веточку.

− Пожуй.

Чили понюхала. Трава.

− Десерт?

− Он самый. От глистов.

Аргумент. Жевнула траву. Горькаяяяя! Поспешила запить. Ох, противнаяяяя!

У Чили глобальный вопрос, обо что вытереть жирные руки? Паха не в пример сообразительней, вытер о штаны. Видя затруднение девушки, сжалился.

− Пошли. А то будешь жудиться, − поднялся он.

− Это как? — не поняла Чили.

− Жудиться? − Паха огляделся, прежде чем идти. − Беспокоиться т. е.

Не доходя до воды с метр, принялся капать в песке. Как инструмент использовал её находку − череп. Снял слой сухого песка, углубился во влажный. Чили все казалось, вот-вот отроет остальное: ребра, позвоночник, конечности и как в детской страшилке, костлявую жадную руку. Отдай мое сердце! Чили аж передернуло. Жутковато.

В выкопанной ямке медленно собралась мутноватая водица.

− Умывайся, но не пей.

Чили с тоской посмотрела на огромный водный простор. Река словно дразнясь играла солнцем по мелкой ряби, шлепала в прибрежные валуны волной, шипя наползала на песок. Убегая обратно, манила − пойдем! Ну, пойдем же! Близость недоступной воды, делала жару непередаваемо невыносимой!

От Чили не ускользнуло, парень постоянно настороже. Постоянно высматривает, выглядывает, прислушивается.

− Принюхивается, − дополнила она вслух.

Не удивительно. Аромат потного тела не гармонизировал с местными привольными запахами.

Удовольствовавшись предложенным и совершив ритуал купания (без мыла, что за мытье?!) Чили вернулась в лагерь.

− Там воды — в тарелке больше! — укорила девушка Паху. Дескать, что в моей власти — сделано!

− Сойдет.

Парень в который раз огляделся. Чили следуя его привычки, обежала взглядом ландшафт. Ничего необычного. Жарко. Ветра нет. Птиц почему-то тоже нет. Не иначе жару пережидают.

Над дальним холмом, над макушками деревьев, едва торчит труба. Отсюда с берега она еще видна.

− Когда пойдем к заводу?

Паха нахмурился и ответил.

− Сегодня точно нет.

− Вдруг помощь нужна?

Уловка не сработала. Дополнительно спасать кого-то Паха не собирался. Лимит у него что ли, на спасательные работы?

− Не сегодня, − решительно отказано девушке.

− А завтра? — в её голосе надежда, укор и требование обещаний.

− Завтра и посмотрим.

− Давай сегодня, − умоляюще попросила Чили. Давить на жалость она умела. — Светло еще. Запросто до ночи успеем.

− Ты, может быть, успеешь, а я нет.

В качестве объяснения Паха задрал рубаху, показав множество швов на левом боку. Швы свежие, ярко-красные, под тонкой кожицей.

Вопросы она придержала. Память о динго и престозухе свежа. Вполне допустимо тут и не такие чуды-юды водится? Крупней и голодней.

Паха засобирался отлучиться. Девушку оставил стеречь лагерь.

− Я ненадолго.

− Последствия немытых рук? — поддела его Чили. — Бумагу возьми.

И ухом не повел. Отправился бродить по пляжу, ковырять песок. Чили недолго просидев спокойно, взобралась на гребень дюны следить за ним, хотя ей велено следить за вещами. А что им сделается? Вокруг никого. Терпения торчать на пекле хватило ненадолго и, она вернулась в укрытие, в тень.

Вскоре Паха приволок огромного краба. Размером в обхват рук, с огромными клешнями, с усищами антеннами, с глазами сливами.

− Ух, ты! — сунулась Чили рассмотреть и потрогать невидаль.

− Руки не суй! Пальцы отхватит, − предупредил Паха.

Он придавил краба коленом к песку, вытащил из набедренного кармана шилообразный клинок. Подразнил (Чили так и поняла его действия) добычу. И когда краб вытянул клешни и схватил за рукав рубахи, ширнул под бочину. Раздался хруст, будто сломили тонкое стеклышко. Чили вздрогнула. Краб болтнул конечностями и застыл. Словно в заводной игрушке испортился завод.

− Зараза! — Паха потер синяк от ущипа клешни. — Никогда чисто не возьмешь. Зато харча прибыло. Вечерком поедим. И в дорогу хватит.

Завернул рукава не вымазаться и освежевать краба. Наперво выковырял что-то из сочленений на брюхе.

− Железы, − пояснил Паха и замотал головой от резкого запаха.

Вонючки не выкинул, а собрал в цинковую жестянку, присыпал солью с пеплом.

Руки у Пахи, от локтей до запястий, в буграх рваных шрамов. На правой мизинец почти не двигается. Между шрамов, пунктиром, след татуировки.

− И кто она, которую люблю и не забуду? — полюбопытствовала Чили и пожалела о бестактности.

Застеснявшись, или еще по какой причине, парень тут же рукава расправил.

Завершив потрошить, Паха быстро организовал костер из валявшегося у свай сушняка. Конечности и клешни бросили на угли. Панцирь отнес подальше и зашвырнул за дюны.

День незаметно клонился к вечеру. Река подернулась медной патиной заката. Переждав зной, в воздухе появились стрижи и им в компанию чайки. Крикливые, наглые и пронырливые. Птицы пикировали, хватали из парной воды сонную рыбу и возносились вверх.

− Я бы от голавлика не отказался, − вздохнул Паха, помешивая угли под крабом.

− Пошли, сходим, − не растерялась, предложила Чили. «Старик и Море», она прочитала раз десять. Ей всегда хотелось постичь таинство рыбной ловли. Леса, поплавок, грузило, спиннинг, прикармливать, забрасывать, подсекать, вести… Магия!

Паха посмотрел на нее как на идиотку. Что значит сходим?

Чили не являлась хорошим физиономистом и потому пахин вопрос не прочитала. И про «идиотку» не догадалась.

За возней у костра время пролетело незаметно. Причем суетился Паха сам, не поручая Чили ничего. Она не сильно и набивалась. Отец всегда говорил, мужчина должен уметь все! Вот пусть и умеет.

Вскоре сели ужинать.

− Рано вроде, − удивилась Чили. Дома последний кусок обычно доедала в постели.

− Рано не поздно.

Паха раздолбил панцирь клешни и подал девушке.

− Можно без соли.

Видя как Паха уплетает, Чили раздумывала не долго, но на всякий случай прикрыла глаза. Экзотика экзотикой, но на пробу оказалось сладковато-кисло и вкусно!!

− Ты как сюда попала?

− Как Красная Шапочка. Шла-шла, шла-шла…, − отшутилась Чили. Выкладывать первому встречному биографию не личит девушке на выданье.

− Бежала-бежала, − поправил её Паха.

− Не без этого, − согласилась Чили. — На последнем этапе.

− Ты уж тогда всем так рассказывай. Про Красную Шапочку.

− Всем это кому?

− Кто спросит, откуда ты такая…

− Красивая?

Паха согласно ухмыльнулся. Про «идиотку» опять осталось не понятым.

− А ты бывал, в той стороне. У завода? — спросила Чили перемежившая слова и жевки. Еда едой, но надо и свой интерес блюсти.

− Довелось.

− И как?

Паха призадумался и, как заподозрила девушка, многое в рассказе опустил.

− Боксы и колючка.

− А как тут оказался? — словцо «кстати» само просилось на язык, но Чили его секвестрировала. Воображать бы не начал невесть чего.

− Мимо шел.

− Куда? — Чили интриговали скудные подробности Пахиного рассказа. Ну что за тип? Слова лишнего не вытянешь.

− В город.

− Далеко?

− Не особенно. Километров сто. По-прямой.

− А по кривой?

− Сто сорок… сто шестьдесят.

− Большой город? — продолжала пытать несловоохотливого парня Чили. Во-первых, она как никак сталкер. Во-вторых, разведчик, в-третьих, «Психологию допроса» неизвестного автора честно осилила до половины. Ладно-ладно. На треть!

− Нормальный, − помрачнел Паха. Избыточным доверием он тоже не страдал.

− Нормальный это какой? — не отступалась Чили и одарила парня улыбкой из девичьего стратегического арсенала. Колись!

− Умаешься обходить, − не стал разговорчивей Паха.

«Психология допроса» рекомендовала не поддаваться на увертки и уловки допрашиваемого.

− А население?

− Смотря кого относить к населению.

− В смысле?

− Есть гусятники[13], кенты[14], кроты[15] и так мусору всякого. Приблуды, нахлебники….

− Это ты о людях сейчас?

Паха этот вопрос оставил без ответа.

− А как называется?

− Не знаю. Все зовут городом, − Паха бросил объедки в костер. — Ты ешь, лучше. Спать скоро.

«Все с тобой понятно,»− проницательность Чили на уровне рентгена. − «Солнце не село, а спать уж пора.».

Однако та же проницательность не сработала, когда Паха потянулся к автомату.

− А я, может, звезды хочу посмотреть.

− И посмотрим, − раздалось за их спинами.

Поворачиваясь, Паха щелкнул переводчиком в положение АВ.

− Ну-ну парень, мне и одного много! Не горячись так, − раздался насмешливый голос.

Чили сдержалась не ойкнуть — выстрелит!

− Я в единственном числе, − из-за дюны не таясь, вышел молодой мужик. Крепкий, в бандане на бритой голове. На скуле родинка и мужественный шрам. На легкой куртке из хаки затейливый шеврон. Блестит, а что нарисовано, не понять. На поясе, в ножнах, солидный нож, в кобуре пистолет. За спиной рюкзак-гора.

«Грохнет сейчас,» − сомлела Чили. Лицо у Пахи решительное, взгляд злее злого.

− К огоньку пригласите? Угощение с меня, − спокоен пришлый.

Паха так же скоро как наставил, убрал автомат.

− Садись, − разрешил он, косясь на Чили. Вернее на её голые коленки. Девушка «не увидела» взгляда. Не он первый, не он последний пускает слюни.

− Рэнс, − представился гость, присел к огню и стал развязывать рюкзак. Баул не чета пахиной кошелке. В разы объемней. — Честный коммерсант. — И довольно рассмеялся. — По местному тюхала. От слова втюхивать.

Чили удивилась, что при знакомстве ни Паха ни гость друг другу руки не протянули. Её спаситель лишь назвался.

− Паха.

− Чили, − более дружелюбно произнесла девушка.

− Чили? Перец перцович, — посмеялся Рэнс. Он походил на озорного пирата, ступившего на сушу. Приударить за девчонками, попить рому, потанцевать. Одним словом весело провести время.

− Ага. А у вас что? Мода такая лысыми ходить? — не удержалась не съязвить в ответку Чили.

Гость удивленно глянул на нее, но промолчал. Достал сгущенку в тубе.

− Жизнь подсластить.

Следом извлек плоскую бутылку рома «Капитан Морган». Тут же скрутил пробку, забулькал содержимым, жадно глотая. Протянул Пахе. Паха принял и ответно предложил отведать краба. Рэнс, обжигаясь, раздавил ставшую хрупкой от огня клешню и принялся выгрызать мясо. Чили показался забавным. Ел по-собачьи. Крутил головой, вытягивал шею, выкусывал мякоть, только что не рычал, «трепля» неподдающееся угощение.

Паха сделал осторожный глоток.

− Чего скромничаешь? — спросил Рэнс, угощаясь второй порцией.

− Покоцало, − нехотя признался Паха.

− Не в Речном случайно?

Паха кивнул соглашаясь.

− И как там было? — любопытствовал Рэнс, хотя видно кое-что слыхивал.

− Паршиво.

Рэнс принял у Пахи виски…

− На сколько паршиво?

… и передал девушке.

− Если ваш компаньон не против.

Чили взяла бутылку. Даже если бы Паха запрещал (кто он такой запрещать?), а хотя бы и доводился (братом, сватом, мужем) она вольна в поступках.

Ром драл горло.

− Торопишься, − подсказал Рэнс.

Второй глоток Чили сделала с оттяжкой. Все равно не газировка! Поморщилась и вернула спиртное тюхале.

Рэнс ждал рассказа или хотя бы ответа Пахи. Собиралась послушать и Чили. Пахины шрамы она видела.

Героическое повествование оказалась до неприличия коротко.

− На все сто.

− Так понимаю белоглазые?

− Понимаешь.

Рэнс присвистнул и, сделав огромный глоток — за тебя парень! сразу передал бутылку Пахе.

На этот раз Паха не скромничал.

Чили хотела расспросить кто такие белоглазые, но Паха даже не закусив, коротко сказал.

− Ладно, проехали.

Рэнс не настаивал на подробностях.

− Теперь куда?

− В город топаем.

Девушка вспомнила предупреждение о чем ей рассказывать при расспросах.

− Не близкий путь, − посочувствовал Рэнс. − За караванщика что ли?

− За него.

Ром опять перешел к Чили. Девушка (эмансипация ети её ети!) салютнула Пахе и храбро хлебнула — за тебя и спасибо за выручку!

− А чего легко одета? — Рэнс нахально зыркнул на ляжки Чили.

Не дождешься, не покраснеет. Иммунитет.

− Сезон такой. Лето, − любезно разъяснила она недогадливым мужикам.

− Да, жарковато нынче, − согласился Рэнс с ней, но дальше обращался только к Пахе. — Пустоту тереть не будем. Вижу не пасечник.

Пахино лицо дернулось в гневе. Рэнс закивал головой. Дескать, все понимаю. Жизнь не пряник, не все время сладкая.

− У меня тут кое-что осталось. Армейка. Полная. Размер мелкий.

Чили показалось, Паха не станет отвечать. Желваки на скулах заходили, что волны в шторм. Ошиблась.

− Что просишь?

− Сам подумай. Чтобы и тебе пользу поиметь и мне хорошо, − сыграл Рэнс на догадливость. — До города путь не близкий. Всякое случается. Многие туда идут, да не все доходят. А и тех, кто доходит не всех пускают. Не тебе объяснять. Сговоримся, ты при любом раскладе в прибытке.

Паха думал. Или казалось, что думал. Смотрел на огонь, катал языком под губой.

− Патронов насыплю, − дополнил плату Рэнс. − А то у тебя в рожке один песок и есть. Хотя затвором ловко щелкаешь.

− Вазик? — поинтересовался Паха.

− Банка. Будет твоя. Прицепом. Так что?

− Дирижабль, − потребовал Паха.

− Нуууу! — возмутился Рэнс.

− Тогда пустые терки, − оборвал его Паха.

Тюхала поковырял ногтем застрявшее между зубов мясо. Опять зыркнул на Чили. На коленки.

Все-таки славная штука «Капитан Морган». Вкус и в голове ласкающее хмеление. Гость Чили определенно нравился. Мужественный, мускулистый. Пират. И ром. Пиратский… А Паха? Паха…

− Клиент капризный. Расчет в оконцовке, по результату, − выказал понимание Рэнс и согласился с условием. − Уболтал.

Чили развеселилась. Капризный клиент это она? Да они еще её капризов не видывали! У нее в классе мужики по струнке ходили. Сумку до дому донести и то в очередь.

Рэнс полез в нагрудный кармашек, достал толстую самокрутку.

− Дама достаточно взрослая?

Чили тряхнула белой челкой.

− Достаточно, − уверено заявила она. — А это что? — и ядовито улыбнулось. − Сигара?

У её отца, по наследству, хранилась кубинская Cohiba в роскошном ручной работы пенале. На каждый наступающий свой День Рождения он грозился cohiba выкурить. Всякий раз откладывал на особый случай.

Рэнс подкурил и протянул самокрутку девушке.

− Сто крат лучше содержимого бутылки и в десять кубинской сигары. Валит с пятой затяжки, − и довольно рассмеялся.

− Страху-то, − захорохорилась Чили. Из разговора мужчин она мало что поняла. Вернее ровным счетом ничего.

− Оставишь? — заигрывал с ней Рэнс.

− Как получится, − не любезно ответила Чили.

Сладкий дым скатился в легкие, оставив на языке карамельное послевкусие. Сделала паузу, прежде чем выдохнуть.

− Не хуже inоxia.

− Оооооо! — заопладировал Рэнс. − Дама знает толк?

Чили пустила кольцо дыма в сторону гостя.

Приятное опьянение закружило голову. Стало легко и весело. Руки-ноги словно воздушные шарики, вот-вот разлетятся.

− Хо-хо-хо-хо, − рассмеялась она. Мир плыл словно его переливали из сосуда в сосуд. Из нее во вне и обратно.

Рэнс потянулся за сигаретой.

− Три это уже класс!

Чили не отдала. Сделала еще две затяжки. Мастер-класс!

Паха отвернулся и уставился в закатное зарево. Медный пятак солнца наполовину спустился за горизонт.

Рэнс пересел к девушке. Толкнул. Вроде нечаянно. Чили рассмеялась и повалилась.

«Дирижабль» не являлся наркотой в привычном смысле и не предназначался любителям похихикать после первого затяга. Его давали тяжелораненым. Редко кто переживет ампутацию по живому. А уж про штопку пропоротых кишок и ливера и говорить не приходиться. Дурманиной угощали умирающих, облегчить страдания, забыться последней минутой. «Дирижабль» был, есть и еще долго останется средством походной медицины. Очень дефицитным, капризным, но востребованным. Употреблять его следовало натощак и не мешать с алкоголем. Иначе никаких гарантий правильности воздействия…

Увы, Чили утратив контроль над собственным телом, не лишилась способности воспринимать окружающее. Все что с ней происходило, виделось хоть и в легкой туманной дымке, но достаточно осознано… Девушка попробовала встать, но не смогла. Хотела выругаться, но язык не послушался. Изумиться она тоже не успела.

Рэнс наклонился и, расстегнув пуговицу и молнию на шортах, стащил их с Чили. Задрал топ и погладил грудь. Грубо, словно хотел причинить боль.

− Бить не вздумай! — расслышала Чили пахино предупреждение Рэнсу.

Прозрение не вернуло сил. Все что оставалось, поборов растущую апатию, мысленно взывать о помощи. Но Паха на зов не поворачивался. Шевелил угли в костре.

− Стесняешься, не смотри, − прохрипел Рэнс. — И уши заткни.

Он стянул с Чили стринги.

− Интересно, что такими можно прикрыть? — откинул он одежду. — Где ты её откопал? Только не ври, что в Речном. Там такие мартышки давно повывелись.

Чили заплакала. Она старалась не позволять себе подобной слабости. И не позволяла. Лишь изредка… Когда умер Иен, когда едва не сорвалась в обрыв, спасаясь от динго. Она Чили! Тезка жгучего перца! И вот теперь тезка беспомощно плакала, от осознания − её подло продали. Как вещь, как… как… Она даже не могла придумать никакого сравнения. Никакого. Унижение скорым половодьем топило душу. И еще безумно больно, когда тебя предают.

Рэнс стоял над ней на коленях. Воткнул нож в песок, чтоб под рукой. Расстегнул пряжку ремня…

Грохнул выстрел. Тюхала дернул головой, плюхнулся на девушку сверху. Горячая кровь забрызгала лицо Чили. Паха, только что сидевший в стороне и безучастный, быстро подскочил, стащил с неё труп Рэнса.

Со стоном, тяжело поднял девушку на руки.

− Ты прости, − произнес Паха не внятно.

Не простит! Не простит! Никогда! Ни за что! Тысячу лет! Две! Сто! Никогда!

Паха кривясь и запинаясь, потащил беспомощную Чили в станцию. Едва не упал на ступеньках. Пинком открыл дверь. Усадил (ей показалось, бросил) на кусок старого истлевшего картона. Чили завалилась на бок. Паха тут же пропал и вернулся с понягой и автоматом. Через минуту припер манатки торговца. Постоял, упершись головой в дверной косяк. Глотал сухим ртом, пытался достать из кармашка свои пилюли. Не смог. Руки не тряслись — плясали от накатывающей боли. Шатаясь, вышел, оставив дверь настежь. Отсутствовал долго, прежде чем появился. Волочил подмышки мертвого Рэнса. Взвалить на плечи не хватило силенок. Втянул в станцию, грохнул на пол и перекатил как бревно подальше из-под ног. Вернулся к дверям. Захлопнул. Подпер спиной. Сползая, вслепую, на ощупь, закрыл задвижку и отключился.

В мире тихо. Не слышно ни звука. Даже пахино дыхание, прерывистое и дерганое, смолкло. Чили страшно. И от тишины и от собственной беспомощности и от произошедшего с ней. Она старается не реветь. От слез становится еще страшнее. Чувствуешь себя никчемной, грязной и истрепанной.

Сквозь многочисленные дыры забитого окна сеется яркий лунный свет. Малые и большие пятна язвами покрыли пол, Паху, девушку, вещи, Рэнса. Пятна медленно ползут, иногда исчезают, когда облачко или большекрылая птица заслоняют луну.

Надрывно скрипят ступеньки. Кто-то толкает дверь. Сперва тихо, потом настойчиво. Чили различает невнятное ворчание. Голос не человека. Это точно. Брякает задвижка, содрогается пахино тело. Паха не реагирует. Спит? Без сознания? Умер? Чили пытается окликнуть парня. Но не одна мышца не послушна и она только невнятно экает.

Звук за дверью стихают. Неведомый взломщик, очевидно, услышал её. Сердце Чили начинает бешено колотиться. В такт быстрым шагам по ступенькам и вокруг станции.

Через какое-то время темный контур возникает у окна и закрывает дорогу свету. Длинный палец просовывается в щели досок. Взломщик жалобно скулит, яростно ударяет в ставень. Еще и еще. Доски трещат и выходят вместе с гвоздями. Неизвестный не отличается терпением и потому отступает. Чили едва перевела дух. Теперь хруст и шорох под полом. Жесткие когти дерут древесину, слышно довольное сопение — дело движется! К расковырянной дыре рядом с Чили, прильнул нос. Шумно задышал, втягивая запахи. Опять интенсивная возня, отчетливая в тишине. Неизвестный пыхтит, шустро ковыряя трухлявое дерево. Отломив щепку побольше, радостно ухает результату работы.

Отвлек шум в изголовье. Чили скосила взгляд. Медленно поднимался Рэнс. Закаченные ко лбу белки влажно поблескивали. В оскаленном предсмертной гримасой рту белеют зубы. Движения неуверенны и неточны, дерганы и рассредоточены. Рэнс больше походил на мертвецки пьяного человека, чем на покойника. Тем не менее, изогнувшись и качаясь, тюхала встал. Чили услышала, мертвец мочится.

Девушка завизжала тонко и дико.

− Аааааа!

Её визг был слышан на сотню метров в округе.

− Ты чего? — очнулся Паха, пытаясь, сфокусировать зрение. Обе руки прижимал к раненому боку.

− Он… он… он, − от отчаяния Чили удалось невнятно заговорить. — Ос. сал. ся….

Штаны Рэнса темнели пятном. Воняло мочой. Лужа капала в щели и подтекала под картон.

− Да хер с ним, − простонал Паха. Ему не до воскресшего покойника. Шарит в кармашке. На этот раз непослушные пальцы выуживают горошину. С хрустом давит пилюлю на зубах и сглатывает.

Чили замолчала. Почувствовала еще немного и уссытся сама. Зажмурилась. Плохо, что нельзя заставить себя не слышать. Тяжело дышит Паха, возится под полом неизвестный, скрипят доски под тяжестью Рэнса.

«Зомби! Зомби!» — паникует девушка, вспоминая кровожадных гадов из Armpit. Сердце частит. Еще немного и захлебнется!

В ночи новые звуки. Над крышей захлопали крылья. Послышалась дробь стука. Настырный клювик торопился пробиться внутрь. Опять шум крыльев. Мощный, объемный. Станция содрогнулась. Сверху посыпалась труха. По шиферу заскребли когти, раздается клекот.

−Ко-ло-ло-ло-ло!

Чили пытается кричать от отчаяния, получается не очень.

Паха застонал и сел прямо. Смотрит куда-то в пустоту. Не замечая ни Чили, ни Рэнса.

− Сейчас… оклемаюсь малость.

Достает еще пилюлю. Сгрызает, запивая глотком из фляжки. Упускает фляжку из слабых рук. Она падает. Вода булькает вытекая.

Оклемался Паха не скоро и не сразу. На ощупь вытащил из поняги дождевик, накинул на Чили. Передохнул недолго. Дышать стал ровно, спало напряжение в движениях. Лекарство уняло боль. Посидел еще не много, подполз к девушке, приподнял ей голову. Зачем-то ошелушил с лица запекшуюся кровь.

− Отпустит скоро, − пообещал он, давая ей глотнуть из фляжки воды.

Чили ожила и смогла внятно говорить. В меньшей степени говорить, в большей ругаться.

− Гад, ты! Гад! Сволочь! Я что вещь? Вещь? Я человек! Понятно тебе! Человек! И женщина! А ты гад последний! Лучше бы меня псы сожрали, чем так со мной поступать! Отдать этому! Что я тебе сделала? Что? На барахло позарился? Да? На патроны? Я слышала! Я все слышала! — беленилась Чили, пытаясь укусить Паху. За тот самый бок, который он недавно баюкал, кривясь от боли.

Паха не огрызался, наслаждаясь минутами, когда ничего и нигде не болит.

— В Зиму ходил. Только там такую заразу можно подцепить, − кивнул он на тюхалу.

Упреки девушки слышал и волей неволей пережидал всплеск её беснования. Сил не много, потому выдохлась скоро.

− Какая разница, где он был! Зачем ты его сюда притащил? Он зомби! Ты это понимаешь? Зомби!

Паха осторожно, держась за стену, попробовал привстать.

− Сейчас бы берег динго кишмя кишел. Пришлось бы стрелять. А патроны и для дружков тюхалы пригодятся. Они где-то поблизости. Чувствую. Так не оставят.

Он похлопал по карманам рюкзака Рэнса. В одном нашел фляжку подобную своей. Открыл, понюхал, попробовал содержимое на язык, отпил.

− А если он набросится? — недоумевала Чили над спокойствием парня. Она уже и сама не понимала, что ей делать. Ругать Паху, держаться подальше от Рэнса или бояться того кто возился под полом?

− Кукла-то? С чего бы?

− Как с чего? − возмутилась Чили пахиной непросвещенностью, хотя странность в поведение воскресшего покойника подметила. — Он зомби. Они же на живых кидаются. Жрут!

− Про твоих не скажу, не встречал, а куклы не жрут и не бросаются. Как подохнет кто заразу подцепил, так после смерти или встают на ноги, или на коленки. Бывает усядутся и головой крутят по сторонам. Одного видел, забор бодал. Большинство просто лежит и ворочается. От них вреда никакого. А как зачервивеет, можно наживку для рыбалки набрать. Лещ прет, отбоя нет!

Паха рассказывал спокойно. Словно об обыденных повсеместных повседневных вещах. Впрочем, так оно верно и было. Его мир не укладывался в шаблоны и штампы Armpit. Он был реальным, а значит опасным. На самом деле опасным.

Чили зло сверкнула глазами.

− Гад ты! — обозвала она парня. За все сразу. За продажу, за свою беспомощность, за зомби и за все-все-все.

− Драться не будешь? — Паха поднес к её губам фляжку.

− Буду! — пообещала Чили и клацнула зубами хватануть его как следует. Промахнулась.

Не добившись замирения, Паха позволил девушке пить. По маленьком глоточку. С остановками.

− Стошнит если быстро, − придерживал он питье.

− Заботливый какой, − перевела дыхание после очередного водного залпа Чили.

Вода как чудодейственно лекарство реанимировала в теле уснувшую жизнь. Чили резко села, собираясь в комок и подбирая края дождевика.

− Замерзла? — поправил на ней накидку Паха.

Чили дернула плечом. Отвали. Но ничего не сказала. Злись не злись, но в пахином голосе нет фальши, показного участия или заискивания. Он действительно заботился о ней. Гад! Все одно гад!

Девушка покосилась на Рэнса. Тюхала продолжал стоять, шатаясь и болтая руками. Нижняя губа у Рэнса дергалась, создавая впечатление будто он что-то бормочет. Чили невольно прислушалась.

Под полом опять возились.

− Надоел паразит! Никакого покоя от тебя нету. Шел бы отсюда! — возмутился Паха.

Спросить кто это, Чили не позволила злость.

В щель просунулся палец с грязными ногтями. Паха наступил. Легонько. Под полом заскулили и, судя по шуму, стремительно убежали. Паха глянул в одну щель окна, в другую.

− Светает. Надо уходить и скоренько.

− Меня ребята ждут у завода. Им помощь нужна.

− Как бы нам самим помощь не понадобилась.

− Говорю тебе, они ждут! — наседала Чили. Надеялась желание загладить вину, подвигнет Паху к согласию.

− Твои-то не знаю, а дружки этого точно ждут, — Паха кивнул на тюхалу.

Мертвец раскачивался все сильней.

− Час у нас. Не больше, — заключил Паха и решительно полез в рюкзак Рэнса. − Про армейку мне тер, − энергично рылся он в вещах покойника.

Достал брюки, на подобие своих, снизу до верху в карманах. Следом носки еще с этикеткой, безрукавку в синюю полоску — классная модняцкая штука! куртку с количеством карманов не меньшим, чем на брюках. Последними извлек берцы.

— Размер не большой, потому не продал, − обрадовался Паха обуви. − Примерь.

− Свое есть, чужое носить, − огрызнулась Чили.

— Да ты в своих трусах только до ближайших кустов дойдешь, − возмутился Паха её глупостью. − Клещуков столько нацепляшь! Полсотни. А тапочки твои? Ты рехнулась? В таких говнодавах ходить? На лозу шиповника наступишь, столько семян цапанешь, через неделю сама станешь на бродячий кактус похожа! А это? Майка или как там называется? Даже говорить не хочу! Мне тебя легче тут пристрелить, чем потом смотреть, как загнешься.

− Ну и пристрели!

− И пристрелю!

− Пристели-пристрели. Или этим оставь. Тюхалам. Попользоваться. Глядишь, еще чего подкинут.

− Лучше пристрелю дуру, − твердо пообещал Паха. Очевидно, знал, почему.

− Я дура? А ты тогда кто? Гад! Продал меня!

− Что ты заладила продал, продал. А выход был?

− Раньше надо был ему голову продырявить.

− Из чего? У меня в автомате пусто. Думаешь, он тупица? Не догадался? Он специально со спины зашел, проверить. Я его давно слышал, только поделать ничего не мог. Разве пиф-паф крикнуть!

− Нашел же из чего выстрелить? Нашел!

Паха протянул ей короткий кусок трубки.

− Из этого. Последним Поцелуем зовут, − сунул трубку в рот показать, как используют. − Когда больше ничего не остается. Для себя носят. Он так-то не всегда срабатывает. Бывает трубку просто разорвет. А тюхала от меня в десяти шагах был.

− Так попал же! — не успокаивалась Чили. Слушать оправдания и доводы не желала и не желает.

− А если бы промазал? Или тебя зацепил?

Чили сердито замолчала. Такой оборот дела ей и не представлялся.

− Лаяться будем или собираться? — разозлился Паха задержкой на объяснения.

Не известно сколько бы Чили еще сидела, не позволяя себя уговорить, но упал Рэнс. Рухнул, гулко ударившись головой. Чили увидела, как мерзкие белые черви копошатся у него на языке.

Девушка подхватилась и отступила на пару шагов, накрылась дождевиком с головой.

− Ты бы одевалась, а? — попросил Паха, меняя положение не видеть строптивую нимфу.

− Отвернись, − прорычала Чили.

− Да я и так к тебе спиной! — возмутился он наглым требованиям.

− Тогда зажмурься! — почти крикнула Чили, хватая свою одежду и армейку в охапку.

Паха продолжил рыться в рюкзаке Рэнса.

− О! Вазик! Пленка где? Нету? Херовасто. Патроны! Патрончики, − веселел пахин голос.

Выложив содержимое, он тут же стянул шнуровку, уменьшив объем рюкзака тюхалы. Укоротил лямки. Часть вещей принялся складывать обратно. Когда Чили закончила с облачением, Паха повернулся осмотреть.

− Не соврал гнида, − довольно произнес Паха, — почти в пору. Ну-ка пройдись. Обутки не хлябают?

− Нет.

− Может портянки? Ногам плотнее?

− Неееет!

Паха проткнул на её ремне несколько дополнительных дырок, застегнуть потуже.

− Брючины в берцы заправь. Как у меня.

− Так перебьюсь.

Паха повел автоматом в ее сторону.

− Делай, как сказано. Потом своими бабьими заморочками морочиться будешь.

Чили ругаясь, заправила брючины.

− Блестяшку с уха сними.

− А мне нравиться!

− Другим тоже. Чаще не тем, кому следует.

Послушалась, сняла каффу, но наговорила….

Паха еще раз придирчиво осмотрел экипировку девушки.

− Сойдет на первый случай, − и притянул бандану Рэнса.

− Ну, уж нет! — наотрез отказалась Чили.

Паха устал спорить и перепираться, напялил бандану на себя, а свою панаму нахлобучил на скандалистку.

− Волосы подбери. Чтобы шея открытая.

Чили проявила просто ангельское самообладание. Ни словечка в ответ не выдала. Смена тактики успеха не возымела. Паха спокоен как айсберг.

Донеслись отголоски переклички. Динго или иной зверь воем сзывал сородичей.

Быстро доукомплектовались. Паха прищелкнул полный магазин к автомату и поставил переводчик в положение АВ. Посмотрел на тело Рэнса.

− Жаль времени нет похоронить. Не по-человечески это.

Есть ли предел пахиному цинизму? возмущена Чили. Продать её в сексуальное (ударение на каждой букве) рабство нормально, угрохать тюхалу тоже приемлемо, а не похоронить будет не по-людски. Что за человек? Гад! Как есть гад! Наивысшей пробы.

Уже на ступеньках Паха спросил девушку.

− Стрелять умеешь?

− Умею! — нагло «бросает лапшу» Чили.

Паха понял, врет не краснея.

− Держи, − протянул он пистолет тюхалы.

Чили решительно взяла оружие. Взгляд грозный и предупреждающий. Иди и оглядывайся!

Взбираясь на дюну, инструктировал.

− Ничего не подбирай, не за что не цапайся. Цветочки, камешки, букашки. Прежде, чем наступить, посмотри куда. К воде и близко не лезь. Понятно?

− Еще пожелания будут? − недовольна Чили.

Опекунский тон действовал на нервы и вызывал бури и шторма протеста. Почему она должна его слушаться? Гада этого! Но редкий случай, когда здравомыслие настойчиво подсказывало — именно сейчас должна.

− Нет, − сдержан Паха.

− А в туалет? Нужду справить?

− Разрешения спросишь.

− Спрашиваю, − уже просто так цеплялась Чили к парню.

− Приступай.

− На виду?

− Не облезешь. Я твою задницу видел. Знакома.

Чили от всего сердца, честно и искренне, обозвала его козлом. Но посчитав не соразмерность пахиных прегрешений с воздаянием, поправилась. Козлина!

Паха в половинку бинокля осмотрел округу. Проследил, как со скал поднялся гриф.

− Берегом пойдем. И быстро. Будем надеяться, снайперки у них нет.

6

Золотые волны дюн тянулись до приметной, в порослях эфедры, каменистой гряды, сползшей от крутого яра к воде. Чили щурилась, разглядывая золотушки бликов на речной ряби, восхищалась наглостью редких чаек, нырявших за рыбой. Ненасытно вдыхала легкую прохладу теперь уже позднего утра.

Над головой, широко раскинув крылья держит высоту гриф. На его полет смотри, не оторвешься. То заложит круг, то наоборот повиснет недвижим, то ринется вниз и тут же, вновь, взовьется в небеса, мерцая на солнце антрацитовым оперением.

Небо небом, но и всякая наземная мелочь привлекает внимание. Заскочит ли на гребень дюны ящерица, гибкая и вертлявая. Разинет пасть, облизнется длинным языком и уставится немигающим взглядом. Скатится ли жук-скарабей. Не осилит взваленной на свои жучьи плечи тяжести и кувырк-кувырк к самому подножью. Вот колыхнется под ветром сухой ком травы и понесется, поскачет прочь, чтобы запутаться в травяном древе василистника или зарослях смолевки. Насмешит трясогузка. Забегает, засуетится, словно идет провожать. Прости-прощай! Прости-прощай! Машет, дергается черный хвостик.

Засмотревшись на мелких крабиков, тысячи! будто кто копеек швырнул на песок, Чили еда не запнулась о черепаху. Земноводное яростно вытянуло шею и шамкнуло укусить. Пришлось скакнуть, уворачиваясь от укуса.

− Тупая пиз…а! − обозвала Чили с испуга черепаху. Сердце зачастило эшафотной дробью.

Паха не повернулся, но подосадовал.

− Под ноги гляди, − и дальше молчок.

Захотелось чем-нибудь его приложить. Не со зла − остыла, от избытка высоких чувств.

На металлической опоре, проржавленной до трухи, в завеси оборванных проводов пристроился орел-змееед. Опора как надгробие давней трагедии. В песок врос корпус самолета. Падая, смахнул с собой участок линии электропередачи, перемесил и остался грудой искореженного металла.

− А кто это? — не выдерживает любопытства Чили.

У птицы не клюв, а длинный нос.

− Змееед. Желтопузика теребит.

Не сразу и углядишь, не нос то, не сопля, а лакомая добыча.

Паха счел необходимым обернуться. Доверяй, но проверяй! Обернулся и понес…

− Ты про что думаешь?

− Ни про что? — оторопела девушка от наглых предьяв.

− А прешься куда?

− Туда.

− А я где прошел?

Чили осмотрела ровное место, где само собой напрашивалось срезать угол. Она и хотела.

− Ты видишь?

− Вижу, − оторопь прошла и Чили сердилась. Чего привязался?

− Видит она! А это видишь? — Паха ткнул пальцем в обойденное им ровное пространство. − Ни одного следа нет. Ни птицы, ни ящерицы, ни букашки. — И повысил интонацию. — Ни травинки не растет!

Чили кивнул так и есть.

Для наглядности Паха кинул на песок половину раковины беззубки. Ничего не происходило. Секунд десять. Потом песок стал быстро оседать, образовывая воронку. Оп! и нет ротозея.

Паха развел руками — комментировать надо? Она прокомментировала. Про себя. Что-то вроде «заеб…л!».

Время к полудню. Печет немилосердно. Куртка от пота прилипла к спине. Рюкзак (не зря его Паха припарком обозвал) горячее печки! Чили кажется, ноша вот-вот её одолеет и придавит к песку. Она поглядывает на Паху в надежде, что тот шестым или десятым чувством поймет — пора отдохнуть!

И, правда, Паха бодро отмахавший не один километр, стал сбиваться с шага.

− Сейчас привал сделаем, − проговорил он, осматривая в бинокль пройденный путь, складки обрыва и берег впереди. Долго отслеживал полет редких птиц.

Чили заметно, парня повело на бок. Тот, что в свежих шрамах.

Еще полкилометра к пройденным, и Паха рухнул на ближайший камень.

− Пять минут, − объявил он и полез за своими пилюлями.

Отстегнул фляжку и протянул Чили.

− Первый глоток во рту подержи.

Питье с горчинкой. Чили покатал воду во рту, и только потом сделала еще пару глотков.

Паха разжевал лекарство и сморщился. До слезы проняло. Слепо потянулся за фляжкой. Чили не торопясь приложилась отпить и лишь потом вернула. И то не в руки, а мимо. Паха «нашарил» фляжку, выхватил, наскоро запил. Задышал. Словно пил не воду, а крепкое спиртное. Потом облегчено выдохнул.

− Что меда поел, − признался он, вытирая навернувшиеся слезы.

− А куда это мы топаем без компаса и карты? — отстранено спросила Чили. Если бы не жара, порадовалась бы − солоно гаду!

− Мы не топаем. Мы удираем. Тут ни компас, ни карта не помогут, − попробовал пошутить Паха.

− И далеко ли мы удираем?

Вместо ответа он смотрит в бинокль и спрашивает у Чили.

− Рюкзак как сидит?

− Облако, а не рюкзак, − сладким голосочком произносит она. Надо же джентльмен. А если нет, на руках понесешь?

− Ноги? В норме?

− Согласно природе-матушке. От ягодиц и ниже, − Чили продемонстрировала откуда и куда. — Кривизна отсутствует.

Отдыху пять минут. Ни больше, ни меньше. Паха поднялся. Осмотрел-подергал лямки на рюкзаке Чили. Подтянул.

От предложенного Пахой темпа она была готова расхныкаться через час. И устала, и лямки терли, и ноги заплетались, а пить хотелось — реки мало! Спасительную идею попросится по нужде, не реализуешь! Нечем! Жара! Влага потом выходит. И не подумаешь, что человек способен так потеть. Течет ручьями! Тельник хоть выжимай. Да что тельник!? Трусы — тряпица малая и те мокрые.

Хорошо Паха все чаще останавливался и осматривался в половинку бинокля, а то сдавайся, просись на заплечья ехать.

− Вороны, − показал он девушке черную россыпь в ярком синем небе.

− И что? — перевела дух Чили. Ей только и дел ворон (или воронов) считать.

− Долго не садятся.

− Птицы. Куда хочу, туда лечу.

− В жару-то? Только если человек потревожил.

− Мы и есть человеки, − Чили не удержалась ввернуть колкость. — Одна во всяком случае точно.

− Позже выяснится, − задумчив Паха, — каких и сколько человеков на побережье.

Побережье? Неужели море? Почему вода не соленая? Или это водохранилище? Чили вспомнила открытку. Остров и пальмы, и водопад, и странный росчерк на обороте, похожий на каравеллу под парусами. Ей стало жаль утерянной открытки. И фото. Мужчина, женщина с ребенком и мальчик.

− Это море? — спросила она не в силах утерпеть любопытства.

Ей очень хотелось, что бы было море.

− Река, − разрушил её надежду Паха. — Там, − он махнул в сторону оставшейся позади лодочной станции. — Тут приток.

− А чего же не купаемся? — намекнула Чили. − Смыть пот, усталость, напитать сушь в организме. Благодать…

− Искупаемся, если нагонят. Уж лучше в воду, чем им в руки.

− Я плавать умею, − похвалилась Чили.

− А я колун колуном.

− Кто-кто?

− Колун. Топор. Бульк! и на дно, − рассмеялся Паха, глянув в растерянное лицо девушки.

Берег истончился до узкой полоски. На смену чистому песку пришла пестрая галька, ржавый металл конструкции и водоросли у кромки воды. Стала видна и противоположная сторона. Заросли тростника поднимаются стеной. В ней как тараном пробиты многочисленные ходы.

Обогнули несколько крупных камней, попрыгали по растрескавшимся плитам съехавшей с опор эстакады, пропетляли между бетонных быков. За ними развалины. Толи сами по себе, толи при активном участии человека. Скорее второе. Кое-где видна копоть, а выжженные участки не смог осилить ни один сорняк. Прямо за руинами небольшой пляж с заливчиком. Неуютный и каменистый. Бедный родственник пройденного.

Прошло три-четыре часа ходьбы по сорному берегу в отвалах щебня, прежде чем Паха выбрал место отдыха. Небольшой круг камней и кустов в качестве защиты от ветра и чужого глаза. Скинули опостылевшие ноши. Чили плюхнулась поверх. С наслаждением ощутила покой. Ничего не надо, только не тревожьте!

Недалеко нашелся пруд-лягушатник. Сколько сигануло в него лягушек? С тысячу, не меньше. Паха долго всматривался, черпая воду в ладони. Выдирал прибрежную осоку и разглядывал корни. Ковырял прибрежный ил. Качество воды одобрил и нацедил в котелок. Наломал и натаскал хвороста. Не смотря на усталость, с удовольствием возился у костра. Поставил варить похлебку. От помощи Чили, хотя она и не предлагала, отказался.

− Сиди, отдыхай.

Сказать бы спасибо, да сил нет. Выдохлась. А ведь по физ-ре пять и грамота за победу в спортивной школьной олимпиаде. Потому сидела, наблюдала, как он помешивал суп, черпал пробу, дул, сербал, вытирал губы рукой, а руку о штаны.

− К окончанию готовки, что-нибудь останется? — есть Чили хотелось, а вот двигаться нет. Может с ложечки покормит, гад этот.

− Останется, − пообещал повар.

Обжившись на новом месте, Паха разулся и толокся вокруг костра босиком. Чили покривилась, запах не очень столовый.

Закончив шаманство с варевом, достал ложку для Чили, покрутил, поковырял пальцами, ополоснул в кипящем супу и признал чистой. Чили согласилась и с этим. Чистая, значит чистая.

Не понятно, чего он набросал в котелок, со стороны вроде пустую воду кипятил, но получилась отменно. Впрочем, с голоду и черствая корка торт!

Чили простила ему «босоногий» шанель и с удовольствием ела, цепляя гущу. Черпали по очереди. Паха одну, но с толком, она две, но торопясь.

− Отличненько! — отвалился повар, поглаживая живот. — Надо же столько сожрать! − и поглядел на округлившийся у Чили. — Надеюсь, это жирок завязался?

− Нет, от тюхалы, − злопамятно отыграла Чили.

Паха лишь улыбался и жмурился. Блаженствуя, глядел в синие небеса. Удивительное ощущение глубины. Будто нет ей дна. Одно счастливое солнце купается в неизмеримой глыби.

− Помыть бы, − предложила Чили. Над котелком уже вились мухи, ползали по краю подбирая остатки.

− Завтра водичкой зальем, вскипятим, − рассуждал Паха. − Жир со стенок оттает и по новой все готово.

− С мухотой? — к Чили вкралось подозрение, говорит всерьез.

− А чем плохо? Дичина.

Слушать его — затошнит.

На десерт обязательная веточка полыни. Для пищеварения и противоглистное.

Чили перебралась в тенёк. Примостилась поудобней. Тело приятно ноет. Когда сыто брюхо, усталость убаюкивает. Глаза слипаются − не устоять. Но пускать сладкие слюни не позволили.

− Разувайся, − со вздохом сел Паха. — Ноги посмотрю.

Просьбу от него Чили восприняла негативно. Заботливый какой! Помним-помним!

Паха обреченно вздохнул. В того ли я попал из Последнего Поцелуя.

Она разулась. На Паху грешила, а у самой?! Ноги источали удивительное амбре[16].

Паха, с житейским спокойствием, буркнув сама сказала от жопы растут, осмотрел ей ступни. Отошел, надрал ярко голубых цветочков. Всунул Чили.

− Намни и разотри. Не так потеть будут.

Чили не стала спорить, помяв цветы, втерла их в кожу.

После этого никаких беспокойств. Сытая дрема на свежем воздухе и при чадящем костре. Мухи, занятые ползаньем по котелку, не слишком донимали.

Бездеятельность Пахи закончилась, как только солнце склонилось к закату. Он еще раз обследовал в свою одноглазую оптику окрестности, подбросил дровин, расшевелил оживил костерок. То, что дым увидят с дальнего расстояния, тревоги большой не выказывал. Увязав повыше понягу, надел на нее свою бандану.

− В общем, он это я, − Паха поправил головной убор на своей придумке. − Садись рядом и создавай компанию.

− Просто поразительное сходство!

− Отсюда, − Паха очертил пространство, − ни полшага! − и забрав автомат, пропал.

В кусты скользнул, что ящерица. Ни ветка не колыхнулась, ни сучок не хрустнул. Был и нету! Растаял дымом в сумерках вечера. Настроение шутить и подначивать у Чили сразу пропало. Паха конечно гад, но с ним как-то спокойней. Девушка даже привстала на мыски и вытянула шею поглядеть, где он там? Далеко или рядышком. Подозрение что он оставил её (её и рюкзак!) в качестве приманки Чили и рассматривать не стала. И так душа не на месте.

Паха, с остановкой, вскарабкался на откос. Неподалеку от бетонного карниза ощетинившегося арматурой, присмотрел ровность и залег. Внимательно, без спешки, оглядел округу. Затем прикрыл веки и повел головой из стороны в сторону, словно пытался увидеть местность не зрением, в неким охотничьим чутьем. Или звериным. Последние будет правильнее.

По соседству в лесочке, посвистывала птица. Певуну горело петь, и он пел, не опасаясь расплаты за нарушенный покой. Громче зацвиркали цикады. В болотце надрывалась лягва. По голосу, громок и густ, земноводное с котелок размером! Мелко затявкал шакал и тут же умолк. Паха насторожился. Кого испугался ночной пакостник?

Посыпались мелкие камни, тявкнула (на этот раз) лисица. Отвлекая, чиркнул темноту метеорит. Яркий месяц золотил волну, светлил берег и тени. Шумно билась на мелководье рыбина. Рядом рвала водную гладь костистая спина хищника.

В безветрии дрогнули кусты, изменив очертания. Матовый сполох коротко скользнул по стволу винтореза.

