Джейн Лителл

Отнять всё

Моей героической маме – Маргарет Лителл Кларк

Jane Lythell

THE LIE OF YOU

© Jane Lythell, 2014

© Школа перевода В. Баканова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Джейн Лителл – известный английский телепродюсер. Дебютный роман «Отнять всё» стал настоящим прорывом в жанре психологического триллера. За первой книгой последовала вторая, закрепившая положение писательницы в литературном мире, а в этом году она планирует выпустить и третью.

Потрясающий роман о зависти, соперничестве, любви и обмане!

«Diva»

Роман, который по напряженности сюжета, по яркости и достоверности характеров может конкурировать с «Исчезнувшей» и «Девушкой в поезде».

«The Scotsman»

Хейя

Апрель

Кэти думает, что у нее есть все: работа, ребенок, друзья и – он. Зато у нее нет моей целеустремленности. Она как раскрытая книга, никаких тайн. Сама не знает о своих темных сторонах. О чужих тоже. И верит в человеческую порядочность.

Когда ее сделали редактором, я позвонила ей домой, попросила о встрече. Сказала, что хочу обсудить мое назначение. Она чуть было не согласилась, но в последнюю минуту передумала.

– Давай вместе пообедаем, когда я выйду на работу, в первую же неделю, ладно, Хейя? А пока мне нужно побыть дома.

На собеседовании я объяснила ей, как правильно произносится мое имя, и теперь она без конца его вставляет куда надо и куда не надо. Это действует мне на нервы.

Я проявила настойчивость, сказала, что хочу встретиться как можно быстрее. Меня приглашают на хорошие вакансии, и если она ценит мою работу в журнале…

Она колебалась: не любит отказывать; тут захныкал ребенок – и дело было решено.

– Извини, Хейя, придется отложить, пока не выйду на работу. Мне пора. До встречи – и спасибо за звонок.

В первый день Кэти пришла в оранжевой шелковой блузке, серой строгой юбке и дорогих черно-бронзовых туфлях. Юбка обтягивала живот, да и грудь слегка выпирала. Фигура после родов еще не восстановилась. Волосы у нее черные, густые, волнистые, брови широкие и темные.

Все сотрудники отдела – Лора, Карен, Тим и Стефани – тут же столпились вокруг Кэти. Стали говорить, как ей рады, как она прекрасно выглядит. Она отнюдь не красива, даже не хорошенькая. Кожа у нее неплохая, с румянцем. Глаза карие, миндалевидные. Но мимика слишком выразительная, ни секунды покоя. На нее устаешь смотреть.

Все утро Кэти просидела у Парра, издателя журнала, за стеклянной перегородкой. Потом собрала нас на совещание. Нас всего шестеро, включая ее помощницу Аишу.

Говорила о том, как собирается развивать журнал. Подавшись в кресле вперед, стала спрашивать наше мнение. Она, видите ли, полагается на взаимодействие и управление методом поощрения. Все высказывались, я молчала. Она и не подумала отозвать меня в сторону и договориться о встрече.

* * *

На второй день Кэти подошла к моему столу – сама приветливость и обходительность.

– Хейя, по поводу нашего обеда. В пятницу сможешь?

Я сказала, что мне удобнее в среду. В среду не могла она, и я согласилась на пятницу. Других вариантов у меня не было. Уходить из журнала я не собираюсь. Только здесь я могу видеть ее каждый день.

Кэти

Апрель

Сегодня за обедом, сидя напротив Хейи, я с аппетитом поедала утопающие в соусе спагетти с моллюсками. Удовольствие запретное, потому что чеснок из соуса вечером окажется в моем молоке.

Хейя заказала запеченного морского карася с фенхелем – такое блюдо можно есть, не боясь забрызгаться. А Хейя как раз была в синей льняной блузке и роскошном кремовом жакете. Волосы она заплетает прямой французской косой, и эта прическа придает ей горделиво-неприступный вид. У нее высокие красивые скулы. Волосы золотисто-пепельные; я бы на ее месте подстриглась под мальчика – ей такая стрижка очень пойдет.

Болтали о текущих делах.

Хейя наверняка чего-то хотела. Ведь не просто так она попросила о встрече, буквально настояла. Сама же, однако, казалась рассеянной, смотрела по сторонам, словно слушать меня ей было неинтересно, и это сбивало с толку. Потом принесли кофе, и я подумала: «Ну и хорошо, что не заводит серьезных разговоров. Может, она просто хотела возобновить контакты после долгого перерыва?»

Хейя заказала зеленый чай – очень заботится о своем здоровье, даже приняла с чаем две капсулы пищевой добавки.

И вдруг пустилась убеждать меня, что ее следует назначить моим заместителем. Говорила своим обычным официальным тоном. Английский у нее отличный, но чересчур правильный, сразу видно: язык не родной.

