Джон Донн

Стихотворения и поэмы

А.Н. Горбунов

ПОЭЗИЯ ДЖОНА ДОННА

Джон Донн (1572–1631) – один из самых известных поэтов в истории английской литературы. Хотя его талант, возможно, и уступает по своему масштабу фигурам самой первой величины – Шекспиру и Чосеру, но при всей неповторимости вполне сопоставим с дарованием таких прославленных художников слова, как Филипп Сидни, Уильям Блейк или Т.С. Элиот, которые в общепринятой поэтической иерархии стоят чуть ниже Шекспира и Чосера. Стихи Донна поражают смелым новаторством, аромат которого можно почувствовать и сегодня. Нет никакого сомнения в том, что его талант повернул английскую поэтическую традицию в новое русло. И вместе с тем он был художником очень сложным, а подчас и немного загадочным. Его стихи совершенно не умещаются в рамках готовых определений и словно нарочно дразнят читателя своей многозначностью, неожиданными контрастами и поворотами мысли, сочетанием трезво-аналитических суждений с всплесками страстей, постоянными поисками и постоянной неудовлетворенностью.

Донн прожил бурную и яркую жизнь, полную взлетов и падений, которая в чем-то напоминает авантюрный роман его эпохи с несколько неожиданным для такого жанра грустно-благополучным финалом. Будущий поэт родился и был воспитан в католической семье, и это воспитание давало о себе знать в течение почти всей жизни Донна, хотя он впоследствии и сменил вероисповедание, став членом англиканской церкви. (Реформация началась в Англии за несколько десятилетий до рождения поэта, и для католиков в период его юности были закрыты все двери.) Донн учился и в Оксфорде, и в Кембридже, но как католик не получил диплома. Учился он также и в лондонской юридической школе, которая считалась в те годы третьим университетом, не менее известным, чем два первых. Поэт изучал языки, юриспруденцию и богословие. Он также весьма активно интересовался поэзией и театром. В молодости Донн много путешествовал по Европе и принял участие в двух военно-морских экспедициях. В 1598 году он получил пост секретаря влиятельного вельможи сэра Томаса Эджертона, что предоставило честолюбивому молодому человеку шанс сделать карьеру при дворе. Казалось бы, все складывалось вполне удачно, пока в 1601 году Донн не вступил в тайный брак с племянницей своего покровителя Анной Мор. Молодые люди, обвенчавшись, бежали, вызвав скандал в обществе. После этого все надежды поэта на светскую карьеру рухнули, и около десяти лет его семья жила в крайней бедности. Еще в 90-е годы XVI века Донн перешел в англиканскую церковь, а в десятые годы ХVII века он привлек к себе внимание памфлетами, направленными против католиков, прежде всего иезуитов. В 1615 году поэт не без настояния короля Иакова принял сан священника и вскоре прославился как один из лучших проповедников во всей Англии. В 1621 году он стал настоятелем Собора апостола Павла в Лондоне, к тому времени уже давно отвергнув, по его собственным словам, «возлюбленную моей юности Поэзию» ради «жены моей зрелости Богословия». Настоятелем Собора Донн оставался вплоть до самой своей смерти.

Рубеж XVI–XVII веков в Англии был временем радикальных перемен, всколыхнувших всю страну и коснувшихся каждого англичанина. Это был период брожения умов и постепенно обострявшихся социально-политических и религиозных конфликтов, которые привели страну в середине XVII века к революции. Социальные конфликты, облекшиеся в одежды религиозных разногласий, сопровождала и интеллектуальная революция. Если в 90-е годы XVI века сознание образованного англичанина и его взгляды на мир, по свидетельству историков, были еще наполовину средневековыми, то к середине XVII века они стали более чем наполовину современными. Большую роль в этой перемене сыграла эволюция европейской мысли, новая рационалистическая философия и экспериментальная наука. Открытия Коперника и Галилея в астрономии, Гарвея – в физиологии, скептицизм Монтеня и политическая философия Макиавелли заставили многих англичан усомниться в привычных ценностях. Первый крупный философ этого периода Френсис Бэкон, отделивший экспериментальную науку от богословия, еще во многом разделял ренессансное мифопоэтическое представление о мире. Его младший современник Томас Гоббс, обосновавший рационалистический метод мышления, в своей ассоциативной теории познания уже предвосхищал Джона Локка и философов Просвещения.

Донн был всего на восемь лет моложе Шекспира, но он принадлежал уже к иному поколению. Если верить словам могильщиков, Гамлету в последнем акте шекспировской трагедии 30 лет; таким образом, возраст датского принца очень близок возрасту Донна. Исследователи часто подчеркивают этот факт, обыгрывая гамлетические моменты в творчестве поэта. И действительно, для Донна, как и для шекспировского героя, «вывихнутое время» вышло из колеи, и место стройной гармонии мироздания занял неподвластный разумному осмыслению хаос, сопровождающий смену эпох истории. В ставшем хрестоматийным отрывке из поэмы «Первая годовщина» поэт так описал свой век:

Все новые философы в сомненье, Эфир отвергли – нет воспламененья. Исчезло Солнце, и Земля пропала, А как найти их – знания не стало. Все признают, что мир наш на исходе, Коль ищут меж планет, в небесном своде Познаний новых… Но едва свершится Открытье – все на атомы крушится. Все – из частиц, а целого не стало, Лукавство меж людьми возобладало, Распались связи, преданы забвенью Отец и сын, власть и повиновенье И каждый думает: «Я – Феникс-птица», От всех других желая отвратиться… (Перевод Д. Щедровицкого)

О себе же самом в одном из сонетов Донн сказал:

Я весь – боренье на беду мою. Непостоянство – постоянным стало… (Перевод Д. Щедровицкого)

Болезненно чувствуя несовершенство мира распавшегося, по его словам, на атомы, поэт всю жизнь искал точку опоры. Внутренний разлад – главный мотив его поэзии. Именно здесь причина ее сложности, ее мучительных противоречий, сочетания фривольного гедонизма и горечи богооставленности, броской позы и неуверенности в себе, неподдельной радости жизни и глубокого трагизма.

Как и большинство поэтов эпохи, Донн не предназначал свои стихи для печати. Долгое время они были известны лишь по спискам, которые подчас сильно отличались друг от друга. В первый раз поэзия Донна была опубликована только после его смерти, в 1663 году. Поэтому сейчас достаточно трудно решить, когда именно было написано то или иное его стихотворение. Тем не менее текстологи, сличив сохранившиеся рукописи и изучив многочисленные аллюзии на события эпохи, доказали, что Донн стал писать уже в начале 90-х годов XVI века. Его первую сатиру датируют 1593 годом. Вслед за ней поэт сочинил еще четыре сатиры. Все вместе они ходили в рукописи как «книга сатир Донна». Кроме нее, из-под пера поэта в 90-е годы также вышло довольно много стихотворений в других жанрах: эпиграммы, послания, элегии, эпиталамы, песни и т. д. Все эти свои стихи Донн писал, как бы намеренно соревнуясь со Спенсером, Марло, Шекспиром и другими поэтами-елизаветинцами, что делает его новаторство особенно очевидным.

В сатирах Донн взял за образец древнеримскую традицию Горация, Персия и Ювенала и преобразил ее в духе собственного видения мира. Уже первая его сатира была написана в непривычной для елизаветинцев форме драматического монолога – сатирик, условная фигура «от автора», сначала беседует с «нелепым чудаком», а затем рассказывает об их совместном путешествии по улицам Лондона. Отказавшись от привычной для его старших современников стилизации под аллегорию или пастораль, Донн обращается к изображению реальной жизни елизаветинской Англии. При этом его интересуют не столько отдельные личности и их взаимоотношения (хотя и это тоже есть в сатирах), сколько определенные социальные явления и типы людей. Зрение Донна гораздо острее, чем у поэтов старшего поколения. Всего несколькими штрихами он весьма точно, хотя и с гротескным преувеличением, рисует портреты своих современников: капитана, набившего кошелек жалованьем погибших в сражении солдат, бойкого придворного, от которого исходит запах дорогих духов, рядящегося в бархат судьи, модного франта и других прохожих, а едкие комментарии сатирика, оценивающего каждого из них, помогают воссоздать картину нравов столичного общества. Здесь царят легкомыслие и тщеславие, жадность и угодничество.

В форме драматического монолога написаны и другие сатиры поэта. Во второй и пятой он обращается к судейскому сословию, нравы которого прекрасно изучил за время учения в лондонской юридической школе Линкольнз-Инн. Тема лживости, крючкотворства, продажности и жадности судей, занявшая вскоре важное место в комедиях Бена Джонсона и Томаса Мидлтона, впервые возникла в поэзии Донна. Не щадит поэт и придворных (четвертая сатира). Идеал придворного как гармонически развитой личности в духе Кастильоне и Сидни не существует для него. В отличие от Спенсера, не видит он его и в далеком прошлом. Донн всячески развенчивает этот идеал, высмеивая тщеславие, глупость, похотливость, гордость, злобу и лицемерие придворных. В сатирах Донна можно уловить даже и нотки разочарования в самом монархе. Ведь в реальности всемогущая королева ничего не знает о несправедливости, царящей в Лондоне, а потому и не может ничего исправить. Постепенно объектом сатиры становится вся елизаветинская Англия 90-х годов. В отличие от поэтов старшего поколения, воспевавших это время как новый «золотой век», который принес стране после разгрома Непобедимой армады (1588) счастье и благоденствие, Донн снимает всякий ореол героики со своей эпохи. Он называет ее веком «проржавленного железа», то есть не просто железным веком, худшей из всех мифологических эпох человечества, но веком, в котором и железо-то проела ржавчина. Подобный скептицизм был явлением принципиально новым не только в поэзии, но и во всей английской литературе.

Особенно интересна в плане дальнейшей эволюции Донна его третья сатира (о религии), где поэт сравнивает католическую, пуританскую и англиканскую церкви. Ни одна из них не удовлетворяет поэта, и он приходит к выводу, что путь к истине долог и тернист. Позиция Донна – «мудрый скептицизм», не ставящий под сомнение основы христианского вероучения, но все же весьма радикальный для Англии той поры, где каждый англичанин принадлежал к какой-нибудь деноминации и верил, что именно она является истинной.

Радикальным образом переосмыслил Донн и жанр эпистолы. Послания его старших современников обычно представляли собой возвышенные комплименты влиятельным особам и собратьям по перу, ярким примером чему служит целая группа сонетов-посвящений, которыми Спенсер предварил первую часть «Королевы фей» (1590). Донн намеренно снизил стиль жанра, придав стиху разговорно-непринужденный характер. В этом поэт опирался на опыт Горация, называвшего свои эпистолы «беседами».

Известное влияние на Донна оказали и темы эпистол Горация, восхвалявшего достоинства уединенного образа жизни. Так, в послании к Генри Уоттону, сравнив жизнь в деревне, при дворе и в городе, Донн советует другу не придавать значения внешним обстоятельствам и избрать путь нравственного самосовершенствования. В моральном пафосе стихотворения, в его проповеди стоического идеала явно ощутимы реминисценции из Горация.

Среди ранних посланий Донна бесспорно лучшими являются «Шторм» и «Штиль» (1597), которые составляют объединенный общей мыслью диптих. Стихотворения рассказывают о реальных событиях, случившихся с поэтом во время плавания на Азорские острова. Описывая встречу с неподвластными человеку стихиями, Донн настолько ярко воспроизводит свои ощущения, что читатель невольно делается соучастником гротескной трагикомедии, разыгравшейся на борту корабля. Стихии вмиг взъярившейся бури и изнурительно-неподвижного штиля противоположны друг другу, и их броский контраст высвечивает главную тему диптиха – хрупкость человека перед лицом непостижимой для него вселенной, его зависимость от помощи свыше.

Принципиально новыми для английской поэзии 90-х годов XVI века были и элегии Донна. Как полагают исследователи, за три года – с 1593 по 1596 – поэт написал целую маленькую книгу элегий, которая сразу же получила широкое хождение в рукописи. Элегии Донна посвящены любовной тематике и носят полемический характер: поэт дерзко противопоставил себя недавно начавшемуся всеобщему увлечению сонетом в духе Петрарки. Многочисленные эпигоны итальянского поэта быстро превратили его художественные открытия в штампы, над которыми иронизировал Сидни и которые спародировал Шекспир в знаменитом 130-м сонете:

Ее глаза на звезды не похожи, Нельзя уста кораллами назвать, Не белоснежна плеч открытых кожа, И черной проволокой вьется прядь. (Перевод С.Я. Маршака)

Очевидно, издержки этой моды очень быстро открылись Донну, быть может, раньше, чем Шекспиру, и в споре с английскими петраркистами он выбрал свой путь.

Поэт и тут обратился к античной традиции, взяв «Любовные элегии» Овидия как образец для подражания. Донна привлекла легкая ироничность Овидия, его отношение к любви как к занятию несерьезному, забавной игре или искусству, украшающему жизнь.

С присущим его эпохе свободным отношением к заимствованию Донн берет у Овидия ряд персонажей и некоторые ситуации. В элегиях английского поэта появляются и неумолимый привратник, и старый ревнивый муж, и обученная героем любовному искусству девица, которая, познав всю прелесть «страсти нежной», изменяет ему. Однако все это переосмыслено Донном и служит материалом для вполне самобытных стихотворений.

Действие элегий Донна разворачивается в современном Лондоне. Поэтому, например, стерегущий дом громадный детина-привратник мало похож на евнуха из элегии Овидия и скорее напоминает персонаж из елизаветинской драмы («Аромат»), а одежды, которые сбрасывает возлюбленная («На раздевание возлюбленной»), являются модными в высшем лондонском свете нарядами. Гладкий и отточенный стих Овидия, плавное движение мысли, обстоятельность повествования у Донна, как правило, заменяет нервная динамика драматического монолога.

Иным, чем у Овидия, было и отношение поэта к чувству. Приняв идею любви как забавной игры, он лишил ее присущей Овидию эстетизации. Надевший маску циника, лирический герой Донна исповедует вульгарный материализм, который в Англии тех лет часто ассоциировался с односторонне понятым учением Макиавелли. Для людей с подобными взглядами место высших духовных ценностей заняла чувственность, а природа каждого человека диктовала ему собственные законы поведения, свою мораль. Шекспировский Эдмунд («Король Лир») с афористической точностью выразил суть этой доктрины, сказав: «Природа, ты моя богиня». Герой же одной из элегий Донна («Изменчивость»), отстаивая якобы отвечающее законам природы право женщины на непостоянство, сравнил ее с животными, меняющими партнеров по первой прихоти, с морем, в которое впадают многие реки. По мнению героя, равным образом свободны и мужчины, хотя он и советует им быть разборчивыми при выборе и смене подруги.

В противовес петраркистам Донн сознательно снизил образ возлюбленной, смело акцентировав плотскую сторону любви. В его элегиях все перевернуто с ног на голову, и неприступная дама и ее томный воздыхатель предстали в виде сговорчивой ветреницы и самонадеянного соблазнителя. Сочиняя такие стихотворения, поэт сознательно эпатировал публику: некоторые строки Донна были настолько откровенны, что цензура выкинула пять элегий из первого издания стихов поэта.

И все же критики, воспринявшие эти элегии буквально и увидевшие в них проповедь свободы чувств, явно упростили их смысл. Лирика Донна, как правило, вообще не поддается однозначному прочтению. Ведь в один период с элегиями он писал и третью сатиру, и «Штиль», и «Шторм». Для молодого поэта, как и для большинства его читателей, отрицательный смысл макиавеллизма был достаточно ясен. Ироническая дистанция постоянно отделяет героя элегий от автора. Как и Овидий, Донн тоже смеется над своим героем.

В 90-е годы Донн обратился и к другим жанрам любовной лирики. Стихотворения о любви он продолжал писать и в первые два десятилетия XVII века. В посмертном издании (1633) эти стихи были напечатаны вперемешку с другими, но уже в следующем сборнике (1635) составители собрали их в единый цикл, назвав его по аналогии с популярным в XVI веке сборником Р. Тотела «Песнями и сонетами». В языке той эпохи слово сонет помимо его общепринятого смысла часто употреблялось также в значении «стихотворение о любви». В этом смысле употребили его и составители книги Донна. Соответственно точнее назвать этот цикл «Песни и стихотворения о любви».

Читателя, впервые обратившегося к циклу, сразу же поражает необычайное многообразие настроений и ситуаций, воссозданных воображением поэта. «Блоха», первое стихотворение цикла в издании 1635 года, остроумно переосмысляет распространенный в эротической поэзии XVI века мотив: поэт завидует блохе, касающейся тела его возлюбленной. Донн же заставляет блоху кусать не только девушку, но и героя, делая надоедливое насекомое символом их плотского союза.

Следующее затем стихотворение «С добрым утром» гораздо более серьезно по тону. Поэт рассказывает в нем о том, как любящие, проснувшись на рассвете, осознают силу чувства, которое создает для них особый мир, противостоящий всей вселенной.

Затем идут «Песня», игриво доказывающая, что на свете нет верных женщин, и по настроению близкая к элегиям в духе Овидия «Женская верность» с ее псевдомакиавеллистической моралью. После них – «Подвиг» (в одной из рукописей – «Платоническая любовь»), в котором восхваляется высокий союз душ любящих, забывающих о телесном начале чувства.

«Песни и стихотворения о любви» ничем не похожи на елизаветинские циклы любовной лирики, такие, скажем, как «Астрофил и Стелла» Сидни, «Amoretti» Спенсера или даже на смело нарушившие каноны «Сонеты» Шекспира. В стихотворениях Донна полностью отсутствует какое-либо скрепляющее их сюжетное начало. Нет в них и героя в привычном для того времени смысле этого слова. Да и сам Донн, видимо, не воспринимал их как единый поэтический цикл. И все же издатели поступили верно, собрав эти стихотворения вместе, ибо они связаны многозначным единством авторской позиции. Их основная тема – место любви в мире, подчиненном переменам и смерти, во вселенной, где царствует «вышедшее из пазов» время.

«Песни и стихотворения о любви» представляют собой серию разнообразных зарисовок, своего рода моментальных снимков, фиксирующих широчайшую гамму чувств, лишенных единого центра. Герой цикла, познавая самые разные аспекты любви, безуспешно ищет душевного равновесия. Попадая во все новые и новые ситуации, он как бы непрерывно меняет маски, за которыми не так-то просто угадать его истинное лицо. Во всяком случае, ясно, что герой не тождествен автору, в чье намерение вовсе не входило открыть себя. Лирическая исповедь, откровенное излияние чувств – характерные черты более поздних эпох, прежде всего романтизма, и к «Песням и стихотворениям о любви» они не имеют никакого отношения.

При первом знакомстве с циклом может возникнуть впечатление, что он вообще не поддается никакой внутренней классификации. Оно обманчиво, хотя, конечно же, любое членение намеренно упрощает раскрытую здесь пеструю сложность опыта любви. Исследователи обычно делят стихотворения цикла на три группы. Однако не все стихи «Песен и сонетов» вмещаются в них («Вечерня в день св. Люции»), а некоторые («Алхимия любви») занимают как бы промежуточное положение. И все же такое деление удобно, ибо оно учитывает три главные литературные традиции, которым следовал Донн.

Первая из них – уже знакомая традиция Овидия. Таких стихотворений довольно много, и они весьма разнообразны по характеру. Есть здесь и игриво-циничная проповедь законности «естественных» для молодого повесы желаний («Общность»).

Есть и шутливое обращение к Амуру с просьбой о покровительстве юношеским проказам героя («Ростовщичество Амура»), и искусные убеждения возлюбленной уступить желанию героя («Блоха»), и даже написанный от лица женщины монолог, отстаивающий и ее права на полную свободу отношений с мужчинами («Скованная любовь»), и многое другое в том же ключе. Как и в элегиях Донна, героя и автора в этой группе «Песен и сонетов» разделяет ироническая дистанция, и эти стихотворения тоже противостоят петраркистской традиции.

Но есть в «Песнях и сонетах» и особый поворот темы, весьма далекий от дерзкого щегольства элегий. Испытав разнообразные превратности любви, герой разочаровывается в ней, ибо она не приносит облегчения его мятущейся душе. Герой «Алхимии любви» сравнивает страсть с мыльными пузырями и не советует искать разума в женщинах, ибо в лучшем случае они наделены лишь нежностью и остроумием. В другом же, еще более откровенном стихотворении «Прощание с любовью» герой смеется над юношеской идеализацией любви, утверждая, что в ней нет ничего, кроме похоти, насытив которую человек впадает в уныние.

Своими горькими мыслями эти стихотворения перекликаются с некоторыми сонетами Шекспира, посвященными смуглой леди. Но по сравнению с шекспировским, герой Донна настроен гораздо более цинично и мрачно. Очевидно, ему надо было познать крайности разочарования, чтобы изжить искус плоти, радости которой, игриво воспетые поэтом в других стихах цикла, обернулись здесь своей мучительно опустошающей стороной.

В другой группе стихотворений Донн, резко отмежевавшийся от современных подражателей Петрарки, самым неожиданным образом обращается к традиции итальянского поэта и создает собственный вариант петраркизма. Но неожиданность – одно из характернейших свойств поэзии Донна. Видимо, ему мало было спародировать штампы петраркистов в стихотворениях в духе Овидия, его герой должен был еще и сам переосмыслить опыт страсти, воспетой Петраркой.

Стихотворения этой группы обыгрывают типичную для традиции Петрарки ситуацию – недоступная дама обрекает героя на страдания, отвергнув его любовь. Из лирики «Песен и стихотворений о любви», пожалуй, наиболее близким к традиции итальянского мастера был «Твикнамский сад», в котором пышное цветение весеннего сада противопоставлено иссушающе-бесплодным мукам героя, льющего слезы из-за неразделенной любви.

Написанный как комплимент в честь графини Люси Бедфорд, одной из покровительниц поэта, «Твикнамский сад» вместе с тем и наименее типичное из петраркистских стихотворений Донна. Комплиментарный жанр не требовал от поэта сколько-нибудь серьезных чувств, но он определил собой внешнюю серьезность их выражения. В других стихотворениях Донн более ироничен. Это позволяет ему сохранять должную дистанцию и с улыбкой взирать на отвергнутого влюбленного. Да и сам влюбленный по большей части мало похож на томного воздыхателя. Он способен не без остроумия анализировать свои чувства («Разбитое сердце») и с улыбкой назвать себя дураком («Тройной дурак»). Иногда же привычная ситуация поворачивается совсем не предвиденным образом. Убитый пренебрежением возлюбленной (метафора, ставшая штампом у петраркистов), герой возвращается к ней в виде призрака и, застав ее с другим, пугает, платя презрением за презрение.

Наконец, есть здесь и стихи, в которых отвергнутый влюбленный решает покинуть недоступную даму и искать утешение у более сговорчивой подруги («Цветок»). И в этой группе стихотворений мятущийся герой, изведав искус страсти (на этот раз неразделенной), побеждает ее.

Третья группа стихов связана с популярной в эпоху Ренессанса традицией неоплатонизма. Эту доктрину, причудливым образом совмещавшую христианство с язычеством, развили итальянские гуманисты – Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, родившийся в Испании Леоне Эбрео и другие мыслители, труды которых были хорошо известны Донну. Итальянские неоплатоники обосновали весьма сложное учение о любви как о единстве любящих, мистическим образом познающих в облике любимого образ Творца. Английские поэты XVI века уже обращались к этому учению до Донна, но он идет здесь своим путем. Неоплатоническая доктрина послужила для него исходным моментом развития. Отталкиваясь от него, поэт создал ряд сцен-зарисовок, иногда прямо, а иногда косвенно связанных с неоплатонизмом.

И тут Донн тоже воспроизводит достаточно широкий спектр отношений любящих. В некоторых стихах поэт утверждает, что любовь – непознаваемое чудо. Она не поддается рациональному определению и описать ее можно лишь в отрицательных категориях, указав на то, чем она не является («Ничто»).

В других стихотворениях Донн изображает любовь возвышенную и идеальную, не знающую телесных устремлений («Подвиг», «Мощи»). Но это скорее платоническая любовь в обыденном смысле слова, и возможна она лишь как один из вариантов союза любящих. Неоплатоники Ренессанса были не склонны целиком отрицать роль плотской стороны любовного союза. Подобное отношение разделял и Донн. В «Экстазе», одном из самых известных стихотворений цикла, поэт описал занимавший воображение неоплатоников мистический экстаз любящих, чьи души, выйдя из тел, слились воедино. Но хотя таинственный союз и свершился в душах любящих, породив единую новую душу, он был бы немыслим без участия плоти. Ведь она свела любящих вместе и является для них, выражаясь языком Донна, не никчемным шлаком, а важной частью сплава, символизирующего их союз. В любви духовное и телесное не только противостоящие, но и взаимодополняющие друг друга начала.

Как гармоническое единство духовного и чувственного начал показана любовь в лучших стихотворениях цикла. Назовем среди них «С добрым утром», где герой размышляет о смысле взаимного чувства, неожиданно открывшемся любящим, «Годовщину» и «Восходящему солнцу», где неподвластная тлению любовь противопоставлена бренному миру, «Растущую любовь», где поэт развивает мысль о том, что меняющееся с течением времени чувство все же остается неизменным в своей основе, и «Прощание, возбраняющее печаль», где герой доказывает, что нерасторжимому союзу любящих не страшна никакая разлука.

Благодаря этим стихотворениям Донн сумел занять выдающееся место в английской поэзии. Ни один крупный поэт в Англии ни до, ни после него не оставил столь яркого изображения любви взаимной и всепоглощающей, дающей героям радость и счастье. Однако и на эту любовь «вывихнутое» время тоже наложило свой отпечаток. Сила чувств любящих столь велика, что они создают для себя собственную, неподвластную общим законам вселенную, которая противостоит окружающему их миру. Само солнце, управляющее временем и пространством, находится у них в услужении, освещая стены их спальни. Мир любящих необъятен, но это потому, что он сжимается для них до размера маленькой комнатки.

Знаменательно, что стихотворениям, воспевшим гармонический союз любящих, в цикле противостоят стихотворения, в которых сама возможность такого союза ставится под сомнение. «Алхимия любви» и «Прощание с любовью» с их разоблачением чувственности были направлены против неоплатонической идеи любви, доказывая, что все ее тайны лишь пустое притворство и выдумка. И здесь Донн остался верен себе, обыграв различные ситуации и столкнув противоположности.

В первые десятилетия XVII века помимо «Песен и стихотворений о любви» Донн написал и довольно большое количество разнообразных стихотворений на случай – посланий, эпиталам, траурных элегий. Во всех них поэт проявил себя как законченный мастер, который в совершенстве овладел стихом, способным передать даже самый причудливый ход мысли автора. Но, как справедливо заметили специалисты, все же блестящее мастерство редко сочетается в этих стихах с глубиной истинного чувства. Донн, однако, ставил перед собой иные цели. Сочиняя стихотворения на случай, он платил дань широко принятому обычаю: искавший покровительства поэт посвящал свои строки какой-либо могущественной особе. Подобные стихотворения писали очень многие современники Донна (например, Бен Джонсон). Но и тут он тоже пошел своим путем, переосмыслив традицию. У Донна похвала лицу, которому посвящено стихотворение, как правило, не содержит в себе привычного прославления его нравственных достоинств и не ограничивается чисто светскими комплиментами, но служит поводом к размышлению о высоких духовных истинах. При таком отношении автора восхваляемая им особа теряет свои индивидуальные черты и превращается в отвлеченный образец добра, доблести и других совершенств. Сами же стихотворения носят явно выраженный дидактический характер и при всей отраженной в них игре ума не выдерживают сравнения с «Песнями и сонетами».

Со стихотворениями на случай тесно связаны и поэмы Донна «Первая годовщина» (1611) и «Вторая годовщина» (1612), посвященные памяти юной Элизабет Друри, дочери одного из покровителей поэта. «Годовщины» – сложнейшие произведения Донна, в которых сочетаются черты элегии, медитации, проповеди, анатомии и гимна. Здесь в наиболее очевидной форме проявилась энциклопедическая эрудиция автора, по праву снискавшего славу одного из самых образованных людей начала XVII века. Относительно большие размеры обеих поэм позволили Донну дать волю фантазии, что привело его к барочным излишествам, в целом мало характерным для его лирики (нечто сходное можно найти лишь в поздних стихотворениях на случай). И уж конечно, ни в одном другом произведении Донна причудливая игра ума и пышная риторика не проявили себя столь полно, как в «Годовщинах».

Известно, что Бен Джонсон, критикуя «Годовщины», саркастически заметил, что хвала, возданная в них юной Элизабет, скорее подобает Деве Марии. На это Донн якобы возразил, что он пытался представить в стихах идею Женщины, а не какое-либо реальное лицо. И, действительно, кончина четырнадцатилетней девушки, которую поэту ни разу не довелось встретить, служит лишь поводом для размышлений о мире, смерти и загробной жизни. Сама же Элизабет Друри становится образцом добродетелей, которые человек утратил после грехопадения, а ее прославление носит явно гиперболический характер.

«Годовщины» построены на контрасте реального и идеального планов – падшего мира, в котором живут поэт и его читатели, и небесного совершенства, воплощенного в образе героини. Донн осмысливает этот контраст с его привычным средневековым соntemptus mundi (презрением к миру) в остросовременном духе. «Годовщины» представляют собой как бы развернутую иллюстрацию знаменитых слов принца датского о том, что эта прекрасная храмина, земля, кажется ему пустынным мысом, несравненнейший полог, воздух, – мутным и чумным скоплением паров, а человек, краса вселенной и венец всего живущего, – лишь квинтэссенцией праха. И если описание небесного плана бытия у Донна грешит дидактикой и абстрактностью, то реальный распавшийся мир, где порчей охвачена и природа человека (микрокосм), и вся вселенная (макрокосм), где отсутствует гармония и нарушены привычные связи, воссоздан с великолепным мастерством. Тонкая наблюдательность сочетается здесь с афористичностью мысли. Недаром, почти каждый ученый, пишущий о брожении умов в Англии начала XVII века, как правило, цитирует те или иные строки из поэм Донна.

В начале XVII века поэт обратился и к религиозной лирике. По всей видимости, раньше других стихотворений он сочинил семь сонетов, названных им по-итальянски «La Corona» («корона, венок»). Этот маленький цикл написан именно в форме венка сонетов, где последняя строка каждого сонета повторяется как первая строка следующего, а первая строка первого из них и последняя последнего совпадают. Донн блестяще обыграл поэтические возможности жанра с повторением строк, сложным переплетением рифм и взаимосвязью отдельных стихотворений, которые действительно смыкаются в единый венок. Но в то же время строго заданная форма, видимо, несколько сковала поэта. «La Согопа» удалась скорее как виртуозный эксперимент, где сугубо рациональное начало преобладает над эмоциональным.

Иное дело «Священные сонеты». Их никак не назовешь лишь виртуозным поэтическим экспериментом, а некоторые из них по своему художественному уровню вполне сопоставимы с лучшими из светских стихов поэта. Как и в «La Согопа», поэт обратился не к шекспировской, предполагающей сочетание трех катренов и заключительного двустишия, но к итальянской форме сонета, наполнив ее неожиданными после эпигонов Сидни силой чувств и драматизмом и тем самым радикально видоизменив жанр.

Как доказали исследователи, «Священные сонеты» связаны с системой индивидуальной медитации, которую разработал глава ордена иезуитов Игнатий Лойола в своих «Духовных упражнениях» (1521–1541). Написанная в духе характерного для Контрреформации чувственного подхода к религии, книга Лойолы была необычайно популярна среди духовенства и католиков-мирян в XVI и XVII столетиях. По мнению биографов, есть основания полагать, что и Донн в юности обращался к «Духовным упражнениям». Система медитации, предложенная Лойолой, была рассчитана на ежедневные занятия в течение месяца и строилась на отработке особых психофизических навыков. Она, в частности, предполагала умение в нужные моменты зримо воспроизвести в воображении определенные евангельские сцены (распятие, положение во гроб) и вызвать в себе необходимые эмоции (скорбь, радость). Как завершение каждого упражнения следовала мысленная беседа с Творцом.

Некоторые сонеты Донна по своей структуре, действительно, весьма похожи на медитации по системе Лойолы. Так, например, начало седьмого сонета (октава) можно рассматривать как воспроизведение картины Страшного суда, а конец стихотворения (секстет) – как соответствующее данной сцене прошение:

С углов Земли, хотя она кругла,

Трубите, ангелы! Восстань, восстань

Из мертвых, душ неисчислимый стан!

Спешите, души, в прежние тела!

Кто утонул и кто сгорел дотла,

Кого война, суд, голод, мор, тиран

Иль страх убил… Кто Богом осиян,

Кого вовек не скроет смерти мгла!..

Пусть спят они. Мне ж горше всех рыдать

Дай, боже, над виной моей кромешной.

Там поздно уповать на благодать…

Благоволи ж меня в сей жизни грешной

Раскаянью всечасно поучать:

Ведь кровь твоя – прощения печать!

(Перевод Д. Щедровицкого)

В начале одиннадцатого сонета герой представляет себе, как он находился рядом с распятым Христом на Голгофе и размышляет о своих грехах. Конец же стихотворения выражает эмоции любви и удивления. Да и сами размышления о смерти, покаянии, Страшном суде и божественной любви, содержащиеся в первых шестнадцати сонетах, тоже весьма типичны для медитации по системе Лойолы.

Однако и тут Донн переосмыслил традицию, подчинив ее своей индивидуальности. Весь маленький цикл проникнут ощущением душевного конфликта, внутренней борьбы, страха, сомнения и боли, то есть именно теми чувствами, от которых медитации должны были бы освободить поэта. В действительности же получилось нечто обратное. Первые шестнадцать сонетов цикла являются, скорее, свидетельством духовного кризиса, из которого поэт старается найти выход. Но и обращение к религии, как оказывается, не дает ему твердой точки опоры. Бога и лирического героя сонетов разделяет пропасть. Отсюда тупая боль и опустошенность (третий сонет), отсюда близкое к отчаянию чувство отверженности (второй сонет), отсюда и, казалось бы, столь неуместные, стоящие почти на грани с кощунством эротические мотивы (тринадцатый сонет).

Душевный конфликт отразился и в трех поздних сонетах Донна, написанных, по всей вероятности, уже после 1617 года. За обманчивым спокойствием и глубокой внутренней сосредоточенностью сонета на смерть жены стоит не только щемящая горечь утраты, но и неудовлетворенная жажда любви. Восемнадцатый сонет, неожиданно возвращаясь к мотивам третьей сатиры, обыгрывает теперь еще более остро ощущаемый контраст небесной церкви и ее столь далекого от идеала земного воплощения. Знаменитый же девятнадцатый сонет, развивая общее для всего цикла настроение страха и трепета, раскрывает противоречивую природу характера поэта, для которого «непостоянство постоянным стало».

Самые поздние из стихотворений поэта – это гимны. Их резко выделяют на общем фоне лирики Донна спокойствие и простота тона. Стихотворения исполнены внутренней уравновешенности. Им чужда экзальтация, и тайны жизни и смерти принимаются в них со спокойной отрешенностью. Столь долго отсутствовавшая гармония здесь, наконец, найдена. Парадоксальным образом, однако, эта долгожданная гармония погасила поэтический импульс Донна. В последнее десятилетие жизни он почти не писал стихов, правда, творческое начало его натуры в эти годы нашло выражение в весьма интересной с художественной точки зрения прозе, где настроения, воплощенные в гимнах, получили дальнейшее развитие.

Поэтическая манера Донна была настолько оригинальна, что читателю, обратившемуся к его стихам после чтения старших елизаветинцев, может показаться, что он попал в иной мир. Плавному, мелодично льющемуся стиху елизаветинцев Донн противопоставил нервно-драматическое начало своей лирики. Почти каждое его стихотворение представляет собой маленькую сценку с четко намеченной ситуацией и вполне определенными характерами. Герой и его возлюбленная прогуливаются в течение трех часов, но вот наступает полдень, они останавливаются, и герой начинает лекцию о философии любви («Лекция о тени»); проснувшись на рассвете, герой насмешливо приветствует «рыжего дурня» – солнце, которое разбудило его и его возлюбленную («К восходящему солнцу»); собираясь в путешествие за границу, герой прощается с возлюбленной, умоляя ее сдержать потоки слез («Прощальная речь о слезах»); обращаясь к тем, кто будет хоронить его, герой просит не трогать прядь волос, кольцом обвившую его руку («Погребение») и т. д. Знакомясь со стихами Донна, читатель почти всякий раз становится зрителем маленького спектакля, разыгранного перед его глазами.

Драматический элемент стихотворений Донна часто обозначался сразу же, с первых строк, которые могли быть написаны в форме обращения либо как-то иначе вводили сюжетную ситуацию. Сами же стихотворения обычно имели форму драматического монолога, новаторскую для английской поэзии рубежа XVI–XVII веков. Беседуя с возлюбленной, размышляя над той или иной ситуацией, герой «открывал себя». И хотя его «я» не совпадало с авторским (известным исключением была, пожалуй, лишь религиозная лирика), поэзия Донна носила гораздо более личностный характер, чем стихи его предшественников.

Драматическое начало определило и новые взаимоотношения автора и читателя, который как бы нечаянно становился свидетелем происходящего. Поэт никогда прямо не обращался к читателю, искусно создавая впечатление, что его нет вообще, как, например, нет зрителей для беседующих друг с другом театральных персонажей. И это способствовало особому лирическому накалу его стиха, подобного которому не было в поэзии елизаветинцев.

Ярко индивидуальной была и интонация стиха Донна, меняющаяся в зависимости от ситуации, но всегда близкая к разговорной речи. Из поэтов старшего поколения к разговорной речи обращался Сидни, который пытался воспроизвести в своем стихе язык придворных. Однако для Донна и его поколения язык придворных казался чересчур манерным. Неприемлем для автора «Песен и стихотворений о любви» был и синтез Шекспира, соединившего в своей лирике традиции Сидни с мелодическим стихом Спенсера. Драматические монологи героев Донна, несмотря на всю его любовь к театру, во многом отличны и от сценической речи героев Марло, раннего Шекспира и других елизаветинских драматургов 90-х годов, писавших для открытых театров с их разношерстной публикой, которую составляли все слои населения.

Поэзия Донна имела свой особый адрес, что явственно сказалось уже в первых стихах поэта. Они были написаны для тогдашней культурной элиты, по преимуществу для молодых людей с университетским образованием. С приходом Донна в литературу характерное уже отчасти для поколения Марло и других «университетских умов» (Лили, Грина, Лоджа и др.) отличие интеллектуальных интересов учено-культурного слоя от более примитивных запросов придворных стало вполне очевидным. Поэтическая речь сатир и элегий Донна и воспроизводит характерную интонацию образованного молодого человека его круга, личности скептической и утонченной.

Во времена Сидни (80-е годы XVI века) английский литературный язык и поэтическая традиция еще только формировались. К приходу Донна поэтическая традиция уже сложилась, и его зоркому взгляду открылись ее издержки. Не приняв возвышенный слог сонетистов и Спенсера, поэт писал стихи намеренно низким стилем. Донн не просто сближал интонацию с разговорной речью, но порой придавал ей известную резкость и даже грубоватость. Особенно это заметно в сатирах, где сам жанр, согласно канонам эпохи Ренессанса, требовал низкого стиля. Но эта резкость есть и в некоторых стихах «Песен и сонетов» (начало «С добрым утром» или «Канонизации») и даже в религиозной лирике (сонет XIV). Во многих произведениях Донна свободное, раскованное движение стиха порой вступало в противоречие с размером, за что Бен Джонсон резко критиковал его. Но тут сказалось новаторство Донна, который, стремясь воспроизвести интонацию живой речи, ввел в стихи нечто вроде речитатива. По меткому выражению одного из критиков, мелодия человеческого голоса звучала здесь как бы на фоне воображаемого аккомпанемента размера. Для достижения нужного эффекта Донн смело вводил разговорные обороты, элизию, менял ударения и использовал мало характерный для елизаветинцев enjambement, то есть перенос слов, связанных по мысли с данной строкой, в следующую. Понять просодию Донна часто можно, лишь прочитав то или иное стихотворение вслух.

Вместе с тем Донн прекрасно владел музыкой размера, когда жанр стихотворения требовал этого. В качестве образца достаточно привести песни и близкую к ним лирику «Песен и стихотворений о любви». (Некоторые из песен Донн написал на популярные в его время мотивы, другие были положены на музыку его современниками и часто исполнялись в XVII веке.) Но и здесь концентрация мысли, своеобразие синтаксических конструкций, которые можно оценить лишь при чтении, сближают эти стихотворения с разговорной речью и выделяют их на фоне елизаветинской песенной лирики.

Свои первые стихотворения Донн написал в студенческие годы во время занятий в лондонской юридической школе Линкольнз-Инн. Обучавшиеся тут студенты уделяли большое внимание логике и риторике. Чтобы выиграть дело, будущие адвокаты должны были научиться оспаривать показания свидетелей, поворачивать ход процесса в нужное русло и убеждать присяжных в правоте (быть может, и мнимой) своего подзащитного. Первые пробы пера поэта, видимо, предназначались для его соучеников. В этих стихотворениях Донн всячески стремился ошеломить виртуозностью своих доводов и вместе с тем с улыбкой, как будто со стороны, следил за реакцией воображаемого читателя, расставляя ему разнообразные ловушки. Гибкая логика аргументов целиком подчинялась здесь поставленной в данную минуту цели, и вся прелесть веселой игры состояла в том, чтобы с легкостью доказать любое положение, каким бы вызывающе странным оно ни казалось на первый взгляд. (Вспомним дерзкую проповедь вульгарного материализма и свободы сексуальных отношений.) В дальнейшем приемы подобной веселой игры прочно вошли в поэтический арсенал Донна, и он часто пользовался ими в своих самых серьезных стихотворениях, по-прежнему поражая читателя виртуозностью доводов и головокружительными виражами мысли (сошлемся хотя бы на «Годовщины» или «Страстную пятницу 1613 г.»)

Чтобы понять такие стихотворения, требовалось немалое усилие ума. Строки Донна были в первую очередь обращены к интеллекту читателя. Отсюда их порой намеренная трудность, пресловутая темнота, за которую столь часто упрекали поэта (еще Бен Джонсон говорил, что «не будучи понят, Донн погибнет»). Но трудность как раз и входила в «умысел» поэта, стремившегося прежде всего пробудить мысль читателя. Работа же интеллекта в свою очередь будила и чувства. Так рождался особый сплав мысли и чувства, своеобразная интеллектуализация эмоций, ставшая затем важной чертой английской поэзии XVII века.

В отличие от поэтов старшего поколения – и прежде всего раннего Шекспира, – увлекавшихся игрой слов, любивших неологизмы и музыку звука, Донна больше интересовала мысль. Конечно, и он виртуозно владел словом, но всегда подчинял его смыслу стихотворения, стремясь выразить все свои сложные интеллектуальные пируэты простым разговорным языком. В этом поэт стоял ближе к позднему Шекспиру. Как и в его великих трагедиях и поздних трагикомедиях, мысль автора «Песен и стихотворений о любви» перевешивала слово. При этом, однако, поэтическая манера Донна была много проще и по-своему аскетичней шекспировской. В целом, для его стихов характерны краткость и точность, умение сказать все необходимое всего в нескольких строках. Недаром Марциал был с юности одним из любимых авторов Донна.

От произведений поэтов старшего поколения стихи Донна отличало также его пристрастие к особого рода метафоре, которую в Англии того времени называли концепт (concept). При употреблении метафоры обычно происходит перенос значения и один предмет уподобляется другому, в чем-то схожему с ним, как бы показывая его в новом свете и тем открывая цепь поэтических ассоциаций. Внутренняя механика концепта более сложна. Здесь тоже один предмет уподобляется другому, но предметы эти обычно весьма далеки друг от друга и на первый взгляд не имеют между собой ничего общего. Поэта в данном случае интересует не столько изображение первого предмета с помощью второго, сколько взаимоотношения между двумя несхожими предметами и те ассоциации которые возникают при их сопоставлении. В качестве примера из поэзии Донна приведем уподобление душ любящих ножкам циркуля, скрепленным единым стержнем, сравнение врачей, склонившихся над телом больного, с картографами или сопоставление стирающейся на глобусе границы между западным и восточным полушарием с переходом от жизни к смерти и от смерти к воскресению.

Поэты-елизаветинцы изредка пользовались такими метафорами и раньше, но именно Донн сознательно сделал их важной частью своей поэтической техники. Поражая читателей неожиданностью ассоциаций, они помогали поэту выразить движение мысли, которая обыгрывала разного рода парадоксы и противопоставления. Поэтому метафоры-концепты у Донна и моментальны, как, скажем, у Гонгоры, и развернуты во времени, его сопоставления подробно раскрыты и обоснованы, наглядно демонстрируют «математическое» мышление поэта, его неумолимую логику и спокойную точность:

Как ножки циркуля, вдвойне

Мы нераздельны и едины.

Где б ни скитался я, ко мне

Ты тянешься из середины.

Кружась с моим круженьем в лад,

Склоняешься, как бы внимая,

Пока не повернет назад

К твоей прямой моя кривая.

Куда стезю ни повернуть,

Лишь ты – надежная опора

Того, кто, замыкая путь,

К истоку возвратится скоро.

(«Прощание, возбраняющее печаль», перевод Г. Кружкова)

Концепт, как и другие стилистические приемы, не был для Донна украшением, но всегда подчинялся замыслу стихотворения. Орнаментальными такие метафоры стали позже, когда они вошли в моду в творчестве некоторых последователей Донна типа Д. Кливленда.

В поэтическом мышлении Донна тонко развитая способность к анализу сочеталась с даром синтеза. Расчленяя явления, поэт умел и объединять их. Тут ему помогало его блестящее остроумие, которое он, предвосхищая более поздние теории Грасиана, понимал как особого рода интеллектуальную деятельность, особое качество ума (wit) и, в конечном счете, особую разновидность духовного творчества, куда смех, комическое начало входили лишь как один из компонентов. Остроумие давало Донну возможность подняться не только над людской глупостью и пороками, но и над хаосом окружающего мира. Благодаря искусству остроумия поэт, оставаясь частью этого падшего, раздробленного мира, в то же время глядел на него как бы со стороны и скептически оценивал его. Хаос мира стимулировал иронию Донна и двигал его мысль.

Умение столкнуть противоположности и найти точку их соприкосновения, понять сложную, состоящую из разнородных элементов природу явления и одновременно увидеть скрепляющее эти элементы единство – важнейшая черта творчества Донна. Она во многом объясняет бросающиеся в глаза противоречия его поэзии. Некоторые из них уже были названы: обыгрывание взаимоисключающих взглядов на природу любви или создание примерно в одно время гедонистических элегий в духе Овидия и эпистолярного диптиха «Шторм» и «Штиль» с его изображением хрупкости человека перед лицом стихий. В более поздний период творчества Донн создает горько-циничную «Алхимию любви» и религиозную лирику. Отталкиваясь для создания священных сонетов от медитации по системе И. Лойолы, поэт одновременно работал и над сатирическим памфлетом в прозе «Игнатий и его конклав» (1611). Памфлет был направлен против иезуитов и изображал Лойолу в карикатурном виде, сидящим рядом с Люцифером в центре преисподней. И в эти годы хаос мира давал пищу для скептического ума поэта, стимулировал его воображение, а разнообразные интеллектуальные концепции по-прежнему превращались в поэтические образы, искусно обыгранные Донном.

При жизни Донн пользовался огромным авторитетом среди своих современников. Введенное им в английскую поэзию остроумие (wit) стало важнейшей чертой лирики и целой группы поэтов (некоторые даже называют их школой), шедших вслед за Донном и учившихся у него. Они вошли в историю литературы под именем метафизиков. Эти поэты восприняли от Донна его религиозно-философский поиск и упорное стремление разгадать тайны бытия. Их роднили интеллектуальная рефлексия и стремление найти ответы на вечные вопросы. Хотя их индивидуальная манера могла порой сильно отличаться от манеры их учителя, в своих поисках все они, несомненно, отталкивались от поэтических открытий Донна.

Но уже к концу XVII века литературные вкусы в Англии резко поменялись, и в поэзии восторжествовала эстетика неоклассицизма. Стихи Донна не соответствовали ее нормам, и прежние восторги вскоре затихли. В эпоху Просвещения поэзия Донна больше не переиздавалась. Отношение к Донну как к поэту странному и даже «упадочному» сохранилось среди некоторых критиков вплоть до начала XX века, когда история английской литературы была решительно пересмотрена.

Однако лучшие умы Англии реабилитировали поэзию Донна задолго до этого пересмотра. «Грубая», «неправильная» манера поэта сразу же привлекла к себе романтиков. Они увидели в «бесконечном нагромождении головоломок» смелый полет фантазии Донна, а в еще недавно казавшейся холодной и вычурной игре его интеллекта – движение подлинной страсти.

Но общее признание пришло к Донну только в XX веке. Теперь его произведения были изданы вновь и стали доступны всем, кто хотел их прочесть. Влияние его манеры оказалось настолько сильным, что проявило себя в творчестве лучших поэтов эпохи – Т.С. Элиота, позднего Йейтса, У.Х. Одена и Дилана Томаса. И сейчас в начале XXI века Донн по-прежнему остается на поэтическом Олимпе рядом с Сидни, Спенсером и Милтоном, равный среди равных себе. Поэзию Донна в Англии теперь знают все образованные люди; она по-прежнему продолжает увлекать и волновать читателей.