Захлопали крылья, запнулся в пении ночной певун, спорхнули его соседи. Звуки притухли, будто кто-то накрыл их вуалью.

Паха взял наизготовку. Опять дрогнули тени. Едва заметно обрисовалась голова и исчезла. Ближе, под берегом, согнувшись, перебежал от валуна к валуну человек. Крался подглянуть в лагерь.

Чили уставилась на огонь, совершенно забыв просьбу Пахи. Сейчас, оставшись в одиночестве, сообразила, что её раздражает в Пахе, кроме того что он гад? Она привыкла быть в команде, на равных. Пахе команда не нужна. Он сам себе команда. А она?

«Багаж,» − призналась честно Чили и непроизвольно подвинулась ближе к костру. Огонь вызывал приятную успокоенность и защищенность. Чувства, которые испытываешь только дома. Дома… Кольнула совесть. Как там? Наверное, обыскались? А ребята? Где они? Что с ними? Может так же как она, коротают ночь у костра и ждут, когда придет экспедиция к заводу? Может, вернулись к Владу и пошли обратно? И накатило горькое. Феликс, Лонко, Юшенг….

− Домой хочу, − вздохнула Чили.

Поругает мама и поведет на кухню кормить. Они, наверное, все одинаковые − мамы. Чтобы не натворил, чего бы не набедокурил, а накормить не забудут. Сестренка (не мелкая как всегда, а сестренка!) будет ужом виться, лезть под руку. Утешать и рассказывать о своем. О куклах, фантиках, бантиках. Отец… Он редко бранит и никогда не наказывает (как у некоторых). Но посмотрит… мороз по коже. И стыднооооо! Она соскучилась по ним. По маме, по сестренке, по отцу, по новой квартире, которую никогда не видела…

Резко тукнул выстрел. Чили вздрогнула и завертела головой. Второй. И вдогонку тух-тух-тух! короткая очередь. Что делать? Прятаться? Бежать? Искать спасения? Искать Паху? Вскочила, затопталась на месте, не решаясь вступить в ночь. Граница света и темноты то подступала к головням костра, то расширялась, путаясь в корнях и ветвях кустов.

Выстрелы подняли, расшевелили округу. Громко зашуршало в траве. Мелькнули два опалесцирующих глаза. Чили не сдержалась, вскрикнула. Вспомнила о пистолете. Схватила неприятное тяжелое оружие и направила в темень. Треснул сучок, притихли цикады, но тут же зацвиркали с удвоенной силой. Донесся звук похожий на тяжелый вздох. Кто-то устал ждать. Над головой громко хлопая крыльями, мелькнул черный силуэт.

Девушка пригнулась, втянула голову в плечи. Ночь перестала быть спокойной. Ночь охотилась миллионами лап, крыльев, когтей и клыков.

− Паха! — окликнула она в темноту.

На сердце беспокойство. И оружие не придает ни грамма смелости. Смелость она в сердце, а не в убойном железе.

Скрипучий лягвин голос из болота заставил позвать громче.

− Пахааааа!

Не ответило даже эхо.

А вдруг Паха погиб? Вдруг его выследили, а не он? Бежать! Бежать! Но ночь непроглядна, а страх прочнее любых оков и стен. Ей стыдно и страшно.

Темная фигура шагнула из ночного мрака в круг света. Чили резко дернулась и нажала на курок. Пистолет послушно клацнул.

− Хорошо патронов нет, − проговорил Паха.

На песок шлепнулся рюкзак, поверх пахин автомат.

− Паха! — облегченно вздохнула Чили. Не будь он гадом, кинулась бы обнимать.

− Он самый.

− Ты стрелял? − торопилась она выговорить свои страхи.

− Не я, с кем бы разговаривала? С тюхалами разве. Одного наверху достал, второго в воду загнал. Вот барахлишком разжился. Еле выловил.

Паха пристроился поудобней и задрал ногу на камень.

− Ранен?

− Почти нет.

Не торопливо и главное аккуратно, Паха закатывал штанину, осматривая каждый заворот. На икроножной мышце кровоточащая рана. У Чили неприятно заныло под сердцем. Вспомнился Влад.

− Достань аптечку, − Паха указал, где искать.

Чили поспешила подать. Из сострадания и любопытства.

То, что Паха назвал аптечкой − горе, а не аптечка. В коробке из-под неведомо чего глухо перекатывалось немногое.

Паха открыл коробку. Комплектация нищенски скудна. На кусок бумаги намотана нитка. В деревянную чурочку воткнуто две иглы, прямая и изогнутая. Пузырек с жидкостью и большая таблетка. Ссохшаяся изолента, очевидно аналог лейкопластыря. Сверток грязной тряпки, он же бинт.

− За тюхалой в воду сунулся, а там щитеней тьма тьмущая. Хорошо не планарий. Хватанул одного. Пришлось вырезать, − поведал он короткую историю ранения.

Пока рассказывал, дотянулся взять щепоть золы и припорошил рану. Избыток сдул. Выглядеть болячка лучше не стала, приобрела землистый оттенок.

− Шить надо. Само долго не затянется и кровь не уймется. А у меня и так её мало, − усмехнулся Паха. — Нитку вденешь?

Может он и гад, но гад раненый. А она как-никак сталкер, пускай и бывший. Не с первого раза, ночь все-таки пусть и с костром, Чили вдела нить в иголку.

Как шьют по живому, она видела в старом кино. Про Рэмбо. В классе тогда изучали правоведение. За сочинении, где она под впечатлением душераздирающей сцены назвала Рэмбо героем, заработала двояк с минусом на полстраницы. Учитель не разделял её девичьего (так и сказал во всеуслышание хер очкастый!) восторга мускулистыми и плохими парнями. В его понимании герой это… это… Бляха! она так и не прочитала ни единого романа из школьной программы. Но препод (вроде inoxia не баловался) категорически настаивал, герой не может нарушать законы. Герой первый должен их соблюдать и утверждать! Ха-ха!

− И как ощущение? — спросила Чили, перебарывая желание отвернуться.

На подобный вопрос, Лонко, сбивший ноготь, прищемив палец дверью, ответил: оргазм в корне кубическом.

− Нормально. Из-за слюны этой твари пол ноги занемело, − успокоил Паха. − Хоть огнем жги, не почувствуешь.

Чили презрительно скривилась. А она-то думала! Рэмбо!?

Паха бесстрастно втыкал в рассеченную плоть иглу, протягивал нитку и накладывая шов за швом.

− Вообще-то шить это женское дело, − говорил он ровным спокойным голосом.

− А ху-ху не хо-хо? — последовал ответ истинной амазонки.

Паха её слов не понял. Он довел операцию до окончания. Прилепил поверх раны прихваченный лист подорожника и завязал грязной тряпкой, то бишь бинтом. Помотал ногой.

− Готово!

Встал и прошелся. У Чили вкралось сомнения. Не соврал ли на счет безболезненности, уж больно осторожно наступал. И утвердилась в подозрении, когда он перестарался с дрыганьем ногой и закряхтел.

− Завтра здесь будем, − сообщил он, убирая свое хирургическое хозяйство.

− А вернемся когда? — спросила Чили. — Меня ребята ждут.

− Видно будет, кто кого ждет и сколько ожидальщиков осталось. Тюхалы караван меньше десятка не набирают.

Ночью Паха беспокоился, ворочался, тер зашитую ногу. Чили щадя мужское самолюбие, претворялась крепко спящей. Чего врал Рэмбо покусанный?

Утром, едва продрав глаза, Паха вытряхнул трофейный рюкзак. Принялся перебирать кучу.

− О! Целка! — забывшись, радостно вскрикнул он. — Целлофан то есть.

Предъявил Чили рулончик пищевого полиэтилена.

− Патроны. Два рожка!? Барствуем! Жалко автомат утоп. Пригодился бы. У тюхал оружие путячее. Не говно. Так… тушенка? Годится. Еще что? Рис!! Рисик!! — Паха так обрадовался, что поцеловал пакет. — Бутль? Что в бутле? Масло… маслице… масадло…, − открыл пол-литровую бутылку, понюхал. — Можно выкинуть. Прогоркло. А это? − Покрутил в руках плоскую банку с ключом. − Рыба что ли?

На баночной этикетке рисунка нет, но витиеватая надпись хорошо видна «Скумбрия». Ниже «Рыбные консервы».

− Ты что? Читать не умеешь? — брякнула Чили вперед, чем догадалась, права она.

− Не пригодилось, − не огорчился Паха, продолжая ревизию добычи.

Чили даже не нашлась, как поступить. То ли «оборжать» его, то ли посочувствовать. Читать не умеет?! Какой век на дворе?

− Армейский паек? — подивился Паха.

Потряс коробку, разорвал упаковку. Выбрал галеты, несколько пакетов с сублимированными порошками, соль, перец, сахар, кофе, чай, спички. Остальное: сладости, консервы оставил.

− Американские. Одна соя. Вот у русских, для летунов, то да! То жратуха!

Он радовался каждой вещи и всякой мелочи, что находил в рюкзаке. Но откладывал в сторону только часть. В понимании Чили, рядом с полиэтиленом из разряда необходимейших. Патроны, продукты, фонарь, походная пила и другое.

− Не много, − оценил количество добычи Паха.

− Мародерство, гнилит вкус победы, − с назиданием произнесла Чили.

− Но помогает выжить, − не стал отрицать он. — Не особо разборчивым и небрезгливым.

− Оно и видно, − Чили подпнула к полиэтилену колоду карт. Голые красотки предлагали себя в немыслимых проекциях.

− Разнообразят вам досуг, когда нету рядом сук, − ответил Паха старым солдатским присловьем. Занятную коллекцию бросил в огонь. Как Чили подметила с сожалением.

Ненужное Паха ссыпал обратно в рюкзак.

− Пойду, гляну второго.

Вернулся не скоро и в расстроенных чувствах. От второго добычи не досталось. Ночью шакалы растерзали мертвяка и разорили рюкзак. Все что можно сожрать сожрали, все что можно погрызть погрызли. Не востребованное пометили струями половых желез. Винторез (до него не добрались) брать не стал. Цевье при падении раскололось, патронов мало и днем с огнем не достать. А таскать лишнюю тяжесть не то положение.

− Паскудные твари. Ничего не оставили, − возмущался Паха. — Я в тюхалу целую очередь всадил. И каков прибыток? Ноль! Их семенной секрет бензин не берет, − не мог он успокоиться. — Год пролежит, а не выветрится!

Чили так и подмывало ввернуть слова её молодой учительницы. По биологии человека.

− Мужикам лишь бы кончить, а последствия пусть другие расхлебывают.

Почему не ввернула? Ну, не все глупости любимых учителей, стоит запоминать и повторять.

На обжитом месте задержались на два дня. На время выздоровления Пахи, хозяйственную работу Чили взяла (взвалила!) на себя. Явно не обдумано. Варила суп, получилась каша, да еще пригорела. Откуда ей знать, что рис впитывает воду? Ниоткуда. В жизни такой крупы не видела, не готовила и не ела. Пошла чистить котелок в пруд и благополучно утопила его. Проклятая лягва квакнула под руку, котелок буль! и прощай. Паха с полчаса дрючком выуживал. С рачительным ведением хозяйства и сбережением пищевых ресурсов прокол вышел. Разделила банку тушенки на две части, одну в суп другую на потом. Заначка к утру протухла. Выходило надо было сожрать всю сразу. Из экономии.

От нечего делать, в спокойную и свободную минуту, Чили рассказывала Пахе про Armpit и про Сталкеров, Рапторов, Крестоносцев и прочих знакомых ребят. Рассказывала воодушевленно, в подробностях. О великих серых просторах, великих серых горах, великих серых реках, о коварных и кровожадных тварях.

Паха был хорошим слушателем. Инициативным. Не отмалчивался. Иногда спрашивал, иногда уточнял подробности и попусту не перебивал. Лишь однажды. Когда она вдохновенно повествовала об охоте на грозного тираннозавра, пожирателе всех и всего.

− А знаешь кто самый-самый?

− Динго, − уверенно произнесла Чили. Престозух может и выглядит ужасающе, но эти твари прикончили Феликса и гнались за ней.

− Москиты. В Неделю дождей их приносят ветра с Великих Болот. А с ними малярию. Раньше, говорят, хворь лечили. Сейчас нет. Гарантировано туда, − Паха указал в небо.

− Вот эти вот? — Чили на ногте показала размер опасности.

− Ага. Вот эти.

− И спастись нельзя? — недоумевала Чили. Москиты? Мелюзга!

− Можно. Если ветер будет дуть в другую от тебя сторону. Такое вот незамысловатое лекарство.

− Тупизм конкретный. Умереть от укуса какой-то малюсенькой, даже не твари − пакости!

− Конечно, глупо.

− И что совсем-совсем никаких шансов?

− Почему же есть один.

Какой способ он не открыл. Она, разобидевшись, не спросила. Хотя глупо обижаться и не на что.

Паха просто так не разлеживался. Занимался интенсивным лечением ноги − смазывал кедровой живицей из бутылочки и не расставался с биноклем, осматривая округу. Наблюдения настроения не прибавляли.

Хлопоты у костра доконали Чили. Чтобы не изводиться у огня в жаре, надо встать рано. А как встанешь, если спать охота? А спать охота, ночью комарье жрет и ничего от него не спасает. Пока растележишься (Пахино словцо) завтрак к обеду готов, обед к ужину, а ужин к первым звездам. Все бы ничего имей она возможность смыть с себя пот и соль трудов, но вода вот она под боком, а нельзя! Нельзя в реку! Хоть в болото-то, к лягве, можно?!

На все просьбы и требования Паха непреклонно отвечал так.

− Грей воду и купайся.

− Как же в котелке купаться, − злилась Чили.

− А так! В кружку и на голову. Или на ладошку и… Сказано, в воду не лезь, вот и не лезь. Я же терплю.

− Ты можешь полгода терпеть…

− За полгода не скажу, − припомнил Паха утешить исстрадавшуюся по мытью деву. − Однажды, почти два месяца воду только во фляжке и видел. Потом неделю откисал, из реки не выходил.

Второй вопрос, который оставался не решенным, вопрос возвращения. Чили даже пригрозила.

− Мне нужно к заводу! Нет!? Одна пойду!

− Зачем интересно знать?

− Там ребята.

− А они что там оставили?

− Надо.

− То, что надо давным-давно растащили. Еще до моего рождения. Боезапас подчистую вымели. Ни патрона не оставили. Нет там никакого завода, и не было. Склады армейские.

− А оборудование? Машины?…

Паха присвистнул — чего захотела!

−…Радиолокатор? Метеовышка?

Паха отрицательно замотал головой.

− Заводом называют из-за трубы. Она сама по себе торчит. Что-то строить собирались, дорогу с той стороны удобную проложили, да не успели видимо.

− Все равно пойду! — заупрямилась Чили. Обидно было не за вранье, что им скормили, за Рапторов… за Лонко и Юшенг, за Феликса…

Девушка с трудом сглотнула подступивший к горлу ком.

− У них даже оружия нет…

Паху не поколебать. Он не жалостливый, он просто давно на войне, где все против всех и редко кто прикроет спину.

− Тогда я сама, а ты…

Ей протянули бинокль. В тени покосившейся бетонной плиты, положив голову на лапы, лежала огромная псина.

− Не тебя провожать? — спросил Паха.

− Всего-то? — храбрилась Чили. — Одна.

− Один. Полоса на спине.

− Ну, он.

− Динго стаей живут. Не знаешь?

− И что делать? — не очень боевое поведение Пахи сбило Чили с толку. Автомат есть, патроны. За чем дело стало?

− Двигать в нужную сторону.

− Бежать?

− С этими, − Паха указал на пса, — лучший выход бежать. Близкий с ними контакт всегда не к пользе человека оборачивается.

Что она может ему возразить?

− А сможешь? С ногой, − где-то в её мыслях теплилась надежда. Если останутся, значит, вернутся.

− Придется смочь, − расплывчато ответил Паха.

Первое что он сделал, сходил к болоту и выловил лягву. Как умудрился непонятно. Чили не видела. Добычу завернул в мокрую тряпку, а поверх полиэтилен. На её немой вопрос зачем, так же немо ответил — надо. В том же болоте утопил вещи тюхалы. Закончив с приготовлениями и собрав пожитки, Паха придирчиво проверил рюкзак Чили. На два раза подергал ремешки, застежки, пуговицы.

− Терпимо, − таков его вердикт.

В уголья сунул сырую дровину, бросил охапку сырой травы. Костер задымил.

− Вроде мы еще здесь, − пояснил Паха обманку.

*** Город. В дни предыдущие.

Головач потыкал окурком в переполненную пепельницу, рассыпая жамканные фильтры и старые бычки. Долго, через нос, выдохнул последнюю затяжку. Помахал, разгоняя терпкий, махорочного привкуса, сизый дым. Курить он себе позволял, только когда не лез в подземку или тоннели.

Ему полтинник с хвостиком и хвостик скоро дотянется до шестидесяти. Наемник сед, хмур, зарос щетиной и устал. Люди его нисколько не знавшие, или встретившие впервые, пожалеют, дошел мужик. Головач никогда на жалость не разменивался. Как в землю кинут, тогда пусть и жалеют, плачут, красиво и длинно говорят. А пока жив… дел полно.

− Давай по последней, − предложил Головач. − Завтра рано на службу.

Варуша твердой рукой поделил остатки самогона. Капля в каплю. «По последней» по полстакана и вышло. Он противоположность своего командира. Такими восхищаются — все им по плечу: пить без меры, воевать без устали, терпеть зной и холод без ущерба для здоровья. С бабами без осечек. Хочется и можется. И даже через не хочется, по требованию. Но внешность обманчива. Копни глубже и окажется, достиг человек предела прочности. Или сопьется в год-два, или вздернется, или сгинет в одном из рейдов. Так вот Варуша от своего предела в полушаге, если не ближе.

− Чего бы хорошего….

− В самогоне? Отец любил. Память.

«У моста», не том что на Бульваре, а на Спуске, подавали напитки и получше картофельного первача, но Головач предпочел такой. В старой темной бутылке из-под пива, с бумажной пробкой завернутой в пленку. И посуда под разлив соответствующая — граненная и с рубчиком.

− Я про службу, − пояснил Варуша, хотя особых пояснений не требовалось.

− Про саму службу?

− И про саму и про Богуша. У него конечно денег две баржи и лодка. Но сам знаешь, не все за деньги и не за всякие деньги покупается.

− Хорошо сказал. Но деньги они… сами по себе деньги. Ресурсы, − с остановками говорил Головач. Нет, слова не подбирал. Реакция на хмель запинаться. − После Речного нас убыло, мы пообносились и растратились. А кто нас таких возьмет? Надо восстановиться.

− Но Богуш нанял?

− Нанял. По другим причинам.

− Его причины слепому понятны. Прижали его. А по каким ты подвязался на службу? И за каким…? Не поверю что по сиротской доле.

− Не верь.

− Подробности можно?

− А зачем тебе подробности, раз со мной остался.

«Темнит», − решил Варуша и сам тому решению подивился. Не водилось за командиром такого. Темнить.

По соседству загомонили, обсуждая городские новости. Сыпались имена, назывались улицы, звучали возмущения. Слева толстяк уткнулся вспотевшей мордой в тарелку и давился, жрал макароны с мясом. Ложка спешила ко рту быстрее, чем сглатывал. Шумно дышал носом, не поперхнуться едой. За толстяком весьма одинокая дама, из тех, что одиноки всегда, игриво болтала ножкой в ярко-красной туфельке. Её цепкий взгляд путешествовал по залу в поисках ночного заработка. Наемников она игнорировала. Безобразники, бьют и платят копейки.

− Зачем? Действительно, зачем? В спину не выстрелить, − признался Варуша. — Как Белому.

− Про Белого еще вопрос.

− Нет вопроса. Факт.

− Мутный он. Был.

− Не важно. Кто-то и наших его…. Свой прибрал.

− За меня переживаешь?

− Раз спрашиваю…

Хмельной разговор он такой. Зацепится за что и до утра об одном и том же языками ляскать можно. Можно и друг друга не слушать. Лишь бы говорить.

− Богуш… За ним власть.

− Только-то? — допытывался Варуша.

− Да.

− А то, что на фонарях людей развешивает без суда?

− Не я же.

− А то, что на продуктах наживается?

− Торговлю в убыток не ведут.

− А то, что своих за скот держит?

− Я тебе и толкую — власть, − не пробиваем Головач. Толи спьяну, толи действительно все равно.

− А с души тебя не воротит от такой власти?

− Меня, нет.

Головач запрокинул самогон в горло, долго выдохнул. Полез за новой сигаретой. Подкурил от зажигалки, затянулся. О чем-то сосредоточенно долго думал, роняя пепел в пустой стакан. Затем извлек из кармана потертый конверт. В руки не отдал, а положил на стол и толкнул к Варуше.

− Что это? Чаевые? Чтобы сопел в две норки да не рыпался?

− Посмотри.

Варуша извлек из конверта два древних пожелтевших снимка. В центре обеих участок стола и толстая банка с никелированной крышкой, проводами и трубками. На первом снимке, в банке плавает крупный эмбрион, на втором сформировавшийся головастик.

− Раздобыл по случаю, − рассказал Головач об обретении фото. И уточнил не маловажную для него деталь. — В Речном.

− И в чем их ценность? — присмотрелся Варуша к изображению. Нужные детали не выделил, потому сути не уловил.

− Первое даты. Разница в них. Между первым и вторым снимком три месяца срока. Второе папка рядом с банкой. Самый краешек.

− Ну, в папку-то не заглянешь.

− Нет необходимости. Значок на папке, − Головач потянулся и мизинцем указал где. − Проект Марбас.

− Наглядно, но не очень понятно.

− Страховка человечества. Никто не знал, чем закончится ядерный передел. Даже прогнозов не делали. Но посчитали необходимым, на случай если дела сложатся для рода людского крайне плачевно, осуществить названный проект.

− Искусственная жизнь? — догадался Варуша.

− Новые формы, − поправил Головач. — Которые будут жизнеспособны в изменившихся условиях.

− Белоглазые…, − осмысливал Варуша услышанное.

− Подозреваю не только они.

− Откуда подробности? Про проект.

− Когда-то ходил в зиму.

− Ты? В зиму? — изумился Варуша. Головача он уважал. Иначе давно бы переметнулся к другому. На опытных гусятников везде спрос. То, что командир побывал в зиме и слухов таких не слышал.

− А что удивительного?

− Да, нет. Ничего.

Головач покрутил пустой стакан. Вытряхнул пепел на ладонь, слизнул. От изжоги помогает.

− Богуш сидит сверху и может помочь разобраться в том, что затевается внизу. Пока обстановка не вышла из-под контроля. А она выйдет. Обязательно.

− Хочешь сказать, лаборатории упрятаны в подземке?

− Скорее имеют в нее выход. А вот где упрятано, я бы и хотел выяснить.

Про то, что он еще хотел выяснить, пока помалкивал. Фотограф банок невольно запечатлел свое отражений на никеле крышки. Отражение крохотное, но при помощи увеличительного стекла разглядишь, щелкнувший спуском не очень похож на человека. Нужна была техника способная обработать крохотный портрет. Головач надеялся получить её у Богуша.

− Что это тебе даст…. Нам даст…, − своевременно поправился Варуша. У вольных стрелков всякое слово… не золото, прошли те времена… добрая пуля.

− Если ничего не предпринимать, точно ничего не даст. Повторится, как в Речном.

− Справимся.

− Здесь не Речной.

− Мир большой, притулимся.

− Предки тоже так говорили. Но почему-то не ужились.

− Сомневаюсь, что Богуш потратится, − заверил Варуша. Кое-какие знакомства он уже свел и успел перетереть пару тем. Кто, да что, да почему.

− Добровольно, нет.

− А что его заставит?

− Все власть предержащие одинаковы в одном. Они любят спокойствие.

− И попить-поесть…. Выступишь гарантом?

− В меру моих скромных талантов.

− А что предпримешь если подтвердиться.

− Спущу вниз реку.

Быстрый ответ означал одно, Головач давненько обдумывал подобный шаг.

− Затопишь подземку? Позволят?

− А я буду спрашивать?

− Получается, мы здесь крепко заякорились.

− Не думаю. Город который забыл свое имя, как правило, существует недолго. Не спасет ни Старый Кремль, ни величественный храм. Они и имя Святого не помнят…. Но не важно…. Время прежнего бога прошло. И еще вопрос, нужен ли новый?

Головач, собрал снимки в конверт и поднялся из-за стола. Не прощаясь, неторопливо похромал к выходу. Сейчас он показался Варуше неприятно старым. Наемник проследил за командиром. Тот остановился перед дежурившей у двери шлюшкой и сунул ей денег. От потребности помочь. Женщина признательно скривилась. Во рту у нее отсутствуют передние зубы и улыбаясь до ушей дефект не скрыть.

− Все хотят выглядеть лучше чем есть на самом деле, − проговорил Варуша самому себе, оценивающе оглядывая зал забегаловки.

В список «все» Головача не включил. И Паху тоже. К чему парень вспомнился?

7

К полудню местность потеряла всякую привлекательность. Останки цивилизации повсюду. В провалившийся асфальт дороги вылезли тополя и сорняки. На обочине разбитый и сожженный пикап, ткнулся мордой в столб. Кабина всмятку. У водителя и у пассажира ни шанса остаться в живых. Чуть дальше, задрав колеса, лежит минитрейлер. В кювете − БМП. В борту пробоина от кумулятивного снаряда. Машина выгорела изнутри. Прострелянные мешки блок-поста вытекли песком. Пулеметное гнездо смяли направив бензовоз. Разорванная цистерна похожа на причудливый цветок. Железные лепестки торчат в стороны, выржавев от непогоды до дыр. На перекрестке причудливое месиво из легковушек, школьного автобуса и армейского грузовика. В транспортную пробку, на всем ходу врубился танк. Сама бронетехника, разувшись обеими траками, сползла в яму от авиабомбы, задрала ствол в призыве помощи. В придорожной кафешке выхлестали стекла. Металлический каркас похож на чудовищного паука, увязшего в бетонной луже.

Деревянная пристань…. Пирс снесен. Сваи поломаны. Остальное сгнило от времени. Затопленный катер торчит в середине протока. На корме, сквозь ржавые натеки, проступает надпись «Амелия». Выше по течению, днищем на берегу самоходка. В прореху борта виден трюмный хаос. Сорванный ударом двигатель, собрал переборки в носовую часть судна.

Бывшая транспортная развязка — груда обломков из бетона, кусков железа, пластов асфальтового покрытия, сплющенных кузовов и клочья фюзеляжа истребителя.

Разрушенный взрывом склад…. Контейнера покорежены, раздавлены, разорваны, разваляны. Козловой кран ассоциировался со сторожевой собакой. Мост задран. Опоры со стороны кабины стоят на рельсах, вторые разъехались.

Улица. Садовая. Пустующие дома правой стороны в испуге смотрят выбитыми окнами через дорогу. Пирогель штука серьезная. Там где жили люди черное выжженное поле.

На месте бензоколонки огромная воронка. Согнутый столб с жестяным указателем направляет вниз. От ветра указатель гремит оглушительно и мерзко.

На бордюре висит внедорожник. В лобовом стекле дыры от пуль. Чили вытянула шею, поглядеть в кабину. Осколки и череп на приборной панели и ребра на рулевой колонке. Оторвавшаяся спинка переднего пассажирского сидения смяла детское кресло.

− Тут что война была?

− Нет, баловались, − сердится Паха на глупейший вопрос.

Чили вспомнила несколько фильмов. Действительность ужасней. Может, потому что видишь воочию, а при желании прикоснешься рукой, воспримешь чувством. Ведь развороченный взрывом гараж не декорация, а всамделишный. И войти можешь. Только что увидишь? Обрушенные полки, заполненную землей и хламом смотровую яму, сгоревшую на половину большую игрушку, свернутый в дугу детский велосипед?

Чили неприятно тут находится, и она буквально «дышит» Пахе в затылок.

− На шею не сядь, − ворчит он.

Перешли через бетонную трубу. Эхо громко гуляет в полой конструкции…

− Помнишь ты про зиму говорил… Это город?

− Нее…. не город. База военная.

− Название необычное…

− Там все необычное. Снег лежит не тает. Ни весной, ни летом. Потому так и зовут.

− Настоящий снег?

− Откуда настоящий. Хымческий.

«Хымческий… Химический», − передразнила Чили рассказчика, но не вслух. Обидится, перестанет рассказывать.

− И что там? Слалом и биатлон?

Паха не подал вида, что не понял, о чем она говорит.

− Еда какая никакая, пайки армейские, оружие, приборы, вещи необходимые, лекарства. За ними тюхалы и лезут. В нормальном уме туда никто не попрется, − впервые парень был столь многословен. — Вообще подобные места по разному называют. Кемпинги, гарнизоны, зимы, кладбища и кубышки. На кемпингах давно все растощили — ржавого гвоздя не добудешь. Если только случайно нычку. В гарнизоны трудней попасть, вкруг них минные поля, датчики, автономные огневые точки. Обычно ждут, когда кто-то тропу пробьет или техника откажет. Там много чего пригодиться может. В зимах все хымческой дрянью обсыпано. Порой ни травины не растет. Туда такие как тюхала ходят, за товаром. Сразу не околеешь, так болячек наживешь. Кладбища что-то типа свалки. Всякой хрени свезено и стаскано — горы! Если поискать, чего ценного надыбаешь. Как повезет. Кубышки, тут уж неизвестно что. В них входа нет. Сказывают можно попасть, если тоннель пробить. Так кто бить будет? Да неизвестно стоит ли вкладываться? Вдруг хуже зимы окажется.

Чили слушала и не слушала его. Как на уроке. Там много о чем говорят, а вот пригодиться ли? Она не уверена. Рано или поздно она вернется домой. Вернется. А там ничего нет. Ни кемпингов, ни кладбищ, ни зим.

− И много таких мест? — спросила она, не молчать. Раз уж сама завела разговор.

− Загнуться хватит, − Пахин бесхитростный ответ.

Выложенная плитами набережная частично съехала в воду. Плиты расползлись, в швах трава и сор. Дальше путь только хуже. Ивы макают ветки в воду. Лопухи застят землю. Как почетный эскорт вдоль изгороди стоит гвардия золотарника. Желтые конуса метелок качает ветром. Паха забирая вправо, лезет в кручу, обойти труднопроходимые заросли.

Чили здорово устала, но не теряет дистанцию. Паха на нее обернулся самое большее раз-два. Наблюдая кислый вид девушки, у которой нет-нет начинали блестеть глаза, парень сжалился.

− Эх, время поджимает… Ладно, пойдем, покажу что-то.

Что-то оказалось армейским вертолетом, лежащем неподалеку от берега кверху брюхом. Паха балансируя по хвосту машины помог взобраться Чили, и поддерживая за руку, провел к люку в корпусе. Откинув тяжеленную крышку присмотрелся к темноте, принюхался.

− Осторожно, не ударься.

Рюкзаки они побросали у входа и дальше пробирались налегке, сбивая колени и ладони об острые углы.

− Глянь-ка.

Чили обалдело уставилась. Даже рот от удивления открыла. За лобовым стеклом виделся пятачок подводного мира. Удивительного мира! Темно-зеленые стебли роголистника напоминали павлиньи перья. Полупрозрачные желто-зеленые листья стрелолиста похожи на узкие ленты. Они качаются и колыхаются в такт спокойному течению. Между иголок тонконогих хара шныряют верткие красноперки. В зеленой копне кладофоры маскируется щуренок. Небольшой, но зубастый. Девушка зачарованно коснулась рукой стекла. Так велико желание убедится в реальности происходящего. В ярко-зеленом нитчатом шелковнике игрались плотвички. Плавали парами, синхронно блестели серебристыми боками. А то разворачивались, вставая нос к носу, будто целовались. Рядом со стеклом лениво проплыл линь, в чьи жабры набились конские пиявки. Когда длиннющая нитка червя-волосатика прилипла к стеклу, Чили инстинктивно отдернула руку. Живая нить растянулась не меньше метра. Пролегла длинной трещиной по стеклу. Боковым зрением Чили увидела, мелькнула пятнистая саламандра, отгоняя от какой-то падали прудовника.

Девушка не могла насмотреться спрятанной от человека красотой.

− Пошли, − позвал Паха. — В другой раз долго побудем.

Он обманывает, как обманывают маленьких детишек. Обещает то, в чем не уверен. Будет ли вообще следующий раз. Но она ему благодарна и за его обман и за демонстрацию чудес. Настоящих. Всамделишных.

Потерянное время наверстывали быстрым шагом. Паха даже горошину съел, иначе бы выдохся через полчаса.

Противоположный берег, неприветливый и мусорный постепенно приближался. Много руин, много покареженного металла, достаточно разбитых машин. Русло долго державшее дистанцию берегов, стало сужаться и мелеть. В воде хорошо видны перистые листочки урути и мелкие листики элодеи. Между ними снуют рыбки и рыбы. Рыбки это шустрые серебрянки размером с ладонь, рыбы − здоровенные увальни в локоть.

− Здесь перейдем, − выбрал Паха место для переправы. Донного ила меньше, заплески шире, гальки больше.

Он скинул понягу, оглядел берега во все стороны. Обычно и с пристрастием в бинокль.

− А почему здесь? — спросила Чили, роняя с плеч свой рюкзак. Надоел хуже горькой редьки. А ведь весу всего ничего.

Вслед за Пахой подобралась к воде. Он дно просмотреть проверить, она на отражение глянуть. Ей нравилось. Боевое отражение! Самое что ни есть сталкерское!

− Мелко. По пуп, не выше, − определил Паха глубину.

− И искупаться можно? — завела старую песню Чили. Странно. Воды полно, а лишний раз не подступись. И не говорит почему.

− Не здесь точно, − звучит категорический отказ.

Паха завязал узел на рубахе и поддернул повыше. Разулся и стянул штаны. Полез в понягу достал банку с вазелином и пленку.

− А ты чего? Особое приглашение?

− Объяснений достаточно будет.

− Объясняю, шкеры снимай.

− А в них нельзя?

− Было бы можно, уже бы перебрались, − Паха указал на противоположный берег. — Здесь не щитени или волосатики. Планарии. Они на любой темный предмет кидаются. Брезент проедают, − рассказывал Паха, занимаясь собой. — Гидрокостюм подсовывали, в марлю превратили.

Чили неохотно последовала его примеру. Разулась, стащила брюки. Босым ногам горячевасто стоять на разогретом камне.

Дальше творилось удивительное и это мягко сказано. Паха стащил трусы и (хоть бы в сторонку отошел!) принялся намазывать ноги, пах и ягодицы. Густо и тщательно.

Чили кашлянула. Вроде он тут не один, массажем и умащением заниматься.

− Не кашляй. Скромность свою прибереги для другого случая. Видишь, как делаю? Вот и не стой столбом!

− И мне белье снимать? — уничижительно произнесла она, разглядывая худосочный пахин зад. На иллюстрациях мужики посимпатичней выглядят. И впечатляют больше.

− И тебе. И поживей.

− Не вижу необходимости.

− Увидишь, − заверил Паха, тоном человека понимающего, о чем говорит.

Иногда нашими поступками движет желание кому-то что-то доказать. Иногда это не очень плохо.

Чили рассердилась. Раз так! Ну и хер с тобой! Махом стянула стринги и принялась намазываться. На всякий случай стала боком. В профиль все-таки не так фотогенично. Мазала осторожно, двумя пальчиками.

− Ты что? Безрукая? — не выдержал Паха.

Немало не стесняясь (мужики все такие − ни стыда, ни совести!) подошел, сунул в банку пол-ладони и довольно быстро извазюкал её вазелином. Сверху припорошил пылью и песком.

− Дальше сама, − предоставил он самостоятельность, добравшись до мест прикрытых ладошками.

− Какой-то сервиз не полный, — старалась Чили не терять самообладания.

Почему подпольная эротика щекочет нервы и вызывает остроумные комментарии, а всамделишная, на пустынном экзотическом берегу, мурашки и желание провалится от стыда?

− Могу и полный, − обещает Паха без всякого юмора.

− Спасибо не надо. Я стеснительная и краснею.

Юморить не пахино призвание. Само напрашивающееся «В каком месте красно?» вне диалога.

Первый этап завершен и Паха растянул кусок пленки. Обернул Чили. Получилась на половину мумия, на половину человек. Поверх пленки нанес второй, пожиже, слой вазелина и снова обсыпал песком. Придирчиво, не обращая внимания на протесты Чили, обсмотрел, не пропустил ли что. К её сожалению, полиэтилен обладал преступной просвечиваемостью.

Подал рюкзак.

− Держи над головой. Если вздумаешь падать, лучше его брось. Смотри, чтобы вода выше пленки не поднялась. Понятно?

− Куда понятней, − недовольно ответила Чили. Устроенный маскарад с переодеванием ей не нравился. Может, решил подшутить? Заставляют же морские волки неопытного юнгу, потехи ради, якорь точить для «мягкости вхождения в грунт».

Паха подобрал с берега горсть гальки, подошел к кромке воды. Постоял секунду, выдохнул, словно накатил двести грамм спирту.

− Готова? — спросил он у Чили.

Съязвить у нее не получилось. Голос выдал крайнее внутреннее напряжение парня.

− Да.

− Рядом держись.

Паха осторожно вступил в воду. Не торопился, но и не медлил.

− Не вздумай мочиться, − пристрожил он.

− В полиэтилене-то? — взъелась Чили. Не верила, что пахино шаманство есть печальная необходимость.

− А хоть в чем. Не в этот раз, так в следующий. Просто запомни на будущее, − наставлял Паха, бросая камешки то в одну, то в другую сторону.

Чили видела, на каждый бульк, к месту падения, устремляются быстрые блики, светлые и темные. Не однажды рядом с ней проносилось нечто напоминающее копну спутанных ниток.

Когда выбрались на берег, Чили завизжала от испуга. Её ноги покрывал слой шевелящихся длиннотелых тварей, похожих на многоножек. Только вместо лапок, плавники.

− Руками не трожь! — окрикнул её Паха.

− Мамочки, − Чили бросила рюкзак, стиснула кулачки и прижала к груди. Её затрясло от омерзения и ужаса.

− Вот именно, мамочки! — достал нож Паха. — Стой и не дергайся, а то порежу. Еще хуже будет.

Чего будет хуже, она и представить не могла.

Быстрыми, но осторожными движениями Паха счищал вазелин и беснующихся планарий. Вжик! Вжик! скользил нож. Некоторые попадали под лезвие и легко распадались на части, выстреливая густой темной кровью. Соскоблив живность, принялся разматывать полиэтилен. Чили не противилась. Вопросы приличия и стыда даже не пришли ей в голову.

Одну из тварей, нанизав на кончик ножа, Паха приблизил рассмотреть.

− Так и думал. Больные. Караг, сучий кум!

Чили не до пахиных ветеринарных наблюдений за здоровьем водяной мерзости. Её трясет и колотит.

− Ни за что не цапнулась?

− Мм…, − мыкнула она в непонимании.

− Дай, гляну.

Паха заставил показать ладони, растопырить пальцы. Поддернул тельник и куртку повыше. Лишь потом содрал последний слой полиэтилена.

− Одна-две ерунда, − успокаивал Паха. — Вот когда их десяток и больше. Кровью истечешь. Не свертывается. Хоть прижигай, хоть зашивай. Только укус вырезать…

Паха покрутился, осматривая свои худые ноги. Потер под коленом.

− Сами по себе кровососы не особая беда. А вот караг… Паразит на них. Вот это хрень полная. Доведется, покажу, что бывает с теми, кто его подцепил.

− Как Рэнс? — спросила она, вспоминая червей во рту тюхалы.

− То не караг. Рэнс просто счастливчик, легко отделался.

Обтеревшись пучком травы, Паха привел себя в порядок. Глянул на топчущуюся в нерешительности Чили. Она не осмеливалась что-либо предпринимать. Можно ли одеваться? Лишь отпустила узел куртки, немного прикрыться подолом.

Вряд ли из сочувствия, Паха полез в понягу и достал какую-то тряпку. Скомкал и кинул Чили. Та подхватила, расправила. Мужские хэбэшные трусы.

− Надевай. А то спаришь синтетикой свое бритое богатство.

− Это что ли одевать? — возмутилась Чили. На счет спаришь прав! Углядел все-таки бесстыжая морда!

− А что такого? Они чистые, − искренне недоумевал Паха.

− Они мужские, − с сарказмом ответила она. — Если ты не в курсе.

− Так шорты вроде тоже не для женщин придумывали, − ответствовал он.

Пришлось распрощаться с секси-туалетом и напялить широченные мужские труселя. Футболистка прямо!

Едва успела надеть штаны и зашнуровать берцы − визитер. На противоположный берег, откуда они переправлялись, выбрался динго.

− Смотри! — попятилась Чили.

Здоровенный пес сунулся к воде. Не лизнул и лап не замочил, принюхался.

− Не дурак, − одобрил Паха осмотрительность зверя.

Пес отошел от берега, словно для разбега.

− Прыгнет! — предупредила Чили.

Пахе не до пса. Достал сверток с лягушкой, несколько раз ткнул ножом. Запихал под тряпку камень потяжелей и зашвырнул в воду.

− Теперь точно нет. Ни он, ни они.

Чили вначале не поняла, о ком Паха толкует. Но меньше чем через минуту на берегу уже кружило больше десятка псов. Крупных, хищных, агрессивных, рыкающих.

− У тебя же автомат! — удивилась Чили бездеятельностью Пахи.

− В них стрелять себе дороже. Всех не положишь, а там дальше… − Паха сдержал жест не показать где, — переправиться смогут. Знаешь как? Своего в воду загонят и по нему, как по камушку прыг-прыг. А так глядишь отстанут.

От берега по руслу ручья, как по аллеи. Сверху нависает серебро тополей, с боков тянуться ивы, под ногами камни и хиленький поток.

− Если шишка вздуется или чесаться начнет, сразу говори, − на ходу устрожал Паха спутницу.

Чили промолчала. Экономия дыхания и сил. Ей все время хотелось оглянуться.

− До леса дойдем, отдохнем, − пообещал Паха. − Километра четыре будет.

От ручья в каменистую балку. Из балки к околкам черемух, к заброшенному водоотводному каналу.

Когда вышли к лесу Чили расстроилась. Лес ей представлялся темно-зеленым, мрачным, тревожным. Стонущим от ветра и дождя. Как в «Рэмбо». Но на небе ни облачка. Кругом светлые березы и осинки. Сам лес напитан солнцем и птичьим гомоном. Несерьезный лес. Не чувствуется в нем остроты бытия и конфликтности.

Паха управлялся с костром. Воду во фляжке сунул прямо в пламя.

− Закипит, чайку сварганим.

Повесил котелок, отмерил из другой фляги воды.

Такой суп и дурак сварит. Бах сублимированной гречки, швырь соли, сыпь перцу! Потом извлек берестяной туес. Отнял крышку и влил в готовку темной жидкости с порезанными вроде как грибами.

Чили варево понравилась с первого хлебка. Еда пахла дымком, приятно обжигала и, не смотря на скудность ингредиентов, вкусная.

− А что за грибы? — подцепила она коричневую дольку.

Дома, в тоннелях, грибы тоже выращивали. Пахли они не столь ароматно, вкусом были бедней.

− Грибы и грибы, − увильнул Паха от прямого ответа.

− Ой, ли? — пристала Чили. В силу любопытства и вредности характера.

− Не отвлекайся. Когда я ем, то глух и нем? Не слыхала такую пословицу?

− Детский сад не разводи, взросленький вроде. За голыми девочками подглядываешь.

Паха покачал головой. Вот наказанье-то. Не переспорить, языкатую.

− Думаешь, вкуснее будет?

− Может и будет, − не отступалась Чили. Во всем надо идти до конца! Так учила их преподаватель биологии, а весь класс понимающе хихикал.

− Семенники это. Петушиные.

Через два черпка девушка отложила ложку.

− Аппетит пропал? Знал бы, раньше сказал, − сокрушался Паха, хлебая суп. — А то одна юшка осталась.

Чили изобразила кислую улыбку. А мне по барабану! А мне хоть бы хны!

— В следующий раз глаза тебя завяжу, − пообещал Паха. − Вопросов много задаешь. На ощупь есть будешь. Мимо рта ложку, небось, не пронесешь.

По окончанию обеда — обязательная веточка полыни.

− Я от нее через час есть хочу, − пожаловалась Чили.

− И хорошо. Голодный быстрее шагает.

В лесу жара не так чувствуется. Тень, ветерок, от травы сыростью тянет, прохладой. Чили подсунула рюкзак под спину.

Ветер колышет ветки. Солнечные лучики скачут по одежде. Нет ничего лучше, чем после обеда предаться легкой беседе.

− А как теперь к заводу?

− Если только обратно.

Но обратно Чили категорически не согласна. И не динго её вовсе пугают. Как вспомнит копащащихся на ней планарий….

− А другого пути нет?

− Есть, но это долго.

Паха стелет тряпицу подле себя и начинает разбирать автомат, бормоча под нос.

− Отделить магазин… Вынуть пенал… Отделить шомпол… пламегаситель… крышку ствольной коробки….

Чили попробовала повздыхать. Жалобно-жалобно. Но ничего не добилась. Если нельзя действовать напрямую, то что мешает в обход?

− Ты говорил в город идешь.

− Имел такую мысль.

− А если попросить, помогут?

− Смотря, что предложишь. Они чужакам не шибко рады. Понастроили заборов, обложились баррикадами. Весь мир в прицеле.

− Почему?

− Оплот цивилизации.

− А как там, за забором? Дома, люди? Красиво? − она припомнила красочные картинки ночных городов.

− Большую помойку напоминает.

Соображение попросить помощи показалось ей перспективным. Если наладить связи, много чего хорошего может получиться.

− А кто такие гусятники?

− Наемники. Кто платит за того и стоят. Дорого берут.

− А караванщик?

Паха заново разобрал автомат.

− Человек, который берется кого-нибудь доставить в определенное место. За плату или услугу.

− Тебя Рэнс за караванщика признал?

− Без надобности мало кто по долам по лесам шариться. Или работа или в бегах. Экскурсантов нет. Про город так брякнул, чтобы меньше спрашивал.

Паха явно чего-то недоговаривал. Скрытничал.

− А про Речной? — продолжала Чили пытать парня. Если домой не скоро, надо информацией разжиться.

Паха помрачнел, но ответил.

− Постреляли малеха.

− Тебя там ранило?

− Там-там, − поспешил согласиться он.

− А, правда, что динго такие сообразительные?

− И злопамятные и странные… Детей не трогают.

Чили его слова поразили. Верить или нет, она не определилась. Пока что Паха ни в чем не обманывал. Ну, если не принимать во внимание (а как не принимать!) что продал её тюхале.

− Откуда известно, что не трогают?

− На собственной шкуре испытано, − прозвучал неожиданный ответ.

Закончив играться с автоматом, Паха лег, заложил руки за голову и смотрел в небо. Почти не моргая. Чили тоже посмотрела. Что там? Высоко кружит птица.

− Постричь тебя надо, − заявил Паха, отрываясь от созерцания птичьего полета. − С такими патлами в лесу…

Обрезать волосы? Да за эту трехцветную красоту она полгода скандалила с матерью! Впервые ослушалась отца! Её к директору водили. Дразнили «полосатой»! Она столько вынесла, вытерпела и обкорнаться? Ну, уж фиг!

− Лучше я еще разок публично разденусь.

− Я серьезно, − привстал Паха на локте. — Лес не берег. Своего дерьма хватает. Клещуки, овода. Думаешь, я спроста вот таким хожу? Или тот же Рэнс. Заберется клещук в волосы, вопьется и не заметишь. Или овод личинок отложит. С кулак дыру выедят в черепушке.

Чили замялась. Решительности отстаивать права и свободы поубавилось. Как поступить? И прическу жаль и клещуков кормить не охота. И дыра обаяния не прибавит.

− Так что? Я не сильно коротко. Я понимаю…, − пообещал Паха.

− Стриги, если умеешь, − согласилась Чили, припомнив речных тварей.

Паха перевел дух. Думал, перепираться начнет. Он достал обломок расчески и ножик. Поддел прядь. Провел ножиком, будто точил. Шиииик! и отпали разноцветные локоны. За пять минут управился.

Девушка провела ладошкой по стрижки. Новобранец! Равняйсь! Смирно! Рядовая Чили к прохождению службы готова!

Глянулась в протянутый ей кусочек зеркальца.

− Годится, − одобрила она, хотя прическу жалела. Бело-красно-синее знамя протеста против обыденности существования уничтожено! Она покрутила зеркало. Картинно вздохнула. — Красоту ничем не испортишь.