– Пока тебя не было, я писала статьи для всех разделов, – заявила она.

Теперь рассеянность одолела меня.

За соседним столом сварливо препирались двое. Мужчина, скрестив на груди руки, свирепо таращился на пустую тарелку из-под пудинга, вымазанную малиновым сиропом. Женщина нервно комкала салфетку; лицо и шея у нее пошли красными пятнами. Официант, прежде чем подать им счет, помедлил. Наверное, ему подобные сцены не в диковинку, ведь несчастливых пар так много…

Хейя заканчивала свою речь.

– Я практически выполняла обязанности заместителя редактора, пока ты была в отпуске, и теперь мне хотелось бы большего.

– Хейя, ты проделала большую работу, и я тебе очень благодарна. Но коллектив у нас маленький, и журналу просто не нужен заместитель редактора. Да и Филип не согласится.

Зачем, спрашивается, я приплела Филипа, нашего шефа? Не могла разве твердо сказать «нет»? Хейя в журнале совсем недолго, а продвигать так быстро не принято.

Враждующая пара принялась оплачивать счет. Мужчина небрежно швырнул на стол банковскую карточку, а женщина, поджав губы, демонстративно перебирала бумажки и монеты, отсчитывая ровно половину платы за обед.

Хейя подалась вперед, вся трепеща от бурлившей в ней энергии.

– Ребенок требует времени, и я подумала, что помощь тебе не повредит.

– Это не проблема, – бросила я. – Команда у нас дружная, и каждый знает свое дело.

Почему-то мое сердце сильно колотилось.

* * *

К вечеру мне стало тревожно. Хейя словно напророчила. Для чего мне играться в редактора, сидеть в этом прозрачном кабинете с кучей бумаг на столе? Зачем я вообще согласилась на повышение?

Очень хотелось пойти домой и взять на руки Билли. Казалось, нас по-прежнему связывает невидимая пуповина; тянет меня домой, к его сладко пахнущей головке, к чмокающему ротику… Я еще кормила грудью. Достав из сумки фотографию, я долго смотрела на его мордашку, затем, отложив снимок, вернулась к делам.

Ко мне заглянула Карен, наш менеджер, села за переговорный стол и как-то странно на меня посмотрела. Потом вошла Аиша, моя помощница, и спросила:

– Чем это ты облилась?

Я опустила глаза: на блузке расплылись два темных круга – молоко просочилось.

Хейя

Апрель

У меня темно-зеленый кабриолет со светлыми кожаными сиденьями, и мне он очень нравится. Побаловала себя.

Кэти ушла с работы раньше меня.

По дороге к машине я вспоминаю, как прошел обед. С какой неприличной жадностью она набросилась на спагетти. Слишком любит поесть. Если не начнет за собой следить, с возрастом ее разнесет. И сосредоточиться ей трудно. Раньше она была собранней.

Дверь у автомобиля тяжелая, но благодаря отличной сборке открывается легко и плавно. Я проскальзываю внутрь, закрываюсь, включаю плеер. Я прослушиваю всех исполнителей четырех рахманиновских концертов для фортепиано, ищу самые качественные записи каждого. Лучший вариант третьего концерта – в исполнении Марты Аргерих в Берлине в 1982 году. Она передает все темные глубины и все неистовство рахманиновской музыки.

Еду домой по мосту Ватерлоо. Люблю смотреть на светящиеся дома, на их отражение в воде. Обожаю суровые мощные контуры Национального театра. В вопросах архитектуры британцы народ отсталый, и это произведение Ласдана[1] они раскритиковали. Они неправы: его творение переживет критиков.

Архитектура – самая важная вещь на свете. В домах мы проводим всю жизнь: в них мы рождаемся, растем, любим, в них работаем и размышляем – и умираем обычно в них. Мы умираем, а дома остаются. Они могут болеть, как и мы, но только если архитектор был ленив, или глуп, или скуп. Великим зданиям дана долгая и славная жизнь.

* * *

Сегодня придет Роберт, мой любовник. Секс необходим, он способствует здоровому сну. Никогда не разрешаю Роберту оставаться на ночь. Для него это один из моих капризов, которым он согласен потакать. Роберт очень сексуальный. Мне кажется, его заводит сама мысль, что он приходит ко мне именно для секса, а потом должен уйти. Перед уходом он никогда не моется, просто одевается и уходит. Говорит, что ему нравится ощущать на себе мой запах, когда он приходит домой.