Знакомство русского читателя с Донном состоялось относительно недавно, всего несколько десятилетий назад. За это время вышло несколько сборников его стихотворений, в том числе и академическое издание его поэзии в серии «Литературные памятники». Хочется надеяться, что данное издание поэзии Донна поможет широкому кругу наших читателей ближе познакомиться с одним из самых ярких и оригинальных поэтов в истории английской литературы.

Стихи о любви

СОНЕТ. ПОДАРОК

Пришли мне что-нибудь не в дар, а в знак

Надежды, успокой мою тревогу, —

Безделицу, какой-нибудь пустяк,

Для улья моего хоть каплю меда.

Не жду я ленты, вышитой тобой, —

Двух наших чувств в одно не свяжешь ею,

В знак верности и простоты святой

Колечко у тебя просить не смею.

Не присылай старинный свой браслет —

Кораллов крупных нить иль вереницу,

Желая показать, что им вослед

Так и должны сердца соединиться.

Я твой портрет желанный не возьму,

И даже опознав любимый почерк,

Пожалуй, не обрадуюсь письму —

Игре и блеску остроумных строчек.

Подарки – вздор и блажь, ни то ни се.

Люблю тебя. Ты веришь? Вот и все.

ОБЛАКО И АНГЕЛ

Тебя я знал и обожал

Еще до первого свиданья:

Так ангелов туманных очертанья

Сквозят порою в глубине зеркал;

Я чувствовал очарованье,

Свет видел, но лица не различал.

Тогда к Любви я обратился

С мольбой: яви незримое, – и вот

Бесплотный образ воплотился,

И верю: в нем Любовь моя живет,

Твои глаза, улыбку, рот,

Все, что я зрю несмело, —

Любовь моя, как яркий плащ, надела,

Казалось, встретились душа и тело.

Балластом грузит мореход

Ладью, чтоб тверже курс держала;

Но я дарами красоты, пожалуй,

Перегрузил Любви непрочный бот:

Ведь даже груз реснички малой

Суденышко мое перевернет!

Любовь, как видно, не вместима

Ни в пустоту, ни в косные тела;

Но если могут серафима

Облечь воздушный облик и крыла,

То и моя б любовь могла

В твою навек вместиться, —

Хотя любви мужской и женской слиться

Трудней, чем Духу с Воздухом сродниться.

ВОСТОРГ

Там, где фиалке под главу

Распухший берег лег подушкой,

У тихой речки, наяву,

Дремали мы одни друг с дружкой.

Ее рука с моей сплелась,

Весенней склеена смолою;

И, отразясь, лучи из глаз

По два свились двойной струною.

Мы были с ней едины рук

Взаимосоприкосновеньем;

И все, что виделось вокруг,

Казалось нашим продолженьем.

Как между равных армий рок

Победное колеблет знамя,

Так, плотский преступив порог,

Качались души между нами.

Пока они к согласью шли,

Камней недвижных наподобье,

Тела застыли, где легли, —

Как бессловесные надгробья.

Тот, кто любовью утончен

И проницает душ общенье, —

Когда бы как свидетель он

Стоял в удобном удаленье, —

То не одну из душ узнав,

Но голос двух соединенный,

Приял бы новый сей состав

И удалился просветленный.

Да, наш восторг не породил

Смятенья ни в душе, ни в теле:

Мы знали, здесь не страсти пыл,

Мы знали, но не разумели,

Как нас любовь клонит ко сну

И души пестрые мешает,

Соединяет две в одну

И тут же на две умножает.

Одна фиалка на пустом

Лугу дыханьем и красою

За миг заполнит все кругом

И радость преумножит вдвое.

И души так – одна с другой

При обоюдовдохновенье

Добудут, став одной душой,

От одиночества спасенье,

И тут поймут, что мы к тому ж,

Являясь естеством нетленным

Из атомов, сиречь и душ,

Невосприимчивы к изменам.

Но плоть – ужели с ней разлад?

Откуда к плоти безразличье?

Тела – не мы, но наш наряд,

Мы – дух, они – его обличья.

Нам должно их благодарить —

Они движеньем, силой, страстью

Смогли друг дружке нас открыть

И сами стали нашей частью.

Как небо нам веленья шлет,

Сходя к воздушному пределу,

Так и душа к душе плывет,

Сначала приобщаясь к телу.

Как в наших жилах крови ток

Рождает жизнь, а та от века

Перстами вяжет узелок,

Дающий званье человека, —

Так душам любящих судьба

К простым способностям спуститься,

Чтоб утолилась чувств алчба —

Не то исчахнет принц в темнице.

Да будет плотский сей порыв

Вам, слабым людям, в поученье

В душе любовь – иероглиф,

А в теле – книга для прочтенья.

Внимая монологу двух,

И вы, влюбленные, поймете,

Как мало предается дух,

Когда мы предаемся плоти.

ПРИМАНКА

О, стань возлюбленной моей —

И поспешим с тобой скорей

На золотистый бережок —

Ловить удачу на крючок.

Под взорами твоих очей

До дна прогреется ручей,

И томный приплывет карась,

К тебе на удочку просясь.

Купаться вздумаешь, смотри:

Тебя облепят пескари,

Любой, кто разуметь горазд,

За миг с тобою жизнь отдаст.

А если застыдишься ты,

Что солнце смотрит с высоты,

Тогда затми светило дня —

Ты ярче солнца для меня.

Пускай другие рыбаки

Часами мерзнут у реки,

Ловушки ставят, ладят сеть,

Чтоб глупой рыбкой овладеть.

Пускай спускают мотыля,

Чтоб обморочить голавля,

Иль щуку, взбаламутив пруд,

Из-под коряги волокут.

Все это – суета сует,

Сильней тебя приманки нет.

Признаться, я и сам, увы! —

Нисколько не умней плотвы.

РАСТУЩАЯ ЛЮБОВЬ

Любовь, я мыслил прежде, неподвластна

Законам естества;

А ныне вижу ясно:

Она растет и дышит, как трава.

Всю зиму клялся я, что невозможно

Любить сильней, – и, вижу, клялся ложно.

Но если этот эликсир, любовь,

Врачующий страданием страданье,

Не квинтэссенция, – но сочетанье

Всех зелий, горячащих мозг и кровь,

И он пропитан солнца ярким светом —

Любовь не может быть таким предметом

Абстрактным, как внушает нам Поэт —

Тот, у которого, по всем приметам,

Другой подруги, кроме Музы, нет.

Любовь – то созерцанье, то желанье;

Весна – ее Зенит,

Исток ее сиянья:

Так Солнце Весперу лучи дарит,

Так сок струится к почкам животворней,

Когда очнутся под землею корни.

Растет любовь, и множатся мечты.

Кругами расходясь от середины,

Как сферы Птолемеевы, едины.

Поскольку центр у них единый – ты!

Как новые налоги объявляют

Для нужд войны, а после забывают

Их отменить, – так новая весна

К любви неотвратимо добавляет

То, что зима убавить не вольна.

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Остерегись любить меня теперь:

Опасен этот поворот, поверь;

Участье позднее не возместит

Растраченные мною кровь и пыл,

Мне эта радость будет выше сил,

Она не возрожденье – смерть сулит.

Итак, чтобы любовью не сгубить,

Любя, остерегись меня любить.

Остерегись и ненависти злой,

Победу торжествуя надо мной:

Мне ненависти этой не снести;

Свое завоевание храня,

Ты не должна уничтожать меня,

Чтобы себе ущерб не нанести.

Итак, коль ненавидим я тобой,

Остерегись и ненависти злой.

Но вместе – и люби, и ненавидь,

Так можно крайность крайностью смягчить;

Люби – чтоб мне счастливым умереть,

И милосердно ненавидь, любя,

Чтоб счастья гнет я дольше мог терпеть;

Подмостками я стану для тебя.

Чтоб мог я жить и мог тебе служить,

Любовь моя, люби и ненавидь.

ГОДОВЩИНА

Все короли со всей их славой,

И шут, и лорд, и воин бравый,

И даже Солнце, что ведет отсчет

Годам, – состарились на целый год

С тех пор, как мы друг друга полюбили,

Весь мир на шаг придвинулся к могиле;

Лишь нашей страсти сносу нет,

Она не знает дряхлости примет,

Ни завтра, ни вчера – ни дней, ни лет,

Слепящ, как в первый миг, ее бессмертный свет.

Любимая, не суждено нам,

Увы, быть вместе погребенным;

Я знаю: смерть в могильной тесноте

Насытит мглой глаза и уши те,

Что мы питали нежными словами,

И клятвами, и жгучими слезами;

Но наши души обретут,

Встав из гробниц своих, иной приют,

Иную жизнь – блаженнее, чем тут, —

Когда тела – во прах, ввысь души отойдут.

Да, там вкусим мы лучшей доли,

Но как и все – ничуть не боле;

Лишь здесь, друг в друге, мы цари! —

властней

Всех на земле царей и королей;

Надежна эта власть и непреложна:

Друг другу преданных предать не можно,

Двойной венец весом стократ;

Ни бремя дней, ни ревность, ни разлад

Величья нашего да не смутят,

Чтоб трижды двадцать лет нам царствовать

подряд!

СОН

Любовь моя, когда б не ты,

Я бы не вздумал просыпаться:

Легко ли отрываться

Для яви от ласкающей мечты?

Но твой приход – не пробужденье

От сна, а сбывшееся сновиденье;

Так неподдельна ты, что лишь представь

Твой образ – и его увидишь въявь.

Приди ж в мои объятья, сделай милость,

И да свершится все, что не доснилось.

Не шорохом, а блеском глаз

Я был разбужен, друг мой милый;

То – Ангел светлокрылый,

Подумал я, сиянью удивясь;

Но увидав, что ты читаешь

В моей душе и мысли проницаешь

(В чем ангелы не властны) и вольна

Сойти в мой сон, где ты царишь одна,

Уразумел я: это ты – со мною,

Безумец, кто вообразит иное!

Уверясь в близости твоей,

Опять томлюсь, ища ответа:

Уходишь? ты ли это?

Любовь слаба, коль нет отваги в ней;

Она чадит, изделье праха,

От примеси Стыда, Тщеславья, Страха.

Быть может (этой я надеждой жив),

Воспламенив мой жар и потушив,

Меня, как факел, держишь наготове?

Знай: я готов для смерти и любови.

ДОБРОЕ УТРО

Как жили мы, пока мы жили врозь?

Младенцами кричали в колыбели?

Резвились, как в деревне повелось?

В Пещере Семерых столетье прохрапели?

Все так и есть, все сгинуло, как сон,

И если я и был когда-то увлечен,

Был, значит, в тех, в других, твой лик

предвосхищен.

Что ж! С добрым утром – душам, ото сна

Очнувшимся бесстрашно и блаженно.

Все словно в дымке, лишь любовь видна,

И келья кажется нам целою вселенной.

Пускай плывут к неведомым мирам,

Пускай почет и славу ищут там,

Наш мир – он мой и твой – уже подвластен

нам.

Мое лицо – в твоих очах, мой друг,

Твое – в моих; сердца на карте этой —

Без западных ветров, полярных вьюг. —

Да есть ли где-нибудь такие страны света?

Что смешано неравно, то умрет,

А верная любовь так две души сольет —

Мою с твоей, – что их и смерть не разорвет.

РАССВЕТ

Что из того, что рассвело?

Допустим, за окном светло.

Что, если свет, так и вставать?

Ведь нас не тьма свела в кровать.

Кто любит, не боится темноты,

Ужель бояться утра должен ты?

Свет безъязык, хотя глазаст;

Вот был бы он болтать горазд,

Сказал бы милому: Постой!

Так скоро не беги от той,

Что отдала тебе любовь и честь —

Дражайшее, что в этом мире есть.

Что гонит прочь тебя – дела?

Нет для любви опасней зла.

Уж лучше плут, бедняк, урод,

Чем связанный кольцом забот.

Кто вечно от любви к делам спешит,

Тот больше, чем распутный муж, грешит.

К ВОСХОДЯЩЕМУ СОЛНЦУ

Ты нам велишь вставать? С какой же стати?

Ужель влюбленным

Жить по твоим резонам и законам?

Прочь, наглый дурень, от моей кровати!

Ступай, детишкам проповедуй в школе,

Усаживай портного за работу,

Селян сутулых торопи на поле,

Напоминай придворным про охоту;

А у любви нет ни часов, ни дней —

И нет нужды размениваться ей!

Напрасно блеском хвалишься, светило!

Сомкнув ресницы,

Я бы тебя заставил вмиг затмиться, —

Когда бы это милой не затмило.

Зачем чудес искать тебе далёко,

Как нищему, бродяжить по вселенной?

Все пряности и жемчуга Востока —

Там или здесь? – ответь мне откровенно.

Где все цари, все короли земли?

В постели здесь – цари и короли!

Я ей – монарх, она мне – государство,

Нет ничего другого;

В сравненье с этим власть – пустое слово,

Богатство – прах, и почести – фиглярство.

Ты, Солнце, в долгих странствиях устало,

Так радуйся, что зришь на этом ложе

Весь мир – тебе заботы меньше стало,

Согреешь нас – и мир согреешь тоже;

Забудь иные сферы и пути,

Для нас одних вращайся и свети!

ПОДВИГ

Я сделал то, чем превзошел

Деяния героев,

А от признаний я ушел,

Тем подвиг свой утроив.

Не стану тайну открывать —

Как резать лунный камень,

Ведь вам его не отыскать,

Не осязать руками.

Мы свой союз решили скрыть,

А если б и открыли,

То пользы б не было: любить

Все будут, как любили.

Кто красоту узрел внутри,

Лишь к ней питает нежность,

А ты – на кожи блеск смотри,

Влюбившийся во внешность!

Но коль к возвышенной душе

Охвачен ты любовью,

И ты не думаешь уже,

Она иль он с тобою,

И коль свою любовь ты скрыл

От любопытства черни,

У коей все равно нет сил

Понять ее значенье, —

Свершил ты то, чем превзошел

Деяния героев,

А от признаний ты ушел,

Тем подвиг свой утроив.

ПАРАДОКС

Нельзя сказать «я вас люблю», – тем паче,

Когда влюблен, – иначе

Любовь могли бы мы лишь болтовней

Доказывать одной.

«Любил» звучит почти как «умер» или

«Меня вчера убили»;

Любовь испепеляет – тем верней,

Чем любящий юней.

Тот мертв, кто знал любовь уже однажды:

Не умирают дважды;

Пускай он с виду кажется живым —

Не верь глазам своим.

Такая жизнь – как отблеск розоватый

Погасшего заката

Иль толику последнюю тепла

Хранящая зола.

Я знаю: мне уже не возродиться;

Как надпись на гробнице,

Твержу свое из-под могильных глыб:

«Я жил – любил – погиб».

ПОГРЕБЕНИЕ

Когда меня придете обряжать, —

О, заклинаю властью

Загробною! – не троньте эту прядь,

Кольцом обвившую мое запястье:

Се тайный знак, что ей,

На небо отлетев, душа велела,

Наместнице моей,

От тления хранить мое земное тело.

Пучок волокон мозговых, виясь

По всем телесным членам,

Крепит и прочит между ними связь:

Не так ли этим волоскам бесценным

Могущество дано

Беречь меня и в роковой разлуке?

Иль это лишь звено

Оков, надетых мне, как смертнику, для муки?

Так или сяк, со мною эту прядь

Заройте глубже ныне,

Чтоб к идолопоклонству не склонять

Тем, что могли б найти сии святыни.

Смирение храня,

Не дерзко ли твой дар с душой равняю?

Ты не спасла меня,

За это часть тебя я погребаю.

МОЩИ

Когда мою могилу вскрыть

Придут, чтоб гостя подселить

(Могилы, женщинам под стать,

Со многими готовы спать),

То, раскопав, найдут

Браслет волос вокруг моей кости,

А это может навести

На мысль: любовники заснули тут,

И тем была их хитрость хороша,

Что вновь с душою встретится душа,

Вернувшись в тело и на Суд спеша…

Вдруг это будет век и град,

Где лжебогов усердно чтят,

Тогда епископ с королем

Решат, увидев нас вдвоем:

Святые мощи здесь!

Ты станешь Магдалиной с этих дней,

Я – кем-нибудь при ней…

И толпы в ожидании чудес

Придут облобызать священный прах…

Скажу, чтоб оправдаться в их глазах,

О совершенных нами чудесах:

Еще не знали мы себя,

Друг друга преданно любя,

В познанье пола не разнясь

От ангелов, хранящих нас,

И поцелуй наш мог

Лишь встречу иль прощанье отмечать,

Он не срывал печать

С природного, к чему закон столь строг.

Да, чудеса явили мы сполна…

Нет, стих бессилен, речь моя скудна:

Чудесней всех чудес была она!

КАНОНИЗАЦИЯ

Прошу, молчи, не тронь моей любви!

Чем хочешь – тем себя и тешь:

Мою подагру высмей или плешь;

Похвастай тем, что велики твои

Богатства, что ты сам велик,

Что созерцать монарший лик

Не только на монетах ты привык,

Но милосердие яви:

Не тронь моей любви.

Ужели вред есть от моей любви?

Иль вздох мой поднял шторм на море?

Иль залил я поля слезами в горе?

Иль навели страдания мои,

Мой жар сердечный, лихорадку?

И если мир идет к упадку

(Сутягу тянет в суд, солдата – в схватку),

В слезах он тонет и в крови

Не по вине любви.

Преобразившись волею любви,

Мы оба – бабочка и пламя,

Орел и голубь: этими словами,

Престранными, теперь нас назови.

Мы – феникс, я с любимой слит,

И тот огонь, что в нас горит,

Расплавив, нас навек соединит.

Для воскрешенья – умертви,

Мистерия любви.

И умерев, мы не умрем в любви:

Расставшись с бренной оболочкой,

Нам жить не эпитафией, но строчкой,

Которую не в хрониках лови —

В моих сонетах. В них готова

Для нас не склепа пыль пустого,

Но злато раки для мощей святого.

Так нас с тобой стихи мои

Канонизируют в любви.

Так станут к нам взывать: «О вы, в любви

Достигшие святого сана!

Для нас любовь – страданье, вам – осанна;

Чета святая, милость нам яви

(Поэт, и ты, его подруга, —

Ведь вы смогли в глазах друг друга

Узреть всю красоту земного круга!) —

Своею нас благослови

Любовью для любви».

ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ

Прерви сей горький поцелуй, прерви,

Пока душа из уст не излетела!

Простимся: без разлуки нет любви,

Дня светлого – без черного предела.

Не бойся сделать шаг, ступив на край;

Нет смерти проще, чем сказать «прощай!»

«Прощай», шепчу – и медлю, как убийца;

Но если все в душе твоей мертво,

Пусть слово гибельное возвратится

И умертвит злодея твоего.

Ответь же мне: «Прощай!» Твоим ответом

Убит я дважды – в лоб и рикошетом.

КОЛДОВСТВО С ПОРТРЕТОМ

Что вижу я! В твоих глазах

Мой лик, объятый пламенем, сгорает;

А ниже, на щеке, в твоих слезах

Другой мой образ утопает.

Ужель, замысля вред,

Ты хочешь погубить портрет,

Дабы и я погиб за ним вослед?

Дай выпью влагу этих слез,

Чтоб страх зловещий душу не тревожил.

Вот так! – я горечь их с собой унес

И все портреты уничтожил.

Все, кроме одного:

Ты в сердце сберегла его,

Но это – чудо, а не колдовство.

ПОДСЧЕТ

С тех пор, как я вчера с тобой расстался,

Я первых двадцать лет еще питался

Воспоминаньями; лет пятьдесят

Мечтал, надеждой дерзостной объят,

Как мы с тобою снова будем вместе!

Сто лет я слезы лил, вздыхал лет двести,

И тыщу лет отчаянье копил —

И тыщу лет спустя тебя забыл.

Не старше ли я стал Мафусаила?

Нет, я – мертвец. Жизнь без тебя – могила.

ПЕСНЯ

Мой друг, я расстаюсь с тобой

Не ради перемен,

Не для того, чтобы другой

Любви предаться в плен.

Но наш не вечен дом,

И кто сие постиг,

Тот загодя привык

Быть легким на подъем.

Уйдет во тьму светило дня —

И вновь из тьмы взойдет:

Хоть так светло, как ты меня,

Никто его не ждет.

А я на голос твой

Примчусь еще скорей,

Пришпоренный своей

Любовью и тоской.

Продлить удачу хоть на час

Никто еще не смог:

Счастливые часы для нас —

Меж пальцами песок.

А всякую печаль

Лелеем и растим,

Как будто нам самим

Расстаться с нею жаль.

Твой каждый вздох и каждый стон —

Мне в сердце острый нож;

Душа из тела рвется вон,

Когда ты слезы льешь.

О, сжалься надо мной!

Ведь ты, себя казня,

Терзаешь и меня:

Я жив одной тобой.

Мне вещим сердцем не сули

Несчастий никаких:

Судьба, подслушав их вдали,

Вдруг да исполнит их?

Вообрази: мы спим,

Разлука – сон и блажь;

Такой союз, как наш,

Вовек неразделим.

ПРОЩАНИЕ, ЗАПРЕЩАЮЩЕЕ ПЕЧАЛЬ

Как тот, кто жил по воле Божьей,

Отходит тихо, без обид, —

Так что склонившимся у ложа

Неясно: умер или спит, —

Так неизбежная разлука —

Не повод ссориться сейчас,

Не то предстанет наша мука

Непосвященным напоказ.

Когда земля разверзнет бездны,

Погибнем все среди огней,

Но нас не сгубит свод небесный,

Дрожа вдали куда грозней.

Любви любовников подлунных

Прощанья не преобороть, —

Ведь на ее душевных струнах

Играть умеет только плоть, —

Но взаимопроникновенье

Двух душ, связующее нас,

Превысив наше разуменье, —

Прочней, чем узы губ и глаз.

Двум душам, слившимся в такую

Одну, – разрыва не видать.

Так проволоку золотую

Хоть век тяни – не разорвать.

А будь их все же две – то будто

Как ножки циркуля вдвоем.

Твоя, недвижная как будто,

За мною движется тайком.

Твоя – иглою в центр вонзится,

И все ж, чем дальше в путь моя,

Тем ниже, внемля ей, кренится,

Моя назад, в свой рост – твоя.

Смотри не дрогни – час неровен, —

Мне нужно круги обогнуть;

Не дрогнешь – круг мой выйдет ровен,

Вернусь туда, где начал путь.

ПРОЩАНИЕ. О МОЕМ ИМЕНИ НА ОКОННОМ СТЕКЛЕ

1

Пусть имя на стекле окна

Магическим останется наказом.

Незыблемость любви да будет скреплена

Царапиной, оставленной алмазом.

А если этих букв твой не забудет взгляд,

Они алмазы Индий посрамят.

2

Да будет чистое стекло,

Как мысль моя, прозрачно пред тобою,

Чтоб самое тебя явить оно могло

Тебе самой – доподлинно тобою;

А если налетят нечистые мечты,

Взгляни: здесь буду я и, значит, ты.

3

Ведь ни единого штриха

Из тех, что здесь в мое сложились имя,

Вовек не смогут сдуть небесные меха,

Ни сдуть, ни смыть струями дождевыми, —

Останусь тем же самым, но целей вдвойне,

Коль мое имя будет здесь, в окне.

4

А не пойми иль не прими

Преподанного именем урока,

Представь тогда, что это череп мой с костьми,

И вспомни: страсть кратка, а смерть жестока;

Задумайся, на миг поверь: меня уж нет

И врос в окно мой мертвенный скелет.

5

Ведь все, что есть душа моя,

В тебя попало, словно в кущи рая, —

В тебе одной расту, и зрю, и мыслю я, —

И плоть, иной дороги и не зная, —

Вся плоть моя, вся кровь, вся плоть моя

и кровь, —

К тебе – своей душе – вернется вновь.

6

До возвращенья моего

Сумей сберечь, не рассыпая, тело,

Из имени все вновь и вновь слагай его.

Как воля звезд, значенье возымело

Магическое начертание двух слов, —

Таков был этот час: зенит миров.

7

Я начертал их в апогей

Отчаянья и страсти – в час прощальный.

Нет в мире им преград, они всего сильней.

Еще влюбленней и еще печальней

Ты стать должна, взглянув нечаянно сюда:

Я гибну ежедневно – плачь всегда.

8

Но если вздорною рукой

Окно ты распахнешь навстречу другу,

Чьи шутки тонкие иль кошелек тугой

Готовят мне недобрую услугу,

Ведь ими разум твой к неверности склонен, —

То мой Заступник будет оскорблен.

9

Твою рабу хитрец прельстит

Подарком пышным и младым слугою —

Та, изловчившись, письмецо тебе вручит,

Распишет негодяя как героя, —

Так пусть же в этот миг блеснет алмазный штрих,

Затмив притворный блеск в очах твоих.

10

Но если будет посему,

И приведешь измену в исполненье,

И сядешь за письмо любовное к нему,

И новый час назначишь в нетерпенье, —

Пусть в полузабытьи скользнет по стеклам

взгляд, —

И то же имя строчки повторят.

11

Ах нет! Пусть имя на стекле

Останется – но ничего не знача.

Я умираю, я мечусь в смертельной мгле, —

И то, что бормочу, едва не плача,

Не принимай всерьез – в попреках смысла нет.

Прости меня и мой предсмертный бред.

ТВИКНАМСКИЙ САД

В тумане слез, печалями обвитый,

Я в этот сад вхожу, как в сон забытый;

И вот – к моим ушам, к моим глазам

Стекается живительный бальзам,

Способный залечить любую рану;

Но монстр ужасный, что во мне сидит,

Паук любви, который все мертвит,

В желчь превращает даже божью манну;

Воистину здесь чудно, как в Раю, —

Но я, предатель, в Рай привел змею.

Уж лучше б эти молодые кущи

Смял и развеял ураган ревущий!

Уж лучше б снег, нагрянув с высоты,

Оцепенил деревья и цветы,

Чтобы не смели мне в глаза смеяться!

Куда теперь укроюсь от стыда?

О Купидон, вели мне навсегда

Частицей сада этого остаться,

Чтоб мандрагорой горестной стонать

Или фонтаном у стены рыдать!

Пускай тогда к моим струям печальным

Придет влюбленный с пузырьком хрустальным,

Он вкус узнает нефальшивых слез,

Чтобы подделку не принять всерьез

И вновь не обмануться так, как прежде;

Увы! судить о чувствах наших дам

По их коварным клятвам и слезам

Труднее, чем по тени об одежде.

Из них одна доподлинно верна, —

И тем верней меня убьет она!

НА ПРОЩАНИЕ. О КНИГЕ

Изволь, мой друг, я расскажу тебе,

Как можешь ты разлуку обмануть

И скарб изъятых радостей вернуть,

Досадной нашей досадив судьбе,

Сивиллу посрамить —

И славою затмить

Ту, что смогла Пиндара победить,

И ту, кого с Луканом вместе чтут,

И ту, чей, говорят, Гомер присвоил труд!

Перечитай все письма, что прошли

Меж нами, проштудируй и составь

Историю любви, – чтоб, видя въявь

Такой пример, влюбленные нашли

В нем верный образец

Для праведных сердец,

Чтоб даже явный еретик и лжец

Смутился перед летописью той,

Таинственной, как мы, – возвышенно-простой.

Сей грандиозный, как ни назови —

Завет иль Свод, – сей нерушимый том

Замкнутый смысла тайного ключом,

Каноном станет для жрецов любви;

Пусть варвары придут

И города сметут! —

Когда окончится година смут,

Учиться будут по твоим словам

Планеты – музыке, и ангелы – стихам.

Теолог мудрый, сиречь Богослов,

Найдет в них клад взыскуемых чудес,

Стремясь к бездонной высоте небес

От пыльных мира четырех углов, —

Иль снисходя до тех,

Чей взор туманит грех,

Даст образ веры, явственный для всех,

Что нам являет Красота сама —

Любви святой престол в обители Ума.

В сей книге стряпчий, сиречь Адвокат,

Найдет подвохов и уловок тьму —

Урок, судьбой преподанный тому,

Кто по бумаге мнит, что он богат,

И верует в залог

Ласк и лукавых строк:

Ему ведь, недоучке, невдомек,

Что вверил он честь, пыл и все мечты

Химерам, чьи слова, как их сердца, пусты.

Здесь государственный способен муж

(Коль грамотен) найти свой интерес:

Любовь, как и правленье, темный лес,

Равно опасны оба, и к тому ж

Нельзя ни там, ни тут

Хотя б на пять минут

Дать слабину – тотчас тебя сомнут.

Итак, пускай узрит министр иль князь

Ничтожество свое, в сей фолиант вперясь.

Любовь – такая высота для нас:

Считай, я для разбега отступил.

Присутствие испытывает пыл

Любви, отсутствие – ее запас.

Чтоб вызнать широту,

Мы яркую звезду

Берем, – но чтоб измерить долготу,

Затменье солнца нужно и часы:

Стерпи, и мы уйдем из темной полосы.

ПРОЩАНИЕ. О СЛЕЗАХ

Я слезы лью.

Прощанья слезы льет и льет влюбленный.

Твое лицо чеканит слез дублоны —

Твои черты в слезах я узнаю.

Как спелый плод,

Слеза падет —

Плод горя и прообраз горшей муки.

Падет слеза – ты в ней, в слезе разлуки.

И я, и ты – ничто, едва разжали руки.

На шар слепой

По трафарету нанести попробуй

Хоть Африку, хоть Азию с Европой —

Вмиг из слепого шара стал – земной.

Так каждый раз

Слеза из глаз

Вмещает целый мир, тобой творимый;

Пока, моим вослед, из глаз любимой

Не хлынет слез прилив, весь мир сметая зримый.

Вдвойне Луна!

Не потопи меня в хрустальной сфере!

Смерть не наплачь мне, на худом примере

Не научи волну с морского дна:

Урок ветрам

Не нужен там,

Где буря нас и так не забывает.

Вздох расставанья гибелен бывает:

Кто горше плачет, тот другого убивает.

ЛИХОРАДКА

Не умирай! – иначе я

Всех женщин так возненавижу,

Что вкупе с ними и тебя

Презреньем яростным унижу.

Прошу тебя, не умирай! —

С твоим последним содроганьем

Весь мир погибнет, так и знай,

Ведь ты была его дыханьем.

Лишен тебя, своей души,

Останется он разлагаться,

Как труп в кладбищенской тиши,

Где люди-черви копошатся.

Схоласты спорят до сих пор:

Спалит наш мир какое пламя?

О мудрецы, оставьте спор,

Сей жар проклятый – перед вами.

Но нет! не смеет боль терзать

Так долго – ту, что стольких чище;

Не может без конца пылать

Огонь – ему не хватит пищи.

Как в небе метеорный след,

Хворь минет вспышкою мгновенной,

Твои же красота и свет —

Небесный купол неизменный.

О мысль предерзкая – суметь

Хотя б на час, безмерно краткий,

Вот так тобою овладеть,

Как этот приступ лихорадки!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Она мертва; а так как, умирая,

Все возвращается к первооснове,

А мы основой друг для друга были

И друг из друга состояли,

То атомы ее души и крови

Теперь в меня вошли, как часть родная,

Моей душою стали, кровью стали

И грозной тяжестью отяжелили.

И все, что мною изначально было

И что любовь едва не истощила:

Тоску и слезы, пыл и горечь страсти —

Все эти составные части

Она своею смертью возместила.

Хватило б их на много горьких дней;

Но с новой пищей стал огонь сильней.

И вот, как тот правитель,

Богатых стран соседних покоритель,

Который, увеличив свой доход,

И больше тратит, и быстрей падет,

Так – если только вымолвить посмею —

Так эта смерть, умножив свой запас,

Меня и тратит во сто крат щедрее,

И потому все ближе час,

Когда моя душа, из плена плоти

Освободясь, умчится вслед за ней:

Хоть выстрел позже, но заряд мощней,

И ядра поравняются в полете.

НОЧНАЯ ПЕСНЬ В ДЕНЬ СВЯТОЙ ЛЮСИИ

Ты полночь года, мрачная Люсия, —

На семь часов выходит солнце днем —

Не грозный огнь таится в нем,

А только сполохи пустые.

Животворящий сок

Иссяк, и хладный труп земли иссох,

А жизнь свернулась пологом у ног.

Но мир угасший кажется живее

Пред мною – эпитафией своею.

Любовник будущий, смотри, каков я,

И вспомни в час, как будешь ты влюблен —

Я прах, который претворен

Алхимиком, сиречь Любовью.

Смотри, сколь мощен тот,

Кто квинтэссенцию воссоздает

Из тьмы, утрат, отсутствий и пустот.

Я им убит – и воскрешен, однако,

Из несуществованья, смерти, мрака.

Другим дана душа, и дух, и тело —

Все элементы мира слиты в них.

Стать кладбищем пустот немых

Мне одному любовь велела.

Мы плакали вдвоем —

Мир был похож на бурный водоем;

В два Хаоса, пылающих огнем,

Ревнивая нас обращала мука;

Бессмертных душ лишала нас разлука.

Я – эликсир, из ничего созданный,

Когда она (возможно ли?) мертва.

Адамов сын и зверь, трава

И червь, и камень бездыханный

Способны и любить

И ненавидеть. Всех связует нить,

Любой владеет чем-то, дабы жить.

И даже тень от некого предмета

Ложится, и немыслима без света.

Но я Ничто, и солнце мне не встанет.

Любовник будущий, когда в свой срок

Светило меньшее воспрянет

И в полночь вступит в Козерог,

Не трать напрасно дней;

Моя ж любовь в обители своей

Пирует, и, готовясь к встрече с ней,

Вигилией, Кануном назову я

Полночный час и полночь годовую.

ЦВЕТОК

Тебе и невдогад,

Цветок, что здесь родился

И на моих глазах семь дней подряд

Тянулся, расцветал и вверх стремился,

Теплу и блеску солнечному рад, —

Но невдогад

Тебе, что грянут заморозки скоро

И венчик твой умчится с грудой сора.

Тебе и невдогад,

Смешное сердце, – как синица,

Влетевшая в чужой, запретный сад,

Мечтая здесь навеки поселиться:

Мол, песенки мои хозяйке льстят, —

Но невдогад

Тебе, что завтра утром на рассвете

Покинуть нам придется кущи эти.

И что ж? Мучитель мой,

Ты заявляешь мне с насмешкой:

Пора – так отправляйся, дорогой,

А я останусь: мне какая спешка?

Пускай друзья в столице ублажат

Твой слух и взгляд,

А также вкус разнообразьем лестным;

Что тебе сердце на пиру телесном?

Ты остаешься? – пусть!

Прощай; но поумерь стремленья;

Знай: просто сердце, боль его и грусть,

Для женщин – нечто вроде привиденья:

Вещь странная, без вида и примет;

Иной предмет

Приставить к делу им поможет опыт;

Но что им сердца любящего ропот!

Увидимся опять

Там, в Лондоне, дней через двадцать;

Успею я румянец нагулять

От вас вдали; счастливо оставаться.

Явись же к сроку по моим следам:

Тебя отдам

Я только той, какая б восхотела

Меня всего – души моей и тела.

АГАТОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ

Ты черен, как моя тоска,

И хрупок, как любовь ее хрупка, —

Двух супротивных наших свойств причудливый

тайник:

Храниться можешь век, сломаться – вмиг.

О, почему ты не сродни

Венчальным кольцам? Все-таки они

Любовь скрепляют веществом, что тверже

и ценней,

Чем ты, поделка модных кустарей.

И все ж укрась мизинец мой,

С ее большого пальца дар благой!

Живи со мной, ведь та, что свой обет разбить

смогла,

Уж верно, и тебя б не сберегла.

БОЖЕСТВО ЛЮБВИ

Хотел бы дух любовника призвать я,

Что до рожденья Купидона жил.

Знавал ли он столь низкое занятье:

Вздыхать о той, которой он не мил?

А нынче мы – ни шагу от завета

Божка жестокого: сему примета,

Что сам люблю я без ответа.

Для этого ль мальчишку обучали?

Его заботой было – распознать

Двух душ взаимный пламень и вначале

Друг к дружке их умело подогнать,

Загладить и приладить: только это!

Не мог он и помыслить, чтобы где-то

Любовь осталась без ответа.

Но возгордился деспот малолетний —

В Юпитеры, как видно, метит он:

И страсть, и гнев, размолвки, письма, сплетни, —

Всем ведает отныне Купидон.

О, был бы он низвергнут, сжит со света —

Божок, чья власть столь многими воспета, —

Я не любил бы без ответа!

Но богохульствовать, пока он в силе,

Не стану, чтоб не вызвать худших бед:

Меня лишить любви он может – или

Ее принудит полюбить в ответ,

Но страсть такая – хуже пустоцвета:

Подделка, что душою не согрета!

Уж лучше пытка без ответа.

РАЗБИТОЕ СЕРДЦЕ

Он целый час уже влюблен

И цел еще? Не верь бедняге!

Любовью был бы он спален

Быстрей, чем хворост при хорошей тяге.

Ну кто в рассказ поверит мой,

Что год я проболел чумой?

Кто видел, в здравом находясь рассудке,

Чтоб бочка с порохом горела сутки?

Нет худшей доли, чем попасть

К любви в безжалостные руки:

Она не забирает часть

От сердца, как берут иные муки, —

Она сжирает целиком,

Как щука, нас одним глотком,

Бьет наповал и косит ряд за рядом,

Как из мортир со сдвоенным зарядом.

Не так же ль точно, посуди,

Любовь со мною расквиталась?

К тебе я сердце нес в груди,

А после нашей встречи что с ним сталось?

Будь у тебя оно – в ответ

Твое смягчилось бы. Но нет!

Любовь его по прихоти нежданной

Швырнула об пол, как сосуд стеклянный.

Но так как полностью в ничто

Ничто не может обратиться,

Осколков тысяча иль сто

В моей груди сумели разместиться.

В обломке зеркала – черты

Все те же различаешь ты;

Обломкам сердца ведомы влеченья,

Восторг и грусть… Но не любви мученья.

ТРОЙНОЙ ДУРАК

Я дважды дурнем был:

Когда влюбился и когда скулил

В стихах о страсти этой;

Но кто бы ум на глупость не сменил,

Надеждой подогретый?

Как опресняется вода морей,

Сквозь лабиринты проходя земные,

Так, мнил я, боль души моей

Замрет, пройдя теснины стиховые:

Расчисленная скорбь не так сильна,

Закованная в рифмы, не страшна.

Увы! к моим стихам

Певец, для услажденья милых дам,

Мотив примыслил модный —

И волю дал неистовым скорбям,

Пропев их принародно.

И без того Любви приносит стих

Печальну дань; но песня умножает

Триумф губителей моих

И мой позор тем громче возглашает.

Так я, перемудрив, попал впросак:

Был дважды дурнем – стал тройной дурак.

ПИЩА ЛЮБВИ

Амур мой погрузнел, отъел бока,

Стал неуклюж, неповоротлив он;

И я, приметив то, решил слегка

Ему урезать рацион,

Кормить его умеренностью впредь —

Неслыханная для Амура снедь!

По вздоху в день – вот вся его еда,

И то: глотай скорей и не блажи!

А если похищал он иногда

Случайный вздох у госпожи,

Я прочь вышвыривал дрянной кусок:

Он черств и станет горла поперек.

Порой из глаз моих он вымогал

Слезу, – и солона была слеза;

Но пуще я его остерегал

От лживых женских слез: глаза,

Привыкшие блуждать, а не смотреть,

Не могут плакать, разве что потеть.

Я письма с ним марал в единый дух,

А после – жег! Когда ж ее письму

Он радовался, пыжась, как индюк, —

Что пользы, я твердил ему,

За титулом, еще невесть каким,

Стоять наследником сороковым?

Когда же эту выучку прошел

И для потехи ловчей он созрел,

Как сокол, стал он голоден и зол:

С перчатки пущен, быстр и смел,

Взлетает, мчит и с лету жертву бьет!

А мне теперь – ни горя, ни забот.

ЗАВЕЩАНИЕ

Пока дышу, сиречь пред издыханьем,

Любовь, позволь, я данным завещаньем

Тебе в наследство слепоту отдам

И Аргусу – глаза, к его глазам;

Язык дам Славе, уши – интриганам,

А слезы – горьким океанам.

Любовь, ты учишь службу несть

Красе, которой слуг не перечесть,

И одарять лишь тех, кому богатства не известь.

Кометам завещаю постоянство,

Придворным – верность, праведникам —

чванство;

Иезуиту – лень и простоту,

Недвижность и задумчивость – шуту;

Объездившим полмира – молчаливость,

И Капуцину – бережливость.

Любовь, меня ты гонишь вспять

К любимой, что меня не жаждет знать,

И учишь одарять лишь тех, кто дар не в силах

взять.

Дарю учтивость университетским

Студентам, добродетельность – немецким

Сектантам и отступникам; засим

Пусть набожность мою воспримет Рим;

Голодной солдатне дарю смиренье

И пьяным игрокам – терпенье.

Любовь, ты учишь круглый год

Любить красу, для коей я – урод,

И одарять лишь тех, кто дар насмешкою почтет.

Друзьям я имя доброе оставлю,

Врагов трудолюбивостью ославлю;

Философам сомненья откажу,

Болезни – лекарям и кутежу;

Природе – все мои стихотворенья,

Застолью – острые реченья.

Любовь, ты мнишь меня подбить

Любимую вторично полюбить

И учишь так дарить, чтоб дар сторицей

возвратить.

По ком звонит сей колокол, горюя, —

Курс анатомии тому дарю я;

Нравоученья отошлю в Бедлам,

Медали дам голодным беднякам;

Чужбине кто судьбу свою поручит —

Английский мой язык получит.

Любовь, ты учишь страсти к ней,

Дарящей только дружбою своей, —

Так что ж, и я дарю дары, которых нет глупей.

Довольно! Смерть моя весь мир карает,

Зане со мной влюбленность умирает;

Красам ее цена отныне – прах,

Как злату в позабытых рудниках;

И чарам втуне суждено храниться,

Как солнечным часам в гробнице.

Любовь, ты приводила к той,

Что, презирая, нас гнала долой,

И учишь сразу погубить – ее и нас с тобой.

ПАГУБА

Когда умру, невесть с какой причины,

Врачи, во имя медицины,

Разрежут труп и, по частям членя,

Найдут твой Образ в сердце у меня.

И вдруг – всех, кто столпился рядом,

Сразит каким-то страшным ядом,

И – торжествуй! – над жертвою моей

Восстанет трупов новый Мавзолей.

К чему тебе сей Монумент неправый?

Когда и впрямь ты жаждешь славы,

Убей чудовище, что сторожит

Твой сад, – Презренье – и колдунью Стыд;

Сожги, как готы и вандалы,

Все хроники и все анналы

Своих побед, чтоб силы уравнять,

И без подмог убей меня опять.

Я тоже мог призвать на помощь

Таких гигантов и чудовищ,

Как Постоянство (до скончанья лет)

И Скрытность, – только в них мне проку нет.

Мощь истинную обнаружа,

Будь женщиной, отбрось оружье

И знай: когда солдат прекрасный наг,

Пред ним сраженным ляжет всякий враг.

ПРИЗРАК

Когда убьешь меня своим презреньем,

Спеша с другим предаться наслажденьям,

О, мнимая весталка! – трепещи:

Я к ложу твоему явлюсь в ночи

Ужасным гробовым виденьем,

И вспыхнет, замигав, огонь свечи.

Напрасно станешь тормошить в испуге

Любовника; он, игрищами сыт,

От резвой отодвинется подруги

И громко захрапит;

И задрожишь ты, брошенная всеми,

Испариной покрывшись ледяной,

И призрак над тобой

Произнесет… Но нет, еще не время! —

Не воскресить отвергнутую страсть;

Так лучше мщением упиться всласть,

Чем, устрашив, от зла тебя заклясть.

АМУР-РОСТОВЩИК

За каждый день, что ссудишь мне сейчас,

И каждый час —

Тебе, сквалыжный бог, верну я десять,

Когда, седой, устану куролесить.

Ну, а пока позволь мне, сняв узду,

Скакать, ценя не лошадь, а езду,

И, дам смешав, не помнить на ходу,

С какой иду.

Соперника письмо перехватив,

Позволь порыв

Мне не сдержать и загодя явиться,

Чтоб обе – и служанка, и девица —

Остались с прибылью. Мой вкус не строг:

Цыпленок сельский, светский пирожок

И бланманже придворное – мне впрок

И в самый сок.

Так, по рукам! Когда ж я стану стар,

Зажги пожар

В развалине, и пусть плачу впервые

Стыдом и мукой за грехи былые.

Тогда взыщи, жестокий кредитор,

Мои долги с лихвой; до тех же пор

Избавь меня от застящих простор

Любовных шор!

СДЕЛКА С АМУРОМ

Что ты за бес, Амур! Любой другой

За душу дал бы, хоть недорогой,

Но выкуп; скажем, при дворе

Дают хоть роль дурацкую в игре

За душу, отданную в плен;

Лишь я, отдавши все, взамен

Имею шиш (как скромный джентльмен).

Я не прошу себе каких-то льгот,

Особенных условий и щедрот;

Не клянчу, говоря всерьез,

Патента на чеканку лживых слез;

И радостей, каких невесть,

Не жду – на то другие есть,

В любимчики Любви к чему мне лезть!

Дай мне, Амур, свою лишь слепоту,

Чтоб, ежели смотреть невмоготу,

Я мог забыть, как холодна

Любовь, как детски взбалмошна она,

И чтобы раз и навсегда

Спастись от злейшего стыда:

Знать, что она все знает, – и горда.

А коль не дашь мне ничего, – резон

И в этом есть. Упрямый гарнизон,

Что вынудил врага стрелять,

Кондиции не вправе выставлять.

Строптивец заслужил твой гнев:

Я ждал, ворота заперев, —

И сдался, только лик Любви узрев.

Сей Лик, что может тигра укротить,

В прах идолы язычников разбить,

Лик, что исторгнет чернеца

Из кельи, а из гроба – мертвеца,

Двух полюсов растопит лед,

В пустынях грады возведет —

И в недрах гор алмазный створ пробьет!

Ты прав, Амур! Коль должен быть мятеж

Наказан, то казни меня, разрежь —

И тем пример наглядный дай

Грядущим бунтарям; но не пытай

Заране, коли бережешь

Для опыта, и не корежь:

Науке труп истерзанный не гож.

БЕСКОНЕЧНОСТЬ ЛЮБВИ

Любовь, когда ты не вполне

Еще моя, то дело плохо:

Иссяк запас усердных клятв, и мне

Не выжать больше ни слезы, ни вздоха.

В твою любовь я весь свой капитал

Вложил: пыл, красноречье, вдохновенье,

Хотя и сам едва ли знал,

Какое обрету именье.

Коль часть его ты отдала тайком

Другому – в горьком случае таком

Мне не владеть тобою целиком.

А если даже целиком

Ты отдалась мне, – может статься,

Другой, меня прилежней языком

И кошельком, сумеет расстараться

И в сердце у тебя любовь взрастит

Которая (дитя чужого пыла),

Увы, мне не принадлежит

И в дарственную не входила.

Но и она уже моя, – зане

Земля твоя принадлежит лишь мне,

И все, что там взошло, мое вполне.

Но если все уже мое,

То жить ни холодно, ни жарко;

О, нет – любовь растет, и для нее

На всякий день я требую подарка.

Хоть, сердце ежедневно мне даря,

Меня ты этим больше обездолишь:

Таинственный закон Любви не зря

Гласит: кто дал, тот сохранил – всего лишь.

Давай же способ царственней найдем,

Чтоб, слив сердца в один сердечный ком,

Принадлежать друг другу целиком!

ЛЕКЦИЯ О ТЕНИ

Постой – и краткой лекции внемли,

Любовь моя, о Логике любви.

Вообрази: пока мы тут, гуляя,

С тобой беседовали, дорогая,

За нашею спиной

Ползли две тени, вроде привидений;

Но Полдень воссиял над головой —

Мы попираем эти тени.

Вот так, пока Любовь еще росла,

Она невольно за собой влекла

Оглядку, страх; а ныне – тень ушла.

То чувство не достигло Апогея,

Что кроется, чужих очей робея.

Но если вдруг Любовь с таких высот,

Не удержавшись, к западу сойдет,

От нас потянутся иные тени,

Склоняющие душу к перемене.

Те, прежние, других

Морочили, а эти, как туманом

Сгустившимся, нас облекут самих

Взаимной ложью и обманом.

Когда Любовь клонится на закат,

Все дальше тени от нее скользят —

И скоро, слишком скоро день затмят.

Любовь растет, пока в Зенит не станет,

А минет Полдень – сразу Ночь нагрянет.

НАСЛЕДСТВО

Когда я умер, дорогая

(Сие бывает каждый раз,

Будь дважды или трижды в час,

Когда тебя я покидаю),

В последний миг, припоминаю,

Когда смертельный хлад меня сотряс,

Я дал себе (другому) на прощанье

Наказ – мое исполнить завещанье.

Хрипя, пред смертью я признался,

Что сам во всем был виноват,

И завещал тебе – не клад,

Но сердце – и на том скончался.

Увы, кругом я обыскался,

Вскрыл ту укладку, где сердца хранят,

Но ничего там не лежало боле:

О стыд – смошенничать в последней воле!