− Отрастут, − посочувствовал Паха.

− Ладно, не утешай. Не беременная, − отвергла Чили участие.

На сборы десять минут. Паха по возможности замаскировал следы их пребывания. Подумал, поморщился, словно принял не лучшее для данного времени и места решение и извлек из поняги флакончик.

− Керосин, − протянул он. — Намажься. Шею, руги, ноги, пояс. В мотне.

− Это у вас мотня, − приняла Чили флакон. — А у нас промежность.

− Ну, вот там и мажь.

Керосин жидкость не особо ароматная. Но в лесу не на королевском балу. Чили старательно намазалась. Паха проследил, чтобы месту спора уделялось должное внимание.

Убрав первобытный репеллент, Паха напомнил.

− Правило тоже. Я иду, ты за мной. Ничего не хватать и в рот не тянуть. Ягоды или плоды. Под ноги смотреть. На колючки лучше не наступать. Малинники и виноградные лозы обходить.

− Обойду, но не знаю что это такое.

− Я покажу.

Кипень листвы над головой пронизывали лучи солнца. Лес полон солнечных нитей. Их, то нет вовсе, то сплошь золотая пряжа. Чили залюбовалась лесом. Может он и не как в кино. Но так даже лучше. Таким о нем говорят в сказках. Добрых сказках…

− Ты рот не разевай, − окликнул её Паха. — И под ноги смотри.

Чили уперлась взглядом в густой кочедыжник. Мимо шмыгнула стрекоза. Яркая, как радуга, длиннокрылая и большеглазая. В ее глазах, как в миниатюре отразился лес, поляна и крошечная фигурка Чили.

− Пучеглазка, − залюбовалась Чили летуньей и пригласила сесть, протянув руку.

Паха отогнал стрекозу и предупредил.

− Смотри, цапнет.

Чили непонимающе уставилась на него. Кто цапнет? Стрекоза? Утвердительный кивок головой. Про нее и речь.

− Для нее блескушка сигнал к атаке.

Сразу припомнилась пахина просьбу снять каффу. Так вот он о чем! Девушка заспешила нагнать те несколько шагов, что отстала.

− Пистолет не посеяла?

− Зарядил бы. Чего с пустышкой то болтаться.

− Всему свое время.

Не было печали, привязалось комарье. Кружило у лица, лезло в глаза, в нос.

Чили отмахнулась раз другой. Задела ветку. Сломала, отгонять.

− Оставь.

− Кусаются твари!

− Раззадоришь только. Найдем муравейник, что-нибудь придумаем.

Усилием воли Чили прекратила сражаться с крылатыми живоедами. Обрадованное комарье садилось на кожу, впивалось. Брюшки розовели и раздувались. Терпеть их выше всяких человеческих сил, но терпела, костеря и кровососов и Паху.

Тот шел, не обращая на неудобство внимание. Чили казалось, его и не едят вовсе. Все вокруг нее собирались. Но потом сообразила Пахе комариные атаки пустяки, не проглядеть бы важного. А он слушал, выглядывал, пытался угадать.

На поляне предусмотрительно обошел павшее и отрухлявевшее дерево.

− Гнездо гадюки, − пояснил он свою осторожность. − Их тут на каждом шагу по десятку.

Его предупреждение заставило Чили смотреть во все глаза. Она едва не вскрикнула, когда в траве наступила на зазеленевший от времени сук. Гнилушка миролюбиво хрустнула. Чили испытала некоторое удовлетворение. На тебе! На! Потопталась она унять испуг.

Показал Паха и малинник. Вроде с виду обыкновенная колючая поросль в красивых ягодках и цветочках. Если бы не скелет опутанный побегами. Скелет крупный, олененка. Чили даже отвернулась. До того неприятно.

По подлеску долго бродить и хороший ходок умается. Когда наткнулись на небольшую полянку, остановились передохнуть. Чили спросила у Пахи.

− Откуда ты знаешь…. Про лес?

− Абориген я, − не весело пошутил он, отпивая из фляги и подавая ей.

Чили приняла воду и тоже отпила, не обтерев горлышко как прежде.

− Я серьезно.

− Оттуда и знаю. Из леса, − неохотно признался Паха.

Брошенный лагерь открылся сразу. За кустами лещины. На поляне шалаш, у входа кострище. К земле, грубой, наспех оструганной вагой, приколот человек. Фигура обозначена плотной зеленоватой массой. Мхом или лишайником.

− Вот это и есть караг, − указал Паха на холмик. Поднес руку к зелени. Листочки подтянулись вверх. — Хорошо не мучился. Прибили. А так бы бродил зазеленелым. Некоторые до года живут в таком виде. Жаждой мучаются. Из-за этих. Что бы значит, поближе к воде держался.

Чили смотрела издали, не подходила.

− Так он не опасен. Жжется как крапива. Волдыри потом мокнут и все. Вот когда спору планария занесет, тогда да. Кранты!

Заночевали они тут же в шалаше. В узком пространстве Паха расстели дождевик. Краев едва хватило накрыться.

− Только не возись? — попросила почитательница леди Чаттерлей.

− С чего?

− Ну, вдруг, − многозначительно намекнула Чили.

Надо же с мужиком спать укладвается! По прежней жизни на месяц секретов с подружками делиться.

− Ой, да ладно, − отмахнулся Паха, поворачиваясь спиной.

Утром она скинула его руку со своего плеча.

− Свобода личности гарантируется конституцией и охраняется законом. Читал? — и прикусила язык. Совсем упустила, спутник у нее неграмотный.

Паха ничего не ответил. А чего отвечать? Чего голову сорить? Грамотность умению слабая поддержка.

Холодный туман заползает в шалаш, лезет под дождевик. Сколько не дрожи, не согреешься. Приходится вставать.

Поели-похватали. Банку скумбрии (Пахе не понравилась, разве то рыба?) пополам, галет погрызли, воды попили. Приятного аппетита и на этом все! По дороге Паха срубил дудку борщевика, очистил, угостил Чили.

− Митамины.

− Витамины, − поправила его Чили.

− Я и говорю… польза.

Спустились к березняку, через ручей прыг-скок наверх к опушке. Дальше через папоротниковые джунгли.

В середке проплешины рос дубок. К тонкому стволу привязана лента. Материя вылиняла и почти истлела.

За все время в дороге, Паха впервые потерял осторожность. Протопал к деревцу, словно торопился к старому знакомому. Чили не отставала.

Лента на дереве не просто лента. Амулет или подношение. К стволу привязаны пряди волос.

Паха обращался с дубком как с живым существом. Потрогал листок (рукопожатие), обвел рукой (обнял), потряс ветку (похлопал по плечу).

− Тотем? — спросила Чили, не припомнив названия подобного место.

− Угу.

− А чей?

Чили подумала, не расслышал, долго молчал.

− Самоедов.

− Так тут люди живут?

− Жили.

С каждым ответом Паха смурнел. На последний: «А где они сейчас?» не захотел отвечать.

Лес потемнел. Березу и осину вытеснили дубы. Словно рубеж положили. Где расти сорным деревам, а где им. Необычно идти мимо неохватных гигантов. Могучие стволы редко в обхват. В три-пять, а то и более. Лес на удивление чист. Подлесок измельчал, идти легко. Комарья тоже поубавилось. Наелось-напилось наверное.

Легкая всхолмленность, то вспуск, то вподъем, дыхания не сбивало и Чили начинало нравиться шагать по лесу. Не жарко и не потно.

Отклонились посолонь (опять Пахино словцо). Лес редел, перемежевывался березняком и кустарником.

Паха споткнулся (Чили так показалось), присел, приложил ладонь к земле. Быстро огляделся и, отбросив всякую неспешность, потрусил к неохватному дубу. Старому и крепкому.

− Залазь! Живо.

Расспросы пресек торопливым потом-потом! Подсадил.

− Будьте любезны следить за руками. Куда кладете и за что беретесь! — выговорила ему Чили.

Мужские фокусы она знает досконально. Эти джентльмены чего только не придумают. На физ-ре и на турник подсадят и на канат.

Пахе некогда. Он буквально запихивает Чили на нижний ярус.

− Выше лезь!

− А если упаду?

− Лезь!

Кое-как взобралась. Ветки под ногами норовят выскользнуть, из рук − вырваться. Падать не высоко, но все же падать!

Паха закинул ей вещи.

− Держи, не урони!

− А ты куда?

− Не закудыкивай! — торопился Паха.

На краю поляны срезал побег лещины. Рывком стянул с себя рубаху, на ходу переложил содержимое карманов. Расправил одежку и надел на ветку. Неказистое чучело трепало рукавами. Осторожно, с запасом, обогнул лозы дикого винограда. Быстро заплел ветви вяза, укрепил чучело в горизонтальном положении. Бегом обратно. Чили едва не вскрикнула увидав как одна из лоз шевельнулась к Пахе навстречу. Тот обманку узрел, перепрыгнул. Не удачно. Схватился за бок. Пригибаясь, нарубил мелких веток, нахватал папоротника, надрал копытника и, маскируя, накидал на виноград. Уже уходя, надел на тонкую осинку свою бандану.

− Паха! — окликнула в волнении Чили.

В просвете между дальними деревьями мелькнула крепкая щетинистая спина.

Паха добежал до дуба. Подпрыгнул, зацепился. От резкой боли пальцы едва не разжались.

− Когда же это кончится? — простонал он сквозь зубы.

Чили рискуя свалиться, подхватила его, помогла. Паха трясущейся рукой достал сверточек, отсыпал горошину и заглотил. Девушка подала ему воды. Запил и благодарно кивнул.

Здоровенный крёх[17] вылетел на поляну, тараня кусты и березовую мелочь.

− Керосин учуял, − с сожалением произнес Паха. — Быстро он….

Крёх сунул морду в землю. Подцепил клыком дерн. Скинул пласт, растоптал-разметал копытами.

− Сейчас, разойдется, − закусил Паха губу, наблюдая за движениями животного.

Зверь недовольно уикнул и взбрыкнул в ярости. Первой досталось осинке в бандане. Подхватил под корневище, выдрал. Обратил в прах и деревце и ткань. Не удовлетворившись, метнулся по поляне, распутывая след человека. Не мудрен след. От крепкого удара дуб содрогнулся.

− Ой! — вцепилась в ветки Чили. Паха едва успел подхватить вещи.

− Держи сказал! А то вмиг оприходует.

Беснуясь, крёх драл кору с дерева. Из-под огромных клыков щепки и ошметки летели, что от хорошей пилы.

Паха вытащил из поняги длинный чехол. Из чехла извлек и собрал лук. Исхитрился не свалится и натянуть тетиву.

− Лес он тишину любит…

Контрастом его словам визг крёха. Зверь буйствовал в неизбывной ненависти к человеку, осмелившемуся заявиться в его владения.

Паха прицелился. Но не в крёха. Чили почему-то думала, он будет метить в глаз животному. В книгах опытные охотники всегда бьют зверя в глаз. Хоть слона, хоть белку. Что с пули, что с картечи, что с дроби. Что с трех шагов, что с километра.

Выждав паузу, когда зверь возьмет краткую передышку, Паха выстрелил в сторону чучела. Стрела сбила зацеп веток. Чучело спланировало и пусть косо, но встало позади лоз винограда, мотая рукавами.

Крёх развернулся на шум. Подслеповатые глаза заметили качание рубахи. Зверь дернул пятаком, ловя запах и ломанулся прямиком на противника.

Гибкие лозы подобно силкам захлестнули животное. Длинные опутали ноги, закрутились вокруг тела, захлестнули шею. Короткие протыкали твердую неподатливую шкуру. Крёх визжа, теперь уже от ужаса, рванул прочь. Рухнув на брюхо, выбивал землю из-под себя, извивался и хрипел. Елозил, подменная поросль. Цеплял клыком, выдирая из земли с корнями. Но не победил, не превозмог. Чистый проигрыш.

Чили не выдержала, отвернулась не видеть агонию животного. Здоровый стожильный зверь погибал в тонких петлях лоз дикого винограда.

Через пять минут, Паха спустился с дерева и помог слезть Чили. Сходил за рубахой и стрелой. Тщательно выхлопал и надел.

− Пошагали потихоньку, − позвал он притихшую Чили.

8

Лес потерял свое очарование. Он как негостеприимный хозяин напомнил, люди не особо ему желанны и присутствие их не обязательно.

− Напугалась? — спросил Паха, заряжая пистолет.

Старый добрый стечкин готов и дальше исправно нести службу.

− Нет, обрадовалась, − не дружелюбно ответила Чили на пахин глупый вопрос. — Здесь всегда так?

− Что всегда…

− Житья нет.

− Не зевай, − Паха протянул оружие. − Из девяти семь. Всегда лучше знать сколько патронов.

− Знаю…, − перебила его Чили.

−…Чтобы не ошибиться с последним, − договорил Паха.

Он вкратце объяснил принцип стрельбы.

− Все что требуется, снять с предохранителя, не направлять на себя или своего, вести по возможности осознаную стрельбу, совместив мушку и цель. Остальное…

− А попробовать? − потребовала Чили. Теория без практики мертва! Так утверждала приснопамятная биологичка и в этом её поддерживал класс.

Паха несколько шагов прошел спиной назад. Оценивал, что ответить на её пожелание. Ответил.

− Если только бедуинским способом.

− Как это?

− Сидя на заднице.

Обиженный взгляд − я тебе припомню! не увидел, развернулся.

С заряженным оружием Чили не почувствовала себя спокойней. Тянет железка карман и вся защита. Опасность за кустом, за упавшим деревом, под большим лопухом. Впрочем, когда опасностей, мнимых и действительных, становится слишком много, постепенно к ним привыкаешь и воспринимаешь спокойней. А когда твой, более сведущий в лесной жизни, товарищ не особенно беспокоится, тем более.

Короткая остановка у муравейника. Рыжие гиганты, почти с две фаланги мизинца снуют по рыхлой куче в рост человека.

− Повезло, − обрадовался Паха, аккуратно отлавливая шуструю особь.

Он размял муравья в пальцах, отступил к Чили.

− Давай, намажу. Ни клещуки, ни овода не тронут. И комары отстанут.

Паха мазнул бурой жижей по плечам, спине, по панаме, тщательно затылок, тиранул под носом и пипку носа.

Чили не противилась. Озорной блеск в пахиных глазах вызвал подозрение. Чего веселого?

Она поправила панаму, поддернула лямки, почесала правый бок под грудью.

− Чего там? — уловил её движение Паха.

− А, ничего, − ответила Чили и не удержалась, почесала еще раз.

− Показывай.

− Сейчас, − возмутилась Чили.

− Сейчас и показывай. Стесняться потом будешь.

Пришлось задрать тельник.

− Клещук, − констатировал Паха осмотр. Как раз чуть ниже правой груди.

В ход пошла пресловутая пахина аптечка.

− Вырезать будешь? — забеспокоилась Чили. Праздная мысль, небольшой боевой! шрам будет сталкеру «в тему» не порадовала.

− Много ему чести, вырезать.

Паха мазнул клещука вазелином и приготовил ниточную петлю. Накинул на тельце, ногтями придавил к самой головке кровопийцы. Осторожно затянул.

− Не глубоко сидит, выудим, − успокоил Паха. — Почешется малость и заживет. Следов не останется.

Жаль. Шрам бы выглядел привлекательно.

В раскачку, осторожно клеща извлекли. Паха показал болтавшегося на нитке кровососа. Потом выбросил. Рану обработал йодом из пузырька. Его там было полкапли, полкапли и израсходовал. Пустую склянку не выбросил, приберег.

Двинули дальше. На небольшой проплешине среди могучих деревьев, Чили увидела купальницу. Высокую. Бархатистую. Желто-оранжевую. С капельками пахнущей росы. Забыв о предостережение ничего не трогать, Чили сорвала цветок.

− Ну и зачем? — рассердился Паха.

− Что зачем?

− Сорвала.

− Красивый.

− И что? Красивей стало? — Паха обвел проплешину рукой. Лес действительно будто осиротел, лишившись такого украшения.

Девушка сунула цветок за ухо.

− Да, − ответила уверенно.

Спускаться в заросший овраг Паха не пожелал. Ему ближе сто метров вокруг обойти, чем на прямую. Три метра вниз, два в ширь и подъем.

− Дурное место, − пояснил Паха, недоумевающей девушке. — Может и нет ничего, а может гадюшник.

− Что-то я ни одной гадюки в глаза не видела, − не поверила объяснению Чили.

− Да полно!

Паха шагнул в сторону и ногой, чтобы не нагибаться, приподнял перо папоротника. С кучи сучьев и прелой листвы метнулась прочь здоровая змея.

− Ни фига себе!

− Это-то? Гаденыш. Ему расти и расти.

За распадком Паха внезапно остановился. Задергал носом, потянул воздух, напитанный вечерней прохладой и сыростью.

Чили не поверила, скажи кто, что человек может так быстро преобразиться. Паха весь поджался и больше напоминал…

«Динго!» — сравнила она.

Паха за секунды собрал лук. Заплетя вокруг ноги, согнул, натянул тетиву. Цапнул колчан со стрелами. Стальные наконечники тускло блеснули.

− Что стряслось? — забеспокоилась Чили. Опасности она не видела. Разве что сам Паха.

− Пасечники, − произнес сквозь зубы Паха. Лицо его сделалось злым. Губы побелели, сжались в тонкую нитку. — Стой здесь.

Крадучись двинулся вперед. Бесшумно и неосязаемо легко. Лишней травины не примял, ветки не нагнул. Даже паутину не задел. Перетек под паучьей растяжкой не хуже той гадюки. Чили следом. Стоять на месте боязно. Она изо всех сил старалась не шуметь. Очевидно, плохо. Паха, не оглядываясь, погрозил кулаком.

Вот он замер, вскинул лук, наложил стрелу. Чили учуяла запах дыма. Кто-то жарил мясо. Во рту стало полно слюней, желудок призывно уркнул. Паха наподшаге отпустил тетиву. Жалобно вскрикнули. В след за первой полетела вторая. Рванулся бежать. Скорее от страха Чили не отставала. Про пистолет и не вспомнила.

Подминая ветви куста, корчился и выгибался человек. Ухватившись за стрелу, крепко сидевшую в груди, пытался выдернуть. Из-под рук фонтанировала кровь. Он хрипел и кашлял, выплевывая кровавые пузыри.

Над вторым, с ранением в бедро, нависал Паха, целясь в живот добить.

− Сколько вас?! Сколько!? — требовал он ответа.

Раненый охал, а когда шевельнулся, получил вторую стрелу.

− Ну! — калил голос Паха. Чуть качнулся и добил первого. Под подбородок. Острый наконечник вылез в затылке. Натяжка и лук опять готов к стрельбе.

Жихххх!

Стрела пришпилила руку к телу. Человек задергался, заверещал. Паха ударил ногой в лицо — заткнись!

Чили, опомнившись, кинулась защитить раненого.

− Ты что? Сдурел? — подскочила она к Пахе.

− Не лезь, — Паха вновь взял противника на прицел.

− Это же человек! Человек! — ухватилась девушка за лук помешать стрельбе. — Человек!

Паха замахнулся её ударить. Влепить так, голова оторвется. Сдержался.

− Пасечник человек? Пасечник? Да?

Он вырвал лук из захвата Чили, отскочил в сторону. Девушка подумал, стрелять и, заслонила собой жертву расправы. Паха не стрелял. Пинком опрокинул стоявшую в сторонке кожаную котомку. Котомка опрокинулась, выплеснув кровь. Из растянувшейся горловины выскользнуло человеческое предплечье.

− Сюда посмотри! Сюда! — хрипел Паха. От ярости и гнева у него срывался голос. — Думаешь, их пасечниками зовут, они пчел разводят? Они людей караулят. Пасут. Они как белоглазые. Хуже! Хуже их!

Паха вновь изготовился стрелять, продолжая зло говорить.

− Ты иди, там в своих сталкеров играйся. Очки зарабатывай. Бонусы. А я здесь сам разберусь. С этим гадьем! Сам!

Стрела жикнула рядом с ногой девушки. Чили не успела испугаться. Её взгляд прикован к перевернутой котомке. По мере того как вытекала кровь, содержимое котомки выскальзывало наружу. Куски рубленного мяса. Когда показалась кисть с отсеченными пальцами, она закрыла глаза ладонями. Страшно! Она отчетливо услышала, как скрипит лук и Паха снова натягивает тетиву.

Пасечник стонал и хныкал.

− Легко не подохнешь! Не подохнешь, пока не ответишь! — чинил Паха расправу, подтаскивая раненого к костру.

− Двое нас! Двое!

− Откуда? — Паха наступил на грудь раненого, не позволяя отползти от огня.

− Из-за Хребта.

− Давно?

− Неделю идем.

− Что кроты?

− Нет там никого больше. Белоглазые… Белоглазые…всех….. Аааааааа!

Несчастный всхлипнул и затих. Завоняло горелым мясом. Чили вырвало. Тягучая слюна с желчью прилипла к подбородку. Девушка отплевывалась, размазывала рвоту по лицу.

Паха обернулся за понягой и быстро повыдергивал стрелы. Сполоснул водой. Остатки во фляжке протянул попить Чили. Та замотала головой. Нет-нет-нет!

− Сматываемся.

− Я не могу…, − боролась Чили с не отпускающими позывами рвоты. От запаха выворачивало. Мысль о человеческом мясе убивала.

Паха встряхнул её, так что слетела панама.

− Ну!

− Не могу…

− Можешь. Человек все может. Даже жрать себе подобных.

Он потащил её «на буксире». Чили не упиралась. Но и глаза не открывала. Не открывала до той поры, пока несколько раз не споткнулась о корень.

Руку отпустили. Паха сидел, скорчившись, и пытался достать из кармана лекарство. Лямка поняги лежала поверх одежды и мешала. Не справился. Чили достала горошину, сунула Пахе в рот. Тот хряснул зубами, дробя пилюлю. Подала воды. Запил. Жадно глыкая и проливая на грудь.

Минута тишины и пустоты. Тишины вокруг, пустоты внутри. Там где должно стучать сердце ничего нет. Чили всхлипнула.

− Руку что ли дай, − попросил Паха оклемавшись.

Она протянула, но увидев следы крови на его пальцах, отдернула.

− Ладно, я сам.

Паха с трудом встал. Оглядел себя и Чили.

− Надо привести себя в порядок.

Дальнейший путь она не помнила. Шла как сомнамбула. Из памяти не выветривалась картина расправы на поляне. Расправы? И тут же видение перевернутой котомки. У Чили затряслись губы. Её плохо. Ей очень плохо. Очень-очень…

Лес редел. Большие залитые солнцем поляны, молоденькие рощицы осинок, острова бузины…

Сделали привал. Чили села поближе к Пахе, почти под локоть. Он не отодвинулся. Все понял.

− Они, правда, людей едят? — спросила девушка, сама не зная зачем. Ведь видела собственными глазами. Но это же дикость!

«Дикость!» — бунтовала её человеческая сущность. — «Такое не может быть, разве что привидится!»

− Правда.

− А белоглазые? Они кто?

Она заглянуло Пахе в лицо. Ей очень важно его видеть. Чтобы принять. Не понять, но принять, есть на свете вещи, которые она не знает и с удовольствием не знала бы, но приходиться. Спросила и пожалела. Гнев исказил черты, а взгляд стал бешенным. Еще хуже, стократ хуже, чем на поляне! Чили уткнулась лбом в колени. Самое время пореветь. Но не ревелось. Этот Мир не любит плакс и слабых, это первое что до нее дошло. Второе − не любит и не щадит.

Ночь без сна и без дум. Чили смотрела на звезды. На луну. На темную стену леса. Слушала скрипы, цвирканье и вдыхала запах трав. Её словно не было тут. А где? Где ты девочка? Дома? В новой квартире? В Armpit? Где? Где можно спрятаться от себя? Нет такого места. Нигде нет. И хочешь не хочешь, возьмешь в багаж памяти то, что совсем не хочется брать. Совсем. И жить с этим багажом тоже придется. Как-то придется.

Пахе тоже не спалось. Он ворочался, крутился с бока на бок. Устав вертеться, тихо произнес.

− В следующий раз, не лезь в свару. Они не всегда поддаются.

Поддаются, не поддаются − важно ли это? Кто ты сам Паха? Обо что ожегся, если так реагируешь на обстоятельства.

− Ты не ответил мне про белоглазых. Кто они?

Как рассказать? О чем? Сколько? Паха тянул с ответом…

… Далеко, на границе видимости, в тоннеле крохотный огонек поста. Отвлечешься или моргнешь, пропадет, не отыщется.

Он и Варуша в секрете. Рядом, и выше, у перевернутого вагона, со свода шлепает в лужицы вода. Кап! Кап-кап! Кап-кап-кап! Убаюкивающая музыка. По рельсу еле слышно цокотят коготки. Крыса? Сквозняк качает проросшие в пустоту, свисающие тонкие корни. Спутанные плети легонько шуршат.

Рука Варуши ложиться Пахе на плечо. Условный знак. Паха осторожно втягивает носом окружающий запах. К сырости, мазутной вони, затхлости воды примешивается едва заметный уксусно-яблочный тон. Белоглазый?! Двигается бесшумно. Не споткнется в неосторожности, не заденет торчащей проволоки, не ворохнет щебня под ногами. Легок что туман над лугом. В такой темнотище, только по запаху и угадаешь его близкое присутствие.

Резко щелкает фонарь Варуши. Ослепляющий удар галогена. В запасе доли секунды, не больше. Паха успевает различить мутно-белую фигуру, почти человеческое лицо. Тух-тух-тух! Грохочет автомат короткой очередью. Пули равномерно, как в тире в мишень, дырявят голову подкарауленной твари.

Уже после Паха рассмотрел первого поверженного противника. Прозвание белоглазый оправдано. Большие глаза затянуты молочной пленкой.

− Говорят, есть и другие. Совсем от человека не отличишь, − говорил Варуша, примеряясь отсечь голову, в лагере показать….

…Нет, этим он с Чили делиться не станет. Хватит сегодняшних впечатлений. Но и оставлять вопрос без ответа негоже.

− Одни толкуют, люди таковыми обернулись. Выродились в подземке без солнца. Другие спорят нелюдями они всегда и были. Старики бают из-за военных все. Опыты ставили. Правды теперь не дознаться. Не у кого. А по ситуации и не зачем. Разные мы.

− В подземке? Это в метро что ли? — оживляется Чили. Когда говоришь, становится легче. Беспокойство уходит, отступает. − Я читала. Раньше транспорт называли, по тоннелям ездил. Там население городов пряталось. От радиации. От всего…

− Кроты. Их кротами зовут. А после белоглазые объявились. На кротов охотятся. Или ловят и разводят.

− Как разводят?

− Как свиней.

− Для чего? — но ответа ей не потребовалась. Сама догадалась.

Утром она помогла Пахе с готовкой. В четыре руки получилось быстрее. Опять же невеселых дум меньше.

Кусочек луга, что картинка в калейдоскопе, шаг и поменялась. Такой красоты Чили не видела и на старых фотографиях в сети. Глаза разбегались не наглядеться. А пахнут! Медом, ветром, росой! Дыши и дыши. На этот раз Чили ни одного цветка не тронула.

− Почти прибыли! — объявил Паха.

Берег скатывался к воде длинным песчаным откосом. Прибыли??? Чили онемела от ужаса. Естественное желание бежать без оглядки! Весь берег усеян десятками… сотнями гребенчатых крокодилов.

Паха стал спускаться. Повернулся.

− Ты чего? Это же кроки. Не боись, не тронут.

Чили не верила. Как такому верить? Ну, как? Но Паха продолжил спуск. Побеспокоенные животные расступались, ленивых он перешагивал, что цапля кочки на болоте. Кроки разевали зубатые пасти, тянулись мордами к человеку.

− Улыбаются, − смеялся Паха, хлопая по шершавым носам.

Самая милая улыбка самого малюсенького крока в три десятка острых огромных клыков. Сперва Чили шла, зажмурив глаза. Неудобно. Потом поглядывая вполглаза. Потом уже глядела. Они же специально под ноги лезли!

Действительно, Паха шел без особых помех. А ей кроки только и делали, что подставляли спины и хвосты отдавить.

− Паха! — захныкала Чили, отставая.

− Ну чего? Иди! Они тебя не видят.

− Как не видят? — канючила Чили. — Все они видят!

− Так. Не видят. Днем не видят.

− Паха!

Тому пришлось вернулся, распинать живое препятствие.

− Пошли! Пошли прочь!

Кроки похрюкивали, мотали мордами и неохотно отползали.

Видя как осторожно, с опаской, Чили пробирается через скопище рептилий, подбодрил её.

− Не бойся ты. Говорю, не тронут.

−А вдруг, − не верила Чили ни его заверениям, ни своим глазам, ни зубастым мордам.

Опровергая её «а вдруг» Паха склонился к кроку и сунулся нос к носу. — Ну, чего тебе зубатик? Тронешь прибью! Она со мной!

Крок игриво замотал головой. Зашамкал пастью. Хряц! Хряц! Паха толкнул зверюгу в нос — отвали!

− Пошли, давай, − поторопил Паха перетрусившую спутницу. — Вон там устроимся. — и пообещал приободрить. − Искупаемся.

− Так пошли или давай? — ответила она без всякой насмешки.

Крок сунулся под ноги. Чили умудрилась не наступить на него.

− Ты бойся да иди. Они же тебя за ляжки не хватают.

Чили собрав волю, вцепившись в лямки рюкзака, шла.

− Смотри, кусается! — углядела она схватку.

Один из хищников ухватил зубами за хвост другого и таскал из стороны в сторону. Жертва извивалась хватануть нахала за морду, но почему-то не хватала, а нападавший не стремился реализовать победу.

− С самкой заигрывает. Щупает, − рассмеялся Паха.

Чили так глянула на не кстати развеселившегося проводника, что тот запнулся.

− А чего такого? Будто тебя никто за титьки не трогал, − простосердечно заявил Паха. — Или за задницу.

− Не трогал, − огрызнулась Чили. Весело ему видите ли! Нашел время и главное место.

− Ну-да, конечно. Ваше величество!

Паха топал дальше. Чили еле за ним поспевала.

Один из кроков, довольно крупный экземпляр, настырно полз за ней. Причем умудрялся отгонять других, клацал зубами и урчал.

− Чего он? — прибавила Чили шаг.

− Чего? Ну, ты вроде как женского полу, а он мужского, − Паха погрозил кроку кулаком. — Не свое, не трожь!

«Ага, твое!» — хотела поддеть его Чили, но крок не отставал.

− Они же не видят!

− Так он по этому, − Паха шмыгул носом, − по нюху идет….

…и заработал просто испепеляющий взгляд!

Впереди чистая окружность пространства, по середине которого толстенный крок. Вдвое толще обычного. Если принять как факт, что увиденные обычные!

Паха без опаски подошел к животному и почесал под кадыком, погладил по бокам.

− Ух, ты красавица! Ух, ты хорошая! Ласковая какая!

Крок поднял морду. У ласковой зубов — в лесу деревьев меньше.

− А с ним что? Болеет? — спросила Чили, обратив внимание на розовость спинных гребней.

− С ней… Беременная. Вот эта запросто голову откусит. Если какой зеленый пластун подсунуться вздумает.

Пластуны границу блюли и не совались.

Чили стороной обошла крока… кроку.

Расположились в ложбине. Не по соседству, но и не далеко от пляжа рептилий. Паха живо разделся и прыгнул в воду в трусах и в носках. Постираться, принять ванны.

− Здесь можно без опаски. Где кроки ни какая опасная тварь не водится. Рыба только. Потом поймаю.

− А эти? — Чили указала на несколько десятков серых туш на дальней отмели.

− Ламантины? Лодыри. Верхом сядь, не почухаются. — Паха окунулся, отплевался. — Еда кроков. — Окунулся еще разок. − Водичка на зэ! Давай-давай, просила же.

Чили все не решалась ступить в воду. Мялась.

− Хоть умойся! А то, − Паха пошлепал по себя щекам мокрыми ладонями.

Чили вспомнила пахину ухмылку, не поленилась сходить за осколком зеркала. Под носом «усы» и пипка черная. Там где мазал муравьиной жидкостью. И она так по лесу ходила!? Вот гад ползучий!

Разозленная Чили полезла в воду. Без верха она купаться привыкла, а вот её новый купальный костюм не соответствовал современным минималистическим веяниям моды. Все-таки боксеры или как их там? семейники? мало практичная вещь. Не подчеркивают ни линию бикини, ни крутизну бедра, ни стройность ног. Торчат две спички из сшитого метра ткани.

Первый же нырок Чили оказался роковым. Атрибут пловчихи с нее соскользнул. Паха веселился на всю реку, пока она вылавливала из воды трусы. Последнее слово оставила за собой, закинула их на берег. Мол, мне и не к чему! Ну и кому теперь ха-ха-ха!

Вытащенное из заначки мыло помогло отскрести недельную грязь. Вместо мочала мелкий донный песок. Кожа после него бархатная.

− Не смотри, я выхожу, − строго предупредила Чили.

− Как скажешь, − ответил Паха.

Когда оглянулась, погрозила кулаком. Свин! Даже не думал отвернуться.

Позже Паха добыл большую рыбину. Ловко у него получилось. Отломил сук, постоял в воде, ширнул в дно и вот она красавица. Развели костерок и жарили капающие жиром куски. Ели горячими, обжигая пальцы и губы.

Угас день, утонул в дальнем краю закат. Ночь отражалась в спокойствии вод. Звезды и луна. На небо смотреть незачем. Все и так видно в реке.

Чили вспомнила. В одной из прочитанных книг описывали, как романтично купаться со звездами в компании и плескаться друга в друга желтыми брызгами луны.

− Хорошо бы, − согласился Паха, — но…

− Что но? — Чили уже хотелось опробовать литературную идею на себе.

− Кроки, − произнес Паха. — Это днем они щенки игривые. А ночью лучше на берегу.

− Врешь?

− А для чего? − подивился Паха её недоверию.

Как словом, так и делом… Толи падающий метеор подал сигнал, толи биологические часы включили механизм хищника в милых увальнях. На реке разгулялась бойня. Рык кроков, вопли ламантинов, плеск гоняемой рыбы смешались в одну жуткую какофонию. Чили на всякий случай села поближе к огню.

«У огня всегда надежней,» − подбодрила она себя книжной истиной.

Что бы на её заверения сказал Паха? То и сказал бы…

«Ага. Искать далеко не придется.» И был на сто процентов прав.

Легкий ветер плутает в прибрежном тростнике, сметает песок с дюны и обдувает угли костра. Малиновая россыпь отзывается жаром, выбрасывает короткие языки пламени. Необычно. Воспринимается необычно. И ветер, и звездное небо, и рев с реки. Ночь читает свою непонятную волшебную мантру.

Чили сидит, подобрав и обхватив ноги. Упершись подбородком в колени. Паха возится с остатками рыбы, готовит на утро. Переворачивает куски, ворошит угли. Он все чаще поглядывает на спутницу. Во всяком случае она так считает. На кого ему еще смотреть?

«Сейчас какую-нибудь глупость скажет», − угадывает она. — «В любви признается.».

Чили не возражает против подобной глупости и даже относится к ней положительно.

«Они такие забавные», − вспоминает она мальчишку давным-давно подарившего ей свое признание. А как он глядел на нее своими большущими глазами?

«Как медведь в цирке. За хороший трюк — конфетку!».

Паха откровенно разочаровал её.

− Ела? — протянул он на прутике жареный, шкворчащий соком, глаз рыбины. — Попробуй.

Да. Её караванщик кавалер, каких поискать.

− Попробую, − потянулась Чили забрать угощение…

Резко подавшись вперед, Паха ухватил её за руку и дернул на себя. В рывке они поменялись местами.

− Сдурел?! — покатилась по песку Чили.

Паха пинком швырнул часть углей на сухой пук травы. Стебли сразу вспыхнули и высветили размытый силуэт. В тростнике таились.

Он не вытащил ножа и не кинулся к автомату. Вообще больше ничего не предпринял. Стоял и все.

− Кто там? — тревожно вглядывалась в темень Чили.

− Никто. Показалось, − уселся Паха на место и подбросил щепок в огонь.

По напряжению плеч, готовности действовать — ему вовсе не показалось.

− Все нормально, − успокоил он девушку.

Рев на реке постепенно затих. И опять в мире черное зеркало вод, звезды и месяц и не обычная тишина, какая наступает после шума.

Они устраивались спать. Паха набросил на девушку дождевик, подоткнул под бок, чтобы не просквозило.

− Прямо брат и сестра, − ехидненько хихикнула Чили на заботу парня.

− Угу. Повезло.

− Ей или ему?

Дискуссию по поводу везения Паха не поддержал. Вставать рано.

Шумит тростник — баюкает. Плещет в берег волна — баюкает. Шипит, сползая с верхушки дюны песок — баюкает. Редкие облачка заслоняют свет звезд — спите!

Проснувшись, Чили загадала освежиться. Над водой молочная низкая пелена тумана.

− Как Афродита из пены морской, − промурлыкала девушка, ежась от утренней прохлады.

Правда, река не море, а туман не пена морская, и все бы ничего. Течение прибило к пляжу мертвого крока. Выдранный бок, отгрызенный хвост, откусанная лапа. Чили обошла останки жертвы ночного пиршества. Настроение купаться исчезло и она, с оглядкой, умылась.

Все утро Паха торчал на макушке дюны, рассматривая в бинокль окрестности. Потом спустился.

− Берегом дойдем до поля, потом к лесу, к военному городку.

− Там живут?

− Надеюсь, да.

− Городок настоящий? Или так. Восемь улиц три забора.

− Что ни есть настоящий. Самый-самый.

***Город. В дни сегодняшние.

У кого денег мизер, кучковались по подворотням, спускались в зассанные подвалы, оккупировали подъезды и лестничные площадки, вскладчину принимали гостей в квартирах, усугубить отвратное пойло, выменянное на шмотки или истратив горбом заработанное. У кого деньжата водились, кооперировались тройками, группками, стайками где-нибудь в «Токио» или «Праге». Редко кто подымался до «Бунгало», если только с кем кентовался или сам был мастевым. У кого денег в избытке, предпочитали зависать в Мотыльке. Светло, приличная кухня, приличные телки и приличные люди. Неприличных в Мотылек не пускали. Кабак принадлежал Богушу. Именно принадлежал, а не крышевался. От фундамента до печной трубы и флюгера. Для народа с понятием разница великая. Сегодня не так многолюдно. Толи дождь, зарядивший с самого утра, не позволил собраться обычному кругу завсегдатаев, толи еще какая уважительная причина. Говорят, опять стреляли на Раушах и у Стадиона. Говорят, опять начался предел Старого Завода. Много чего говорят. Время не спокойное.

Варуша занимал столик в самом углу. Не на глазах, удобней наблюдать зал и вести деловые встречи. А деловых в Мотельке, каждый второй. Ибо каждый первый здесь вольный стрелок (прозвище гусятник не в чести), каждый третий состоятельный тюхала. Ну и разбавляли эту крепленую «бражку» женщины, чье легкое поведение оценивалось в довольно весомые бабки. Но если можешь себе позволить скоротать вечерок в Мотыльке, ясно-понятно сможешь позволить себе и ночь в обществе незатасканной шлюхи. Ничем особенным незатасканные от обычных не отличались. Строили недотрог, много курили, еще больше пили, ломались, когда к ним подкатывали и просили нескромные отступные за свою сговорчивость. Но для чего быть состоятельным и красивым, если не похвалиться как, где и с кем извел кровные. На баб, пойло и азо. Покер в кабаке не уважали. Слишком заумно. А вот азо прижилось.

Гусятник размялся первой порцией и поглядывал в зал. Некоторых из присутствующих он знал, с немногими вел дела. С Рыжей Конни ебся. Их спаривание не назовешь ни сексом, ни соитием, ни половым актом. Именно ебся. Неделю. Рекорд постоянства. Расстались они два дня назад. Разошлись в понимании приличий.

На сегодня встреч Варуша не планировал, и вполне довольствовался одиночеством. Оно весьма гармонировало с его паскудным… нет не так… распаскуднейшим настроением. Гармонию неплохо дополняла литрухой виски. Утверждают настоящего. Кто утверждает? Производитель. Чем отличался настоящий виски от паленого? Ценой. Вкусом, цветом и перспективой загнуться прямо за столом — фальсификат и фирма идентичны.

Ныне кабак впечатлял радугами нового стекла, белым снегом скатертей, черным строем биллиардных киев, зелеными лужайками игровых столов и медью оркестра, душевно исполнявшего Besame mucho. После нее обычно играли Black Eyes. Тоже душевно. А следом Coachman. До слезы.

Толкнули дверь, звякнул колокольчик, и Варуша попрощался с взлелеянным одиночеством. Заявился Карлик. В подлунном мире не многие обходятся одной кличкой. Были у Карлика и имя и фамилия. Официально, по бумагам. Но что это как не формализм и жлобство? Истинно так.

Карлик относился к когорте беспеченных хлопцев, состоявших на довольствии у Магистрата. Но явное заблуждение расценивать его появление в Мотыльке желанием кутнуть. Карлик на дух не переносил выпивку, курево и предпочитал мужиков бабам. Объявиться ему в кабаке одна причина. Карлик искал его, Варушу.

Гусятник вскинул руку, сигнализируя — я здесь! Смысл прятаться от старого сослуживца? Сейчас они в разных упряжках и у разных кормушек, но у каждого свой выбор.

− Здорово были, − протянул руку Карлик. Несмотря на мелкий рост лапища у приятеля о-го-го! Из камня воду выжмет.

− Были и будем, − ответствовал Варуша, привставая со стула. — Выпьешь чего?

− Морковного сока.

− Что? Стоять перестал? — ухмыльнулся Варуша. Аскеза приятеля выше всякого человеческого понимания.

− Для стрелка зрение первое дело, − не оценил шутки Карлик.

− Из пулемета-то куда целиться…. Не промахнешься.

Оба посмеялись. Две благородные дамы неверно интерпретировав их смех, прокрейсировали мимо, задели Карлика локотком.

− Ах, простите!

− Прощаю, − Карлик не вежливо сунул палец за щеку.

Дамы обиделись. Отсос шел в комплексе постельных услуг. За кого он их принимает? За базарных дешевок?

− Есть хорошие новости? — спросил Карлик, расставшись с дарительницами утех.

− А если нет?

− Вообще или хороших?

− Хороших.

− Сойдут и плохие.

− За кого спрашиваешь? — уточнил Варуша. Как и везде информация стоило дорого. Баснословно дорого. И то, что они раньше прикрывали друг другу спины, теперь по большому счету мало что значит. Теперь спины прикрывают другие и другим.

− За себя, − честно ответил Карлик.

Варуша имел все основания заподозрить его в неискренности. Но сегодня такое настроение….

− Что конкретно?

− Думаешь, я сюда приперся выяснять с какой ноги поднялся Богуш? Или Магистрат наконец вспомнил о своем предназначении поддерживать закон и порядок среди своих граждан?

− Ну, мал ли….

− Не дури. Что с Головачом?

Варуша наполнил стакан и выпил. Карлик не торопил. Он уважал чужие пристрастия и ожидал, к его порокам отнесутся так же. Варуша терпим к чужим порокам, пока его не касалось. С Карликом они чудно ладили.

− Есть бооольшие подозрения, что на этот раз все прошло очень-очень плохо. Опаздывает с возвращением на три дня. Потому бооольшие подозрения более, чем обоснованы.

− А кроме подозрений? — Карлику свойственно проявлять беспокойство. Он еще застал времена, когда наемничество служило синонимом боевому братству. Рудимент уходящей эпохи.

− С любопытным человечком потолковал.

− С кем-то из диггеров?

− Из них родимых.

− И чего такого он поведал?

− Стрельба большая была. Как раз в том месте, куда отправился Головач. Стрельба была, а вот взрыва….

− Он что? За ними увязался?

Было чему удивляться. Встречались такие, на всю голову отмороженные.

− Парнишка не настолько глуп. Он мылил свое уровнем выше. Услышал.

− Услышал или вроде услышал?

− Услышал, − Варуша полез в нагрудный карман и вытащил армейский жетон. — Этот выполз к нему. Спустя час или два.

Карлик повертел жестянку.

− Пыжи знак.

− Я тоже догадался.

− Как отреагировал Богуш?

− Как отреагировал? — Варуша пялился на бутылку, а Карлик на Варушу. − Наш босс поведал миру страшную тайну. Ему насрать на этот славный городок. Он так и сказал. Насрать!

− То есть в подземку он больше никого не пошлет?

− Совершенно точно. В одно рыло он хлебать дерьмо не хочет и не будет. Магистрат не выделил ни человека и не отсыпал ни единого патрона на общее дело.

− Ты же знаешь.

− Мои зналки мало помогут Головачу.

− А кенты?

− А что кенты? Кенты заняты. Они хотят делить Стадион. После того, как Пиликала подавился костью, слишком много наследников на его пай.

Про дележку Карлик знал. Ему даже делали предложение пошабашить за один из кланов. Он обещал подумать. В городе редко отказывают сразу. Мир слишком тесен, а после того как границы его сузились до городской черты, стал еще тесней.

К их столику бочком прокрался один из посетителей.

− Извините что прерываю….

Извинения легли под стакан сложенной купюрой.

−…Вы служите у Богуша?

− Угадал.

− Он всегда собирает достойных людей, − польстил посетитель Варуше.

− Опять угадал. Не пробовал играть в викторину на деньги?

− Прямо сейчас сделаю ставку, − посетитель сунул под стакан пачку по солидней. − Один мой близкий приятель продает недвижимость в районе Парка. Предложение заманчивое, но в районе не спокойно….

− Хорошая недвижимость всегда в цене. Забегаловка, у входа в метро не стоит ваших хлопот.

Посетитель подождал дополнительных пояснений.

−….Скоро там станет совсем невесело.

− Но разве этот район не круг интересов Богуша?

− С недавнего времени нет. Мы его переуступили.

− Кому?

Брови Варуши взлетели вверх — не пора ли делать новую ставку.

− Был очень рад общению с вами, − раскланялся догадливый посетитель, сэкономив на имени.

Варуша убрал приработок в карман. В городе деньги давались легко. Правда и стоили не много.

− Твои рекомендации основаны на сообщении диггера?

− У меня достаточно оснований так утверждать.

− Как скоро?

В зале громко засмеялись. И Варуша и Карлик обернулись на смех. Молодой парень заигрывал с двумя…назвать их шлюхами, оскорбить заслуженных работниц кроватных аттракционов…. блядями. Так широко гулять мог только наследник большого кошелька. Ни какого уважения к поту и бессонным ночам папочки Скруджа.

− На Паху чем-то похож, − произнес Карлик. — Такой же тощий.

− О мертвых только хорошее, − отозвался Варуша. Парень действительно походил на их общего знакомца.

− Надо было не оставлять его у фермеров[18]. Сюда забрать, с собой.

− Надо было, − согласился Варуша. — Пригодился бы.

− Это точно, − закивал головой Карлик. Но дело, прежде всего. — Как скоро?

− У тебя хватит времени сдернуть отсюда…. к террикону. Если начинать отсчет с завтрашнего дня. С послезавтрашнего не уверен. Сказать тебе за третий день?

− Нет необходимости. Сообразил. А сам?

− Мы при исполнении, − Варуша прицелился налить. Пить он мог много, долго и успешно. Не падал. Не было такого случая.

Гусятник медленно, наблюдая игру света золотистой струи, наполнил стакан. Широко разинув рот, в три глотка осушил. Подышал в кулак, но не закусил. Баловство для малолеток и зеленых, закусывать.

− А ты дергай, − повторил он Карлику. — Собери ребят человек десять-пятнадцать и на террикон или в Роскож. Пока не слишком поздно.

Карлик и сам склонялся к подобному шагу. Но как только он начинал думать о том, чтобы покинуть город, перед ним становилась дилемма. В городе он неплохо обустроился. Террикон обычные руины — с тоски завоешь. А Роско…. Может, вкалывая на плантациях, с утра и до вечера, и заработаешь честный кусок хлеба, но ему больше нравилось держать в руках автомат, а не мотыгу. С такого промысла хлеб может и не такой вкусный, зато его больше.

− И все-таки, почему ты решил остаться?

Варуша поглядел на Карлика. Объяснить? Не поймет. Отбегал он свое. Устал. Выдохся, перегорел. Наелся войны и смертей. Как хочешь, назови. Приснопамятный Паха убеждал, то что отдашь − заберут. Он отдал и у него ничего нет. За душой ничего нет! И в душе ничего нет.

− Последняя попытка вразумить Богуша, − нашел Варуша оправдательную причину не пуститься в бега.