А впрочем, что-то отыскалось;

Вид показался мне знаком, —

Румяное, – хотя с бочком;

Ничье, – хоть многим обещалось;

Щеглами и дроздами малость

Поклёвано; но в случае таком

Сгодится, чтоб его послать в замену;

Оно – твое! ему я знаю цену.

ЛЮБОВЬ ПОД ЗАМКОМ

Бывают такие мужья-тираны,

Что сами не стойки и неверны,

А все досады и все обманы

Относят только на счет жены.

И ставят для жен

Всюду заслон,

Ни шагу в сторону – их закон.

Возможно ль солнцу, луне и звездам

Велеть: не всем вы должны светить,

Иль вольных птиц рассадить по гнездам

И резвость крылатую запретить?

В природе нету

Такого запрета:

За что же нам наказанье это?

Как можно прекрасный корабль торговый

Лишить приключений и новых встреч,

Стеной огораживать сад плодовый

И псами его урожай стеречь?

Добро мы творим,

Когда многих дарим,

А жадность – она ни себе, ни другим.

ПЕРВОЦВЕТ

Написано в Монтгомери на холме, где стоит замок

Тут, на верху холма,

Цветов такая тьма,

Что если прыснет дождь – любой дождинке

Достанется по крохотной корзинке;

Их, словно манну, кто-то раскрошил

По лугу; каждый скат вместил

Свою Галактику светил,

Среди которых я брожу, тоскуя:

Ищу я примулу – но не такую,

Как все; я редкостной любви взыскую.

Какую предпочесть?

Четыре или шесть

Мне лепестков желанны? Коли меньше,

Чем женщина, любовь, то меньше женщин —

Лишь нуль один, коль больше – возбудит

Не пыл, что обожать велит,

А рвенье, с коим эрудит

Диковину природы изучает —

И то, и это больше отвращает,

Чем ложь, какая в женах нас прельщает.

Будь, первоцвет, таков,

С пятеркой лепестков,

Каков ты есть; пусть женщина гордится

Таинственной своею пятерицей,

Десятку невозможно превзойти,

Ты – половина десяти

И вправе обладать, учти,

Мужского пола половиной;

А раз наш пол един, – любым мужчиной

Владей, как повелитель наш единый.

ЛЮБОВЬ БЕЗ ПРИЧИНЫ

Так низко я еще не пал,

Чтоб докатиться до похвал

Ее глазам, ресницам, губкам

Иль воспарить к уму, к поступкам.

Пусть тот, кто сам себя познал,

На этом основаньи хрупком

Любви возводит Мавзолей:

Кто знает цель и верен ей,

Тот промахнется тем верней.

Мы можем подлинно сказать,

Что совершенство описать

Никак нельзя без негатива.

Любовь моя – такое диво:

Не спорьте – вам не угадать —

Но, коль размыслить справедливо,

«Нет» больше совершит, чем «да»:

Тот, кто не целит никуда,

Не промахнется никогда.

ОБЩИНА

Природа нам закон дала:

Любить добро, бежать от зла;

Но есть ни злое, ни благое, —

Что ни любить, ни презирать,

А можно просто выбирать:

Сперва – одно, потом – другое.

Когда бы женщина была

Сосудом блага или зла,

Любовь была бы делом длинным.

Но ничего такого нет,

Они не в пользу, не во вред,

А на потребу созданы нам.

Будь в них добро, о том не знать

Мы б не могли, – добро видать,

Как дуб зеленый, отовсюду;

Будь зло – сгубило бы давно

Весь человечий род оно:

В них, значит, ни добра, ни худа.

Они – плоды у нас в саду,

Мы их срываем на ходу,

Рассматриваем и кусаем;

И перемена блюд – не грех,

Ведь дорог ядрышком орех,

Ну, а скорлупку мы бросаем.

ПОСЛАНИЕ

Верни глаза мои обратно —

Ты их брала не безвозвратно!

Но навидались столько лжи,

Ужимок льстивых

И слез фальшивых —

Увы! – они

За эти дни,

Что их пока попридержи.

Верни и сердце… Было дома

Ему притворство незнакомо.

Но, наущенное тобой

Юлить, ломаться,

Лгать, издеваться,

Клятв не держать, —

Пускай опять

Не возвращается домой.

Нет! Все назад верни скорее,

Чтоб видеть ложь я мог яснее

И рад был, что и ты беды

Не избежала,

И все мечтала

Лишь об одном —

О нем, о том,

Кто был и льстив, и лжив, как ты!

ПЕСНЯ

Трудно звездочку поймать,

Если скатится за гору;

Трудно черта подковать,

Обрюхатить мандрагору,

Научить медузу петь,

Залучить русалку в сеть,

И, старея,

Все труднее

О прошедшем не жалеть.

Если ты, мой друг, рожден

Чудесами обольщаться,

Можешь десять тысяч ден

Плыть, скакать, пешком скитаться;

Одряхлеешь, станешь сед

И поймешь, объездив свет:

Много разных

Дев прекрасных,

Только верных в мире нет.

Если встретишь, напиши —

Тотчас я пущусь по следу!

Или, впрочем, не спеши:

Никуда я не поеду.

Кто мне клятвой подтвердит,

Что, пока письмо летит,

Да покуда

Я прибуду,

Это чудо – устоит?

НЕРАЗБОРЧИВОСТЬ

Мне все равно, кого любить;

Будь она пышнотела или суха, как палка,

Бойкая горожанка или провинциалка,

Может блондинкой или смуглянкой быть;

Вечно в слезах, как губка,

Или в пылу, как трубка,

Лишь бы не однолюбка,

Лишь бы не преданная голубка, нет! —

Боже, избавь от этих бед.

Или так манит вас покой?

Или вы все пороки старые истощили?

Иль матерей уроки в детстве не доучили?

Или боитесь верности вы мужской?

Нет, не покой нам нужен,

Суженый слишком сужен;

Меньше, чем пара дюжин, —

Слишком выходит постный ужин, ах! —

В узенькой клетке чиж зачах.

Так я на лютне бренчал, чудак;

Песню мою Венера походя услыхала,

Горестно изумилась и вознегодовала;

Но, убедившись, что все и вправду так,

Молвила: точно, эти

Еретики на свете

Есть, и у них в предмете

Верность, но эти коварные сети – ложь!

Верных влюбленных не найдешь.

ЖЕНСКОЕ ПОСТОЯНСТВО

Любя день целый одного меня,

Что ты назавтра скажешь, изменя?

Что мы уже не те – и нет закона

Придерживаться клятв чужих?

Иль, может быть, опротестуешь их,

Как вырванные силой Купидона?

Иль скажешь: разрешенье брачных уз —

Смерть, а подобье брака – наш союз —

Подобьем смерти может расторгаться,

Сном? Иль заявишь, дабы оправдаться,

Что для измен ты создана

Природой – и всецело ей верна?

Какого б ты ни нагнала туману,

Как одержимый, спорить я не стану;

К чему мне нарываться на рога?

Ведь завтра я и сам пущусь в бега.

ИДЕАЛЬНЫЙ ПРЕДМЕТ

Я не могу любить того,

Кто влюбчив чересчур;

Любовь – неволя для него,

Тиран ему – Амур.

Но и разборчивых особ

Любить – опасный труд;

Такой легко изменит, чтоб

Отведать новых блюд.

Душе претит тот верхогляд,

Кто лишь к красоткам льнет;

Но если кто уродке рад,

Тот сам в душе – урод.

Я остряков не выношу,

Их желчь несносна мне;

Но и болванов попрошу

Держаться в стороне.

Богач подарками скует

И сделает рабой;

Но много ль проку от свобод,

Коль кавалер скупой?

Кого же выбрать из мужчин,

Без страха полюбя?

Всего надежней – без причин —

Любить саму себя.

АЛХИМИЯ ЛЮБВИ

Кто в руднике Любви рыл глубже моего,

Тот скажет, где там скрыто волшебство.

А я любил душой и телом,

Но скоротай хоть век за этим делом —

На приисках Любви не сыщешь ничего:

Там надувательство сплошное.

Алхимики, мошенничая, чтут

Чреватый золотом сосуд,

А все живут с пустой мошною —

К лицу ли нам старание смешное?

Ведь наших упований средоточье —

Любовь – лишь зимний холод летней ночью.

Бессмысленной возне готовы мы принесть

Свободу в жертву, время, деньги, честь.

Да что это за радость, если ею

Натешиться – и моему лакею

И мне – дано равно? Как это перенесть?

А если кто-нибудь поклялся,

Что любит душу, а не плоть,

То вразуми его Господь, —

Несчастный просто обознался:

Осанной шум кабацкий показался.

Ведь женщины как мумии – наружно

Красивы, но решительно бездушны!

ПРОЩАНИЕ С ЛЮБОВЬЮ

Любви еще не зная,

Я в ней искал неведомого рая,

Я так стремился к ней,

Как в смертный час безбожник окаянный

Стремится к благодати безымянной

Из бездны темноты своей:

Незнанье

Лишь пуще разжигает в нас желанье,

Мы вожделеем – и растет предмет,

Мы остываем – сводится на нет.

Так жаждущий гостинца

Ребенок, видя пряничного Принца,

Готов его украсть;

Но через день желание забыто,

И не внушает больше аппетита

Обгрызенная эта сласть;

Влюбленный,

Еще недавно пылко исступленный,

Добившись цели, скучен и не рад,

Какой-то меланхолией объят.

Зачем, как Лев и Львица,

Не можем мы играючи любиться?

Печаль для нас – намек,

Чтоб не был человек к утехам жаден,

Ведь каждая нам сокращает на день

Отмеренный судьбою срок;

А краткость

Блаженства и существованья шаткость

Опять в нас подстрекают эту прыть —

Стремление в потомстве жизнь продлить.

О чем он умоляет,

Смешной чудак? О том, что умаляет

Его же самого, —

Как свечку, жжет, как воск на солнце, плавит,

Пока он обольщается и славит

Сомнительное божество.

Подальше

От сих соблазнов, их вреда и фальши! —

Но Змея грешного (так он силен)

Цитварным семенем не выгнать вон.

БЛОХА

Взгляни и рассуди: вот блошка;

Куснула, крови выпила немножко,

Сперва – моей, потом – твоей,

И наша кровь перемешалась в ней.

Какое в этом прегрешенье?

Где тут бесчестье и кровосмешенье?

Пусть блошке гибель суждена —

Ей можно позавидовать: она

Успела радости вкусить сполна!

О погоди, в пылу жестоком

Не погуби три жизни ненароком:

Здесь, в блошке – я и ты сейчас,

В ней храм и ложе брачное для нас;

Наперекор всему на свете

Укрылись мы в живые стены эти.

Ты смертью ей грозишь? Постой!

Убив блоху, убьешь и нас с тобой:

Ты не замолишь этот грех тройной.

Упрямица! Из прекословья

Взяла и ноготь обагрила кровью.

И чем была грешна блоха —

Тем, что в ней капля твоего греха?

Казнила – и глядишь победно:

Кровопусканье, говоришь, не вредно.

А коли так, что за беда?

Прильни ко мне без страха и стыда:

В любви моей тем паче нет вреда.

ПРОКЛЯТИЕ

Будь проклят, кто прознает иль помянет

Моей любимой имя! Пусть, влеком

Влекущейся за кошельком,

Он шлюхи домогаться станет,

Что всех врагов его в кровать заманит!

Пусть он казнится, презираем той,

Что всех презренней, – под ее пятой,

В клещах стыда и похоти слепой.

Пусть страсть его до умопомраченья,

А корчи до подагры доведут!

Пусть над собой вершит он суд

Не за грехи: не в них мученье,

Но в том, сколь мерзостен предмет влеченья.

Кровосмешеньем осквернив постель,

Пусть чахнет он, качая колыбель

Младенца, что лишил его земель.

Пускай во сне он против государства

Злоумышляет, а спросонья сам

Себя предаст – и сыновьям

(Исчадьям женского коварства)

Оставит лишь бесчестье да мытарства.

Или нахлебники, страшней гиен,

Пусть так его терзают, что взамен

К обрезанным решит он сдаться в плен!

Вся желчь дуэний, вся худая слава

Картежников, весь смертоносный яд,

Что травы с тварями таят,

Тиранов тайная отрава

И зло пророчеств, – вот моя расправа,

Которая проклятьем пасть должна

На нечестивца! Если ж то жена —

Самой природой проклята она.

Элегии

РЕВНОСТЬ

Вот глупо! Ты желаешь стать вдовой

И тем же часом плачешься, что твой

Супруг ревнив. Когда б на смертном ложе

С распухшим чревом, с язвами на коже

Лежал он, издавая горлом свист

Натужно, словно площадной флейтист,

Готовясь изблевать и душу с ядом

(Хоть в ад, лишь бы расстаться с этим адом),

Под вой родни, мечтающей к тому ж

За скорбь свою урвать хороший куш, —

Ты б веселилась, позабыв недолю,

Как раб, судьбой отпущенный на волю;

А ныне плачешь, видя, как он пьет

Яд ревности, что в гроб его сведет!

Благодари его: он так любезен,

Что нам и ревностью своей полезен.

Она велит нам быть настороже:

Без удержу не станем мы уже

Шутить в загадках над его уродством,

Не станем предаваться сумасбродствам,

Бок о бок сидя за его столом;

Когда же в кресле перед очагом

Он захрапит, не будем, как доселе,

Ласкаться и скакать в его постели.

Остережемся! ибо в сих стенах

Он – господин, владыка и монарх.

Но если мы (как те враги короны,

Что отъезжают в земли отдаленны

Глумиться издали над королем)

Для наших ласк другой приищем дом, —

Там будем мы любить, помех не зная,

Ревнивцев и шпионов презирая,

Как лондонцы, что за Мостом живут,

Лорд-мэра или немцы – римский суд.

АНАГРАММА

Женись на Флавии, мой дорогой!

В ней сыщешь все, что было бы в другой

Прекрасным: не глаза ее, а зубы

Черны, как ночь; не грудь ее, а губы

Белей, чем алебастр; а нос – длинней

Ее, как перлы, редкостных кудрей;

Глаза – красней бесценного рубина;

И если взвод – не в счет, она невинна.

В ней есть все элементы красоты,

Ее лицом гордиться должен ты,

А не вникать, как именно смешалась

В твоей любезной с белизною алость.

В духах неважно, что за чем идет:

За амброй мускус иль наоборот.

И чем тебя смущает эта дама?

Она – красы небесной анаграмма!

Будь алфавит к перестановкам строг,

Мы б не смогли связать и пары строк.

Взять музыку: едва прелестной песней

Мы насладимся, как еще прелестней

Другой певец нам песню пропоет,

А сложена она из тех же нот.

Коль по частям твоя мадам похожа

На что-то, то она уже пригожа;

А если не похожа ни на что,

То несравненна, стало быть, зато.

Кто любит из-за красоты, тот строит

На зыбком основаньи. Помнить стоит,

Что рушится и гибнет красота, —

А этот лик надежен, как плита.

Ведь женщины, что ангелы: опасней

Падение – тому, кто всех прекрасней.

Для дальних путешествий шелк не гож,

Нужней одежда из дубленых кож.

Бывает красота землей бесплодной,

А пласт навоза – почвой плодородной.

Коль ты ревнив (затем, что грешен сам),

Жена такая – истинный бальзам

От всех тревог: ей не нужна охрана —

Тут испугается и обезьяна.

Как наводнений мутная вода

Фламандские хранила города

От вражьих армий, – так в отлучку мужа

Ее лицо, мужчин обезоружа,

Хранит ее от скверны. Рядом с ней

И мавр покажется куда светлей.

Немыслимо, что можно покуситься

На эту сласть: девицей мнят блудницу.

Рожай она – побьются об заклад,

Что это у нее кишки болят.

Сама покайся в блуде – не поверят,

Подумают: уродка лицемерит, —

Ведь даже чурка, взятая в кровать,

И та побрезгует ее чесать.

Она чудна? нелепа? превосходно!

Пригожая-то всякому пригодна.

НЕПОСТОЯНСТВО

Пусть верю клятве, делом подкрепленной,

Пусть, сам влюблен, встречаю взор влюбленный,

Пусть, изменив, ты любишь лишь сильней,

А все же я боюсь любви твоей.

Ведь женщина, подобно Дарованью,

Стремится к повсеместному признанью.

Поймаешь птицу, выпустишь – и вот

Она в других руках крылами бьет,

Прельстившись вновь уловками простыми. —

Природа женщин сделала такими. —

Всем женщины даны – но никому

В отдельности: ни мне и ни ему.

Блуд, непотребство, невоздержность – этим

В животном царстве лис и козлищ метим,

А женщинам, с их вольницей лихой

(Куда зверям!), – подай весь пол мужской.

Мы в путах, а они беспутны; в лодках,

Шальных, как ветр, гребцы сидят в колодках.

Заботливо ты высеешь зерно.

Оно взойдет – да только ли оно?

Дунай впадает в море – ну и что же?

Туда же Рейн, Евфрат и Волга вхожи.

Ты любишь и свободу, и меня —

Нельзя же так! Иль можно? Не кляня

Тебя, но только – женскую природу,

И мне не взять ли в правило свободу?

Сравнять с тобою счет?.. Мне жаль души!

Уж лучше ты за нас двоих греши!

Не то чтоб я монахом стал отныне,

Но к золотой склоняюсь середине:

Любить одну – обкрадывать себя,

Жить невозможно всех подряд любя.

Я домоседа назову беднягой,

Но это ли причина стать бродягой?

Стоячая вода всегда с гнильцой,

Но жажды не избудешь и морской!

А вот речная – так всегда мила мне:

Сейчас одни она милует камни,

А миг спустя – другие. Берега

Чредуются; чиста и недолга

Любовь ее; она непостоянна —

И тем прекрасна, радостна, желанна!

АРОМАТ

Единожды застали нас вдвоем,

А уж угроз и крику – на весь дом!

Как первому попавшемуся вору

Вменяют все разбои – без разбору,

Так твой папаша мне чинит допрос:

Пристал пиявкой старый виносос!

Уж как, бывало, он глазами рыскал —

Как будто мнил прикончить василиска;

Уж как грозился он, бродя окрест,

Лишить тебя изюминки невест

И топлива любви – то бишь наследства;

Но мы скрываться находили средства.

Кажись, на что уж мать твоя хитра, —

На ладан дышит, не встает с одра,

А в гроб, однако, все никак не ляжет:

Днем спит она, а по ночам на страже,

Следит твой каждый выход и приход;

Украдкой щупает тебе живот

И, за руку беря, колечко ищет;

Заводит разговор о пряной пище,

Чтоб вызвать бледность или тошноту —

Улику женщин, иль начистоту

Толкует о грехах и шашнях юных,

Чтоб подыграть тебе на этих струнах

И как бы невзначай в капкан поймать;

Но ты сумела одурачить мать.

Твои братишки, дерзкие проныры,

Сующие носы в любые дыры,

Ни разу, на коленях у отца,

Не выдали нас ради леденца.

Привратник ваш, крикун медноголосый,

Подобие Родосского Колосса,

Всегда безбожной одержим божбой,

Болван под восемь футов вышиной,

Который ужаснет и Ад кромешный

(Куда он скоро попадет, конечно), —

И этот лютый Цербер наших встреч

Не мог ни отвратить, ни подстеречь.

Увы, на свете уж давно привычно,

Что злейший враг нам – друг наш закадычный:

Тот аромат, что я с собой принес,

С порога возопил папаше в нос.

Бедняга задрожал, как деспот дряхлый,

Почуявший, что порохом запахло.

Будь запах гнусен, он бы думать мог,

Что то – родная вонь зубов иль ног;

Как мы, привыкши к свиньям и баранам,

Единорога почитаем странным, —

Так, благовонным духом поражен,

Тотчас чужого заподозрил он!

Мой славный плащ не прошумел ни разу,

Каблук был нем по моему приказу;

Лишь вы, духи, предатели мои,

Кого я так приблизил из любви,

Вы, притворившись верными вначале,

С доносом на меня во тьму помчали.

О выброски презренные земли,

Порока покровители, врали!

Не вы ли, сводни, маните влюбленных

В объятья потаскушек зараженных?

Не из-за вас ли прилипает к нам —

Мужчинам – бабьего жеманства срам?

Недаром во дворцах вам честь такая,

Где правят ложь и суета мирская.

Недаром встарь, безбожникам на страх,

Подобья ваши жгли на алтарях.

Коль врозь воняют составные части,

То благо ли в сей благовонной масти?

Не благо, ибо тает аромат,

А истинному благу чужд распад.

Все эти мази я отдам без блажи,

Чтоб тестя умастить в гробу… Когда же?!

ПОРТРЕТ

Вот мой портрет. Прими его. А твой,

Пускаясь в путь, несу в душе с собой.

Он тень моя, пока я жив. Тень с тенью,

Нас уравняет скорое успенье.

А если я вернусь – вернусь не тот:

Никто с портретом сходства не найдет.

Побит ветрами, иссечен волнами,

Ладони в кровь, все тело – шрам на шраме,

Мешок костей, поломанных не раз,

Соленые морщины возле глаз,

Лицо и грудь в щетине неопрятной,

И на руках пороховые пятна…

Но если твой поклонник упрекнет,

Что нравится тебе такой урод,

То подведи насмешника к портрету:

«Он был таков. Что скажете на это?

Унижена ль я только оттого,

Что свежести нет прежней у него,

Что шрамы на лице его? А может,

Он разлюбил? Нет? Что же вас тревожит?

Став старше, он не хуже стал ничуть.

В младенчестве любовь сосала грудь,

Теперь же обратилась к терпким винам,

Каких не пить изнеженным мужчинам».

ОТЛУЧЕНИЕ

Не так позволь служить тебе, как свора

Клиентов богачу, жирна и хвора,

Тоща и обещаньями сыта.

Не принимай меня и за шута,

Который славит дальние владенья

Монарха, несмотря на отпаденье

Владений этих. В перечне побед

Твоих я либо значусь, либо нет,

Но если значусь – значит, возглавляю

Его, а нет – в нем быть я не желаю.

Пока души моей ты не свела

На путь утех и вздохов без числа,

В чистилище сманив ее из тела, —

Быть ласковой и верной ты умела.

Так завлечет цветы водоворот —

И засосет; так бабочку влечет

К огню свечи – и крылышки сгорают;

Так Сатана в презренье забывает

Того, кого однажды совратил…

Когда я вижу, как весной взбурлил

Лесной ручей и, с мелодичным звоном

Или в молчанье, как бы полусонном,

Играет на груди у своего

С ним венчанного ложа – и его

Целует и без устали ласкает,

И вдруг, увидев берег, забывает,

И пенится, и норовит шагнуть

На новый берег, бросив прежний путь,

И с шумом налетает, и, в презренье,

В стремительном и резком завихренье,

Кидает русло прежнее сухим, —

Себя я руслом чувствую таким,

Тебя – ручьем коварным… Неужели

Ты хочешь, чтоб мечты перегорели

В отчаянья холодную золу

И злом пренебреженья мстил я злу?..

Тогда увижу новыми глазами

Я красоту твою, тогда червями

Твои ланиты мысленно увью,

Тогда в тебе открою смерть твою.

Тогда я отпаду от этой зримой

Красы, как целый мир отпал от Рима,

Тогда любовь на ненависть сменю,

Религии служенья изменю

И, принимая новое ученье,

Перенесу без муки отлученье.

ЛЮБОВНАЯ НАУКА

Дуреха! сколько я убил трудов,

Пока не научил, в конце концов,

Тебя – премудростям любви. Сначала

Ты ровно ничего не понимала

В таинственных намеках глаз и рук;

И не могла определить на звук,

Где дутый вздох, а где недуг серьезный;

Или узнать по виду влаги слезной,

Озноб иль жар поклонника томит;

И ты цветов не знала алфавит,

Который, душу изъясняя немо,

Способен стать любовною поэмой!

Как ты боялась очутиться вдруг

Наедине с мужчиной, без подруг,

Как робко ты загадывала мужа!

Припомни, как была ты неуклюжа,

Как то молчала целый час подряд,

То отвечала вовсе невпопад,

Дрожа и запинаясь то и дело.

Клянусь душой, ты создана всецело

Не им (он лишь участок захватил

И крепкою стеной огородил),

А мной, кто, почву нежную взрыхляя,

На пустоши возделал рощи рая.

Твой вкус, твой блеск – во всем мои труды;

Кому же, как не мне, вкусить плоды?

Ужель я создал кубок драгоценный,

Чтоб из баклаги пить обыкновенной?

Так долго воск трудился размягчать,

Чтобы чужая втиснулась печать?

Объездил жеребенка – для того ли,

Чтобы другой скакал на нем по воле?

СРАВНЕНИЕ

Как сонных роз нектар благоуханный,

Как пылкого оленя мускус пряный,

Как россыпь сладких утренних дождей,

Пьянят росинки пота меж грудей

Моей любимой, а на дивной вые

Они блестят, как жемчуга живые.

А гнусный пот любовницы твоей —

Как жирный гной нарвавших волдырей,

Как пена грязная похлебки жидкой,

Какую, мучаясь голодной пыткой,

В Сансере, затворившись от врагов,

Варили из ремней и сапогов,

Как из поддельной мутной яшмы четки

Или как оспы рябь на подбородке.

Головка у моей кругла, как свод

Небесный или тот прелестный плод,

Что был Парису дан, иль тот, запретный,

Каким прельстил нас бес ветхозаветный.

А у твоей – как грубая плита

С зарубками для носа, глаз и рта,

Как тусклый блин луны порой осенней,

Когда ее мрачат земные тени.

Грудь милой – урна жребиев благих,

Фиал для благовоний дорогих,

А ты ласкаешь ларь гнилой и пыльный,

Просевший холм, в котором – смрад могильный.

Моей любимой нежные персты —

Как жимолости снежные цветы,

Твоей же – куцы, толсты и неловки,

Как два пучка растрепанной морковки,

А кожа, в длинных трещинах морщин,

Красней исхлестанных кнутами спин

Шлюх площадных – иль выставки кровавой

Обрубков тел над городской заставой.

Как печь алхимика, в которой скрыт

Огонь, что втайне золото родит, —

Жар сокровенный, пыл неугасимый

Таит любимейшая часть любимой.

Твоя же – отстрелявшей пушки зев,

Изложница, где гаснет, охладев,

Жар чугуна, – иль обгоревшей Этны

Глухой провал, угрюмо безответный.

Ее лобзать – не то же ли для губ,

Что для червей – сосать смердящий труп?

Не то же ль к ней рукою прикоснуться,

Что, цвет срывая, со змеей столкнуться?

А прочее – не так же ль тяжело,

Как черствый клин пахать, камням назло?

А мы – как голубки воркуют вместе,

Как жрец обряд свершает честь по чести,

Как врач на рану возлагает длань, —

Так мы друг другу ласки платим дань.

Брось бестию – и брошу я сравненья,

И та, и те хромают, без сомненья.

ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ

Я видел красоту Весны и Лета,

Лик Осени затмил и то, и это.

Столь сильно манит нас младая стать,

Что выше наших сил – не возжелать, —

А поздняя в намеках притаится,

Чтоб тем неотразимее открыться.

В такой любви нет похоти; она

Лишь почитаньем подлинным сильна.

Век Золотой – так молодость промчалась.

А зрелость – вечным золотом осталась.

Там был ее экватор, здесь цветет

Умеренность тропических широт.

А тех, кому и здесь не хватит зноя,

Согреет пламя разве что чумное.

Могилами – морщин не назови,

А лучше – обиталищем Любви

Последним, – ведь она, простясь со светом,

Не хладным трупом, но анахоретом

Здесь пребывает; гроб не нужен ей —

И тем ее надгробие пышней.

Здесь дом ее – и сколько ни придется

Любви скитаться, – но сюда вернется.

Здесь вечный Вечер – ни ночей, ни дней,

Здесь Чувство – вместо бешеных страстей;

Здесь Состраданье, здесь Благоволенье

Видны в любом поступке и реченье.

Здесь лес Любви, а юность – так, лесок;

В июне уж пьянит нас юный сок,

Но вкус вина воистину оценим,

Когда всем прочим радостям изменим.

Платан – любви причудливый предмет —

Почтен был Ксерксом за почтенность лет,

А если не был стар – то за бесплодье,

Заложенное в старческой природе.

Мы любим то, что к нам пришло не вдруг, —

Приходит старость после долгих мук;

Мы любим то, что скоро нас оставит, —

Поэтому живущий старость славит.

Но не о зимних лицах речь ведем!

Там кожа дрябнет тощим кошельком,

Бессильный взор во тьму ночную скошен,

И рот скорей не слеплен, а разношен.

К тому же зубы, сгинув там и тут,

И в Судный День обратно не придут…

Старинных замков вид монументален,

Старинных замков – но не их развалин.

Я ненавижу крайности, а все ж,

В сравненье с колыбелью, гроб хорош.

Меняются местами Зодиаки,

Так и моя Любовь скользнет во мраке

Не в небо, вслед за юной красотой,

А в землю, навсегда, к себе домой.

ОБРАЗ ЛЮБИМОЙ

Моей любимой образ несравнимый,

Что оттиском медальным в сердце вбит,

Мне цену придает в глазах любимой:

Так на монете цезарь лицезрит

Свои черты. Я говорю: исчезни

И сердце забери мое с собой;

Терпеть невмочь мучительной болезни;

Блеск слишком ярок: слепнет разум мой.

Исчезла ты, и боль исчезла сразу,

Одна мечта в душе моей царит;

Все, в чем ты отказала, без отказу

Даст мне она: мечте неведом стыд.

Я наслажусь, и бред мой будет явью:

Ведь даже наяву блаженство – бред;

Зато от скорби я себя избавлю,

Во сне лишь скорби вездесущей нет.

Когда ж от низменного наслажденья

Очнусь я, без раскаянья в душе,

Сложу стихи о щедром наважденьи —

Счастливей тех, что я сложил уже,

Но сердце вновь со мной – и прежним игом

Томится, озирая сон земной;

Ты здесь, но ты уходишь с каждым мигом;

Коптит огарок жизни предо мной.

Пусть этой болью истерзаю ум я:

Расстаться с сердцем – худшее безумье.

БРАСЛЕТ

По случаю потери цепочки, принадлежащей даме, и возмещения ей убытка

Не оттого, что он, как локон твой,

Сиял (не краше ли блестит живой?),

Не оттого, что он твое запястье

Ласкал (за что ему такое счастье?),

Не оттого, что где-то я прочел:

Мол, цепь есть преданной любви симв€ол, —

Скорблю, что твой браслет я столь некстати

Утратил, – но при мысли о расплате.

Ужель двенадцать ангелов благих,

Ничем дурным от сотворенья их

Не тронутые – ни пятном, ни скверной,

Ни олова закваской лицемерной,

Друзья, ниспосланные мне, дабы

Хранить меня от нищенской судьбы,

В унынье утешать, в нужде доволить,

От недругов спасать, беречь и холить,

Ужель они теперь обречены

Твоим судом жестоким, без вины,

Низвергнутыми быть в огонь кипящий

За грех, мне одному принадлежащий?

Но вряд ли утешенье я найду,

Когда цепями их скуют в аду.

Будь это пригоршня экю – туда им

Дорога! – ибо сей товар снедаем

Французской хворью: немощен и худ,

Помят и бледен, краше в гроб кладут.

К тому же (что за умысел злодейский!)

Обрезаны они по-иудейски.

Будь это горсть испанских золотых,

Бродяг отъявленных, проныр лихих,

Без промаха стреляющих пистолей,

Заряженных папистов злою волей,

Печатей тайных, коим власть дана,

Как пентаграмме в книге колдуна,

Разъединять и смешивать стихии,

Презрев законы божьи и людские,

Монет, что, словно реки – материк,

Пронизывают мир, – от чьих интриг

Французская земля опустошилась,

Шотландия не в меру возгордилась

И Бельгия истерзана лежит, —

Жалеть их было б, точно, срам и стыд!

Будь это злато, коим обольщенный,

Пытается Алхимик прокопченный

Извлечь первичный дух из мертвых тел

И минералов, – я бы пожалел

Плевка, чтоб остудить тот пламень лютый,

В котором варятся такие плуты.

Но ангелов невинных бросить в печь?

Моих бойцов, банкиров, слуг – обречь

На муки? Чтобы гибель их лишила

Меня еды, а следственно и пыла

Любовного? Не дай им так пропасть!

Ведь и твоей любви ушла бы часть.

Пусть лучше с крепкой глоткою глашатай,

Грошовой удовольствовавшись платой,

На перекрестках примется вопить,

Стремясь в нашедшем совесть разбудить.

Отправь меня к какому-нибудь магу,

Который, исчертив кругом бумагу

И небо разделив на сто Домов,

Вместил в них столько шлюх, проныр, воров,

Что для себя там не оставил места, —

Хоть сам он слеплен из того же теста.

Когда ж с вершины мудрости своей

Он провещает, что потери сей

Не возвратить, яви пример смиренья,

Зане его есть голос Провиденья.

Ты говоришь: мол, и цепочкой став,

Не переменит злато свой состав.

О да, и падшим ангелам осталась

Их мудрость, – но к добру она не сталась.

Те, что в нужде служили мне поднесь,

Пойдут твою отныне тешить спесь:

Ведь форма дарит бытие. Ужели

Не пожалеешь ты, на самом деле,

Сих Ангелов, чей блеск давно затмил

Достоинства Властей, Господств и Сил?

Но нет! ты непреклонна. Подчиняюсь.

Как мать в холодный гроб кладет, отчаясь,

Свое дитя, а с ним и жизнь свою, —

Сих мучеников предаю огню.

О вестники судьбы благовестящей,

Частицы силы, все вокруг живящей!

Зачем вас Рок тому не подарил,

Кто только б вас любил, боготворил,

Ходил в отрепьях, глад и хлад изведал,

Кто умер бы скорей – но вас не предал?

Да научусь я, грешный, в скорби сей

Беречь последних горсточку друзей!

Но ты, присвоивший добро чужое,

Тебя я ненавижу всей душою!

Страшись: я на тебя кладу клеймо

Тяжелым, словно золото само,

Проклятием! В цепях влачись до смерти;

Пусть в ад за цепь тебя утащат черти;

Пусть жажда золота тебя толкнет

К измене, а потом – на эшафот;

Пусть от свечи, пропитанной отравой,

Покроешься испариной кровавой;

Или за фразу в найденном письме

Подвергнут будешь пытке и тюрьме;

Пусть хворь гнилая, нажитая блудом,

Измучит плоть твою бессильным зудом.

Пускай вся скорбь, все дьявольское зло,

Что золото на свет произвело —

Долги, подагра, старость, разоренье,

Любовь, женитьба, кораблекрушенье —

Тебя постигнут, и в последний час

Узришь всю мерзость, в коей ты погряз.

Беги от этой участи плачевной!

Вернув браслет, вернешь покой душевный.

Но ежели недуг твой излечим

Лишь золотом, – так подавись же им!

РАЗЛУКА С НЕЮ

Она уходит… Я объят тоскою…

О Ночь, приди, меня окутай тьмою

И тенью ада сердце мне обвей:

Я обречен страдать в разлуке с ней.

Закован я в тоски тугие звенья,

Они страшней, чем адские мученья.

И помыслы мои черны, мрачны,

Как ты, о Ночь, без звезд и без луны.

Могу с тобою мраком поделиться,

Сказав: Заря теперь не загорится!

Хочу быть зрячим, но под гнетом бед

Огонь в груди – единственный мой свет.

Любовь – соединенье света с тьмою,

Ее триумф нам сделался бедою.

Уж не из-за ее ли слепоты

Друг друга мы не видим, я и ты?

Ужель нас покарать жестоко надо

За нарушенье должного обряда?

Ужель предать ты пыткам хочешь нас,

Себе даруя праздник каждый раз?

О нет, вина моя, моя расплата,

Хоть и судьба здесь в чем-то виновата.

Меня сперва лишь милый облик влек,

Теперь я ввергнут в горестей поток.

И лишь на миг по наважденью злому

Вдруг к яблоку приник я золотому,

Я только каплю уловил в волне

И был богатым лишь в неверном сне.

Любовь слепая, ты чему нас учишь?

За грех мой ты мою голубку мучишь,

И, в ярости жестокой правоты,

Мои терзанья ей даруешь ты.

Вот так разит с паденьем фаворита

Его семью и всех друзей Фемида.

Мгновенной молнией ты в первый раз

Зажгла палящее желанье в нас,

И мы вздыхали, таяли и млели,

Хоть пламя слить еще мы не успели.

Ты повела нас дальше за собой

Опасной, неизведанной тропой,

Где ждали нас ловушки и шпионы,

И твой супруг, враждебный, воспаленный

От ревности, как страж у врат тюрьмы…

Все это стойко выдержали мы!

В часы тревог друзья нас охраняли,

Украдкой от врагов мы письма слали,

Ловя на миг, одолевая страх,

Блаженство в поцелуях и словах.

Все диалекты в наш язык вместились,

Мы говорить глазами научились,

И под столом шел часто диалог —

Его вели мы при участье ног.

Но разве бледность щек, сердец биенье

Не наших ли секретов разглашенье?

Мы из чистилища попали вдруг

В обычную историю разлук.

О нет, для нас не может быть разлуки!

У нас навек слились уста и руки…

Как гибкий плющ, объятья мы сплетем,

И даже страх нас заморозит льдом,

Да так, что и сама Судьба пред нами

Зальется вдруг кровавыми слезами.

Судьба, не стоишь жалоб ты моих,

Тебе, наверно, стыдно слушать их!

Хоть ты пред нами вьешься лютым змеем,

С любимой мы оружием владеем

И против стрел твоих и всяких бед…

Для нас твоих преград жестоких нет!

И если бы ты даже и сумела

На время разлучить два наших тела,

То души наши тесно сплетены:

Сближают нас подарки, письма, сны…

И солнца свет, что в небесах блистает,

О красоте ее напоминает:

Нежна, как воздух, как огонь, чиста,

Ясна, как влага, как земля, тверда.

Так время наш союз благословило:

Весна любви начало возвестила,

А Лето – что наш урожай созрел,

И Осень – что в нем каждый колос спел.

Но не врагом мы называем Зиму,

А временем, что пролетело мимо.

Пусть ночь надеждой светит нам в пути:

Так легче нам разлуки груз нести.

Хоть где-то бесконечны холод с тьмою,

Но солнце льет тепло над всей землею.

Пусть доли света не везде равны,

Мы за других быть счастливы должны.

Будь стойкой в бедах, никакое горе

Пускай в твоем не затаится взоре,

И не Презреньем ты борись с судьбой,

Да будет Постоянство факел твой!

Твоим умом готов я восхищаться,

Когда мои в нем мысли отразятся.

А у меня, чтоб ты не знала зла,

Со словом не расходятся дела.

Недвижный полюс сдвинется скорее,

Чем я другую назову своею…

Уж если мой оледенеет пыл,

То знай: весь мир уж замер и застыл.

Добавить мог бы я еще немало,

Но слушать ты, наверное, устала…

Незыблема вовек любовь моя,

Любви не меньшей жду в ответ и я!

ДЖУЛИЯ

Внимай, о зависть! Джулию мою

Разоблаченью ныне предаю!

Она всегда злословит и клевещет,

Стремясь невинным нанести бесчестье,

И даже, говорят, она порой

Друзей ближайших жалит клеветой.

И пламя ревности она не хуже

Раздуть умеет в разъяренном муже,

А в паутину сотканных сетей

Ловила даже собственных детей.

У этой сплетницы одна забота —

Ей лишь бы только очернить кого-то!

Будь жив Вергилий, слывший жен бичом,

Уж он пронзил бы Джулию пером.

Ее глаза горят, как у Химеры,

И ярость в ней рождается без меры,

И, как бы переняв вороний крик,

Зловеще каркает ее язык.

Как Тенаруса страшное зиянье,

Живому смерть несет ее дыханье!

Она обычно портит всем обед,

Интересуясь тем, что ест сосед,

На Орк ее походит разум злобный,

Для черных замыслов весьма удобный.

В нем хитрости, обман, коварство, лесть,

И мерзостей и каверз там не счесть.

Она равно находит наслажденье

И в клевете, и в клятвопреступленье!

И, как в луче пылинки мельтешат,

В мозгу мыслишки жалкие кишат.

Нет, я не трус, но все ж признаться надо,

Что Джулия страшней любого яда.

РАССКАЗ О ГОРОЖАНИНЕ И ЕГО ЖЕНЕ

Вреда я не желаю ни шуту,

Ни лорду, ни калеке на мосту,

Ни рыцарю, судье иль шарлатану,

Ни плуту, ни в отставке капитану,

Ни рогоносцу… Я строкой своей

Заплывших жиром не хлещу свиней.

Клеветником я не был и не буду,

Хоть сам, признаться, вижу их повсюду.

И кары не страшусь – ведь мой рассказ,

Клянусь, о лорды, не заденет вас!

На днях верхом старик с женою ехал…

Я их нагнал, и началась потеха:

Она была собою недурна

И, вероятно, для утех годна.

Вдруг вижу – муж распутный обернулся

И к женке с поцелуем потянулся.

Супруг, конечно, ехал впереди,

А дама помещалась позади.

Чтоб завести знакомство, очень скоро

Со стариком я начал разговоры.

Я спрашивал: болеют ли чумой,

Купцы ведут ли на таможнях бой,

И что в Виргинии, и, нам на горе,

Уорд пиратствует ли в Южном море,

И как на бирже лондонской дела,

Той, что открыта лишь на днях была,

Закончены ль Олдгейтские ворота,

Торговцев много ль перешло в банкроты.

Но он в ответ был сумрачен и горд,

Как до лохмотьев обнищавший лорд.

Лишь да и нет бормочет – не иначе…

Тут я о прибылях беседу начал;

Тогда он малость развязал язык:

«Эх, добрый сэр, – так мне сказал старик, —

В делах и двор, и город пошатнулись…»

(Тут мы с его женой перемигнулись!)

А он ораторствовать продолжал

И наше время гневно обличал.

Он говорил, что все отменно плохо,

Хвалил он только Эссекса эпоху:

«То был поистине великий век!

И нынче славы жаждет человек,

Но пыл его расчеты охлаждают,

О подвигах и думать не желают.

Ростовщиков кругом полным-полно,

Повсюду сводни, шлюхи и вино,

Лишь королевским фаворитам льготы,

А бедняки без хлеба, без работы.

И так у многих прахом жизнь идет:

Сперва он еле на ноги встает,

Но минет год, и он уже банкрот».

От злости он все больше распалялся

И мне почти изменником казался.

Он утверждал, что нынче нет стыда:

Когда во храме служат иногда

Молебствие во здравие лорд-мэра,

Толпа вопит «Аминь!» без всякой веры.

Не знаю, до чего б дошел старик,

Но тут, как избавленье, вдруг возник

Вблизи гостеприимный облик зданья

Таверны, где гостили горожане.

Я предложил ему сюда зайти

Немного подкрепиться по пути.

А он был полон злобы и печали,

Как будто их в дороге обокрали,

И грубо отказался, хоть жена

Твердила, что она утомлена.

Что ж было делать? Тут я с ним простился,

Но адрес все-таки спросить решился,

Он дал и посулил стакан вина,

Но больше обещала мне жена!

УВЕЩЕВАНИЕ

Увериться, что верных женщин нет,

Увы, с тобой мне довелось, мой свет!

Я размышлял: «Ужель она так лжива,

Лишь оттого, что так она красива?»

И юной прелести ли это знак,

Что ты не ладишь с правдою никак?

Ты думаешь, что небо глухо, слепо

И с рук сойдет тебе обман нелепый?

Ужель все клятвы – дымка над водой,

Что ветер вдаль уносит за собой?

Иль в женском знойно-ледяном дыханье

Нам жизнь и смерть предречены заране?

И кто бы вообще подумать мог,

Что нежных слов струящийся поток

И вздохи, что навек сердца скрепляют,

И сотни клятв, что слезы исторгают,

И сладость поцелуев на устах, —

Что все это блаженство – только прах?

Ты в долг брала, чтоб откупиться штрафом?

О да, теперь я думаю со страхом,

Что все ты говоришь наоборот,

И ложь твоя меня уж не проймет.

Хоть женщины стремятся к наслажденьям,

Тебя одну считал я исключеньем!

Любимая, хоть ревность жжет мне грудь,

Я сам тебя влеку на страшный путь…

Но верю, что скорее в небосводе

Погаснет солнце, смерть неся природе,

Скорее реки потекут назад

Иль Темзу летом льды загромоздят,

Скорей изменится земли движенье,

Чем ты свое изменишь поведенье.

Но кто же тот, кому, не чая зла,

Доверить наши тайны ты могла?

Из-за него теперь пришлось нам туго,

Мы сгоряча во всем виним друг друга.

Кому-то наши речи и сейчас

Доносит он, подслушивая нас.

Пусть, заклеймен проклятьем окаянным,

Он бродит Каином по дальним странам,

И пусть его преследует нужда,

Изобретательная, как всегда,

Пусть от него любой отводит взоры,

Пусть сам он изнывает от позора,

Пусть Бога отвергая, он живет,

И в муках, нераскаянный, умрет.

Пусть волки это сердце растерзают,

Пусть коршуны глаза повыдирают,

Пусть кабаны кишки его сожрут,

А злой язык пусть вороны склюют,

И пусть грызут дворцовые собаки

Его застывший труп, сшибаясь в драке!

Теперь конец проклятьям! Пусть любовь

Во мне, как пламя, возникает вновь,

И в этом верном рыцарском служенье

Пусть днями станут краткие мгновенья.

Так радует художника всегда

Не результат, а самый ход труда.

С тех пор, как ты любовь мне подарила,

Я стал хвалить все то, что ты хвалила:

Попав на пьесу или маскарад,

Актерам тем же был я хлопать рад,

Но, слово дав себе держаться скромно,

Вдруг в дерзости срывался неуемной.

И постепенно стал я понимать,

Что, как недуг, любовь легко поймать.

Мы дорожим как высшим счастьем ею:

Найти легко, а сохранить труднее.

В одно мгновенье ты любовь зажег,

А как сберечь потом на долгий срок?

ГОСПОЖЕ ПЕРЕД РАЗЛУКОЙ

Свиданьем первым, сведшим навсегда,

Желаньями, что вспыхнули тогда,

Надеждами без утоленья, всею

Решимостью, которую имею,

Взаимностью – и памятью о днях

Гонений, о ловушках, о врагах —

Молю тебя бесслезно… Но во имя

Любви, не уничтоженной ни злыми

Наветами, ни яростью отца,

Во имя клятв, которым нет конца,

Я заклинаю, я переклинаю

Все наши клятвы прежние… Я знаю:

Преступней, чем уехать одному,

Я поступлю, коль в путь тебя возьму,

Ведь путь опасен. Не скорби душою —

Не будь пажом, останься госпожою.

Останься госпожой, благослови

Меня в дорогу манием любви

И знай, что даже смерть нас не сумеет

Разъединить: душа к душе приспеет.

Ведь красота не обуздает шквал,

Любовь не усмирит девятый вал,

Не сможет нежность укротить Борея, —

Припомни, как погибла Орифея, —

Он в клочья растерзал ее, любя.

Воистину безумие – тебя

Опасности подвергнуть понапрасну.

В разлуке – души слитны и согласны.

Пойми, как простодушен твой расчет:

Наряд пажа, как раз наоборот,

Лишь привлечет вниманье к стройной стати,

Столь женственной и в юношеском платье.

То будет не обман – самообман.

Болван, как он ни вырядись, – болван;

В миг полного затмения Селена

Селеною пребудет неизменно.

Французы – мастера таких затей,

Хлыщи, хамелеоны всех мастей,

Развратники, венерики, притворы —

Разоблачат неловкого актера

И ни на шаг проходу не дадут.

А итальянцы, как известно, чтут

И мальчиков – лишь были бы смазливы.

Как содомиты, бросятся ретиво

На ангела… Голландец пристает

К кому угодно, если перепьет,

А пьян он вечно. Как унять злодея?..

Останься! Англия – вот галерея

Для медленных прогулок той, что ждет,

Когда Господь на небо призовет.

Мои удачи пусть почаще снятся

Тебе в такие ночи, но бояться

Огласки, как и прежде, ты должна.

Ни похвала, ни брань мне не нужна,

Публичных славословий иль проклятий

Я не хочу! И не сгоняй с кровати

Служанку диким воплем: ох! ох! ох!

Любимый рухнул на альпийский мох!

Ограблен! ранен! схвачен в плен и пытан!

Таких речей итог давно испытан:

Накликаешь! Решит Зевес, что мне

В былом – любви достаточно вполне.

РАЗНООБРАЗИЕ

Я в небе измененья наблюдаю,

А сам разнообразье отвергаю

И не делю со многими любовь…

Но только новизна волнует кровь.

Ведь солнце, золотой властитель света,

Преображая тусклые предметы,

По зодиаку движется вперед

И, кончив старый, входит в новый год.

Вселенная подвластна измененью:

Лишь в нем одном источник наслажденья

Прозрачнее всего реки поток,

Где он широк и путь его далек,

Пруд может быть приятною картиной,

Но он гниет и зарастает тиной.

Не говорите мне, друзья, о ней,

Что лишь она достойна быть моей.

Ее желанной сделала природа,

Пожалуй, для всего мужского рода, —

Я первый бы презреньем заклеймил

Того, кто бы ее не полюбил,

Я жизнь готов отдать, в любви сгорая,

Но, как хотите, я не понимаю,

Зачем служить я должен лишь одной,

Не смея и помыслить о другой?

Нет, мне не по душе закон такой!

Я белокурой нынче околдован,

Сияньем золотых волос я скован,

Взор нимфы обольстил меня, увлек…

Я даже бы в могилу с нею лег!

Но и смуглянка может стать любимой,

Ведь речь ее влечет неодолимо.

В иных, хотя достоинств этих нет,

Но тоже привлекает некий свет,

И хоть они не блещут красотою,

Зато пленяют мыслей чистотою,

И тут нас соблазняет, так сказать,

Сама попытка их завоевать.

А нашим предкам счастье улыбалось:

Измена там виною не считалась,

Кого желал, ту делал ты женой,

Ты мог владеть красавицей любой:

Женились на сестре и на кузине,

Как водится у персов и поныне.

Храня свое достоинство всегда,

Там дама сразу говорила: «Да!»

Совсем не то теперь уже на свете:

Доверчивость заманивают в сети,

Забыт природы благостный закон,

Хоть предками священно чтился он,

И хартия свобод ушла в забвенье,

И стали мы теперь рабами Мненья.

Чудовище ужасное оно,

Нам с ним – увы! – считаться суждено:

Оно веленьем моды непреклонной

Диктует нам и нравы и законы,

Неся любви непоправимый вред,

И прежней силы у любви уж нет!

Амур теперь зачахнул и смирился,

Могучих крыльев он своих лишился,

Утратил лук тугой с колчаном стрел,

Которыми сердца разить умел.

Как мало тех, кто нынешней порою

Остался в дружбе с вольностью былою!

Сторонники низвергнутой любви,

Они хранят ей преданность в крови —

И, нынешние обходя запреты,

Дают ей вечной верности обеты.

В их лагерь, скромный рыцарь, встал и я,

И не уступит им любовь моя.

Я радость нахожу в таком служенье,

Готов я исполнять ее веленья,

И, данный лишь одним движеньем глаз,

Мгновенно сердце выполнит приказ.

Наступит некогда иное время,

И я отвергну тягостное бремя:

Не вечно рабство, должный срок пройдет,

И лучший век свободу нам вернет.

То, что дало нам времени теченье,

Не так легко поддастся измененью,

Страстей мгновенных схлынет суета,

С достоинством сольется красота,

И, ежели в одной найдется счастье,

Навек мы будем у нее во власти.

ПУТЬ ЛЮБВИ

Влюбленный, если он к венцу любви

Не устремляет помыслы свои,

Схож с моряком, доверившимся бездне

Лишь ради приступа морской болезни.

Любовь свою, как медвежонка мать,

Мы не должны без удержу лизать,

Ее мы этим только изувечим,

Слепивши зверя с ликом человечьим.

В единстве совершенство нам дано:

Люби одну, и в ней люби – одно.

То, что мы ценим в золотом дукате,

Не ковкость, не наружный блеск и, кстати,

Не благородство и не чистота,

Не звон приятный и не красота,

А только то, что злато в наше время —

Душа торговли, признанная всеми.

И в женщинах нам следует отнюдь

Ценить не свойства внешние, а суть.

Любить иначе было б оскорбленьем

Любви – иль сущим недоразуменьем.

Чтить добродетель? Нет, благодарим!

Мужчина – не бесполый херувим

И не бесплотный дух. Всяк мне свидетель:

Мы любим в женщине не добродетель,

Не красоту, не деньги. Путать с ней

Ее достоинства, по мне, гнусней,

Чем путаться тайком с ее же дворней.

Амура не ищите в выси горней.

Подземный бог, с Плутоном наравне

В золотоносной, жаркой глубине

Царит он. Оттого ему мужчины

Приносят жертвы в ямки и ложбины.

Небесные тела земных светлей,

Но пахарю земля всего милей.

Как ни отрадны речи и манеры,

Но в женщинах важней другие сферы.

Суть женская не меньше, чем душа,

Годна любви, вольна и хороша.

Но слишком долго в дебрях проплутает,

Кто верхний путь к сей цели избирает.

В лесу ее кудрей полно препон:

В капканах и силках застрянет он.

Ее чело, как море штилевое,

В недвижном истомит его покое —

Иль вдруг нахмурясь, за волной волну

Погонит, чтоб пустить его ко дну.

Нос, устремленный вниз, к полдневным странам,

Деля, как нулевым меридианом,

Два полушарья щек, приводит нас

Вернее, чем звезда или компас,

К Блаженным островам – но не Канарам,

Где вас поддельным опоят нектаром,

А к сладостным устам, куда доплыв,

Любой моряк сочтет, что он счастлив

Навеки! Там сирены распевают,

Премудрые оракулы вещают

Благие тайны, там – жемчужный грот,

Где Прилипала страстная живет.

Оттуда, миновав мыс Подбородка

И Геллеспонт пройдя довольно ходко

Меж Секстом и Абидосом грудей

(Пролив, небезопасный для ладей!),

Мы выйдем на простор безбрежной влаги,

Где родинок лежат архипелаги,

И к Индии стремясь прямым путем,

Атлантики пупок пересечем.

Здесь мощное подхватит нас теченье;

Но тем не завершатся приключенья:

Ведь на пути в желанный край чудес

Нас ждет другой, препятствий полный, лес.

Измаясь тем, возропщете невольно,

Что выбрали такой маршрут окольный.

Нет, нижний путь (послушайтесь меня)

Короче; да послужит вам ступня

Надежной картой к странам вожделенным:

Она мила, но не грозит вам пленом;

Она чужда притворству: говорят,

Что даже черт не может спрятать пят;

Она не ведает личин жеманства;

Она эмблемой служит постоянства.

В наш век и поцелуя ритуал,

Начавши с уст, довольствоваться стал

Властительным коленом иль рукою;

А ныне папской тешится ступнею.

Когда и князи начинают с ног,

То и влюбленным это не в упрек.

Как птиц, летящих в воздухе, быстрее

Полет свободных сфер сквозь эмпиреи,

Так этот путь, эфирный и пустой,

Лишен помех, чинимых красотой.

Природа женщин одарила дивно,

Дав две мошны, лежащих супротивно.

Кто, дань для нижней накопив казны,

С превратной к ней заходит стороны,

Не меньшую ошибку совершает,

Чем тот, кто клистером себя питает.

К ВОЗЛЮБЛЕННОЙ, КОГДА ОНА ЛОЖИТСЯ СПАТЬ

Скорей иди ко мне, я враг покоя,

И отдыхая, я готовлюсь к бою.

Так войско, видя, что уж близко враг,

Томится ожиданием атак.

Скинь пояс, он, как Млечный Путь, блистает,

Но за собой он лучший мир скрывает.

Позволь с груди мне брошку отстегнуть,

Что дерзким взорам преграждает путь.

Шнуровку прочь! Бренчание металла

Пусть возвестит, что время спать настало.

Долой корсет – завидую ему,

Он ближе всех к блаженству моему.

Спадает платье… Нет мгновений лучших!

Так тень холмов уходит с нив цветущих.

Сними венец и взвей из длинных кос

Мне диадему золотых волос!

Скинь туфельки, дай волю ножке пленной…

Пора в постель, во храм любви священный!

Так в белом ангелы слетают к нам…

Ты, ангел, рай сулишь, который сам

Суровый Магомет признал бы раем,

Но в белом мы и дьявола встречаем.

Их различить нас умудрил Господь:

Бес волосы подъемлет, ангел – плоть.

Рукам блуждать дай волю без стесненья

Вперед, назад, кругом, во все владенья…

Моя Америка! Моя Земля!

Здесь я один на троне короля.

Ты – жемчуга страны вновь обретенной,

Открыв тебя, живу я обновленный.

Тут сдаться в плен – свободным значит стать,

Где руку приложил – моя печать.

О, нагота! Блаженству нет предела!

Пусть, как душа, на волю выйдет тело.

О, жены, жемчуг ваш, прельщая глаз,

Как Аталанты яблоки для нас.

Глупец на жемчуг взоры устремляет:

Его не суть, а внешность привлекает.

Вы – книжечки с обложкой расписной

Перед непосвященною толпой,

Для нас же вы – мистические книги,

Где сказано, как вечность скрыта в миге.

Чтоб это я познал, ступай сюда,

Как няньке, покажись мне без стыда…

Пусть красота блеснет во всем сиянье,

Невинность, не отталкивай желанья!

Чтоб дать пример, вот я уже раздет…

Укроешься ты мною или нет?

ЛЮБОВНАЯ ВОЙНА

Пока меж нами бой, другим задирам

Дай отворот – и отпусти их с миром;

Лишь мне, прекрасный Град, врата открой! —

Возжаждет ли других наград герой?

К чему нам разбирать фламандцев смуты?

Строптива чернь или тираны люты —

Кто их поймет! Все тумаки тому,

Кто унимает брань в чужом дому.

Французы никогда нас не любили,

А тут и бога нашего забыли;

Лишь наши «ангелы» у них в чести:

Увы, нам этих падших не спасти!

Ирландию трясет, как в лихорадке:

То улучшенье, то опять припадки.

Придется, видно, ей кишки промыть

Да кровь пустить – поможет, может быть.

Что ждет нас в море? Радости Мидаса:

Златые сны – и впроголодь припаса;

Под жгучим солнцем в гибельных краях

До срока можно обратиться в прах.

Корабль – тюрьма, причем сия темница

В любой момент готова развалиться;

Иль монастырь, но торжествует в нем

Не кроткий мир, а дьявольский содом;

Короче, то возок для осужденных

Или больница для умалишенных:

Кто в Новом Свете приключений ждет,

Стремится в Новый, попадет на Тот.

Хочу я здесь, в тебе искать удачи —

Стрелять и влагой истекать горячей;

В твоих объятьях мне и смерть, и плен;

Мой выкуп – сердце, дай свое взамен!

Все бьются, чтобы миром насладиться;

Мы отдыхаем, чтобы вновь сразиться.

Там – варварство, тут – благородный бой;

Там верх берут враги, тут верх – за мной.

Там бьют и режут в схватках рукопашных,

А тут – ни пуль, ни шпаг, ни копий страшных.

Там лгут безбожно, тут немножко льстят,

Там убивают смертных – здесь плодят.

Для ратных дел бойцы мы никакие;

Но, может, наши отпрыски лихие

Сгодятся в строй. Не всем же воевать:

Кому-то надо и клинки ковать;

Есть мастера щитов, доспехов, ранцев…

Давай с тобою делать новобранцев!

САПФО К ФИЛЕНЕ

О, где огонь поэзии священный?

Ужель иссяк во мне сей дар бесценный?

Мой Стих, что воссоздаст предмет любой,

Пред лучшим из созданий, пред тобой,

Молчит. От слез угасло Вдохновенье,

Но почему не гаснет вожделенье?

Я с собственными мыслями в борьбе

Изнемогаю: все летят к тебе!

Царящий в сердце образ твой желанный,

Как воск, расплылся, жаром осиянный,

И, раздувая в сердце этот жар,

Во мне ты гасишь Зренье, Разум, Дар.

Но Память – я бессильна перед нею.

Забыть пытаюсь и забыть не смею!

Весь облик совершенный твой таков,

Что вправе ты украсить сонм богов.

Не видевший Олимпа да узнает:

Подобные тебе там обитают.

И если каждый, кто рожден дышать,

Есть малый мир, то как тебя назвать?

Сказать, что краше ты, стройней, нежнее

Зари рассветной, Кедра и Лилеи?

Пустое! Ведь с твоей рукою, знаю,

Сравнится лишь твоя рука вторая.

Таким недолго был Фаон, но ты

Вовек не потеряешь красоты!

Такою кто-то видит в обожаньи

Меня, но я страдаю, а Страданье

Не красит, и перебороть его

Я силюсь ради взгляда твоего.

С тобою мальчик на лугу играет,

Нет, вас еще не страсть соединяет,

Но над губой его уже пушок

Напоминает грозно мне: дай срок.

О тело милой! – Райский сад блаженства,

Пусть невозделанный, но совершенство

Не станет совершенней, так к чему

Садовник грубый саду твоему?

Мужчина – вор, который никогда

Не подойдет по снегу без следа;

А наши ласки без следа могли бы

Витать, как птицы в небе, в море – рыбы:

Тут все возможны изъявленья чувства —

Как Естество подскажет и Искусство.

Ланиты, губы, стан у нас с тобой

Различны ровно столь, сколь меж собой —

Твои ланиты. Право, если в губы

Дозволен поцелуй, то почему бы,

При сходстве упоительном таком,

Ах, не соединиться нам вдвоем

В сплетенье рук и ног? В таком сравненье

Столь странный искус самообольщенья,

Что страстью я к самой себе горю

И ласки, как тебе, себе дарю.

Ты в зеркале стоишь перед глазами,

Прильну – и залито оно слезами.

Отдай же мне меня, ты вся моя,

Ты – это я, ты – более, чем я.

Блистай румяной свежестию вечной

И несравненной белизною млечной,

Красою исторгая вновь и вновь

У женщин – зависть, у мужчин – любовь!

Всегда будь рядом, перемен не зная

И от меня самой их отдаляя.

Эпиграммы

САМООБЛИЧИТЕЛЬНИЦА

Твоя возлюбленная – в крик: «Ему милы

лишь шлюхи!»

Какие же о ней теперь пойдут по свету слухи?

МУЖЕСТВО

За то, что женщин я люблю,

Ты женственным меня зовешь;

Что ж – мужественным звать тебя

За то, что ты к мужчинам льнешь?

КЛОКИЙ

Так бурно клялся он, что к шлюхам ни ногой,

Что сунуть нос теперь не смеет он домой.

АНТИКВАР

Кто скажет, что ему не до жены?

Ведь он такой любитель старины.

ЛИШЕННЫЙ НАСЛЕДСТВА

Отец твой завещал всё беднякам. Коль так,

И ты не обделен – ведь ты теперь бедняк.

ФРИНА

На свой портрет лишь тем похожа Фрина,

Что размалеваны и девка и картина.

ТЕМНЫЙ АВТОР

Бедняга! сколько он потел напрасно,

Стараясь темным быть. А всё с ним ясно.

РАСПУТНИК

Пока число твоих грехов растет,

Число волос – заметь – наоборот.

РАЛЬФ

Ральф умер стоя – так же, как и жил:

Он ложе еще раньше заложил.

ГОРЯЩИЙ КОРАБЛЬ

С охваченных пожаром кораблей

Куда бежать, как не в пучину? Люди

Бросались вплавь – и гибли средь зыбей

Под выстрелами вражеских орудий.

Несчастным нет спасения нигде:

Кто не утоп в огне, сгорел в воде.

СЭР ДЖОН УИНГФИЛД

Не раз случалось людям уплывать

Вослед за Солнцем, уходящим спать.

Но дальше Уингфилда, который флот

Увел в края блаженных, на заход,

Никто и никогда не заплывет.

Сатиры

САТИРА I

Ступай, бездельник: я тебя не звал!

В каморке этой узкой, как пенал,

Оставь меня средь книг в моем вертепе

Наук: да упокоюсь тут, как в склепе.

Вот там, на полке – важный Богослов;

А рядом – друг природы, Философ;

Политик, объясняющий мытарства

Мистического тела Государства;

Прилежный Летописец; а за ним —

Поэт, земель волшебных пилигрим.

Ужель я брошу их единым махом,

Чтоб за тобой бежать, за вертопрахом?

Нет, клятвенно мне обещай сперва

(Когда не ветер – все твои слова),

Что ты не ускользнешь через минуту

К любому в лоск разряженному шуту, —

Будь капитан, что выкроил наряд

Из жалованья выбывших солдат,

Или придворный щеголь надушенный,

Кивком ответствующий на поклоны,

Или судья со свитой подлипал, —

Клянись, что ты не станешь за квартал,

Осклабившись, вилять и суетиться,

Стремясь понравиться и подольститься.

Зовешь меня – так не блуди душой;

А соблазнить и бросить – грех большой.

О пуританин в области манер,

Ты – идолопоклонник, суевер,

Когда по платью ближнего встречаешь

И, как старьевщик, сразу примечаешь

Цену сукна и кружев, дабы знать,

На сколько дюймов шляпу приподнять.

Ты первым делом выясняешь средства

Знакомца – и надежды на наследство,

Как будто замуж он тебя берет

И вдовья часть – предмет твоих забот.

Помилуй! ведь не ленты и не рюшки

Ты ценишь в пышнотелой потаскушке;

Зачем, любитель срамной наготы,

Нагую честность презираешь ты?

Нужны ли добродетели камзолы?

Мы в мир приходим и уходим голы.

Не скинув плоти плащ, душе никак

Блаженства не вкусить; Адам был наг

В раю; да и утратив рай невинный,

Довольствовался шкурою звериной.

Пусть грубый на плечах моих наряд —

Со мной Господь и Музы говорят.

Что ж! Если ты не глух к увещеваньям

И грех свой искупаешь покаяньем,

Прегромко в грудь себя бия притом,

Добро, я запер комнату, – идем!

Но прежде шлюха средь носящих пряжку

На шляпе, буфы и чулки в обтяжку

Признает настоящего отца

Нагулянного невзначай мальца,

Скорей я вам скажу, какому франту

Дано увлечь йоркширскую инфанту,

Скорей, уставясь в небо, звездочет

Предскажет вам на следующий год,

Какие сверхъестественные моды

Измыслят лондонские сумасброды,

Чем сам сумеешь ты сказать, зачем,

Какая блажь, когда, куда и с кем

Тебя утащит, разлучив со мною.

Кому пенять? я сам тому виною.

Вот мы на улице. Мой дуралей

Спешит к стене протиснуться скорей,

Считая, видимо, за достиженье

Свободу поменять на положенье.

И хоть трудней из-за моей спины

Приветствовать все встречные штаны,

Он издали кивает им и машет,

И дергается весь, и чуть не пляшет,

Как школьник у окна, когда друзья

Зовут на волю, а уйти нельзя.

Скрипач тем ниже зажимает струны,

Чем выше звук; так мой повеса юный:

Задравшим нос он отдает поклон,

С другими же заносчив, точно Слон

Иль Обезьяна – при упоминаньи

Враждебного нам короля Испаньи.

То вдруг подскочит он и в бок толкнет:

«Гляди, вон кавалер!» – «Который?» – «Тот!

Божественный танцор, ей-ей!» – «Так что же?

Ты с ним подпрыгивать обязан тоже?»

Он смолк, пристыженный. Но тут как раз

Заядлый табакур встречает нас,

Да с новостями… «Сжалься, бога ради, —

Шепнул я, – нос мой молит о пощаде».

Увы, он не расслышал, ибо вдруг

Какой-то расфуфыренный индюк

Привлек его вниманье. Он метнулся

К нему стремглав, расшаркался, вернулся

И так запел: «Вот истинный знаток

Отделки; каждый вырез, бант, шнурок

И весь костюм его – неподражаем,

Не зря он при Дворе так уважаем». —

«Он был бы и в комедии хорош.

А перед кем теперь ты спину гнешь?» —

«О, этот за границей обретался,

В Италии манер он понабрался,

В самом Париже чуть не год пробыл!» —

«И что же он в Париже подцепил?» —

Осведомился я. Он не ответил,

Поскольку издали в окне приметил

Знакомую красотку. В тот же миг

Тут испарился он, а там возник.

Увы, у ней уже сидели гости;

Он вспыхнул, в драку сунулся со злости,

Был крепко бит и выброшен за дверь;

И вот – в постели мается теперь.

САТИРА II

Сэр, этот город весь мне ненавистен!

Но если есть главнейшая из истин,

То есть и зло, какое я бы счел

Главнейшим, превосходнейшим из зол.

Не стихоплетство, – хоть сия досада

Страшней испанских шпаг, чумы и глада,

Внезапней, чем зараза и любовь,

И не отвяжется, пока всю кровь

Не высосет, – но жертвы сей напасти

Бессильны, безоружны и отчасти

Достойны сожаленья, а никак

Не ненависти, аки лютый враг.

Один (как вор за миг до приговора

Спасает от петли соседа-вора

Подсказкой «виселичного псалма»)

Актеров кормит крохами ума,

Сам издыхая с голоду, – так дышит

Органчик дряхлый с куклами на крыше.

Другой на штурм сердец стихи ведет,

Не ведая, что век давно не тот,

Пращи и стрелы не пригодны боле,

Точнее попадают в цель пистоли!

Иной подачки ради в рифму льстит:

Он попрошайка жалкий, не пиит.

Иной кропает оттого, что модно;

Не хуже прочих? – значит, превосходно!

А тот, кто разума чужого плод

Переварив прескверно, выдает

Извергнутый им опус тошнотворный

За собственный товар? – он прав, бесспорно!

Пусть вор украл из блюда моего,

Но испражненья – целиком его.

Он мной прощен; как, впрочем, и другие,

Что превзошли божбою литургию,

Обжорством – немцев, ленью – обезьян,

Распутством – шлюх и пьянством – океан.

И те, для чьих пороков небывалых

В аду не хватит особливых залов,

Столь во грехах они изощрены, —

Пусть! в них самих есть кара их вины.

Но Коский – вот кто гнев мой возмущает!

Власть времени, что агнца превращает

В барана, а невинный прыщик – в знак

Той хвори, о которой знает всяк,

Студента превратила в адвоката;

И тот, кто рифмоплетом был когда-то,

Став крючкотвором, возгордился так,

Что даже волочиться стал, чудак,

По-адвокатски: «Я вношу прошенье,

Сударыня». – «Да, Коский». – «В продолженье

Трех лет я был влюблен; потерян счет

Моим ходатайствам; но каждый год

Переносилось дело…» – «Ну, так что же?» —

«Пора де факто и де юре тоже

Законно подтвердить мои права

И возместить ущерб…» – Слова, слова,

Поток судейской тарабарской дичи,

Терзающие нежный слух девичий,

Как варварская брань иль ветра вой

Над монастырской сломленной стеной!

Я бы простил глупца и пустозвона,

Но тот, кто выбрал поприще закона,

Преследуя стяжательскую цель,

Тот храм Фемиды превратил в бордель.

Шурша бумагами, как юбкой шлюха,

Он зубы заговаривает глухо,

Темнит, – как вор, в темницу сев, темнит,

Что, мол, за поручительство сидит;

Просителя, что о своем хлопочет,

Как королевский фаворит, морочит

(Иль сам король); к барьеру напролом,

Как бык, он лезет – лгать перед судом.

Нет столько в королевской родословной

Ублюдков, ни в истории церковной —

Содомских пятен, сколько в нем живет

Лжи и пронырства; в них его доход.

Он оттягать себе намерен вскоре

Весь этот край от моря и до моря;

Наследников беспечных мотовство —

Источник адской радости его.

Как смотрит бережливая кухарка,

Чтоб не пропало даром и огарка,

Мечтая лет за тридцать, может быть,

На платье подвенечное скопить, —

По крохам собирает он именье,

Блюдя азарт картежный – и терпенье.

На свитках, что свободно обовьют

Полграфства (в наши дни за меньший труд

Отцами Церкви славятся иные),

Он лихо сочиняет закладные,

Бумаги не жалея; так сперва

Желал бы Лютер сократить слова

Святых молитв, когда, послушный инок,

По четкам он читал их без запинок,

Но отменив монашескую блажь,

Добавил Славу с Силой в Отче наш.

Когда же он продажу совершает,

То как бы по оплошке пропускает

Наследников, – так спорщик-богослов

В упор не замечает в тексте слов,

Чья суть, коль толковать ее неложно,

Его резонам противоположна.

Где рощи, одевавшие удел

Наследственный? – Мошенник их надел.

Где хлебосольство предков? Не годится

Усадьбам ни по-нищенски поститься,

Ни вакханальствовать: в большом дому

Большие гекатомбы – ни к чему;

Всё – в меру. Но (увы!) мы ценим вроде

Дела благие, но они не в моде,

Как бабушкин комод. Таков мой сказ:

Его не подвести вам под Указ.

САТИРА III

Печаль и жалость мне мешают злиться,

Слезам презренье не дает излиться;

Равно бессильны тут и плач, и смех;

Ужели так укоренился грех?

Ужели не достойней и не краше

Религия, возлюбленная наша,

Чем добродетель, коей человек

Был предан в тот, непросвещенный, век?

Ужель награда райская слабее

Велений древней чести? И вернее

Придут к блаженству те, что шли впотьмах?

И твой отец, найдя на небесах

Философов незрячих, но спасенных,

Как будто верой, чистой жизнью оных,

Узрит тебя, пред кем был ясный путь,

Среди погибших душ? – О, не забудь

Опасности подобного исхода:

Тот мужествен, в ком страх такого рода.

А ты, скажи, рискнешь ли новобранцем

Отправиться к бунтующим голландцам?

Иль в деревянных склепах кораблей

Отдаться в руки тысячи смертей?

Нырять в пучины, в пропасти земные?

Иль пылом сердца – огненной стихии —

Полярные пространства растопить?

И сможешь ли ты саламандрой быть,

Чтоб не бояться ни костров испанских,

Ни жара побережий африканских,

Где солнце – словно перегонный куб?

И на слетевшее случайно с губ

Обидное словцо – блеснет ли шпага

В твоих руках? О, жалкая отвага!

Храбришься ты и лезешь на рога,

Не замечая главного врага;

Ты, ввязываясь в драку бестолково,

Забыл свою присягу часового;

А хитрый Дьявол, мерзкий супостат

(Которого ты ублажаешь) рад

Тебе подсунуть, как трофей богатый,

Свой дряхлый мир, клонящийся к закату;

И ты, глупец, клюя на эту ложь,

К сей обветшалой шлюхе нежно льнешь;

Ты любишь плоть (в которой смерть таится)

За наслаждений жалкие крупицы,

А сутью и отрад, и красоты —

Своей душой пренебрегаешь ты.

Найти старайся истинную веру.

Но где ее искать? Миррей, к примеру,

Стремится в Рим, где тыщу лет назад

Она жила, как люди говорят.

Он тряпки чтит ее, обивку кресла

Царицы, что давным-давно исчезла.

Кранц – этот мишурою не прельщен,

Он у себя в Женеве увлечен

Другой религией, тупой и мрачной,

Весьма заносчивой – хоть и невзрачной:

Так средь распутников иной (точь-в-точь)

До грубых деревенских баб охоч.

Грей – домосед; ему твердили с детства,

Что лучше нет готового наследства;

Внушали сводни наглые: она,

Что от рожденья с ним обручена,

Прекрасней всех. И нет пути иного,

Не женишься – заплатишь отступного,

Как новомодный их закон гласит.

Беспутный Фригий всем по горло сыт,

Не верит ничему: как тот гуляка,

Что много шлюх познав, страшится брака.

Любвеобильный Гракх – наоборот,

Он мыслит: сколь ни много женских мод,

Под платьями у них различий нету;

Так и религии. Избытком света

Бедняга ослеплен. Но ты, учти,

Одну обязан истину найти.

Да где и как? не сбиться бы со следа!

Сын у отца спроси, отец – у деда;

Почти близняшки – истина и ложь,

Но истина постарше будет все ж.

Не уставай искать и сомневаться:

Отвергнуть идолов иль поклоняться?

На перекрестке верный путь пытать —

Не значит в неизвестности блуждать,

Брести стезею ложной – вот что скверно.

Пик Истины высок неимоверно;

Придется покружить по склону, чтоб

Достичь вершины, – нет дороги в лоб!

Спеши, доколе день, а тьма сгустится —

Тогда уж будет поздно торопиться.

Хотенья мало, надобен и труд:

Ведь знания на ветках не растут.

Слепит глаза загадок средоточье,

Хоть каждый их, как солнце, зрит воочью.

Коль истину обрел, на этом стой!

Бог не дал людям хартии такой,

Чтоб месть свою творили произвольно;

Быть палачами Рока – с них довольно.

О бедный дурень, этим ли земным

Законом будешь ты в конце судим?

Что ты изменишь в грозном приговоре,

Сказав: меня Филипп или Григорий,

Иль Мартин, или Гарри так учил? —

Ты участи себе не облегчил;

Так мог бы каждый грешник извиниться.

Нет, должно всякой власти знать границы,

Чтоб вместе с ней не перейти границ, —

Пред идолами простираясь ниц.

Власть – как река. Блаженны те растенья,

Что мирно прозябают близ теченья.

Но если, оторвавшись от корней,

Они дерзнут помчаться вместе с ней,

Погибнут в бурных волнах, в грязной тине

И канут, наконец, в морской пучине.

Так суждено в геенну душам пасть,

Что выше Бога чтят земную власть.

САТИРА IV

Отныне все мне нипочем; готов

Я к смерти; сколь ни страшен гнет грехов,

В таком чистилище я побывал сегодня —

В сравненьи с ним бледнеет Преисподня!

Не то чтобы меня туда повлек

Тщеславья зуд иль гордости порок,

Не то чтоб я хотел покрасоваться

Иль милостей монарших домогаться.

Но как шутник, по дурости попав

На мессу, заплатил в сто марок штраф,

Так я, судьбой застигнутый на месте

Столпотворенья зла, обмана, лести

И похоти, какими славен Двор,

Сочтен был (о, поспешный приговор!)

Одним из тех, кто в сем гнезде разврата

Живут, – и не замедлила расплата.

Мучитель, что вблизи меня возник,

Был чуден видом и повадкой дик;

В Ковчеге зверя не было страннее,

Не сыщешь ни в Гвиане, ни в Гвинее

Такого монстра; как его назвать,

Адам бы затруднился угадать.

Его бы истребили, как варяга,

В пылу резни норманской; он, бедняга,

Поплатится из первых головой,

Когда поднимется мастеровой

На чужаков. Он странен так, что страже

Не надобно и сомневаться даже,

Чтоб задержать его: «Эй, падре, стой!»

Его джеркин и черный, и простой,

Быв бархатным когда-то, так истерся,

Что лишь воспоминания о ворсе

Хранит – и скоро будет кружевным,

Пока совсем не истончится в дым.

Хозяин сей хламиды за границей

Бывал и знаньем языков гордится:

По сути, он наскреб из всех углов

Смесь дикую из самых пестрых слов,

Окрошину речей, застрявших в ухе,

Такую кашу, что и с голодухи

Не расхлебать: знахарки трескотня,

Схоласта заумь, стряпчего стряпня

И бестолочь бедлама – звук невинный

Пред этой беспардонной мешаниной.

Таким вот языком ему с руки

Развязывать чужие языки,

Льстить, вдовушек дурить, ловить на слове

И лгать наглей, чем Сурий или Джовий.

Меня заметил он. О грозный Рок!

Чем я твой бич карающий навлек?

«Сэр, – начал он, – по зрелому сужденью,

Кому б вы дали пальму предпочтенья

В лингвистике?» – Я сдуру говорю,

Мол, Калепайновскому словарю.

«Нет, сударь, – из людей?» В карман не лезу

Я за ответом; называю Безу

Да пару наших лучших знатоков

Хвалю… «Все это – пара пустяков! —

Вскричал чудак. – Апостолы, конечно,

Знавали толк в наречьях, и успешно

Панург болтал на разных языках;

Но, проведя в скитаньях и трудах

Всю жизнь, я сделался непревзойденней!»

«Как жаль, – заметил я, – что в Вавилоне

Такого не случилось толмача,

Не то (хватило б только кирпича)

Их Башня бы до облаков достала».

Он буркнул: «При дворе вас видно мало.

Уединение рождает сплин». —

«Но я не так уж одинок один.

К тому же времена, когда спартанец

От пьянства отвращался видом пьяниц,

Прошли; картинок Аретино ряд

Научит целомудрию навряд;

Дворцы владык – пороков ярких сцены —

Как школы добродетели, не ценны». —

«Сэр! – лопнувшей струною взвизгнул он. —

Беседовать о принцах – высший тон!»

Я отвечал: «Могильный есть смотритель

В Вестминстерском аббатстве; захотите ль —

Он вам расскажет все о королях,

Притом покажет, где хранится прах

Всех наших Эдвардов и наших Гарри;

Он бесподобно врет, когда в ударе». —

«Фу! сколь суров и груб английский вкус!

Возможно ли представить, чтоб француз

Такое слушал?» – «Вон он, в спину дышит:

Он служит у меня – так, значит, слышит». —

«Французы элегантней, наконец,

Они для нас в одежде образец». —

«И без одежды тоже!» – Он подвоха

Не различил; я понял: дело плохо;

С тупицами острить – мартышкин труд:

Чем больше чешешь, тем сильнее зуд.

Тут, к счастию, стряхнув с лица суровость,

Он подмигнул мне: «Вы слыхали новость?» —

И шепотом, слова роняя с губ

По капле, словно перегонный куб,

Отверз мне бездну пошлости, поведав

Такое, что десятку Холиншедов

Не снилось: в духе ли была с утра

Монархиня – и как она вчера

Взглянула на кого; кто с кем в амурах,

Кто о каких мечтает синекурах,

Кто отравил кого и кто, продав

Поместье, стал владельцем полных прав

На ввоз и вывоз всех еловых шишек

И битых плошек (скоро и мальчишек,

Играющих в битки и в расшиши,

Обложат пошлиной)… Так от души

Он потчует меня своей стряпнею —

Плююсь, кривлюсь и только что не вою.

Но нет пощады! Переходит он

К политике держав, к борьбе за трон

И все вываливает мне мгновенно —

От Гальских войн до взятия Амьена.

Ушам уже терпеть невмоготу,

Я чувствую отрыжку, тошноту,

Как женщина брюхатая, потею —

Вот-вот рожу! Тем часом прохиндею

Взбрело на ум (как хитрецу, чья ложь —

Приманка для крамолы) на вельмож

Обрушиться: чины, мол, продаются;

Кампании военные ведутся

Не так; важнейшие чины в стране

Даются только по родству, а не

Заслугам; офицеры в Хэмптон-Холле

С пиратами и дюнкерцами в доле.

Он знает все: кто мот, кто виносос,

Кто любит шлюх, кто отроков, кто коз…

Как пленники Цирцеи, превращеньем

Врасплох застигнутые, – с изумленьем

И ужасом себя я ощутил

Преступником! Уже меня когтил

Акт об измене!.. Как же это сразу?

Один другому передал заразу —

И вылечился? Вывернулся он —

А я виновен? Что за скверный сон!

Но делать нечего. Я должен пытки

Стерпеть; я должен безо всякой скидки

На месте оплатить, в конце концов,

Грехи свои и всех своих отцов;

Таков мой крест… Но пробил час желанный,

Вдруг заспешил мой собеседник странный:

«Простите, сэр…» – «Да, да, прощайте, сэр!» —

«Нет, сэр! Вы не могли бы, например,

Мне крону одолжить?» – Не то что крону,

Я отдал бы охотно и корону,

Чтоб отвязаться. Но как тот скрипач,

Что должен напоследок вам, хоть плачь,

Исполнить джигу, прежде чем убраться,

В любезностях он начал рассыпаться.

Едва я их дослушал – и стремглав

(Счастливо остановок избежав)

Пустился наутек – так из темницы

Спасенный узник на свободу мчится.

Лишь дома я с трудом пришел в себя;

О виденном и слышанном скорбя,

Душа томилась и негодовала.

Как тот, кто Ад узрел на дне провала,

Я был напуган. Впрочем, страх – черта

Холопская. Ужель мои уста,

Вспылав, удержатся от обличенья,

Из страха? Неужели из почтенья

К надутым и бесстыдным господам

Я Правду, госпожу свою, предам?

О ты, что столько по миру бродило,

Взглянув на жизнь Двора, скажи, светило,

Где во вселенной сыщешь таковой

Пузырь тщеславья? – Садик восковой,

Курьез, приплывший в Лондон этим летом, —

Насмешка над придворным нашим светом.

Мы – кучка безделушек дорогих,

Раскрашенных, но пресных и сухих:

Бездельников, гордящихся корнями, —

С ублюдочными, жалкими плодами.

Итак, одиннадцатый час; пора!

И вот уж все, кто занят был с утра

Конюшней, теннисом иль потаскушкой,

Примочками иль пивом – друг за дружкой

Спешат, переодевшись, во дворец,

И с ними я (прости меня, Творец!).

Поля их шляп оплачены полями

Их вотчин – и увиты похвалами:

«Ах, что за роскошь! королю под стать!»

Неважно, что назавтра их продать

Актерам отнесут; мир – это сцена,

А жизнь – комедия, и преотменно

Разыгранная… Новый эпизод:

В зал входят дамы. Как пиратский флот

На галион, груженный кошенилью,

Бросается, – так, расфуфыря крылья,

Мужчины дам берут на абордаж.

Сраженье! лесть на лесть и блажь на блажь.

Ум в пурпур не рядится, как ни странно;

Вот вам резон: вся краска на румяна

Красавицам идет; чужой же ум

Скупает за бесценок тугодум.

Кого не рассмешит, по крайней мере,

Вид обчищающегося у двери

Макрина? В зал приемный, как в Мечеть,

Вступает он и, чтобы разглядеть,

Не морщат ли чулки, так задирает

Камзол, что этим самым обнажает

Не только смертные грехи прорех

И жирных пятен, но и мелкий грех

Приставших перьев. Погружаясь в грезы

Величия, он выверяет позы

По Дюреру и, совершенства круг

Явив собой, счастливый, как индюк

Иль проповедник новоиспеченный,

Что в первый раз читает речь с амвона,

Вступает с дамой в страстный разговор

И, встретя у жеманницы отпор,

Так пылко протестует, что в Мадриде

Давно бы уличен был в этом виде

Как протестант, – и столько раз твердит:

«Клянусь Исусом!» – что, как иезуит,

Мог тотчас же быть выведен с конвоем!

Да пусть бранятся; поделом обоим.

Но Глорий – вот кто всех переплюет:

За высший шик считает сумасброд

Ворваться в зал, терзая острой шпорой

Полу плаща, как ловчий с целой сворой

Визгливых псов, сметая все подряд;

С ртом, перекошенным, как у солдат,

Бичующих Христа на гобеленах,

Что от его ругни дрожат на стенах;

Он, точно шут, паясничает всласть

И помыкает всеми, словно власть.

Устав, хочу я выбраться на волю, —

Не так оно легко; в соседнем холле

Семь смертных сторожат меня Грехов;

Миную сонмище здоровяков,

Чья гордость – звание «людей короны»,

Пуды бифштекса и вина галлоны, —

Им сдвинуть колокольню по плечу.

Меж этих Аскапаров трепещу,

Как тать крадущийся. Отцы святые!

Потопом слов обрушьтесь, о витии,

На сей рассадник зла! а я лишь мог

Подмыть его, как слабый ручеек.

Смиренью Маккавеев подражая,

Свой труд я, может быть, и принижаю;

И все ж надеюсь: буду я прочтен,

Как должно понят – и внесен в Канон.

САТИРА V

Я смех считаю, муза, неуместным.

Творец трактата о придворном честном

(Хоть не было таких людей и нет)

Нас поучает, что шутить не след

Над хворью и пороком. Не смеяться

Нам надо, а скорбеть иль возмущаться:

Ведь смех не страшен тем, чей произвол

Просителей ввергает в бездну зол.

Коль все взаимосвязано на свете,

Те ж элементы в каждом есть предмете,

Что в остальных, и человек любой

По сути представляет мир собой,

Мир, в коем власти сходствуют с морями,

Просители же – с мелкими ручьями,

В пучину уходящими навек.

Мир тоже все равно что человек,

И власти в нем играют роль утробы,

Что кормится просителями, чтобы

Извергнуть их, переварив вполне.

Все люди – прах. Просители – вдвойне,

Коль служат, словно труп – червям могильным,

Добычею чиновникам всесильным.

Чиновники подобны жерновам,

Покорные просители – ветрам,

Что сообщают жерновам вращенье.

Меж них идет война, но верх в сраженье

Не за вторыми в случае любом.

Известно ли монархине о том?

Не больше, чем истоки Темзы знают,

Как в устье на разлив ее пеняют.

Итак, начну выпалывать порок

В угоду вам, тому, кто мне помог

Желанный доступ получить на службу

И честностью снискал Глорьяны дружбу.

Наш век считать железным не резон,

Именоваться ржавым должен он:

В железном – правосудьем торговали,

Днесь торговать неправосудьем стали.

Быстрей, чем от поклонников своих

Бежала Анджелика, к горю их, —

Уходят наши деньги и владенья

На протори, залоги, взятки, пени.

Когда не чтит закон и сам судья,

Лишь букву, а не дух его блюдя,

Где нам искать защиту и управу?

В судах инстанций низших? Там на славу

Обчистят нас, посадят иль казнят.

А тот, кого так сильно притеснят,

Что в высший суд пойти он соберется,

С теченьем будет, как пловец, бороться.

Но выбьется из сил и все равно

Пойдет в изнеможении на дно.

Пытаться возвести над этой бездной

Мост золотой – довольно бесполезно:

Швыряй сколь хочешь золота туда —

Оно в волнах исчезнет без следа.

Богами судьи сделались земными —

Без «ангелов» нельзя предстать пред ними,

Хоть Бог иное заповедал нам:

Ведь если б взятки ангельским чинам

Давали люди, чтоб им вняло небо,

Сидели б даже короли без хлеба.

Святой – и тот бы вознегодовал,

Когда бы в дом к нему проник фискал,

Назвал посуду утварью церковной,

Плащ объявил сутаной голословно

И взятку, всех сумевши запугать,

Стал за недонесенье вымогать.

Нет, с кличкой шлюхи слово «правосудье»

Отождествлять отнюдь не вправе люди.

Оно – уста Судьбы, чей грозный глас

О нашем завтра извещает нас,

Красой подобно девушке невинной.

Вот только когти у него так длинны,

Что, если их в просителя вонзить,

Ему от боли может смерть грозить,

А чтоб они вошли поглубже в тело,

Судейские заботятся умело.

Зачем же предстаешь, глупец, ты им,

Как Богу – первый человек, нагим

И мнишь спастись от их алчбы несытой,

Закона нерушимого защитой,

Как Уримом и Туммимом, прикрытый?

Законность, к коей ты взываешь так, —

Не щит, а куча бросовых бумаг,

С удачною продажею которой

Амана ты затмишь богатством скоро.

Покуда ж лишь на то ты годен, чтоб

Смеялся в баснях над тобой Эзоп:

Как пес, что в воду за своею тенью

Нырнул, пойдешь ко дну ты без сомненья.

НА «НЕПОТРЕБСТВА» СЭРА ТОМАСА КОРИЭТА

В какую высоту (подумать – страх)

Твой дерзкий дух взлетел, как на дрожжах!

Величья ты искал венец – и что же?

Обрел его в венецианском Доже.

От их Лагуны к северу проплыв,

Ты в Гейдельберге отыскал залив

Столь дивных вин, что дальше плыть не надо…

Листаю я твой том – ну и громада!

Легко войти и кануть навсегда

В просторах необъятного труда,

Чью глубину вотще мечтал постичь я.

Коль Смех и Смысл – два основных отличья

Людей (как некто справедливо рек),

Твой труд – наполовину человек;

Из скромности, слепив лишь половину,

Ты рассудил не мучить больше глину.

Когда, Лунатик, дорасти ты мнишь

До Полнолуния? Когда затмишь

Весь мир, – как шишка на носу порою

Становится великою Горою?

Вперед! Побольше городов возьми

Из Мюнстера; у Геснера займи

Писателей; добудь вестей и критик

В «Меркурии» – и станешь сам политик.

Вернешься – всюду без конца болтай

Про Карлуса, про персов и Китай.

Вперед же, скромник! Чтоб, оставшись дома,

Не видел ты изготовленья тома,

Которому две Индии несут

Свои дары: с заката – злата пуд,

(Чей путь легко издателем угадан),

С востока же – корицу, перец, ладан:

Их скоро (в этом убедишься ты)

Обнимут бережно сии листы:

Позора в этом нету ни крупицы;

Но если им придется опуститься

До низкого товара, что купец

Сует в кулек: груш, пряничных сердец,

Изюма и целительного корня;

Но если им судьба – еще покорней —

На ярмарке, среди толпы крестьян

Вмещать полфунта тыквенных семян

Иль прочего, кому чего угодно,

И ради прихоти чужой свободно,

Как скатерть-самобранка, предлагать

Любую вещь, – я бы дерзнул назвать

Сии листы универсальным томом,

Что способом, доселе незнакомым,

Вобрал все то, что человек постиг,

И стал Пандектой, сиречь, книгой книг.

Герои, мир спасая от напасти,

Давали разрубить себя на части.

Злодеи шли, во искупленье зол,

От Палача к Анатому на стол.

Так миру послужи и ты; для Лорда,

Что золотые на кон мечет гордо,

Пойдут на фишки целые тома;

А нам – клочка от твоего ума,

Листка довольно, чтобы за игрою

С друзьями вечер скоротать порою.

Кто может залпом проглотить сей труд? —

Ведь не из бочек, а из кубков пьют.

Врач добрый завернет в тебя пилюли,

Солдат – пороховой заряд для пули:

Пусть будущие критики, корпя,

Вновь складывают по частям тебя;

Пускай литературные пираты

Помучатся, ища листки разъяты.

Немало их, я думаю, пойдет

На склейку в корешок и в переплет

Других томов, – напрасная интрига

Веков завистливых! – ведь эта книга —

Подобье книг Сивилиных; цена

Частям и целому у ней одна.

Но, каюсь, не по мне такой напиток,

И хмеля в нем, и пены преизбыток.

Тебе я вновь бы здравье возгласил —

Но голова кружится, нету сил…

Послания

МИСТЕРУ К<РИСТОФЕРУ> Б<РУКУ>

Достойный друг мой! В странствиях соскучась,

Вдали от той, кого боготворил,

И от тебя, – я сделался уныл

И сетую на собственную участь.

Но счастлив я, двойной разлукой мучась,

Что дальний путь души не охладил,

Что не скудеет дружбы славный пыл

И страсти изнурительной живучесть.

Увы! Хоть я покинул Госпожу

И свет полдневный, ею посрамленный,

И друга, – отправляясь в край студеный,

Любовью я, как паром, исхожу;

И все снега и льды в пустыне стылой

Я растоплю… Все, кроме сердца милой!

МИСТЕРУ С<ЭМЮЭЛУ> Б<РУКУ>

О, странник мой, отплывший в добрый час

Под парусами разума и чувства

По морю знаний к берегам Искусства,

К сокровищам, что скрыты там от глаз!

Стремясь вперед вдоль новых побережий,

Не позабудь проведать те края,

Где бьет из гор кастальская струя:

Там запасешься ты водою свежей.

Нет, я не тщусь речами притянуть

К себе младую душу, как сирены

Иль новый ваш схизматик вдохновенный, —

Я говорю, чтоб воздух всколыхнуть:

Затем, что, искорку в тебе почуя,

Раздуть огонь поэзии хочу я.

МИСТЕРУ Б.Б

Святую жажду знаний, милый друг,

Ужели впрямь не утолил еще ты

И разума не переполнил соты

Сладчайшей квинтэссенцией наук?

Тебя, как сосунка, отнять бы, право,

От Кембриджа, кормилицы твоей:

Давно пора тебе в кругу друзей

За томом том жевать закон и право!

Не то придется – уж не обессудь —

Как мне, на склоне дня с натугой браться

За дело, что по утренней прохладце

Давно бы кончить… Так, сбираясь в путь,

Иной все тянет с выездом до ночи,

А там в потемках гонит что есть мочи.

МИСТЕРУ Б.Б

Коль с Музой нынче ты живешь в ладу

И вы, друг дружку заключив в объятья,

Плодитесь, – вас не стану отвлекать я

И в грех отца семейства не введу.

Моя же Муза развелась со мною,

Найдя, что к ней я сильно поостыл;

Коль так, не след, а впрочем, нет и сил

Второй обзаводиться мне женою.

Вот почему не сыщешь, как ни жаль,

Материи ты в рифмах этих квелых:

Без матери на свет я произвел их.

Плодами вдохновенья их едва ль

Сочтут, – вот разве ты их не прогонишь,

Но примешь и как должно узаконишь.

МИСТЕРУ И.Л

Блажен тот край, где скрылось божество,

Где ныне Солнце сердца моего;

За ним вослед и Лето скрылось прочь,

В двухмесячную погрузив нас ночь, —

И лишь неволей возвратясь домой,

Пылает, злится и грозит чумой.

Твой Север Югом стал, с тех пор как там

Она гостит, а наш – не Юг, а срам.

Тоскует сердце и скулит, как пес,

Чтоб в жертву Солнцу ты его принес.

Вот, шлю его тебе: ты там в Раю,

Спаси же друга и любовь мою.

Да будет тучен злак в твоих лугах,

Скотина пусть растет, как на дрожжах;

Да будет рощ твоих зеленый лист

Кудряв, – а если нужно, золотист;

Да принесут тебе по двойне в срок

Овечки; да обскачет твой конек

Соседских; да вовек не станет твой

Сын пасынком или жена – вдовой;

И да хранит тебя Небес броня;

Лишь молви ей словечко за меня.

МИСТЕРУ И.Л

Ты, первый из оставшихся друзей,

Что вписаны в реестр души моей

И шлют приветы – из родного ль края

Иль с берегов Секваны и Дуная, —

Ты, словно Лету, переплыл свой Трент

И всех нас позабыл в один момент.