− Головачу, как я знаю, не удалось.

− Вот я и говорю, последняя.

Варуша заглотил еще стакан, и Карлик понял, дальше с ним разговаривать бесполезно. Еще жахнет, зальет зенки и будет молчуном молчать. При очередном возлиянии, Карлик не попрощавшись, ушел. Колокольчик уныло звякнул, ему на прощание. Варуша уставился за окно, где в пятне фонарного света от дождя кипит лужа. Ливень, то припускал, взбивая пузыри, то затихал, усмирив нрав. То сыпал дробью в стекла, то тихо сползал по неоновым вывескам. То топил подворотни, делая их не проходимыми, то растекался, освобождая асфальт. То громыхал в водосточных трубах, то легонько отплясывал по жестяным подоконникам. Дождь шел и шел, не переставая.

В «Мотылек» приходили и уходили, но Варуша усердствовал разбавлять одиночество и кровь содержимым бутылки. Опорожнив одну, с хрустом свернул колпачок со второй. Спиртное помогало не думать. Совсем. Позволяло не помнить. Никого. Позволяло анальгировать чувства и их как будто не было. Ни самих, ни их признаков. Ощущение марионеточности нивелировалось. Поиграв, тебя оставили впокое и ты этим покоем наслаждаешься.

Варушу о чем-то спрашивали. Он не отвечал, чтобы не разрушить шаткой внутренней сбалансированности: Не хочу, не буду, не могу и не надо. Какая-то женщина скромно ему улыбнулась. В другое время он конечно бы ответил. Он, конечно, попытался бы свести с ней короткое знакомство. Он, конечно, угостил бы её знаменитым здешним карпаччо. Он напросился бы её проводить. Он, конечно, настоял бы по пути зайти к нему. Он бы оставил её ночевать у себя. Он долго бы её раздевал, путаясь в её пуговицах, застежках, крючках и резинках. Толкался бы носом в шею, в яремную ямку, в грудь, в пупок, в… Блаженствовал, вдыхая смесь запахов разгоряченного тела, духов и непослушных волос. Он бы провел бессонную ночь. Возможно, лучшую. Волшебную. Он бы сделал женщину счастливой, ибо обходился бы с ней, как с женщиной, а не как с приложением к пиз…е. Возможно, сам был, сделался счастлив, забывшись сном не от спиртного, а от приятной усталости, доброй опустошенности, от её запаха и её вскриков. Так бы оно все и происходило. Но не сегодня. Сегодня он топил себя в алкоголе и не желал впускать посторонних в душу. Ни за ласки, ни за деньги, ни за дружбу. Когда закончилась выпивка и заполнилось место, куда её вливать, он воспринял как доказательство, у него ничего не осталось. Варуша вывалился на улицу под неугомонный дождь. На востоке бледнел горизонт. В сером небе ни грамма розового. Светло-серо и всего лишь. В нем четче проступали контуры крыш домов, уполовиненный силуэт телемачты, виделась облупившаяся зеркальность высоток и черная звезда одной из башен. Но это вверху. Внизу все та же темень, сырость и удручающая тишина.

Варуша пошатываясь, брел по улице. Все его планы — полчаса добраться до дому. Два часа поспать. Полчаса привести себя в божеский вид. Еще полчаса до хором Богуша. Он так планировал, пока в одной из подворотен не увидел знакомую фигуру. За оружием не полез. Даже не сделал попытки. Сморгнув с век слепившие дождинки, криво улыбнулся.

− Что белоглазый? Намокнуть боишься? Тогда лезь обратно, − Варуша указал в землю.

Фигура подалась назад и слилась с мраком. Варуша сделал несколько шагов в темноту, убедится, не померещилось ли? Но зачем убеждаться, если он твердо знал, видел белоглазого. Гусятник задрал лицо к небу. В этом мире у него остался только дождь.

9

Чтобы поспевать за Пахой, шагал как заведенный, Чили затеяла с ним разговор. В основном спрашивала. Парню пришлось сбавить темп хода. Не орать же за пятьдесят метров.

− А сколько еще идти?

− На вал подымимся, − Паха указал подъем. — Там по ровному месту километра три.

То, что еще пылить по полынному полю добрых полверсты, он уже в расчет не брал. Половину отмахали.

− А зачем нам туда?

− Потолковать с одним человеком, прежде чем в город соваться. Кто под кем ходит. Кто чью сторону держит. Полезно знать. К тому же надо Панде отдать Крабовую Вонь. Он из нее мазь сварганит.

− Тебе?

− Нет, − Паха рассмеялся. — Мне пока не надо.

− А чего его Пандой зовут?

− Диван любит давить.

− А что панды на диванах живут? — не одобрила Чили наговор на симпотных мишек.

− Настоящие не знаю, а этот только на них и толчется.

− А всамделишное имя как?

− Кто его знает. Он не говорит, я не спрашиваю. Хороший человек, да и ладно.

− Откуда известно, что хороший?

− Кто? Панда? Хлебом-водой делился и ничего не просил, в ночлеге не отказывал и в спину не стрелял, уже хороший.

− Странный критерий.

− А других здесь не существует. Может где и по-другому о человеке судят, а в этих краях так.

Паха остановился. Среди полыни небольшой бугор сплошь в землянике. Ярко-алая россыпь радовала глаз.

− Ух, ты, куда спряталась!

Он собрал несколько спелых крупных ягод. Пожевал, причмокнул от удовольствия. Смотри, какой гурман, выискался!

− А мне можно попробовать? — напомнила Чили о себе.

− А кто не дает?

Ради любопытства девушка сорвала понравившуюся ягодку. Обдула пыль. Мммм! Вкуснота!

− Интересно кого здесь зарыли? — вертелся вокруг ягодника Паха.

Увидев удивление девушки, пояснил.

−Это в лесу она по полянкам, да на буграх, на солнцепеке растет. А в таком месте обычно на могиле. Удобрение и все такое прочее. Мне фермеры рассказывали.

Больше ягод Чили не рвала. Почему-то представился череп с земляничными глазами и земляничным носом.

Поднявшись на вал, отдохнули в тени тополей.

− Это что? Ровное? — возмутилась Чили пахиной дезинформацией.

Поле в сплошных рытвинах, колдобинах, ямах. Идти, ноги переломаешь! Не поленилась, обошла дерево, разглядеть путь. Наткнулась на предупреждение: Мины!

− Мы так пойдем? — засомневалась Чили. Надпись-то он хоть прочитает?

− Чисто тут, − ворчит Паха. — Гусятники разминировали.

Чили уже научилась различать по тону своего спасителя, когда хочет рассказывать, а когда нет, а когда и вовсе лучше и не допытываться. Правду узнала, спрашивая совсем о другом.

− Ты про самоедов говорил в лесу. Кто они?

− Люди. Обыкновенные. С загибом с небольшим.

− С каким загибом? — Чили почему-то подумала перво-наперво о людоедстве.

− Отказались от всего. Пользуются тем, что могут создать своими руками, а едят то, что дает лес и река.

− Ходят в шкурах, занимаются собирательством и охотой, − пошутила Чили.

− Огонь тоже сами добывают, − дополнил Паха.

Девушке показалась, он воспринял её слова с некоторым раздражением. Будто она пошутила не просто над кем-то, а над его родней.

− И где они сейчас?

− А вот тут, − Паха кивнул на изрытое поле. − Их гусятники на два раза здесь прогнали.

− Зачем?

− Мешали.

Чили не поняла, кто именно мешал гусятникам. Самоеды? Мины? Но гнать людей на верную смерть? Не может быть никаких уважительных… да что там! Никаких не может быть причин так поступить!

Через полчаса ходьбы стали хорошо различимы первые улочки и дома.

− Название у населенного пункта имеется?

− Ага. Тот, что за полем.

− Оригинально. Кто придумал?

− Тот, кто выжил.

К городку вел асфальт, продырявленный тополиной порослью. В кюветах разноцветные кузова легковушек.

Вошли в первую улицу. Часть домов разрушено, и гадать не надо — людьми. Часть, растрескавшись стенами, развалилось от времени.

− Нам туда, − показал Паха в сторону промышленного здания. Пятиэтажка с большими окнами из стеклянных блоков, где целых, где выбитых.

− Твой Панда один живет?

− Один.

− Не очень-то тут здорово, − рассматривала Чили запустение.

− А куда ему податься? Здесь кантуется. Раньше не так было. Народ кое-какой обитал. Потом уже тюхалы и кенты наповадились, вытаскали все, что хозяева побросали. И не только тюхалы. Тут многие поживились.

− И ты в их числе? — догадалась Чили.

− Вон в том доме столовый набор ложек и вилок, нашел. На двадцать четыре персоны! Сменял на кексы.

− На сладенькое прибило?

− Матери хотел отнести, − обиженно произнес Паха.

Чили уловила. Не на нее обида. На себя. Не угостил.

− Мне годов девять было.

− Годов… Лет, − поправила его Чили.

− Ну, лет, − не стал, спорит Паха. — Раза три здесь бывал. На первое оружие зарабатывал.

Он заскочил на бетонный колодец. Оглядел в бинокль улицы, дворики, домики, чахлые садики. Не торопился. Торопыги долго не живут.

− Тихо, − недоволен Паха.

− А как должно быть? Оркестр?

− Собака у Панды была. Брехливая. Может, съел.

− Съел? — вознегодовала Чили. Собаки ей нравились. Маленькие особенно.

− Очень запросто. В дожди, например. Носа не высунуть на улицу. Или остарела. Чего пропадать?

Такая потребительская философия обескуражила Чили. В её понимании собака первый друг человека. А разве можно так поступать с другом?

− А ты ел?

− Кого? Собак? Ел. Мясо и мясо. Как приготовить.

− Бяяяя! — продемонстрировала она свое отношение к его кулинарному преступлению.

− Будет тебе бяяя…. Вот скажи. К примеру нас трое. Ты, я и собака. И надо чего-то поесть иначе подохнешь, помощи не дождавшись. Кого выберешь на обед?

− Тебя!

− Буду помнить, − рассмеялся Паха.

Они свернули в улицу. Фасад симпатичного домика вывалился и хорошо видно внутреннее убранство. Почему не подглянуть? На первом этаже кухня. На месте печки черная копоть. Через стену − ванная. Трубка душа весит в ожидание помывщиков. Часть гостиной завалено рухнувшим потолком, но шкаф в глубине как новый. Стекла в дверцах целы. На втором этаже одинаковые квадраты спален. Обои, очевидно детской, выгорели от солнца до белезны. Только в углах угадывался цвет − розовый. Во взрослой здоровенная кровать. Из матраца, что цветочки на лужайке, торчат пружины. Но Чили понравился комод с зеркалом. Самого зеркало нет только рама, но не трудно представить, как здорово в него смотреться.

Следующий дом сложился стенами внутрь и просел в подвал. Из склепа перископом торчит водопроводная труба. Напротив, в квадрате палисадника бурьян в пояс и угол высокого фундамента.

Пятачок детской полянки. Качели, лесенки лазать, горки кататься. Все металлическое потому и уцелело. Посередине песочницы подозрительный холмик и забит крест — штакетина с лагой-поперечиной.

− Нашли место, − недоумевает Чили.

− Раньше не было, − искренне тревожиться Паха.

Они опять повернули. На стене дома четкие следы пуль. Номер словно мишень в тире, сплошь дыры. Вход разворочен взрывом. Рама окна первого этажа выломана.

− Не припомню такого, − Паха перевесил автомат поудобней.

Следуя его примеру, Чили достала пистолет.

− Ты не торопи события, − попросил Паха. — Выдержку делай.

Чили согласна с ним от и до. Улица напоминала один из уровней Armpit. Не такой живописный, но все же.

Новый поворот. Теперь пятиэтажка осталась слева и виден торец. Стекла повыхлестаны, в стене пятна брешей. В прорехах покореженные переходы галерей, лестничные пролеты и сами, чуть ли не в узел, завязанные взрывами лестницы. Металлическая труба, когда-то торчавшая метров на двадцать над крышей, сломилась в нижней четверти и лежала макушкой на гаражный бокс. Стены бокса сдвинулись и прогнулись, но выстояли.

Одолели следующие полквартала, и Паха подошел к калиточке. Сгнившая решетка не на петлях, а приставлена к столбам. Он громко стукнул в жестяной почтовый ящик.

− Эй! Панда! Ты дома?

Никто не ответил, и Паха, отставив калитку вошел.

Часть деревянного настила дорожки пропало. Через заросли «пустот» Паха перепрыгнул. Поднялся на крыльцо, толкнул дверь.

− Понятно, − развернулся Паха.

− Нет дома?

− Будем думать, переехал.

− А там что?

− Что?

− Воняет?

− Надеюсь не Панда.

Они прошли еще квартал. Паха вновь постучал в калитку. Во дворике ухожено. Даже цветник из покрышки сооружен.

− От безделья, − не оценил он старания своего знакомого.

На взгляд Чили все очень симпатично. А старый пляжный зонт весьма к месту. На таких лужайках бабушки приглядывают за внуками и варят свое фирменное варенье. Смородиновое или малиновое.

− Не светись из-за меня, − попросил Паха.

Девушка постаралась держаться за пахиной спиной, но любопытство одолело и она привставала на цыпочки подглядывать.

На этот раз дверь дома заперта. Паха нагнулся, задрал доску у порога, достал ключ. Пошурудил. Замок плохо срабатывал. Открыл, впустил спутницу и зашел сам. Дверь закрыл на задвижку.

Сгорая от любопытства, Чили проскользнула в узкий коридорчик. Дальше должна быть гостиная.

Она самая. Роскошный стол на лапах-ножках. На столе салфетка, ваза для фруктов и графин.

Чили уже здесь нравилось. Дом. Это чувствуешь. Атмосфера доверия, покоя и надежности. Вдоль стены диван, продавленный, но все еще вполне пригодный к эксплуатации. Над ним настоящая картина «Псовая охота». В углу гостиной столик, кресло-качалка и камин! На полках бутылки, давно пустые и собранные исключительно ради этикеток. На видном месте, на пьедестале, обнаженная женская скульптура. Промежность и подмышки зачернены окурком.

− Эстет, − восхитилась Чили хозяйственностью Панды.

− Ага, босяк, − согласился Паха. Не понял, про что сказали или озвучил свое мнение.

Под лестницей на второй этаж, дверь. Паха дернул. Заперто.

− Подняться можно? Посмотреть? — умоляюще попросилась Чили.

− Смотри, − разрешил Паха недоумевая. А чего смотреть-то? — Только на кровать не ложись. У него клопов тьма-тьмущая.

Предупреждение девушку не расстроило. Она стремительно вбежала по скрипучим ступенькам.

Паха стоял озабоченный увиденным. В доме давно не жили. Месяц или больше. Пыль повсюду. Даже на диване. Учитывая, что Панда не слазил с него все свободное время… Толок, пока не развалится.

Куда мог деваться старик? Ушел? Некуда ему уходить. Врагов у него не было. Врагов не было, а дураков вокруг полно. Стреляй с закрытыми глазами, не промахнешься. Паха еще раз для успокоения дернул ручку двери под лестницей. Закрыто на замок, а не на засов. Вспомнил одну из привычек хозяина. Прошел на кухню. Открыл пару шкафов, выдвинул ящики. Все на месте. Только вот и кухня не выглядела обитаемой. Разве что тараканы. Из еды не опознаваемые крошки на столе.

Чили поднялась наверх. Ступени скрипели-пели под каждым шагом. Перила потрескивали и при касании оставляли пыль на пальцах. Комната. Сквозь занавеси сеется свет. В углу письменный стол, к нему приставлен стул. Полка с книгами. Библия. Предсказания Нострадамуса. Как сохранить хорошую фигуру. Сто уроков фитнеса.

Вторая спальня. Широкая кровать, по стенам репродукции Стива Хэнкса и развороты глянцевого журнала. Hustler — прочитала Чили название издания. Сразу понятно, берлога одинокого мужчины. Вокруг по углам, у окна, одна на одной, пуфики и банкетки. Десятка полтора не меньше. Должно быть собраны со всего городка. Заглянула в ванную. Шикарное джакузи черно от грязи. На полу душ: ведро и черпак в нем. В туалете сумрачно и дурно пахнет. На гвоздь наздеваны выдранные страницы книг — туалетка? На стене надпись: Не тяни время!

Исследовательница не пропустила ничего. Залезла даже в маленькую кладовку. Помещение отведено под хранения двух вещей: гладильной доски и… фрака!..

Закончив со вторым этажом, насмелилась подняться на чердак, в паутину и сумрак. Прокралась к окошку, окончательно вывозившись в пыли. Отсюда практически не видно разрушений. Облезлые кровли, верхушки деревьев, углы домов. Городок не кажется вымершим, скорее замершим в ожидании чего-то. Лучших времен? Чили невольно вспомнила песню Феликса и Джилли.

…Всех нас ждут когда-то лучшие времена!

Наливай по полной и пей до дна!

Получил счастливый на погост билет?!

Вот они лучшие и лучше их нет!..

− Чили! — позвал её снизу Паха. — Чили! Пошли я знаю, где он. В пятиэтажке.

Девушка быстро спустилась. Впопыхах прищемила палец чердачной лестницей, едва не скатилась по ступенькам.

− Ищет вход в подвалы, старый хрыч. Говорит, оружие там спрятали. Не уймется, пока шею не свернет.

− Правда, спрятали?

− Было бы правдой, городские или гусятники по кирпичику, до фундамента, здание разобрали бы.

− А что за здание?

− Вроде вычислительный центр был.

Сердце Чили ёкнуло. Вдруг оборудование осталось. Вдруг не все растащили. Не позарились.

До пятиэтажки добрались быстро. Проход загораживал забор из стальных решеток.

− Круголя топать некогда. Давай подсажу.

Чили зацепилась за верх, попробовала подтянуться.

− Что? Задница тяжелая?

− Ничего не тяжелая, − пыхтела Чили. Паха подставил колено и плечо. Чили оперлась и с трудом залезла на забор.

− Я на…

Паха подтолкнул. Она едва не упала на другую сторону. Следом перекинул её поклажу. Сам по-армейски, подпрыгнул, подтянулся, сделал выход силой, перевалился с упором на руку и преодолел препятствие. Тихо охнул, но вида не подал.

Чили с ехидцей посмотрела на парня. Еще как можешь?

Паха пожалел что выпендрился. Заныл бок.

Пересекли небольшую площадь. Не считая раскатанных покрышек чисто. Паха высматривал признаки присутствия своего приятеля.

Вошли в здание.

− Эй! Панда! — позвал Паха не слишком громко.

Унылое эхо пустых помещений вторило зову. Высоко захлопали крыльями голуби, сорвались лететь.

Чили поднялась по шаткой лестнице на второй этаж, высунулась в разбитое окно и отпрянула. У забора мелькнул человек. Чили не поверилось. Показалось? Увидела второго.

− Там кто-то есть.

Паха моментально взлетел к ней. Спрятавшись за оконный угол, наблюдал за улицей. Людей высмотрел. Они и не скрывались особо. Числом задавят.

− Гусятники.

− За нами?

− Тюхалы наняли. Самим слабо. Я боялся динго не отвяжутся, а тут эти. Га-га-га.

− И под пули полезут? — засомневалась Чили.

− Полезут. Заказали − сделают. Работа такая.

Уходить с позиции Паха не торопился. Прислушивался к звукам. Их не много, но важно не пропустить не один.

− Семь или восемь, − приблизительно оценил он численность преследователей. − Плюс у них Нос.

То, что его больше тревожил безызвестный ей «Нос», Чили определила по тону сказанного.

− Не торчи у окна, − наставлял Паха девушку, продолжая наблюдать. − В отряде всегда снайпер есть.

Чили стало не по себе. Казалось, вот-вот грохнет выстрел. Она даже представила полет пули. Вот вырывается из дула сноп огня, вылетает кусок свинца и, накаляясь об воздух, стремительно летит к ней. Мягко рикошетит о раму, чуть, но не критично, изменяет полет и впивается ей в сердце. Девушка даже руки подняла защититься.

Паха спустился, пробрался к двери, в которую вошли. Достал жестянку с Крабовой Вонью и осторожно капая секретом, попятился. Подобрал выбитый кирпич, поставил на бок прикрыть, а затем вытряхнул железу. Хотел половину, но выпало все содержимое. Подбирать не стал. Из похожей жестянки, только поменьше, уронил сверху несколько черных ягодин. Щепкой утопил плоды в Крабовой Вони. Встал, отошел в сторону посмотреть. От входа ловушки из-за кирпича не видно.

Паха вернулся к Чили. Понаблюдал с минуту в окно.

− Наверх полезем. Потом перейдем в другое крыло и в подвал. Там посмотрим.

− А кто это Нос?

− Шакал. Их слепыми из помета забирают, учат след вести. Зверя или человека.

− Они нас найдут?

− Я ему угощение оставил, − рассказывал Паха на ходу.

− Какое?

− Крабовую Вонь.

Чили вспомнила отвратный запах железы.

− Будет он тебе её жрать.

Паха вздохнул. Темень! Ну, как объяснить, что Вонь специфическая железа. Половая. Из нее лекарство делают. Для тех, у кого «не маячит». А Нос сука. Только у сук хороший нюх. Так что она эту Вонь заглотит и добавки попросит. А вот ягодки…

Они быстро поднялись на этаж, затем следующий. На четвертом Паха задержался. Протяжно завыл, а затем визгнул Нос. Очевидно шакала добили, чтобы не мучилась. Но утешительного мало, гусятники уже в здании.

«Эх, раньше бы их просечь!» — сокрушался Паха. Хотя чего сокрушаться. Мог бы догадаться. Убийство своего тюхалы не спустят.

В межэтажном переходе замешкались. Под ногой сыграл плохо прикрепленный железный лист. Грохот подхватило эхо.

− Тише ты! — придержал Паха девушку, собравшуюся скакать дальше.

− Тут они! — раздался ободряющий крик. — Давай наверх!

Паха потянул Чили за собой. Они нырнули в коридор. Хрустя битым стеклом пронеслись к пожарной лестнице. Не полезли. Паха первый перепрыгнул провал в переходе, подстраховал Чили. Спустились ниже и снова в коридор. Грохнул выстрел. Чили пригнулась.

− Это они так. На понт берут. Вдруг ответим или кинемся бежать безоглядно.

На этаже как после танкового сражения. Завалы, провалы, бреши. Идти трудно. Поврежденные межэтажные перекрытия проседали под ногами, осыпались. В одном месте двигались как по болоту. Раскрошившийся бетон держался на провисшей арматуре.

− Не стой, − поторопил Паха.

Какой там «не стой»! Чили от страха хотелось бежать сломя голову.

Коридоры пересекались в конференц-зале. Экран не убран. Огонь и осколки здорово его попортили. Звездное небо наоборот. Черные дыры на белейшем (когда-то) фоне.

Паха для бегства выбрал самый захламленный. Часть этажа преодолели, маневрируя между выброшенной из помещений мебелью, часть по сообщающимся комнатам, в одном месте, хоронясь, перелезли по балкону. Спустились на этаж ниже.

− В подвал не сунуться, − обнадежил Паха девушку.

План спасения сорвался за малым. Уже у последнего пролета наткнулись на газон карага.

− Вот бляха! — вырвалось у Пахи. Он опустился на колени. — Панда!??

В колышущейся поросли обнаружил медальон из старой монеты. Забрал, обжигая руку ядовитой зеленью.

Времени прощаться и отдавать последние почести, нет. Путь в подвал отпадал. Слышно бежит и плескает вода из порванных труб. Под зданием уже целое озеро. А в озере….

Беготня с этажа на этаж напоминала Чили путешествие по заброшенным уровням Термитника. Только светло. И взаправду опасно.

Их постепенно теснили. До стрельбы и перестрелок еще не дошло, но все к тому катилось.

В обходной галереи над машинным залом большущий провал. Не перепрыгнуть. Безызвестный любитель острых ощущений (не Панда ли?) перебросил трубу. Если придерживаться за стеночку и не спеша можно попробовать пройти. Но то не спеша! Гусятники ждать не будут.

Паха наступил на трубу. Тонка и шатается.

− У меня не получится, − честно призналась Чили.

− Попробуй! — не очень настойчиво потребовал Паха. Он и сам-то пройдет ли?

− Не получится! Честно-честно!− замотала головой Чили. — Ты один.

Сказала и испугалась. А вдруг точно один пойдет?!

− Вон там поднимемся…. Правее?.. Да-да…, − перекликались гусятники.

Опять бухнул выстрел. Сверху кувыркнулся мертвый голубь.

− На нервы давят.

Паха и Чили кинулись обратно. Запоздало заметались по все сужающемуся пространству. Выход и проходы отсекались. Прятки для них вот-вот закончатся.

Паха крутился на месте, выбирая куда идти. Потянул Чили обратно на галерею. Остановился под выводом вентиляции. Сбил решетку, подставил сцепленные в замок ладони.

− Лезь.

−А как же ты?

− Живо! Одному мне сподручней.

Чили не стала спорить, влезла в трубу. Паха подал ей рюкзак.

− Держи. Ногами аккуратно упирайся. В петли. Иначе вывалится. Руками придерживайся. В распор. Поняла?

Он поставил решетку на место и поворотом регулятора потока прикрыл щели.

− Что бы ни звука, − наказал он, убегая.

Паха прошмыгнул на площадку и спустился на этаж. Мысль попробовать проскочить по трубе все же показалась ему перспективной. Но время упущено, путь отрезан. Он буквально налетел на гусятника. Отскочил, попятился, нажимая на курок…

Автомат заклинило. Тут его и достали. Тяжелый удар кулака откинул Паху к стене, второй выбросил на галерею над машинным залом, где он чуть не перевалился за перила. Пришлось бросить оружие. Крепкий пинок протолкнул его еще дальше. Уже лежа, Паха увидел, он под вентиляцией, где прячется Чили. И девушка, скорей всего, наблюдает происходящее.

Паха попробовал убраться из зоны видимости, но его зажали с двух сторон. Он сразу схлопотал несколько чувствительных ударов. Его сгребли за грудки и поставили на ноги.

− Не падай! Мы лежачих не бьем, но добиваем. Правда Кеча? — обратился тот, что поздоровей ко второму.

− Угу! — лаконичен гусятник.

Отобрали понягу, нож, хлопнули по карманам, нет ли чего. Нет. И Пахе в зубы. Для понимания ситуации и будущих, отнюдь не блестящих перспектив.

− Че, убегал сука? Че скакал? Нос твоя работа, а? По роже вижу, твоя…

Для оживления разговора Пахе отпустили зуботычин.

− Ты знаешь, сколько Нос стоит? Десять таких как ты! − пояснил Здоровяк. Больно словоохотлив для гусятника. Видно недавно у них.

Сам Паха предпочитал отмалчиваться.

Подошел третий, с пахиным автоматом. Потому как держался, понятно — главный.

− Пушка-то капут, − усмехнулся он. — Ударник заклинило в затворе.

Пахе припомнили попытку стрелять и чувствительно приложили по ребрам. Еле успел убрать раненый бок.

− Че ты крутишься, гнида? — кипел Кеча.

Пахе опять приложили. По сопатке. Аж в голове зазвенело.

− Слышь, Кох. Нос его работа, − уведомил главного Здоровяк.

Тот на секунду задумался, но спросил о другом.

− Баба где?

Молчать дальше опасно, начнут метелить, кости затрешат.

− Какая еще баба? — «не понял» Паха.

− Та, что с тобой.

− Не было со мной никого.

− А следы? Вторую пару ботинок на руки обувал? Где спрашиваю?

− То Варан, друган мой, − вспомнил Паха. − Испугался.

− А что же твой друган ссать садиться? — кивает Кох своим парням.

И опять Паху по ребрам бац! бац!

— Кому сучонок мозги крутишь! — давит «на слабо» Кеча.

Здоровяк схватил Паху за горло. Сдавил, перекрывая дыхание. Паха засипел, смаргивая навернувшиеся слезы.

− Так где? — Кох похлопал Здоровяка по руке. Тише-тише! Не удави раньше срока.

− Не знаю, про что толкуешь.

− Не знаешь?

Пахе досталось с двух сторон. Когда ударили по раненому боку, он вскрикнул. Кох присмотрелся. Заинтересовался.

− Ну-ка…, − и в один мах распластал рубаху, только пуговицы полетели.

Внимательно изучал швы и шрамы на пахином боку. Даже пальцем провел.

− Тасман[19]? — спросил Кох.

От его слов Кечу и Здоровяка шатнуло в стороны. Чуть не упустили пленника.

Паха кивнул.

− Где?

− В Речном…

…План бы прост. Простые планы чаще всего удаются. Меньше допущений и возможностей облажаться на ровном месте.

− Подытоживаю, − по-дирижерски обвел круг Головач. — Балт и Гоголь прикроете левую ветку. Там тупик, так, что от туда сюрпризов не ждем, но и не спим. Варуша! За тобой правая. С тобой, — палец командира гусятников тыкнул в пятерых кому идти. — Со мной, к завалу, Жлоб, Карлик и Пыжа….

В тесную комнату, бочком, не шуметь, вошел еще одни из членов отряда.

− Босой, как там? — оторвался от речи Головач.

− Стучать. Тихохонько.

− Тихохонько…, − недоволен Карлик. − У белоглазых уши не хуже наших. А то и лучше.

− Так. Ты, Босой, − Головач продолжил тыкать, распределяя своих людей. − Харпик и Паха прикрывают. Встанете в начало тоннеля, где сбойка. Приглядите, − пауза выслушать возражения. Нет таковых. — Вытаскиваем кротов и отходим. Острый момент! Могут вдарить! Смотрите в оба. Белоглазые спасибо скажут, что завал за них разобрали.

− А я им, пожалуйста, − похлопал по ручному пулемету Карлик.

Карлик парень боевой, но росточком со свой пулемет и не выше.

Головач жестом призвал к тишине.

− Выводим кротов к станции, к их основной группе, и всех гужом за реку, к фермерам. Они их подберут. Там и расчет.

Гусятники заулыбались. Фермеры обещались знатно угостить. Сверх так сказать платы. Выпивка, жрачка. Опять же бабенки у фермеров покладистые, а сами они не жадные.

− В Роскож поведем?

− Уговора на то не было, но допустимо и такое. Ежели не обмараемся…

Ребята обиженно загудели. Чего они обмараются? Не первый раз в деле. Белоглазых положили (а скольких своих потеряли?) не один десяток.

− Кончай, хай справлять! — успокоил возмущение Головач. — Два часа на покурить, попить, покимарить и выходим.

Пахе не до сна. Все любопытно в подземке. Он прошелся по перрону, посмотрел лепнину потолочных украшений. Помыкал-попыкал, но так и не прочитал название станций на красочной карте. Полюбовался люстрой с висюльками. Половину обдергали, но все равно впечатляет. Зашел в вагон поезда. Наверное, быстро мчался. Попробовал представить мелькание тоннельных огней, вспышки остановок, грохот колес о рельсы. Не смог. Посидел в кресле. Жопе мягко, спине удобно. Выбрался на перрон. Пропетлял линию столбов, спустился-поднялся по неработающему эскалатору. Съехал по перилам. Как тут живут? Сумрачно, пусто, всякий шум с эхом вдогонку. Ни былинки, ни травинки. Тесно − камень давит. Сырость — одежда липнет к телу. Затхлость − свербит нос и сбивается дыхание. Паха недоумевал. Променять жизнь под небом на существование в каменной норе? Лично он бы ни за что! Вспомнил слова отца. К месту ли? Вправе ли?

«Жить, согнувшись,» − Паха задрал голову к потолку, − «привыкаешь быстро. Распрямится потом тяжело…».

Верно поэтому он, чего кривить душой, считал кротов трусами.

То, что белоглазые совсем кротов одолели и те хотят уйти из подземки, гусятники узнали от фермеров. Те же и заплатили. Им нужны рабочие руки на полях. Приживутся кроты под чистым небом − трудный вопрос, но, то, что не будет житья от белоглазых − факт.

Под ноги попался мальчишка. Сколько ему? Три? От силы четыре. В драной обдергайке, бледный. Паха достал и сунул мальцу кусок хлеба. Посоленную горбушку. Мальчика невнятно поблагодарил.

− С..п..с..бо, − и прижал хлеб к губам обеими руками, не просыпать крошки.

Переход от лагеря кротов до ветвления путей занял двадцать минут. Оттуда разошлись по позициям. Через пять все были готовы. Паха передернул раму затвора. Звук раскатился по всей поземке. Босой и Харпик выдвинулись вперед.

«Повоюешь еще,» − вот и весь сказ от стариков.

Все шло по намеченному. Динамит к стене заложили. Грохнул взрыв, полетела пыль и камень, открывая проход.

− Эй вы! Давай наружу! — позвал Головач.

Белоглазые ударили с трех сторон. Слева, где вроде бы должны бездельничать Балт и Гоголь, справа, где стояли ребята Варуши и из пробитой в стене дыры.

− Засада! Засада! — заголосили гусятники, поливая свинцом мерзкие ломкие фигуры.

Всеобщий гвалт и грохот перекрыл полный ужаса крик.

− Тасмаааан!

Серая тень метнулась к Босому. Старик не дрогнул, принял смерть, расстреливая обойму. Тасман сбил с ног, вырвал горло и, перепрыгнув тело, кинулся на Харпика. В оскаленной окровавленной пасти лес тонких исходящих ядом-слюной клыков.

Старик опоздал с перезарядкой, потому обхватил тасмана руками и пытался удержать.

− Бей! — орал Харпик умирая в безжалостной схватке. — Бей, сынок!

Паха выпустил всю обойму. С короткого расстояния пули прошили насквозь и пса и гусятника…

Выбравшись из ослабевшего захвата, пес рванул дальше.

Не надо объяснять что произойдет. Кроты не бойцы. Против тасмана они никто! Сами погибнут и баб с детишками не оборонят.

Паха ввалил вторую обойму. Все тридцать пуль пес словил, но не остановился. Паха дернул нож, успел накрутить на руку для защиты ремень с оружия и принял бросок. Он бил пса, пес рвал его. Кто быстрее сделает свое дело. Кто уступит, отшатнется. Три жизни достаточная цена за жизнь мутанта? Знать бы кто назначил цену эту.

Визжа, тасман опрокинул не поддавшегося противника и попробовал прорваться. Паха вцепился в лапу псу и волочился за ним. Он не чувствовал боли, лишь теряя ясность сознания, твердил себе. Удержать! Удержать! Удержать! Пока подоспеют ребята! Они подоспеют…

Он мог бы посторонится, пропустить тасмана и бежать, стреляя вслед. Он мог не ввязываться в ножевой бой. С ножом на тасмана? Дурак ты парень! Безнадежно. Он мог отпустить пса, ведь сам истекал кровью. Он мог все это сделать и остаться чистым перед собой и другими. Но он поступил обратно. Потому что там, в конце ветки, болтая ногами с платформы, под скупым сеянным сквозь пролом светом, бледный, не видевший солнца, мальчишка, грызет соленую горбушку. Соленую…

В этом безумстве безнадежной схватки и боли что-то осталось упущенным. Осталось вне поля внимание. Память никак не могла сфокусироваться и открыть секрет. Пока тасман волок Паху по путям, мелькнула странная фигура. Вполне возможно это была лишь причудливая тень, или облако пыли, или рисунок на стене. Но уж больно материально тень выглядела. Не похожая ни на человека, ни на белоглазого. А на что она похожа? Этого из памяти не выковырять сколько не ковыряй.

Тело издохшего тасмана и Паху нашли на самом выходе. В двух шагах от перрона. Пахины кишки собирали по всей ветки метрополитена. Врач извел на него имеющиеся в распоряжение медикаменты. Его долго выхаживали фермеры. Они же открыли правду. Хочешь жить, подавайся в город. Там смогут подлатать. Если найдется чем заплатить? Нет? Ну, тогда разве что Нити…

…− Слушай парень, − обратился Кох к пленнику. В голосе нескрываемое уважение. — Скажи где девка и я тебе клянусь, отпущу. Хер с ними с тюхалами. Ты гусятник и я гусятник. А тасман это тасман. Ничего твоего не возьму. Ни оружия, ни припасов. Ничего. И за Нос спрос не учиню. Хер с ним! Нет, правда. Скажешь, катись на все четыре стороны. Если надо патронов дам и автомат поменяю.

Кох говорил искренне. Не лукавил и не обманывал. Никаких недоговоренностей за его словами не скрывалось. Так бы и поступил.

Паха молчал, шумно потягивая воздух забитыми кровью ноздрями.

Кох покачал головой

− Как хочешь.

Чили зажмурилась думая, тот начнет бить пленника, но гусятник полез Пахе в карман, достал оттуда сверток с лекарством.

− Бабу найдем рано или поздно. Тебя к перилам пристегну. Вспоминать о моем предложении.

Он высыпал содержимое. Не сразу. Одну за одной. Горошины падали, отскакивали о железо и пролетали в дыры.

Двое крепче схватили Паху. Кох смял сверток и швырнул под ноги. Наступил. Отпнул с галереи.

− Посмотрим, долго протянешь?

Слишком явна шипящая. Слишком!

Чили испугалась за Паху. Забьют до полусмерти. Просто и обыденно и бросят загибаться. Бросят. Разве что он признается, где она. А он признается? Нет. Короткая и ясная мысль-вспышка. Ни за что!

Девушка вцепилась зубами в клапан рюкзака освободить руки. Достала пистолет. Сняла с предохранителя, засунула за пояс. Уже подавая рюкзак себе за спину, сомлела. А если выстрелит? Сама себя прикончит!

«Дура!» — высказалась она не лестно в свой адрес.

Сдержалась не спешить. Заторопишься, зашумишь, услышат!

Вот рюкзак за спиной. Пробует прицелиться. Рука дрожит, и цель уходит с мушки. Гусятников плохо видать сквозь решетки вентиляции и пола, вдобавок рука пляшет. Зажмурила глаз. Так вроде лучше, но против правил! Всегда смотрят обеими глазами. Обеими!

«Это тебе не Armpit! Это тебе не Armpit!» − колотилось у Чили внутри. — «Бонусы зарабатывать!».

Игры внезапно кончились и теперь цель не бонус заработать, а жизнь человеческую спасти. Пахину жизнь.

Она старалась не думать, как будет стрелять в людей. Это легко, когда тебя колотит и трясет.

Осторожно отпустилась держаться и взяла оружие в две руки. Все равно плохо! Девушка прицелилась. Сперва в одного потом, в другого, в третьего. Повторила. Закрыла глаза (так страшно!) и мысленно «выстрелила» по памяти. Бах-бах-бах!

«Ну!» — поторопила девушка себя. Ударила ногами выбить решетку и вывалилась из вентиляции.

Первая пуля разнесла голову Коху, следующая прошила плечо и дошла до сердца Кечи. Третья отправилась в «молоко». Паха воспользовавшись замешательством, корпусом ударил Здоровяка и сбросил через перила. Тот протяжно акнул, падая с пятнадцатиметровой высоты. Тут же подхватив автомат одного из гусятников, Паха на опережение выпустил очередь вниз. Вой и грохот выстрелов слились в единое. Дуплетом зарядил по галереи напротив. Выскочивший гусятник нарвался на пули. В грудь и горло. Дернулся в сторону и, так и не отпустив ручку, умер у раскрытой двери.

− Паха! — позвала Чили.

Сжавшись, она сидела на полу. Над ней зацепившись за упор лямкой, болтался рюкзак.

− Я сейчас.

Сжав зубы, до судорог в челюстях, Паха постоял, перебарывая бушующую в нем боль. Чили терпеливо ждала, оглядываясь по сторонам. Боялась, опять кто-то появится. Стрелять снова у нее не хватит духу.

Боль не отпустила, но Паха к ней притерпелся. Пришлось. Тщательно обыскал трупы и пересыпал трофеи к себе в понягу.

− Иду.

Он появился на галереи минут через пять. Чили видела, с каким трудом ему дается каждый шаг.

− Молодеш, − просипел он, едва раскрывая разбитые губы.

У «молодца» глаза круглые, по тарелке, сама бледнющая. Не давая девушке говорить, обнял и прижал, успокаивающе похлопывая и поглаживая по спине.

Возможно, гусятников и стало меньше, но единственный боец и её защитник сам дышал на ладан. Вот-вот грохнется в обморок. Чили подставила ему свое плечо. Паха не стал артачится и обхватил её за шею.

Быстро проковыляли два этажа. Паха угадал засаду. Как? Чили не могла бы сказать. Сама бы проворонила, точно. Паха кривой очередью, снизу вверх и слева направо, прошил двери. Стерегущий за ней гусятник вывалился. В открывшуюся щель Паха срезал и второго стрелка.

Глядя в пол глаза от ужаса, Чили помогла обшарить рюкзаки и карманы убитых. В рюкзаках бедно. Достались упаковка раскрошившихся сухарей и пакет горохового супа. Трем рожкам к автомату Паха несказанно радешенек. Даже о боли забыл. У второго нашлась оптика для снайперки. Забрали. Пахе вещь бесполезная, а вот продать или поменять! Тьма денег! Наскребли кое-что россыпью. Бинты, полный флакон йода. Пощелкав Макаровым Паха оружие не выкинул, отложил.

− Безотказная штука, но отслужил срок.

В одном из карманов Чили нашла презерватив, тут же выкинула.

− Что за таблетка? — спросил Паха.

И смех и грех с этим Пахой. Чили не сдержалась рассмеяться. Вначале его наивному неведенью. А когда он потянулся посмотреть куда «таблетка» упала, то и над пахиным распухшим лицом. Напоминало тыкву Хэллоуина. Зубы, правда, все.

У Здоровяка в подсумке Паха нашел две гранаты. М3 с осколочными рубашками.

− Считай, окупились, − остался доволен Паха, пряча гранаты в рюкзак.

Чили подобрала скомканную бумагу из-под лекарство. Одна горошина прилипла.

− Брось. И никогда ничего с полу не поднимай, − отказался Паха от находки.

Чили бумажку выбросила, но горошину припрятала. Из чисто женского наития. Пригодиться.

Оставшегося и спрятавшегося гусятника Паха высматривал до темноты. Не увидел.

− Тертый парень.

− Может, ушел?

− А договор? Раз провалишь заказ, потом не наймут. Караулит где-то. Только вот где?

Дуэль завершилась ночью. Как только стемнело, Паха пропал в густом мраке, оставив Чили дожидаться.

− Не лезь под руку, − попросил он. — Не увидит, на шум стрельнет.

Что оставалось делать, соглашаться.

Время приобрело безразмерность. Тянулось тревожно и ужасно долго. Потом стукнул выстрел. По железу звонко прошлась автоматная очередь. Вскрикнул человек. Опять одиночка. Не Паха. Короткое тух.

Больше выстрелов не последовало. Она просидела на корточках с час, вглядываясь в ползающие по полу зала тени. Вслушивалась в каждый скупой звук.

Паха вернулся с консервами и патронами ссыпанными в «банан»[20]. Всю добычу рассортировали и разложили. Одну из банок, тушенку съели. Собранное оружие Паха запасливо припрятал. До утра кимарили в пол глаза. Промозглая погода подняла в несусветную рань. Холодно до клацанья зубов.

На открытой улице, что голый в крапиве. Откуда жиганет?

− В какую сторону путь держим? — спросила Чили, наблюдая, как Паха пересчитывал стратегический запас своих пилюль. Всего три горошины, завалявшихся в кармане рубахи. Рассыпанные не искал, считал зазорным подбирать с пола. Про резерв Чили, не ведал.

− Заглянем кое-куда. Поторопимся, успеем.

Куда успеем? Что успеем? Не скажет ведь, не объяснит толком.

− Давай переложим рюкзаки, − предложила она. — Тебе легче.

− Как я сразу не сообразил, − заупрямился Паха и поддернул лямки поняги.

*** Термитник. Уровень О, сектор-8.

Откуда взялось оружие, Деккер не смог бы вразумительно объяснить. Но то, что пистолета у него не имелось непреложный факт. Почему уверен, что не было? Хм…. Будь оружие, так легко с ним не совладали. А они совладали. Деккер попробовал пошевелиться. Тело слушалось, но нудно болело. А ноги…. От бедер и ниже, миллиард игл и шпилек забили сосуды и дырявили шкуру. Очевидно, последствия удара острым шилоподобным когтем в поясницу. Удар еще помнился, а потом? Потом суп с котом. Очнулся здесь, в тишине и относительной чистоте. Кусок биографии, отсутствовал напрочь. Сколько память не насиловал, правда не открылась. Удручающий пробел. Насколько удручающий? Деккер, по девчачьи, ехидно хихикнул. Гоминиды объедали свои жертвы с малого. Не осторожно, а именно с малого. С пальцев. На его левой ступне пальцы отсутствовали. Авария на производстве, пять лет назад. Тогда он работал техником. Так что на пиру победителей от него достанется меньше лакомых кусочков. Может поэтому его сюда приволокли? Заложили в НЗ?

Не своевременно пришел на ум Айзек Рифкин, не общительный мужик, дурного характера, однажды прилюдно выдавший.

− Посмотрели бы как выгрызают мошонку. А лучше послушали. Не совались бы с расспросами.

Собственно он-то как раз и не совался. Другим может и любопытно, а ему нисколько. Но после Рифкина заткнулись все. И любопытные, и рассказчики, и комментаторы, и ожидающие своей очереди потешить страшилкой.

Деккер покрутил пистолет. В оружие он мало разбирался. Стрелять умел, об уходе только общие понятия. И не более. Выщелкнул магазин. Без неожиданностей. Пуст. Проверил ствол. Имеется. Почему именно так? Для чего? Круг вариантов узок до безобразия. Вкатить себе пулю в башку или в сердце. Уйти с гордо поднятой головой. Чем плох такой вариант? А он без сомнений плох. Жить хочется. Пусть даже в таком полудохлом состоянии. Конечно, в футбол не погоняешь, эстафету не побегаешь, вальсы не покружишь, в красивой обуви не потопаешь. К бабе тоже не подступишься. Ограниченная двигательная дееспособность. Если только оседлает. Но все равно жить хотелось. А раз так… Деккер привстал на локте осмотреться получше. Из партера вид не особо живописный. Забитая мусором корзина, стоптанные тапочки, книга с оторванной обложкой и всякой дряни и мусора по мелочи и углам.

Не с первой попытки, и не со второй, Деккер зацепился за металлическую стяжку стола. Подвывая от нарастающей колющей боли в спине и ногах, подтянутся сесть. Боль схлынула, и обзор прояснился.

Вдоль стен столы с приборами, электронные микроскопы, запыленные мониторы, корпуса компьютеров. Камера в сыпи манометров, термометров, барометров и прочей хрени. Доска с маркерными рисунками: стрелочками, кружочками, растопырками связей соединений, химической белибердой. Лаборатория?

− Уж не я ли подопытная крыса? — спросил Деккер вслух.

Понадеялся, отзовутся? Или где-то прячется хорошенькая лаборантка? Аккуратистка и прилежная ассистентка.

− Или…, − Деккер закхекал.

Плакать надо, а в голову всякая ху…ня лезет. Как-то забрался под стол своей девушки. Джесси водила карандашом по строчкам учебника, а он ей…. Деккер расхохотался. Идиотское воспоминание.

Насмеявшись до слез, приказал себе:

− Давай, двигай попой, горе-любовник.

Деккер подтянулся двумя руками, приерзался поудобней. Оружие не выпускал. Пока усаживался, прижимал подбородкам. Уж если оно появилось неизвестно откуда, также неизвестно куда может запропаститься. Это бы не хотелось. Вовсе не хотелось.

Пристроившись, для практики, подержал в вытянутой руке пистолет. Не дрожит, скоро не устает. Поводил по сторонам. Сектор обстрела так себе. Но можно констатировать готовность к неожиданностям. С одним патроном? Умора, да и только. И все же, все же, все же…. Почему он здесь? И что тут такого важного, очутиться ему в лаборатории. И что важней, он или лаборатория? Осмотрел голые стены. Удивительно, никаких календарей с сисястыми девицами, видами природы и крутыми тачками; ни плакатов — берегите электроэнергию, не сорите, дорожите рабочим временем; ни табличек с должностями, научными степенями и фамилиями. Задержал взгляд на вентиляторе под потолком — маслает в пол силы. Понаблюдал за «моргушей» − неоновая лампа никак не могла определиться, гореть или погаснуть окончательно. Скользнул под столами — никто учебники не зубрит? Успокоил себя, если загадка не отгадывается, значит того и не требуется. И польза с отгадок не велика. А вот от пистолета польза наличествует. В количестве единственного патрона. Остается расставить приоритеты в кого использовать.

Исправно сработала автоматика и двери послушно разъехались.