Нет! Мало, из супружеских объятий

С утра восстав, предаться без изъятий

Всем сельским радостям: есть, пить, скакать,

Блюсти хлеба, стада, во всё вникать —

И вновь на брачное вернуться ложе.

Ведь надо ж и друзьям, и Музе тоже

Час уделить: ужель, тебя даря

Любовью и стихом, мы с ней старались зря?

МИСТЕРУ Т.В

Привет тебе, певец, душа живая!

Давно мне люб твой негасимый жар,

А пуще – быстрый ум и щедрый дар,

Которым я дивлюсь не преставая.

Иных поэтов речь перед твоей —

Хрип старческий иль жалкий писк детей.

Как с ясным полднем сумеркам унылым,

Тягаться им с тобою не по силам.

Коль вправду людям слаще и милей

Чужая зависть, а не состраданье —

Я твой завистник; ты ж, сие посланье

Прочтя, меня, напротив, пожалей:

Я безобразен волею Природы,

Фортуною записан в нищеброды,

Теперь же, пред ученостью твоей —

Я, ко всему, бездарный дуралей.

Как жаль, что скромность, модную отраву,

До дна впитали праздные сердца

И обретет лишь славу гордеца

Муж, сам себя восславивший по праву.

Ведь есть один – иного не сыскать —

Предмет, что твоему перу под стать:

Ты сам! И лишь твое перо на свете

Достойно рассказать о сем предмете.

Мои же рифмы грубы, – ну так что ж?

Не вышел бог – перемалюем в черта

(Сказал маляр); стихи худого сорта

Ты доброй прозой, может быть, сочтешь.

А я твое ответное посланье,

Как верный шут, возьму для подражанья

И, ставши обезьяною твоей,

Средь прочих прослыву царем зверей.

МИСТЕРУ Т.В

Отсюда врозь брести стихам и мне;

Им – к другу, мне – к древесной тишине,

Я к Няньке Муз, к питомцу Муз – оне.

Как Дом стоит, хоть Зодчий в гроб сошел,

Как безопасно может врать Посол,

Когда в стране смятенье и раскол, —

Так, пусть я гибну, скорбью обуян,

Стихи, моих невзгод подробный План,

Дождутся встречи с тем, кто мне желан.

Не страшно, коли мне удачи нет;

Всё счастье – им. Прими же как Портрет

Иль неприкрашенной любви Обет

Горсть этих строк – и к чести их простой

Меня любви взаимной удостой.

МИСТЕРУ Т.В

Ступай, мой стих хромой, к кому – сам знаешь;

В дороге, верно, ты не заплутаешь.

Я дал тебе, мой верный вестовщик,

Подобье стоп и разум, и язык.

Будь за меня предстатель и молитель,

Я твой один Творец, ты мой Спаситель.

Скажи ему, что долгий, мудрый спор,

В чем ад и где, окончен с этих пор;

Доказано, что ад есть разлученье

С друзьями – и безвестности мученье —

Здесь, где зараза входит в каждый дом

И поджидает за любым углом.

С тобой моя любовь: иди, не мешкай,

Моей ты будешь проходною пешкой,

Коль избегу ужасного конца;

А нет – так завещаньем мертвеца.

МИСТЕРУ Т.В

Тревожась, будто баба на сносях,

Надежду я носил в себе и страх:

Когда ж ты мне напишешь, вертопрах?

Я вести о тебе у всех подряд

Выклянчивал, любой подачке рад,

Гадая по глазам, кто чем богат.

Но вот письмо пришло, и я воскрес,

Голь перекатная, я ныне Крез,

Голодный, я обрел деликатес.

Душа моя, поднявшись от стола,

Поет: хозяйской милости хвала!

Все, что твоя любовь моей дала,

Обжорствуя, я смел в один присест;

Кого кто любит, тот того и ест.

МИСТЕРУ Э<ДВАРДУ> Г<ИЛПИНУ>

Как все кривое жаждет распрямиться,

Так стих мой, копошась в грязи, стремится

Из низменности нашей скорбной ввысь

На гордый твой Парнас перенестись.

Оттуда ты весь Лондон зришь, как птица;

Я принужден внизу, как червь, ютиться.

В столице нынче развлечений ноль,

В театрах – запустение и голь.

Таверны, рынки будто опростались,

Как женщины, – и плоскими остались.

Насытить нечем мне глаза свои:

Все казни да медвежие бои.

Пора бежать в деревню, право слово,

Чтоб там беглянку-радость встретить снова.

Держись и ты укромного угла;

Но не жирей, как жадная пчела,

А как купец, торгующий с Москвою,

Что летом возит грузы, а зимою

Их продает, – преобрази свой Сад

В полезный Улей и словесный Склад.

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

В стихах твоих звучит отрадный лад

Всех четырех стихий, как в нашей плоти:

В них есть земля, не более щепоти,

Но дивно щедр на ней взращенный сад!

В них есть огонь: его благая сила

Сумела осушить мою печаль;

В них влага есть, как видно: не она ль

Пожар моей сатиры погасила?

Как легкий воздух движется шумней

Среди руин, по каменным прорехам,

Так песнь твоя, мне грудь наполнив эхом,

Звук породила от немых камней.

О, я был мертв! – признаюсь с опозданьем,

Но вот воссоздан вновь твоим созданьем.

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

Любезный друг, твоей души расстройство

Мою ввергает также в беспокойство:

Мной разделяема, твоя тоска

Два сердца гложет враз и тем крепка.

Чуть даст нам передышку червь жестокий —

Как вновь мы для него же копим соки.

Ну что ж! Где чахнет и душа, и плоть,

Там дух поможет немощь побороть:

Так муза для поэта – дух иль Гений,

Душа души, целитель сокрушений.

Спой мне в ответ – и пусть сей дивный звук

Во мне излечит общий наш недуг.

МИСТЕРУ Р.В

От нашей Музы вам троим – привет!

Она осведомилась на предмет

Всей троицы, от коих ты союза

Произошел: се – Тело, Ум и Муза.

Чума ль тебя в деревню прогнала?

Любовь или хандра тебя взяла?

Иль круг друзей покинул ты так скоро,

Чтобы укрыться от мирского вздора?

А может быть, вдали от суеты

Слагаешь гимны набожные ты?

Все ж нашим музам вместе быть угодно:

Ведь без твоей моя теперь бесплодна.

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

Как женщина, что, трижды овдовев,

Себе вменяет целомудрье Дев,

Так я, к стихописанью охладев,

Теперь монашествую; много сил

На сорняки сонетов я сгубил,

В репьи сатир немало пыла вбил.

Хоть из Искусств благих я ни с одним

Не обручен – и, значит, не грешим

Мы с Музою, когда вдвоем шалим,

Но голос Бога строг, и в глубине

Души я знаю о своей вине:

Есть упущенья грех, и он на мне.

Тщеславие с пороком заодно:

То грязь и то; но можно смыть пятно;

На это нам раскаянье дано.

Вся добродетель в Вере, только лишь

В ней – мудрость и отвага; но барыш

Она не даст, и с ней не поюлишь.

Ищи себя в себе; чтоб солнце жгло

Сильней, берут особое стекло,

Дабы собрать лучи оно могло:

Так собери свой дух в пучок, сиречь

В одно желанье, жаркое, как печь,

Дабы солому совести поджечь.

Алхимики, когда хотят в состав

Ввести простой металл, то, их смешав

И прокалив, вдвигают в теплый шкаф —

Таков для нас уединенья труд;

А те, что вечно бродят там и тут,

В свободе лишь изгнанье обретут.

Нам жизнь дана в аренду. Кто из нас

Хранит и умножает свой запас,

Расплатится сполна в урочный час.

Так удобряй и ободряй себя,

О призраках удачи не скорбя, —

Но вспоминай о любящих тебя.

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

Коль жизнью ты, как я, живешь дремотной,

При чтеньи этих строк, как сон бесплотный,

Я пред тобой явлюсь: вовек Морфей

Правдоподобней не творил теней.

Ведь я вложил в мое посланье разом

Всего себя: глаз, руку, душу, разум, —

И сим тебе персону я свою

По завещанью в дар передаю.

Завидно мне твое уединенье,

И к мудрой меланхолии под сень я

Бежал бы сам, но рад уж и тому,

Что дух мой у тебя гостит в дому,

Пересланный в письме – не знаю, кстати ль —

Как свой портрет шлет милой воздыхатель.

Все новости ты знаешь без меня:

В порты спешат суда на склоне дня,

Как ангелы, неся на крыльях вести.

Гвиана уплыла: сказать по чести,

Судьба нам посулила этот рай,

Как иудеям их заветный край

Был явлен, дабы стать запретным краем.

Увы! Медлительностью мы страдаем.

Лишь завершив поход испанский свой,

Что, как Земля меж Солнцем и Луной,

Гвиану нам затмил и страхи множит, —

Мы вновь надежду обретем, быть может,

А коли злато Индий – прах и дым,

К богатствам духа путь свой устремим.

Всяк человек есть мир, и хоть частица

Сокровищ мировых в него вместится.

А в душах, праведный избравших путь,

К добру стремленье составляет суть.

КРИСТОФЕРУ БРУКУ

1. ШТОРМ

Тебе – почти себе, зане с тобою

Мы сходственны (хоть я тебя не стою),

Шлю несколько набросков путевых.

Ты знаешь, Хильярда единый штрих

Дороже, чем саженные полотна;

Не обдели хвалою доброхотной

И эти строки. Для того и друг,

Чтоб другом восхищаться сверх заслуг.

Британия, скорбя о блудном сыне,

Которого, быть может, на чужбине

Погибель ждет (кто знает наперед,

Куда Фортуна руль свой повернет?),

За вздохом вздох бессильный исторгала,

Пока наш флот томился у причала,

Как бедолага в яме долговой.

Но ожил бриз, и флаг над головой

Затрепетал под ветерком прохладным —

Таким желанным и таким отрадным,

Как окорока сочного кусок

Для слипшихся от голода кишок.

Подобно Сарре мы торжествовали,

Следя, как наши паруса вспухали.

Но как приятель, верный до поры,

Склонив на риск, выходит из игры,

Так этот ветерок убрался вскоре,

Оставив нас одних в открытом море.

И вот, как два могучих короля,

Владений меж собой не поделя,

Идут с огромным войском друг на друга,

Сошлись два ветра – с севера и с юга;

И волны вспучили морскую гладь

Быстрей, чем это можно описать.

Как выстрел, хлопнул под напором шквала

Наш грот; и то, что я считал сначала

Болтанкой скверной, стало в полчаса

Свирепым штормом, рвущим паруса.

О бедный, злополучный мой Иона!

Я проклинаю их, – бесцеремонно

Нарушивших твой краткий сон, когда

Хлестала в снасти черная вода!

Сон – лучшее спасение от бедствий:

И смерть, и воскрешенье в этом средстве.

Проснувшись, я узрел, что мир незрим,

День от полуночи неотличим,

Ни севера, ни юга нет в помине,

Кругом Потоп, и мы – в его пучине!

Свист, рев и грохот окружали нас,

Но в этом шуме только грома глас

Был внятен; ливень лил с такою силой,

Как будто дамбу в небесах размыло.

Иные, в койки повалясь ничком,

Судьбу молили только об одном:

Чтоб смерть скорей их муки прекратила;

Иль, как несчастный грешник, из могилы

Трубою призванный на Божий суд,

Дрожа, высовывались из кают.

Иные, точно обомлев от страха,

Следили тупо в ожиданье краха

За судном; и казалось впрямь оно

Смертельной немощью поражено:

Трясло в ознобе мачты, разливалась

По палубе и в трюме бултыхалась

Водянка мерзостная; такелаж

Стонал от напряженья; парус наш

Был ветром-вороном изодран в клочья,

Как труп повешенного прошлой ночью.

Возня с насосом измотала всех,

Весь день качаем, а каков успех?

Из моря в море льем, – а в этом деле

Сизиф рассудит, сколько преуспели.

Гул беспрерывный уши заложил.

Да что нам слух, коль говорить нет сил?

Перед подобным штормом, без сомненья,

Ад – легкомысленное заведенье,

Смерть – просто эля крепкого глоток,

А уж Бермуды – райский уголок.

Мрак заявляет право первородства

На мир – и закрепляет превосходство,

Свет в небеса изгнав. И с этих пор

Быть хаосом – вселенной приговор.

Покуда Бог не изречет другого,

Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.

Прощай! От этой качки так мутит,

Что и к стихам теряешь аппетит.

2. ШТИЛЬ

Улегся гнев стихий, и вот мы снова

В плену у Штиля – увальня тупого.

Мы думали, что Аист – наш тиран,

А вышло, хуже Аиста Чурбан!

Шторм отшумит и стихнет, обессиля,

Но где, скажите, угомон для штиля?

Мы рвемся в путь, а наши корабли

Архипелагом к месту приросли;

И нет на море ни единой складки:

Как зеркальце девичье, волны гладки.

От зноя нестерпимого течет

Из просмоленных досок черный пот.

Где белых парусов великолепье?

На мачтах развеваются отрепья

И такелаж изодранный висит:

Так опустевшей сцены жалок вид —

Иль чердака, где свалены за дверью

Сегодня и вчера, труха и перья.

Земля все ветры держит взаперти,

И мы не можем ни друзей найти

Отставших, ни врагов на глади этой;

Болтаемся бессмысленной кометой

В безбрежной синеве; что за напасть!

Отсюда выход – только в рыбью пасть

Для прыгающих за борт ошалело;

Команда истомилась до предела.

Кто, в жертву сам себя предав жаре,

На крышке люка, как на алтаре,

Простерся навзничь; кто, того похлеще,

Гуляет, аки отрок в жаркой пещи,

По палубе. А если б кто рискнул,

Не убоясь прожорливых акул,

Купаньем освежиться в океане, —

Он оказался бы в горячей ванне.

Как Баязет, что скифом был пленен,

Иль наголо остриженный Самсон,

Бессильны мы – и далеки от цели!

Как муравьи, что в Риме змейку съели,

Так стая тихоходных черепах —

Галер, где стонут узники в цепях, —

Могла бы штурмом взять, подплыв на веслах,

Наш град плавучий мачт высокорослых.

Что бы меня ни подтолкнуло в путь —

Любовь – или надежда утонуть —

Прогнивший век – досада – пресыщенье —

Иль попросту мираж обогащенья,

Уже не важно. Будь ты здесь храбрец

Иль жалкий трус – тебе один конец;

Меж гончей и оленем нет различий,

Когда Судьба их сделает добычей.

Ну кто бы этого подвоха ждал?

Мечтать на море, чтобы дунул шквал,

Не то же ль самое, что домогаться

В аду жары, на полюсе – прохладцы?

Как человек, однако, измельчал!

Он был ничем в начале всех начал,

Но в нем дремали замыслы природны;

А мы – ничто и ни на что не годны.

В душе ни сил, ни чувств… Но что я лгу?

Бессилье же я чувствовать могу!

Послания на латыни

АВТОРУ

(На книгу Уильяма Ковелла в защиту книги Ричарда Хукера о церковной политике)

Хукеру в длинной защите нет нужды.

Толстенная книга —

О, трепещи, супостат! – весом одним защитит.

АВТОРУ

(На книгу Жозефа Скалигера «О поправке летоисчисления»)

Жозеф, ты здесь подвизался лет исчисленье

поправить.

Зря только ратуешь – ведь церковь, закон,

сам монарх

Не навели в исчисленье порядка. Твоя же

заслуга

В том, что не сделал сложней ты исчисление лет.

ЛЮБЕЗНЕЙШЕМУ И ДОСТОЙНЕЙШЕМУ БЕНУ ДЖОНСОНУ НА «ВОЛЬПОНЕ»

Если б отблеск твоей, о бард, лампады

Пал на книги мужей весьма ученых

И премудрых в делах земли и неба,

В нас бы сразу рассудок прояснился.

Но их держат веков паучьи сети…

Так никто никогда не вторил древним,

Чтобы древним, как ты, искусно вторить.

Тки, вития, словес осенью пряжу!

Им в рожденье даны, как масть, седины,

Ибо книгам жить в детстве не пристало —

Стариками родятся сразу книги,

Дать которым бессмертье ты задумал.

Равный древним в труде и даре слова,

Превзошел ты сей век и век грядущий.

Так прими же дары пороков наших.

В них отцов мы затмили и потомков.

УЧЕНЕЙШЕМУ И ЛЮБЕЗНЕЙШЕМУ ДЖЕНТЛЬМЕНУ ДОКТОРУ ЭНДРЮСУ,

По поводу книги, которая при одалживании была печатной книгой, но, будучи разодранной на части его детьми, возвратилась к владельцу в рукописном виде

Книгу – станка порожденье – охотно

приемлет читатель.

Все же любезнее та, что родилась от руки.

Нынче Майн присмирел, и Сене он данник

исправный,

В дом победителя шлет Франкфурт ученья дары.

Книга, в печатной крещенная краске, на полке

томится,

Гибнет в трехперстной пыли, мошкам на пир

отдана.

Если ж рукою написана книга, почета достойна

Оная. Быть ей в ларце древнему свитку сестрой.

Феб, расскажи мне, как малые дети в игре

преуспели

Юную книгу довесть до стариковских седин.

Правда, немного в том чуда, что Эскулапово

племя

Молодость рваной в клочки книге сумело

вернуть.

Если же отрасль отцова свершила сие

превращенье,

То и родитель вдохнет младость в меня, старика.

О долголетье, оно тяжкой старостью нас удручает,

Делает глупым дитем, но молодым – никогда!

Только тебе, Ветхий днями, дано останавливать

время,

И молодеет Адам, ведая мышцу Твою.

Будем же, славный приятель, обманывать

жизни унылость

Добрыми книгами и дружбой, достойной небес.

Книга, постылая прежде, как только ее

возвратил ты,

Стала любимой стократ, стала и вправду моей.

ДЖОРДЖУ ГЕРБЕРТУ, ПРИ ПОСЫЛКЕ МОЕЙ ПЕЧАТИ С ЯКОРЕМ И ХРИСТОМ

Прежде, в миру, мне исправно служила печать

родовая —

Связка чеканная змей по гербовому щиту.

Ныне, священником став, герб отвергаю

фамильный

И принимаю взамен церковью данный мне герб.

Здесь, в средоточье герба, спасительный крест

ты увидишь,

Загнутый по краям, с якорем сходен сей крест.

В сих очертаниях смысл заключен сокровеннейший:

если

Крест терпеливо несешь, якорем станет твой крест.

Якорный крест Иисусу Спасителю служит

опорой, —

Смог он, распятый за нас, в якорь свой крест

обратить.

Но сохранил я змею с родового герба: если новый

Путь Бог избрал для тебя, старый не просит

забыть.

Змеи мудрость даруют, но часто, влачася во прахе,

Смерть нам сулят, но когда змеи к кресту

причтены,

Служат они к излеченью. Исполнимся мы

благодати,

Если крестом обладать будет Натура сама.

Крест – средоточье всего, но крест,

утвердившийся в якорь,

Символом веры предстал. Мой катехизис —

сей крест.

Здесь же, под малой печатью, немало даров

прилагаю.

Шлю им молитву вослед – дружбы вернейший

залог.

На обороте увидишь святого, чье имя ты носишь.

Пусть же пребудет с тобой благословенье его.

Погребальные элегии

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ Л.К

Скорбь, ране обходившая сей дом,

Днесь как наследник воцарилась в нем,

И, словно челядь, переняв манеры

Хозяйки новой, мы скорбим без меры.

Да и хозяин прежний завещал

Нам сколь угодно пищи для похвал

И вдоволь слез, чтоб расточился ныне

Запас, не тронутый при господине.

Как вянет плющ, когда могучий ствол,

На коем он дотоле рос и цвел,

Сожжен на алтаре иль в сад небесный

Перенесен из рощицы безвестной, —

Так иссушает нас его уход:

К иным брегам, отважный мореход,

Направил он корабль, и были б рады

Ему друзья свои доверить вклады.

Мы потеряли друга, он – сумел

Жизнь вечную обресть. Когда б имел

Врагов он, то признали бы и эти

За ним все добродетели на свете;

А тех, кто заслужил его любовь,

Теперь лишь смерть соединит с ним вновь.

Вот дети, в точности его портреты:

Безмолвны, только в саван не одеты.

Что мрамор! Здесь, недвижна как скала,

Семья живым надгробьем замерла.

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ЛЕДИ МАРКХЕМ

Смерть – океан, которому во власть

Дана лишь наша низменная часть;

Его грозящий вал не досягнет

До горных стран души, ее высот.

Но волны бьют, грызут и рушат брег,

Когда теряет друга человек.

Навстречу им – ручьи сердечных гроз;

Но даже токи наших высших слез —

Тех, что грехи друзей смывать должны,

Становятся от скорби солоны.

Твердь более не делит воды над

И под – потоп не ведает преград.

О человек! ты жалишь сам себя

(Как скорпион), терзаясь и скорбя.

Очками слез мы лишь себя слепим,

Зря только горе, а не что – за ним.

Нет, смерть урона ей не нанесла!

Как буря, берег окатив, смела

С песка размётанной листвы узор, —

Так смерть с усопшей смыла смертный сор.

В Китае, глиняный зарыв сосуд,

Фарфор через столетье достают;

Так эта плоть – сияющий покров

Из яхонтов, сапфиров, жемчугов —

В могильном тигле претворится в ту

Всезаключающую красоту,

Из коей, этот мир спалив, Господь

Создаст нетленную, иную плоть.

Урон с прибытком часто заодно;

Смерть поражает наше тело, но

Из поражения того душа

Выходит чище, боле не греша.

Лишь праведники в правоте своей

Не знают смерти; гроб для них – трофей.

Вот так она две смерти погребла

В одной, отныне чуждая для зла;

Пусть грех подъемлет дерзкое копье —

Несокрушима девственность ее.

Как, помнится, печалилась она

Не от греха – от малого пятна

На снежной белизне. Ведь, говорят,

Зерцало треснет, если капнет яд.

Она грешила, мнилось, лишь затем,

Чтоб не прослыть безгрешною совсем.

Казался ложью ей любой излом

Правдивости; в ее глазах грехом

Бывало то, что лишь когда-нибудь

Могло бы вывести на грешный путь.

Быстрей, чем огнекрылый херувим,

В тот дом, пред коим наши домы – дым,

Ее душа, смирением светла,

По лестнице своих же слез взошла.

Не стану толковать, как хороша

Для неба будет милая душа,

Скажу, как хороша была для нас

Она, опровергая каждый час

Ту ересь, что давно пора забыть:

Мол, женщина не может другом быть.

Поведаю о леди столь святой —

Поверят ли, что речь о молодой?

О свет, исторгнутый из нашей тьмы!

Да возликует Смерть, а с нею – мы.

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ МИССИС БОУЛСТРЕД

О Смерть, перед всесильностью твоей

От дерзких отрекаюсь я речей:

Сомненья все отринул я как ересь,

В могуществе твоем навек уверясь.

Растенья, люди, звери, целый мир —

Для ненасытной Смерти вечный пир.

Войной, чумой ли скошенная паства —

Для хищной пасти лакомое яство.

То вдруг, пресытясь, всех она не жрет,

А только самых лучших тащит в рот,

То, вырвавши друзей из жизни нашей,

Нас оставляет гнить кровавой кашей.

И мало ей земли! Сквозь толщу вод

В обитель чинных рыб ей ведом вход:

Когда б не Смерть, то, расплодившись, рыбы

Собою море запрудить могли бы.

И в небесах ее сухая длань

Сжимает птицам певчую гортань:

Когда бы вечно пел нам хор пернатый,

Средь ангелов явился б чин десятый.

Смерть не рожденная! Откуда ты

Пришла в наш мир, исчадье пустоты?

Падут цари, и твой конец настанет,

Но перед тем Антихрист в бездну канет.

Глупец, как мог тебя Ничем я счесть,

Когда во Всем лишь ты одна и есть?

Вся наша жизнь, хотенья и старанья —

Лишь разные ступени умиранья,

Лишь выдохов и вдохов круговерть,

Ведь мы не смертны, нет, мы сами – смерть!

Хоть ловчим соколом ты служишь Богу

И дичь должна сносить к Его чертогу,

Но щедро тешит Он твой хищный нрав,

Себе лишь часть добычи отобрав.

И та, кого у нас отобрала ты,

Им будет избрана. Ее палаты

Впрямь высоки: не совладав с душой,

Ты в гневе нижний разнесла покой,

Но попусту. Ее душа и тело —

Монарх и двор: ты их разъять хотела,

Дворцы ж порой и без владык своих

Несокрушимы, как тела святых.

Ты вклинилась промеж душой и телом,

Как грех меж праведником ослабелым

И благодатью, – лишь на краткий час.

Ее душа, что унеслась от нас,

Для тела путь расчистит к лучшей доле:

Ведь там тела – как души в сей юдоли.

О Смерть, иль ты не знала, что она

Несчетных добродетелей полна?

Что больше их, чем лет покойной было?

Поспешностью все дело ты сгубила!

Краса и ум хоть раз бы до греха

Могли довесть (уловка неплоха),

А к старости – иные прегрешенья

Пошли бы в ход, тебе на утешенье:

Не скупость, так тщеславье, дай лишь срок,

Иль суеверье, набожных порок;

Останься же она чиста, как ныне, —

Отсюда как не проистечь гордыне?

Пусть не сама – уж кто-нибудь иной,

О ней помыслив дурно, грех двойной

Свершил бы, за любовь приняв участье,

Иль дружбу – за постыдное пристрастье,

Иль честь ее задумав испытать,

Иль тайно вожделея к ней, – как знать?

Вот сколько упустила ты трофеев,

Расправу с ней до времени затеяв!

Но есть еще оружье у тебя,

О Смерть: немало душ, о ней скорбя,

В унынье могут впасть. Но слезы наши

Отчаянья не переполнят чаши:

Пусть разомкнулась цепь, но ни одно

Друзьями не утрачено звено.

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ МИССИС БОУЛСТРЕД

Речь, ты бессильна облегчить нам муки:

Скорбь не владеет словом. Если б звуки

Из глаз текли, как слезы, – сей поток

Избытку горя дать бы выход смог.

А чем безмолвней сердце, тем больнее

Его печаль; так худшие злодеи

В суде всех тише: им мертвит уста

Отчаянья глухого немота.

О Скорбь, царица пятой из империй,

Зачем, двойной карая нас потерей,

Сразила ты царицу всех сердец —

Затем ли, чтоб пополнить свой венец?

Ты, как потопа гибельная сила,

И близких, и далеких захватила.

Но прежде завладев ее душой,

Зачем, о Скорбь, сровняла ты с землей

Ее обитель? Кабы в ней жила ты,

Всяк был бы счастлив на твои палаты

Взглянуть, на дивный свет ее очей:

И впрямь рождался день от их лучей.

Она сияла, как сапфир прозрачный, —

Ты ж глину предпочла и камень мрачный.

Она была хрупка и все ж тверда,

Но и кристаллы бьются иногда.

Ты просчиталась, Скорбь: с ее кончиной

Мы все из-под руки твоей бесчинной

Прочь ускользнем, мятежные рабы,

Своей нимало не кляня судьбы.

Умрем ли с горя – нам того и надо:

Жизнь без нее – невелика отрада.

Останемся ли жить – о ней тоска

Нам пуще прежней радости сладка.

Она для нас являла воплощенье

Всех добродетелей без исключенья.

Ее душа была как райский сад,

Где Милосердье – верный страж у врат,

Куда не вхож порок; лишь смерть сумела

Пробраться к древу и докончить дело.

Должно быть, Бог забрал ее с земли,

Чтоб возлюбить ее мы не смогли

Превыше Неба, – и о нас радея,

Он наши помыслы возвысил с нею,

А не забрал бы – праведников строй

Еще одной пополнился б святой.

В ее груди, как куст неопалимый,

Пылало сердце верой негасимой,

И набожности путь являя нам,

Шла в праздник не на пир она, но в храм,

Душой пиры иные предвкушая

И светлый праздник без конца и края.

Теперь, на небеса вознесена,

Она верховным ангелам равна,

А тело здесь оставлено, чтоб ныне

Ее бессмертной не сочли богиней:

Красы и добродетели такой

Язычникам хватило бы с лихвой.

Земля, что тянет к ней свой зев голодный,

Лемнийской глиной станет благородной,

Гроб вечным древом прорастет над ней,

Хранящим клад заветный меж корней,

А мы разделим горе по кусочку,

Его снести не в силах в одиночку.

Поэмы

МЕТЕМПСИХОЗ, ИЛИ ПУТЬ ДУШИ

Poema Satyricon

INFINITATI SACRUM*,

16 Augusti 1601

ПРЕДИСЛОВИЕ

Иные над порталами и дверями своих домов помещают гербы, я же свой портрет, ежели только краски могут передать ум столь простой, незамысловатый и бесхитростный, каков есть мой. Обычно перед новым автором я прихожу в сомнение, медлю и не умею тотчас сказать, хорош ли он. Я строго сужу и многое осуждаю; таковой обычай обходится мне дорого в том, что мои собственные писания еще хуже чужих. Не могу, однако, ни столь противуречить своей натуре, чтобы вовсе не делать того, что мне нравится, ни быть столь несправедливым к другим, чтобы делать это sine talione*. Пока я даю им случай отплатить мне тем же, они, верно, простят мне мои укусы. Никому не возбраняю порицать меня, исключая лишь тех, что, как Тридентский собор*, осуждают не книги, а авторов, предавая проклятию все, что такой-то написал или напишет. Никто не пишет столь плохо, чтобы однажды не сочинить нечто образцовое – для подражания или избежания. Приступая к сей книге, не собираюсь ни к кому входить в долг; не знаю, сохраню ли сам свое достояние; может быть, растрачу, а может быть, и преумножу в обороте, ибо, если я одолживаю у древности, кроме того, что я намерен уплатить потомству тем же добром и тою же мерой, притом же, как вы увидите, не премину упомянуть и поблагодарить не токмо того, кто выкопал для меня сокровище, но и того, кто осветил мне к нему дорогу*. Прошу вас лишь припомнить (ибо я не желал бы иметь читателей, которых я могу поучать), что, согласно Пифагорову учению, душа может переходить не только от человека к человеку или же скоту, но равномерно и к растениям; ради того не удивляйтесь, находя одну душу в императоре, в почтовой лошади и в бесчувственном грибе*, так как не ущерб душевный, а одно только нерасположение органов творит сие*. И хотя душа, обретаясь в дыне, не может ходить, зато может помнить, а запомнив, поведать мне, за каким роскошным столом ее подавали. А обретаясь в пауке, не может говорить, но, запомнив, может мне поведать, кто употребил ее паучий яд ради сана своего или чина. Как бы ни мешала телесность другим ее способностям, памяти она не препятствует; потому я и могу ныне, с ее слов, доподлинно поведать вам о всех ее странствиях – от самого дня сотворения, когда она была яблоком, прельстившим прародительницу нашу Еву, до нынешних времен, когда она стала той, чью жизнь вы найдете в конце сей книги*.

I

Пою души бессмертной путь земной

В обличьях многих, данных ей судьбой,

От райского плода до человека.

Пою миров младенческий рассвет,

И зрелый день, и вечер дряхлых лет —

С того халдеев золотого века,

Что персов серебром и медью грека

Сменился, и железом римских пик.

Мой труд, как столп*, воздвигнется велик,

Да перевесит он все, кроме Книги книг.

II

Не возгордись могуществом своим

Пред нею, о небесный Пилигрим,

Зрачок небес*, блуждающий над миром;

Ты утром пьешь Востока аромат,

Обедаешь средь облачных прохлад

Над Сеной, Темзой иль Гвадалквивиром

И в Эльдорадо день кончаешь пиром:

Не больше стран ты видел с высоты,

Чем та, что до тебя пришла из темноты

За день – и будет жить, когда погаснешь ты*.

III

Скажи, священный Янус, что собрал

На корабле своем (он был не мал)

Всех птиц, зверей и ползающих тварей,

Вмещал ли твой странноприимный бот,

В котором спасся человечий род,

Садок вождей, вельмож и государей,

Плавучий храм твой, хлев, колледж, виварий* —

Так много тел, шумящих вразнобой,

Как эта искра горняя собой

Живила – и вела дорогою земной?

IV

Судьба, наместник Божий на земле,

Никто не видел на твоем челе

Морщин улыбки праздной или гнева;

Зане ты знаешь сроки и пути —

Молю, открой страницу и прочти*,

Какой мне плод сулит Познанья Древо,

Чтоб, не сбиваясь вправо или влево,

Я шел по миру, зная наперед,

Куда меня рука небес ведет

И что меня в конце паломничества ждет.

V

Шесть пятилетий жизни промотав,

Я обещаю свой сменить устав,

И если будет Книга благосклонна

И мне удастся избежать сетей

Плотских и государственных страстей,

Цепей недуга и когтей закона,

Ума растраты и души урона

Не допущу, чтобы, когда впотьмах

Могила примет свой законный прах,

Достался ей в мужья муж, а не вертопрах.

VI

Но если дни мои судьба продлит,

Пусть океан бушует и бурлит,

Пусть бездна неизвестностью чревата —

Один, среди безмерности морей,

Я проплыву с поэмою моей

Весь круг земной, с Востока до Заката,

И якорь, поднятый в струях Евфрата,

Я брошу в Темзы хладную волну

И паруса усталые сверну,

Когда из райских стран до дома дотяну.

VII

Узнайте же: великая душа,

Что ныне, нашим воздухом дыша,

Живет – и движет дланью и устами,

Что движут всеми нами, как Луна —

Волной*, – та, что в иные времена

Играла царствами и племенами,

Для коей Магомет и Лютер сами

Являлись плоти временной тюрьмой, —

Земную форму обрела впервой

В Раю, и был смирен ее приют земной.

VIII

Смирен? Нет, славен был, в конце концов,

Когда верна догадка мудрецов,

Что Крест, кручина наша и отрада,

На коем был пленен Владыка Сил,

Что, сам безгрешный, все грехи вместил,

Бессмертный, смерть испил, как чашу яда,

Стоял на том заветном месте Сада*,

Где волею священной был взращен

Плод – и от алчных взоров защищен,

В котором та душа вкушала первый сон.

IX

Сей плод висел, сверкая, на суку,

Рожденный сразу зрелым и в соку,

Ни птицею, ни зверем не початый;

Но змей, который лазил в старину,

А ныне должен за свою вину*

На брюхе ползать, соблазнил, проклятый

(За что мы ныне платим страшной платой),

Жену, родив, сгубившую свой род,

И муж за ней вкусил коварный плод:

Возмездье было в нем – хлад, смерть

и горький пот*.

X

Так женщина сгубила всех мужчин* —

И губит вновь, от сходственных причин,

Хотя по одному. Мать отравила

Исток, а дочки портят ручейки

И, возмутив, заводят в тупики.

Утратив путь, мы вопием уныло:

О судьи, как же так? она грешила —

А нас казнят?* Но хуже казней всех

Знать это – и опять влюбляться в тех,

Что нас влекут в ярмо, ввергают в скорбь и грех.

XI

Отрава проникает в нас всерьез,

И уж дерзаем мы задать вопрос

(Кощунственный): как это Бог поставил

Такой закон, что Божья тварь его

Могла переступить? И отчего

Невинных он от мести не избавил?

Ни Ева же, ни змей не знали правил*,

И нет того в Писанье, что Адам

Рвал яблоко* иль знал, откуда там

Оно взялось. Но казнь – ему и ей, и нам.

XII

А впрочем, сохрани, небесный Дух,

От суетного повторенья вслух

Дум суемудрых – пусть они уймутся;

Как шалуны, что тешатся порой

Летучих мыльных шариков игрой,

Их вытянув тростинкою из блюдца,

Они всенепременно обольются.

А спорить попусту с еретиком —

Как ветер к мельнице носить мешком:

Покончить дланью с ним верней, чем языком.

XIII

Итак, в сей миг, когда коварный змей,

В тот плод вцепившись лапою своей,

Порвал сосуды нежные и трубки,

Его питавшие и тем лишил

Ребенка сока материнских жил, —

Душа умчалась прочь, быстрей голубки

Иль молнии (тут все сравненья хрупки),

И в темный, влажный улетев овраг,

Сквозь трещины земные*, как сквозняк,

Проникла в глубь – и там вселилась в некий

Злак.

XIV

И он, еще не Злак, а Корешок,

Очнувшись, вырос сразу на вершок

И дальше стал пихаться и стремиться;

Как воздух вытесняется всегда

Водой, так твердым веществом вода,

И уступила рыхлая темница.

Так у дворца порой народ стеснится:

Монархиню узреть – завидна честь,

В толпе и горностаю не пролезть;

Но крикнут: «Расступись!» – и вот уж место

есть.

XV

Он выпростал наружу две руки —

И расщепились руки-корешки

На пальцы – крохотней, чем у дитяти*;

Пошевелил затекшею ногой

Чуть-чуть – сперва одной, потом другой,

Как лежебока на своей кровати.

Он с первых дней был волосат – и кстати:

Была ему дана двойная власть*

В делах любви (и благо, и напасть) —

Плодами разжигать, гасить листами страсть.

XVI

Немой, он обладал подобьем рта,

Подобьем глаз, ушей и живота,

И новых стран владетель и воитель,

Стоял, увенчан лиственным венком

С плодами ярко-красными на нем,

Как стоя погребенный победитель

В могиле. Такова была обитель

Души, что ныне обреталась тут —

В сем корне мандрагоровом приют

Найдя; не зря его, как панацею, чтут.

XVII

Но не любви теперь он жертвой стал:

Младенец Евин по ночам не спал,

Не просыхал от слез ни на минутку;

И Ева, зная свойства многих трав,

Решила, мандрагору отыскав,

Отваром корня исцелить малютку.

Такую с нами Рок играет шутку:

Кто благ, тот умирает в цвете лет*,

Сорняк же, от которого лишь вред,

Переживает всех – ему и горя нет.

XVIII

И так душа, пробыв три дня подряд

В подземной тьме, где звезды не горят,

Летит на волю, жмурясь с непривычки;

Но провиденья жесткая рука

Вновь: цап! – ее хватает за бока

И заключает в беленьком яичке,

Доверив хлопотливой маме-птичке

Сидеть над гнездышком, пока отец

Приносит мух, и ждать, когда птенец

Проклюнет скорлупу и выйдет наконец.

XIX

И вот на свет явился Воробей*;

На нем еще, как зубки у детей,

Мучительно прорезывались перья;

В пушку каком-то, хлипок, некрасив,

Голодный клюв свой жалобно раскрыв

И черным глазом, полным недоверья,

Косясь вокруг, он пискнул: мол, теперь я

Хочу поесть! Отец, взмахнул крылом

И кинулся сквозь ветки напролом

Скорей жучков ловить, носить добычу в дом.

XX

Мир молод был; все в нем входило в сок

И созревало в небывалый срок;

И вот уже наш прыткий Воробьенок

В лесу и в поле, где ни встретит их,

Без счета треплет глупых воробьих,

Не различая теток и сестренок;

И брошенные не пищат вдогонок,

Пусть даже он изменит без стыда

На их глазах – и это не беда:

Уж я себе, дружок, дружка найду всегда.

XXI

В те дни не ограничивал закон

Свободу в выборе мужей и жен*;

Душа, в своей гостинице летучей,

И тело, радуясь избытку сил,

Резвятся, расточая юный пыл

И за вихор хватая всякий случай;

Но день пришел расплаты неминучей;

И впрямь – тот живота не сбережет,

Кто на подружек тратит кровь и пот:

Три года не прошло, как он уже банкрот*.

XXII

А мог бы жить да жить! В те времена

Еще не знали, как на горсть пшена

Словить коварно мелкого жуира;

Еще не выдумали ни силков,

Ни сеток, ни предательских манков,

Что губят вольных жителей эфира.

Но предпочел он с жизненного пира

Уйти до срока, промотав, как клад,

Три года, чем пятнадцать лет подряд

Жить, заповеди чтя, плодя послушных чад.

XXIII

Итак, едва наш резвый Воробей

Отпрыгался, Душа, еще резвей,

Умчалась к ближней речке неглубокой,

Где на песчаной отмели, у дна,

Икринка женская оживлена

Была мужской кочующей молокой;

И вот, былою утомясь морокой,

Душа вселилась в кроткого малька,

Расправила два гибких плавничка

И погребла вперед, как лодочка, легка.

XXIV

Но тут, как бриг на полных парусах,

Свой образ в отраженных небесах

Следя – и шею гордо выгибая,

Прекрасный Лебедь мимо проплывал,

Он, мнилось, все земное презирал*,

Белейшей в мире белизной блистая:

И что ему рыбешек низких стая?

И вдруг – малек наш даже не успел

Моргнуть, как в клюв прожорливый влетел:

Бедняга, он погиб – хотя остался цел.

XXV

Тюрьма Души теперь сама в тюрьме,

Она должна в двойной томиться тьме

На положении вульгарной пищи;

Пока лебяжьего желудка пыл

Ограды внутренней не растопил:

Тогда, лишившись своего жилища,

Она летит, как пар, – и снова ищет

Пристанища, но выбор небогат;

Что рыбья жизнь? Гнетущ ее уклад:

За то, что ты молчишь, тебя же и едят.

XXVI

И вот рыбешка-крошка – новый дом

Души – вильнула маленьким хвостом

И поплыла, без видимых усилий,

Вниз по дорожке гладкой, водяной —

Да прямо в сеть! – по счастью, с ячеёй

Широкой, ибо в те поры ловили

Лишь крупных рыб, а мелюзгу щадили;

И видит: щука, разевая пасть,

Грозит и хочет на нее напасть

(Сама в плену), но злых не учит и напасть.

XXVII

Но вовремя пустившись наутек

(Наказан в кои веки был порок!),

Двойного лиха рыбка избежала*,

Едва дыша; а чем дыша – как знать?*

Выпрыгивала ль воздуха набрать

Иль разряженною водой дышала

От внутреннего жара-поддувала —

Не знаю и сказать вам не рискну…

Но приплыла она на глубину,

Где встретил пресный ток соленую волну.

XXVIII

Вода не столь способна что-нибудь

Скрыть, как преувеличить и раздуть*;

Пока рыбешка наша в рассужденьи,

Куда ей плыть, застыла меж зыбей, —

Морская Чайка*, углядев трофей,

Решила прекратить ее сомненья

И, выхватив из плавного теченья,

Ввысь унесла: так низкий вознесен

Бывает милостью больших персон —

Когда персоны зрят в том пользу и резон.

XXIX

Дивлюсь, за что так ополчился свет

На рыб? Кому от них малейший вред?

На рыбаков они не нападают,

Не нарушают шумом их покой;

С утра в лесу туманном над рекой

Зверей в засаде не подстерегают

И птенчиков из гнезд не похищают:

Зачем же все стремятся их известь —

И поедом едят – и даже есть

Закон, что в Пост должны мы только рыбу есть?*

XXX

Вдруг сильный ветер с берега подул,

Он в спину нашу Чайку подтолкнул

И в бездну бурную повлек… Обжоре

Все нипочем, пока хорош улов, —

Но слишком далеко от берегов

Ее снесло: одна в бескрайнем море,

Она в холодном сгинула просторе.

Двум душам тут расстаться довелось —

Ловца и жертвы – и умчаться врозь;

Последуем за той, с кого все началось.

XXXI

Вселившись снова в рыбий эмбрион,

Душа росла, росла… раз в миллион

Усерднее, чем прежде, и скорее —

И сделалась громадою такой,

Как будто великанскою рукой

От Греции отторжена Морея

Иль ураган, над Африкою рея,

Надежный Мыс отбил одним толчком;

Корабль, перевернувшийся вверх дном,

В сравненье с тем Китом казался бы щенком.

XXXII

Он бьет хвостом, и океан сильней

Трепещет, чем от залпа батарей,

От каждого чудовищного взмаха;

Колонны ребер, туши круглый свод

Ни сталь, ни гром небесный не пробьет;

Дельфины в пасть ему плывут без страха,

Не зря препон; из водяного праха

Творит его кипучая ноздря

Фонтан, которому благодаря

С надмирной хлябью вод связует он моря*.

XXXIII

Он рыб не ловит – где там!* Но как князь,

Который, на престоле развалясь,

Ждет подданных к себе на суд короткий,

Качается на волнах без забот

И все, что только мимо проплывет,

В жерло громадной всасывает глотки,

Не разбирая (голод хуже тетки),

Кто прав, кто виноват: им равный суд.

Не это ль равноправием зовут? —

Пусть гибнет мелюзга, чтоб рос Тысячепуд!

XXXIV

Он пьет, как прорва, жрет, как великан,

Как лужу, баламутит океан,

Душе его теперь простору много:

Ее указы мчат во все концы,

Как в дальние провинции гонцы.

Уж Солнце двадцать раз своей дорогой

И Рака обошло, и Козерога;

Гигант уже предельного достиг

Величия; увы! кто так велик,

Тот гибель отвратить не может ни на миг.

XXXV

Две рыбы – не из мести, ибо Кит

Им не чинил ущерба и обид, —

Не из корысти, ибо жир китовый

Их не прельщал, а просто, может быть,

Со зла – задумали его сгубить

И поклялись, что не сболтнут ни слова,

Пока не будет к делу все готово —

Да рыбе проболтаться мудрено! —

Тиран же, как не бережется, но

Ков злоумышленных не минет все равно.

XXXVI

Меч-рыба с Молот-рыбою вдвоем

Свершили то, что ждали все кругом;

Сначала Молот-рыба наскочила

И ну его гвоздить что было сил

Своим хвостом; Кит было отступил

Под яростной атакой молотила;

Но тут Меч-рыба, налетев, вонзила

Ему свой рог отточенный в живот;

И окровавилась пучина вод,

И пожиравший тварь сам твари в корм идет.

XXXVII

Кто за него отмстит? Кто призовет

К ответу заговорщиков комплот?

Наследники? Но эти зачастую

Так видом трона заворожены,

Что месть и скорбь забыты, не нужны.

А подданные? Что рыдать впустую,

Коль некому казать печаль такую?

Да не был бы царь новый оскорблен

Любовью к мертвому! – в ней может он

Узреть любви к себе, живущему, урон.

XXXVIII

Душа, насилу вновь освободясь

Из плотских уз и все еще дивясь,

Сколь малые орудия способны

Разбить Твердыню, – свой очередной

Приют находит в Мыши полевой,

Голодной и отчаянной. Подобно,

Как нищий люд пылает мыслью злобной

Против господ, чья жизнь услад полна,

Так эта Мышь была обозлена

На всех; и дерзкий план задумала она.

XXXIX

Шедевр и баловень Природы, Слон,

Который столь же мощным сотворен,

Сколь благородным*, не пред кем колена

Не преклонял (поскольку не имел

Колен, как и врагов), зато умел

Спать стоя. Так он спал обыкновенно,

Свой хобот, словно гибкое полено,

Качая, – в час, когда ночное зло,

Проклятое освоив ремесло,

Сквозь щёлку узкую в нутро к нему вползло.

XL

Мышь прошмыгнула в хобот – и кругом

Весь обежав многопалатный дом,

Проникла в мозг, рассудка зал коронный,

И перегрызла внутреннюю нить,

Без коей зверю невозможно жить;

Как мощный град от мины, подведенной

Под стену, рухнул Слон ошеломленный,

Врага в кургане плоти погребя:

Кто умыслы плетет, других губя,

Запутавшись в сетях, погубит сам себя.

XLI

И вот Душа, утратив с Мышью связь,

Вошла в Волчонка. Он, едва родясь,

Уж резать был готов ягнят и маток*.

Безгрешный Авель, от кого пошло

Всех пастырей на свете ремесло,

В пасомых замечая недостаток

И чувствуя, что враг довольно хваток,

Завел овчарку по ночам стеречь.

Тогда, чтоб избежать опасных встреч,

Задумал хитрый Волк, как в грех ее вовлечь.

XLII

Он к делу приступил исподтишка,

Как заговорщик, чтоб наверняка

Свой план исполнить, как велит наука:

Ползком в кромешной тьме прокрался он

Туда, где, сторожа хозяйский сон,

Спит у палатки бдительная сука,

И так внезапно, что она ни звука

Прогавкать не успела – вот нахал! —

Ее облапил и к шерсти прижал:

От жарких ласк таких растает и металл.

XLIII

С тех пор меж ними тайный уговор;

Когда он к стаду, кровожадный вор,

Средь бела дня крадется тихомолком,

Она нарочно подымает лай:

Мол, Авель наш не дремлет, так и знай;

Меж тем пастух, все рассудивши толком,

Сам вырыл западню – и с алчным Волком

Покончил навсегда. Пришлось Душе,

Погрязшей в похоти и в грабеже,

Вселиться в тот приплод, что в суке зрел уже.

XLIV

Примеры есть зачатья жен, сестер;

Но даже цезарей развратный двор,

Кажись, не слышал о таком разврате:

Сей Волк зачал себя же, свой конец

В начало обратив: сам свой отец

И сам свой сын. Греха замысловатей

Не выдумать; спроси ученых братий —

Таких и слов-то нет. Меж тем щенок

В палатке Авеля играл у ног

Его сестры Моав – и подрастал, как мог.

XLV

Со временем шалун стал грубоват

И был приставлен для охраны стад

(На место сдохшей суки). Бывши помесь

Овчарки с волком, он, как мать, гонял

Волков и, как отец, баранов крал;

Пять лет он так морочил всех на совесть,

Пока в нем не открыли правду, то есть,

Псы – волка, волки – пса; и сразу став

Для всех врагом, ни к стае не пристав,

Ни к своре, он погиб – ни волк, ни волкодав.