Двое. Не прятались, не сторожились, хотя прекрасно видели у него оружие. Видели и шли открыто. Деккер мало воевал оценить боеспособность противника, но гоминиды в бою не трусили, а дурости не проявляли. Так что же сейчас? Ситуация обязывает?

Расстояние убойное, пятнадцать шагов. Кому не повезло?

Тринадцать шагов….

Деккер поднял пистолет. Не промахнется. Трудно промахнуться. Цели крупные. И почему он должен промахиваться? Но вот, ни задача, противников двое, а пулька одна. На двоих? Или на троих?

Одиннадцать шагов…

Замыкающий довольно крепок. (Деккер начал с него.) Ростом, конечно, не вышел, но все к фигуре. Объемные мышцы, витки сухожилий. Гоминид силен, и, несомненно, ловок и вынослив. Лицо в лучших традициях плохого кино. Из эмоций только моргание и то не часто.

Девять шагов…

Впередиидущим — самка… женщина. Светлокожа, спортивна, грациозна.

Семь шагов….

Мысль возвратилась к Деккеру. Возможно, единственная пуля вовсе не для врагов, а для него самого. Раз и все! Лишить гоминид удовольствия слышать его вопли и мольбы. Зачем обманывался. Сила духа и все такое. Он не Дьёрдь Дожа[21], не выдержит. Вернее выдержит, но не долго.

Пять шагов….

Надо решаться. Промедлит, и они вполне успеют его обезоружить. Как гоминиды умеют быстро двигаться, уже убедился и не так давно.

Сердце ухнуло в пустоту, конвульсивно вгоняя кровь в вены. Жить! Жить! Жить!

Неосознанный выбор. Или подсознательный? Деккер выстрелил. В мужчину. Гоминид рухнул, перевалился набок и заплескал кровью из небольшой ранки.

Самка… женщина продолжала двигаться. Не обернулась на сородича. Никаких проявлений ненависти, гнева или ярости. Лишь хищно обострился контур скул. Но Деккер желал её ненависти, желал её гнева, желал её возмездия. Желал, чтобы его калеку признали достойным противником. Опасным. Ведь он убил! Убил одного из них!

− Давай! Давай! — позвал Деккер, перехватывая пистолет за ствол. Маленькая увесистая дубинка. Он еще побрыкается! Побрыкается!

Удар ногой и пистолет выбит из захвата. Показалось, отлетел вместе с пальцами. Он даже покосился — на месте ли?

Женщина, раскорячившись, присела над Деккером. Когтистая ладонь жестко сдавила его глотку. Вторая рука отведена назад. Четыре острых когтя подобны четырем стрелам, и готовы вонзиться ему в лицо. Он разглядел смертоносное оружие гоминид. Когти не росли, а заменяли последние фаланги. Причем, на указательном и безымянном в виде удлиненного конуса, на остальных − вертикально бритвенные.

Деккер захрипел, трудно втягивая воздух. В висках забарабанил кровоток. Чего она ждала? Чего добивалась? Почему медлила? Его взгляд оторвался от смертоносных когтей направленных в него. Она не красива. Женщина не может быть столь не красива, но это так. Даже неприятна. Шея коротка и в яремной ямке бешено пляшет пульс. Маленькие грудки с темными пуговками сосков возбужденно торчат. На животе мужские кубики пресса. Шесть! Целых шесть! Колени женщины разведены и Деккер видит её безволосый лобок. Вагина обильно слизеточит. Что там плел Вейнингер[22] о сексе и насилии?

Движение вперед и её лицо нос к носу с его. Он слышит хрипы её легких, вдыхает её выдохи. Остро, как никогда чувствует желание жить. Не от страха, от близости женщины.

Ее ненависть и его боль подчинилась инстинктам. Они были лучшими любовниками в мире. Они заслужили высший бал. Жаль только судия, наблюдавший за происходящим со стороны, поскромничал объявить оценку.

10

Половину дороги Паха отшагал, как положено, в хорошем маршевом темпе. Половину половины одолел с частыми остановками, истратив малый запас лекарства. Оставшееся расстояние, волочился из последних сил, скрипел зубами, задыхался от боли, падал и вставал. Держался на характере. Воли и упрямства ему не занимать. Чили потянув время сколько выдержала видеть мучения, использовала заначку.

− Не буду, − упирался Паха, выплевывая спасительное снадобье.

Хитрость удалась, когда она растворила горошину в воде и дала ему выпить. Помогло, но ненадолго. Заключительный переход, впять километров, девушка тащила Паху, оружие и рюкзаки. Ничего из имущества, он бросить не соглашался.

− Лучше меня, − шептал Паха горячими губами.

Осознавая что не дойдет, попробовал курнуть «дирижабль», но после первой затяжки, отказался.

− Раскисну.

Раскисать крайне не желательно. Совсем рядом перетявкивались шакалы, шныряли в высокой траве, перебегали дорогу. На привалах лезли мордами чуть ли не в рюкзаки. Чили отгоняла, да бестолку. Стрельнут, рука не подымалась. Угрожающих демонстраций вскидывания автомата они быстро перестали бояться. Чем заканчиваются подобные игры известно. Осторожные переходят к действиям, а пацифисты прибегают к оружию, но слишком поздно. Но до кровопролития не дошло. Наглецов устрожил грозный рык динго. Шакалы быстренько убрались.

Под мелким дождичком ковыляли в подъем. Вначале полого. Потом круче. Слева торчали колючие прутья малинника, куда не сунешься, справа овражек заросший лопухами — то же не лучший выбор и до вершины березняк с густым желтеющим подлеском.

Паха впал в полузабытье. С таким неподъемным багажом, преодолеть несчастные две сотни метров у Чили не хватит сил.

Девушка побрызгала Пахе в лицо водой. Он с опозданием очнулся.

− Иди…. одна, − просипел Паха. — Там живут. Скажешь, я прислал. Помогут…

Тяжело задышал. Сделал несколько судорожных глотаний. Из уголка рта потянулась кровавая слюна.

Чили испугалась. Не за себя, за Паху. Дурак (так и обозвала, без злости и гнева) собирался умирать, а её отсылал, чтобы не видела. Но возможно ли по-другому? Вдвоем они никак. А если, действительно одной смотаться? Быстро? Быстро-быстро? За помощью.

Девушка решительно поднялась. Свой рюкзак отложила в сторону, понягу подсунула Пахе под голову, взяла автомат. Ей он показался не легче Пахи. Прикинула, за сколько обернется. Двадцать минут? Полчаса? Полчаса не так уж много.

− А если никого нет? — тряхнула она Паху за плечо.

− Иди…, − простонал тот.

Чили сделала самое большее три шага и оглянулась. По наитию, по странному холодку, пробежавшему между лопаток, по некоему чувству обеспокоенности и близкой угрозы.

Динго стоял метрах в тридцати и смотрел. Как смотрят любопытные зеваки на занятное действо. А что дальше? Когда продолжение?

− Пошел! — махнула Чили на непрошенного гостя.

Пес не двинулся. Стриганул ушами, помотал мордой и сел в траву. Ждать. Чили помнила − динго живут стаями. Значит, скоро все компания пожалует.

Опасность почувствовал и Паха. Приподнялся, сфокусировался на псе.

− Дай, − потребовал он автомат, дернул затвор.

Динго прилег, только уши да нос торчали из густого овсяца.

− Иди, − поторопил Паха. — Управлюсь….

− Я быстро, − пообещала Чили, заглянув ему в лицо. Глаза провалились, щеки впали. Подбородок в крови. Он не успевал её отплевывать.

И снова как искра. Оставишь одного, он сдастся. Просто возьмет и сдастся. И «уйдет», немигающее уставившись в серое небо и облака, что кочуют из края в край.

− Паха, миленький, подымайся! Ты сможешь! Ты все-все сможешь, − отчаянно тормошила Чили парня.

Вместо ответа кровавые пузыри на губах.

− Мужик, ты или кто?

Лучше бы молчала. Паха попытался, слава богу, силенок не хватило, направить автоматный ствол себе в подбородок.

Нет, его нельзя оставлять. Чили подлезла Пахе подмышку, с натугой подняла.

− Держись.

Они шли вверх, они плелись вверх, они ползли вверх. Ближе к финалу восхождения, Чили тащила Паху по траве, как тащат большую тяжелую тряпичную куклу.

Динго трусил следом. Не приближаясь и не отставая. Он смотрел. Наблюдал, как человек спасает человека, рискуя пропасть сам. Получить пулю псина не опасалась.

За десять-пятнадцать метров до вершины, Чили выдохлась. Окончательно. Устало прислонилась к дереву и тяжело дышала, не в состоянии двигаться.

Пес сделал рывок вперед. Не атаковать, а подстегнуть. Напрасно. Она не встанет. Не подчинится ни воли, ни инстинкту, ни чему и ни кому. Она не сдалась. Она безмерно устала.

Динго повторил угрозу.

Чили забрала у Пахи автомат. Даже без сознания, он не выпускал оружие. Вцепился намертво.

Очевидно, лицо девушки выражало неподдельную решимость стрелять, пес встал в стойку, напружинился. По загривку перекатилась волна вздыбленной шерсти. Низко рыкнул.

− Если вы не против, я помогу, − раздалось над самым ухом у девушки.

От неожиданности Чили нажала курок. Автомат громыхнул, пугая тишину. Пуля с чмоком впилась в березу. Полетели листья и веточки.

− Выстрел не назвать удачным.

Девушка повернула голову. Невероятно толстый мужчина, одетый весьма легкомысленно. В простую цветастую рубашку с коротким рукавом, шорты до колен и шлепанцы из старых сандалий с обрезанными задниками.

− Мгебо, − спокоен мужчина. — Это мое имя.

− Я − Чили, он − Паха.

− С ним я знаком.

− Так он шел к вам? — с облегчением вздохнула Чили.

− Очевидно.

− Ему срочно нужна помощь. Ему плохо. У него кончилось лекарство, − кратко описала очевидность девушка.

− Не трудно определить насколько ему хреново.

С появлением Мгебо динго пропал. Чили даже и не заметила куда. Пятнистая рыжая шкура отлично сливалась с желтым увядающим подлеском.

− Позвольте, возьму ваши вещи.

− Лучше его.

− Извините, но как раз его придется тащить вам, − ответил Мгебо, все так же, улыбаясь. — А все остальное донесу я.

− Я…, − растерялась Чили.

− При всем желании я не могу этого сделать. А носилок у нас нет.

«Беременным нельзя утруждаться,» − недобро съязвила Чили о брюхатом.

Обидную мысль Мгебо угадал и прокомментировал.

− Физически не могу контактировать с людьми. Так что руку помощи протяну условно и относительно. Но вы справитесь. Иначе не добрались бы до сюда.

Мужчина забрал рюкзак, понягу и автомат. Положил перед Чили отломанную палку.

− Обопритесь.

− Да уж как-нибудь…, − отказалась Чили.

«Помошничек, называется. Шмотки подобрал, а человек пусть пропадает.».

Чего ей стоило дотащить Паху до жилища, сможет оценить только тот, кто хоть однажды попадал в подобную ситуацию. Не обошлось без слез, нецензурщины и обещаний оторвать голову. Как справилась? Злость. Злость на Мгебо и на Паху, раскисшего столь не своевременно.

Симпатичный домишко прятался в тень выспевших красавцев кедров. За ними виден уступ скального излома и водопад в шапке радуги. Обласкав камни, поток собирался в чистый пруд.

На веранде гостеприимно встречал плетеный столик с креслом-качалкой. Внутри дома: в кухне, гостиной, двух спальнях, бесхитростное убранство. Много самодельной мебели. Стульчиков, шкафчиков, полок, этажерок заполнить углы и пространство стен. Грубовато, но функционально.

Чили тяжело сгрузила Паху на кровать. Как есть, в грязных штанах и рубахе. Если бы остались силы, пожалуй, пожалела чистые простыни. Но сил не осталось абсолютно, потому не до соблюдения чистоты. Плюхнулась рядом. Прислонилась к спинке кровати и вытянула ноги.

− Вы знаете, что надо делать? — спросила она толстяка, притащившего шмотки.

− К сожалению да, − не очень обрадовано произнес Мгебо. Вообще от момента встречи он несколько потускнел и не выглядел радостным визиту. − Пойдемте, приготовлю вам поесть. Вы голодны? И сварю чаю. Вы любите чай?

Странная привычка сперва обещать, потом спрашивать.

− А как с Пахой?

− Все что ему сейчас необходимо, немного покоя.

− Он три дня вообще ничего не ел.

− Тут я бессилен, − развел руками толстяк. − Но пока вожусь с готовкой, советую сходить, принять душ, − и со всей искренность добавил. — А вот от купания в пруду воздержитесь.

Чили понимающе кивнула головой. Приучилась. Предостерегают − слушайся.

До водопада доплелась, придерживаясь за стену, заборчик и кедры. Все тело болело. Скинула одежду. Запоздало сообразила, её хорошо видно из окна.

− Ну и пусть пялится, − отмахнулась она, вставая под подающие струи.

Вода шлепала по макушке, по плечам. Скатывалась по груди, по спине, обнимала бедра и икры, щекотано перебирала пальцы. Чили закрыла глаза. Ничего не делать, ни о чем не думать, ни о чем не тревожиться. Одно из состояний блаженства.

После душа, её ждал свернутый, очень поношенный, махровый халат с рыжим рисунком дракона. Она надела, окутавшись в мягкое облако ткани.

Вернувшись в дом с удивлением увидал, Мгебо держит дверь спальни, а Паха пытается её открыть.

− Что вы делаете? — возмутилась Чили.

− Не выпускаю.

− Открой! — надрывался Паха. — Мне надо! Слышишь? Надо!

Чили словно почувствовала боль терзающую Паху и то отчаяние, которое его охватило. Хворь дожала его.

− Паха! Паха! — звал Мгебо, желая вразумить. — Не дури! Туда нельзя одному! Нельзя! Потерпи еще маленько! Еще…

В двери долбанули. Короткое затишье. Грохот падающего тела.

− Ну-ка отойдите! — приказала Чили.

− Не ходите к нему сейчас!

− Пропустите!

− Не ходите!

− Отойди, сказано!

− Вам не следует так поступать…

Предостережение запоздало, а оттолкнуть Мгебо не получилось. Касание…. Сознание отключилось моментально. Ни слух, ни зрение, ни обоняние не воспринимали окружающее. Бытие остановило бег.

Когда восприятие вернулось, Чили продолжала стоять возле двери, а Мгебо накидывал на ручки что-то вроде веревочной петли.

− Я предупреждал, − с сочувствием произнес Мгебо.

Чили постаралась собраться с мыслями. В голове разброд и ломит в висках, как с похмелья.

Мгебо оценив работу, подергал концы шнура.

− Пойдемте лучше на кухню. Вы поедите, а потом поговорим о Пахе. И о вас.

− Обо мне? — Чили никак не могла прийти в себя после внезапной отключки.

− О вас в первую очередь, − Мгебо вздохнул. — У него очень мало времени. День или два. Он рассказывал, зачем шел сюда?

Чили замотала головой.

− Я так и понял. Что же… Пройдемте, еда на столе и чай тоже.

Чили расхотелось находиться в этом доме. Не так уж он и гостеприимен. Во всяком случае к ним. Не доверяла она и этому слишком уж добродушному толстяку.

− И все-таки прошу вас пройти, − настаивал Мгебо. — Ваше упрямство объяснимо, но упрямясь, вы не поможете ему нисколько. А ему потребуется ваша помощь. Впрочем, даже если вы хотите помочь, я не уверен, что сможете. А без моих пояснений уж точно у вас никаких шансов вытянуть его с того света.

Мгебо не нагнетал страха, он говорил сущую правду. Чили вынуждено согласилась.

− Хорошо.

− Возможно, у него имеются причины не посвящать вас в аспекты предстоящей процедуры. А возможно он поступал так из обычного собственного упрямства. Сколько его знаю, Паха всегда отличался упрямством, − рассердился Мгебо, но рассердился…. Как-то по-доброму. Как отец сердится на сына.

− Я все сделаю, − заверила Чили, хотя и представления не имела, какие умения и знания необходимы.

− Погодите-погодите, − Мгебо жестом предложил пройти.

Чили последовал за ним, хотя и с оглядкой на дверь. Подозрительно тихо.

− С ним в порядке. Относительно, − обнадежил Мгебо.

Хозяин усадил Чили за стол, пододвинул тарелку, и стакан с чаем.

− Я не знаю ваши вкусы, но думаю, чай с мелиссой будет кстати. Почти с лимоном.

Девушка взяла ложку. Есть в одного, без Пахи она отвыкла.

− Ему сейчас этого не нужно. А вам… вам просто необходимо.

Мгебо терпеливо ждал, пока она поест. Чили торопилась. И яичница, и лепешки, и чай − все вкусно. Их бы следовало смаковать, жевать каждый кусочек, наслаждаться всяким глотком. Но там за дверью загибался Паха, поэтому она глотала еду почти, не жуя, а чай выдула в три глотка.

− Это делает вам честь, − он взглядом указал на оставленную половину порции, − но ему сейчас нельзя, ни еды, ни питья.

− Говорите что надо, − потребовала Чили.

− Вы так решительны… что же… раз так… начну с объяснений.

− Только короче.

− Как могу.

Мгебо встал и отошел, выбирая дистанцию, откуда хорошо видно, и расстегнул рубаху. Чили ожидала какого-нибудь подвоха или дикой выходки, увиденное оказалось…

Она сжала губы. Поглощенный обед вознамерился выпрыгнуть обратно. Девушка прижала руку к губам.

Живот Мгебо представлял собой огромный пузырь. Под тонкой, стекловидной прозрачности кожей… Чили сперва показалось, видит внутренности, а на самом же деле… на самом деле внутри, как в аквариуме плавали… сразу и не определишь что именно.

− Выглядит отвратно, но это обыкновенные дождевые черви. Мутация. Одна из… Человек натворил столько, что невозможно не удивляться последствиям его глупостей. Если по порядку…, − Мгебо застегнулся и присел за стол, −…если по порядку, это займет чуть больше времени, но вы получите более ясную картину, за что возьметесь, если конечно возьметесь. В давней моей жизни мы жили по соседству. Я и семья Пахи. С его отцом я дружил, − Мгебо горько вздохнул. — До определенного момента. Мы были фермеры. Не только мы, а добрых полторы тысячи человек. Байдаха так называлась и думаю, называется по сию пору наша деревня. Жить с земли и сохранять цивилизованность в мире, который в цивилизации уже не нуждался, трудно. Забот хватало всем. Но основная… основная… как не странно прозвучит… Знаете, извести род человеческий совсем необязательно травить его радиацией и изводить уйму патронов. Достаточно ограничить рождаемость. Женщина, родившая двоих из области фантастики. Простая арифметика Двое порождают одного. Каждое последующие поколения в половину меньше предыдущих. В семье Пахи детей было двое. Он и Лусса. На всю Байдаху шестая или седьмая семья, имеющая двоих наследников. Когда смертность превосходит рождаемость это финал. Быстрый или долгий, но не хэппи энд, точно. Поэтому первое правило, что мы выучили, бороться за каждого человека. Не оставлять своих. Паха именно такой. Он еще много какой. В нем много рационального и еще больше упрямства.

− Покороче, пожалуйста. И ближе к теме.

− Я начал из далека, потому как, зная Паху, могу поклясться, ничего из своей биографии он вам не рассказал. А это важно.

− Важно ему помочь.

− Терпение. Дойдем и до этого. Так вот. Мы жили в соседях. Когда ему исполнилось десять, погибла его мать. Динго. Откуда они взялись у деревни, никто не знает. Женщину загрызли, а сестренку не тронули. Они не трогают детей. Странные создания. Злейшие враги человека, не трогают их детей. Я помню, как Паха плакал. Они вернулись с отцом из обхода. Обход это вылазка в поисках мало-мальски пригонного для работы и быта. Паха принес выменянные у кого-то кексы. К сожалению, опоздал. С той поры я убежден, ничего нет горше детских слез. Наверное, потому Природа и невзлюбила человека. Он не щадит себя, и не щадит своих детей. Поверьте, пахина жизнь достойна пера старых романистов. Не современных, где пиф-паф, трах-трах и все. А старой школы. Верна, Рида, Лондона. Паха сбежал к самоедам. Вот так просто, взял и сбежал. Поклялся научиться выслеживать и убивать динго. Паха прожил в лесах девять лет. И даже женился. Он рассказывал вам, что был женат?

Если Чили и собиралась опять поторопить Мгебо, то такую подробность пропустить не пожелала. Забеспокоилась. Неужто приревновала?

− Не рассказывал, − произнесла девушка. И память выхватила из своих запасников обвязанный лентами дубок. Дальше смогла догадаться.

− В один весенний день, когда Паха и его отец тащил меня сюда, гусятники захватили становище самоедов и выгнали их на минное поле. Городские решили, что минами могут воспользоваться недруги и наняли гусятников разминировать. Для гусятников самоеды не люди, дикари. Вот они с наименьшими затратами добились наилучшего результата. Юмана была среди пленниц. Жалко девчонку. Вот так вот… Извините, но это часть его жизнь.

По глупости и незнанию, я сжег легкие пухоносом. Это растение встречается возле болот и внешне похожее на размотанную и растрепанную пряжу. Стоит к пухоносу приблизиться, невидимая пыльца попадает в легкие и тебе крышка. Я не знал. Паха жил с самоедами и понял, мне недолго жить. Спасая, он и его отец, притащили меня сюда. На сегодняшнее понимание я бы не позволил им сделать того, что они сделали. Но помочь своему, долг и святая обязанность каждого фермера. Вот они и помогали. Как это место зовется у самоедов, можешь спросить у Пахи, он, наверное, знает. Мы зовем их Нити. И чего греха таить, считали частью фольклора самоедов. Ошибались. Как впрочем, и во многом другом…. Безнадежно больного или тяжело раненого, с предосторожностями опускают в воду, уповая на обитающих в ней червей. Функция лечения возложена на них.

Мгебо взял паузу хлебнуть чайку.

− Если они не подплывают к больному, значит, безнадежен. И его смерть вопрос времени. Не надо думать, что действия червей некое проявление гуманности. Никакой гуманности. Инстинкт размножения. И человеческое телом для этого подходит, как никакое другое. Подготавливая среду обитания для потомства, черви выедают пораженные болезнью или травмированные участки. Их слюнные ферменты вызывают быструю регенерацию поврежденного органа. Иногда они сами берут на себя его функции. Так вот, чтобы черви вылечили, и не устроили в человеке гнездо для своих личинок, − Мгебо погладил собственно брюхо, − больного или раненного обязательно поддерживают над поверхностью воды. Червям важно подчинить человека, но из двух им доступен один. Потому они будут воздействовать на второго. Если решитесь, то на вас. Поведают правду о Пахе.

− В смысле?

− Загляните во все уголки пахиной души. Узнаете, что он думал про вас, что ему в вас не нравилось и что приводило в восхищение. Это будет ретроспектива от дня сегодняшнего к дню первой встречи. Понятно я говорю?

− Понятно.

− Я повторюсь. Ретроспектива от сегодня до поза… поза… позавчера. Это важно. В этом соль. Они будут искать болевую точку нажать, чтобы вы освободили пахину руку. Это может быть что угодно. Неблаговидные мысли, поступки, ложь, предательство…. Они найдут зацепку. Найдут.

− Не дождутся.

− Я бы не был столь самоуверен. И говорю, это потому что знаю. Порой копаться в прошлом не лучше, чем плескаться в выгребной яме.

− Я справлюсь.

− Это совсем нелегко, девочка. Совсем нелегко. Ты даже представить не можешь что таит в себе человек. Его отец держал меня…. Но отпустил и при этом перестал считать меня своим другом. Из-за матери Пахи…

Чили в удивлении уставилась на Мгебо.

− Нет-нет, между нами ничего не было. Моя молчаливая любовь, не открытая никому. И тем не менее… Мои мысли, мои желания, мои мечты, мои грезы положили конец нашей дружбе с отцом Пахи. А дружили мы с детства. С его слов все равно, что хлебнуть из помойного ведра, хотя полагаешь пить из родника. Он ушел не попрощавшись.

− Просто держать за руки? — переспросила Чили.

− Держать просто. Удержать и не отпустить невероятно тяжело. Вы войдете в святая святых. Там не всегда чисто и честно. Даже, наверное, не чисто и не честно. В отношении людей друг к другу так в большинстве случаев. Человек, чем-то сродни айсбергу. Самая грязь сокрыта внизу. Вам откроют то, что возможно ни при каких других обстоятельствах не узнать, не выпытать, не заставить рассказать.

− Мы не настолько дружны, что бы наши тайны нам мешали или влияли на нас.

− Вы уверены? Ведь вам покажут Пахину жизнь от корки до корки, сделав акцент на его и твоей. Вашей. Когда вы вместе.

− Это все?

− В основном. Но прошу, отнестись к моим словам серьезно.

− Чтобы вы не сказали, чтобы я не услышала, без меня он умрет. Есть ли выбор?

− Выбор? Дело не в самом выборе. Дело в том, что мы его делаем за Паху.

− И потому вы заперли двери?

− Он хотел идти к пруду. Я же сказал вам, что неплохо знаю его. Все-таки был его учителем.

− Что же вы его грамоте не научили?

− А вы думаете, она пригодится? Нет, нет и нет! Надо по-новому налаживать контакты с Природой. Не с той, которой была, а которая есть. С Природой не признающей человека, не терпящей его, не переносящей на дух. И если не доказать, что мы часть её… то ничего не спасет. Самоеды, я бы сказал, последний шанс человечества. Не вы, не я, напичканные ненужными знаниями, а самоеды. Ну, возможно, Паха. Он неплохо прижился. Они ближе всех. Потом фермеры. Но я сам фермер и знаю, не живут − выживают. Остальные − доживают. Человеку нужно открытое небо, зеленая трава, солнце и вода. Природе человек не нужен. У нас в Байдахе сохранились старые документальные фильмы. Вы слышали о Чернобыле? О Фукусиме?

− Что-то читала.

− Так вот радиация оказалась не так страшна. Природа быстро восстановилась. И не потому что растения и животные мутировали. Оттуда ушел человек. Сбежал, побросав все. Причина гибели цивилизации, сама цивилизация, забывшая, что она плоть от плоти, кровь от крови, этих гор, рек и морей. Самоеды отринули оставшееся от цивилизации. Технику, науку. Они начали с чистого листа. Я думаю, они правы. Они начали сначала. У нас, фермеров, даже самые опытные охотники старались уходить в лес только на день. С утра и возвращались к закату. Потому что после ночи возвращались единицы. А самоеды живут. Собирают ягоды, коренья, растят детей, охотятся, ловят рыбу. Вы знаете о москитах? Так вот самоеды не бояться их. Удивлены? Ни каких вакцин, прививок или врожденного иммунитета. Мажутся коровьей мочой и обсыпаются песком или золой. Проще простого. Это не деградация, это исток. Ведь так же уже было. Неандертальцы, кроманьонцы. Главное держать в памяти, чьи мы и от чьего корня.

Наши знания, так бережно накопленные, сейчас мусор. Придется накапливать сызнова. Так что в данном случае грамотность скорее помеха. Она лишь поспособствует передачи информации заведомо ложной. Лет эдак через сто или двести, или тысячу письменность изобретут. Изобретут, когда предостаточно накопят нужных знаний для жизни. Возможно, я ошибаюсь. Но я так думаю.

− Как-то не весело.

− Правда, сама по себе удручающая вещь. Ибо не имеет вариантов, − Мгебо мгновение подумал. — Насколько вы близки с ним.

− Вы про любовь? — едва скрыла улыбку Чили. Забавно когда о чувствах говорит старый пень, мечтавший переспать с женой друга.

− Зачем кидаться в крайности. Дружба, приязнь, благодарность, мимолетная связь….

− Спасибо я поняла, за урок о яйцеклетке и сперматозоидах у меня пятерка. Но мы не размножались, если вы об этом. Он меня спас… Ну и потом было много чего. Я его впрочем, тоже спасла.

− Ну, раз спасла однажды, спасете и во второй раз, − невесело пошутил Мгебо.

− На том стоим.

− Ой, ли? Большинство готово спасать мир. В этом мы сильны. Но когда потребуется спасти одного, не самого нужного, не самого ценного, не самого лучшего, мы, оказываемся, не готовы. Так что, спасать всех и каждого это легко, а спасти одного? Хотя бы одного. Это трудно.

− А когда приступать? — болтовня Мгебо притомила Чили.

«Сама тоже хороша, развесила уши,» − упрекнула себя девушка. Но больше чем длинная речь пузатого носителя личинок её смущал вопрос о её взаимоотношениях с Пахой. А какие у нее с ним взаимоотношения? — «Даже петтингом не побаловались.»

− Завтра. С полудня и до заката. Поверьте, семь-восемь часов немалый срок.

− Я выдержу, − пообещала Чили.

− Очень на это рассчитываю, − Мгебо сложил руки пред собой. — Надеюсь.

Он молился. Чили ловила отдельные фразы, слова, но смысл молитвы для нее темен. Вроде песни на иностранном языке. Классная, а про что не понять.

− Вам стоит набраться сил, − обратился к ней Мгебо, закончив молитву. — Вторая спальня напротив пахиной. Занимайте.

− А вы?

− У меня осталось слишком мало времени, тратить его на сон. Поэтому я покараулю нашего друга.

Чили недоверчиво покосилась на Мгебо.

− Он попытается, − уверен толстяк.

− Но он, же не справится один!

− Однако, почему-то упорствует. Не подскажите почему?

− И не представляю.

− Вот именно. Давай сойдемся на его ослином упрямстве. Так по крайне мере понятно.

− А на самом деле?

− А на самом деле…. Ответ мы… ты узнаешь завтра. Первая, − толстяк впервые в разговоре невежливо «тыкнул».

Девушка послушно добрела до спальни и рухнула в кровать. Голова еще не коснулась подушки, а она уже спала.

Сон темен как омут в половодье. Но даже сквозь него она слышала, как Паха просил выпустить его. Долбился в дверь. Ей почудилась, плакал.

Десять часов не назовешь ранним утром. Приятное солнце, заливало кухню и вместе с ароматом жаренных картофельных лепешек, создавало просто чудесное волшебство.

Паха выполз из своей комнаты на четвереньках. Чили хотела ему помочь, но Мгебо остановил.

− Он справится.

Сказал нарочито громко. Паха услышал. Встал рывком, чтобы тут же уткнуться лицом в стену. Из-за боли не мог дышать. Переборол, переупрямил боль. Прижимая руку к боку, доковылял до стула и упал на него.

− Есть будешь?

− Нет.

− А чай!

− Неет! — не сумел крикнуть Паха, и просто долго выдохнул. Боль не позволила драть глотку.

− Тебе нужно.

− Я знаю, что мне нужно.

− Как ты? — выручила Чили, вмешиваясь. Перепираться могут долго, но она на стороне Пахи.

Тот только помотал головой — не спрашивай! И вправду, выглядел он не краше покойника. Бледный, под глаза черные круги, на подбородке корки крови.

− Я с тобой, − сказал Чили.

− Здесь останешься, − приказал Паха. В твердость слов он вложил остатки сил. Обреченно ткнулся лбом в сложенные руки.

− Я помогу.

− Нет, сказано.

− А я сказала, да! — ровным уверенным голосом объявила Чили.

Паха поднял на нее осунувшееся лицо.

«Ну, хоть ты не лезь,» − молил он взглядом.

− Тебе необходима помощь, − попросилась в помощники девушка. — Ты не сможешь один.

− Я сам. Сам….

Паха отрывисто задышал. Напрягся. Мгебо стоявший неподалеку, опередил попытку подняться, быстро прикоснулся. Парня моментально вырубило. Руки бессильно свесились, и он улегся щекой на скатерть.

− Зачем вы так!? — возмутилась Чили.

− А вы не поняли? Он собрался идти к пруду. Один.

− Я же сказала, я с ним.

− Девочка еще утро! Помнишь, о чем мы говорили? — от волнения Мгебо перешел на ты. — Полдень, не раньше. Полдень! Не надо лишнего геройства. Его не требуется. Просто помоги ему. Помоги.

Чили насупилась. Да, он говорил и что? Мог бы сделать иначе, по-другому. Но тут же признала, по-другому вышло бы хуже. А так, потеряв сознание, Паха лежал на столе. Ей до ужаса его жалко. Он совсем не напоминал того парня, что так уверенно шел по лесу, разгонял кроков, ловил рыбу, бился с гусятниками. Это бы другой Паха. Незнакомый. Уставший, Почерневший от боли. Чужой.

Чили старалась не шуметь, не потревожить Паху. Мгебо опять молился. Искал ли он опоры для собственной веры в успех или выпрашивал её у небес? Неужели все так плохо? Провально плохо.

Прошел час, прежде чем Паха подал признаки жизни. Он с трудом приподнял голову. Еще час ему понадобился очухаться.

Мгебо кивнул Чили головой.

«Наш выход,» − подбодрила себя девушка.

− Пойдем, − подхватила она под руку Паху.

− Я один, − вяло произнес тот, не в силах подняться.

− Конечно, сам, − не стала перечить Чили.

Мгебо моргнул, одобрив её дипломатичность.

Возились минут пять, прежде чем Паха смог подняться. Сделать шаг еще минута. Чили подставила плечо.

− Тут рядом, − говорила она, отвлекая парня от войны с собственной болью. А то, что больно, ему не утаить. Зрачки почти на все радужки глаз, зубы стиснуты, дыхание прерывистое, с перебоями.

Что двигало её решимостью? Чувства к Пахе? Какие? Влюбленность, благодарность, долг? Есть ли разница? Все мы пленники своих заблуждений и своих представлений как должно поступать. Иногда мы угадываем и радуемся. Иногда промахиваемся и огорчаемся. Не страшно. Оставаться равнодушным, забронзоветь в ничегонеделанье, вот это уже беда из бед!

− Мгебо мне все объяснил, − пела она на ухо Пахе, подготавливая свое участие и помощь.

− Все? — еле слышен вопрос Пахи.

− Я справлюсь, − пообещала Чили.

Удивил Паха.

− Прости меня, − вырвалось у парня.

− За что? — не поняла она.

Пояснений не последовало. Он попытался стиснуть ей руку. Получилось не очень.

Чили помогла ему раздеться. Улыбнулась, вспоминая, как её мазюкали вазелином и пеленали в полиэтилен. Потом Паха побрел в воду, она вела, ступая по мосткам. Усилий высвободиться, не делал, но девушка на чеку, сильно сжимала его запястье.

Лежать на жестко и неудобно. Чили ругнулась. Могла побеспокоиться заранее, принести постелить. Но теперь поздно. Паха поплавком висел в воде, она его крепко держала.

В пруду видно до самого дна. Камешки, мелкие рыбешки, небольшие кустики элодеи. Сквозь листву окружавших пруд деревьев, простреливал свет, пронзал воду. Солнечные зайчики выделялись среди обитателей вод. К свету липли рачки, букашки, мальки. Они походили на пыльную взвесь. Медленная и тянучая картинка подобна дреме. Не нарушая покоя, из голубоватого сумрака глубины, потянулись едва заметные длинные Нити.

Осторожничая, огибая пятна света, двинулись к Пахе. Кружили вокруг него, то приближаясь, то удаляясь, скользили вдоль тела к поверхности, стремительно уходили ко дну. Их замысловатая заверть, одиночками, парами, группами, своей плавностью и вывереностью, могла бы зачаровать, загипнотизировать, но ритм кружения скорее подходил боевому танцу, нежели безобидному хороводу. Наплававшись, Нити на пробу тыкались, выбирая место куда укусить или впиться. Чили, внимательно следила, старалась ничего не пропустить из действий подводных обитателей. Одна из Нитей отплыла примерно на ладонь, свилась спиралью и с неуловимой быстротой расправилась, прострелив исчирканный шрамами пахин бок. Девушка вздрогнула и едва не отпустила руку.

− Дура, — выругала она себя.

Примеру первой, последовали другие, поочередно прошивая мышцы тела. Вода чуть зарозовела от крови.

Но напугал её Паха.

− Прости, − произнес он, прежде чем взгляд подернулся пеленой безволия, а Чили ощутила, тело обмякло, стало податливым и послушным.

Пахин живот и грудь покрылись живой шерсткой из хвостиков червей. Шерстка раскачивалась, перевивалась, удлинялась, укорачивалась, выстреливала зеленоватым и грязно бурым.

− Давайте, давайте, − подгоняла Чили, представляя, как Нити выгрызают хворь из пахиного нутра.

Мы все ратуем за правду. Твердим о приверженности правде на каждом шагу и горячо заверяем в том всякого. Мы рыцари правды и несем сей тяжкий крест добровольно и безропотно. Не во имя там чего-то, а во имя самих себя! Потому ничего кроме правды нас в этой жизни не устраивает. Мы не боимся и не отречемся от нее, каковой бы она не предстала. В жалком рубище или в плащанице святости. Нам нечего боятся. Но сокрытое в нас от всех, и известное о нас разнится, как день и ночь. Порой контраст, столь значителен, будто речь идет о совершенно разных и взаимоисключающих вещах. Так что, несмотря на задекларированную смелость, кое-что приходиться припрятать. Под одеяло своей телесной оболочки мы никого не допустим. Стоять со свечкой над нашей душой никому не позволим. Шарить в закромах грез и желаний не разрешим.

Легкий разряд ущипнул пальцы Чили, пробежал перебирая вены и сухожилия, кольнул в локте, пронеся по предплечью, прострелил в шею и затылок…. Она приготовилась пролистать дневник пахиной жизни. Подглянуть туда, куда не пускают и бога.

Пахина жизнь мелькнула фейерверком. Еще быстрее мелькнули лица: Белый, Головач, Юмана. С Чили не стали миндальничать… Её просто размазали, как размазывают по стеклу залетную муху. Приложили, так что перехватило дух….

Там, на сгнившей лодочной станции, в голове Пахи, в такт боли, пульсировала мысль во стократ худшая, чем обычная ложь. Он собирался отвести её в город…. В городе молодая нетронутая женщина, стоила баснословных денег. Плата за операцию…. Он хотел вернуться в строй. Хотел мстить.

Говорят, чужая душа потемки. В потемках легко не разглядеть, упустить главное, значимое. Сбитая с толку, ошеломленная ужасным открытием, она упустила, не углядела. Нити угадали с точкой приложения…

…но просчитались с ответной реакцией.

Не разжать руку стоило огромных трудов. Просто неимоверных. Возможно, она бы и отпустила. И предатель…… дважды предатель, получил бы сполна за свою низкую ложь, обман, за все сразу! Но ей захотелось до колик в сердце сказать в лицо, какая он сволочь и низкая подлая тварь и еще тысячи-тысячи слов кто! О! она так и поступит, выскажет все-все-все. И пусть знает, он спас её, но и она его спасла. Они квиты!

Чили не отпустила. Крепко держала, более не чувствуя неудобства твердых досок, жара солнца, голода. Даже доведись лежать срок вдвое, втрое больший, вытерпела бы.

Из воды Паха выбирался сам. Чили ожидала (ожидала, ожидала!) слов благодарности, чтобы прямо тут же, сейчас же, незамедлительно распять Иуду.

− Я просил, − едва слышно произнес Паха.

Даже так! Он просил! Он просил… Чтобы она никогда не узнала, кто он на самом деле?

− Ты… ты…

Момент, когда позволительно все! Когда на твоей стороне правда! Но почему от правоты ей горше, чем ему? Нет-нет, она не заплачет! Не дождется! И не накинется с кулаками — попусту растрачивать силы. Она найдет им лучшее применение. А сейчас…. Сейчас…

Трудный вдох, уничижительный взгляд и выплеск раскаленной лавы

− Подонок!

Плохо, что он не оправдывался. Он должен был оправдываться, просто обязан, хоть что-то лепетать в ответ, чтобы она…. она…

Чили заперлась в спальне. Горьких слез не лила — облезут, из-за всяких лить слезы. На стук Мгебо, не отвечала и не отзывалась, словно её и не было. Может затаенно ждала прихода Пахи и его длинных запоздалых извинений и пространных объяснений. Признаться ждала, с каким-то обостренным желанием, еще раз выплеснуть наболевшее. Как на мостках у пруда, но не так сжато. Но Паха не пришел. Это не злило, а лишь сильней убеждало, он гад, каких не сыскать на свете. Он уникум в своей гадостности.

Ночь прошла в яростном диалоге. И себя и Паху озвучивала Чили. Ему нечего было сказать. А ей было!…

− Пойдете завтракать, − пригласил Мгебо на следующее утро.

Чили могла сбиться, но по её подсчетам, это двадцатое приглашение. Они хотели её выманить. Нашли наивную девочку.

− Не хочу.

− Вам надо подкрепиться.

− Пока он там, не пойду. И не сяду с ним за один стол.

− Пахи сейчас нет.

− Не пойду! Не пойду! — почти кричала Чили.

− Перестаньте. Я вас предупреждал.

Он предупреждал! Он предупреждал! Почему сразу не мог сказать, какая низкая сволочуга его бывший ученик.

И снизошло откровение! Ученик и учитель! Одного поля ягода! Вот именно! Оба − гады!

Мгебо она переупрямила. Толстяк ушел. Странно, но как только оставили в покое, у Чили возникло острое желание покинуть спальню. С чего она должна сидеть взаперти? Сидеть и морить себя голодом и жаждой из-за этого урода? Недолжна. И не будет.

Стараясь не шуметь, девушка тихонько приоткрыла дверь, протиснулась в щель и двинулась по коридору, прислушиваясь к голосам из кухни.

«А говорил нету его. Такой же гад!»

− Она просилась в город. Отведешь?

− Как скажет.

− Сейчас там опасно. И не потому что делят улицы и площади. Там…

− Как скажет, − повторил Паха, давая понять, выбор не за ним.

− Довольно странно подобное слышать от тебя. После всех твоих историй.

− Решать ей.

− Что значит решать ей? Что значит решать ей? Что она будет делать одна в городе? Что она вообще там будет делать? Объясни мне? Что? Попросит помощи? У кого? У Богуша? У Пиликалы? У муниципалов? Навербует гусятников? Останется жить? В городе? Ты… ты меня удивляешь. Ты меня у-ди-вля-ешь! — переполнен возмущением Мгебо.

Как не кипело внутри Чили, вынуждена согласиться. Самостоятельно до города не доберется. Мало вероятно. Какое там до города, она и полдня не проживет без Пахи. Признание тут же подняло градус кипения души.

− Чего ты от меня хочешь?

− Я хочу услышать, как ты намерен поступать?

− Ты услышал.

− Я услышал глупость.

− Не юли тогда и говори прямо, − потребовал Паха от бывшего учителя.

− Прямо? Хорошо. Тебе необходимо в Хар-ойн…

− Сбрендил?…

−…Причем срочно. Нити не такая уж безобидная штука. Мало ли….

− Нет.

− Не мне тебе объяснять. И лучше будет взять её с собой.

− Ты хоть имеешь понятие, о чем говоришь?

− Я знаю, тебе надо туда попасть. И что такого? Возьми и Чили.

− Нет.

− Паха! Не глупи.

− Нет, я сказал. Её туда точно не поведу.

Чили поразилась каким тоном отказал Паха бывшему учителю.

− Ответь, почему?

− Обойдешься.

− Прошу, подумай.

− Подумал. Нет.

Месть сладка, но предвкушение мести это….это…. это…. Как держать чужое сердце в кулаке. Нужно только выбрать мгновение сжать пальцы.

− Я возвращаюсь домой, − выпалила она, входя на кухню.

Чили не придумывала. Она собиралась домой. Где всё знакомо. И люди знакомы, и места встреч с ними, и жизнь течет размерено и без особых затей. Как вода из крана.

− Вас проводят, − согласен Мгебо, но косится на Паху. Что скажет он?

Паха предпочел молчать. Любое его слово воспримут негативно. Пообещай он хоть белую четверку и карету на мягком ходу, пошлют и с тем и с этим и далеко.

− Но сперва….

Вот оно ощущение могущества!

−…в Хар-ойн, − потребовала Чили.

− Мне туда нельзя, − попробовал объяснить Паха.

− За то мне можно.

− Нет, − последовал незамедлительный отказ.

− Ты мне должен, − зашипела Чили. Да он!!! Как посмел!!! Он… он….

− Ты понятия не имеешь, о чем просишь! Ты…, − Паха сбился, от возмущения подыскивая довод отказать.

− А мне и не надо ничего понимать, — неожиданно успокоилась Чили. − ТЫ МНЕ ДОЛЖЕН!

Очевидно же, она ничего от него не добьется. Криком изойдет, но не добьется. Паха не уступит. Не уступил бы. Вмешался Мгебо.

− Хариуцагч цусны.

При такой тишине свершаются либо великие чудеса, либо великие святотатства. Как нынче? Могучие заклинание сработало. Так чудеса или святотатство?

Паха с осуждением посмотрел на Мгебо. Кто тебя тянул за язык? Кто просил вмешиваться, лезть?

У Мгебо своя точка зрения на ход событий и их завершение.

− Он отведет, − обещает учитель за ученика..

Потому как сдвинулись брови, сузились глаза Пахи, как он поглядел на Мгебо, Чили понятно, их дружбе конец. Навсегда. На все времена.

«Так им и надо!» — осталась она премного довольной.

*** Город. Р-он Сверчки.

Для своего возраста − девять лет, мальчишка мелковат в кости, тощ, что выбегавшаяся собака, и пронырлив как белка. Он не самый старший, Жуже на полгода больше, но она всего лишь девчонка. Не самый сильный — Митхун заметно рослее и крепче. Не самый ловкий — Костян три месяца занимается паркуром и уже проделывает всякие балансы, дропы и манки. Он один из…

Когда на улице началась неразбериха, мать отвела его вниз пятиэтажного дома. Вонючие место, куда жильцы стаскивали ненужное барахло и всякий хлам, а бичи пережидали недолгую зиму. Бичей гоняли, случалось, били, но они не выводились. Как крысы. На данный момент обитель старья и ненужности не обитаема.

От того что бичей вытурили, изменений мизер, во всяком случае в хорошую строну. Свет плохо проникал сквозь заколоченные окошки. Повсеместно полумрак, сырость и комарье. По стенам отблескивала слизь, плесневело дерево и тряпки, из дальнего угла, из лопнувшей трубы, жутко воняло. На фундаменте расползающиеся трещины с наклеенными бумажными маячками, следы криворукого оштукатуривания, копоть от открытого огня и безымянные сажные граффити.

− Сиди здесь и носа не смей показывать, − в руки сунули бутылку воды и шоколадку. — Я за тобой скоро приду. Ты понял меня, Тимик?

Мама звала его Тимиком, отец — сынище или Тимкой, а Рем, старший брат — мелким или Тимон, и еще брателло. Остальные — Тимом.

Угощение мальчишка смолотил без раздумий. Шоколадом баловали только на Новый Год и по чуть-чуть, а здесь нате-возьмите полплитки. То, что нынче не праздник, и пьяному ежику понятно. В праздники усаживают за стол, а не загоняют в подвал. Улыбаются и шутят. Мать не улыбалась, а была сильно напугана. Еще сильней, чем когда на три дня запропастился отец, а потом вдруг объявился заросший щетиной и довольный. А подарки где? Вода не подарок. Шоколад разве что. Но где он, тот шоколад?

Лакомство кончилась, а в подвал загнали Митхуна. Погодя к их скромной компании прибавилась Жужа. Затем народу привалило конкретно. Костян, Руся, Микка, Лина, Ида и Посик. С Днюхи всем кагалом сюда, нюхать парашу и кормить комаров. Пацанов Тим отлично знал, девчонок не особенно. Только Лину. Они вместе ходили в садик, и потом записались в одну школу. Первый класс сидели за партой вместе. Во втором их рассадили. Видите ли «этот оболтус мешает девочке учиться», жаловалась училка матери. Во-первых, надо разобраться кто оболтус? Во-вторых, задачи решает быстрее многих. Вот только пишет коряво. И с ошибками. И стихи зубрить не любит. Еще не любит пение. Что за прикол, сидеть и разевать рот под взмахи карандаша.

− Крылатые качели летят, летят, летят…. Улетели, прямо….

Отец, узнав об отселении на камчатку, посмеялся.

− Ну, что Ромео? Достукался? Двоечникам пломбир не полагается.

В выходной, отцы, сруливая в сквер «пройтись по пивку», не сговариваясь брали детей с собой и покупали мороженое. Разное. Из экономии. Тим угощал Лину своим, а Лина своим. Съел одно, а получалось два, только маленьких. И никто не жадничал.