XLVI

Но им, погибшим, оживлен теперь

Забавный Бабуин, лохматый зверь,

Бродящий от шатра к шатру, – потеха

Детей и жен. Он с виду так похож

На человека, что не враз поймешь,

Зачем ни речи не дано, ни смеха

Красавцу. Впрочем, это не помеха

Тем, кто влюблен. Адама дочь, Зифат*,

Его пленила; для нее он рад

Скакать, цветы ломать и выть ни в склад,

ни в лад.

XLVII

Он первым был, кто предпочесть посмел

Одну – другой, кто мыкал и немел,

Стараясь чувство выразить впервые;

Кто, чтоб своей любимой угодить,

Мог кувыркаться, на руках ходить

И мины корчить самые смешные,

И маяться, узрев, что не нужны ей

Его старанья. Грех и суета —

Когда нас внешним дразнит красота,

Поддавшись ей, легко спуститься до скота.

XLVIII

В любви мы слишком многого хотим

Иль слишком малого: то серафим,

То бык нас манит*: а виной – мы сами;

Тщеславный Бабуин был трижды прав,

Возвышенную цель себе избрав;

Но не достигнув цели чудесами,

Чудит иначе: слезными глазами

Уставясь ей в глаза: мол, пожалей! —

Он лапой желто-бурою своей*

(Сильна Природа-мать!) под юбку лезет к ней.

XLIX

Сперва ей невдомек: на что ему

Сие? И непонятно: почему

Ей стало вдруг так жарко и щекотно?

Не поощряя – но и не грозя,

Отчасти тая – но еще не вся,

Она, наполовину неохотно,

Уже почти к нему прильнула плотно…

Но входит брат внезапно, Тефелит;

Гром, стук! Булыжник в воздухе летит.

Несчастный Бабуин! Он изгнан – и убит.

L

Из хижины разбитой поспеша,

Нашла ли новый уголок Душа?

Вполне; ей даже повезло похлеще:

Адам и Ева, легши вместе, кровь

Смешали*, и утроба Евы вновь,

Как смесь алхимика, нагрелась в пещи, —

Из коей выпеклись такие вещи:

Ком печени – исток витальных сил*,

Дающих влагу виадукам жил,

И сердце – ярый мех, вздувающий наш пыл.

LI

И, наконец, вместилище ума —

В надежной башне наверху холма

Мозг утонченный, средоточье нитей,

Крепящих всех частей телесных связь;

Душа, за эти нити ухватясь,

Воссела там. Из бывших с ней событий

Усвоив опыт лжи, измен, соитий,

Она уже вполне годилась в строй

Жен праведных. Фетх было имя той,

Что стала Каину супругой и сестрой.

LII

Кто б ни был ты, читающий сей труд

Не льстивый (ибо льстивые все врут):

Скажи, не странно ли, что брат проклятый

Все изобрел – соху, ярмо, топор*, —

Потребное нам в жизни до сих пор,

Что Каин – первый на земле оратай,

А Сет – лишь звезд унылый соглядатай,

При том, что праведник? Хоть благо чтут,

Но благо, как и зло, не абсолют:

Сравненье – наш закон, а предрассудок – суд.

ГОДОВЩИНЫ

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

АНАТОМИЯ МИРА, В КОТОРОЙ, ПО СЛУЧАЮ БЕЗВРЕМЕННОЙ СМЕРТИ ГОСПОЖИ ЭЛИЗАБЕТ ДРУРИ, ПРЕДСТАВЛЕНЫ ХРУПКОСТЬ И БРЕННОСТЬ СЕГО МИРА В ЦЕЛОМ

ВСТУПЛЕНИЕ

ПОХВАЛА УСОПШЕЙ И «АНАТОМИИ»*

Представь: мир – мертв. Его мы расчленять

Начнем, чтоб анатомию понять.

Как лицемер-наследник, юный мот,

Отцовский гроб слезами обольет, —

Так нам пристало в траур облачиться,

И пусть наш плач окупится сторицей.

Но как же весть о смерти примет слух,

Коль наша Муза здравствует, чей дух

Велит, чтоб снова к жизни мир восстал, —

Пусть столь же хрупкий, смертный, как и встарь?

И в мире сем Ты, лучшая из дев,

Явила бездну мудрости, сумев

Свою судьбу печальную связать

С тем духом, что мечтает рассказать

Все о Тебе – грядущим поколеньям,

Дабы они взирали с изумленьем

На схватку – от начала до конца —

Искусства кисти с красотой лица.

Ведь столь прекрасна Ты и столь добра,

Что неподвластна мастерству пера:

Кто воспоет тебя – тому хвала.

При жизни Ты окружена была

Толпой льстецов. От их пчелиных жал

Тебя румянец робкий не спасал.

Лишь смерть стирает клевету и лесть —

И виден человек, каков он есть.

Как сын Египта встарь был озабочен

Тем, чтоб не дом, а гроб его стал прочен:

Ведь гроб – гранит, а дом – всего лишь глина, —

Так после смерти нами Ты хвалима.

Лишь Ты повинна в торжестве своем,

Тебе – твое по праву воздаем.

Здесь красота была Тебе наградой,

А там – добром свершенным дух свой радуй,

И та хвала, что мы Тебе поем,

Пусть повествует о Творце твоем:

Как песнь Ему, на небе со святыми

Твоя душа да славит Божье имя.

Тебя ж – лишь Ангел воспоет: твой вид

Его на гимн прекрасный вдохновит.

Как в детстве видно, кем дитя растет,

Так Ты – любовью первой – тех высот

Достигла сразу, где теперь звучат

Напевы – вне времен и вне утрат —

Души твоей, оплаканной родными…

Напрасный плач! Твое пребудет имя

И в наших песнях: в них навеки твой

Остался лад и музыкальный строй.

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

Когда Ее высокая душа,

Стяжав венец, на небеса взошла

(Ведь кто душою наделен? – Лишь тот,

Кто благородно мыслит и живет*,

А если низкому душа дана, —

То не ему принадлежит она!), —

Когда земной извилистой тропой

Взошла Царица в вышний свой покой,

Воздав хвалу Святым за попеченье,

И стала нотой в их согласном пенье, —

В тот миг наш мир сотрясся и зачах:

Он окровавлен, плач – в его очах*,

Его готов покинуть жизни дух…

И миру предстоит одно из двух:

Утратить жизнь – иль снова обрести.

(Но к Ней теперь иного нет пути,

Чем доброта: чтоб вновь Ее узреть,

Нам всем, живущим, надо подобреть.)

Мир лихорадит*: по нему – волной —

То скорбь, то радость, то мороз, то зной.

Ты болен, мир. Как прочие больные,

Едва минует приступ малярии,

Ты полагаешь, будто исцелен, —

Но в летаргический впадаешь сон.

Ты так печален, разлучившись с Ней,

Как будто нет ни солнца, ни людей,

Ты так с Ее уходом исстрадался,

Что пал без чувств и с памятью расстался.

Хоть страшен был твой громкий плач по Ней,

Но то, что ты умолк, – еще страшней.

Да, словно сути собственной лишен,

Ты Ею стал – и вместе с Ней ушел.

И, как младенец у купели ждет,

Доколе крестный-принц в собор войдет, —

Так ждешь и ты среди холодных плит,

Покинут, брошен, Ею позабыт.

Всё – имя, смысл и контуры свои* —

Обретший в Ней, ты ныне – в забытьи.

Хоть месяцы прошли со дня потери

(Часы застыли, времени не меря), —

Никто достойным образом не смог

Сказать о Ней за этот долгий срок.

Как будто, не оставив завещанья,

Уже лежит правитель без сознанья,

И знать скрывает, жив иль умер он,

Пока наследник не провозглашен, —

Так мы теперь. Впридачу к прочим бедам

Закон неясен, прецедент неведом:

Цемент, что воедино все скреплял,

Распался в прах и силу потерял.

Кощунство – повторять: «Она мертва!»,

Печать бессилья – жалкие слова.

Молчанье воцаряется в ответ:

Ушла душа, и сил для плача нет.

О мир, ты болен, близок твой конец,

Помочь нельзя, и ты уже – мертвец:

Не удержав Ее, не исцелив,

Расставшись с Нею, – ты и сам не жив.

Ты не воскреснешь. Лучше поскорей

Займемся анатомией твоей.

Сама Ее кончина – знак того,

Что в теле мира лучшее – мертво

Иль смертно… Только пусть не говорят,

Что он с собой покончил: в том навряд

Сумеет кто-то обличить его, —

В живых ведь не осталось никого…

Нет, все же что-то в мире сохранилось:

Хотя Она (чья смерть распространилась

На целый мир) сокрылась, – но в ночи

Ее душа чуть видные лучи

Добра и милосердья свыше льет

На тех, кто должное Ей воздает

На этом свете; хоть Ее и нет, —

Но памяти мерцает полусвет…

Покинув старый мир, Она вольна

Мир новый созидать*; его Она,

Собрав живущих добрые дела,

Из доброты почти уж создала…

А впрочем, верно это или нет?

Ведь в новизне таится новый вред

(Выходит так, словно Ее труды

Вновь насаждают райские сады,

Что от греха и зла чисты вполне,

Покуда Змей в них не вползет извне).

Как бури сокрушат утеса твердость,

Так мощь богатыря – подточит гордость:

Чтоб новый не был горем омрачен, —

Изъяны мира прежнего учтем;

Кто знает цену вещи – только тот

С умом отвергнет или изберет…

«Здоровья в мире нет, – врачи твердят. —

Ты не смертельно болен? Будь же рад!»

Но есть ли тяжелей недуг, чем знать,

Что исцеленья нечего и ждать?

Мы все больны с рожденья; матерей

Мы слышим плач – мол, дети все быстрей

Рождаются, и буйный их приход —

Зловещий признак будущих невзгод…*

О, что за хитрый умысел такой,

Чтобы созданье Божье – род людской —

Сгубить! Ведь в помощь женщина была

Дана Адаму, – но лишь отняла

Все силы… Хоть жена на благо вроде

Нам создана, недуг – в ее природе!*

Тот, первый, брак – он всех нас свел в могилу,

Одним движеньем – Ева всех убила,

И женщины, с тех пор и посейчас,

Поодиночке убивают нас;

Мы ж, в слепоте, туда, где смерть нас ждет,

Идем, желая свой продолжить род…

Да люди ль мы? Себя ль причислим к ним?!

Нет, человек был некогда иным:

Он, сын Земли, и Солнце средь высот —

Не знали, кто кого переживет!

И для людей жизнь ворона, вола*

И даже кедра – краткою была.

В ту пору, если некая звезда

Являлась редко, – мог мудрец всегда

Лет двести-триста с легкостью прождать,

Чтобы ее вторично наблюдать…

При долгом веке – был и рост не мал*,

И много пищи исполин съедал,

И правила душа гигантским телом,

Как принц своим наследственным уделом:

И мощь души, и рост телесный сам

Подняться помогали к небесам…

О, где ж тот род? И кто б из нас прожил

Хоть втрое меньше, чем Мафусаил?

Наш краток век, и знать нам не дано,

Идет ли Время иль стоит оно?

Лишь наши деды помнят про «вчера»,

До «завтра» – доживет лишь детвора.

Столь краток срок, что за троих пахать*

Выходит пахарь: где ж тут отдыхать?..

Не только век наш столь недолгим стал,

Но человек теперь и ростом мал:

Ведь если бы в лесу утратил путь

Наш предок или в море стал тонуть, —

Держу пари: не стали б слон иль кит

Сражаться с ним. Его гигантский вид

Смутил бы их. А нынче эльф и гном —

И те уже не чуют силы в нем.

В сравненье с предком мы малы и вялы,

И даже тень у нас короче стала*.

Одна лишь смерть немножко нас растит:

Чуть вытянет – и в глину превратит…

Что ж – длинный текст вписался в малый свиток?

Смогли ль мы обменять на злата слиток —

Воз серебра? Иль предков добрый нрав

В столь малый кубок влили – расплескав?

Мы ростом – ниже. Но гораздо хуже,

Что даже ум у нас – намного уже:

Упадок не одних коснулся тел,

И вместе с ростом – разум оскудел.

Из ничего мы созданы Всевышним, —

И, словно бытие сочтя излишним,

Одну лишь цель мы в жизни обрели:

Уйти в ничто, откуда и пришли.

Всё новые нас хвори постигают*,

Врачи же нам всё меньше помогают.

Наш предок только Бога был пониже:

Красой и Мощью правил он; они же

Над прочей тварью сохраняли власть —

И ничему не позволяли пасть,

Мир пестуя, следя за каждым шагом

И человека наделяя благом.

Да, сын Адама, к коему сам Бог

Сходил, чтоб тот достать до неба мог, —

Владел всем миром!.. Ну, а нынче – как

Унижен он! Он днесь – ничто, пустяк.

Он был велик – и вот ни с чем остался,

Но все ж доселе чем-то он казался,

Когда ж Она, – о плач, о тяжкий стон! —

От нас ушла, – лишился сердца он…

Античность, грезя об Ее приходе,

Невинность представляла в женском роде;

И, совершенств невиданных полна,

Во избежанье зависти Она

На свет явилась женщиной. Но яд,

Что Еву встарь испортил*, – был изъят

Из сердца Той, чье пребывает имя

Примером Веры – лучшей из алхимий…

И вот – Она мертва! Помыслив так,

Пойми, что человек – ничто, пустяк,

И нашу «Анатомию» тверди…

Чем живо тело, коль в его груди

Остыло сердце?.. Обрети же Веру,

Небесной пищей насыщайся в меру

И Горним Человеком стань скорей,

Иначе ты – презренный муравей…

Не мы одни познали увяданье, —

Нет, им охвачено все мирозданье:

Бог, завершив творенье, отдыхал, —

А мир уже тогда в расстройство впал!

Ведь первыми пасть Ангелы успели:

При этом выпал мир из колыбели

И повредился в разуме, и свой

Обезобразил, обессмыслил строй.

Подпав проклятью, Первый Человек

Зверей и травы в ту же скорбь поверг*.

Итак, с рожденья мир окутан скверной:

День Первый начался со тьмы вечерней,

А лето и весна на нашем свете —

Слабы, как перезрелой дамы дети…

Все новые философы* – в сомненье:

Эфир отвергли – нет воспламененья*,

Исчезло Солнце, и Земля пропала*,

А как найти их – знания не стало.

Все признают, что мир наш – на исходе,

Коль ищут меж планет, в небесном своде —

Познаний новых…* Но едва свершится

Открытье, – всё на атомы крошится*.

Всё – из частиц, а целого – не стало,

Лукавство меж людьми возобладало,

Распались связи*, преданы забвенью

Отец и Сын, Власть и Повиновенье.

И каждый думает: «Я – Феникс-птица», —

От всех других желая отвратиться:

Вот признаки теперешних времен!..

Она ж, кем был весь мир объединен,

Она – всего живущего магнит,

Вселенной придававший стройный вид;

Она, кого Природа призвала

(Поняв, что плохи у людей дела,

Что в море мира каждый с курса сбился, —

И новый компас миру в Ней явился), —

Всех слепков Красоты оригинал, —

Она, чей взор Судьбою управлял,

Она, чей взгляд в одно мгновенье мог

Вест-Индию прельстить и весь Восток;

Она, в чьем восхитительном дыханье —

Всех дальних островов благоуханье,

Та, для кого богатства всех колоний —

Лишь самоцвет в блистательной короне;

Та, пред которой должен мир склониться,

Как пригород пред славною Столицей, —

Она, Она мертва… Узнав о том,

Пойми, что этот мир – увечен, хром!

Знай, нашу «Анатомию» читая:

Он болен весь – от края и до края.

В нем гибнет всё – не что-нибудь одно:

Ты видишь – сердце в нем поражено,

А это значит, что вселенной тело

Болезнью завоевано всецело.

Так берегись, чтоб самому под власть

Всеобщего недуга не подпасть.

Чистейшие из душ во все века

Твердили: рана мира глубока,

И соразмерность в нем уже не та:

Пропала, исказилась красота.

Казалось бы – уж небо так блаженно,

В движеньях гармонично, совершенно;

Но нам светил разнообразный ход*

Из века в век загадки задает.

Небесных сфер неодинаков вид,

Так много в них скрещений и орбит,

Что в высях диспропорция видна:

Там – сорок восемь сфер, а не одна,

Там звезды умирают* и плодятся,

Те скроются, а эти народятся, —

Словно воюет кто-то в небесах:

Построит крепость – и низвергнет в прах…

Свободно ль Солнце? – Нет, но Зодиак

Есть страж его, и каждый звездный знак

За ним следит: то Рак и Козерог

Ему грозят и гонят на Восток,

То путь его не прям на Полюсах. —

Так, круга ровного не описав,

Оно свой бег от нормы отклоняет

И место восхождения меняет.

А то с дороги и совсем свернет,

Чуть мимо точки Змея проскользнет*, —

И вот, в неверном утомясь круженье,

Готово наземь пасть в изнеможенье.

Напрасно в небе хвалится звезда*,

Что, мол, по кругу движется всегда:

Вверх-вниз она петляет, как ни странно.

А Параллели и Меридианы —

Лишь сеть, что человек на небосклон

Набросил, крикнув: «Мой отныне он!»

Лентяи – ввысь мы сами не восходим,

А небеса к себе на Землю сводим*,

Их человек пришпорил и взнуздал:

Но каждая ль покорна нам звезда?

Да и Земля – воистину ль кругла?

Не выдается ль Тенериф-скала

Настолько, что могла б в ночи Луну

Разбить на части и пустить ко дну?

А море – не такой ли глубины,

Что два кита, столкнувшись в нем, должны

Мучительно тонуть в теченье дня —

И умереть на полпути до дна?

Ведь мы порой так долго тащим лот,

Как будто им зацеплен Антипод.

И если там, внизу, простерся Ад

(Коль нам и вправду муки не грозят

Совсем другие, чем толпой вопящей

Быть загнанными в этот сруб горящий), —

То, значит, в бездне – то овраг, то холм…

Что ж говорить о совершенстве форм?

Так согласимся с правдой несомненной:

Искажены пропорции вселенной,

Ее Опоры – Кара и Награда —

Искривлены… Каких свидетельств надо

Еще, зачем нам лишние слова?

Мать красоты – Гармония – мертва

С тех пор, как правит Горе: ведь оно

Само границ и меры лишено!..

Источник соразмерности – Она,

В которой Красота воплощена,

А Красота, как учит нас мудрец,

Есть наших душ Причина и Творец;

А значит, сей мудрец провидеть мог,

Что в Ней, прекрасной, – наших душ исток,

Она им и велит в тела вселяться:

Так формы всех вещей – к очам стремятся*.

И коль схоласты правы, что Ковчег

Был по пропорциям, как человек*, —

То в Ней одной находим до сих пор мы

Прообраз их величественной формы.

Она и душу с плотью совместила,

И между ними распри прекратила, —

Она! – О, все обличья, рядом с ней,

Одно другого хуже и страшней…

Она, она – мертва! Узнав о том,

Пойми, что мир – чудовищный фантом!

Вот нашей «Анатомии» значенье:

Сей мир не пробуждает в нас влеченья.

К тому же – сами в помраченье мы:

Воистину, сердца, как и умы,

Отравлены у нас, и горький яд

И в чувства наши, и в дела струят.

Вот почему нам чужд любой предмет —

Для нас в нем ни добра, ни смысла нет

(Ну, а людей природа – какова?

Не лучше, чем о ней гласит молва!),

В деяньях человека – ни следа

Добра не сыщешь: сущая беда!..

И Цвет – Гармонии вторая часть —

За Формой вслед готовится пропасть:

Ведь Форма, пусть приятная для глаза,

Без Цвета – словно перстень без алмаза.

Алхимик-турок, чей болезнен вид

И грязен плащ, нам жалобно твердит,

Что в золото, как яд, проникла ртуть*:

Вот такова и мирозданья суть.

Когда-то Бог, творенье начиная

И, как младенца, Землю пеленая,

Чтоб радостной игрой ее занять,

Велел ей краски всякий день менять, —

И, словно образец такой затеи,

Повесил в небе радугу* над нею.

Прекраснее, чем Зренье, чувства нет,

Но пищею для Зренья служит Цвет,

А Цвет испорчен: он не тот, что прежде,

Весны и Лета выцвели одежды.

Исчез румянец яркий с наших щек —

И души, вместо них, стыдом облек…

Но нет – надежда бы еще цвела,

Когда б Она – Она не умерла! —

Та, что цвела, когда была живой,

Багрянцем, белизной и синевой,

И в ком все вещи мира, как в раю,

Черпали свежесть и красу свою, —

Она, вместившая все краски мира,

Она, чей лик прозрачнее эфира

(И пламя тяжело в сравненье с ней,

И темен блеск сверкающих камней), —

Она, она мертва!.. Вглядись, пойми —

И этот мир, как призрак, восприми

И нашу «Анатомию» тверди,

Чтоб ужас свил гнездо в твоей груди…

Исчезла Цвета красота: отныне

Усилья надо прилагать Гордыне,

Чтоб красками Пороки позлащать,

Заемными румянами прельщать.

И до того дошел стихий разброд,

Что от Земли замкнулся Небосвод,

И вещество лишилось восприятья:

Отец и Мать бесплодны* – нет зачатья

Дождя меж туч, и в должный срок с высот

Живящий Ливень больше не идет.

И воздух перестал в конце концов

Высиживать сезоны, как птенцов:

Весна теперь не колыбель – могила.

Всю землю лжеученье полонило,

И Метеоры небосклон плодит:

Значенье их темно, и странен вид.

Волхвы Египта вызвать не могли

Червей, что днесь родятся из земли*.

Художник нынче хвалится, что он

Творит созвездий новых небосклон,

Как будто бы и впрямь влиянье звезд

Приходит через краски или холст,

Иль мастер судьбоносен, как звезда…

Искусства суть сокрылась навсегда,

Скупится Небо, и Земля тощает,

А разум наш их целей не вмещает.

Когда бы связи Неба и Земли

До полного разлада не дошли, —

Она, о ком звучит наш скорбный глас,

Могла б сильней воздействовать на нас.

Ведь если даже слабые растенья

Нам, высохнув, приносят исцеленье, —

Тем более, почив, живет Она,

Всесильной добродетели полна.

О мир, ты должен песней лебединой

Ее отпеть – и сгинуть в миг единый…

Теряет свойства даже сильный яд,

Когда от гада мертвого он взят, —

Но власть добра, что пребывает в Ней,

Со смертью сделалась еще сильней…

Она, в ком добродетели росток,

Зазеленев, расцвел в свой лучший срок,

Она, чьей волей светлые стремленья

Рождались в душах, всем на удивленье, —

Она все страны тем обогатила,

Что единеньем их озолотила:

При этом даже сами короли

Смирение впервые обрели,

Вельможи подобрели, а народ

Сам отказался от излишних льгот;

Болтать несносно жены перестали,

Монахини воздержаннее стали…

Она б свершила больше славных дел,

Когда б Железный Век не заржавел, —

Но вот, она мертва!.. Об этом зная,

Пойми, что весь наш мир – зола сухая*:

Вот нашей «Анатомии» урок.

Ни кровью, ни слезами ты б не смог

Мир увлажнить, – нет, это невозможно:

Страданья – жалки, смерть сама – ничтожна.

Но то блаженство, что с теченьем дней

В Ней возрастало, – и теперь при Ней.

Нам не понять при первом рассеченье*

Всех органов устройство и значенье:

Чтоб связи между ними отыскать,

Труп следует и дальше рассекать;

Но тела всей Вселенной нам едва ли

Хватило б, чтоб исследовать детали.

Кто мнит себя здоровым, вряд ли рад,

Коль об его болезнях говорят.

Прерву же речь. О Лучшая из дев!

Мы, рассказать немногое успев,

Ждем – о Тебе еще заговорят;

Ты ж, строкам сим придав напевный лад,

Прими оброк за этот – Первый – Год:

На убыль воск его свечей идет,

Чтоб каждый год здесь, на Земле, в печали

Мы вновь твое Рожденье отмечали

Второе: ибо Душ в тела вхожденье —

Вершится здесь, другое ж их рожденье —

Есть Смерть. Она одна весьма умело

Выводит Душу, как дитя из тела.

А вы, чьих добродетелей творец —

Она, кто в Ней находит образец, —

Коль скоро вы считаете, что вправе

Лишь проза о Ее поведать славе,

Иль хроника, быть может; но никак

Не должно воспевать Ее в стихах, —

Вы вспомните: Сам Бог, в конце Закона*

Песнь поместив, велел, чтоб неуклонно

Той Песни Моисей учил народ.

Он знал: когда из памяти уйдет

Закон, когда забудутся Писанья, —

Одна лишь Песнь удержится в сознанье.

Вот почему и я, насколько мог,

Пред Ней исполнил стихотворный долг:

Сей непостижной Смерти вопреки

Я заключил Ее в свои стихи, —

Ее, кого вмещает мрачный гроб,

Я поселил в своей поэме, чтоб,

Как Души – Небо, как тела – могила,

Так доблести – Поэзия хранила!

ПОГРЕБАЛЬНАЯ ЭЛЕГИЯ

Нет, не могу поверить, что Она

В сей ящик мраморный заключена,

И что в плену порфира* и гранита —

Ее глаза, светлее хризолита,

Ее лица и жемчуг, и рубин!..

Две Индии – вместились в гроб один:

Сей дивной плоти каждый дюйм вмещал

Сокровище – ценой в эскуриал!

О, чьих бы рук, чьего ума усилья

Ее бы вновь из мертвых воскресили?

Смогу ль стихами оживить то имя,

Что эти строки сделало живыми?

Нет, эти строки слабы и мертвы,

В них не живет Ее душа, увы!

И все же лишь в стихах Она цветущей

Пребудет – и теперь, и в день грядущий:

Ведь если бы она не умерла, —

То как бы в этих строфах ожила?

Но пусть живет поэма год за годом,

Пока весь мир, пронзен Ее уходом,

Не умер… Вот краса его и лоск:

Его рука – король, советник – мозг,

Священник – сердце, рот – законовед,

Живот – богач, бедняк – спинной хребет,

Солдаты – пальцы, а ступни – купцы,

Что сводят мира дальние концы.

Но тонких духов сонм, что постоянно

Приводит в лад все клавиши органа,

Рожден на свет Ее любовью был:

Она ушла – и мир лишился сил,

И смерти не над кем торжествовать:

Кого еще осталось убивать?

Ну, разве что – убить уже весь мир,

Чтоб больше страх Природу не томил:

Мол, снова часть урвать удастся Смерти…

Нет, миру не грозит ничто, поверьте!..

Мертва ль Она и вправду? В нашей власти

Представить: как разъятые на части

Лежат часы, но мастер, в свой черед,

Их снова воедино соберет*;

Иль словно в Африке речной поток,

Что Нигером зовется, некий срок

Проводит под землей*, как под мостом,

Чтоб вновь наружу вырваться потом, —

Так и Она из гроба навсегда

Восстанет, в добродетели тверда…

Но, если Небо этому и радо, —

Нам здесь, теперь, Ее увидеть надо,

Пусть даже дух ее на Небе чтим,

Как Ангел иль Престол, иль Херувим*.

И, как старик воспоминаньям рад

О том, чем тешил в юности свой взгляд, —

Так голод мира утолишь сейчас

Лишь мыслью, что Она жила меж нас.

Природа! Радуйся, что избежала

Ты смерти от Последнего Пожара:

От этого ревущего костра

В одной лишь Ней – ты всю себя спасла!

Да, в Ней, чье тело столь благоуханно,

Что не нужны ни масти, ни румяна, —

Ведь создала Душа ее сама

Ту плоть – сосуд прозрачный для ума.

Конечно, все хвалу Ей воссылали,

Но все ж Ее лишь лучшие – желали.

И, как Святые в Небе знать хотят,

Кому из них храм новый посвятят;

Иль, если вспыхнет новая комета,

Художники сойдутся для совета:

Как рисовать ее туманный свет?

Но смотрят, – а кометы снова нет, —

Так спорил мир, пока ее не стало,

Верней, Душа быть плотью перестала.

Мгновенно в лампе прогорит бальзам*,

На миг усладу даровав глазам. —

Так и Она, невинна и бела,

Готовясь к свадьбе, чистой умерла.

Чтоб не вкусить страданий, в мир иной

Она ушла, еще не став женой*,

И, суеты мирской презрев дела,

Как опиум, кончину приняла*.

Нет – смерти плоть Ее не поддалась,

А только впала в длительный экстаз.

А кто Ее не знал при жизни, тот

Пусть книгу о Ее судьбе прочтет, —

Как всех была умней, скромней, ясней,

Идя к своей пятнадцатой весне…

И вдруг увидит, следующий лист

Перевернув, что тот и пуст, и чист!

Так что же – приговор Судьбы неверен,

Иль, может быть, из книги лист утерян?

Нет – в этот возраст зрелого ума

Рок ввел Ее, чтобы Она сама

Себе дальнейший жребий избрала:

Она ж свершила выбор – умерла.

Так, кротостью от бедствий спасена,

От будущей судьбы ушла Она.

А кто за Нею в мир приходит следом,

Коль он и впрямь добру всецело предан,

Тот – Ею вдохновляемый посол,

Он цель Ее осуществить пришел.

Пусть с благодарностью о Ней он вспомнит —

И в Книге Судеб чистый лист заполнит,

Поскольку все добро грядущих дней

Источник свой имеет только в Ней.

И пусть ликует весь небесный хор,

Что в нас – Она живет и до сих пор!

ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА

О СТРАНСТВИИ ДУШИ, В КОТОРОЙ, ПО СЛУЧАЮ БЛАЖЕННЕЙШЕЙ СМЕРТИ ГОСПОЖИ ЭЛИЗАБЕТ ДРУРИ, РАССМАТРИВАЮТСЯ МЫТАРСТВА ДУШИ В ЭТОМ МИРЕ И ЕЕ ВОЗВЕЛИЧЕНИЕ В МИРЕ ИНОМ

ВСТУПЛЕНИЕ

ОТ ГЕРОЛЬДА* И ВЕСТНИКА ЭТОГО СТРАНСТВИЯ

О две души*, что к небу вознеслись!

И я душой стремлюсь за вами ввысь.

А Ты, от смерти перейдя в нетленье,

Прими, о дева, эту дань хваленья!

Ты ввысь летишь, чтоб мира зреть конец —

И Вечной Славы восприять венец.

Как звезды, что остались под тобой,

Свершают вечно путь свой круговой*,

Так та душа, что терпит плоти гнет,

Тебе вослед и шага не шагнет.

Ты вдаль уносишься быстрее света,

Но плотский ум узреть не в силах это —

Как ввысь тебя уводит колея

Длиною от Земли до Неба… Чья

Душа, кроме твоей, сегодня вправе

Поведать нам о столь блаженной Славе?

Хоть к этой Славе зависть я питаю,

Но мыслью до нее не долетаю.

И ты, о дух великий, вслед за ней

Идешь путем*, что всех путей длинней, —

Никто в такую даль еще не шел

(И, если б не был плоти груз тяжел,

Ты б тело взял с собой). – О дерзновенье

Полета! В муках ты утратил зренье

Земное – и обрел небесный взор,

Чтоб видеть путь, лишенный всех опор.

Ты о Ее пути вещаешь нам,

Но в то же время странствуешь и сам,

Летя от тела мертвого вселенной —

В Мир Горний, к жизни чистой и нетленной.

Нет, никого досель хвалений сила

В такую высь еще не возносила.

Ты ж все усердней славишь: каждый год

Ты вслед за Ней свершаешь свой полет.

Так пой же вновь, чтоб пение могло

Творцу украсить лаврами чело!

Главой вознесшись в облачную высь,

Пусть Муза никогда не смотрит вниз.

И если душам в небесах известны

Дела людей, земные наши песни,

То мы им радость чистую несем,

Хваля Того, Кто сотворил их сонм!

ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА

Да, вечен мир! И в том всего сильней

Меня уверил год разлуки с Ней —

С тем Солнцем, что и Землю озарило,

И Солнце в Небе светом одарило.

Кощунство думать, что оно затмилось

Навек: о нет – на время закатилось.

Но, как корабль, чей парус бурей порван,

Плывет бессильно, ветру став покорным;

Иль как поверженный на плахе, чья

Уж кровь на землю хлещет в два ручья, —

Один из головы, другой из тела, —

И чья душа уж в вечность отлетела, —

Внезапно признак жизни подает:

Моргают веки, дергается рот,

Трепещут руки, шевелятся ноги,

Как будто душу он зовет в тревоге;

Но всех движений сих ужасный вид —

Как лед, что перед таяньем хрустит;

Иль как под ветром арфа днем ненастным

Звучит напевом тихим и несчастным, —

Так мир, Ее утратив, пал, зачах

И омертвел во всех своих частях.

До сотворенья Солнца – были дни*,

Хоть Солнца и не видели они, —

Так и теперь, хоть Солнце закатилось,

Чередованье лет не прекратилось.

Потоп Всемирный вновь настал: все смыто,

Мир в Лету впал, все лучшее забыто,

Зане забыт исток всего – Она.

Лишь я, – хотя и злобствует волна, —

Желаю жизни, жду ее продленья

И жажду славы – ради прославленья

Тебя, бессмертная. Ты, в смене дней,

Не стала матерью, – зато, с моей

Сливаясь музой, Ты – отец. Ты – тот,

Кому она рождает каждый год

По гимну. Мудрый может подражать

Сим песням – то есть внуков вам рождать.

Итак, мир – мумия. Он не воскрес,

Распада неостановим процесс.

Но, если у покойного есть дети,

Он сам еще отчасти жив на свете.

Так в этих гимнах будет жив твой род —

Пока Бог новый гимн не воспоет!..*

Душа! Исполнись жаждой величайшей —

И жди Его Пришествия, из чаши

Господней эту жажду утоляя*

И свой недуг отчасти исцеляя.

И, как бы долго время ни текло,

Считай, что все уже давно прошло.

Не спрашивай – что, почему, когда:

Избавься от напрасного труда!

Ведь поиск правды весь твой век займет, —

Не стоит этот мир таких хлопот.

Мир – только труп, не более того,

А ты, как червь, вгрызаешься в него.

О червь*, кто утвердил тебя в надежде,

Что лучше станет этот мир, чем прежде, —

Не черви ль те, что веруют всецело —

Мол, мертвое еще воскреснет тело?

О мире сем и вспоминать некстати,

Как об истертом прошлогоднем платье.

Кто мир забыл и вспомнить не желает —

Тот Памятью отличной обладает.

Воззри же ввысь: там Та вовек нетленна,

Чья Память не печальна, но блаженна,

Та, для кого сей мир был только сценой;

И созерцали жители вселенной,

Ее дела: ведь в них всегда был некий

Сокрытый признак Золотого Века;

Та, что пристрастий к миру не являла,

Но, как душа, все в мире оживляла;

Та, что ни в ком не видела изъяна,

Но всем добро дарила постоянно,

Благие мысли мерила делами,

Из добрых дел рождала веры пламя;

Та, вкруг кого всегда был райский сад,

Как двор вкруг принца; та, чей звездный взгляд

И Севером, и Югом управлял,

Над Полюсами власть свою являл, —

Она, она ушла! Об этом зная,

Пойми, что мир – мозаика цветная,

Усилий мысли недостоин он:

Пусть будет вовсе мыслью обойден.

Представь себе, душа, что Смерть – швейцар,

Чьей свечки огонек едва мерцал

Сперва вдали, твое привлекши зренье,

Но свет растет, все ближе озаренье, —

Так Небо близится перед кончиной.

Представь: тебе дыханье отягчили,

Но ты минут не ведала блаженней,

Чем в этом забытьи, в изнеможеньи.

Представь, что на одре тебе лежать

Все легче: нужно узел развязать,

Чтоб, как бесценный слиток, вынуть душу…

Представь: хоть лютый жар палит и сушит,

Но в этом – плотских похотей вина,

Ведь злоба их была в тебе сильна.

Представь: звонят в преддверье похорон*. —

Ты в храм входила под церковный звон,

Но в этот день – взойдешь на небеса…

Представь: ты слышишь бесов голоса,

Ростовщики – они недаром здесь:

Тем – похоть возврати, а этим – спесь.

Пороки были в долг тебе даны,

Верь – кровь Христа очистит от вины…

Сошлись друзья и плачут все навзрыд:

От них твой путь таинственный сокрыт.

Представь: тебе уже глаза закрыли,

Что часто заблуждались и грешили,

Но тот, кто взгляда мертвых глаз боится, —

Ужель от Бога думает укрыться?

Вот саваном тебя уже одели —

И ты чиста, твои одежды белы!*

Сколь низко пала плоть – она гниет…

Представь же, сколь высок души полет!

Представь, что ты – король, чье государство

Червь понуждает гнить и распадаться,

Но над тобой псалом произнесен,

Чтоб в ночь Люции сладок был твой сон…*

Пусть эта мысль, душа, бодрит тебя;

А если ты сонлива и слаба,

То вспомни Ту, чьей бодрости и силы

И на троих с избытком бы хватило,

Чью суть никто не смог ни разгадать,

Ни на портрете верно передать.

Однако же, как в благовонной масти

Равны все составляющие части,

И если предпочтенье дать одной,

То аромат получится иной;

Как плоскости – из линий состоят,

А линии – из точек, но навряд

Сумеет кто-то их разъединить

И разницу меж ними прояснить;

Так Элементы сочетались в Ней:

Не разгадать, какой из них – главней…

В Ней – чей состав, чью немощную плоть

Недуг сумел столь быстро побороть,

Но не Ее саму!.. Чей дух несмело

Мечтал – как будет обитать вне тела;

Кого узрев, мы сознавали вдруг,

Сколь неустойчив куб*, ущербен круг* —

В сравненье с Ней; кто, словно цепь златая*,

Надежды всех живущих сочетая,

Была безукоризненно ровна,

Являя прочность каждого звена; —

Она болезни злой на растерзанье

Кровь отдала и тело, и дыханье,

Чтоб знали мы: пусть праведник трудом

И верой заслужил Небесный Дом;

Пусть Небо для него отверсто было,

Поскольку Небеса берутся силой*;

Пусть он вполне упрочил с Небом связь,

Во имя Неба на Земле трудясь; —

При всех его трудах, страданьях, вере —

Лишь Смерть ему откроет в Небо двери!..

Теперь, душа, помысли, сделай милость,

В каком ты жалком теле поселилась:

Ведь без тебя и жить бы не сумели

Другие две души в бессильном теле, —

Растительная с Чувственной. Не станешь

Ты отрицать, что за собой их тянешь!

Представь, сколь ты беспомощной была,

Коль плоть – ничтожной глины ком – смогла

Тебе подсыпать яду! Как легко

Плоть – скисшее, дрянное молоко*,

Отродье жалкое, щенок негодный —

С тобою делит Грех свой Первородный!

Как мучится глупец-анахорет,

Отшельник, что в теченье долгих лет

Сидит, заросший грязью, в темной келье, —

Так с первых дней душа страдает в теле —

Своей тюрьме, где ей сперва не лень

Пить молоко да плакать целый день.

Представь, что тело, выросши, похоже

На шаткий дом, чей кров – два ярда кожи:

То хворью изнутри захвачен он,

То старостью снаружи осажден.

Но ты представь, что смерть, едва вошла, —

И волю, и простор тебе дала,

Что скорлупа ореха вдруг распалась,

И лишь ядро свободное осталось,

Разбилась раковина – и тотчас

Ты заново как будто родилась.

Да, та душа, что медленно, несмело

В день проходила, с позволенья тела,

Миль двадцать или тридцать здесь, внизу, —

Теперь до Неба вышнего стезю

Минует вмиг*; она не одарит

Вниманьем ни один метеорит;

В полете не почувствует она,

Насколько толща воздуха мощна;

И даже Сферу Огненную встретив,

Она ее минует, не заметив;

Ей все равно, безжизненна Луна

Иль некими людьми населена;

Восходит ли Венера в облаченье

То Утренней Звезды, а то – Вечерней;

Меркурий Аргусу глаза отвел,

Но над душой он власти не обрел:

Она всезряща, и сквозь Солнца тело, —

Смотри, – уже мгновенно пролетела. —

Без стражи входит к Марсу во дворец,

И ни Юпитер, ни его отец

Ей не помеха. Чувствует она:

Дорога ввысь уже одолена!

Как звезды, кои в небе встретит взгляд,

Единой нитью, словно бусин ряд,

Пронизаны, и для души та нить

Все сферы может вмиг соединить;

Как позвоночник, проходя сквозь спину,

Связует наши кости воедино, —

Так Свод и Дол связует восхожденьем

Душа, что Третьим взыскана рожденьем

(Творенье – первое, а Благодать —

Второе даровали ей*). И глядь —

Она на небе! Так при свечке мы

Вдруг видим краски после долгой тьмы…

Душа! И ты готовиться должна

К такому странствию… Представь – Она,

Чье тело вовсе не было темницей, —

В таком душа мечтает поселиться, —

Она, чьи дивные черты едва ли

Другие лица даже отражали,

И то – поскольку подражать ей смели, —

Она сама, в чьем несравненном теле

(Когда б сей мир сравниться с Нею мог) —

Весь в злате – Запад, в пряностях – Восток,

Все лучшее, что есть в любых краях —

В Европе, в Африке, на всех морях;

Нет, в ней самой сокровищ много боле,

Весь мир владеет лишь двадцатой долей

Ее богатств, которых, может статься,

Хватило бы еще миров на двадцать…

Коль Ангелы-хранители даны

Всем: их имеют города, чины,

И праздники, и разные занятья,

И все на свете люди без изъятья, —

То в этом теле у любого члена

Был свой особый Ангел, несомненно;

Ее душа – как золото была,

А тело – как электр*; она могла

Без слов, через румянец или взгляд,

Являть и чувств, и мыслей целый ряд;

Так было ясно все, о чем хотела

Она сказать, что мнилось – мыслит тело, —

Она, она ушла, ее уж нет!..

Мы ж, как улитки, оставляем след

На почве – на полу своей тюрьмы,

Где сами в тюрьмах-раковинах мы.

Но разве ж мы сменить жилище в силах,

Когда, заключены в живых могилах,

Так ничего понять и не успели:

Что знаешь ты, душа, в сем жалком теле?

Ты и поныне не разобралась —

Как ты умрешь и как ты родилась,

Забыла, как свершила свой приход,

Не помнишь, как испила яд грехов,

Ты лишена о Смерти знаний точных,

Не знаешь, в чем Бессмертия источник,

В своих границах тесных – ты несчастна:

Себя не зная, трудишься напрасно

Над тайной тел. В течение веков

Все думали, что тел состав таков:

Эфир с огнем, земля с водой – стихии…

Теперь в них части видятся иные*,

Притом одним – так кажется, другим —

Иначе, а вопрос неразрешим…

Ты знаешь ли, как, образуя грот,

Ложатся камни, чтоб не рухнул свод?

Ты знаешь ли, как сердце очищает*

Кровь, как ее в желудочки вмещает?

А знаешь ты, что легким делать надо,

Чтоб выдыхать ты мог продукт распада?

Превыше разуменья твоего —

Как ткани всасывают вещество…

А споры о ногтях, о волосах!*

Вникая в них, ты попадешь впросак.

Скажи – ну, как могу познать себя я,

Вещей столь близких и простых не зная?

Есть сотни мнений (уж не говоря

О сложном) – о строеньи муравья!

И если кто-то холод, жар терпел

И над азами жалкими корпел

Вещей столь маловажных, – как же ты

Познаешь вещи, кои непросты:

Мощь Цезаря иль мудрость Цицерона?

Кто сделал красной – кровь, траву – зеленой?

Постичь все это люди не сумели.

Что можешь ты, душа, в тщедушном теле?

Когда ж гордыню ты с себя стряхнешь,

И вымысла мечту, и страсти ложь?

Ты смотришь сквозь очки и мнишь, что важно —

Ничтожное… Но поднимись на башню —

И вмиг поймешь: ты ложью увлеклась,

На мир глядела сквозь решетки глаз,

Сквозь лабиринты слушала ушные,

Дороги избирала окружные…

Но в небесах познания канал

Иной: помыслил – и тотчас познал…

Лишь в горней школе ты сумеешь стать

И впрямь ученой, мудрой – Ей под стать,

Ей, чей необычайный ум постиг

Без обученья сущность многих книг;

Ей, совершившей столько добрых дел,

Что ныне всякий, кто б ни захотел

Творить добро, поймет в одно мгновенье,

Что он замыслил только повторенье

Того, что было Ею уж давно

Задумано или совершено;

Ей, что такого совершенства здесь

Смогла достичь в познании небес,

Что ранее, чем жителем их стала,

Она уже, как книгу, их читала;

Но и на этом не остановилась

(Хотя такое знанье бы явилось

Несносным грузом для иных): ушла —

И совершенство в небе обрела,

В нем нашей лучшей Книгой став. И вот

Вслед за собой и нас теперь зовет…

Не прерывай же своего экстаза,

Моя душа! Не обернись ни разу

Назад, чтоб снова думать о земном!

Помысли – с кем же в мире ты ином

Общаться станешь? Что там делать надо,

Чтоб не вкусить самой чужого яда,

Другим же – своего испить не дать?

Ты молча ль восприимешь благодать

Учителей великих – или все же

Им возразишь, призвавши Слово Божье

В свидетели?.. Обдумать все пора!

И нет ли там подобия Двора,

Где, как бы ни был жалок клеветник,

Но много зла несет его язык?

Хоть яд повсюду силу проявляет,

Но иногда особенно влияет

На волосы и ногти*, например;

А грех – опасен лишь для низших сфер.

Ввысь, о душа! Там обновленным слухом*

Должна ты внять поющим стройно духам.

Ввысь! Там звучит немолчная хвала

Той, что, оставшись Девой, – родила*,

Единственной из женщин, что невинна

И до, и после порожденья Сына;

Ввысь – к Праотцам, что Сына дольше ждали,

Чем с Ним на небе души услаждали;

К святым Пророкам, зрящим вновь и снова,

Как на Земле сбывается их слово;

К Апостолам, что Сыну-Солнцу вслед

Пошли путем блистательных побед;

К Угодникам, чья кровь лилась святая,

Апостольскую ниву орошая;

Ввысь – к Девам, что боялись изменить

Святому Духу и соединить

Со смертным мужем – свой телесный Храм;

Ввысь, ввысь! Ведь там, средь этих Воинств, там —

Она, что новый, небывалый Сан

В своем лице явила небесам,

Ибо Она, и будучи одна,

В себе самой – как целая страна:

Она над чувством разум воцарила,

Врага на поле брани покорила, —

И мир настал. И после битвы той

Невинность лобызалась с Красотой.

И суд ее возвышен был и прав,

Мятеж гордыни – смертью покарав.

Всем сострадая, каждого любя,

Она прощала всех, кроме себя,

И воплощеньем скромности слыла,

Нас вдохновив на добрые дела.

Над этим сердцем слуги сатаны

Малейшей власти были лишены.

Все совершенства, слившись в ней одной,

Ее особой сделали Страной,

А Вера – Церковью*; а вместе эти

Две силы – сутью всех вещей на свете.

Она, Она, хранившая во взгляде

От зла всемирного противоядье, —

Она теперь из мира прочь ушла

И чрез кончину небо обрела;

А кто ее примером не влеком,

Лишь с мимолетной радостью знаком;

Но ты, душа, стремись к непреходящей:

От радости случайной – к настоящей!

Здесь искус мы должны перенести,

Чтоб в небесах блаженство обрести.

Скажи: как радости не быть мгновенной

Здесь, на Земле? Как от причины тленной

Ждать вечных следствий?.. Скажем, ты влюблен

В красавицу. Но красоты закон —

Изменчивость… О бедные созданья —

Ты и она! О призрак обладанья!

Ведь с каждым днем меняетесь вы с ней,

Изъяны Время делает видней,

И хоть река все то же носит имя,

Но завтра воды станут в ней иными.

Ее лицо и твой влюбленный взгляд —

Уже не те; не столь сегодня свят

Обет любви, намедни с жаром данный:

Ты сам меняешься, непостоянный,

Ты можешь славу предпочесть любви…

Один лишь Бог создания Свои —

Нас – по любви безмерной сотворил

И лучезарной славой одарил,

Лишь для того явив нам эту милость,

Чтоб к совершенству сами мы стремились.

Кто ниже нас по рангу, те нас чтят

(А принцы, если нас почтить хотят,

Другим предоставляют это право);

Итак, от посторонних наша слава

Зависит: то растет, то убывает…

Увы, здесь радость прочной не бывает.

А если б человек своим умом

Мог радость в этом обретать иль в том,

Мы б всех других за глупость поносили,

И лишь себя за ум превозносили.

Как тех, кто башню Вавилона строил,

Один вопрос все время беспокоил:

Мол, на Земле всего ужасно мало,

Не хватит места и материала,

Да и к тому ж не выдержит фундамент, —

Так и теперь подобным делом занят

И те же мысли развивает тот,

Кто прочной радости от мира ждет…

Как встарь из кар Господних и даров

Язычник разных создавал богов*

(Ведь были боги хлеба и вина,

И хворь была богиней, и война);

И, разменяв на горстку меди свой

Бесценный, полновесный золотой,

Он забывал Единственного Бога,

Которому обязан был премного, —

Так и у нас все радости – не те:

Нет счастья в постоянной суете.