В подвале просидели долго. День или два. Затаенно и тревожно вслушиваясь в стрельбу, беготню и крики. Ничего не понятно. Все равно что смотреть ужастики с закрытыми глазами. Происходящего не видишь, а догадки в сто раз страшнее действительности. Но там вне подвала, похоже, творилось нечто такое, что превосходило самые ужасные детские фантазии, а неизвестность порождала самые невероятные предположения. Нашествие динозавров, вторжение инопланетян, нападение зомби.

− А они есть? — не верит Митхун в ходячих жмуриков.

− Есть, − уверен Посик и выкладывает удивительную историю о нисхождении в подземку с пацанами из соседской школы. — Своими глазами видел. Вот как вас сейчас.

Верить Посику? Он вам и не такое загнет. Куда он мог пойти, его со двора палкой не выгонишь. А с соседями давние терки, так что самое большое морду набить могут, чем с собой возьмут.

− Гусятники палят, − итожит спор Костян.

− Гусятникам лишнего бардака не надо, − не принимает версию Тим и считает себя правым.

− Кенты что ли?

− Кенты гражданских не трогают, − вновь не согласен Тим и поясняет. — Им с магистратом какой понт ссориться?

− Но что-то же происходит?

Вот именно. Происходит. И от того Тиму нет покоя и времени посидеть. Кругов тридцать по подвалу нарезал, не меньше. Всю грязь на обувь собрал.

Постепенно шум и крики умолкли. Установилось тоскливая, щемящая и необъяснимая тишь. Долгая, как после новогоднее утро. Время тянулось, сидящих в подвале не приходили разбирать по домам, и в голову вольно невольно лезли пугающие мысли.

Тим держался поближе к Лине успокоить и поддержать. Она продрогла, все-таки нарядное платьице с бантами и рюшами не совсем подходящий наряд для пребывания в сырости и на сквозняках. Мальчишка накинул свою курточку на девчачьи плечики.

Лина от курточки не отказалась и с превосходством посмотрела на подружек.

«Задавака», − перехватил Тим её взгляд. Лину он нисколько не осуждал. «Задаваться» входит в девчачий комплект вместе с бантиками, скакалками и чистыми носовыми платками.

Съедены остатки карамелек, печенюшек, сухариков. Выпита вода. Рассказаны все занимательные истории, но не весело. У большинства «слезки на колесках».

Выйти из подвала ребят удерживал не наказ. Если во всем слушаться взрослых, будешь до ста лет сидеть в углу, ковыряя пальцем в носу. Им так спокойней. Брат малявки Гвинн, буквально, швырнув её в темноту, с грохотом запер дверь, прикрикнув.

− Тихо там.

Тим дважды пробовал дверь открыть, но безрезультатно. Надежней, чем замуровано. Оставалось терпеливо ждать освобождения. Кто-то же придет за ними. Но не приходили. Второй день. Или третий.

Когда терпение у Тима иссякло, он рассудил, любой, самый строгий наказ имеет свой срок действия. И срок этот истек.

Подвал под домом представлял собой последовательность разноразмерных помещений, соединенных проходами и коридорами. Ничего сложного поискать другой выход. Но вот не задача. Проход перегораживала решетка.

Тим уже несколько раз примерялся к ней, качал, шатал, пинал.

− Сварка. Не сломать, − пробубнил Митхун. Мальчишка не по возрасту прагматичен и еще больше ленив. Упираться — не его призвание.

− Вот бы пилку. По металлу, − лез с советами Посик. — Жик-жик и готово.

− Ага. Где бы её раздобыть?

Осмотрели и замок. Самоделка. Такой проволокой не расковыряешь. И ключ так просто не подберешь.

− Брюква повесил, − доложил Посик.

Участок бетонного пола низводил затею подкопа до уровня глупости, если не дурости. Зубами его грызть, бетон этот? Тим прикинул и так и этак. Последняя возможность выбраться попробовать перелезть. На самом верху, между решеткой и потолком, щель. Те, кто ставил решетку, явно не предусмотрели мелких габаритов лазутчика. Взрослому конечно не судьба, а салаге пожалуйста.

Сколько раз Тим пожалел об отсутствии Комарика. Вот уж с кем и купаться, и на другой край города на стрельбище, и в подземку, и куда хочешь. Была бы возможность и на луну махнули. Но Комарик пятый день отсиживался дома. Распорол ногу, когда прыгали с беседки. Мальчишка немного завидовал другу. Да и кто не завидовал бы? Повязки, швы, шрамы, все такое….

Свой план Тим изложил сжато и понятно. Вы подсаживаете, я лезу. Никто не спорил. Лезь.

− Пригодится, − протянул Митхун перочинный ножик, декорированный костью.

Складником приятель гордился. Говорил настоящий, рыбацкий. Тим подозревал фраерское украшение из обыкновенной пластмассы, но все равно выглядело здорово.

Руся отдала ему пластик жевачки, если захочет пить. Посик отсыпал семечек. Больше других суетилась Лина. Основательно его осмотрела, заставила заправить вылезшую рубаху в штаны, завязать шнурки на кроссовках, вытерла платочком остатки шоколада со щеки.

− Не лезь, пожалуйста, куда не следует, − попросила она после всех своих манипуляций, не обращая на хитрое шушуканье остальных девчонок.

− Угу, − согласился Тим очень стараясь не краснеть.

Рем как-то сказал на Лину − невеста. Было первое сентября и по школе все ходили нарядные. На предположение Тима, что невеста это, наверное, торт… (А что? Вся в белом — безе, букет — кремовые розочки.) …мама улыбалась, а отец хохотал минуты три.

− Точно. Торт. Распробуешь, не оторвешься, − за что получил тряпкой по спине, но хохотал еще больше.

Мама объяснила.

− Невеста это будущая жена.

− Как ты?

− Еще лучше.

Вряд ли найдется кто-то лучше мамы. Даже вообразить не возможно, а уж что бы быть… нетушки!

Впрочем, Тим совсем не возражал, если Лина будет его женой. Во-первых, у нее всегда имеется чистый платочек. Во-вторых, она никогда не ходит в испачканных сандалиях или одежде, а уж тем более в рваной. И лицо у нее всегда чистое. Даже когда играли в песке. У нее только один недостаток. Стоило родителям позвать домой, тут же убегала. Лично, ему «надо особое приглашение». За что и влетало частенько.

− Сбился тебя мелкий рыскать. Я что? Сыскная собака? — не раз и не два — больше, таскал его за ухо Рем.

Последний памятный случай, он с ребятами слинял на реку, что строго запрещалось всеми уровнями семейной власти. Братом, мамой и отцом. И никакие уговоры и обещаний ангельского послушания и невиданной успеваемости не способны выбить разрешение купаться. Своевольство наказывалось конкретно, включая отцовскую порку, неприятную процедуру с «прохиллактической целью». Так что ухо ерунда.

− Я скоро, − пообещал Тим девочке.

Лина нисколько не смущаясь, не то, что он − чуть не сгорел от стыда, обняла за шею и громко чмокнула в щеку.

«Наверное, её мама так делает», − догадался мальчишка. В его семье обычно папа целовал маму, когда уходил надолго. На работу или шабшить…. шабашить.

− Я домой хочу, − чуть слышно пожаловалась девочка.

− Открою дверь и отведу тебя, − как-то по-взрослому пообещал Тим.

− И попить принеси! — влезла в прощание Гвинн.

− Принесу, − так же пообещал он. Не Гвинн. Лине.

Совместными стараниями, кряхтя и пыхтя, подсадили. Тим протиснулся под потолком и ловко спрыгнул по другую сторону решетки.

− Чао, деточки, − попрощался он, с таким видом будто отправлялся на прогулку в сквер. — Ждите привета, как соловей лета.

Впереди темнота и неизвестность. Темноты он не очень боялся. Надо только привыкнуть глазам. Вспомнил, как однажды прокрался подсмотреть, что за передачи идут по кабельному, родители спать не ложатся. Дрянь такая. Голые тетки и дядьки обнимались и целовались. И много еще чего делали непонятного. Спросить, что именно остерегся. Спросить, значит, запалиться с вылазкой. Он, что на дурочка похож?

− Складник не потеряй, − попросил Митхун.

Не совсем понятно, зачем ножик? Болтаться в кармане и только.

«Может потом пригодиться,» − подумал мальчишка.

Прошлой зимой, во дворе подкололи одного из жильцов соседнего дома. Он лежал в крови и часто дышал. Уж чего-чего, а резать кого-то Тим не собирался. Не по-мужски это.

Еще в первом классе, Он пообещал себе, вырасти и стать как папа. Ходить на работу, пить пиво по выходным, завести свой дом, обязательно собаку, жену и детей. Для внесения ясности спросил у отца, откуда их берут.

− Мальчиков ли девочек? — оживился тот, но старался выглядеть серьезным.

Пришлось задуматься над столь существенным уточнением.

− Девочек.

− В специальном магазине продают.

− А мальчиков?

− На рынке.

− На Раушах? — Тим бывал там однажды. Чем только не барыжили! Но мальчиков в продаже не заметил. Если только из-под прилавка.

Определившись с планами на дальнейшую мужскую жизнь, принялся копить деньги. Копилось не очень. Все время какие-то траты. То солдатиков охота, то шарик для пинг-понга, то петарду или бенгальский огонь. Пришлось уточнить цены у мамы. Все-таки любопытно, сколько за тебя отвалили. Больше чем за мороженое? Или новый ранец?

Мама лишь укоризненно посмотрела на отца.

− Чего бы умного ребенку сказал.

− Скажи ты. Про девять месяцев и до них.

Девять месяцев это девять месяцев, учебный год, с этим понятно. Первого сентября упал за парту, в конце мая выполз и свободен! Как говорил Комарик — Freedom! А до них, до девяти месяцев, что? Он спросил. Мама, у которой на все готов ответ и та не нашлась что сказать. Тим заподозрил, взрослые что-то скрывают. Они все время что-то скрывают. Подарки к празднику, особенно новогодние. Новые покупки. Место, где хранят деньги и документы. О чем-то шушукаются и хихикают, когда долго не спят.

Не внес ясности и Рем.

− Это мелкий такая замутка….

Вот и добейся правды. Ни за что не скажут. А то и соврут. А ведь тоже, наверное, обещали не врушничать.

Своим недоумением по поводу приобретения детей, Тим поделился с Линой и получил разъяснения. Дети рождаются мамами, а папы им помогают.

Ну, хоть какая-то ясность. И оказывается беременные это вовсе не толстые. Но это уже не интересно.

…Старый диван трещал обшивкой и дырявил истлевший дерматин пружинами. Тим наступал крайне осторожно, но провалился. Выругался и стушевался. Мама запрещала повторять отцовские: хер, херня, распиздяй, заёба, еботень…. Значение части слов Тим знал. О некоторых имел смутное представление. Ну, а некоторые…. Пиздюля от часов, это что такое?

Балансируя, перебрался с дивана на холодильник, лежащий на боку, и съехал. Полюбопытничал что внутри? Затхлый запах пластика и резины, сверток и что-то противное взять в руки. Толи шапка, толи ком плесени. Не успел шагнуть, под ногами громко пискнуло и резво ушуршало в угол.

− Что шуршик? Хвост прищемил, − посочувствовал Тим невидимому беглецу.

Укладку стекловаты опасливо обогнул. Цапнешься, чесу на два дня. Не пройдет, пока хорошенько не помоешься. Попутно из выдвинутого ящика комода выдернул пахнущий сыростью журнал. Полистал. Красивые картинки. Отложил на видное место, забрать и отдать Лине. У нее полно книжек. Особенно про разные блюда, красивую одежду и мебель. Картонные коробки с переворошенным барахлом обсыпаны молью. Бррррр! В шаге от коробок состоялось неприятное открытие. Пропавший три месяца назад дворовый пес Пират, нашелся. То, что от него осталось, покоилось в ящике из-под помидорной рассады. Тим узнал общего любимца по ошейнику. И гадать не надо кто сделал. Брюква, вредный старик с красным лицом. Ему вечно все мешало. Качели, песочница, пес.

С самого начала Тим немного схитрил. На то свои причины. Он шел не наобум. Помещение куда пробирался имело не заделанное окошко, выходившее рядом с мусоропроводом. Сам мусоропровод давненько не работал, вернее Тим не помнил тех времен, когда бы он функционировал. Сейчас возле заколоченной двери стояли набитые доверху пакетами, тряпками, бумагой и прочими отходами большие металлические баки на колесиках. Иногда приезжала мусорка и опорожняла их. Один из таких баков окошко и загораживал. Разведал его Тим случайно, когда играл с пацанами в войнушку. Отличное место прятаться. Комарик предлагал даже организовать здесь схрон. Можно было. Но по весне подвал топило и говна там плавало по яйца. Что за прикол лезть в парашу.

Преодолев несколько грязных переходов и нацепляв на кроссовки земли, Тим достиг цели. Толстые и тонкие трубы изгибались вдоль стен и уходили в потолок. На некоторых стояли ящички с замершими цифрами. Воды во всем доме нет месяц. Такие же ящики у них в туалете. Мать иногда ворчала на отца за открытые краны, когда бреется. Тот всегда возмущался.

− Тебе бы мою бороду.

− А тебе мои дни.

О каких днях речь, Тим додумался сам. Не сразу, но дошло. В садике, а позднее школе, раз в месяц проводили родительское собрание. Отец подобных мероприятий никогда не посещал. Только мама.

− Опять припашут. Деревья сажать, клумбы копать. Много отцов пришло лавки ремонтировать? Я да Стас.

− Прошлый раз это год назад, − тщетно увещевала мама. Не смотря на изысканные ухищрения и умение добиваться своего, отца она не уговорила. Он был согласен на многое, даже проверять «у оглоедов» уроки, но не идти в школу.

Наперво Тим, удостоверился в сохранности его и Комарика тайника. Рогатка, спички, якобы утерянный приятелем дневник, цветные мелки стыренные в классе, внутренности домофона и горсть гильз и патронов. Никуда не делся и тяжелый пистолет со сбитой и исцарапанной ручкой. Валыну они надыбали возле «Токио», через три дня как ухайдакали Водяного, наделав в нем шесть дыр.

Опираясь на приставленную к стене доску, мальчишка подтянулся за трубу, перецепился за следующую, опять подтянулся и взобрался выше. Придерживаясь, прошел в самый угол и вкарабкался на следующую обводку труб. Так постепенно перемещаясь то по вертикали, то по горизонтали, добрался до окна. Осторожно высунулся. Для такого времени дня — на дворе полдень, удивительно тихо. Не визжит малышня, гоняясь вокруг квадрата песочницы; не скрипят качели и не толчется возле горок очередь; не слышны выкрики из детского городка и футбольной площадки; не бренчит на гитаре Пума, лучший друган Рема…

− Я не верю твоим слезам…. О!… тару-рам!

Я не верю твоим словам…. О! пару-пам!

…Не громыхают костяшки домино и не ржут дядьки, величаемые Комарихой стоялыми жеребцами; не кучкуются бабульки посудачить над каждой короткой юбкой поздно вернувшейся домой. Не пьют в беседке пивас парни из соседского двора, корешась со здешними. Даже из пятой квартиры не доносится привычная громкая музыка. «Концерт с живодерни» так называл её отец, но Тиму нравилось. Такое ощущение, гром загнали в барабан и, он там лупит со всей дури. Нравились и плакаты, украшавшие жилище. Похожие рожи рисуют в комиксах про вампиров, оборотней и зомби. Но не единой музыкой жив человек. Бубуин, жильц из пятой, мышковал травкой и прочей «херней». Что за херня − двор в теме. Таблетки, порошки, укольчики.

Тим выбрался в окошко и, стараясь не засветиться, перебежал к подъездной двери. Прислушался, есть ли кто? Окружающая тишина настораживала, а не успокаивала. На самом пороге едва не наступил в плохо затертую кровь. След волочения тяжелого обрывался у канализационного люка. Крови Тим не испугался. Как-то ему расквасили шнобель и кровь хлестала как из-под крана. Лужа всяко больше натекла. Интересно, кого приложили по сопатке? Хорошо бы Брюкве.

Вошел в подъездный сумрак. По стеночке пробрался на первый этаж. На панели, по синей краске, накарябано: Весь мир бардак, все бабы… Последнее слово многократно затерто. Оставлен компромиссный вариант − суки. «Суки» устроило всех. Тим в курсе, кто писал, для кого и чья рука исправляла.

Собственно воды можно раздобыть у Кляки, сорокалетнего обрюзгшего мужика, снабжавшего округу разбадяженным спиртом. У него полно всяких и больших и маленьких бутылок. Прошлым летом Тим таскал ему пустую тару, заработав пару монет и выговор от матери.

Мальчишка так и решил, зайти и попросить воды, знакомы все-таки − не откажет. Осторожно потянул за ручку. Кляка не запирался, дабы не затруднять доступ клиентам. Заглянул. По-хорошему надо было постучаться. Но стучаться Тим побоялся, потому вполголоса позвал.

− Эй, Кляка!…..

На прозвище мужик не обижался. Совсем наоборот, и старым и малым, представлялся непонятным словом, похожим на «клякса».

Ответа не последовало. Возможно, Кляка вышел или что вернее убежал, поскольку то не многое что Тим успел углядеть, перед тем как очутиться в подвале, страшную суматоху. Отсутствие хозяина мальчишку не смутило, а вовсе наоборот, ободрило. Кляка хоть и знакомый, но человек малоприятный. При встречи всегда спрашивает одно и тоже.

− Что пацаны, ху…шки подрастили? А то спирту продам.

Стараясь не топтать вязанный половик, Тим прокрался коротким коридорчиком. Дверь налево в туалет, за ней на кухню, прямо в комнату. Точно в такой же квартире, только в другом доме, жила бабушка Лины. Они ходили несколько раз в гости, и та поила их киселем. Кисель Тиму не очень. Газировка или кола гораздо вкусней. Не сравнить вкуснее. И даже пиво, которое так любит отец, не сравниться с газировкой.

Не теряя времени, в подвале ждут, Тим двинул на кухню. В любом доме все съестные запасы хранятся в холодильнике или в нише под подоконником. Он легонько толкнул дверь. Дверь отпружинила и не открылась. Когда цель под самым носом, нет смысла отступать и менжеваться. Повторил попытку. С тем же успехом. Налег сильней и заглянул в образовавшуюся щель. Что же мешает? Мешал Кляка. Лежал на животе и его ноги, в драных носках, подпирали двери.

Тим невольно вскрикнул. Кляка не был пьян. Торгуя, спиртом налево и направо, он не пил. И не заболел. И не поскользнулся. И уж точно не свалился от инсульта, как дед из двенадцатой. И не от инфаркта, как соседка. Кляка мертв. Человек не может жить без головы.

Стало дурно и сердчишко частило. Тим заспешил выйти из квартиры.

Кто-то стремительно приближался к подъезду. Запнул пустую коробку, загремел сеткой лежащей у входа, брякнул оторванным уголком ступеньки. Тим метнулся на этаж выше. В двадцать пятой жил Брюква, туда нельзя. В двадцать шестой никого, дверь давно на крепком замке. Тим подергался в двадцать седьмую, к Лиске, бывшей подружке Рема. Куда там… Двадцать восьмая… Железо вспахано. Четыре жуткие борозды порвали металл. Мальчишка заторопился.

Внизу хлопнула дверь, грозно рыкнули.

Кто преследовал, Тим увидел в отражении на никеле. Сам он укрылся за распахнутой стальной дверью, отгородившей угол. Это был… было… преследователь походил на Спайдермена, только не в костюме, а голый. А глаза… глаза, вовсе не на чьи не походили. Огромные, беловатые… И когти каким позавидовал бы Дракула. Комикс про легендарного вампира ему подарил Комарик. Выглядел спай зло и в отличие от прототипа спасать попавших в затруднительное положение не собирался.

«Это он оторвал башку Кляке», − решил про себя мальчишка и прикрыл рот ладошкой не дышать. Спай прислушивался к звукам и вел себя как собака. Крутил головой, подставляя маленькие ушки то так, то сяк. Тим старался не шуметь, влип в стенку и даже привстал на цыпочки от старания. От напряжения зачесался нос. Потом глаз. Опять нос. Вот напасть-то! Спай с подозрительностью вошел в тридцать вторую, дверь в которую висела на верхней петле сикось-накось. Тим тоже хотел туда метнуться, но плохо знал жильцов и никогда не гостил. Её обитатели, мужчина и женщина, детей не имели, за то постоянно ссорились и дрались. Мужчина женщину бил за… Тим забыл за что. Однажды выгнал из дому, и мать отдала той свою старую куртку и тапочки.

Как только спай пропал из виду, Тим чуть не поддался искушению покинуть укрытие, но утерпел. И поступил верно. Не успев войти, спай тут же вернулся. Оглядев пол площадки, еще послушал, заглянул через перила вверх и вниз. Тим заволновался − его сейчас обнаружат, и приготовился кричать мама! Но раздалось толи мяуканье, толи еще что и спай вновь вошел в тридцать вторую. Зевать не стоило, и Тим дал деру. Должно быть, спай все-таки его услышал. Или почувствовал. Потому что уже через двадцать секунд гнался.

Вывернутая дверь тридцать третьей лежала на перилах, загораживая проход. Весь пол площадки усыпан отбитой штукатуркой, впитавшей кровь. Можно было бы постучаться в тридцать четвертую к Чите, но пока откроют….

Мальчишка пролетел на пятый. Не полез на чердак, не успеет, а ходом в тридцать девятую, к Комарихе. Открыто и здесь он бывал. Тим захлопнул за собой дверь с древним английским замком. Для надежности крутанул второй. Три ригеля впились в косяк.

Грохот, доносившийся в спину, торопил действовать и соображать. Просто убегая, не спасется. Может закричать? Когда Бес сломал ногу, верещал так, что взрослые, знакомые и не знакомые, кинулись к нему на помощь. Но кто поможет, если во всем доме ни души? На вопрос куда подевался народ еще предстояло найти ответ, но первостепенный — как не достаться спаю?

Посередине комнаты стол. Неделю назад Тим здесь чаевничал с вкуснейшим пирогом. Комариха, бабка Комарика, мастерица на такие штуки. Теперь на этом столе, накрыв собой посуду и белую скатерть, лежал Висля, непутевый бабкин брат. Лежал мертвым. По нему ползали мухи. Забирались в раскрытый рот, лезли в открытые глаза. Тим попробовал отвернуться, не видеть страшную картину и налетел на кресло.

− Мама! — вскрикнул он, обмирая от ужаса.

В кресле… расплылась Комариха вывалив собственные внутренности на колени. То, что осталось от самого Комарика, тут же, на коврике, в виде объедков.

Входная дверь брякнула вывернутыми шарнирами и бухнулась на пол, сотрясая этажи. Тим рванулся на балкон. Оттуда можно перебраться на соседний. Сорока, романтически настроенная дурында (Комариха придумала прозвище), им не запрещала такие трюки. Прошел квартиру и ты оп! в другом подъезде. Бабка Комарика их ругала и стыдила.

− Головы свернете оглашенные! Людям из-за вас сплошное беспокойство.

Спай пролетел комнату, свернул стол и кресло, выскочил на балкон. Не задерживаясь, перемахнул перила, ворвался к Сороке. Расшвырял мебель в поисках укрытия беглеца и его самого.

Тим выбрался из большой коробки и вернулся в квартиру Комарихи. Спрятаться на балконе, сообразил в последний момент.

В подъезде сразу поднялся по чердачной лестнице. Головой приподнял люк и влез. Закрыл. Постоял, давая глазам привыкнуть к сумраку, и пошел не наступая на керамзит − шуму много.

Очень скоро добрался до обустроенного старшими ребятами уголка. Под слуховым окошком располагался лежак, небольшой столик с банкой для окурков и несколько ящиков сидеть. Стропилина обклеена картинками с голыми тетками. На полочке со стаканами колода карта, столь же содержательная, как и картинки. На вопрос чего они, тетки так выгибаются, Тиму ответили, молод он еще про то знать. По мнению родителей, Рема и его дружков, он вообще много для чего молод. Ему не разрешали курить (такая дрянь!). Не наливали вина (тоже не объеденье). Пива разок и то отец в тайне от матери дал глотнуть. Смотреть кабельное не позже десяти и только дозволенные каналы. Домой с улицы загоняли в девять.

Тим плюхнулся на лежак, перевести дух. Предстояло решить, куда двигаться и при этом не попасться спаю.

«Это если он один,» − мрачно подумалось Тиму. Маловероятно, что урод шараебится в единственном числе. Уроды, почему-то ходят толпой или группой. Взять хотя бы чмырей из соседней школы, или чмошников из Заречья.

«И ребят не выпустить. Воды не достал,» −перебирал Тим первоочередные задачи. Секундой спустя очередность поменялась.

Ударом откинули крышку люка и тусклый столб света уперся в балки и шифер. Выход один − на крышу. Тиму было страшно первый раз, страшно и теперь. И еще не известно, когда страшней. Но если он попадется, с ним поступят в точности как с Клякой или Комариком и его бабкой. А вот с высотой можно потягаться. Надо только добраться до края, пройти десяток другой шагов вдоль карниза и спуститься по наружной лестнице. Поторопится, его не успеют засечь и потеряют след.

Десяток шагов показался мальчишке долгими как нелюбимый урок родной речи. В прошлый раз они, шли вдвоем с Костяном и тот поддерживал его. Мать, узнав о геройствах, отхлестала полотенцем. Рему выговорила.

− Таскаете туда своих давалок — ваше дело, здоровые кобели. Малышню не пускайте.

− А кто его приглашает? — неподдельно возмутился тот.

− Вот и следи. На то ты и старший брат! — и хлесть, хлесть полотенцем попеременно. Обоих.

Тогда Тима предупредили. По-братски. Кулак сунули под самый нос.

− Ты, мелкий, оборзел до беспредела. Лучше не нарывайся. Еще раз меня достанут за твою тупорылость, таких пиздячек отхватишь…. Не представляешь каких.

Представить не трудно. Тим свидетель, что сотворил Рем с Бубой. Рожа синюшная! С одной стороны хорошо иметь такого брата — маза, а с другой…. Так-то брат у него мировой, но тоже нет-нет вздрочнет. То зарядкой по утрам заставит заниматься, то бегом по скверу, то засадит читать какую-то фигню, когда нормальные пацаны футбол гоняют, то еще что удумает, осложнить короткое детство. Отец так говорил «Детство короткое, а вспоминается долго. И все в нем хорошо». Где же хорошо?

За такими вот воспоминаниями, бояться оказалось некогда. Тим с облегчением ухватился за перильце лестницы. С высоты окинул знакомый двор. Много ли увидишь кругом тополя? Но даже из увиденного понятно − безлюдье. Не ускользнула и удивила странность. По двору будто прошлись большой метлой, сметя мусор в канализацию. Сосредоточиться и подумать помешал человек. Бедняга нанизался на ветки тополя, сбросившись с верхних этажей. Кишки свисали до земли.

Тима непреодолимо тянуло забежать домой. Убедится, там все по-прежнему. Все и всё на своих местах. Мама на кухне, Рем у себя, папа что-то чинит, или читает, или давит диван. Пусть его поругают, что он ослушался и выбрался из подвала, пусть придется рассказать о секретном окошке. Пусть оттаскают за уши и даже отходят ремнем. Пусть. Пусть будет, как до стрельбы, суеты и спаев.

Лестница обрывалась на уровне второго этажа. Прыгать высоко и Тим перебрался на крышу пристройки. В пристройке магазин, где торговали мылом, порошком, тетрадками, детскими игрушками и тряпками. Тим сунул руку в кармашек проверить припрятанную монетку. Богатства хватит на порцию замороженной фруктовой воды или леденец на палочке. Монету он берег. Скоро День Рождение Лины и ему хотелось что-нибудь подарить самому, а не то, что придумает мама.

Прилипая к битуму, Тим прокрался по крыше к краю. Слез по железной решетке мусорного отделения, куда собирали пустые коробки. Сейчас он быстренько обогнет дом и к себе. Святое намеренье вернуться…

Цепь с замком порвана, двери распахнуты, стекло забрызгано кровью. Внутри магазин походил на свалку. Товар разбросан, стеллажи опрокинуты, касса лежит в проходе. Более всего Тиму жалко игрушки. Желтых собак, зеленых котов, бегемота с него ростом, миниатюрную железную дорогу. Не так давно резвый паровозик весело накручивал круги по рельсам и попискивал сигналом на стрелках.

Мальчишка и сам не понял как оказался в торговом зальчике, как бродил, смотрел, даже заглянул в святая святых в подсобку. На маленьком холодильнике стояла бутылка питьевой водой. Вспомнил, вода в доме дефицит, бутылку забрал.

«Потом верну», − пообещал себе Тим.

Обретение воды напомнило ему о других делах и обязательствах и, Тим направился к выходу.

Сквозь витринное стекло, мутным миражом, видно, по двору уводят его приятелей: Костяна, Жужу, Митхуна, Русю, Микку, Гвинн и Лину, Посика, Иду.

Под сердцем заныло и опустело. Продравшись сквозь страх, сознание вцепилось за хрупкую фигурку в курточке наброшенной на плечи. Он обещал забрать её! Обещал воду! ОН ОБЕЩАЛ!

Взрослые бы сказали, он задумал величайшую глупость на свете и не пустили бы. Но взрослых рядом с Тимом не было, потому он поступил, как посчитал правильным.

− Дяденька! Дяденька! — позвал Тим главного. Мальчик почему-то решил, тот, кто держался несколько в отдалении и есть главный над спаями.

Главный вздрогнул от пронзительного детского голоса и резко повернулся. Спаи тут же дернулись к мальчишке, но их остановили. Все и враги и жертвы подчинились простым правилам игры «замри-отомри». Статику сцены нарушал только Тим. На слабых, не гнущихся ногах, с потяжелевшей бутылкой, он подошел близко, насколько хватило смелости.

− Дяденька, а можно Лина попьет?

Его изучали долго. Так долго словно собирались повторно зачислять в школу. Тогда врачиха ощупала его со всех сторон, даже заставила снять трусы. Если бы не мама, ни за что бы не снял.

− Кто?

Тим указал на Лину.

− Почему бы нет, − согласился главный и сделал дозволяющий жест.

После знака произошло многое. Лину вытолкнули из общего строя, а остальных повели дальше. Ребята оборачивались, замедляли шаги, надеялись, он попросит и за них. Они надеялись на него. В другой ситуации Тиму было бы стыдно. Он назвал бы себя трусом и предателем. Но не теперь.

Главный продолжал смотреть детей. Что выражал его прилипчивый холодный взгляд. Простое любопытство? Попытку понять побуждения и логику поступка мальчишки? Ухватить невидимую нить связующую детей? Поиск способа заставить взяться за нож? Спровоцировать к действию?

− На, попей − протянул Тим воду девочке.

Лина прижалась к Тиму. Крепко-крепко. Мальчик почувствовал, она дрожит. Она боится. Очень. А он? Он боится? Удивительно, но нет. Теперь нет. Рядом с ней — нет! У него нет такого права бояться. Ни главного, ни спаев, ни пустого двора.

Гордое «мы в месте!» будет признанием в трусости, боязни принять ответственность и поэтому…

«Она со мной!» − смело поглядел Тим на главного.

Возможно, этого взгляда тот от него и ждал, а дождавшись, развернулся и ушел.

Пусто и тихо. Не пусто. Их двое. А то, что тихо? Тишина может символизировать все что угодно. Было тихо до сотворения Мира, и будет тихо, когда Мир загнется. Знать бы, что она означает сейчас? Начало или конец?

11

От черных мыслей не смогли отвлечь ни залитый солнцем луг, усеянный белыми ромашками, ни, как Чили показалась, маячившая вдалеке спина динго, ни трудный спуск в сумрак сырого оврага. Даже змея, мелькнувшая в траве в метре от ноги, не вызвала у нее повышенного сердцебиения. Чили некогда отвлекаться, она нянчила свою неприязнь. Впрочем, неприязнь слишком малая цена за содеянное. Помыслы Пахи тянули на большее. На ненависть. Чистую и холодную, как осенний лед в ручье. С её упорством успех в начинании обеспечен. Единственное что Чили приняла, позволила себе принять, его предупреждение.

− Идешь следом. Ничего не трогаешь и смотришь куда наступаешь. Как обычно.

Нет, как обычно уже не будет! Не будет! Он что не понял? Все в его и её жизнях разделилось на до и после Нитей.

Грешно заподозрить Паху в умышленном выборе наиболее трудного пути, но порой девушка так думала. Думала, и многое бы отдала поменяться с ним местами. На денек. Таскалась бы по всем буеракам, какие встретились, а он бы ныл и канючил отдохнуть. Но чего не дано, того не дано. Приходится довольствоваться злым взглядом в спину и руганью сквозь зубы, и скакать по камням, шагать по песчаной отмели, лезть в бурелом, чапать по сырому подтопленному лугу, ждать очереди пить из тихой медленной речушки или крохотного ключа, где воды с пригоршню.

В кашеварах теперь бессменно Паха. Предложил бы ей, с радостью бы послала. Но Паха все делал сам. Он вообще до обидного мало давал причин сорваться и дать волю накипевшей обиде. Разве только своим присутствием. Но как без него? Вернее куда?

Они не разговаривали, потому варево Паха ел первым и оставлял Чили. Она наблюдала за ним в желании позлорадствовать, попадись ему кусок пожирней. Объедает! Но хлебово одинаково жидко обоим. Нарезанное мясо брал по порядку, не выбирая. Один раз Чили оставила ложку в котелке, всем видом показывая, мыть не собирается. Паха вытряхнул ложку в траву. Котелок помыл. Пришлось тащится полоскать столовый прибор. Одной, в сумраке вечернего леса, обмирая от каждого звука.

Еще одно… Когда готовил ночевку, ломал лапник, постелить мягче, скидывал в общую кучу, ровнял и застилал брезентухой. Ложиться приходилось спина к спине (ничего не поделаешь таков комфорт) поровну накрыватся тощеньким одеялом, для тепла. Она считала спать ей жестче, а угол одеяла с его стороны больше. И обратного не доказать хоть ты тресни. Увидеть плохое там, где оно отсутствует, надо уметь. Она училась. Понемногу.

После отбоя, Чили долго не спала, думала о доме, представляя свое возвращение. С удовольствием погружалась в сосущую тоску и утешалась — очень-очень скоро вернется в обычный ей мир. В такие мгновения сожалела, что настояла вести её в какой-то Хар-ойн. Но идти на попятную, не собиралась. Хотя здраво рассудить, так поступить и следовало. Скорее отделается от этого гада, скорее забудет случившийся с ней кошмар.

Лес стоял плотной стеной. В белом березовом строю редкие осины. Позади, вторым эшелоном сосны и ели. В полуденном безветрие должно быть тихо, но слышны треск, шуршание, стук и возня.

Паха подал знак. Чили не поняла жеста.

− Пригнись, — еле расслышала она. Сердце девушки тревожно стукнуло. Первое что пришло на ум — пасечники.

Сам Паха присел на пятку и разглядывал лес с уровня подлеска.

Чили ничего не видела. Кроме паутины на вывороченном комле сгнившей осины. Чудилась всякая хрень, из Armpit. Вот в такой же чаще, их атаковали королевские гиены. Спрашивается, какой дурак придумал название, если в игре ни одного королевства? Но здесь не игра. Здесь все могло обернуться гораздо проще и несравнимо хуже.

Стоять, согнувшись неудобно, а долго сидеть на корточках без привычки невозможно. Чили уже присматривалась примоститься удобней, но Паха предупредил.

− Муравейник за тобой.

− Знаю, − огрызнулась девушка. Соврала. Муравейник просмотрела.

− Пошли, − позвал Паха, но темп шага значительно сбавил.

Старая заимка, разоренная буквально вчера-позавчера. Небольшой четырехстенок, крыша обрушена внутрь, ставни выкорчеваны из гнезд. Дверь не сорвана, а выбита мощным ударом. Стяжка из досок переломилась и завалилась внутрь. Возле стены труп. Ребра выдраны. В человека запустили когти и выдернули ребра. В огромной ране собран лиственный мусор. Паха безбоязненно подошел к телу, осмотреть. Указал Чили на болтавшийся на поясе макаров. Не взведенный арбалет валялся в сторонке.

− Зевнул. Не уберегся. Или не успел.

В другой бы обстановке Чили напомнила − он видно забылся, лезет с разговорами. Но здесь, над растерзанным телом, промолчала. Паха говорил не ради примирения, а остеречь. Поднял за рукав левую руку. Пальцы обгрызены по последние фаланги. На правой тоже самое. Подошел к стене, потрогал-поковырял свежие порезы на черном боку бревен. Чья-то когтистая лапа чиркнула и изуродовала дерево в щепу.

Медленно, вглядываясь в примятую траву, обходили заимку. Паха искал и изучал оставленные налетчиками следы. Над некоторыми долго сидел, расправляя стебли, некоторые только бегло оглядывал. Чили не отставала и честно сознавала себя никчемной, бестолковой, ни на что не способной и ни к чему не приспособленной.

За домом еще убитые. Двое. Первому размозжили голову. И не просто размозжили, а снесли полчерепа. Второй приколот к стенке грубо отломанной дровиной. Корявый сук, собирая кишки в расщеп, прошил плоть и вонзился между бревнами. Убийца собрал кровь в свернутый кульком лист лопуха. Паха наступил на «чару», но Чили приметила. Что же она совсем безглазая что ли? Но и это не все. У мертвого оторвана рука. Вокруг сустава клочья мышц и сухожилий.

Желание одно, закрыть глаза. Зажмуриться крепко-крепко и еще наложить ладони. Для гарантии. Поодаль, в траве, друг на друге, кучей, несколько тел в ужасающем состоянии. У всех рваные множественные раны, торчат голые кости.

− Пасечники? — спросила Чили, не молчать. В тишине будто один на один с покойниками остаешься.

− Нет.

Чили сделалось совсем дурно и страшно….

− Не их работа.

А чья?

Паха заглянул в окошко и сплюнул в негодовании. Заслонил на всякий случай дорогу. От чрезмерно любопытных.

− Не надо.

Предупреждение излишне. Ей и того что вокруг предостаточно.

Паха не был растерян, расстроен или сбит столку. Не прибывал в отчаянии и не скорбел в горе. Он походил на дикого пса, готового к драке. Того гляди оскалится.

− Кто их?

− Не знаю…. Не уверен, что знаю… Но они здорово всех напугали. Мертвяки двое суток лежат, а никто не притронулся. Обычно такого не бывает.

− Обычно? — переспросила Чили. О чем же необычном он не говорил ей? О белоглазых? Она пожалела, что Нити поскупились на прочие подробности из его жизни, кроме самой бесполезной. Что ей с того что он гад? А то она и так не знала.

На оторванную руку они наткнулись позже. Конечность заложили в ветки подросшего дубка с перехваченным ленточкой стволом. Паха дубок от груза освободил.

В предвечерье пятого дня от разгромленной заимки, преодолев несколько мелких речушек, где Паха лихо ловил хариусов; болотину, где пришлось прибегать к вазику и пленке; каменистые увалы, сбившие ноги в кровь, вышли к небольшому распадку. Высоченные ели стиснули крохотную поляну. Между елей угадывалась тонюсенькая тропинка, вьюном оплетавшая могучие комли.

Вопреки ожиданиям, Паха костра не развел. Достал из поняги жареной рыбы, по две галеты на едока, и собранных дулек − диких груш. Всего понемногу. Отчего от ужина лишь неприятная полусытость.

«На ночь вредно наедаться,» − напомнила себе Чили, но с превеликим удовольствием стрескала бы еще что-нибудь. Даже погрызла бы брикет не угрызаемой гречки, без соли и хлеба. Но запасами ведал Паха. Не клянчить же у него?

Вокруг необычайно тихо. Ни ветка, ни травина не шелохнется. Будто лес таился от них. Кто такие? Зачем?

Паха достал припасенный стебель борщевика и принялся резать. В результате получилось что-то вроде свистка или дудки. Погудел раз другой, прислушался. Чили задрала голову, подумала о птицах. Но приманивали не пернатых. Сбоку мелькнул пушистый хвостик. Через понягу скакнул бурундук. Потешный зверек пронесся мимо со скоростью стрелы. Резко запрыгал. Там-сям, туда-сюда-обратно. Паха погудел еще. Вокруг поднялась неожиданная и потешная суматоха и толкотня. С десяток зверушек скакали и прыгали. Один, самый отчаянный, заскочил Чили на плечо и сиганул дальше. Такое увидишь только в мультиках. Девушка протянула руку, совсем не осознано. Полосатый комок, разогнавшись от локтя, оттолкнулся от ладони и взмыл вверх, кувыркнулся и замелькал в траве. Другой, похитрей или пошкодливей, не прыгнул, а юркнул ей в рукав.

− Ой! — вскрикнула Чили, отдергивая руку.

Бурундук вылетел из рукава, как ошпаренный.

Паха отложил манок, высыпал из коробочки на ладонь семян, передал Чили.

− Самоеды считают, души умерших вселяются в этих зверьков, − пояснил он.

Зверьки не отказались от дармовщинки и таскали угощение наперебой. Некоторые озоровали. Полосатик хрупал семечко, придерживая лапками. Его собрат, подождав пока тот справится с шелухой, вырвал еду. Оба покатились по траве, рванулись в одну сторону, столкнулись и разбежались.

Суета замерла как в стоп-кадре. Зверушка тихонько взобралась Пахе на колени, посидела, оглядываясь и принюхиваясь. Паха поднес ладонь с угощением ближе. Тихоня подумала и скромно взяла семечко. Паха ссутулился, навис, будто хотел заслонить зверька от чужих нескромных, любопытных взглядов. Шепнул — поздоровался. Осторожно, как прикасаются пушистой шапки одуванчика, дотронулся до полосатика. Чили обратила внимания на пахины подрагивающие пальцы. Он тяжело выдохнул, выпуская боль из тайников души, где нет мусора слов, где нет грязи лжи. Что надежно упрятано от всех, даже от Нитей.

Чили подчиняясь внутреннему неясному и путанному порыву, протянула семена, угостить серенькую скромницу, повергшую Паху в волнение. Тихоня посмотрела на нее умными спокойными глазками и не притронулась к угощению. Даже не потянулся.

Отчего-то теперь зверьки не казались Чили мультяшными.

− Спать нельзя, − предупредил Паха с приближением ночи.

Чили поджала губы. Не слишком ли много речей между ними?

− Скоро уйдем.

Он просидел, уставившись в одну точку. Помнить всегда больно. А если не помнить? Будет ли легче и лучше?

Едва утро подсветило небеса, Паха засобирался, так быстро, словно хотел сбежать с поляны. Он и сбегал. Факт однозначный и подмечен Чили. Сбегал от прошлого. Она тоже.

Тропа шла почти прямо, лишь время от времени огибала гигантские покрытые мхом валуны. Паха шагал размерено, не сбивался и не блудил. Лес менялся. Сперва к елям присоседился можжевельник, а потом и вовсе вытеснил всякую растительность. Воздух загустел, преобрел сладость.

Паха убавил прыти.

− Теперь нельзя спешить.

На пути им попался шалашик, в нем и заночевали. Утром Чили поела, Паха главным образом налегал на воду.

− Осторожней с едой.

− Что? Жалко? — сузила глаза Чили, готовая прожечь Паху до печенок.

− Не жалко. Пропадет.

О чем сказал?

Воздух осязаемо плотен. Не дышишь — пьешь. Пьешь и физически ощущаешь его нехватку. Легкие надсажено загоняют вдох за вдохом. Немного кружится голова, подкатывает слабость. Но терпимо.

Темное, почти черное место. В редкие разрывы между высоченных деревьев проглядывают крохотные лоскутки далекого неба. Подлеска нет, вместо него жидкий ползущий неизвестно куда и откуда туман. Под одним из деревьев уложен песчаник. Паха сгрузил имущество в сторонку, вытянул припрятанное кем-то (может и им самим) деревянное ведро.

− Располагайся.

Где тут располагаться? Чили устало повалилась. За последние полдня вымоталась больше, чем за все время пути. Она так не уставала, волоча Паху пять километров на себе.

«Знала бы, бросила подыхать,» − таковы её чувства на спасение человека. − «Еще гусятников постреляла, спасала урода, − напомнила себе геройство. Но столь ужасающим фактом не устыдилась.

Паха скоро вернулся. Поставил полное ведро, зачерпнул берестянкой и выпил. Протянул девушке. Чили выплеснула воду, зачерпнула свежей, отпила. Вода на вкус горьковато соленая.

Дальше Паха удивил. Он это умеет. Удивлять. Стащил с себя рубаху, разулся, снял штаны. Остался в одних трусах.

− Лучше так побыть, − не смог он внятно объяснить. Да и кому нужны его объяснения?

− И как не догадалась!

− Это место…

− Да по фигу мне…, − шла наперекор Чили. Что угодно, но только не по его.

− Как знаешь.

Постелив брезентуху, лег, заложил руки за голову и, уставился в далекое небо. Чили скинула берцы. Подложила рюкзак повыше. Одну ночь она перетерпит. И плевать ей на всякие предрассудки дикарей.

Ночь подглядывает звездами. Поразительно тихо. Странный лес. Нет ни птиц, ни летающих букашек, никого. Даже ветра нет! Можжевельник, толстый слой опавших игл, туман и где-то вода.

Разболелась голова и Чили постаралась задремать. Сон долго не приходил, но потом будто разверзлась пропасть в негу, в ласковые баюкающие волны, солнечные и теплые….

… Выход на «берег» просто чудовищен! Болело везде. Руки-ноги, спина, грудь, живот (особенно внизу), голова разламывалась, хотелось по нужде…

− Больше пей. И лучше разденься.

Попить Чили попила. Отказавшись от помощи, самостоятельно добралась до ведра. А по поводу остального… Прошло время когда она безоговорочно ему верила. Прошло.

День первый….

Кое-что Чили помнила. Её бил озноб, текли слезы и сопли. Ручьем…. Ручьями… Подумала, простыла. Когда с дури, разгоряченная, влезла под водопад, а потом валялась на досках, спасая жизнь этому подонку. Она слышала Паха блевал. Выхлестал берестянку воды и его тут же вывернуло. Так и надо!

Время разбилась на сценки. Пьет воду и Паха её поит.

− Угоришь, − увещевал он, стаскивая с Чили куртку. Она не сопротивлялась. Тело противное, потное, ватное. Ткни сильней, продавишь. Под вечер с трудом уснула и ли забылась. Не мерзла, но трясло так, что клацали зубы.

День второй….

Смогла подняться и зайти за ближайшее дерево. Обратно приползла на четвереньках. Рухнула на разложенные Пахой тряпки. На удивление, он не срубил ни единой ветки, подложить для мягкости. Все-таки у камня минимальная комфортность. К вечеру не осталось сил даже пугаться. Сильно потела. И если бы это просто был пот. Пополам с кровью. В порах собирались маленькие розовые капельки. Кожа сильно чесалась.

− Я умираю, − спросила она у Пахи. Хотелось, что бы её пожалели. Прижали крепко и наговорили всяких милых глупостей. Пусть даже Паха. Теперь все равно.

− Наоборот, − еле произнес он.

Ему приходилось не легче, но находил сил присматривать за девушкой. Кутал, когда спала, подавал воды. Она не противилась. Противиться или отказываться, нужны силы. Но где их взять?

Паха постоянно пил воду. Насильно цедя сквозь зубы, чтобы через минуту другую извергнуть выпитое. Следом поил девушку. То же насильно.

− Мне плохо…, − слабо сопротивлялась Чили. − Меня вырвет.

− Вот и хорошо. Быстрей подымишься, − давил он ей на челюстные мышцы, разжимал рот и вливал из берестянки воду. Она почти захлебывалась. Что-то попадало внутрь и тут же выблевывалось. На короткое время становилось легче. Поэтому с каждым разом она сопротивлялась все меньше.

День третий….

Он начался плохо. Просто ужасно! Она обмочилась. Ночью. Сама мысль о подобной слабости привела её в слезы. Что-что, а плакалось легко. Слезы текли сами по себе. Чили стыдно. Никаких условий скрыть позор…

− Бывает, − утешил он. Утешилась ли она? И не пошел бы он со своими утешениями. Утешитель!

Паха преодолел её сопротивление, стянул с нее штаны и носки, закинул просыхать.

— Просил же….

Чили в ответ невнятно вякнула.

− Уйди, − и сильно зажмурил глаза.

Рваный ритм сердца перемежевался с кочующей по всему телу болью. То схватывало в груди, то ныла сама грудь. Пекло желудок. По кишкам путешествовал дикобраз. Задом наперед. В мясорубке крутили печень. Почки как два куска набухшего поролона. Лежишь неподвижно и хочешь… мечтаешь о покое, почти забвении.

Ведро воды закончилось и Паха отправился его наполнить. Возвращался долго. Принес половину. Больше не поднял. К вечеру Чили совсем расхворалась. Но воду она послушно пила. Текли слезы, текли сопли. Из ушей тоже текло. Что-то противное, пахнущее и желто-зеленое. Она попыталась встать.

− Лежи, не мучайся, − попросил Паха.

Она охотно сдалась. Ибо поступить вопреки не хватило упорства. Лишь всхлипнула от бессилия, ощущая как мокнут трусы, а моча, чуть собравшись под ягодицами, убегает через брезент, под камни….

День четвертый….

Если с вечера еще теплилась надежда, что все скоро образуется, то вот утром….

Когда Паха почерпнул воды принести ей воды, Чили почти прокричала

− Не подходи! Не подходи….

Есть вещи, которые не касаются мужчин, даже если они знают об их естественности. Теперь с уверенностью можно было сказать, у Чили текло изо всех мест, откуда течь может. Из всех без исключения.

Паха набросил ей ноги свою рубаху.

− А то помрешь от своих секретов.

Она лишь всхлипнула от обиды. Ну почему все так с ней происходит. С ней, а не с кем-нибудь другим.

Следующий день, вполне возможно их прошло два или три, она не помнила вовсе. Все смешалось в какую-то невообразимую кашу, из которой не выудить ни одной ясной картинки. Впрочем, кое-что врезалось в память. Паха держал ей голову на своих коленях и поил, и поил водой. Он уже мало-помалу оклемался.

Странный сон. И сон, и бред одновременно. Опять бежала по тропе, прыгала через обрыв, её подхватывал Паха. Припомнила его слова, пронзительно чувствовала удивление её столь необычному виду. Шагая к станции, он искренне тревожился за нее, как тревожатся за малое дите. Она и была дите… и наверное, остается.

Прошлое листалось сызнова. В том естественном порядке. Не пропуская страниц, абзацев и строчек. Припомнила разговор с Рэнсом. Тюхала был прав, в шортиках и кедах она не далеко бы ушла. И сам бы Паха с ней не далеко ушел. Лес любит тишину, потому что сам её и блюдет. И очень даже успешно. А мир более признает треск выстрелов и желательно на опережение, чем беседы и рассуждения о его наилучшем обустройстве. Мысль отвести в город и променять жила в пахином разуме не дольше минуты. Она появилась, когда он подпирал дверь станции своим телом. Когда боль иссушила его силы и волю. Он не принимал её, дурную постыдную мысль. Но в тот миг над ним властвовала боль.

Сон пресекался, сбивался. Мелькали пестрые, что цыганский платок панорамы… Ничего не запомнилось, лишь серый зверек. Его глаза… Её глаза… Потом все резко останавливалось. И возникало ясное ощущение истоков сосущей душу тоски. Не по дому она тосковала, хотя по нему тоже. Поэтому лесу, по кронам, по ветрам, по воде, по орущим лягушкам, по страшным крокам, по назойливым комарам. Все это уйдет, забудется или будет вспоминаться, с каждым разом теряя подробности и четкость деталей. Вспоминаться не кошмаром, но чудесным путешествием, которое однажды закончилось. Её выбор. В пользу чего? Вонючего пластика, мертвого света, тесноты кубриков и воя вентиляции? Да, она вернется домой. Зачем? В чем смысл её возращения? Ради чего? У нее…была мечта, пусть скопированная, позаимствованная с открытки и фотографии. Мечта, имела несчастье, осуществиться. Но кто виноват, что она мало похожа на хрусталь из сказки…. А Паха? Он останется здесь.

Чили проснулась. Или очнулась. Просто открыла глаза. Ничего нигде не болело. Или, во всяком случае, не так, как прежде. Слабость оставалась, но это уже не слабость болезни, а приятная усталость, как после упорного труда. Она осторожно повернула голову. Он умудрился её перетащить. Лежала в другом месте. На чистом куске остатков пахиной рубахи. Поверх наброшен её тельник. Из одежды ничего на ней нет. Почему-то не возмутилась. Наверное, по-новому оценивала себя и окружающее. Что изменилось? Вокруг? В ней? Ничего или все-таки изменилось? Немного. Чуть-чуть.

Паха сидел на краю кладки камней, попивая воду из берестянки, как пьют горячий чай. Прихлебывал, долго держал во рту, глотал. Он почувствовал её пробуждение.

− Самоеды отправляют сюда молодые пары. Пройти очищение. Выходит всякая грязь. Из крови, кишок, ото всюду. Человек становится как новенький…. Через три дня пойдем, − он чуть оглянулся увидеть девушку краем глаза. — Я только пару раз тебя облил водой. Ну и раздел.

− Чему удивляться, − признала Чили за ним правомочность принятых мер. Лежать в собственных… гм… отходах не ахти удовольствие. Вдруг ей стало тепло, уютно, комфортно, безопасно… Впрочем, вовсе не вдруг. Женщины, и это приходится признать, обладают двумя взаимодополняющими уравновешивающими качествами. Уметь прощать то, чего не простят и небеса, и ненавидеть когда другие простили и забыли.

Паха отставил берестянку. Он уловил перемену в девушке.

− Это была она? На поляне?

Паха опустил голову.

− Не знаю. Лучше не знать.

− Почему?

− Их слишком много…. Тех, кого… мать, сестренка, отец, Юмана. Босой, Харпик…. Много…

Чили вдруг застыдилась вмешательства в Пахину жизнь. Но ей нужны ответы. Некоторые из них прямо сейчас.

− Вы здесь были?

− Конечно. Иначе не разрешат жить вместе.

− А зачем? — задала она глупый вопрос. Но ей можно. Женщине можно. Иначе откуда у мужчин возьмется чувство превосходства, если не задавать им глупые вопросы. Надо просто знать какие именно.

− Я не отвечу.

А то не понятно. Даже если бы до этого она провела жизнь в одиночестве, не прочла ни единой книги (особенно про леди Чаттерлей), ни дня не училась (биология человека — святой предмет), и не просмотрела ни единого фильма (кто бы ей позволил смотреть такие фильмы), догадалась бы.

− А за что просил простить?

− Ты же знаешь.

− Хочу услышать от тебя. Чистосердечное…

Как не трекнула раскаяние? Признание, конечно же. Признание.

− Помнишь шалаш, где караг показывал…

− Ну…

− Траву там приметил. Её заваривают…. Чтобы… Чтобы мужчина и женщина сошлись легче.

− Чтобы я тебе дала? И почему не напоил?

− Она бы не простила.

«Сказка какая-то», − подумал Чили. Но отчего-то ей хочется быть героиней такой сказки? Не умереть, конечно, а что бы любовь и прочее. Раз — и навечно! Как шрам.

День прошел скоро. С ним канули и остатки недомогания. Дышалось на удивление легко. Воздух сладок, не надышаться.

На следующий день Паха предложил.

− Тут теплый ключ есть. Пойдем, отведу.

Чили с охотой согласилась. Кожа зудела, не высказать. Да и голова. Волоса короткие, но ухода требует.

Без Пахи место не отыскать и за тысячу лет. Пройти к нему не объяснишь. Нужен навык лазания по таким дебрям. Видеть проход, где иголку не просунуть.

В чаше валунов зеркало озера, оправленное в причудливую заволочь тумана.

− Не очень глубоко, − показал Паха спуск к воде. — Там, под скалой, два роста.

Чили безбоязненно скакнула в источник. Горячая вода поднималась от дна, щекотала ступни, ноги, живот, грудь. Тепло растворило остатки человеческого сора. Больше не пригодиться.

− Паша! — придумала позвать Чили.

Придумала и сама не обрадовалась. Паха вздрогнул.

− Она тебя так называла? Юмана?

Не угадала.

− Мать…. Сестренка. Отец Пахой звал

− А она?

− Не надо об этом.

− Почему?

− Это другая жизнь.

Чили подивилась. Сколько усилий не помнить, чтобы ничего не забыть.

То, чему суждено случиться, произойдет вопреки всяким ухищрениям, препонам и преградам. Таков закон Природы. В нем нет справедливости или неоправданной предопределенности. По правде, Природе, наплевать со всех мыслимых и немыслимых высот и на справедливость и на неоправданность. Возможно, в отношение какого-то из своих творений могут возникнуть сомнения, но человека они не касаются. Природа знает, зачем создавала его.

Он. Она. Вода. Лес. Тишина. Но мир наэлектризован как перед грозой. Каждое движение вот-вот вызовет сполох, всякое касание разразиться бурей.

− Это не честно…, − пытается удержаться он.

− Почему? Почему? — чуть слышен её срывающийся шепот.

Она догадается почему, но разве это сейчас так важно.

− Не честно… Ты…

− Я… я сама… Все честно….

Она хотела сказку — получила. Сказке требовалось продолжение — получила и его. Немного больно, немного крови… Все как заведено. В сказках.

*** Тогда же. Южное направление. Бывшая М-3.

− Что скажешь? — Богуш убрал бинокль от глаз. В отличной армейской оптике панорама окрестностей безотрадней лунных пейзажей.

Дорога мучилась, ползла среди гравийных отвалов заросших густой травой, преодолевала ровные участки пройденные грейдером, скакала по рытвинам продавленным колесами многотонных катерпиллеров. Местный Стоунхендж выгоревших вагончиков поселка дорожников обступил гигантский скелет транспортного самолета. Изгрызенные экскаваторами холмы оплыли от дождей. Сами экскаваторы увязли по кабины, утопили стрелы и ковши в глине. Дальше, вырвавшись на простор вереска, путь вроде бы ровней. Но это только вроде бы.

Варушу беспокоит не пейзаж. Для этого лупиться по сторонам света не обязательно.

− Будем тащиться со скоростью беременной гусеницы, до утра не доживут и половина.

− А не будем?

Богуш еще крепкий мужчина, коротко стрижен и гладко выбрит. Бритье для него не дань традиции, ритуал мужчины. Ежедневная инициация сталью. Скажите — глупости? Попробуйте не станок со сменными кассетами (ай-яй-яй, не пораниться!), а опасную бритву, заточенную до атома и выправленную на кожаном ремне до электрона.

− Там котловина, − указует направление наемник.

− Уверен?

− Знакомое место. Губы называется, − Варуша скривил морду.

− Очень смешно, − недоволен Богуш.

Он не доволен последние пять лет. А последнюю неделю сверх прежнего.

«Амператор в изгнании» − дразнил его за глаза гусятник. Прозвище оправдано. Владыку города выперли.

− А я что? Название такое.

− Еще предложения? — Богуш опять поднес бинокль к глазам.

− Можем продолжать тащиться, а можем…

− Что там? — перебил Богуш гусятника. Слов лишних много.

− В самом конце…, − лыба Варуши растянулась еще шире.

− Прекрати ржать! Что смешного, в том, что нас вот-вот прикончат?

− Как говорил мой покойный папаша. Рано или поздно такое событие происходит с каждым, − наемника подобный пустяк не напрягал. − По меркам вольных стрелков я долгожитель. И давненько.

− И где сейчас твой мудрый папаша?

− Пристрелил. Из сыновней благодарной любови.

− Замечательный результат воспитания.

− Всякий результат — результат.

− Что предлагаешь?

− А чего тут особенного предложить? Шевелить ногами. Ать-два, ать-два. Если шевелить мозгами не очень получается.

Укор Богушу. Когда ему барабанили в уши убраться из города? Три дня назад еще было не поздно и фора бы была. Но «амператор» промедлил. Надеялся переломить ситуацию в свою пользу. Народу положил…. И всех зря.

− Ночевать все одно под открытым небом. А там скалы и кажется есть ручей.

− Кажется или есть?

− Был. Если пасечники не утопили в нем дохлятину или не обмелел.

− Давай без или, − Богуш долго разглядывал одну точку. Не понравилась. Точка двигалась. − Клонишь добравшись до скал, в оборону сядем?

«Нет, бл…дь пикник устроим,» − готов взорваться гусятник. − «Шашлыки, девочки, поебушки.»

− Если успеем, − нарочно не дает твердого ответа Варуша.

− Тогда, командуй и пошевеливай задницей. Шевеление входит в твой оклад.

Наемник махнул рукой, подавая знак колонне — Ускориться максимально. Отстающих не подбирать и не ждать.

Повозки и пешие прибавили в движении. Серые лица, серая одежда, серое небо, серая земля. На марше второй день. Люди устали.

Богуш оглянулся. Скоро ли сядет солнце? Огненный блин медленно, но верно падал за горизонт. Контур дальних гор готов поглотить закатное светило. Кто увидит рассвет? Кто доживет? Чья ставка сыграет? Богуш потянулся за папиросой, вытащил не всю пачку, а одну штуку, прикурил и зашагал вместе со всеми.

Еще год назад предупреждали, по закоулком метро творится не ладное. Но что такого могло происходить, у нищих и бродяжек? Посланная в разведку небольшая группа ничего важного не обнаружила. Заводик по разливу контрафакта не в счет. О нем все знали. О борделе, где за скромные деньги получишь час удовольствий и сифак на всю оставшуюся жизнь, тоже. Или вероятней всего поисковики так искали, раз не нашли. На том и успокоились. Спокойствия хватило ненадолго. Жильцы подземки несли какую-то чушь и массово покидали обжитые тоннели. Обыватели заволновались. Новые горожане выглядели не эстетично и наплевательски относились к законам. К тем что еще действовали и поддерживали маломальский порядок. Ситуация потребовала экстренного вмешательства. В метро выслали группу побольше. Группа не вернулась. Как впрочем и следующая. Бредятине Головоча о каком-то там проекте не очень верили. Но задето самолюбие. В частности Богуша. А он любил оставлять последнее слово за собой. В хитросплетениях подземки Головач, человек в мире гусятников не последний, сгинул. Когда подобное происходит, есть повод волноваться. Не подстава ли? В город, со всех мест сбредалась всякая шушера. Борис (ударение на О) Пиликала привечал всех. Платил как всегда обещаниями. Ему верили. Назревал новый передел и участвовать в нем подписывались многие. Монгол-Моисей со своим узкопленочным братством. Яков Капоша, полукент полуинтеллигент. Законники из магистрата. Помельче и чином и рылом братва и братишки. Тут не важно кто и в чем виноват, важно чье делить будут. Выходило его, Богуша. Кое-где начались перестрелки. Делильщики столбили зоны ответственности. Теперь это так называлось. Неделю назад события выстрелили, что из шампанского пробка. В Речном и других местах их называли белоглазыми. В считанные дни нелюдь подмяла город. В переговоры не вступала, торговаться не собиралась. Власть им похеру, деньги туда же, людишек свежевали похлестче пасечников. По сравнению с белоглазыми те благородные джентльмены…

Богуш сделал глубокую затяжку. Он-то знал, что за говядиной торгуют на его рынках. Он лишь предупредил тюхал, не дай бог к его столу такое угощение попадет. Ему таскали из леса. Оленину или лосятину.

Трудами нажитое слилось быстро. Да так, что пришлось отрывать зад от насиженного и пригретого места и спасаться бегством. И это, ему!? Богушу?! считавшему власть сродни красивой бабы. У кого хватка жестче под тем и лежит. И тридцать пять лет она лежала под ним, не вошкалась. А перед тридцаткой он десять лет провел в войнах, переговорах, входил в коалиции и выходил из них, заключал договора, столь же легко их нарушал и снова заключал, пока не получил желаемого.

− Выше только бог! — провозгласил он свое безраздельное право друзьям, поверженным врагам и тем, чью волю, он крепко держал в кулаке. Никто не спорил. Спорщиков вывозили в старый карьер. Костей образовалось в два метра слой. Жизнь удалась, а мятежи, восемь попыток пристрелить его, и пять отравить, лишь придавали ей остроту.

Но оказывается, всевышний не любит, когда ему дышат в затылок. Низвержение прошло легко и непринужденно. Прислушайся он к Головачу, выдели чуть больше людей, припряги участвовать других, возможно бы и обошлось. Но протелился. Как следствие — имею то, что имею. Да и с тем не ладно. Бегство сопровождалось не прекращающимися арьергардными схватками. Из выставленного заслона, выиграть толику времени, никто не нагнал. Реальную последнюю возможность отделаться от погони упустили на мосту через Рзу.

Варуша настаивал уничтожить мост, дескать, они через воду ни как. Вода действительно в реке гнилая. Глотнешь, через час подохнешь. Но их так прижали, что переправу взорвать не удалось, а разлитый и подожженный бензин лишь закоптил фермы и задержал погоню на час полтора.

Богуш отшвырнул окурок и потянул вторую папиросу. Всегда смолил по две. Пока курил, обдумывал идею отправить Алекса, своего старшего сына, с частью людей на север, а самому двигаться на восток, окружным путем. Из двух колонн одна уцелеет. Но до шоссе два, а то и все три дня пути. Еще ход, добраться до Террикона. Засесть и выждать. Отследить ситуацию в городе в безопасном отдалении. Ни один из вариантов Богуша полностью не устраивал из-за слабого влияния на ход событий с его стороны.

Докурив вторую папиросу, Богуш прикинул расстояние до котловины. Не успевают. Сумерки сгущались и по округе явное и скрытое движение.

Над колонной крики, лошадиное ржание, грохот повозок и пыль. Вечернее небо предательски быстро наливалась фиолетом, зажигало звезды. Кривой месяц скалился над людским стадом.

− Запаздываем, − предупредил Варуша. Он готов. Автомат в руках, переводчик на АБ. Садить одиночными, пустая трата времени.

В подтверждение звуки выстрелов.

− Сгоняю, гляну, − вызвался гусятник и умчался назад.

Богушу гусятник не очень, не сравнить с пропавшим в подземке Головачом и стоит ли сравнивать. Совсем разные. Головач вдумчивый, въедливый, дотошный. Любитель расставлять и раскладывать по полочкам. Феноменальная стойкость ванька-встаньки. От ударов не падал, а новые успевал встречать в рост. А Варуша это только Варуша. Но Головач рекомендовал его вместо себя. Тот пока справлялся.

Наемник обернулся в пять минут.

− Отфраерился Валет, − уведомил он о гибели одного из мастевых.

− Хер с ним.

− Хер то с ним, а порядок кто теперь среди его сироток поддерживать будет?

− Ты и будешь.

− Не было печали.

− А ты и не печалься раньше срока. До утра подожди.

Не угадал Богуш со временем. Серая тень промелькнула вдоль дороги. Выскочила, выпрыгнула вверх, собирая на себя автоматные очереди и одиночные хлопки, верещала, разрывая слух непостижимым фальцетом. Другая, пролетела низом, выдрала брюхо у лошади. Кишки шлепнулись на дорогу, кобыла заржала и с испугу поперла вперед. Возница, сообразил и влепил заряд в голову лончаку[23]*. Так и так подохнет, а колонну сомнет. Переломил ружье перезарядить и самого смахнули с козел. По отдельности. Сам оземь, голова через борт в узлы с вещами. В окружении дурной бабий визг, заковыристый, от сердца, мат, дерганье и метание. Хапа заскочил на следующую повозку, расшвырял вещи. Заверещавшего в истерике ребенка мазнул когтями. Мазнул — пол лица снес. Добрался до возницы. Прыгнул на плечи, походя сдернул скальп со лба на затылок. Сиганул на спину лошади, скользнул под шею и повис на морде. Животное вскинулось на дыбы, мотая гривой поперла назад, сминая движение людей. Жалобно заржало, взывая о помощи. В лошадь хлестнула очередь. Одна, вторая. Метили в хапа, но не попали. Тварь отцепилась от лошадиной морды, упала на землю. Тут же длинно прыгнула к обочине, к камню. Сжалась и оттолкнулась…

Стрелки ударили на опережение, отправляя свинцовое смертельное облако.

…Хапа отпрыгнул назад, в самую гущу людей. Рыкая и воя, кромсал плоть и кость когтями, рвал клыками. Живым снарядом протаранил колонну в обратном порядке. Свалил крепкого мужика, загрыз беременную бабу, что коршун прошелся по стайке детишек…

Варуша подловил убийцу на короткую очередь. Тварь закувыркалась по песку и даже подыхая тянулась к очередной жертве.

− Рты не разевайте! — проорал Богуш.

Запоздалое предупреждение. Ход колонны сбился. Хаотичная повсеместная пальба на движение. Придорожный пустырь выкосили вчистую. Небольшие кочки обозначили, противник понес потери.

− Зажигай факела! — скомандовал Варуша.

Наемнику не секрет, твари огня нисколько не бояться, но этого не знают люди. С огнем беглецам будет спокойней.

Закрепленные на шестах резанные покрышки занялись гореть. Вонь и чад. Но ничего более долго горящего не подыскать. Бензин и несколько галлонов керосина, Варуша приказал беречь.

Отбили еще несколько нападений. В хвосте колонны. Невозмутимый Варуша поразился, как за такое короткое время можно подобное учинить. Зрительно на дорогу упала авиабомба. Тридцать метров круга одни покойники. В голове движения своя беда. Встречные волны пагов выплеснулись из канав, и встретились, накрыли с двух сторон. Столь же быстро схлынули, сопровождаемые выстрелами и криками. То, что осталось не воспринималось людьми и животными. Обглоданные в единый миг до кости останки.

Следя за живым противником прозевали хитрость. Участок дороги изрыт норами и канавами. Итог задержка. Несколько лошадей и людей повредили ноги, рассыпали добра.

«Удирать не на чем будет,» − ругался Варуша. Очевидно же, единственный способ спасти малую часть людей, посадить верхом. Остальным уповать на удачу. Сколько ей потребуется трем тысячам человек?

К скале прибыли уже после заката.

− Свезло, − вздохнул кто-то рядом, уставший и напуганный.

В везение Варуша никогда особо не верил. В последние дни вообще прибывал в сомнениях, есть ли такое. В чем имел еще раз убедиться. Кенты решили кинуть публику и удрать на трех фургонах. Скинув тряпье и лишний груз, погнали в ночь, насвистывая и подстегивая приморенных лошадей. Их встретили через полкилометра. Хапа выпрыгнув из канавы буквально снес лошадь первой повозки. Транспорт, ткнувшись дышлами в землю, опрокинулся. В кучу малу, калеча ноги врезалась вторая повозка. Третья успела сбавить в ход. Одного мгновения статичности хватило начать атаку. Кенты не отбились. В лагерь, таща за собой оборванную упряжь, вернулась одна из лошадок.

− Жалко скотину, − повздыхал Варуша.

Богуш его сожаления понял.

Определили женщин и детишек. К ним и обозу приставили в охранение стрелков. Типа старого Грега. Тот еще вояка. Больше рассказывать да пердеть, чем стрелять может. Но для успокоения бабьего царства сгодится. Пока Богуш управлялся с тылом, Варуша организовывал оборону. Расставлял людей, обустраивал огневые точки, прятал в траве емкости с бензином и самодельным пирогелем.

− Не вздумайте идолы без дела пальнуть! — предупреждал он стрелков, указывая приметы и вешки.

За суетой скралось время. Поесть и передохнуть удалось не скоро. Далеко за полночь.

− Что скажешь? — опять прицепился Богуш. Не к кому ему цепляться. Сынов бог дал… хорошие парни, но домашние. Принеси-подай. Ни подраться, ни поеб…ся талантов нету. Мамку больше слушали, чем его. Богуш помянул покойную жену. Добром помянул. Достойная женщина. Многое вынесла, во многом ему помогла, многое ему простила. На последние редкие жены способные. Она смогла. Простить.

− Ничего не скажу, − жевал Варуша хлеб с колбасой. − Жру пока. А вот поем тогда…

− Тогда двигая челюстями…, − поторопил его Богуш. Если людей не подгонять и не напоминать с чьей руки едят и пьют, жди худого. Не помнят людишки добра. Не помнят. Взять того же Варушу. Давно ли поднялся, а уже на равных беседует, мнение свое имеет. И не боится с этим мнением наперед лезть.

− А ты не торопи. И сам не торопись. Отдыхай. Побегаем еще.

− Не накаркай.

− Каркай не каркай, а как говорил Паха…. Водился у меня знакомец, Пахой кликали. Так он и говорил, шкурой чувствую.

− И где он, знакомец?

− Досталось ему крепко. В Речном. Слыхал? Фермеры его поднимали. Раз не объявился…. А парняга — золото. Уж он точно бы придумал способ из дерьма выбраться.

− Что же не уберегся раз такой умный?

− Уберегся? Ты тасмана видел?

− Ну, видел.

− Ну, видел, это ты у бабы дырку. А тасман это тасман. В ножи взял.

− Тасмана?

− Его самого. Так что чую. Потому, если успею, то часок храпану. Есть у меня одна мыслишка.

− Какая это?

− А такая. Раньше утра говорить о ней, смысла не вижу.

Мыслишка у Варуши правильная. Баб и детишек на лошадок посадить, сопровождение выделить и вперед. Сомнение только, поддержат ли.

Пожрав, Варуша завалился спать. В пол уха слушая ночь. Кто-то чистил оружие. Кто-то бродил от костра к костру. Фыркали тревожно лошади. Ни как не могли угомониться дети. Под кем-то душевно охали.

«Нервничает народишко,» − думалось Варуше в дреме.

Пальба началась внезапно. То в россыпь, то дружно. Оно собственно так и происходит. Никто целься! пли! не орет. Слева пулемет перекрывал вой атаки. Бухнула граната. Лагерь загомонил, засуетился.

− Поспишь тут с вами, сволотой, − живо поднялся Варуша.

Приминая траву, из темноты к свету костров неслись белоглазые, рядом с ними мелькали силуэты поменьше − гоминиды и хапы, некоторые и вовсе стелились очень низко — не разобрать кто. Опытный глаз Варуши приметил тасманов. Псов не много, три − четыре. Редкая тварь. Но живучая…

Зверь с наскока, всей грудью ударил в повозку, развали борт, изодрал в хлам тент. Стрелков что в повозке сидели выгнал и положил ударами смертоносных когтей, последнему выдрал бок с куском ребер. На одиночные попадания не реагиовал, от очереди высоко подпрыгнул, низко приземлившись на лапы, поскакал мячиком гуще схваток.

− И как Паха такого прибрал? — спросил Варуша, засаживая три по одному из ОВЛ[24]. Штука хорошая. Бьет любо дорого за два километра, жаль одиночными.

Первый достался белоглазому что подавил пулеметное гнездо. Люди там живы и потому быстро восстановили плотность огня. Вторую вкатил хапа прыгнувшего на бог весть откуда взявшегося пацаненка с отцовской м16. Третья досталась тасману. В нос. Всю морду разворотила.

Вскоре пришлось поменять винтовку на более производительный калаш. Гоминида он успел снять в прыжке. Изрешетил от головы до паха. От его сородича увернулся. Падая, двумя короткими кучно, влупил в открытую пасть. На ходу сколотив группу из шести-семи человек, Варуша метался из края в край неширокого фронта. Люди отступали. И наверное бы бросили позиции, если было куда бежать. А так, припертые к скале бились… пытались биться.

Из ночного боя много не упомнишь. Света мало, суматохи много. Стрельба, выкрики. Мертвые враги, мертвые свои. Шагнешь в сторону, и накроет тьмой, как из памяти вычеркнет.

Атаку отбили. Народу полегло предостаточно. В большой плюс можно засчитать еще одного тасмана. Попала шальная пуля в бидон с пирогелем, окатило зверюгу и сгорел заживо, не успев добежать до первого рубежа. Но вот те, что успели дел натворили. От них, пожалуй, больше всего и досталось.

− Ранены? — тронул за Варуша плечо поникшего Богуша. «Амператор» нервно тянул папиросу.

− Никки… младший…

Варуша даже не пошел глядеть на мертвого. Тасман раненых не оставляет. Исключения единичны. Никки, пятнадцати летнему подростку, не повезло. Он не из их числа.

− Сочувствую.

− Ни хуя ты не сочувствуешь! — отшвырнул окурок Богуш и тут же засмолил второй.

− Тогда понимаю вашу скорбь.

− Ни хуя ты не понимаешь! — сдерживая кашель заводился «амператор». − Можешь сказать, кого ты потерял, чтобы сочувствовать. Папашу? Ты его сам застрелил. Мать?

Варуша мотнул головой.

− Её и не помню. Но судя по тому, что на родителя я нисколько не похож, женщина была исключительно самостоятельная.

− Тогда кого? — сорвался на крик Богуш.

«Проорется, соображать начнет», − спокоен Варуша.

Гусятнику ли щадить страдающего отца? Профессия такая. Привыкаешь терять. Наверное, потому ни с чем и не с кем серьезно не связываешься. Все временно. И чувства, и дружба, и жизнь.

− Шлюшку одну.

− Шлюшку? — не понял Богуш. Как можно сравнивать гибель его сына со смертью какой-то шлюхи. Да их в городе пятьсот на тысячу. Каждая вторая подрабатывает передком.

− Именно. Рожать от меня вздумала.

− И что? Родила?

− Не смогла. Пришлось пристрелить.

− У тебя какой другой рецепт есть? — горько вздохнул Богуш. − Кроме как пристрелить.

− Есть. Но он не такой действенный, − осклабился Варуша.

Про шлюху не врал. Правда, пристрелил по другой причине. И лучше про то не вспоминать…

− С первой волной справились. Отстоим вторую, считай живы. Кто останутся. — рассуждал Варуша отвлечь Богуша. − Они придут. Темнота их союзник.

Херовый из Варуши прогнозист. Была и вторая и третья атаки. Гусятник повидал немало схваток, и с людьми и нелюдьми. Именно опыт подсказывал нелогичность действий врага. Там где оставалось дожать совсем чуть-чуть, отступали. Где сопротивление держалось уверенно, усиливали нажим. Словно не видели обходных путей, маневра, перспектив. За дураков их считать не следовало. Тогда чего они добивались? Чего хотели?

«Был бы Головач…, «− пожалел Варуша об отсутствии боевого командира.

Инспектируя позиции, он все больше убеждался в обоснованности своих подозрений. Было над чем поломать голову, над чем подумать. Времени только не было.

− Богуш! Там это…, − прилетел из ночи посыльный.

«Коппель?» − Варуша сразу не признал бывшего соратника. Крепко же его…

− Оставь, некогда мне. С сыном прощаюсь, − отмахнулся Богуш.

− Алекс там… отходит….

Богуш кинулся бежать, грузно переваливаясь с ноги на ногу. Варуша не хотел идти, но пришлось.

Юноша лежал на плаще, зажимая живот.

− Ну-ка, парень, − подсел Варуша, осторожно убирая руки с раны. Такого не доводилось видеть. Будто кто-то вырезал в брюшине круг. Не просто пырнул, а именно вырезал. Как консервную банку вскрыл.

− Лихо тебя паренек уделали.

− Врача сюда! Живо! — забегал вокруг Богуш.

Никто не пошевелился. Вольно ему врача требовать. Сам же отказался принять в обоз. Взнос мал.

− Видел кто? — спросили Варуша Алекса и остальных, рассматривая порезанные в лапшу (самое точное название) внутренности. Ни один доктор не заштопает такое.

− Что делать? — срывающимся голосом спросил Богуш. — Делать что?

− Что делать? Да как обычно, − поднялся Варуша. — Это облегчит, − он достал и подкурил «дирижабль». — А это, − протянул нанимателю пистолет, — избавит от лишних мук.

«От лишней волокиты» − вот что хотел сказать гусятник. Его поняли.

− Ты спятил? Ты спятил? Ты соображаешь своей тупой башкой? − орал Богуш, замахиваясь на наемника. — Ты… Ты…

− А вы говорите, не пойму? Очень даже. Помните? Про шлюху.

Богуш сник, он не признавал правоты наемника. Он бы не признал ничьей правоты, только как это поможет сыну. Не поможет. Уповать на бога? Глупо. Если всю сознательную жизнь вспоминал о нем только в мате, то сейчас к чему?

Варуша неуверен, в состоянии ли Богуш прикончить отпрыска. Так и так ведь загнется. Скорее всего неспособен. А он? Запросто. Чего мучить? Лишний час… полчаса ничего не изменят и ничего не прибавят. Хорошая эпитафия украшает камень, но не покойника.

− На-ка, хлебни, − Богуш попробовал влить в рот раненного коньяк из фляжки. Настоящий коньяк. Из того безвременья, когда его еще выпускали, ценили и восхищались. Нынче атрибут престижа. Высшая марка. Высший шик. Показатель положения…

− Не надо пап, − Алекс сжал руку отцу.

Варуша не вмешивался. Алкоголь и дирижабль вещи не предсказуемые.

− Надо… попустит… Утром, что-нибудь придумаем. Верхом отправлю. Так скорее. Не далеко осталось, − врал Богуш. Не сыну. Себе. А что ему оставалось. Одна ночь и нет у него никого. Одна ночь!

− Да…. конечно…., − не перечил раненный.

− Все устроится. Все…, − шептал Богуш. Плакать он не плакал, давно разучился.

Алекс прикрыл глаза, наслаждаясь мягкой мутностью в сознании. Когда теплые волны перекатываются с верху вниз и снизу вверх, встречаясь где-то под сердцем. Прибой небывалой истомы и неги. Однако, опьянений не помешал Алексу соображать и действовать быстро. Он выхватил отцовский пистолет с пояса, клацнул предохранителем и, не раздумывая, пальнул себе в лоб. Помедли он, Богуш успел бы помешать.

− Он лучше, чем мы думали, − покивал головой Варуша.

− Слушай, ты…, − Богуш сник. Он ведь и вправду считал сына слюнтяем. Не на что негожим. Оказывается, доказать обратное, Алексу пришлось умереть. − Оставьте меня.

− Не тяните с погребением.

− Уйди. Все.

− Им еще повезло. Не сожрут, − сказал, удаляясь Варуша.

Наемник знал, о чем говорил. Погребенные достанутся земле. И только ей. Кто бы добавил − памяти. Но будет ли кому помнить?

Два часа по меркам жизни очень мало. По стандартам войны — много. Два часа отдыха и покоя. Не льется кровь, не звучат выстрелы, горит огонь Два часа прошли… пролетели.

Натиск и скорость. Фронт выгнулся, просел, распался на зоны. Кто мог, от безнадежных раненых до подростков участвовали в бою. Смерть не оставляет выбора, воевать или отсидеться.

− Пара приступить к раздачи рождественских кроликов, − тяжело дышал Варуша, выцеливая из ОВЛ припрятанные канистры. Выстрел — взрыв. Выстрел − взрыв.

Порой горящий всплеск накрывал противоборствующих с обеих сторон. Наемник не зацикливался. Война спишет. Победителя простят выжившие, а мертвякам все едино.

Когда «кролики» закончились, Варуша улучшив момент, выдался такой, сгонял в тыл к Грегу.

− Сажай на лошадок баб с ребятней и дуйте отсюда. Вооон туда. Видишь, нет там никого. Держите прямо. Попадете на шоссейку. И по ней вверх по холмам. Понял?

− Понял, чего не понять, − вытер дед набежавшую слезинку.

− Потом поплачешь, − поторопил Варуша с отъездом. — Полчаса на сборы, а то и меньше. Кого соберешь с тем и отбывай.

Столько времени беглецам не отпустили. Сверху, со скалы, посыпались белоглазые. Удар в тыл решил исход схватки. Людей смяли. Кто-то стоял до последнего. Кто-то пытался пробиться и удрать.

Варуша закрутился и проворонил хапа. Тот порвал ему глотку. Умирая, гусятник расстрелял магазин. Жизнь закончилась с последним выстрелом. Богуш истратив боезапас схватился за мачете. Рука не забыла, чем он прокладывал себе дорогу в большую жизнь. Его сбили, изуродовали мышцы ног и переломали тазовые кости. Боль плавала внизу живота концентрируясь у ануса и разодранной машонки. Собственную смерть «амператор» встречал смоля папиросу. Все что ему осталось. Будущее коротко и обсыпалось пеплом, уходило дымом в ночь.

Среди хаоса смерти, в сопровождении тасмана, бродил странный человек. Человек ли? Жуткая помесь homo sapiens и летучей мыши.

Увидел ли незнакомец огонек или унюхал дымок, но побрел к Богушу. Протянул руку, забрать.

− Мир никогда не меняется, − Богуш отдал. У него отняли все.

− Ошибаешься, − незнакомец понюхал дым, после чего сделал затяжку. — Мир давно изменился. Просто люди этого не заметили.

− Ага. Я заметил. Прямо и не узнать.

− Мне нравится, − тянул дым незнакомец. О чем только говорил. О папиросе? О результатах трудов своих?

− Не подавись! — прозвучало двусмысленно.

− Как можно, − таков же ответ.

Богуш прикрыл на миг глаза. От кровопотери кружилась голова.

− И что теперь? — нашел он силы спросить.

− А что теперь? Теперь ничего, − незнакомец выкинул окурок. — Спасибо.

Приближение тасмана Богуш наблюдал в щели век. Огромное тело обволакивали дымные хлопья. Зверина подошел достаточно близко, рассмотреть в подробностях.

− И что теперь? — спросил Богуш на этот раз пса.

Тасман хватанул человека за лицо. Хрустнули височные кости. Человек умер от болевого шока не успев закричать.

Новый день зачинался мучительно долго. Мутнел восток, солнце не торопилось выползать. Пряталось за холмы, куталось в облака. Посреди трех тысяч тел, сотен павших лошадей, раскиданного и разбросанного скарба, в дымке прогоревших костров, стояла женщина. У нее на руках притих малыш. Кроха прятал заплаканное личико в распущенные волосы матери. Насмерть перепуганная мадонна встречала восход…

12

Окончание трех дневного пути ознаменовалось присоединением стаи динго. Семь матерых псин. Мощные лапы, тяжелые челюсти, в холке до метра.

− Тут как тут, − поприветствовал Паха их появление.

− Чего им надо? — беспокоилась Чили. Руки так и тянулись к стечкину. Но Паха оружие не трогал, не тронула и она.

− Самому любопытно.

− А если кинуться?

− Не похоже, − в задумчивости покусывал губу Паха.

− И что? Все время торчать будут?

− Разве скажут? — пошутил он.

Вообще Паха как-то излишне спокойно отнесся к необычному соседству. Правда, динго, обозначив присутствие, на рожон не лезли. Один караулил, остальные пропадали поблизости. На марше спины псов мелькали в траве и подлеске. Иногда раздавался шум погони или звуки борьбы. Паха прислушивался, после чего комментировал.

− Лося гонят.

Или…

− Крёха взяли.

Лично Чили псы нервировали. Неприятно когда живешь под чужим доглядом. Вся жизнь как за стеклом. Пошла по воду до ручья − пес, подобрать сушин подбросить в костер — лежит в тенечке, за куст зайти и здесь пятнистая шкура. Одни неудобства.

Как и обещал, Паха вел Чили домой. Старые обиды и размолвки между ними быльем порастали, но что-то оставалось не договоренным, не выясненным. То, что произошло с ними у озера… конечно, со счетов не сбросишь. Но и не повод «ноги мыть и воду пить.» Мудрейшие бы приговорили: стерпится — слюбиться. Первую половину осилили. По-человечески общались. Помогали (хотя кто кому) друг дружке. А вторую? Хватит ли смелости?

Несколько раз Паха вроде порывался заговорить, Чили ждала что заговорит. Но надо знать Паху. Так он и разогнался слова лить. В свою очередь парень подмечал, девушка готова его выслушать. Однако, сомневался, готова ли принять то, что он ей выложит. Поэтому прибывая в обостренном и взаимном желании диалога, они продолжали идти и не касаться темы для обоих болезненной.

Однажды динго пропали. Их отсутствие обеспокоило гораздо больше, чем необъяснимое присутствие.

− Странно это, — посмурнел Паха.

− Ушли и ушли.

− Почему только? Как испарились.

Чили поела, попила воды, без напоминания и принуждения, сгрызла веточку полыни. Уставилась на огонь. Наверное люди любят его не только за тепло и защищенность, еще за одарение неким чувством единства, сидящих возле. Одной крови, одной доли, одного времени. Здесь и сейчас. А завтра? Завтра будет завтра.

− Там выше, мост есть. Если с опаской, можно перейти. За мостом пустырь. Оттуда по шоссе, до трубы рукой подать.

− Торопишься?

− Чего без дела шляться.

Эдакий непонятливый. Не про то вопрос.

− Торопишься избавиться? — спросила Чили без всякой подковырки.

− Сама придумала? − Паха, отставил кружку. Похоже объяснений не избежать.

Чили его опередила..

− А если другое придумаю? С тобой остаться?

Паха несколько раз кашлянул, скрыть смущение и подбирая слова.

− Как бы объяснить…

− Не надо объяснять. Я останусь, − решилась она.

Паха пересел перед ней на корточки, заглянул в лицо, забрал ладони девушки в свои.

− Здесь трудно… Очень. Здесь ничего не дается даром и ничего нельзя уступать. Ничего. Все что мы… я или ты уступим, у нас заберут. Совсем. И прятаться нельзя. Нигде. Ни в убежище, ни в норе, ни в подземке. Нельзя. Человек создан для света, он должен жить под небом. И я хочу жить под небом. Хочу, чтобы мои дети жили под этим небом. Счастливо жили. Это не много. Но и не мало. И я не уступлю ничего из того что мое. Пока смогу. Пока жив, − дальше Паха говорил с задержками, паузами. Подумать, выверить слова. Не сказать лишнего и не упустить важного. − После того…. После гибели Юманы, я был в Берестье, в Караре. Где вскрыли кубышку. Никого не осталось. Был в Речном. Выводил кротов к фермерам. Они и похожи на кротов. Слепые, согнутые, потерянные, жалкие. Я не хочу как они. Другие пусть. Их дело. Я — нет! Все что принадлежало моим предкам, должно принадлежать моим внукам. По праву. Все до последнего камешка. До последней капельки, до последнего облачка. Я так решил. Сколько есть, все мое. Три дня, пять… год. Сколько проживу. Я не крот. Я человек. И этот мир мой!

− И тебе нравится такая жизнь?

− Не нравится. Я хотел бы другой. Но пока получается, как получается. Но знаю одно, то, что я не отдам, будет моим. А я не отдам. Нельзя отдавать то, что любишь!

− А меня? — прозвучало ужасно глупо. Как из какой-то задрипанной книжонки, про принцессу и бродягу.

− И тебя.

Взгляд Пахи выражал то, чего она так хотела. Так смотрит мужчина на свою женщину. Не на любимую, не на драгоценную, не дражайшую. А на женщину, которая с ним сейчас и завтра, и навсегда. Женщину, которой будут доверять. Подобного удостаиваются не многие.

− Я остаюсь. С тобой.

Паха раздумывал не долго. Почти не раздумывал.

− Я отведу тебя в Байдаху. Поживем первое время. Потом уйдем к самоедам. Они не откажут. Помогут. И нам и твоим.

− Хорошо, − согласилась Чили.

Паха сгреб девушку в охапку….

Ему пришлось труднее. Его заголенный зад, достался комарью. У Чили пострадали лишь коленки…

Под тонким одеялом тесно, но тепло и сухо. Покидать столь уютное убежище вовсе не хотелось. А если прижаться тесней и того лучше. Совсем хорошо.

…И утром ничуть не хуже чем вечером…

Привязался дождичек и пришлось вставать, собираться в дорогу. Доели мясо, допили остывший чай. Одежда промокла и противно липла.

− Не думай об этом, − посоветовал Паха. — Есть то на что можешь повлиять и то на что не можешь.

− И как я повлияю на дождь?

− Потому не парься и иди спокойно.

Действенная логика! После некоторых усилий, Чили удалось не думать о неудобствах и путь показался легче.

Не теряя времени, Паха рассказывал ей об окружающем. О деревьях, о травах-муравах, о козявках, о скачущих, прыгающих и крадущихся животных, если попадались показывал следы. Проводил с Чили курс выживания в экстремальных условиях. Кое-что опробовали. Освежевать зайца. Чили долго не решалась. Привязанный за задние лапы длинноухий казался живым и если его коснуться ударит лапами или заверещит. Тонко и жалобно.

− Конечно, жалко, − не спорил Паха. — Всем жить охота. А ты представь не для себя делаешь. Для собственных детей. Их кормить надо.

Чили фыркнула.

− Скажи еще у меня их трое и родители старенькие.

− И такое может быть, − усмехнулся Паха.

Про детей? Или про родителей?

Все же Чили собралась с духом и при помощи Пахи шкуру с зайца слупила.

− Мех у него неважнецкий, не сезон. А вот мясо вполне съедобное.

Толи Паха не обманул, толи потому что сама приложила руку, мясо показалось вкусным.

Сердце, почти с кулак, Паха приготовил отдельно.

− Самоеды верят, кто съест сердце убитого зверя, никогда не озлобится и напрасно зверушку не убьет.

Тоже ничего. Жестковато только. Сердце.

Человек любит придумывать всякие красивости. И себе памятно и вспомнить хорошо. Медовый месяц, Бабье лето…. В памяти Чили эта короткая неделя… Интересно, в чем разница с длинной неделей, если в обеих по семь дней? Так вот, неделя показалась короткой. Небольшое озерцо, в окружении могучих елей. Сколько угодно можно спать, купаться, разглядывать друг друга в хрустальной воде, не стесняться ходить голышом и читать мысли и желания по пульсу, дыханию, по сотням до этого непонятным и нечитаемым признакам. В этой коротенькой неделе уместилось столько, что при других условиях собирать годы и годы.

После нехоженых дебрей и замечательного двухдневного сплава на плоту, предстоял трудный открытый участок. В пустошах чувствуешь себя голым, не защищенным, уязвимым.

− Тут надо быстрым шагом. А то и бегом.

− Смогу, − уверена Чили.

Но не уверен Паха. Он загодя переложил из её рюкзака большую часть груза к себе. У нее только одеяло и еда.

Легкая всхолмленность напоминала ленивые волны, бегущие к далекому рифу. Серая линия горизонта обезображена конусом. Будто чирий назрел.

− Террикон. Вояки нарыли. С той стороны разлом. Спустимся. Внизу, в карьер, − глядя на излишне серьезную девушку, Паха пообещал. — Рыбы подергаем.

Темп хода приличный. Чили довольно быстро выдохлась. Паха остановился отдохнуть. Даже причину придумал, щадил самолюбие девушки.

− Давай ноги гляну.

Чили не противилась. Разулась и позволила осмотреть. Лишь только поглядывала изподлобья. Вторую половину дня она шла не очень. Молчала, думала о чем-то. Паха с расспросами не лез. Женский пол и себе мороку придумает и других заморочит.

Остановились на ночлег, но костра не развели.

− Далеко видно, обойдемся, − решил Паха.

Звезды, пустошь и тревожная тишина. И двое затерянные в тишине, пустоши и под звездами. Чили слышит дыхание Пахи. Он не спит. И знает, что она знает, что не спит. Игра такая. Знать о друг друге и делать вид, что все происходит с точностью наоборот.

«Хоть бы лапочкой обозвал,» − язвит Чили, когда пахина рука подоткнув одеяло остается лежать под её грудью. Пока.

− Спи, ланка, − тихо просит Паха, прижимаясь.

Как же…. уснешь….

Побудка не затянулась, сборы и завтрак тоже. Паха забрал её рюкзак себе.

− Постарайся не отставай в подъеме.

− А что там? — любопытничала Чили, коротая путь.

− Шахта.

− Был в ней?

− Довелось пару раз.

− Спускался?

− Нет. Там все завалено.

− Хоть что-то интересное осталось?

− Что может быть интересного в развалинах?

− Но мы же туда идем?

− Не совсем. Вон в том боксе, − Паха даже не показал в каком, − спуск. Лестница. По гребню долго обходить.

− Ты же сказал завалено все.

− Ну не все. Вернее про то не все знают.

− А вдруг там гусятники или еще кто?

− Вряд ли. Когда через террикон идут, останавливаются в том краю, где мачта. Крыша есть, стены целы, вода в цистерне. Хлопот меньше, − на этот раз Паха указал на основное скопление заброшенных строений. — А нам в другой край.

− А кто такая ланка?

− Ланка?

− Да, ланка. Ты сказал, спи ланка.

− Женщина.

− Женщина?

− Угу. Моя женщина.

− Моя? Лучше.

− Если полностью, то моя любимая женщина.

− Звучит воодушевляющее, но как-то по собственнически.

− Как есть.

− А по правде что означает?

− По правде?

− По правде-правде.

− Гм… Упитанная телка.

− Ох, ты! Коровой обозвал. А я-то наивная, думаю, что ты к моим титькам тянешься.

− У самоедов ланка самая ценная вещь в хозяйстве.

− Так я еще и вещь!?? — дурачилась Чили.

− Да, ладно тебе.

− А что говорят нелюбимой?

− Кага.

− А по-нашенски?

− Вредная

− То есть когда я буду, кисочка и лапать себя позволю, то ланка, а сковородкой двину, то кага?