Воспрянь, душа, взор к небу поднимая:

Пройдя сквозь центр окружности, прямая

Два раза круговой ее черты

Коснется. – Так же в будущем и ты

Свои мечты осуществишь вдвойне

На небесах. Предайся же вполне

Познанью Господа: Он для ума —

И Мыслимый Объект, и Мысль сама.

В Нем радость обретается всегда,

Не зная ни убытка, ни вреда.

Познанье Бога стольких благ полно,

Что изумляет Ангелов оно —

Тех, с кем теперь и слита, и едина

Она, чью мы справляем Годовщину,

Она, чья радость истинной была

И кончиться со смертью не могла;

Она, что Бога всюду узнавала,

Ему внимала и к Нему взывала,

И Образ Бога восставал пред Ней

Из крон деревьев, из холмов камней;

И в Ней самой, преуспевавшей в вере,

Был Образ тот воссоздан в полной мере,

И были из души удалены

Последствия Адамовой вины.

Она всечасно Бога призывала,

Ее десница Божья покрывала,

И с Богом обручил Ее наш мир*,

А в небесах готов Ей брачный пир.

Она, чей вечер – полдня был светлей,

Чей сон – молитв церковных был святей,

Она, что всем вокруг дарила милость,

Но к милосердью вышнему стремилась, —

Она его на небе обрела

За то, что в мир гармонию внесла,

Согласье – меж Землей и Небесами.

Теперь мы радость истинную сами

(Насколько можем) обретаем в Ней,

Хоть радости небесные – сильней,

Даже кратчайшие; но сколь ничтожны

Те, краткие, что на Земле возможны!..

Клеврет от принца с тем приемлет власть,

Чтоб от него в зависимость попасть;

Коль врач об исцелении твоем

Молчит, – смотри: внезапных сил подъем

Разбередит в груди твоей нарыв,

И тот задушит, к горлу подступив,

Тебя, обретшего, казалось, силу…

Случайное – всегда случайным было,

И есть ли тот, кому оно в угоду

Свою изменит зыбкую природу?

Любой случайной радости приход

Гласит одно: вот-вот она уйдет.

Но в небе наслажденье не растает:

Там временное – вечность обретает,

Лишь там душа блаженства не теряет,

Поскольку никогда не умирает,

А только ждет Великого Предела —

Конца Веков и воскресенья тела.

В тот день величьем люди превзойдут

Всех духов – и вовеки не падут,

Как пали Ангелы; и к совершенству

Направят путь, как к высшему блаженству.

Но ныне так ликует лишь Она,

В чьем сердце добродетель столь сильна,

Что похвала любая – Ей в обиду

(Ведь в Высшем Мире все – иного вида);

Она, что из прекраснейшего тела

Ушла на небо, словно захотела

Еще светлей украсить облик свой…

Ведь плоть была ее второй душой, —

Так в древнем свитке с двух сторон на коже

Начертаны для нас реченья Божьи.

Ее ж рукой был на Земле очерчен

Круг совершенства, что велик и вечен,

И с нею вместе Круг блаженный тот

На небе пребывет – и растет.

Но здесь, где лицемерье ложной веры

Плодит святых угодников без меры, —

Ни свод небесный с ними не знаком,

Ни Церковь древняя. – Где лишь закон

Поэзии не вызывает гнева*

У Веры, – я к Тебе взываю, дева!

Когда б других святых я почитал,

Французом бы в глазах твоих я стал,

И Ты, как дань мою за Год Второй,

Не приняла бы этот Золотой,

Когда бы не было на нем Портрета

Того, Кто повелел, чтоб Ты воспета

Была, и чтоб могли потомки брать

С Тебя пример – как жить и умирать,

И был весь мир о том оповещен…

Так пусть же знают все, что Автор – Он,

Посланье – Ты, а я – лишь Трубный Глас*,

Сзывающий народ в урочный час!

КОММЕНТАРИИ

Примечания составлены по изданию:

Д. Донн, Стихотворения и поэмы. – М., Наука, 2009.

СТИХИ О ЛЮБВИ

Облако и ангел

Так ангелов туманных… – Аквинат писал, что «…душа, не воплотившаяся в теле, не отличается от ангелов» и ангелы создают себе тела из воздуха, сгущая его в облако.

…любви мужской и женской слиться… – Поскольку женщина непостоянна и несовершенна, то женская любовь уподобляется воздуху, а мужская – ангельской чистоте.

Восторг

В ориг. – Экстаз (от греч. выходить из себя), согласно Плотину и Филону – знак соединения с Единым, которое созерцается при помощи интеллекта, поскольку органы чувств теряют способность восприятия.

Фиалка – символ любви и плодородия.

Весенней склеена смолою… – Влажность женских рук – символ чувственности, соответствующий ее гумору.

Качались души… – Считалось, что в момент экстаза или во сне душа покидала тело и путешествовала за пределы физического мира.

Как бессловесные надгробья. – В средневековье делали надгробья в виде лежащей фигуры умершего.

…новый сей состав – В ориг. «concoction» – алхимический термин, означающий «сгущение, вытяжку», чистое вещество.

Соединяет две в одну… – Л. Эбрео пишет, что каждая любящая душа преображается в любимую душу и раздваивается, и души двух соединяются в единую высшую душу: души = 4 души, либо 2 души = 1 Душа.

…стали нашей частью. – В ориг.: «не шлак, а лигатура» – добавка неблагородного металла в ювелирные сплавы для твердости и износостойкости.

…крови ток / Рождает жизнь… – Считали, что животные «духи», зарождаются в крови, при их помощи душа управляет телом.

Перстами вяжет узелок… – Ср.: «…человек… узел, состоящий из двух сопряженных субстанций [души и тела]…» (Тертуллиан, О воскрешении тела, 40).

К простым способностям… – Способности животной души: пять чувств и эмоции (боль, страх, гнев, радость).

…исчахнет принц… – В алхимии Князь – первоматерия, скрытая в объектах.

Приманка

И томный приплывет карась… – Эвфемизм соития в куртуазной поэзии: подглядывающий влюбленный видит, как рыбка заплывает в сложенные ладони купальщицы.

Растущая любовь

Квинтэссенция – согласно Аристотелю, пятый элемент, синоним термина «эфир», из него сотворены сферы и звезды, находится в метафизическом мире, не имеет никаких качеств, неизменен.

Врачующий страданием… – Парацельс лечил болезни, восстанавливая бальзам и изгоняя болезнетворные субстанции, часто токсичными веществами.

Предостережение

Композиция стихотворения подчинена логике диалектической триады: 1 строфа – тезис, 2 строфа – антитезис, 3 строфа – синтез.

Подмостками я стану… – В ориг. подмостки противопоставляются шествию триумфатора. Во время триумфального торжества в честь полководца-победителя убивали захваченных пленников.

Годовщина

…ни дней, ни лет… – В ориг. парафраз св. Августина: «…седьмой век будет нашей субботой, конец которой будет не вечером, а Господним, как бы вечным восьмым днем, который Христос освятил Своим воскресением…»

…не суждено нам, / Увы, быть вместе погребенным… – Т. к. супругов обычно хоронили в одной могиле, герои стиха, вероятно, не женаты.

Сон

Легко ли отрываться / Для яви… – Считалось, что суккубы-демоны в образе светящихся женщин являются во сне и отнимают у мужчин семя и витальные силы.

Доброе утро

В Пещере Семерых… – По легенде, во время гонения на христиан при императоре Деции семь эфесских юношей удалились в пещеру для предсмертной молитвы, где заснули и проснулись спустя 120 лет.

…к неведомым мирам… – аллюзия на великие географические открытия и на теорию Дж. Бруно о бесконечности вселенной и множественности миров.

Рассвет

Стихотворение написано от лица женщины и восходит к жанру «альбы» – «рассветной песни» трубадуров.

К восходящему Солнцу

Напоминай придворным про охоту… – При Иакове I охота стала очень популярной.

Я ей – монарх, она… – Социальную аналогию между властью в семье и государстве христианство развило из идей Ликурга и Аристотеля.

Ты, Солнце, в долгих странствиях устало… – В геоцентрической модели солнце «бегало» вокруг Земли, и герой предлагает ему остановиться и «отдохнуть» в гелиоцентрической модели.

Подвиг

Деяния героев… – Девять великих героев: античности (Гектор, Александр Македонский, Юлий Цезарь), ветхозаветной истории (Иисус Навин, Царь Давид, Иуда Маккавей) и христианства (Король Артур, Карл Великий, Готфрид Бульонский).

Лунный камень – В ориг. «specular stone» – возможно, селенит или слюда. Г. Панчироли в кн. «О замечательных вещах» (1599) рассказывает о Нероне, построившем из такого камня храм Фортуны.

От любопытства черни… – В ориг. «prophane men» – человек, не посвященный в религиозные таинства и не имеющий права находиться в освященном месте.

Погребение

Пучок волокон мозговых… – Согласно Галену, к мозгу прикреплялись жилы/нервы, которые управляли организмом.

Мощи

…гостя подселить… – Из-за переполненности городских кладбищ могилы вскрывались и кости складывались в склепе. На освобожденном месте хоронили нового покойника.

Браслет из волос – Знак взаимной любви, который девушка дарила любимому.

…с душою встретится душа… – Когда души перед Страшным Судом будут собирать части тел, влюбленные опять встретятся.

Где лжебогов усердно чтят… – почитают мощи. В «39 статьях» утверждается, что мощепочитание не основано на авторитете Св. Писания.

Он не срывал печать / С природного… – Эротический эвфемизм соития.

Канонизация

Мы оба – бабочка… – Набор эмблем: мотылек – любовник, стремящийся к быстротечным и опасным удовольствиям; орел – символ мужской силы и власти; голубь – женской кротости и покорности.

Феникс – солярный символ, эмблема вечности, цикличности и возрождения. В бестиариях – символ воскрешения Христа и праведников. Здесь: чудо смерти-воскрешения – эвфемизм экстаза.

Последний вздох

Пока душа из уст не излетела! – В греч. и лат. слова pneuma и spiritus означают и дыхание и душу, что породило представление, будто душа выходит из тела вместе с вздохом.

Колдовство с портретом

Ты хочешь погубить портрет,/ Дабы и я погиб за ним вослед? – Ср.: «Если ведьма лепит из воска фигуры или…получает некие изображения, то те ранения, которые наносятся ведьмами этим фигурам, передаются живым людям…» (Молот ведьм).

Подсчет

Мафусаил – Быт. 5:27.

Нет, я – мертвец. – Герой, в разлуке с любимой, в ориг. продлившейся 2400 лет (20+40+40+ 100+200+1000+1000), умер от страданий и стал призраком.

Песня (Мой друг, я расстаюсь с тобой…)

Твой каждый вздох… – Единая душа влюбленных медленно умирает, т. к. считалось, что с каждым вздохом из тела уходит немного крови, распределяющей душу по телу.

Мне вещим сердцем не сули / Несчастий... – Эней был проклят Дидоной, не сумевшей уговорить его остаться с ней.

Прощание, запрещающее печаль

Когда земля разверзнет… – Популярным чтением были описания наиболее сильных землетрясений 16 века в Лиссабоне.

…свод небесный,/ Дрожа… – Лат. – trepidus (дрожащий) – колебание восьмой и девятой небесной сфер, чем объяснялось смещение времени равноденствия.

Так проволоку золотую / Хоть век тяни… – В ориг. «expansion» – раскатка: золото расплющивают, затем бьют или растягивают в канитель (Исх. 39:3).

Как ножки циркуля… – В иконографии и эмблематике Бога изображали Архитектором Мира с циркулем в руках, что было актуально для храмовой архитектуры, поскольку церковь была микромоделью Вселенной. Циркуль – символ гармонии творения, вечности божественного закона и воли.

Прощание. О моем имени на оконном стекле

Пусть имя на стекле… – В магии написанное имя – часть ритуала призвания духов. Постоянство и честность героя передается его имени.

…череп мой… – Существовала мода носить кольца с изображением черепа, напоминавшего о бренности.

…мой мертвенный скелет. – Имя – костяк основных качеств героя; поскольку душа у них едина, она при помощи воображения может вдохнуть душу в имя и материализовать героя.

…и вновь слагай его. – Миф об Исиде, собравшей разбросанные по Египту части тела мужа – Озириса, был элементом герметической доктрины.

Как воля звезд… – Астрологи считали, что Творец создает вещи при помощи прямого влияния небес, первоэлементов и планет, их сочетание определяет свойства предмета и его имени.

Твикнамский сад

Твикнэм Парк (Twickenham Park) – поместье патронессы Донна, Люси Рассел, графини Бедфорд, где она жила в 1607–1618. Сохранился план парка поместья (эмблема птолемеевского Универсума), в нем концентрическими кругами располагались березы, липы и фруктовые деревья.

…живительный бальзам… – Парацельс в трактате «О философском камне» писал, что во всем живом содержится Balsamum perfectum, источник жизненных сил и универсальное лекарство. Истощение бальзама ведет к болезням и смерти.

Паук любви, который все мертвит… – Бытовало представление, что все пауки ядовиты.

Чтоб мандрагорой горестной стонать… – В Средние века считалось, что мандрагора кричит, когда ее вырывают из земли.

…пузырьком хрустальным… – Предпролагалось, что сосуды для благовоний, найденные в древнеримских гробницах, родственники наполняли слезами скорби.

На прощание. О книге

Ту, что смогла Пиндара победить… – Коринна (VI–V вв. до н. э.) – древнегреческая поэтесса на поэтическом состязании 5 раз побеждала Пиндара.

И ту, кого с Луканом вместе чтут… – Утверждали, что закончить поэму о Цезаре «Фарсалия» Лукану помогла его жена Полла Аргентария.

И ту, чей, говорят, Гомер присвоил труд… – В «Мириобиблионе» патриарха Фотия рассказывается, что поэтесса Фантазия сочинила поэмы о Трое и Одиссее и спрятала в святилище храма Гефеста в Мемфисе. Гомер, путешествуя по Египту, похитил их.

…ангелы – стихам… – Откр. 5:10–13.

Каноном станет для жрецов любви… – Книга будет источником знаний: для теолога – об абстрактной Любви, юриста – об уловках, политика – о рискованных решениях.

Красота сама – / Любви святой престол в обители Ума. – В неоплатонических концепциях Ум/ Нус – творец Мира.

Найдет подвохов и уловок тьму… – В ориг. юридический концепт: Амур, как монарх, использует свое исключительное право нарушать закон (прерогативу) в пользу своих фаворитов и в ущерб закону.

Чтоб вызнать широту… – Широту определяли уже Эратосфен и Гиппарх, определять долготу научились в 18 в. Концепт Донна построен на игре слов «широта» – ширина/величина/сила любви; «долгота» – длительность любви.

Прощание. О слезах

Слеза падет… – На слезе, упавшей на землю, оттиск исчезает, что символизирует разлуку/смерть.

Где буря… – У. Фалк описал три теории происхождения ветра: обычный ветер – это испарения земли под влиянием жара Солнца (Аристотель, Плиний); бриз – движение воздуха (Гиппократ); постоянные ветры – через пещеры и отверстия в земле (Сенека).

Лихорадка

Лишен тебя, своей души… – Речь о Мировой Душе.

Спалит наш мир какое пламя? – 2 Пет. 3:10. Спорили о том, как сгорит Земля: от вулканов, комет, неблагоприятного соединения планет, сокращения расстояния между Землей и Солнцем.

Не может без конца пылать / Огонь… – Очищение избранных от грехов огнем (Зах. 12:8,9).

Возвращение

Все возвращается к первооснове… – Восходящее к Эмпедоклу представление, что все состоит из неразрушимых первоэлементов, которые могут механически перемешиваться. В надлунном мире они представлены в чистом виде.

И грозной тяжестью отяжелили. – У одной души оказался двойной набор элементов. Избыток их, по Галену, отяжеляет и отравляет организм.

И больше тратит, и быстрей падет… – Намек на колониальную Испанскую империю.

Ночная песнь в день Святой Люсии

День св. Люси – 13 декабря по юлианскому календарю, почти совпадает с зимним солнцестоянием. Люция – св. мученица, покровительница зрения, имя ассоциировалось со светом (лат. «lux»).

Квинтэссенция – Алхимики стремились получить «философский камень» (квинтэссенцию, первоматерию) – идеальную субстанцию, способную превращать вещества друг в друга. Парацельс считал, что квинтэссенция – это природа, сила, добродетель, лекарство, цвет, жизнь и свойства вещей.

Но я Ничто… – Любовь разрушила героя и сделала из него антиэликсир, который может превратить все в ничто.

…камень бездыханный / Способны и любить / И ненавидеть. – Гилозоисты (Гераклит, Фалес, Эмпедокл, Дж. Кардано, Дж. Бруно) считали, что все типы душ способны испытывать любовь. По Эмпедоклу, любовь и ненависть – универсальные движущие силы и все вещи существуют между полным смешиванием (любовью) и полным разделением (ненавистью).

…вступит в Козерог… – После зимнего солнцестояния Солнце вступает в созвездие Козерога, и продолжительность дня начинает расти.

Агатовый перстень

В оригинале «Jet» – гагат, минералоид черного/коричневого цвета, образующийся из древесины под высоким давлением. Добывался на побережье Йоркшира. Легко поддается обработке и полировке, но отличается хрупкостью.

Ты черен… – Черный цвет – символ постоянства, поскольку его нельзя перекрасить в другой цвет.

Храниться можешь век… – Круг – символ вечности.

Божество любви

Всем ведает отныне Купидон – В ориг. – юридический термин «purlieu», обозначающий прилегающую к лесу землю, которая раньше была его частью, но до сих пор подпадает под действие статутов о королевских лесах.

Но богохульствовать… – В ориг. герой характеризует себя «бунтарем» и «атеистом» в античном понимании, который отрицает государственных богов, а не богов вообще.

Разбитое сердце

…со сдвоенным зарядом. – Два ядра соединяли цепью для увеличения зоны поражения пехоты противника.

Но так как полностью в ничто / Ничто не может обратиться… – Традиционный аргумент против существования вакуума (абсолютной пустоты) в физике и метафизике.

Тройной дурак

Как опресняется вода морей… – Аристотель сомневался в теории фильтрации воды через подземные каналы, но благодаря Сенеке она была популярна в Средние века.

Пища любви

В ориг. – «buzzard» (канюк), птица из-за веса и медленной скорости считалась непригодной для охоты. В стихотворении противопоставляется постоянная (толстый Амур) и непостоянная любовь (Амур-сокол).

Завещание

Язык дам Славе… – На аллегорических изображениях Молвы ее одежду обычно украшали множеством языков или «говорящих» ртов.

Кометам завещаю постоянство – В ориг. упоминаются планеты, неправильные траектории движения которых объяснил И. Кеплер эллиптическими орбитами.

Иезуит – член ордена «Общества Иисуса» (осн. 1540), отличавшегося сложной военизированной системой управления и полным контролем над членами общества.

Капуцин – монах ордена «Братьев миноритов», осн. в 1528 г. с целью восстановить учение св. Франциска Ассизского, монахи принимали строжайший обет бедности.

Дарю учтивость университетским… – Ученые и студенты не отличались утонченностью манер и светским лоском.

Бедлам. – Королевский Вифлеемский Госпиталь (осн. 1247) в Лондоне, с 1377 – дом для умалишенных.

Медали дам голодным… – Слово «medal» в конце 16 в. обозначало римскую монету; они не имели хождения и ценились только нумизматами.

Пагуба

«The dampe» – ядовитые испарения (напр., в шахтах).

Разрежут труп… – Р. Бертон излагает рассказ, как Эмпедокл присутствовал при вскрытии человека, умершего от любви. Его сердце лопнуло, как сваренное или поджаренное, печень прокоптилась, а легкие высохли от любовного пламени.

Сразит каким-то страшным ядом… – В античности и Средние века в миазмах (болезнетворных испарениях, содержащих частицы разложившейся материи) видели причину эпидемий чумы, холеры и т. п.

Убей чудовище, что сторожит… – В рыцарских романах рыцарь в поисках Прекрасной Дамы встречается с аллегорическими фигурами: Завистью, Страхом и т. д.

Своих побед, чтоб силы уравнять… – Герой вызывает возлюбленную на открытый честный «бой» по кодексу любовного поединка.

Пред ним сраженным ляжет всякий враг – Эвфемизм, обозначающий приписываемую женщинам ненасытность в любви.

Призрак

Ужасным гробовым виденьем… – Явление призрака связывали с неотомщенным преступлением.

И вспыхнет, замигав, огонь свечи… – По распространенному суеверию, свеча в присутствии призрака гаснет.

Амур-ростовщик

За каждый день, что ссудишь мне сейчас… – Контаминация мотивов: «продажа времени» ростовщиком (рассрочка денег) и договор с дьяволом.

…верну я десять… – Ростовщичество было легализовано в 1545 при условии низких процентных ставок. При Елизавете I законная ставка составляла максимум 10 %. В ориг. герой соглашается вернуть 200 % (в двадцать раз), но взаймы он берет само время.

Мой вкус не строг… – Аналогия женского тела и еды (Пес. 4:16) прочитывается на буквальном уровне.

Цыпленок сельский… – В ориг. метафора еды накладывается на традиционное противопоставление девушек двора, города и деревни.

Сделка с Амуром

Особенных условий… – В ориг. «non obstante» – подписанный монархом документ, освобождающий от исполнения какого-либо закона или постановления, часто включался в тексты королевских патентов на получение монополии – исключительного права на поставку товара, покупавшегося одним из поставщиков. Амур – источник «естественного права», как монарх – законов государства, и властен освобождать фаворитов от подчинения закону.

Кондиции. – По военным правилам, если осадная артиллерия пробивает брешь в городских стенах, крепость не имеет право выставлять условия капитуляции (кондиции).

Бесконечность любви

И все, что там взошло, мое вполне… – По земельному праву, если земля продана, то урожай, выросший на ней, принадлежал новому владельцу.

Лекция о тени

Фигуры влюбленных уподобляются гномону (стержню) солнечных часов. В эмблематике солнечные часы – символ связи между влюбленными: без нее исчезает его сущность (Hooft, Emblemata amatoria, 1611). У Донна символ любви – Солнце.

Но Полдень воссиял… – просьба к любимой надолго сохранить любовь, что повторит подвиг Иисуса Навина (Нав. 10:13).

Наследство

Я дал себе (другому) на прощанье… – Отождествление смерти с разлукой – топос любовной поэзии. Метафорически умирающий влюбленный завещает себе, живому в реальности, исполнить последнюю волю.

Румяное, – хотя с бочком… – В ориг. сердце «угловатое, цветное, искусно созданное». Герой подарил даме свое настоящее сердце, а она – одну из своих подделок.

Любовь под замком

Ни шагу в сторону – их закон. – Аквинат утверждал, что моногамия – закон естественного права.

Первоцвет

Замок Монтгомери (1223–1649) в Уэльсе, графстве Повис. Наследственное владение рода Герберт, где Донн гостил у Э. Герберта, лорда Чербери на Пасху 1613. Дж. Обри (1626–1697) в «Кратких жизнеописаниях» пишет, что югу от замка был «Холм первоцветов».

Примула – Primula vulgaris, первый весенний цветок в Англии, знак весны и целомудрия; в эмблематике – символ Райского сада.

Свою Галактику светил… – Галилей в «Звездном Вестнике» (1610) доказал на основе наблюдений при помощи телескопа, что Млечный Путь состоит из множества звезд.

Четыре или шесть… – У примулы 5 лепестков, цветок с 4-мя – символ верной любви.

…пусть женщина гордится… – В «Богословских опытах» Донн пишет о каббалистической символике числа: когда имя жены Авраама «Sarai» было изменено на «Sarah», последняя буква с числовым значением 10 была заменена на букву со значением 5.

Таинственной своею пятерицей… – Пифагорейское число 5 – символ брака, родительства и справедливости. Агриппа пишет, что 5 – это сумма первого четного (женского) и нечетного (мужского) чисел: 5=2+3.

Десятку невозможно превзойти… – Число 10 символизирует мироздание, универсальное число, т. к. его содержат все числа, следующие за ним по счету.

Любовь без причины

Иль воспарить к уму… – Платон в «Пире» развивает теорию о двух Афродитах: земной и небесной.

Что совершенство описать / Никак нельзя без негатива. – Описание Бога через отрицание применялось в апофатическом богословии: каждый из отрицаемых атрибутов относится к определению Бога, но не исчерпывает Его.

Община

Стихотворение интерпретирует «закон естественного права». Парменид противопоставил человеческий закон (номос) и природу (фюсис).

…добро видать, / Как дуб зеленый, отовсюду… – Аристотель утверждал, что предмет привлекает внимание в зависимости от цвета. Неясно, почему Донн выбирает именно зеленый цвет.

Песня (Трудно звездочку поймать…)

Мандрагора – См. прим. к «Метемпсихозу», XV.

Русалка – Очаровывала моряков своим пением, как античные сирены. По версии Варфоломея Английского, усыпляла и похищала их, если они не соглашались жениться на ней, то убивала.

Неразборчивость

Еретики на свете… – Пародийная «догматика полигамии»: мифы о любовных связях Венеры свидетельствуют об отсутствии социальных запретов в «естественном праве», а моногамия – измышления отдельных еретиков, противопоставляющих себя догме.

Женское постоянство

Отказ от клятв любви приравнивается к юридическим обязательствам, поступкам или показаниям, признаваемым недействительными по разным правовым причинам.

Что мы уже не те – и нет закона / Придерживаться клятв чужих? – Человек постоянно изменяется, и его нельзя рассматривать в качестве правопреемника самого себя.

Как вырванные силой Купидона… – Вынужденное обязательство – повод для отказа от него.

Идеальный предмет

Опубл. в 1650. Написан от лица женщины, которая перечисляет основные модели мужского поведения, которые в «Любовных элегиях» упоминает Овидий.

Алхимия любви

Кто в руднике Любви рыл – Ф.Бэкон писал, что одни ученые подобны рудокопам, добывающим материал, а другие – кузнецам, выплавляющим и кующим из добытой руды/материала знания.

..шум кабацкий… – В ориг. «rude hoarse minstralsey». Менестрели с появлением трубадуров потеряли популярность при дворах из-за грубости репертуара и стали развлекать простолюдинов.

Прощание с любовью

…как Лев… – Ссылаясь на неустановленный текст Галена, считали, что львы и петухи обладают избытком солнечной энергии и не испытывают упадка сил, в т. ч. посткоитального.

Ведь каждая нам сокращает на день / Отмеренный судьбою срок… – Аристотель считал семя проводником витальной энергии, и частое соитие лишало организм сил и здоровья.

Цитварное семя – высушенные нерасцветшие соцветия цитварной полыни, считались анафродизиаком.

Блоха

В куртуазной поэзии блоха – разновидность любовного фетиша на теле Прекрасной Дамы.

Здесь, в блошке – я и ты сейчас… – Аллюзия на Мф. 19:5–6.

Проклятие

К обрезанным решит он сдаться в плен... – Проклинаемый готов принять иудаизм, чтобы не умереть с голоду, так как новая община может оказать денежную помощь.

Самой природой проклята она. – Быт.3:16.

ЭЛЕГИИ

Ревность

Он – господин, владыка и монарх. – Жена зависела от мужа имущественно, духовно, юридически.

…враги короны,/ Что отъезжают в земли отдаленны… – В конце 16 в. английские католики эмигрировали на континент, некоторые из них использовали издержки практики монополий и сложность торговли Англии с католическими странами.

Как лондонцы, что за Мостом живут… – Районы на южном берегу Темзы (Бэнксайд), имели особый административный статус и не подчинялись Лорд-мэру города. Там сосредоточивались публичные дома, заведения травли животных и театры.

Или немцы – римский суд… – Протестантские территории в Германии отказались признавать юрисдикцию католической церкви.

Анаграмма

В анаграмме эпитеты перераспределяются между предметами.

А сложена она из тех же нот. – Пифагорейцы полагали, что гармония мира выражается в музыке путем бесконечного чередования ограниченного числа исходных элементов.

Как наводнений мутная вода / Фламандские хранила города – В Испанских Нидерландах осажденные города снимали осаду, открыв шлюзы и затопив прилегающую к городу равнину.

Сама покайся в блуде – не поверят, / Подумают: уродка лицемерит… – В Европе в 14–16 вв. ведьм часто пытали, чтобы получить их признание о связи с дьяволом, поскольку их можно было осудить только по собственному признанию.

Непостоянство

Согласно Платону и Ароистотелю, изменчивость была признаком несовершенства.

…подай весь пол мужской! – Женщина с античности считалась материей, для которой характерна изменчивость. Мужчина служит ей формой, следовательно, он более постоянен.

Заботливо ты высеешь зерно. – Мф. 13:3–8.: измена уподобляется ереси.

Аромат

…папаша мне чинит допрос… – концепт дублирует практику полицейского преследования католиков и инакомыслящих в елизаветинской Англии.

Василиск – Считали, что василиск убивает человека взглядом или запахом, но сам погибает, если человек увидит его первым.

Как мы, привыкши к свиньям и баранам… – В ориг. инвектива против общества современной Англии, состоящего из покорного скота и охраняющих его собак.

Единорог – Вслед за Плинием, в Средние века подчеркивалась редкость, неукротимость и свободолюбие единорога. Акт его усмирения девственницей – символ Воплощения Христа и смены божественного гнева на милость. Рогу приписывались сильные лекарственные свойства и способность нейтрализовать любые яды.

О выброски презренные земли… – В кон. 16 в. ‘the parfume’ употреблялось в значении «ароматическое вещество», его составные части не всегда отличались приятным запахом и достойным происхождением.

А истинному благу чужд распад… – Распространенный аргумент против арианской ереси, атомарной теории Демокрита и Дж. Бруно.

Портрет

Вот мой портрет – Возможно, герой дарит свое миниатюрное изображение. Портрет Донна – т. н. «гравюра Маршалла» (1591) – считается копией с утерянной миниатюры.

Он тень моя… – Слово «shadow» могло употребляться в значении «изображение», «портрет».

Отлучение

Тоща и обещаньями сыта. – Почетные должности часто не оплачивались, либо вознаграждались символически, т. к. носили статусный социальный характер.

…дальние владенья / Монарха… – Некоторые титулы королей были чисто номинальными. Короли Англии в 1340–1801 титуловались и королями Франции, Мария Стюарт в 1558–1566 – королевой Англии и Ирландии.

Чистилище – В Чистилище души умерших грешников очищаются муками от грехов, не обладающих статусом «смертных». Время пребывания зависит от поминовения на литургии, молитвы за умерших, благотворительности живущих родственников.

…бабочку влечет / К огню свечи… – эмблема, обозначающая пагубность похоти.

…отпал от Рима… – Католическая церковь отлучила реформаторов-протестантов после того, как они сами отказались признавать ее власть и авторитет.

Любовная наука

Дуреха! – В ориг. – «Natures lay Ideot» – отсылает к концепции «возделывания» природного разума и тела. Неокультуренная природа воспринимается как синоним несовершенства, дикости и низкого социального статуса.

Или узнать по виду влаги слезной,/ Озноб иль жар поклонника томит… – Болезни (в том числе и любовную) диагностировали по характеру выделений организма: пот, моча, рвота, слезы.

И ты цветов не знала алфавит… – В 17–19 веках издаются иллюстрированные книги с названием «Alphabet of Flowers».

То отвечала вовсе невпопад,/ Дрожа и запинаясь то и дело… – В 16 веке развернулась полемика о воспитании женщин: Т. Мор и Эразм считали, что женщины должны изучать логику, грамматику, риторику, но Хуан Вивес занимал противоположную позицию.

Так долго воск трудился размягчать… – Эротическая шутка, связанная с оппозицией печать-воск, была распространена в елизаветинской Англии.

Сравнение

Композиция восходит к древнеримскому ритуальному хуления триумфатора стоявшим позади него поносителем, вопреки восхищенным возгласам толпы. Катулл применяет этот принцип к женщине, объединяя поношение и хвалу.

В Сансере… – Осада гугенотов в Сансере в 1573 году продолжалось 9 месяцев.

Головка у моей кругла… – В ориг. возлюбленная сравнивается с миром и описывается как копия Макрокосма.

…или тот прелестный плод… – Яблоко стало формальной причиной Троянской войны и грехопадения.

Фиал для благовоний дорогих… – В ориг. аллюзия на Апулея: Венера посылает Психею принести из Тартара немного красоты Прозерпины в сосуде.

…выставки кровавой / Обрубков тел над городской заставой… – В Англии 14–18 веков трупы государственных преступников выставляли напоказ в людных местах на долгое время (gibbeting).

Как печь алхимика, в которой скрыт… – Традиционно в алхимии для описания химических процессов использовались образы, связанные с браком и размножением.

…как голубки воркуют вместе… – Голубь считался священной птицей Венеры.

Как жрец обряд свершает честь по чести… – В ориг. аллюзия на принесение бескровной жертвы во время литургии.

И та, и те хромают… – В ориг. «comparisons are odious» – поговорка, зафиксированная в английском начиная с 15 века.

Осенняя элегия

Лик Осени затмил… – Плутарх считал: «Если жизнь человека красива, то и осень его красива».

К тому же зубы, сгинув там и тут, / И в Судный день обратно не придут… – Библейское учение о телесном воскресении (1 Кор.15:52) породило теологическую дискуссию о том, как в тело вернутся выпавшие на протяжении жизни зубы и волосы.

Образ любимой

…образ несравнимый,/ Что оттиском медальным в сердце вбит – Л. Эбрео Филон доказывает Софии, что образ ее лица оказывает на него более сильное влияние, чем ее реальное лицо, поскольку он находится внутри Филона и правит им.

Браслет

Ужель двенадцать ангелов благих… – На английской золотой монете в 10 шиллингов изображался архангел Михаил, убивающий дракона. «Благой ангел» – настоящая монета, «падший ангел» – подделка или иностранная монета, имевшая хождение в Англии.

Не тронутые – ни пятном, ни скверной… – В ориг. парафраз Мф. 15:8 и 1 Кор. 5:8. Поврежденные монеты запаивались оловом.

За грех, мне одному принадлежащий – Ироническая трактовка искупительной жертвы Христа и/или мученичества. «Брошенные в печь» ангелы-монеты переплавлены на новый браслет. Донн часто использует элементы «parodia sacra» для межконфессиональной полемики.

Будь это пригоршня экю – В ориг. «Crowns of France». Курс французских монет в Англии был низким («падшие ангелы»), так как во Франции 1570—1580-х произошла значительная девальвация.

Французской хворью – Распространенное в конце 16 века название сифилиса. Описание фальшивых или поврежденных монет воспроизводит симптомы сифилиса.

Обрезаны они по-иудейски – Практика отрезания части монеты для изменения номинальной стоимости, либо эмиссия монет с пониженным весом или содержанием золота известна во Франции со времени Филиппа IV. В ориг. ирония над несовместимостью «иудейского обрезания» монет и титула «христианнейшего короля», данного папой королям Франции.

…горсть испанских золотых… – Испанское колониальное золото в 16 веке распространилось по Европе. В Англии опасались, что нелегальная торговля с Испанией приводит к незаконному проникновению ее монет на внутренний рынок, в том числе через подкуп вельмож.

Пентаграмма – Неровные края монеты делают ее похожей на пентаграмму – звездчатый пятиугольник, который считался магическим знаком, дающим заклинателю власть над пространством.

Французская земля опустошилась, / Шотландия не в меру возгордилась… – В 1593 велись парламентские дебаты об испанских интригах в религиозных войнах Франции и предложении испанского короля Филиппа II финансировать содержание шотландской армии и оказать Шотландии военную поддержку в войне против Англии.

И Бельгия истерзана лежит – Речь о многолетней освободительной войне Нидерландов с Испанией, завершившейся отделением Северных Провинций. Термины «Бельгия» и «Фландрия» Донн использовал для обозначения всей территории, называемой Low Countries – Испанских Нидерландов.

Извлечь первичный дух из мертвых тел / И минералов… – Имеется в виду первоматерия (энергия сотворения). Если ее освободить, то при ее помощи можно получить философский камень (эликсир), преобразующий вещества.

И небо разделив на сто Домов,/ Вместил в них столько шлюх… – Астрологи делили небесную сферу на двенадцать Домов, определяющих в том числе и предназначенный человеку род занятий. Предсказатель уподобляется домовладельцам лондонских трущоб.

…и падшим ангелам осталась / Их мудрость… – Согласно католическим богословам, природное знание остается у ангелов и после падения.

Ведь форма дарит бытие. – Аристотелианская концепция: форма первична по отношению к материи.

Власти, Господства и Силы – Три из девяти ангельских чинов по Дионисию Ареопагиту (О небесной иерархии). Донн комбинирует два чина из средней триады – virtues и powers (власти и силы) и один из низшей – principalities (начала). Деньги (золотые «ангелы») подчиняются власти, но они более могущественны, чем «силы и начала».

О вестники судьбы… – «Ангел» (греч.) – вестник.

…недуг твой излечим / Лишь золотом… – Парацельс считал aurum potabile («питьевое золото») универсальным лекарством для омоложения, очищения крови, и укрепления сердечной мышцы.

Разлука с нею

О Ночь, приди, меня окутай тьмою – Любовная меланхолия была от неразделенной любви, смерти любимой или разлуки. На «лотиановском портрете» молодой Донн изображен в модной позе меланхолика: в черной одежде на черном фоне, с бледным сосредоточенным лицом и скрещенными на груди руками.

Сказав: Заря теперь не загорится! – Отчаявшийся герой хочет погрузить мир в хаос магическим заклинанием, обращающим вспять историю сотворения Мира (Быт. 1:4–5).

У нас навек слились уста и руки… – В позднеантичную эпоху было распространено скульптурное изображение целующихся Амура и Психеи.

Судьба пред нами… – В ориг. Фортуна «срывает повязку», неотчуждаемый атрибут и символ случайности.

Нежна, как воздух, как огонь чиста, / Ясна, как влага, как земля, тверда… – Герой призывает любимую сохранить баланс между четырьмя стихиями для душевного и телесного здоровья.

…холод с тьмою… – Меланхолию связывали с воздействием Сатурна, управляющего физической силой и мраком. По галеновской теории гуморов, во время этой болезни в организме преобладали холод и сухость.

Джулия

Будь жив Вергилий, слывший жен бичом... – В ориг. речь об итальянском неолатинском поэте и генерале ордена кармелитов Мантуане (Джанбатиста Спаниоли, 1447–1516). В сборнике «Эклог» он сатирически изображает женщин.

Она обычно портит всем обед… – Гарпии, безобразные полуптицы-полуженщины, отбирали и оскверняли пищу царя Финея, наказанного за жестокость слепотой.

Так Атомы роями в Солнце вьются… – Тит Лукреций Кар в поэме «О природе вещей» описывает свет, как поток атомов, испускаемых солнцем.

Рассказ о горожанине и его жене

…болеют ли чумой… – Списки с указанием смертей от разных болезней еженедельно вывешивались в Лондоне. Чумные списки впервые появились во время лондонской эпидемии 1592–1593.

Купцы ведут ли на таможнях бой… – Должность таможенника покупалась, и чиновник стремился ее быстрее окупить и получить прибыль.

Виргиния/Вирджиния – колония Англии в Северной Америке, названная в честь Елизаветы I.

Уорд – Джон Уорд (ок. 1552–1622) – известный средиземноморский пират, имел базы в Марокко и Тунисе. Перешел в ислам, взяв имя Юсуф Реиз.

Хвалил он только Эссекса эпоху… – Роберт Девере, 2-й граф Эссекс (1566–1601), стал фаворитом Елизаветы в 1587 году. Был казнен по обвинению в государственной измене.

Лорд-мэр – глава самоуправления лондонского Сити, избирался корпорацией гильдий сроком на 1 год.

Увещевание

Нам жизнь и смерть предречены заране? – Женщина, рождая человека, одновременно обрекает его на неизбежную смерть.

Иль Темзу летом льды загромоздят… – Климатические условия Англии в 17 в. были более суровыми, и Темза зимой часто покрывалась льдом.

Попав на пьесу или маскарад… – В ориг. упоминаются «маски» – короткие аллегорические костюмированные представления обычно пасторального содержания.

Разнообразие

Я в небе измененья наблюдаю – В ориг. – движение. Согласно Аристотелю и Птолемею, небесные тела расположены на идеальных сферах, которые вращает внешняя сфера-перводвигатель.

А нашим предкам счастье улыбалось… – У Гесиода в золотой век правления Кроноса нравственные законы были врожденными, поэтому не были нужны социальные институты принуждения, контроля и репрессии.

Женились на сестре… – Инцестуальные формы брака встречаются в архаических мифологических системах и Ветхом Завете.

Как водится у персов и поныне… – Европейцам был известен обычай персов жениться на двоюродных сестрах.

Путь любви

…как медвежонка мать, / Мы не должны без удержу лизать… – Согласно античному и средневековому представлению (Аристотель, Плиний, Элиан, бестиарии) медвежата рождаются без глаз и конечностей, и медведица, вылизывая их, придает им форму.

Ценить не свойства внешние, а суть… – Концепт перераспределяет в женщине субстанцию (неизменную сущность) и акциденции (сочетание внешних признаков).

Амура не ищите в выси горней. – До 20 века не было ни одного небесного тела, названного в его честь.

Приносят жертвы в ямки и ложбины. – Древнегреческий ритуал жертвоприношения подземным богам требовал лить кровь животного в специально выкопанные ямки.

…нулевым меридианом… – В древности считалось, что меридиан, разделяющий западное и восточное полушарие проходит через Канарские острова (крайняя земля известного мира).

К Блаженным островам – но не Канарам… – «Блаженные» – античное название Канарских островов, поскольку они считались Элизиумом, куда направляются души умерших праведников.

Где Прилипала страстная живет. – Язык сравнивается с рыбой семейства Echeneidae. Плиний писал, что она способна остановить корабль, присосавшись ко днищу, например к судну Антония во время сражения при Акции.

Меж Секстом и Абидосом грудей… – Сестос и Абидос – два портовых города, расположенных по разные стороны Дарданелл.

…да послужит вам ступня / Надежной картой к странам вожделенным… – Вероятно, сравнение построено на созвучии английского «foot» с французским обсценизмом «foutre».

Что даже черт не может спрятать пят… – Считалось, что дьявол, несмотря на возможность принимать любой облик, не может скрыть раздвоенного копыта.

Она эмблемой служит постоянства. – В книгах эмблем эпохи Возрождения ступня могла обозначать постоянство.

Властительным коленом иль рукою… – Целование колена было знаком феодальной зависимости от сюзерена.

А ныне папской тешится ступнею. – Целование папской туфли в знак полного подчинения и благоговения, ко времени Донна стал частью приветствия папы при личной аудиенции… Папа Иннокентий III возводит этот ритуал к новозаветному сюжету о женщине, целовавшей ноги Христа (Лк. 7:38).

Когда и князи начинают с ног… – Считалось, что первыми обычай целования папской туфли совершили императоры Юстин и Юстиниан II.

Полет свободных сфер сквозь эмпиреи… – Согласно Птолемею, небесные тела с постоянной орбитой были прикреплены к хрустальным сферам и большая скорость их вращения удивляла: полный оборот вокруг Земли за 24 часа.

К возлюбленной, когда она ложится спать

…взвей из длинных кос / Мне диадему золотых волос! – волосы сравниваются с созвездиями Южной и Северной Короны.

Вперед, назад, кругом, во все владенья… – Любой экспедиции выдавался королевский патент на открытие, исследование и освоение новых земель.

Любовная война

…Град, врата открой! – «Вольный город» имел право сдаваться и открывать ворота неприятелю по решению городского самоуправления.

…голландцев смуты? – Освободительная война в Испанских Нидерландах продолжилась и после провозглашения независимости Северных провинций в 1581. Английские добровольцы-протестанты принимали участие в военных действиях на стороне голландцев.

Французы никогда нас не любили, / А тут и бога нашего забыли – После убийства в 1589 Генриха III Валуа, войну против Католической Лиги продолжал Генрих IV Наваррский. Королева Елизавета оказала ему финансовую (40 тыс. фунтов) и военную поддержку. Париж не соглашался принять нового короля по религиозным мотивам, и Генрих в 1593 окончательно перешел в католичество.

Лишь наши «ангелы» у них в чести: / Увы, нам этих падших не спасти! – См. прим. к «Браслету». Франция после окончания религиозных войн находилась в экономическом кризисе, и англичане не надеялись на возврат Генрихом IV долга. Однако в 1603 выплаты начались.

Ирландию трясет… – В Ирландии конфликт между местной аристократией и назначенными из Лондона шерифами привел в 1596 к восстанию графа Тайрона.

Что ждет нас в море? – Речь о набегах английских каперов на испанские колонии в Новом свете, участившиеся после разгрома Армады в 1588.

Или больница для умалишенных… – Средневековые европейские города избавлялись от умалишенных, заплатив капитану корабля за то, чтобы он перевез безумца в другой населенный пункт или высадил на острове.

Мой выкуп… – Пленных не убивали, предпочитая получать с родственников или сеньора выкуп, благодаря чему жизнь в плену обычно соответствовала социальному статусу и могла длиться годами.

Сапфо к Филене

Сапфо (между 630 и 620 – ок. 572 до н. э.) – древнегреческая поэтесса, родилась на острове Лесбос. Возглавляла школу риторики для девушек, посвященную Афродите.

…огонь поэзии священный? – Трактовка поэзии как священного дара была связана с культом Аполлона, бога солнечного света, обладавшего даром предвиденья и наделявшего им людей.

Мой Стих, что воссоздаст предмет любой… – В ориг. игра смыслов: глагол «draws» может означать как магическое воздействие слова на законы природы, так и их вербальную имитацию в искусстве.

…в сердце образ твой желанный <…> Но Память… – Сократ говорил, что в наших душах есть воск-память, дар Мнемосины – матери Муз. Все, что мы воспринимаем, отпечатывается на нем. Фома Аквинский считал память связующим звеном между чувственными и духовными способностями.

…есть малый мир… – Популярная в античной и средневековой мысли идея о подобии микрокосма (человека) Макрокосму (Универсуму).

…но совершенство / Не станет совершенней… – Считалось, что женщина приобретает совершенство, соединившись с мужчиной.

ЭПИГРАММЫ

Антиквар

Антиквар – традиционная мишень эпиграмм со времен Марциала (Эпиграммы VIII, 6).

Фрина

Фрина – под этим прозвищем известна знаменитая античная гетера Мнесарета (4 в. до н. э.), впоследствии прозвище стало нарицательным для гетер.

Распутник

Сопоставление количества грехов и волос см. Пс.39:13; аллюзия на последствия сифилиса.

Горящий корабль

Вероятно, в основе эпиграммы последовательность алхимических этапов очищения.

Сэр Джон Уингфилд

В 1596 году при штурме Кадиса погиб Сэр Джон Уингфилд, контр-адмирал, командовавший авангардом английского десанта.

САТИРЫ

Сатира I

Ступай, бездельник… – В ориг. «humorist» – человек, у которого, по Гиппократу, нарушен гуморальный баланс. Ему противопоставляется руководствующийся разумом сатирик-повествователь.

…друг природы, Философ… – Т. е. Аристотель.

Мистического тела Государства… – Теория об обществе как организме существовала в Египте, Греции (Платон, Аристотель), Риме (Цицерон, Сенека), в Средние века она соединилась с доктриной Церкви как мистического тела Господня (Фома Аквинский).

Поэт, земель волшебных пилигрим… – Порядок расположения книг соответствует 4-м способностям души: интеллект (богословие), разум (философия), воображение (поэзия), память (история).

Из жалованья выбывших солдат… – офицеры часто присваивали себе жалование умерших солдат, не сообщая об их гибели.

Вдовья часть – в ориг. «jointure» – термин, означающий совместную земельную или недвижимую собственность мужа и жены, закрепленную контрактом до заключения брака в обмен на приданое. После смерти мужа жена вступала в права собственности и получала с нее прибыль.

Мы в мир приходим и уходим голы… – См. Быт.2:25; Иов 1:21.

…Йоркширскую инфанту… – Инфанта – титул принцессы-дочери испанского короля. В переносном смысле в елизаветинской Англии так называли наследницу большого состояния.

…звездочет / Предскажет вам на следующий год… – В Европе 16 в. популярным чтением были «альманахи» (календари на год), они содержали астрономические таблицы, данные о затмениях, приливах и отливах, аграрные советы и астрологические прогнозы, их неточность была предметом насмешек.

Слон и Обезьяна – В балаганах дрессированные животные, услышав имена политических противников или союзников Англии, демонстрировали почтение или агрессию.

В Италии манер он понабрался, / В самом Париже… – Елизаветинская мода отличалась эклектизмом (присутствовали элементы французского, итальянского, испанского и т. д. костюма), что шокировало ценителей стиля.

И что же он в Париже подцепил… – В ориг. упоминается сифилис (pox) – «французская» болезнь.

Сатира II

Не стихоплетство… – Ф. Сидни и С. Госсон вели полемику о порочности поэзии.

Страшней испанских шпаг… – Даже после разгрома «Непобедимой Армады» 1588 г. испанское вторжение угрожало Англии.

«Виселичный псалом». – Приговоренные к смертной казни (кроме обвиненных в измене и рецидивистов) могли рассчитывать на смягчение наказания, доказав, что умеют читать. Обычно для проверки использовали 51 Псалом.