− Если сковородкой, то − каренга.

− Запомню….

В бурьяне, раскинув руки обнять зарю, лежал убитый. Чили отвернулась. Не привыкнешь к подобному. От шеи до яиц плоть выедена до позвоночника.

Паха повел себя странно. Не стал осматриваться место трагедии и убитого, а закрыл глаза и подставил открытые ладони небу. Глубоко вдохнул и, издавая низкий горловой звук, застыл. Вслушался в ветер. Вслушался в пустошь.

Началась игра в кошки мышки с кем-то неведомым. Со стороны Паха выбирал легкий путь, а на самом деле двигался к одной ему известной точке. Скоро Чили поняла, к боксу они не идут.

Делали все на ходу. Ели, пили и отдыхали, замедляя шаг. За это время Паха успел осмотреть оружие. Приготовить, гранаты вывесив их на пояс.

− Чтобы не происходило, слушай только меня. Объяснения потом. Скажу беги — беги, скажу стой − стой. Что скажу, то и делай, − потребовал Паха.

− И стрелять не надо?

− Если скажу.

По небольшой дуге, обошли груды кирпича. Здание обрушено, просело крышей. Зато крыльцу с колоннами и вертушками, ничего не сделалось. Заходи.

Нить фундамента бывшего забора…. Пенек пропускного пункта… Предупреждение на плакате: Закрытая зона. Предъявите пропуск. Асфальтовая лента…. Шахматные посадки деревьев….

− Пусто, — пояснял Паха ей. − Даже сусликов нет. Их тут раньше полно было. Попрятались. Суслика поймать не всякий ловец может. Значит, не лис бояться. Лис тоже нет. Даже следов. Свежих точно. А птицы? Им то что. И птиц нет. Голубей было − тьма, а теперь где? Куда подевались?

− Как на заимке, − сравнила Чили и была не далека от истины.

Паха подтвердил её слова.

− Вот именно.

− А если вернуться? — предположила Чили и сама поняла абсурдного предположения. Заметят что уходят погонятся. А из нее бегут такой, через километр настигнут.

Паха предложения о возвращении отверг.

— Сейчас мы вон к тем развалинам. Столовая была. А дальше видишь? Остов транспортера? Скажу, туда и дуй.

Это не было тропинкой. Скорее кто-то прошел раньше их. Примял траву, бросил обертку конфеты….

Сразу за углом строения разбитый фургон. В тени остатков тента отдыхал человек-кожа. Человек с кожей свисавшей складками. Кожа двигалась, перетекала, меняла форму и оттенок, возвращалась в исходное состояние. Поодаль рыскал здоровенный пес.

Человек-кожа жадно потянул воздух носом.

− Как тебе это удалось? А?

Паха отступил на шаг, отступила и Чили, обмирая от ужаса. Говоривший покрылся сотнями мелких протуберанцев. Кожа отреагировала на присутствие людей.

− Или это не ты? — человек-кожа еще раз глубоко вздохнул.

Чили словно завороженная повторила действие. В нос ударил горький запах полыни, пыли и солнечного жара.

− Или ты знаешь место, где возможен такой приятный сюрприз?

Еще шаг назад. Паха узнал, вспомнил. В Речном, в подземке у кротов. Наблюдатель!

− Пустышка теперь вовсе не пустышка. Чудо! И даже….

Повинуясь жесту, рядом с наблюдателем пристроился тасман. Зверина обнажила игольчатые зубы, рыкнула, выказывая нетерпение. Паха, вот кто нужен! Паха. От человека еще пахло смертью собрата.

− Гляжу ты тоже в полном порядке. Еще одно чудо? Не слишком ли много чудес для одного? Не поделишься? − человек-кожа пригладил лицо, принять более благообразный вид.

− Паша… Пашечка…., − тряслась Чили. Взгляд человека-кожи выморозил у нее волю и силы.

− О чем ты? — встречный вопрос от Пахи. Им ли разговаривать? Но пока говорили, можно отступать шаг за шагом, подталкивая Чили.

− О том…. Ты жив, она жива. И оба здоровы! — милой улыбки не получилась. Кожа жила собственной жизнью. Пузырилась, двигалась, выдавая чувства отнюдь не братские.

Девушка сжалась за Пахой. За ним надежней.

− А что тут удивительного?

− Действительно. Что? Если не знать предыстории…

Человек-кожа сделал жест и тасман выдвинулся вперед.

− Мне она не нужна. И ты….Место, где мертвое начинает плодоносить.

Паха молчал и пятился. Так не могло долго продолжаться и следовало либо отвечать, либо начинать бой.

− К транспортеру! Живо! От него вниз! Беги, сказал!

− Что? — вздрогнула Чили.

− Беги! — и качнулся назад, подталкивая девушку.

Время бесед и дипломатии закончилось. Паха рванул автомат. Загрохотала очередь. Тугая, прицельная. Тасман, рванулся вперед, словил выпущенные пули. Но одной очереди слишком мало для живучей твари.

Рванул поменять магазин. Мало времени. Слишком мало. Он только вскидывался стрелять, но понимал − не успевает. Тасман длинно прыгнул. С боку мелькнула плотная тень. Динго сбил, снес зверину с траектории. Тасман еще не упал, а ему в загривок вцепился второй динго. Рядом замелькали широкие спины.

Паха бросился догонять Чили. Была ли это схватка хищников за добычу или же псы жертвовали собой, спасали людей и давали возможность удрать. Оставалось самое трудное, реализовать предоставленную возможность.

− Беги, беги, не оглядывайся! − орал Паха. — И сразу вниз. Строго вниз!

Позади него стоял рев и рык. Земля вздрагивала от падения тел, от ударов крепких лап. Клацали челюсти, визжал динго, давился и кашлял тасман. До гребня оставалось метров тридцать, когда бой внизу затих.

− Беги! − подгонял Паха, на ходу выдирая кольцо из гранаты и швыряя назад, на удачу. Ему нужно выиграть эти метры у тасмана. Вне сомнений зверь жив. Тот, кто плохо сдыхал от пуль и ножа, вряд ли быстро загнется от клыков и когтей, пусть даже таких умелых бойцов как динго.

Взрыв приостановил тасмана, подбросил вверх, прошил осколками. Хищник упал и тут же поднялся, отряхнулся, разбрызгивая жижу из ран и, понесся, припадая перебитой лапой. Паха четко сознавал, из всех хитростей и уловок ему доступно только бегство. Он не может погибнуть, Чили достанется наблюдателю. И даже если не достанется, убежит, сколько протянет без него? День? Два? Три? У этого Мира слишком не ласковые отношения с человеком.

Паха отцепил от пояса вторую гранату. То, что осколки могут покалечить или задеть его и Чили, сообразил в последний момент. С М3 шутки плохи.

Чили уже достигла остова транспортера. Оглянулась, теряя секунды.

− Вниз! Вниз! К опоре! — проорал Паха.

Девушка послушалась и пропала из виду.

Вторая граната не причинила тасману вреда. Угодила в нору суслика. Столб осколков ушел в небо, прихватив за собой шмотья дерна. Тряхнуло землю. Зверь лишь возбужденно рыкнул.

В план бегства пришлось вносить корректировку. Если раньше Паха стремился достигнуть транспортера, то теперь забирал правей. Уводил тасмана за собой.

Отзвук тяжелых прыжков становился явственней. Тасман настигал. В догоняшках две ноги проигрывали четырем лапам. Паха швырнул автомат за спину, следом рюкзак Чили…. Легче бежать. Шагов десять расстояние уменьшалось не так скоро. Чем не выигрыш. Паха вложил в заключительный рывок остатки сил. Пять шагов…. Четыре… три…. На опережение, рыбкой, нырнул вперед.

Где-то рядом клацнули клыки тасмана. Тяжелое тело перелетело гряду и бухнулось на осыпь. Юзом пошло вниз, собирая волну мелкой породы. Зверь угодил в ловушку сыпучего грунта. Провалившись по брюхо, тасман пытался бежать, но увязал и сползая с породой по склону к обрыву. Каменный водопад ниспадал с пятидесяти метровой высоты в разлом, на скопище ржавого железа и бетона.

Паха развернулся в полете и приземлился на понягу. Освободил руки, перекрутился со спины на живот и заскользил по поверхности, выгребая, словно заправский серфингист. Цель его отнюдь не водного заплыва, лежащая на краю опора.

Чили спускалась не столь экзотично и впечатляюще. Съезжала, собирая задницей мелкую крошку. Она была уже возле самой опоры и в метре от падения.

Стальная стрела лежала на боку, далеко выдвинувшись над краем. На чем держалась? Честного слова и того много.

− Залезай! — скомандовал Паха.

− Паша! — кричала ему Чили, в отчаянии.

− Цепляйся!

Она ухватилась за отогнутый стальной угольник, подтянулась как за перила.

Пахин заплыв грозил закончится не столь удачно. Обрыв ближе, чем опора. Рискуя ускорить скольжение, он подобрался и скакнул вперед отшвырнув понягу. Но и этого не достаточно. Слишком велико расстояние, но Паха не сдавался.

− Пашааааааа! − надрывалась Чили, наблюдая за его отчаянной борьбой выжить.

Тасман брал силой, неутомимо таранил сыпучий грунт, как таранят снег ездовые собаки. Он видел цель и она ему важна. Важнее быть не могло. Человек, убивший тасмана, должен умереть и умрет.

Пахин расчет взобраться на опору, пройти до траверсы с изоляторами и по обвисшим проводам спустится чуть ниже. Прыгнуть с двадцати метровой высоты в воду карьера. Все-таки двадцать не полста. Оставалось до опоры добраться.

Уже срываясь в обрыв, Паха в отчаянии дотянулся до провисшего троса, по обезьяне качнулся вперед, перецепился за тавр, не мешкая выполнил выход силой, взобрался и сев верхом, перевел дух.

− Паша, − всхлипнула перепуганная Чили. Она походила на крошечного воробья. Посерела от переживаний, сжалась в комочек.

− Все хорошо, − заверил Паха.

Просто отлично. Лучше и быть не могло. Скрежетало и стонало железо, опора подрагивала и вихлялась угрожая сковырнутся под собственным весом. Вес двоих людей устойчивости ей не прибавил.

Громко клацнули о металл клыки. Тасман повис в мертвой хватке. Конструкция по-стариковски закряхтела, теряя горизонталь.

− Туда! — подхватился Паха, протянул руку девушке и заставил подняться. − Вниз не смотри! Не смотри! Перед собой…

− Я…

− Шаг!

− Я….

− Еще! Еще! — подгонял Паха.

В синем небе по облакам… К колеснице солнца…. Адреналин кипятит кровь. Но не звучат слова, и почти нет дыхания. Лишь стучит заходиться сердце…

Тасман дергался раз за разом, расшатывая опору собственным весом. Упускать человека он не собирался.

Уже вот-вот… Уже почти… Несколько шажочков до траверсы… Шажочек раз! Шажочек…. Плавно ускоряясь, опора пошла вниз.

− Прыгаем! — выкрикнул Паха команду и оттолкнулся.

Из двоих меньше повезло Пахе, больно шмякнулся об воду. Чили сумела войти столбиком. Не зря же практиковалась дома.

Двадцать минут барахтанья и они выползли на берег с лежбищем кроков. Хищники подались прочь образуя круг возле людей.

Отдышались, отплевались. Паха оглядел Чили, покрутив во все стороны.

− Цела?

− Да.

− Точно? Нигде не ударилась?

− Тут, − постучала она пальцем в висок.

− Не страшно, − улыбнулся ей Паха и похвалил. — А ты молодец.

Молодца потряхивало. От стресса зуб на зуб не попадал.

− Пошли, − потянул он девушку за собой.

− А куда? — все еще всхлипывала Чили.

− Куда и шли. В Байдаху. Не так и далеко осталось.

− У нас ничего нет, − заметила она.

Спора нет, вид они имели жалкий и это мягко сказано, а запасами располагали − в карманах уместились и то не во всех.

− Ну, что-то же есть, − указал Паха на стечкина на её поясе.

*** Город. Подземка.

Вы просто не понимаете скудным умишком и не представляете убогоньким воображение что такое темнота. Абсолютная. Непроглядная. Без малейшего оттенка серого, означающего где-то за ней существует свет, бессильный пробиться сквозь бесконечную толщу мрака, и потому, здесь, сейчас вокруг темнота. В первозданной ипостаси. Человек боялся темноты. Он боялся саму темноту, боялся сокрытого темнотой, боялся того что в темноте присутствует. И если темнота вокруг человека являлась квинтэссенцией непроглядности, то испытываемые человеком чувства являлись квинтэссенцией ужаса… А ведь когда-то он любил темноту. Он и его женщина. Для него темнота была спасением. Он решался быть более самостоятельным, мужественным, не страшился действовать, не страшился последствий действий. Женщине темнота предавала эпатажности, делала раскованней, отзывчивей на свои и его желания. Они много экспериментировали, не признавая в экспериментах табу и запретов. То, что непременно бы выдал свет, надежно прятала темнота. Она хранила их многие тайны. О! Им было что хранить! Было! Но чего опасаться, когда за них темнота − союзник, учитель и покровитель. Учитель более всего. Человек учился чувствовать свое тело и тело своей женщины, не полагаясь только на зрение. Подключал обоняние, осязание, тактильное восприятие. Контролировал её и свое дыхание, не стеснялся проявлять эмоции, иногда слишком бурно. Не сторонился запахов, необычных и острых, и не пугался их вкуса. Женщина подчинялась ему и в то же время проявляла достаточную самостоятельность, даже нахальство. Разве тогда темнота было иной, чем сейчас? Или это только место?

Звук заставил вздрогнуть. По полу, залитому водой, шел некто. Не человек. Мягкий шаг сопровождался всплесками натекшего с потолка и стен конденсата и легким, на грани слышимости, цоканьем хищных когтей по шлифованному цементу. Зверь не таился. В отличие от человека, он часть темноты. Он её дитя, её слуга, её раб. Человек завертел головой расслышать. Одно из качеств темноты, усиливать и без искажений передавать тона и полутона шорохов, ударов, скрипов. Колыхнулся воздух и звук изменился. Будто заиграли гамму. До…Ре…Ми… Фа… И она, гамма, служила отсчетом, метрономом страшных шагов. По мере приближения, в звуке, открывались особенные подробности до этого не слышимые. Скорготание железа, чавканье лужиц, скрипы качания оборванных провода. Человек в ужасе выставил руки, защититься, не столкнуться с неумолимо приближающейся угрозой. В лицо ударил порыв сквозняка, перегруженный вонью шерсти, немытого тела, смеси звериного секрета и гнилости.

«Сдурел! Сдурел! Сдурел!» — повторял не человек, но человечек, захлебываясь собственным дыханием и сдерживая бешено колотящееся сердце. Кончиков пальцев коснулось теплое и влажное. Язык? Зверь пробовал человека на вкус. Затем легко прихватил один из пальцев клыками. Усилил сжатие. Закричишь? Выдашь себя? Человечек закричал бы дико и длинно. Если смог. Страх закупорил, заткнул глотку. Отдернешь руку? Он не осмелился. Даже когда звуки и ощущения опасности пропали. Сидел, «вслушиваясь» в кончики пальцев − не коснется ли новая угроза? И продолжал упорно и безуспешно буравить взглядом темноту. Там опасность. Там. Терпеливая и неизбежная. Неотступная и неумолимая. От напряжения на глаза навернулись слезы. Человечек часто моргал. Что это? Что? Оказывается беда ближе. Совсем рядом. Часы! Его выдадут часы! Мертвенно зеленые знаки светились на циферблате. Поспешил рвануть браслет и откинул. Памятная вещь ударилась об решетку и повисла, качаясь маятником.

«Господи!» — запаниковал человечек. — «Их видно! Видно!».

Часы с задержкой провалилась в слив. Он носил их в память о разлуке, о той которую любил. Придумал, что любил. Он многое напридумывал в своей жизни, сделаться счастливым. В этом он не одинок. Выдумывать проще и легче, чем быть.

Капало. Капало густое. Черное в черном. Человечек представил, капля провисает из полусферы в эллипсоид, тянется, истончается в верхней части в нить… в паутинку…, медленно и нехотя отрывается, в полете собирается в шар и шлепается в лужу, не образовав ни кругов, ни малейшего волнения. То куда капля сорвалась достаточно густо. Кровь, подобная меду или желе. Её здесь полно. Крови. Она повсюду. На стенах, на полу, на разбросанном оружие, на и под телами оружие державших. Еще час назад, час это долго, почти вечность, человечек являлся членом отрядом. Час прошел и он остался один. В темноте. Безоружный. Человечек спохватился, нашарил у колен пистолет. Схватил. Обойма не расстреляна. Что это? Крохотная надежда или последний подарок от насмешницы судьбы? И что делать в темноте с оружием? Стрелять − нужен свет, выжить — нужен свет. Свет! Здесь, на этой ветке метро, постоянного освещения никогда не было, а времянки давно сняты. Фонарь, он полагался каждому члену отряда, разбился и его осколки хрустели под коленками. Человечек потянулся нашарить фонарь. Вдруг зажжется? Заработает? Не могли же разом разбиться и выйти из строя все светодиоды? Конечно, нет! Стало радостней. У него будет свет! Будет! Пусть крохотный, едва видимый, закроешь пальцем, но свет. Чтобы радоваться в темноте, надо быть её частью. Человечек не часть темноты и потому радостная мысль распалась в прах. Если он зажжет свет, даже такой крохотный, что закрыть пальцем, его увидят. Те, кому свет не обязателен. Человечек отдернул руку. Он выдаст себя! Выдаст. Но если не зажигать света и сидеть тихо, его не обнаружат. Было странно утешаться подобным образом. Ведь без света не ступить ни шагу. Во-первых, сковывал ужас от нахождения в темноте. Во-вторых, пугали те, кто, несомненно, поджидал его в темноте. В-третьих, из-за темноты не понятно, куда надо двигаться. В какую сторону? Можно предполагать, строить догадки, даже мечтать, но все это крайне бессмысленные занятия, если ничего не предпринимать со светом. А это как раз человечек сделать и не мог. По всем трем названным причинам. Смерть была повсюду. Смерть рядом с ним. Он явственно ощущал и слышал её.

Клацали зубы, хрустели кости, жевали и рвали мягкую податливую плоть. Чавкали тянучку кишок. Мотали головой и фыркали. И все это в пяти-шести метрах от него. В темноте легко увидишь, то чего увидеть не можешь в принципе. Но человечек уверен, видит. Он напрягал глаза и улавливал какие-то контуры и движение. В действительности ли так не стоило и проверять. Достаточно звуков. Хорошо распознаваемых. Хищник выедал внутренности. Лакомился печенкой, лакал собиравшуюся в брюшине кровь, разгрызал и обкусывал краешки ребер. Урчал от удовольствия. Человечек пытался представить зверя. Зряшное занятие и никчемное насилие над воображением. Но мозг не мог бездействовать, когда все остальное недвижимо от ужаса. То, что зверь крупный, выдавали звуки. Но насколько крупный? В метр? Больше! С крупной головой. У крупного зверя должна быть крупная голова. Просто обязана быть. У него острые клыки? Острые и огромные! Надо же заполнить большущую и жадную пасть. Язык? Облизывающий окровавленную морду. Шершавый и горячий. Человечек втянул голову в плечи. Словно вот-вот облизнут и его. Что еще? Человечек сбивался, и раз за разом, возвращался к ярким и ужасным образам языка и клыков. Из круга выбился случайно. Глотка! Широкая бездонная глотка и ненасытная бездонная утроба! Человек ужался в комок и засопел, выдавливая мужество из остатков своей души. Он даже впихнул к нёбу пистолет. Но рука будто деревянная. Палец не сгибался надавить на спусковой крючок.

«Мне хана! Мне хана!» − трясся человечишка и никак не мог преодолеть жесткой скованности своего пальца. Палец превратился в ледышку, потому все попытки выстрелить не удавались. Сунул палец в рот, погреть. Ему он напомнил кубик льда из стакана допитого виски.

Дыхание…. Громкое… Хрипящее. Его собственное? Нет. Раненого? Но раненых нет на ближайшие двадцать метров. Есть ли они дальше? Возможно, но тогда он бы не слышал жуткое хрипение. Будто заядлого курильщика заставляют бежать марафон. Прокуренные дырявые легкие шипят и свистят, надрываются в пустой работе насытить кровь кислородом. Так кто же дышит? Кто курильщик? Колыхнулся воздух и обоняние человечишка уловило кислый запах с яблочным оттенком.

«Тасман!»− решил человечишка и почти умер. — «Тасман!!!!».

Зверь остановился в шаге, роняя слюну из зубастой пасти. Он не мог не видеть человека, но почему-то не видел. Он не мог не учуять человека, однако на этот раз чуткий нос изменил. Он не мог не уловить флюиды страха, но остался к ним равнодушным. Тасман присел почесать за ухом. Потянулся и зевнул. Улегся, положив морду на лапы. Он не отличался от обыкновенной дворняги. Обыкновенной.

Человечишка захотел отодвинутся подальше. Но само желание, одна только мысль шевельнуться, парализовала. С ужасом ощутил что не дышит. Совсем! Не может себя заставить, из-за зверя улегшегося рядом.

«Я умру! Я умру!» — пугал человечишка сам себя, но никак не мог напугаться достаточно, вздохнуть. Быть бездыханным, значит не позволить тасману обнаружить себя. А если зверь не обнаружит его, он проживет дольше. Человечишка отпускал себе минуты жизни и находил срок просто огромным. Ведь в противном случае счет велся бы на мгновения! Вновь задышать удалось, когда понял, уверовал, он не интересует тасмана, как не интересует сытого кота дохлая мышь.

Образовался и нарастал гул. Равномерно, набирая скорость и мощь. Кто-то открыл шлюз и, в тоннель хлынула вода. Плескала в потолок, обдирала стены, подбирала и подхватывала мусор, обрывки кабелей, разбитые ящик и многое и прочее и несла к человеку.

«Вставай! Беги!» — командовал настрадавшийся от страхов инстинкт, но человечишка не двигался. Странный звук. Странный для воды… Теперь явственно различался не плеск, но писк и топот. Топот и писк. Живая волна набирала скорость, перед тем как обрушится на человека, смять его, сбить, погрести под собой. Человечишка уткнулся головой в колени? Трясущиеся руки никак не могли упереть пистолет в висок. Ствол все время съезжал куда-то за ухо.

Живая волна свернула в сбойку, утаскивая за собой длинный хвост звуков и отголосков.

«На Добряны,» − определил он конечную цель потока. Станция уровнем выше. С полом красного гранита, арками-проходами, мозаикой женщины и ребенка, змейкой светильников, хорошей удобной лестницей, колоннами-вазами, люстрами со звездами, широким вестибюлем. Когда-то там было тесно от ларьков и ларечков, сейчас ничего нет, разве что сквозняк метет обрывки газет и журналов, а из углов тянет ссаньем. Человек, на этот раз спокойно и осознано впихнул ствол в глотку, больно стукнув по губе. Рассек. Обругал свою неосторожность. Обитатели темноты чувствительны к запаху крови.

Что-то упало сверху. Он прислушался, прежде чем цапнуться рукой. Мелкая тварь, цепляясь за ткань крохотными коготками, полезла к шее. Человек пробовал стряхнуть парашютиста. Но холодное скользкое тельце ловко ускользало из-под хлопков и уворачивалась из-под пальцев. Резким движением сбросил куртку. Снова что-то упало на руку, на локоть. Мокро? Вода? Слизь? Вытер насухо. Новый шлепок в тоже место. Человек вздрогнул. Капля побежала к предплечью. Он попытался сбить её, раздавить, но лишь ощущал бугорок под кожей. Наконец он больно ущипнул себя, вдавливая паразита в мышцы.

За всей этой возней упустил важное. Шли двое. Разнобой в шагах позволил определить точное количество. Их двое, а не трое или четверо или больше. Человек непроизвольно отсчитал до десяти. Словно сотворил какое-то заклинание.

Одни приволакивал ногу. Второй очевидно более массивный, все время задевал плечом вентиляционный короб. Будь это люди, включили бы фонари. Неприметно включили. Значит, идут не люди. К нему! За ним!

Остановились. Человек в центре их внимания.

Им двигал не рассудок, но отчаяние. Одолев панику, пополз на четвереньках. Не осознавая направления, не в поисках укрытия. Полз и полз. Двигался, пока не влез рукой в развороченную человеческую плоть. Хлюпнула кровь, продавились кишки. Это как опустить руку в аквариум с водой или лужу. Человек затравлено облизнул кровь с пальцев. Её не с чем не перепутаешь. Ни с чем! Кровь всегда кровь. Внимание к человеку тут же ослабло. Свершаются естественные вещи и наблюдать незачем. Человек обрадовано продолжал макать и обсасывать окровавленные пальцы, успокаиваясь и обретая уверенность, теперь все сложится хорошо. Простое действие и он сошел за обитателей темноты. Ничего сверхсложного.

Время тянулось и во рту накапливалось мерзкое ощущение ржавчины, а в желудке сытая тяжесть. Сытость успокаивала и человеку стало казалось, в тоннеле никого нет и никогда не было. Все что слышал и якобы видел, ему померещилось.

Открытие перенаправила поток мыслей человека. Он прекратил облизывать пальцы, устало потер лоб, повздыхал и принялся размышлять, по детской безобразной привычке грызя ноготь большого пальца. Дурной привычка казалась не только человеку. Кому еще? Чтобы ответить, надо быть одним из тех, кто в темноте. Не прячется. Живет.

13

− Все-таки выпасли, − зло выдохнул Паха, поднимаясь с сырой земли. − Один вон там шел…

…указал на едва заметный след. След-то — мысок сапога.

−…Второй позади…

…от этого отпечатка и вовсе лишь трава примята.

— …Третий с другой стороны…

…ветка не сломлена, но согнута. Ветер так не заплетет и сама тоже не перекрутиться.

Без малого второй час Паха и Чили шли по следу раненого фермера.

− А почему фермер? — удивилась Чили. Как можно определить по следам человека кто он?

− Гусятники так не ходят. А уж в одиночку и вовсе редкость. Не умеют. Необучены. До первого леска доберутся и то с оглядкой. Про городских или еще откуда…, − Паха глянул на Чили, понимаешь о ком толкую? Девушка поняла. О тех кто не хера не смыслил, где оказался и не разумел что вокруг творится. −…вообще молчу. Их вороны заклюют, те не отобьются. Не вороны кто другой. Самоед[25] стольких следов не оставит. Давно бы оторвался. Его на чистом лугу и то не всякий приметит. Потому фермер. Вроде все правильно делает, а как-то…

− Неправильно, − договорила Чили. Сама ничегошеньки не видела, хотя Паха подробно объяснял и показывал.

− Не чисто. Но не новичок, − Паха огляделся. — Для новичка долго продержался. Чего он тут забыл? Деревень фермерских поблизости нет. А которые есть, в другой стороне.

Прошлись метров тридцать.

− Постреляли маленько, − указал Паха пулевое отверстие в дереве. — Опять зацепили. Видишь, шаг левой короче стал, и еле опирается на ногу. Кровью по траве мазнул. Вровень с бедром.

Паха потоптался на месте, размышляя следовать ли дальше или свернуть. У фермера он рассчитывал разжиться кое-какими припасами. Может даже оружием. А то с одним стечкиным и ножом не больно по лесам и долам находишь. С другой стороны пасечники не тот народ, добычу упускать. Почувствовали слабину, не отстанут.

— Пройдем еще маленько. Все одно по пути, − принял Паха компромиссное решение.

Чили понятно, будь он один, уже бы мчался догонять. А вот с ней, подумает дважды.

Следы свернули к леску. Лесок, так себе, особо не спрячешься.

− Хочешь, земляники поешь пока, − указал он на усыпанный красной ягодой пригорочек. — А я пробегусь.

− Опять кого-нибудь прикопали, − со знанием дела заметила Чили, любуясь рубиновой россыпью.

− Или вон ежевики попробуй.

Иссиня черные ягоды смотрелись диковинно. Такую Чили еще не видела.

− Она хоть съедобная?

− Вкуснее не знаю. Только под ноги смотри. Змеи.

Чисто в пахином духе. Поешь ягоды — но там змей полно, похлебай супца — в нем муди петушиные плавают!

− Я уж лучше красненькую…

− Тут она чистая, − развеял Паха сомнения девушки о «прикопали». − Сладкая. И пахнет по настоящему…

Чили собрала горсточку. Ммммм! Ела бы и ела! Но остаться не согласилась.

− Я с тобой.

Паха не стал затевать спор. Время терять. Как там в сказке? Что мне делать с вредною бабой?

О том, что неосмотрительно поступила, увязавшись за Пахой девушка поняла, когда наткнулись на фермера. С тела срезали почти мясо. Над тем что осталось, трудились мухи и мураши.

− Как же он так?

Ответ красноречив. В черепе, во лбу, дырка. Хлопнули добро молодца промежду ясных очей. Но фермер еще не все. За ближайшим кустом лежал пасечник. Тоже освежеванный. Пасечника пукнули с макарова.

Паха что хорошая ищейка обежал вокруг.

− Не мог фермер таскаться по лесу с одним пистолетом.

− Может, потерял оружие?

− Оружие не теряют.

Припрятанное фермером, нашлось часа через два интенсивных поисков.

− Хитер бродяга, − восхитился Паха, извлекая из дупла ружье и вещмешок.

С нежностью погладил оружие по цевью. Тигр. Девятка.

− Чтобы этим не достался, − он порылся в поклаже. — Патроны-то все расстрелял. Только где?

Ружья Паха упрятал обратно в дупло. До хороших времен. В вещмешке оказались спички, фляжка, кружка, в бумаге щепоть заварки, галет изрядно, сушеное мясо, одеяло из арсенала спасателей и граната. Это зачем прятать? Мог бы использовать. Клад особо не разживешься, но Паха решил его полностью экспроприировать. Понятно по уважительной причине. У них с Чили на двоих только пустые карманы, нож и стечкин с девятью патронами.

− Нельзя этого так оставлять. Без спросу. Нельзя их отпускать. Никак нельзя.

− Я с тобой, − опять вызвалась Чили. Страшно, а что делать? Неизвестность еще страшней.

− Уговор помнишь?

− Который по счету?

− Первый. Куда я, туда и ты.

− А как же!

«Язва,» − беззлобно восхитился Паха талантом соглашаться, но делать по-своему.

Не отстать от Пахи, надо умудриться. По лесу шурует, что птица по небу летит. Зазеваешься и след простыл, уметелил. Ни травины не примнет, ни ветки не сломит. Чили очень старалась не отставать. Уже получалось.

Поиски продолжались до вечера. Пасечников нагнали у берега безымянной речушки. Песчаный бережок убран в ивняк. Ласковая волна шлепает в коряги и камни. Так тихо, шепни, вся округа услышит.

Пасечники разложись рассупонились у маленького костра. Жарили мясо, попивали чаек, шутки шутили. Обычные люди.

Чили невольно сглотнула слюну. Не от голода. От знания, чье мясо жарят. К горлу подкатила тошнота.

«Жди здесь,» − тронул Паха ее за плечо и передал вещмешок.

Никакого чувства протеста или жалости у девушки не возникло.

«Поосторожней,» − попросила она взглядом.

Паха кивнул головой.

За свою жизнь Чили посмотрела прорву фильмов. И со стрельбой, и с фехтованием, и всякими там единоборствами, восточными и не очень. Сама с месяц ходила в секцию, светлой завистью завидуя навыкам Юшенг. Та, освоив немного технику, ловко проделывала трюк с пластиковой бутылкой. Ставила на манекен по отработки удара, била в него ногой, бутылка подлетала. Второй удар, с разворота, в прыжке − бац! Вода во все стороны. Юш была молодчина.

Но перед Пахой не послушные безответные манекены. Пасечники. И сейчас у него только нож. Чили на всякий случай, подстраховать, потянулась к оружию. Попасть с такой дистанции она не попадет, но отвлечь сможет.

Оказывается, убить очень просто. Проще, чем узел на шнурке завязать. Паха вывалился из кустов к костру и полосонул ближайшего по шее. У второго имелся шанс спастись, откинься он на спину. Ну не спастись, прожить несколько секунд или минут дольше, но пасечник вскочил с трухлины. Паха тычком вогнал лезвие в ребра. Сбил с ног. Противник и не пискнул. Поднявшись, герой поглядел на истекающего кровью первого. Зацепив за шиворот, сбросил в реку. В воде движение и плеск. Пасечник вскрикнул, отбиваясь. Затем Паха скинул второго, а следом все их шмотье. Ничего из вещей не взял. Костер запинал и засыпал. Вытер нож и руки о траву.

− Вот и все, − доложил он, вернувшись к девушке. Посмотрел в небо. − К утру дождь будет, следы замоет.

Чили тоже глянула на ясное небо. Высыпали звезды, катилась луна, ни облачка. Откуда дождю взяться? По заказу если только.

Отыскали ручеек, от ручейка поднялись по ложбинке и устроил лагерь. Паха развел костер, вскипятить воду на чай, разогреть мясо.

− Не обожгись, − протянул он ей горячущую кружку

− Какой обходительный, − приняла Чили питье, вдохнула вкусный пар.

− У самоедов принято. Сперва поить и кормить своих младших, стариков и женщин.

− А раньше не своя была?

Паха немного смутился. Чего спрашивает?

За пройденный путь разговоров они вели о многом. Но лишь теперь коснулись болезненной темы. Наверное из-за пасечников.

− Как думаешь, кто он?

Пахе понятно о ком его речь.

− Не знаю. Я его в Заречном видел. Мельком. Только никак не мог вспомнить.

− Он такой…. Страшный.

У Пахи своя версия. Не романтическая, не мистическая, не из фильмов ужасов. Практическая.

− Он в темноте жил, а там не больно много углядишь. Человеку фонарь нужен или зрение особое. У белоглазых шары навылуп, а у этого шкура. Сразу и панцирь и глаза. Теплое видит. Как змея.

Пахины рациональные объяснения Чили вполне устроили.

Путь трудно, но подавался. Мокли под дождем, сохли под ветром, пеклись на солнце. Позагорали у реки в компании кроков. Тем более они теперь к Чили не приставали. Удирали без оглядки. Предатели!

− Что-то у тебя с внешностью, − подшучивал Паха. — Может ночью рискнем искупаемся? С тобой.

− А сам? Боишься? Все мужики, за женским подолом спрятавшись, храбрые, − ответствовала Чили, но как-то не очень старалась зубатиться.

− Ничего не хочешь сказать? — пристал Паха к Чили.

− Нет, − насупилась девушка.

− Точно ничего?

− Точней не бывает, − залилась Чили краской.

Паха обнял. Потрепал короткие волосы. Потрогал уши.

− Ты чего? — и не думала она вырваться.

− Смотрю, не розовые ли?

Чили захлюпала носом и разревелась.

− Я боюсь.

− И я боюсь, − Паха крепко-крепко прижал девушку.

− Тебе-то чего бояться?

− А я за компанию. С тобой.

Километры сплетались в дни, дни складывались в недели. Погода то баловала, то удумывала капризничать. Двое честно делили и дорогу и кусок хлеба. Как и должно.

Однажды Паха разоткровенничался. Само собой не вдруг, не от избыточности ностальгии. Наткнулись на лагерь гусятников. Трое передрались из-за добычи. Женщины. Посчастливилось дурням прихватить в лесу самоедку. Поделить не получилось, дошло до стрельбы. Стрелять лучше, чем договаривались. Не выжил никто. А добыча осталась привязанная к дереву. Медведь приплелся на вонь трупятины, заодно и свежатиной угостился, обожрал лицо, выел нутро. Это-то и послужило толчком пахиному рассказу.

− Я ведь чего в гусятники подался. Отмстить хотел. Думал, найду гадов, что людей на минное поле загнали, прикончу….

Чили само внимание. Это ведь не за нее он мстить собирался.

− Получилось?

− Пятерых. Командира их. Белого. Был среди них такой. Четверо где-то шляются. Должно быть в город подались.

− А теперь не хочешь. Отомстить? — зацепилась Чили. Чем не возможность кое-что выяснить для себя.

− Попадутся не спущу, а гоняться не стану.

− Почему?

− И без них дел полно.

− Ты ведь тоже в город собирался.

− Пустым тешился.

− Как так? — удивилась Чили. То, что ей поведали Нити ей не забыть.

− За чужой смертью гоняться, свою жизнь похоронить.

− Там бы тебя подлечили. А то на станции, думала помрешь.

− Может, подлечили бы, а может бы в подземку спустили, подыхать. А тебя с кем оставить? В городе женщине одной делать нечего. У первого перекрестка украдут, у второго на панель выставят. Никто и искать не станет.

Паха не врал. Для вранья слишком эмоционален.

«Он ничего не помнит! Значит не его мысль, чужая, повторенная за кем-то в полубреду!» — осенило Чили.

− А ты бы искал?

− Проще не дать украсть.

За лесом открывалось бескрайнее болото. Паха решил обходить.

− В нем гнусу, дышать не дадут. Да и так всякой заразы полно.

Краткая лекция чего полно, вызвала у Чили легкий озноб. Лучше уж вокруг обойти десять раз.

Десять не десять, но болото обошли. На привале, Паха, от нечего делать, показал ей трюк с веточкой. Слюнил и подсовывал мурашам. Те, обеспокоенные посторонним запахом, выплескивали на палочку кислоту. Попробовав, угощал Чили.

− На случай если на кисленькое потянет, − увернулся Паха от шлепка.

Беда приключилась, когда до цели оставалось рукой подать. Как Паха не осторожничал и не проявлял предусмотрительность, пасечники выследили. Поди догадайся, где след заприметили. Человек не муха. Это в воздухе следов не остается. И то не всегда. Не исключено случайно наткнулись, но разве от этого легче?

Паха успел только насторожиться. Выстрел. Видимо торопились, руки от счастья затряслись. Пуля впилась в ствол березы. Второй. Картечью посекло кусты, но не зацепило.

− Туда! — указал Паха, прикрывая собой Чили.

Кинулись бежать. Бах! Бах! Неслось им вдогонку. Последним выстрелом Паху и зацепило. Пуля попала в бедренную мышцу и скользом задела кость. Ходок из Пахи стал посредственный. Огляделись, заняли оборону. Паха ответил из стечкина. Попал. Минут пять он и Чили слушали, как верещит пасечник.

− Свежуют, − таков пахин ответ на вопрошающий взлет бровей девушки. − Деликатес готовят. Если живого разделать, мясо особый вкус имеет.

Не будь Паха ранен отправился бы счеты сводить. Плевать ему сколько их там. Трое или десятеро. Но он ранен и отвечает не только за себя, но и за Чили.

Последующие двое суток вымотали обеих. На привале Паха осмотрел пистолет. Пересчитал патроны. Весь боезапас шесть штук. Плюс граната.

− Вот как поступим, − Паха посмотрел на пропитанную кровью повязку и распухшую ногу. — Я их придержу…

− Нет! Нет! Нет! — затараторила Чили. — Я останусь с тобой.

− Послушай! Послушай! Я их придержу, а ты сгоняешь за подмогой. Тут не далеко осталось. Мы почти пришли. Поднимешься вверх, вон до того камня. За камнем труба − проход. Он выведет на площадку. Дальше через каньон мост лежит. А на другой стороне пост. Его фермеры держат.

− А может, услышат выстрелы? И придут?

− Не придут. Даже если услышат. Такие правила. Заведено так. Надо обязательно показаться, − сочинял Паха. — Иначе посчитают ловушкой. Зря, что ли пасечники здесь ошиваются.

Выглядело правдоподобно, но Чили не проведешь — обман!

Паха прервался, выстрелил. Вскрик. Готов. Эх, кабы калаш! На все дела пять минут!

− Одним меньше…. Иди… не тяни время….

Чили вцепилась в пахино плечо. Ей страшно оставлять его одного. Страшно бежать вверх под пулями, страшно оторваться от Пахи. Она привыкла быть с ним рядом.

− Перейдешь по мосту. Только вверх, на скалы посмотри. Увидишь грифа, не суйся. Покричи или руками помаши. Тебя с поста увидят. Но даже если никого нет, в сторожке сирена. Ручку крутанешь и они в пять минут примчаться. Поняла? А я уж десять минут продержусь.

− А если вдвоем? Наверх?

− Не получится. Кто-то должен их задержать. Иначе…. Тропа до самого верха простреливается. Не успеем вдвоем добраться. Отличная мишень получимся.

− Я лучше с тобой…

− Время…. Уходит.

Паха обнял девушку, сильно притиснул, поцеловал. Так целуют на прощанье. Это нельзя понять, можно только почувствовать.

− Ты… Вы все, что у меня есть, − прошептал Паха на ухо Чили. — Я не отдам. Не могу отдать…. Иди…

Мгебо утверждал, самое главное чувство мужчины к женщине доверие. А доверие нельзя обмануть.

Чили выдохнула и стремительно, как только могла, побежала по тропе вверх. От её быстроты зависит многое. Зависит все. Жизнь Пахи. И её.

Следующего Паха снял прямо в «тыкву». Пасечник потерял терпение, поторопился за девушкой и попер в наглую. Ну и схлопотал. Пуля сочно чвакнула, угодив рядом с виском. В третьего Паха промахнулся. С досады сплюнул. По движению и перемещению врага он понял, патронов у него на всех не хватит.

− Жалко вас сук на белом свете оставлять.

Чили бежала вслушиваясь в выстрелы. Ей совсем не трудно определить когда стрелял Паха. Раз…. два…. Значит у него еще три патрона. Целых три….

Потом долго не было стрельбы. Чили замедлила бег в беспокойстве и….

− Пафффф, − подал голос стечкин.

…опять припустила что есть духу.

Всех битв не выиграть, всех лавров не получить. Даже загадывать про то не стоит. Не так обидно проигрывать. Пахе не обидно, мужчины не обижаются, ему огорчительно.

Он осмотрел место. Скальный срез нависал над началом тропы. Крупный песок под ним в легких косых штрихах следов. В самом низу лаз. Зимовник трещеточника. Их там сейчас кишмя кишит.

«Так и поступим», − одобрил Паха собственную затею.

Хер пасечники его получат! А к тому времени Чили доберется до поста. Будет он жив или нет, не важно. Фермеры её приютят. С ними она выживет. Еще пожалел, что не увидит своего ребенка.

− Лучше бы пацан, − загадал Паха. Но сам же усомнился. Из вредности девку родит. Она такая!

Пятый выстрел Чили услышала, уже вбегая в тоннель.

− Я сейчас! Сейчас! — умоляла она мысленно Паху.

Бежать оставалось не далеко.

Шестой выстрел Чили не расслышала, не расслышала и взрыв гранаты. Звук поглотила тоща камня.

Щурясь на яркий свет, выскочила на мост. Упавшая метеомачта покрыта старыми досками и листами железа. По ней шагать страшно, а тут бежать! Но есть ли выбор? И есть ли время для выбора? Не вспомнив пахино предупреждения, Чили побежала. Черный хищник тут же спикировал с высоты. Жесткий удар смахнул девушку в каньон, в реку.

В пустые окна поста торчат метелки бурьяна. Тихо и светло. Яркое солнце приманивало с запада заряженные ливнем тучи. Огромные черные пузыри ползли медленно и неохотно. От Западных болот до Байдахи путь не близкий. Ветер качал верхушки деревьев, шумел листвой. Грустно посвистывала пичуга. Что изменилось за протекшую минуту? Пять минут? Десять? Почти ничего. А если изменилось? Что с того? И кому до того есть дело?

Эпилог

Когда волосатые мальчики пели слащавыми голосами Give peace a chance!? шанс у Мира уже был. И что стало с тем шансом? На что потратили? Как распорядятся, если представится второй? Запросят третий? А что произойдет, когда человеки не получат требуемого транша? Мир отбросит копыта? «…Пеплом осыплются звезды, а небеса полиняют из голубых в свинцовые. Воды морские выйдут из берегов, а твердь земная изрыгнет огонь. И не узрят праведные путь к спасению, ибо не будет ни праведных, ни спасения…».

Первыми уйдут подпевавшие и хлопавшие волосатикам, потому как пением да хлопаньем и ограничились. За эстетствующими бунтарями отчалят непобедимые герои. Сочтут их время пришло. Ошибаться свойственно всем. За героями канут здравомыслящие прагматики, поскольку запоздают со своим здравомыслием и прагматизмом. Под марши, стрельбу и канонаду истают группки, группы, взводы, роты и полки уполномоченных Мир сохранять и охранять. За кавалерами орденов и носителями шевронов исчезнут те, кто хотел просто выжить, ибо нельзя выжить там, где выжить нельзя. Последними пропадут отчаявшиеся. У них не будет ни надежды, ни веры, только остатки любви и крохи памяти, когда-то было иначе. Возможно другая очередность, но итог… итог плачевен. Отдуваться придется все.

…Но все-таки… Что там насчет второго шанса?

…Солнечный пляж от края до края залит ярким солнечным светом. Увязая в песке, бредут люди. Мужчина несет объемную понягу и копьецо, чье древко вышаркалось до цвета слоновой кости. Он немного прихрамывает, но идет достаточно быстро. На полшага позади, держится женщина. За её плечами ноша поменьше, а на руках годовалая малышка. Это не весь груз. Округлый выпирающий живот подсказывает, непозднее, чем через полтора месяца она вновь станет матерью. Мужчину и женщину опережает загорелый крепкий мальчуган. Тощенькая котомка вовсе его не обременяет. Он одет в нечто среднее между набедренной повязкой и шортиками.

Мчась по берегу, торопыга успевает сделать множество необходимых и интересных ему дел. Кинуть в воду камешек, шугануть чайку, пройтись по следу змей, подразнить крока, подобрать красивую ракушку, отыскать притаившуюся земляничку с единственной ягодкой, вкусной и сладкой. Даже увернулся от костяных челюстей неповоротливого чудища в панцире.

− Ма! Ма! Смотли! Смотли! Чилипаха! — хохочет мальчуган над неповоротливой тартилой.

− Кто-кто? — улыбается мать веселому звонкому крику сына.

− Чили-Паха! — еще звонче повторяет озорник и его голосок взлетает к бездонным небесам и рыжему солнцу.

Примечания

1

Дейноникс — вид динозавров.

2

Armpit — жарг. англ. Вонючее место.

3

Барионикс — вид динозавров.

4

Кат — наркотическая трава для жевания.

5

Белоглазые — мутация человека под воздействием радиации. Некоторые считают мутацию своеобразной эволюцией.

6

Розетки наружу — жарг. готовые к соитию.

7

Бюстгальтер-синдзю — зд. бюстгальтер плетеный из веревок.

8

Ни денег, ни узелка с едой, ни целебной мази — багаж Д'Артаньяна, литературного героя А. Дюма.

9

Ап-чаги — прямой удар ногой вперёд в тхэквандо

10

Подо Чаги — удар ногой сбоку с уходом назад 2-м номером

11

Долио-чаги — удар ногой сбоку, боковой удар в тхэквондо

12

Поняга — самодельный рюкзак. На легкой деревянной раме тканевый или кожаный конверт.

13

Гусятник — от «дикие гуси». Одно из прозвищ наемников.

14

Кенты — здесь деклассированные городские жители, объединенные в банды. Вообще же кент — тоже что и парень или приятель. Не следует путать кента с корешем

15

Кроты — В период войны нашли убежище в тоннелях метро. После того как экология позволила жить на поверхности, оставались в подземке.

16

Амбрэ — здесь (жарг) вонь.

17

Крёх — здесь вепрь, секач.

18

Фермеры — сообщество людей, цель которых выжить в изменившемся после всеобщей войны мире

19

Тасман — пес-мутант, схожий внешним видом с тасманийский тигром, но гораздо крупнее.

20

Банан — сумка для веревок, носимая на ноге.

21

Дьердь Дожа — руководитель восстания в Венгрии. Был жестоко казнен. Изжарен заживо. По легенде тех восставших, кто ел его плоть амнистировали, отказавшихся — казнили.

22

Вейнингер − «Перед ранней, преждевременной смертью в каждом существе вспыхивает сильнейшее половое влечение — это потребность оставить по себе какое-нибудь создание. Таким образом, половой инстинкт не только с одной психологической, но также с этической и натурфилософской точки зрения кроет в себе глубочайшее родство с убийством…» (Вейнингер О. Пол и характер.)

23

Лончак — лошадь с длинной гривой.

24

ОВЛ — охотничья винтовка Лобаева.

25

Самоеды — сообщество людей отказавшихся от всякого наследия цивилизации и вернувшихся к первобытному строю.

Content

Игорь Владимирович Федорцов
Сталкер-югенд или Умереть под солнцем

1

2

2 (продолжение)

3

3 (продолжение)

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Примечания