Органчик дряхлый с куклами на крыше. – Органы с фигурами на крышке, движущимися и «поющими» под напором воздуха, нагнетаемого мехами, были распространены в 16 веке в Европе.

Точнее попадают в цель пистоли! – Речь о жалобах: на изобретение огнестрельного оружия, что отменило рыцарские ритуалы ведения боя; на то, что война Венеры и Марса выигрывается при помощи денег.

Коский (Coscus) – Условное латинское имя, у Марциала образ бездарного поэта.

Студента превратила в адвоката… – В ориг. изучение юристом законов, комментариев и прецедентов сравнивается с тяжелым физическим трудом.

Став крючкотвором… – «barrister» – юрист, имеющий право выступать на судебном процессе.

Законно подтвердить мои права… – Так как женщина становится собственностью, то одновременно является субъектом, к которому он апеллирует (судьей) и ответчиком в воображаемом деле.

Над монастырской сломленной стеной… – При Генрихе VIII в 1536–1541 произошла конфискация собственности монастырей и их ликвидация.

Содомских пятен… – Распространенный аргумент протестантов против обета безбрачия католических священников.

Добавил Славу с Силой в Отче наш. – В Вульгате в молитве «Отче наш» отсутствовала фраза «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь» (Мф. 6:13).

…как бы по оплошке пропускает / Наследников… – Намеренно опускает слова «и его наследники» в документе, подтверждающем права собственности, чтобы наследникам пришлось ее заново подтверждать и оплачивать юридические услуги.

Дела благие… – Согласно Лютеру, человек не может заслужить благодать добрыми делами и собственными усилиями, но только верой в Христа, который сообщает верующим Свою праведность. Добрые дела – результат и знаки оправдания.

…под Указ. – «statute laws» – «право, выраженное в законе».

Сатира III

После буллы Пия V, отлучившей Елизавету I, английские католики обязательно должны были давать присягу на верность королеве.

…и смех… – По медицинским представлениям, смех, как и меланхолия, были связаны с функционированием селезенки, так как она производила черную желчь.

Чем добродетель, коей человек / Был предан в тот, непросвещенный век… – Данте помещает в лимб добродетельных язычников Пифагора, Платона, Аристотеля, Вергилия, Ювенала; а Катона – в Чистилище.

Философов незрячих, но спасенных… – Донн считает спасенными добродетельных философов, не знавших Откровения, отсюда эпитет «незрячий». Их праведная жизнь приравнивается к вере.

Нырять в пучины… – Аллюзия на путешествие пророка Ионы (Ион.1–2).

Саламандра – Считалось, что саламандра, будучи холодной, способна тушить огонь и жить в огне.

Ни жара побережий африканских – Экваториальная климатическая зона, где, по Аристотелю, из-за жары нет жизни.

…словно перегонный куб… – Alembic – прибор для дистилляции, где происходит нагревание, испарение и конденсация вещества.

А хитрый Дьявол…плоть (в которой смерть таится). – Речь о трех основных врагах христианина: Дьяволе, Мире и Плоти.

Миррей – от слова «миро». Подчеркивается любовь католиков к внешним атрибутам религии и слепое следование авторитету Рима.

Кранц – кальвинист, проповедующий максимальное упрощение церковных ритуалов.

Женева – В 16 веке город являлся центром протестантизма. В 1541–1564 женевскую консисторию возглавляет Кальвин.

Грей – сторонник англиканства.

Внушали сводни наглые… – англиканские проповедники.

Не женишься – заплатишь отступного… – Опекун имел право заключить договор о будущем браке подопечного, если он отказывался, то был обязан заплатить штраф опекуну.

Отвергнуть идолов иль поклоняться? – В ориг. аллюзия на полемику между протестантами и католиками об использовании живописных образов в религиозных целях.

Пик Истины высок неимоверно. – Образ добродетели, стоящей на высоком холме, появляется у Гесиода в «Трудах и днях».

Быть палачами Рока – с них довольно... – Лютер писал, что плохой государь – это Палач Божий, но будет хуже, если он захочет стать пастырем.

Филипп – Филипп II (1527–1598) – король Испании из династии Габсбургов, сын и наследник императора Священной Римской империи Карла V.

Григорий – Папа Григорий VII (1073–1085) стремился обновить церковь и подчинить Риму епископов и светскую власть.

Мартин – Мартин Лютер (1483–1546) – глава Реформации в Германии, переводчик Библии на немецкий язык. Не признавал превосходства «священнической» власти над «царской».

Гарри – Король Генрих VIII (1491–1547), которого Климент VII 23 марта 1534 отлучил от церкви, в 1534-м 3 ноября, он стал главой англиканской церкви.

Нет, должно всякой власти знать границы… – Мф. 22:21.

…этим ли земным / Законом будешь ты в конце судим? – Откр.20:12.

Пред идолами простираясь ниц… – Лев. 26:30; 4 Цар. 17:16; 2 Пар. 15:7.

Сатира IV

Попав / На мессу, заплатил в сто марок штраф… – Согласно «Акту о Религии» 1580 года, за посещение католического богослужения налагался штраф в 100 марок (около 66 фунтов) и год тюрьмы.

Норманская резня – По приказу короля Этельреда 13 ноября 1012 г. была совершена массовая резня норманнов в Англии.

Когда поднимется мастеровой / На чужаков… – Переселение континентальных торговцев и ремесленников в Англию увеличилось во времена Реформации, что обострило конкуренцию, особенно среди мелких ремесленников.

«Эй, падре, стой!» – Иезуитам и католическим священникам, получившим образование за границей, был запрещен въезд в Англию под страхом смерти.

Джеркин – куртка с воротником, часто без рукавов, которая надевалась поверх дублета и защищала от холода и грязи. Дублет – верхняя часть одежды из плотной ткани, которую во времена Елизаветы носили мужчины и женщины.

Сурий – Лауренций Сурий (1522–1578) – немецкий католический историк Церкви, монах – картезианец, протестанты высмеивали фантастические сюжеты скомпилированных им житий.

Джовий – Паоло Джовио (1483–1552) – итальянский гуманист, врач, историк, епископ г. Ночера, автор «Истории своего времени в 15 книгах» (опубл. 1550).

Калепайновскому словарю – Амброджио Калепино (1440–1510/11) – монах-августинец, автор латинского словаря (1502).

Беза – Теодор де Без (1519–1605) – протестантский теолог, соратник Кальвина, руководил женевской конгрегацией с 1564 г. до смерти. В 1565 г. издал Новый Завет с параллельными греческими и латинскими текстами.

Панург болтал на разных языках… – В романе Ф. Рабле Панург знает многие языки, в т. ч. несуществующие.

…спартанец / От пьянства отвращался видом пьяниц… – Спартанцы заставляли илотов пить несмешанное вино, а потом на посмешище и в назидание приводили их на общие трапезы.

Картинки Аретино – Джулио Романо, ученик Рафаэля в ватиканском «Зале Костантина» нарисовал эротические наброски на стенах. М. Раймонди сделал с них гравюры, а Пьетро Аретино (1492–1557) сочинил к ним 16 откровенных сонетов (I modi).

В Вестминстерском аббатстве – Аббатство св. Петра в Вестминстере (1050), место коронации с 1066 г. и захоронения королей Англии (1065–1760).

Холиншед – Рафаэл Холиншед (ум. 1580) – автор «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии» (опубл. 1577), которые критиковались за смесь легенд, слухов, исторических событий и бытовых деталей.

…стал владельцем полных прав / На ввоз и вывоз и т. д. – При дворе Елизаветы широко практиковались лицензии, откупы и монополии, которые стали целью дворян.

От Гальских войн… – В ориг. со времени поражения Непобедимой Армады в 1588 г.

…до взятия Амьена. – Город в северо-восточной Франции, захвачен испанцами 11 марта 1597 года, возвращен французами 25 сентября 1597 г.

Хэмптон-Холл – Хэмптон-Корт – королевский дворец рядом с Лондоном, в 1529 году был подарен кардиналом Томасом Вулси Генриху VIII.

Дюнкерцы – жители г. Дюнкерк, находившего на границе Франции и Бельгии. В 16 веке контроль над городом оспаривали французы, испанцы, англичане.

Акт Об Измене!.. – Акт об Измене 1571 г. предусматривал смертную казнь и конфискацию имущества за укрывательство изменников и хулителей королевского достоинства.

Один другому передал заразу – / И вылечился? – Распространенное суеверие, что от венерических заболеваний можно вылечиться, заразив кого-либо.

Грехи свои и всех своих отцов… – Исх. 20:5; Числа, 14:18; Втор.5:9; Иудифь,7:28, Иезек. 18:19–20.

Крона – английская монета с изображением короны в 5 шиллингов чеканилась с 1526 г.

Джига – народный танец с быстрым ритмом и резкими телодвижениями.

Садик восковой… – Популярное развлечение лондонцев конца 16 – начала 17 века: восковая модель сада с деревьями, плодами и цветами, привезенная из Италии.

Теннисом… – аристократическая игра, известная во Франции с 12 века, в 16–17 вв. под названием «придворный теннис», отличается от современной игры более тяжелым мячиком, крытым кортом и длиной ракетки.

Неважно, что назавтра их продать / Актерам отнесут… – Костюмы, в которых играли артисты елизаветинских театров дарили щедрые меценаты или продавали кавалеры, оказавшиеся в затруднительном положении.

Кошениль – насекомое, обитающее в пустынях Центральной Америки. Из высушенной кошенили получали очень дорогой краситель ярко-красного цвета.

Ум в пурпур не рядится… – Красные мантии носили судьи на процессе, олдермены по торжественным дням и доктора университетов.

В зал приемный, как в Мечеть… – Аллюзия на обязательное ритуальное очищение мусульман перед молитвой.

Не только смертные грехи… – В католицизме смертные грехи нарушают божественные заповеди и без покаяния приводят в Ад; простительные – непреднамеренные, совершенные по незнанию, их исповедание необязательно и наказание – Чистилище.

Выверяет позы / По Дюреру… – В трактате «Четыре книги о человеческих пропорциях» (изд. 1528) А. Дюрер систематизировал и описал пропорции разного типа фигур.

…терзая острой шпорой… – Во дворце запрещалось ношение плаща и шпор.

В соседнем холле / Семь смертных сторожат меня Грехов… – Для Хэмптон-Корта в 1522 году Вулси приобрел семь фламандских гобеленов с изображением смертных грехов.

Аскапар – великан ростом 10 метров, персонаж из рыцарского романа о сэре Бевисе из Хэмптона.

Пуды бифштекса – «Мясоеды» (beefeaters) – прозвище из-за обжорства караула королевских дворцов.

…и внесен в Канон. – В 39 статьях (ст.6), ссылаясь на св. Иеронима, перечислены книги Вульгаты, не вошедшие в англиканский канон, в т. ч. 2 книги Маккавейские.

Сатира V

Адресат сатиры – сэр Томас Эджертон (1540–1617), юрист и государственный деятель, в 1596–1603 Лорд-Хранитель Печати, с 1603—Лорд-Канцлер.

Творец трактата о придворном честном… – Б. Кастильоне (1478–1529), гуманист и дипломат, автор трактата-диалога об идеальном принце «О придворном» (опубл. 1529).

Те ж элементы в каждом есть предмете… – Античные натурфилософы и средневековые алхимики исходили из того, что все в мироздании состоит из пропорциональной смеси исходных первоэлементов.

И власти в нем играют роль утробы… – Интерпретация басни Эзопа о брюхе.

Известно ли монархине о том? – Елизавета I Тюдор, королева Англии (1558–1603).

…И честностью снискал Глорьяны дружбу. – Эджертон в 1596–1603 гг. был Лордом-Хранителем печати, Лордом-Канцлером, Начальником судебных архивов, это давало право контроля над Канцлерским судом и позволило бороться с коррупцией. В честности Эджертона не сомневались даже враги.

Глориана – имя королевы фей в одноименной поэме Э. Спенсера, олицетворяющей Елизавету I.

Наш век… / Именоваться ржавым должен он… – Идея человеческой истории как старения и регресса известна из поэмы «Труды и дни» Гесиода, Библии и «Сатир» Ювенала.

Бежала Анджелика… – Анджелика, героиня поэмы Ариосто «Неистовый Роланд» (1516), скрывается от своих поклонников.

Богами судьи сделались земными… – Пс. 81:6.

Ведь если б взятки ангельским чинам… – Протестантская ирония над торговлей индульгенциями, поскольку ангельские чины не могли воспользоваться деньгами от их продаж.

…фискал, / Назвал посуду утварью церковной… – Для слежки и обыска нанимали специальных лиц. Богослужебная утварь была уликой для ареста католических священников, которым было запрещено вести мессу.

…когти у него так длинны… – На острове Застенке обитали Пушистые Коты в судейских мантиях, требовавшие от посетителей взяток (Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль, Кн. IV).

…Как Уримом и Туммимом, прикрытый… – Исх. 28:30; Лев. 8:8.

Как пес, что в воду за своею тенью / Нырнул… – Сюжет известен из басни Эзопа, пересказанной Федром.

На «непотребства» сэра Томаса Кориэта

Стихотворение опубл. в 1611 году в полубурлескных путевых заметках Томаса Кориэта (1577–1617) «Кориэтовы нелепости, поспешно проглоченные во время пятимесячного путешествия по Франции, Савойе, Италии, Ретии…заново переваренные натощак в Одкомбе, что в Сомерсете, и ныне распространяемые для пользы путешественников из нашего королевства». Книга содержит исторические экскурсы, описание архитектуры, памятников, нравов, курсы обмена валют, цены и т. п.

Величья ты искал венец – и что же? – В ориг. упоминаются венецианские куртизанки, которым в книге Кориэта посвящено 8 страниц.

Ты в Гейдельберге отыскал залив / Столь дивных вин… – В Гейдельберге в знаменитом винном погребе находилась бочка диаметром 6 метров и длиной 9 метров.

Коль Смех и Смысл – два основных отличья / Людей… – Контаминация 2-х цитат Аристотеля: «человек – единственное животное, умеющее смеяться» и «рассуждение же не присуще никому из животных, [кроме человека]».

Побольше городов возьми / Из Мюнстера… – Себастьян Мюнстер (1489–1952) – немецкий картограф, географ, гебраист. В 1541 издал «Всемирную Космографию».

Геснер, Конрад фон (1516–1565) – биолог, автор трудов по зоологии и ботаники и «Универсальной библиотеки» (1545), где каталогизированы 15 тыс. книг на разных языках.

«Меркурий» – «Галло-бельгийский Меркурий» – одно из первых новостных периодических изданий в Северной Европе на латыни.

Пандекты – компендиум трудов древнеримских юристов, составленный по приказу императора Юстиниана в 530–533.

От Палача к Анатому на стол – Закон 1540 года предоставлял право Корпорации цирюльников и хирургов Лондона забирать 4 трупа казненных для публичного анатомирования.

Пойдут на фишки целые тома… – Если игрок проигрывался, то мог под честное слово заменить деньги частью разрезанной игральной карты, на которой указывался номинал.

Подобье книг Сивилины… – «Оракулы Сивилл» – реальные артефакты, тайно хранились в одном из капитолийских храмов под государственным контролем.

ПОСЛАНИЯ

Мистеру К<ристоферу> Б<руку> (Достойный друг мой!)

Кристофер Брук (1570?—1628) – поэт и политик, обучался в Линкольнз-Инн, друг Донна.

Мистеру С<эмюэлю> Б<руку> (О странник мой…)

Сэмюэл Брук (1575?—1631), младший брат Кристофера Брука, теолог. В 1601 тайно обвенчал Донна с Энн Мор.

…к берегам Искусства… – Университетское образование начиналось с изучения свободных искусств (грамматика, риторика, логика, арифметика, геометрия, астрономия и т. д.)

…кастальская струя… – родник на горе Парнас около Дельф. Считалось, что способен давать пророческий и поэтический дар.

…схизматик… – раскольник, отщепляющий часть паствы от церкви.

Мистеру Б. Б. (Святую жажду знаний…)

И разума не переполнил соты… – Сир. 24:21–24.

…кормилицы твоей… – в античном Риме титул Матери-Богини. Девизом Болонского университета было: «Alma Mater Studiorum».

За томом том жевать закон и право! – Имеется в виду обучение в Линкольнз-Инне.

Мистеру Б. Б. (Коль с Музой нынче…)

Второй обзаводиться мне женою. – Мф. 5:31,32.

Но примешь и как должно узаконишь. – В ориг. аллюзия на конфирмацию – католическое таинство и протестантский обряд приобщения подростка к церкви и подтверждении обещаний, данных некогда крестными во время крещения.

Мистеру И. Л. (Блажен тот край…)

Лето скрылось прочь <…> Пылает, злится и грозит чумой. – По свидетельству «Анналов» Дж. Стоу, с мая по июль 1594 года была дождливая погода и лондонцы радовались, что чума 1592–1593 не вернется.

Чтоб в жертву Солнцу ты его принес. – Аллюзия на свидетельство Э. Кортеса о принесении ацтеками в жертву божеству свежевырванного человеческого сердца.

Лишь молви ей словечко за меня. – Адресат выступает в роли жреца-посредника при жертвоприношении и молитве божеству.

Мистеру И. Л. (Ты, первый из оставшихся друзей…)

Секвана – Сена. По, Сена и Дунай – маршруты путешествия Генри Уоттона в 1594 в Падую, Париж, Вену, Прагу.

Трент – река в Северной Англии.

Мистеру Т. В. (Привет тебе, певец…)

…быстрый ум… – «wit», остроумие, ключевое понятие поэтики позднего Ренессанса.

Я безобразен волею Природы… – Речь идет о дарах природы (тело), фортуны (социальный статус) и благодати (знания).

Мистеру Т. В. (Отсюда врозь брести…)

Я к Няньке Муз… – Аристотель считал, что искусства возникли там, где у людей был досуг.

Мистеру Т. В. (Ступай, мой стих хромой…)

…мудрый спор,/ В чем ад и где… – Считалось, что Ад находится под землей (Числ. 16:31; Пс. 54:16; Ис. 5:14; Иез. 26:20; Фил. 2:10), с несколькими возможными входами.

…зараза входит в каждый дом… – эпидемия чумы 1592–1593. В ориг. «инфекция» – понятие, введенное в медицину Дж. Фракасторо.

Мистеру Т. В. (Тревожась, будто баба…)

Выклянчивал, любой подачке рад… – Нищенство в елизаветинской Англии считалось преступлением: закон 1601 «О бедных».

Мистеру Э<дварду> Г<илпину>

Гилпин, Эдвард (1572?—?) – поэт. С 1588 учился в Кембрижде, с 1591 в Грейз-Инне, автор сборника сатир «Тень Истины».

Так стих мой, копошась в грязи… – Теория о самозарождении существ в илистой грязи (вода, земля) известна из Плиния.

В театрах – запустение и голь. – Во время чумы театры и большинство увеселительных заведений закрывали.

…медвежие бои. – Травля медведей собаками на специальных аренах была популярным развлечением англичан до нач. 19 в.

А как купец, торгующий с Москвою… – Московская компания была основана в 1555 г.

Мистеру Р<оланду> В<удворду> (В стихах твоих…)

Вудворд, Роуленд (1573–1636?) – сын виноторговца, дипломат, библиофил, друг Донна, с 1591 обучался в Линкольнз-Инне. Составил «Вестморлендский манускрипт», куда вошли почти все тексты Донна.

Мистеру Р<оланду> В<удворду> (Любезный друг…)

Мной разделяема твоя тоска… – В стихотворении обозначены симптомы меланхолии, которую Донн изображает заразной болезнью.

Мистеру Р<оланду> В<удворду> (От нашей Музы…)

Тело, Ум и Муза. – Согласно классификации природы на животную, человеческую и ангельскую, Муза занимает место последней.

Мистеру Р. В. (Как женщина, что, трижды овдовев…)

В ней – мудрость и отвага… – истинные добродетели по Платону: мудрость, стойкость, умеренность и справедливость.

…особое стекло, / Дабы собрать лучи оно могло… – Речь о легенде, как Архимед поджег вражеский флот при помощи линзы/зеркал.

Таков для нас уединенья труд. – Аллюзия на полемику о пользе активной и созерцательной жизни.

Хранит и умножает свой запас… – Мф. 6:20.

Расплатится сполна в урочный час. – Мф. 25:14–30.

Так удобряй… – См. притчу о смоковнице: Лк. 13:8,9.

Мистеру Р<оланду> В<удворду> (Коль жизнью ты, как я…)

В послании описывается неудавшаяся экспедиция в Гвиану 1597 г.

Коль жизнью ты, как я, живешь дремотной… – Меланхолик от избытка чёрной желчи погружался в лень, становился расслабленным и сонливым в работе.

И к мудрой меланхолии – Гуманисты считали, что меланхолики склонны к учению, задумчивости, размышлениям, свободным искусствам.

Как иудеям их заветный край / Был явлен… – Числ. 20:12; Втор. 34:1–5.

Кристоферу Бруку

1. Шторм

Вместо нападения на Гвиану (см. пред. стих.), было решено атаковать испанскую флотилию, груженную колониальным золотом в районе Азорских островов, но этому помешал шторм.

Хильярд, Николас (1547?—1619) – художник-миниатюрист, гравер, выполнял заказы Елизаветы I и Иакова I.

Как бедолага в яме… – Если родственники осужденного не могли оплатить его содержание в тюрьме, то его помещали в подвал, и он отрабатывал плату тюремщикам.

Иона – ветхозаветный пророк (Ион. 1:4–7).

Мрак заявляет право первородства… – Быт. 1:2. Майорат – система наследования, при которой все имущество переходит к старшему в роде или семье.

Покуда Бог не изречет… – Быт. 1:3.

2. Штиль

См. прим. к «Шторму». После починки флот разделился на флотилии Эссекса и Рэли. Последняя попала в двухдневный штиль, затем достигла Азорских островов, но испанский флот уже вошел в гавань.

…хуже Аиста Чурбан! – В средневековых версиях басни Эзопа о лягушках царь-змея заменили аистом.

…ни друзей найти / Отставших… – флотилия Эссекса.

…ни врагов… – испанский флот.

Болтаемся бессмысленной кометой… – Корабль находится между друзьями и врагами.

Отсюда выход только в рыбью пасть… – В ориг. упоминается тропическая лихорадка: в бреду моряки могли прыгать за борт, принимая волны за цветущий луг.

Отрок в жаркой пещи… – Дан. 3:13–91.

…в горячей ванне – Откр. 19:20, 20:10.

Баязет I (Баязид) (ок. 1354–1403) – турецкий султан, разбитый и плененный Тамерланом 20 июля 1402.

Как муравьи, что в Риме змейку съели… – император Тиберий, увидев свою ручную змею съеденной муравьями, истолковал это как знак «остерегаться насилия черни».

ПОСЛАНИЯ НА ЛАТЫНИ

Автору <На книгу Уильяма Ковелла>

Эпиграмма была написана на экземпляре книги У. Ковелла «Справедливая и умеренная защита пяти книг Церковной Политики, написанных мистером Ричардом Хукером» (1603).

Ричард Хукер (1554–1600) – англиканский богослов, церковный деятель, основатель англиканской теологии, автор «О законах церковной политики» (1594,97).

Уильям Ковелл (ум.1613) – англиканский богослов и священник, автор антипуританских трактатов.

Автору <На книгу Жозефа Скалигера>

Жозеф Жюст Скалигер (1540–1609) – кальвинист, гуманист-филолог, историк, издатель и комментатор античных текстов, один из основателей современной научной исторической хронологии.

…церковь, закон, сам монарх / Не навели в исчисленьи порядка. – Многие протестантские государства и конфессии не признавали григорианского календаря до сер. 18 в. по политическим соображениям.

Любезнейшему и достойнейшему Бену Джонсону на «Вольп€оне»

Бен Джонсон (1572–1637) – английский поэт-Лауреат, драматург, автор комедий, масок, лирики. «Вольпоне, или Лис» – пьеса Джонсона, поставленная в театре «Глобус» в марте 1606.

Ученейшему и любезнейшему джентльмену доктору Эндрюсу…

Доктор Эндрюс – Ричард Эндрюс (ум. 1634), доктор медицины.

Сене он данник исправный – Книгу, изданную в Германии, по просьбе Эндрюса переписали в Париже.

…ветхий днями… – Дан. 7:9,22.

И молодеет Адам… – 1 Кор. 15:45.

Джорджу Герберту, при посылке моей печати с якорем и Христом

Джордж Герберт (1593–1633) – поэт и священник, сын Ричарда и Магдалины Герберт, младший брат Э. Герберта. Незадолго до смерти Донн послал своим ближайшим друзьям, в т. ч. Дж. Герберту, изображения Христа, распятого на якоре, вырезанные на оправленном в золото гелиотропе.

Мне исправно служила печать родовая… – Навершие фамильного герба Донна представляло клубок змей.

С якорем сходен сей крест… – крест св. Климента Римского, который был привязан к якорю и утоплен. Якорь – символ надежды – Евр. 6:18–20.

Змеи мудрость даруют… – Мф. 10:16.

…змеи к кресту причтены… – Числ. 21:9.

ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ЭЛЕГИИ

Элегия на смерть Л. К.

Направил он корабль… – путешествие души умершего на погребальной ладье в иной мир.

…свои доверить вклады. – Томас Кранфилд был акционером Компании торговцев с Восточными Землями: купцы-пайщики финансировали морские путешествия.

Элегия на смерть леди Маркхем

…этот мир спалив… – Откр. 18:8.

Смерть поражает наше тело… – Откр. 6:8.

…Две смерти погребла… – победила смерть тела и смерть души (Откр. 20:6—15; 21:8).

…от малого пятна / На снежной белизне… – Откр. 3:5.

Зерцало треснет, если капнет яд – В ориг. – хрусталь: считалось, что сосуд из венецианского стекла треснет или взорвется, если в него попадет яд.

Быстрей, чем огнекрылый Херувим… – Исх. 25,18–21.

Элегия на смерть миссис Боулстред (О Смерть…)

Когда б не Смерть… – Считалось, что Адам своим грехопадением принес смерть и зло в тварный мир (Рим. 5:12).

Смерть не рожденная! Откуда ты… – Прем. 1:13—6.

Антихрист – Откр. 20:10,14.

Себе лишь часть добычи отобрав. – Мф. 22:14.

Как грех меж праведником ослабелым / И благодатью… – 2 Кор. 4:14—8.

Иль тайно вожделея к ней… – Мф. 5:10.

В унынье могут впасть. – Фома Аквинский причислил уныние к смертным грехам, т. к. человек отчаялся спастись.

Элегия на смерть миссис Боулстред (Речь, ты бессильна…)

…сапфир прозрачный… – атрибут Божьего престола, Исх. 4:10.

Чтоб возлюбить ее мы не смогли / Превыше Неба… – Мф. 10:37.

…куст неопалимый… – Исх. 3:2.

Лемнийской глиной станет благородной… – Красная глина с острова Лемнос, использовалась в медицинских целях.

ПОЭМЫ

МЕТЕМПСИХОЗ, ИЛИ ПУТЬ ДУШИ

Poema Satyricon

Метемпсихоз (переселение души) описан орфиками, пифагорейцеми, Эмпедоклом, Платоном и неоплатониками. У Донна история начинается с восхождения «растительной души» плода с Древа Познания к «разумной душе» человека.

Infinitati Sacrum – (лат.) [посвящается] «священной бесконечности».

Предисловие

Sine tаlione (лат.) – без возмездия.

Тридентский собор – 1542 г. постановил создать комиссию для составления Индекса запрещенных книг и запретить анонимно печатать книги на религиозную тематику.

…кто выкопал для меня сокровище, но и того, кто осветил мне к нему дорогу. – Речь о соотношении авторского текста и комментария к нему.

…находя одну душу в императоре, в почтовой лошади и в бесчувственном грибе… – Аристотель выделил 3 типа души: растительную, животную и разумную.

…одно только нерасположение органов творит сие… – Душа человека, находясь в низшем организме, теряет способности речи и мышления.

Она стала той, чью жизнь вы найдете в конце сей книги… – Среди прототипов называли Елизавету I, Кальвина и Лютера.

I

Мой труд, как столп… – Флавий упоминает кирпичный и каменный столпы, построенные потомками Сифа, на которых записали изобретенную ими науку о небесных телах.

II

Зрачок небес – «Солнце» и «око» – атрибуты Бога: Пс. 31:8; Зах.9:1.

…и будет жить, когда погаснешь ты. – Откр. 21:23.

III

Виварий – помещение для содержания и разведения подопытных животных.

IV

Молю, открой страницу и прочти… – Откр. 17:8; Откр. 20:12.

VII

…как Луна – Волной… – Аристотель и Плиний указывали на связь между приливами и Луной.

…плоти временной тюрьмой… – Идея тела как «тюрьмы души» есть у Платона, гностиков и неоплатоников.

VIII

Крест… стоял на том заветном месте Сада… – Согласно апокрифам, Древо Познания росло на Голгофе. Крест был сделан из дерева, которое выросло из семян Древа Познания.

IX

…за свою вину / На брюхе ползать… – Быт. 3:14.

Возмездье было в нем – хлад, смерть и горький пот. – Быт. 3:17–19.

X

Так женщина сгубила всех мужчин… – Сир. 25:27; 1Тим.2:14.

Мать отравила / Исток… – Быт. 3:20.

…она грешила – / А нас казнят? – Св. Августин и Пелагий полемизировали о том, распространяется ли проклятие, наложенное на Адама, на его потомство.

XI

Ни Ева же, ни змей не знали правил… – Из Библии неясно (Быт. 3:3), от кого именно Ева узнала о запрете: от Адама или Бога.

И нет того в Писанье, что Адам / Рвал яблоко… – В Библии нет указаний ни о виде плода, ни о том, кто именно сорвал плод (Быт. 3:6). Это могла сделать Ева или искуситель.

XIII

Сквозь трещины земные – Считалось, что весной поры земли открываются и через них могут вылететь души умерших.

XV

На пальцы – крохотней, чем у дитяти… – Считалось, что мандрагора выросла около Рая, ее корень напоминает человеческую фигуру с половыми признаками, и есть небольшие округлые ярко-оранжевые плоды.

Была ему дана двойная власть / В делах любви… – Корни, листья и плоды мандрагоры использовались для утоления боли, в качестве афродизиака (Песн. 7:14), снотворного и наркотического вещества, для лечения гинекологических заболеваний (Быт. 30:14–23) и как абортивное средство.

XVII

Кто благ, тот умирает в цвете лет… – лекарственные растения.

XIX

И вот на свет явился Воробей… – Воробей – священная птица Венеры, которую использовали как афродизиак, воробьем называли гетер.

XXI

В те дни не ограничивал закон / Свободу в выборе мужей и жен… – Инцестуальные отношения между ближайшими потомками Адама не могли считаться грехом.

Три года не прошло, как он уже банкрот… – Краткость жизни воробьев связывали с сексуальной активностью.

XXIV

Прекрасный Лебедь мимо проплывал, / Он, мнилось, все земное презирал… – Лебедь – птица Зевса. В бестиариях – символ гордыни, лицемерия и тайной порочности. В алхимии – обозначение белой стадии очищения.

XXVII

Двойного лиха рыбка избежала… – Сети и щуки.

Едва дыша; а чем дыша – как знать? – Со времен Платона и Аристотеля до 17 века безуспешно пытались понять дыхательную систему рыб.

XXVIII

Вода едва ль способна что-нибудь / Скрыть, как преувеличить и раздуть… – Из-за интерференции, предмет, находящийся в воде, оптически увеличивается (Птолемей).

Морская Чайка – В ориг. кулик-сорока, которая живет и кормится на морских побережьях.

XXIX

Закон, что в Пост должны мы только рыбу есть? – Отказ протестантов от Поста привел к падению спроса на рыбу. Для поддержания рыбаков в Англии в 1564 году был издан закон, объявлявший среду и субботу рыбными днями.

XXXII

С надмирной хлябью вод связует он моря… – Быт. 1:7. Аквинат предлагал два возможных истолкования: сфера воды выше сферы неподвижных звезд либо выше сферы воздуха.

XXXIII

Он рыб не ловит – где там! – Считалось, что кит испускает из пасти приятный запах, привлекающий множество мелких рыб, и они сами заплывают к нему в пасть.

XXXIX

Который столь же мощным сотворен, / Сколь благородным… – Считалось, что слон – самое крупное и сильное животное, которое обладает умственными и социальными качествами близкими человеку: (сообразительность, обучаемость, память, моногамность, справедливость).

XLI

Уж резать был готов ягнят и маток… – Бестиарии описывают волка свирепым и прожорливым. Волк, крадущий овец – символ дьявола, похищающего христиан: Иезек. 22:27.

XLVI

Зифат – В ориг. «Siphatecia» – контаминация имен пятой и шестой дочерей Адама: Зифат и Хекия на еврейском и Сифа и Тесия – на лат..

XLVIII

…то серафим / То бык нас манит… – Быт. 6:4. Пасифая родила Минотавра, воспылав страстью к быку.

Он лапой желто-бурою своей… – Топселл в книге «История четвероногих» (1607) утверждал, что самцы некоторых обезьян могут посягнуть на женщин.

L

Адам и Ева, легши вместе, кровь / Смешали… – Согласно Т. Викари части родительской крови смешиваются, из чего образуются печень, сердце, мозг.

Ком печени – исток витальных сил… – Печень была известна как кроветворный орган.

LII

…брат проклятый / Все изобрел – соху, ярмо, топор… – Быт. 4:14–22.

ГОДОВЩИНЫ

Две аллегорические поэмы, посвященные памяти внезапно умершей Элизабет Друри (1596–1610), единственного ребенка сэра Роберта и Энн Друри.

Первая Годовщина

Вступление

Анатомия – греч. «рассечение». Цель жанра анатомии – подробно рассмотреть, проанализировать строение и состояние предмета.

Первая Годовщина

Лишь тот, / Кто благородно мыслит и живет… – В ориг. упоминаются три признака наличия человеческой души: возможность видеть, рассуждать, подражать достойному.

Он в ванне жарких слез, кровоточа… – Кровопускание проводилось в горячей ванне.

Мир лихорадит… – Высокую температуру считали шагом к выздоровлению после кризиса.

Все – имя, смысл и контуры свои… – Мировая Душа придает материи форму и жизнь

Покинув старый мир, Она вольна / Мир новый созидать… – Мировая Душа путем эманации творит мир.

Зловещий признак будущих невзгод… – В ориг. описываются патологические и нормальные роды. Поскольку ребенок обращен лицом вниз, к земле, то его существование – путь к праху.

…недуг – в ее природе! – Быт. 3:16.

…жизнь ворона, вола… – В ориг. ворон и олень – символы долгожительства.

…При долгом веке – был и рост не мал… – Быт. 5.

…что за троих пахать… – традиционный срок аренды земельных участков – 3 поколения.

И даже тень у нас короче стала. – Ср. 1 Пар. 29:15.

Все новые нас хвори постигают… – Проказа, бубонная чума, сифилис, грипп проникли в средневековую Европу посредством межкультурных контактов.

Но яд,/ Что Еву встарь испортил… был изъят… – Дева Мария – Новая Ева: как Ева породила грех, и человечество унаследовало его, так Мария открыла путь к спасению и дала образец женского благочестия для Элизабет.

Первый Человек / Зверей и травы в ту же скорбь поверг. – Быт. 3:17.

…новые философы… – Коперник, Тихо Браге, Кеплер и Галилей и т. д.

…нет воспламененья… – Астрономы установили, что сферы огня между сферами воздуха и Луны не существует.

Исчезло Солнце, и Земля пропала… – Аллюзия на гелиоцентрическую систему.

Коль ищут меж планет… Познаний новых… – К 1611 году при помощи телескопа были открыты: пятна на Солнце, лунный рельеф, спутники Юпитера, структура Млечного Пути.

…все на атомы крошится. – В нач. 17 в. появляется интерес к атомизму.

Распались связи… – Т. е. связи между элементами Великой Цепи Бытия, в том числе и на уровне социальной иерархии.

…светил разнообразный ход… – Неидеальная траектория движения планет (Марса, Венеры и т. д.) объяснялась Птолемеем при помощи эпициклов, а Кеплером – их эллипсовидной траекторией.

Там звезды умирают… – В 1596 Давид Фабрициус впервые открыл переменную звезду Миру.

И место восхождения меняет… Змеем проскользнет. – Точки восхода и захода солнца сдвигаются в течение года. Созвездие Рака и Козерога, «заворачивают» видимое движение Солнца в противоположном направлении.

Напрасно в небе хвалится звезда… – Тихо Браге доказал, что хрустальные неподвижные сферы, к которым прикреплены планеты и звезды, не существуют. Кеплер предположил, что звезды тоже движутся, но из-за большого расстояния до Земли это незаметно.

А небеса к себе на Землю сводим… – И. Кеплера считал, что в надлунном мире действуют те же законы, что и в подлунном.

Так формы всех вещей – к очам стремятся. – Аристотель считал, что от предметов к глазам текут формы вещей, но не их материя.

…Ковчег / Был по пропорциям, как человек… – См. Августин, О Граде Божьем, XV, 26.

Что в золото, как яд, проникла ртуть… – В руду с низким содержанием золота заливали ртуть, которая образовывала золотую амальгаму, из которой нагреванием выделяли золото.

Повесил в небе радугу… – Быт. 9:12—7.

Отец и Мать бесплодны… – Здесь: небо и земля.

Червей, что днесь родятся из земли. – Исх. 7:10—2. Речь о новых видах змей, открытых в Африке и Америке.

…зола сухая… – Ср. Сир. 17:31.

Нам не понять при первом рассеченье… – С 1581 в Лондоне в Королевском медицинском колледже 2 раза в неделю читались лекции по анатомии. Поскольку труп не умели долго хранить, то от него отрезали части для демонстрации.

Бог, в конце Закона / Песнь поместив… – Втор. 31:16–22; 32:1—47.

Погребальная элегия

Порфир – горная порода, использовавшаяся как строительный и декоративный камень.

Их снова воедино соберет… – Концепт смерти/воскрешения.

Что Нигером зовется, некий срок / Проводит под землей… – Плиний писал, что река Нигер является истоком Нила и на протяжении 20-ти дней пути течет под пустыней, выходя на поверхность в Эфиопии.

Как Ангел, иль Престол, иль Херувим. – Престолы и Херувимы – 2 из трех высших ангельских чинов.

Мгновенно в лампе прогорит бальзам… – Ароматические масла, которые испаряли путем нагревания в специальных емкостях.

Она ушла, еще не став женой… – Ис. 54:1,7.

Как опиум, кончину приняла. – Препарат из опийного мака применялся как анестетик, успокоительное и снотворное.

Вторая Годовщина

Вступление

Герольд – в ориг. «harbinger», чиновник, который посылается на место прибытия короля для подготовки его пребывания.

О две души… – Душа умершей Элизабет Друри и душа Донна, созерцающая ее полет.

Как звезды… Свершают вечно путь свой круговой… – Прецессия звездного неба: точка небесной сферы перемещается по кругу с периодом полного оборота 25800 тысяч лет.

…о дух великий, вслед за ней / Идешь путем… – Восхождение в Рай души Данте вслед за душой Беатриче.

Вторая годовщина

Как до созданья Солнца – были дни… – Быт. 1:3,4,14–18.

Пока Бог новый гимн не воспоет! – В ориг. аллюзия на Мф. 25:34.

…из чаши/ Господней эту жажду утоляя… – Чаша св. Причастия, Мф. 26:26–29; Ин. 6:53.

О червь… – Иов, 25:6; Пс. 21:7.

…звонят в преддверье похорон. – Когда кто-то умирал, звонили в колокол, чтобы живущие могли помолиться за его душу.

И ты чиста, твои одежды белы! – Откр. 3:5.

Чтоб в ночь Люции сладок был твой сон… – Донн сравнивает смертный сон с одной самой длинной ночью года.

Сколь неустойчив куб… – Куб – символ земли и устойчивости.

…ущербен круг… – Круг – символ стабильной бесконечности и вечности.

…цепь златая… – Мотив цепи соединяющей небо и землю см. Гомер, Илиада, VIII:19.

Небеса берутся силой… – Мф. 11:12.

Плоть – скисшее, дрянное молоко… – Иов,10:9—12.

…до Неба Вышнего стезю минует вмиг… – Далее Душа возносится сквозь небесные сферы (воздух, огонь, Луна, Венера, Меркурий, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн, неподвижные звезды).

Благодать —/ Второе даровали ей… – таинство крещения.

Электр – сплав золота с серебром в пропорции 4:1.

Теперь в них части видятся иные… – Парацельс к четырем элементам добавил Tria Prima (активные первоначала): серу, соль и ртуть.

…как сердце очищает… – Гален считал, что в сердце образуется артериальная кровь, а венозная – в печени, попадая в сердце, она очищается в желудочках: сажеобразный пар из сердца попадает в легкие и выводится из организма.

А споры о ногтях, о волосах! – Существовали мнения, что ногти и волосы – часть кожи, особые органы, либо отходы жизнедеятельности организма, испарения мозга.

На волосы и ногти… – Дж. Кардано (1501–1576) писал, что по выпадению волос и изменению цвета ногтей можно диагностировать отравление ядом.

Там обновленным слухом… – Смертный слух не может слышать песни Рая.

…оставшись Девой, – родила… – V Вселенский Собор (553) подтвердил учение о Богоматеринстве и Приснодевственности Марии.

А Вера – Церковью… – Амвросий Медиоланский трактует Новую Еву как краеугольный камень в основании Храма и Нового Иерусалима. Поскольку Элизабет осталась девственной, то ее тело принадлежит Христу.

Язычник разных создавал богов… – Исх. 20:4.

И с Богом обручил Ее наш мир… – О духовном браке с Богом см. Ос. 2:16; Мф. 25:1—10.

Где лишь закон / Поэзии не вызывает гнева / У Веры… – Как католицизм допускает молитвенное призвание святых, так поэзия обращается к умершим.

…я – лишь Трубный Глас… – Числ. 10:2, 3.

И.И. Лисович В.С. Макаров

Content

Джон Донн
Стихотворения и поэмы

А.Н. Горбунов ПОЭЗИЯ ДЖОНА ДОННА

Стихи о любви

СОНЕТ. ПОДАРОК

ОБЛАКО И АНГЕЛ

ВОСТОРГ

ПРИМАНКА

РАСТУЩАЯ ЛЮБОВЬ

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

ГОДОВЩИНА

СОН

ДОБРОЕ УТРО

РАССВЕТ

К ВОСХОДЯЩЕМУ СОЛНЦУ

ПОДВИГ

ПАРАДОКС

ПОГРЕБЕНИЕ

МОЩИ

КАНОНИЗАЦИЯ

ПОСЛЕДНИЙ ВЗДОХ

КОЛДОВСТВО С ПОРТРЕТОМ

ПОДСЧЕТ

ПЕСНЯ

ПРОЩАНИЕ, ЗАПРЕЩАЮЩЕЕ ПЕЧАЛЬ

ПРОЩАНИЕ. О МОЕМ ИМЕНИ НА ОКОННОМ СТЕКЛЕ

ТВИКНАМСКИЙ САД

НА ПРОЩАНИЕ. О КНИГЕ

ПРОЩАНИЕ. О СЛЕЗАХ

ЛИХОРАДКА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

НОЧНАЯ ПЕСНЬ В ДЕНЬ СВЯТОЙ ЛЮСИИ

ЦВЕТОК

АГАТОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ

БОЖЕСТВО ЛЮБВИ

РАЗБИТОЕ СЕРДЦЕ

ТРОЙНОЙ ДУРАК

ПИЩА ЛЮБВИ

ЗАВЕЩАНИЕ

ПАГУБА

ПРИЗРАК

АМУР-РОСТОВЩИК

СДЕЛКА С АМУРОМ

БЕСКОНЕЧНОСТЬ ЛЮБВИ

ЛЕКЦИЯ О ТЕНИ

НАСЛЕДСТВО

ЛЮБОВЬ ПОД ЗАМКОМ

ПЕРВОЦВЕТ Написано в Монтгомери на холме, где стоит замок

ЛЮБОВЬ БЕЗ ПРИЧИНЫ

ОБЩИНА

ПОСЛАНИЕ

ПЕСНЯ

НЕРАЗБОРЧИВОСТЬ

ЖЕНСКОЕ ПОСТОЯНСТВО

ИДЕАЛЬНЫЙ ПРЕДМЕТ

АЛХИМИЯ ЛЮБВИ

ПРОЩАНИЕ С ЛЮБОВЬЮ

БЛОХА

ПРОКЛЯТИЕ

Элегии

РЕВНОСТЬ

АНАГРАММА

НЕПОСТОЯНСТВО

АРОМАТ

ПОРТРЕТ

ОТЛУЧЕНИЕ

ЛЮБОВНАЯ НАУКА

СРАВНЕНИЕ

ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ

ОБРАЗ ЛЮБИМОЙ

БРАСЛЕТ По случаю потери цепочки, принадлежащей даме, и возмещения ей убытка

РАЗЛУКА С НЕЮ

ДЖУЛИЯ

РАССКАЗ О ГОРОЖАНИНЕ И ЕГО ЖЕНЕ

УВЕЩЕВАНИЕ

ГОСПОЖЕ ПЕРЕД РАЗЛУКОЙ

РАЗНООБРАЗИЕ

ПУТЬ ЛЮБВИ

К ВОЗЛЮБЛЕННОЙ, КОГДА ОНА ЛОЖИТСЯ СПАТЬ

ЛЮБОВНАЯ ВОЙНА

САПФО К ФИЛЕНЕ

Эпиграммы

САМООБЛИЧИТЕЛЬНИЦА

МУЖЕСТВО

КЛОКИЙ

АНТИКВАР

ЛИШЕННЫЙ НАСЛЕДСТВА

ФРИНА

ТЕМНЫЙ АВТОР

РАСПУТНИК

РАЛЬФ

ГОРЯЩИЙ КОРАБЛЬ

СЭР ДЖОН УИНГФИЛД

Сатиры

САТИРА I

САТИРА II

САТИРА III

САТИРА IV

САТИРА V

НА «НЕПОТРЕБСТВА» СЭРА ТОМАСА КОРИЭТА

Послания

МИСТЕРУ К<РИСТОФЕРУ> Б<РУКУ>

МИСТЕРУ С<ЭМЮЭЛУ> Б<РУКУ>

МИСТЕРУ Б.Б

МИСТЕРУ Б.Б

МИСТЕРУ И.Л

МИСТЕРУ И.Л

МИСТЕРУ Т.В

МИСТЕРУ Т.В

МИСТЕРУ Т.В

МИСТЕРУ Т.В

МИСТЕРУ Э<ДВАРДУ> Г<ИЛПИНУ>

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

МИСТЕРУ Р.В

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

МИСТЕРУ Р<ОЛАНДУ> В<УДВОРДУ>

КРИСТОФЕРУ БРУКУ

Послания на латыни

АВТОРУ (На книгу Уильяма Ковелла в защиту книги Ричарда Хукера о церковной политике)

АВТОРУ (На книгу Жозефа Скалигера «О поправке летоисчисления»)

ЛЮБЕЗНЕЙШЕМУ И ДОСТОЙНЕЙШЕМУ БЕНУ ДЖОНСОНУ НА «ВОЛЬПОНЕ»

УЧЕНЕЙШЕМУ И ЛЮБЕЗНЕЙШЕМУ ДЖЕНТЛЬМЕНУ ДОКТОРУ ЭНДРЮСУ, По поводу книги, которая при одалживании была печатной книгой, но, будучи разодранной на части его детьми, возвратилась к владельцу в рукописном виде

ДЖОРДЖУ ГЕРБЕРТУ, ПРИ ПОСЫЛКЕ МОЕЙ ПЕЧАТИ С ЯКОРЕМ И ХРИСТОМ

Погребальные элегии

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ Л.К

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ ЛЕДИ МАРКХЕМ

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ МИССИС БОУЛСТРЕД

ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ МИССИС БОУЛСТРЕД

Поэмы

МЕТЕМПСИХОЗ, ИЛИ ПУТЬ ДУШИ Poema Satyricon

ГОДОВЩИНЫ

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА АНАТОМИЯ МИРА, В КОТОРОЙ, ПО СЛУЧАЮ БЕЗВРЕМЕННОЙ СМЕРТИ ГОСПОЖИ ЭЛИЗАБЕТ ДРУРИ, ПРЕДСТАВЛЕНЫ ХРУПКОСТЬ И БРЕННОСТЬ СЕГО МИРА В ЦЕЛОМ

ВСТУПЛЕНИЕ

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

ПОГРЕБАЛЬНАЯ ЭЛЕГИЯ

ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА О СТРАНСТВИИ ДУШИ, В КОТОРОЙ, ПО СЛУЧАЮ БЛАЖЕННЕЙШЕЙ СМЕРТИ ГОСПОЖИ ЭЛИЗАБЕТ ДРУРИ, РАССМАТРИВАЮТСЯ МЫТАРСТВА ДУШИ В ЭТОМ МИРЕ И ЕЕ ВОЗВЕЛИЧЕНИЕ В МИРЕ ИНОМ

ВСТУПЛЕНИЕ ОТ ГЕРОЛЬДА* И ВЕСТНИКА ЭТОГО СТРАНСТВИЯ

ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА

КОММЕНТАРИИ