Роберт – американец и недавно выучился на психоаналитика. Не могу представить себя в качестве его пациентки. Он слишком искренний. Любит нравиться людям и не сможет, по-моему, достичь той степени равнодушия, которая нужна выдающемуся специалисту. В профессию он пришел поздно. По его словам, возраст для психоаналитика – преимущество. Чем старше, тем лучше. Можно работать хоть в восемьдесят лет. Он и не представляет, как больно мне было это слышать. Кожа у него с оспинами, губы полные. В первую очередь замечаешь его глаза – карие, с густыми, как у ребенка, ресницами. Роберт всегда старается меня разговорить, хотя и не напрямую. Он редко задает прямые вопросы. Нет, он скажет, например: «Когда я упомянул о смерти своего отца, ты загрустила». И ждет, пока я нарушу повисшее в воздухе напряженное молчание. Ждет от меня откровений, а я молчу. В самом начале наших отношений, раздосадованный моей скрытностью, он спросил, не подвергалась ли я психоанализу.

– Нет, а что?

– Ты всегда слушаешь с таким видом, словно пытаешься интерпретировать мои слова.

– Все так делают. Отфильтровывают информацию, разве нет?

– Так делают люди, которые долго подвергались психоанализу и привыкли все интерпретировать, словно наши переживания – это код, и его нужно расшифровать.

– Никогда не ходила к психоаналитику.

Я сказала неправду. Когда моя депрессия стала невыносимой, я вышла на очень известного психоаналитика Арво Талвела. К нему записывались на два года вперед, и с улицы попасть на прием было нереально. Я ему написала в конфиденциальном порядке, объяснила свое положение, и он сразу согласился меня принять – позвал к себе в клинику в центре Хельсинки. Похоже, слава имеет некоторые преимущества. Когда я пришла, он открыл дверь и жестом пригласил меня войти. Лицо у него было умное и безжалостное. Серые глаза внимательно меня изучали.

– Пожалуйста, садитесь, Хейя.

Я оглядела комнату: большие красивые окна, книги от пола до потолка, дорогой ковер и кушетка, у изголовья – стул.

– Значит, вы не уложите меня на кушетку? – воинственно спросила я.

– У меня люди ложатся на кушетку, когда сами захотят.

– Я – никогда не захочу!

Стоя посреди комнаты, я смотрела на прекрасную вазу голубого стекла. Доктор проследил за моим взглядом и понял, до чего мне хочется взять ее и стукнуть об пол, чтобы она разлетелась вдребезги. Мною владела ярость.

Мы сражались несколько месяцев, а потом я его полюбила. Это было не то, что психоаналитики называют переносом; это была любовь.

* * *

В Великую пятницу Роберт купил нам билеты на «Страсти по Матфею» в церковь Святого Георгия на Ганновер-сквер. Он заехал за мной и отвез в церковь. У дверей собралась очередь. Английский средний класс: сплошные чиновники, библиотекари и присяжные поверенные. Мы были чуть ли не самыми молодыми.

Двери распахнулись, и Роберт повел меня к отгороженным местам на галерее. Кресла показались мне не слишком удобными, а ведь оратория длится около трех часов. Музыканты настраивали инструменты; затем шум стих, и появился почтенный седовласый каноник, следом за ним шел дирижер.

Каноник поднялся на кафедру и попросил всех выключить телефоны и не аплодировать, потому что это не только представление, но и церковная служба. Сев, он почти скрылся за высокими резными стенками кафедры. Тяжелая черная риза с золотым шитьем будто прижимала его к земле.

Сквозь прозрачные стекла высоких сводчатых окон лился солнечный свет. Я любовалась тенями от оконных переплетов, ползущими по каменным аркам. Исполнитель партии Христа был великолепен. Голос – незабываемый. А вот сопрано мне показалось резковатым.

Через два часа был перерыв, и я с радостью поднялась. Мы пошли в машину Роберта, и он достал сэндвичи с лососем, шампанское и два бокала. Откупорил бутылку, налил мне.

– Ты обо всем позаботился, – сказала я. – Спасибо. А ты веришь во все это?

– Ты о чем?

– О воскресении, о спасении, загробной жизни.

Он жевал сэндвич.

– Не верю. Религия – свидетельство человеческого тщеславия.

– Тщеславия?

– Мы не в силах понять всего, а абсолютная уверенность предстоящей смерти не дает нам чувствовать себя царями мироздания.

– То есть смерть – великий уравнитель?

– Великий усмиритель.

– Меня это не усмиряет.

– Тот, кого ты любила, умер? – спросил он ласково, но глаза блеснули любопытством.

– Двоюродная бабушка, давным-давно.

– Ты ее очень любила?

– Да, любила. Таня была удивительная. Она была прекрасной певицей.

Он кивнул, ожидая новых подробностей. Я смотрела в окно.

– Она исполняла эту арию и пользовалась большим успехом. Таня говорила, что у меня тоже хороший голос, и обещала научить петь. Она всегда была со мной терпелива…

– Так она умерла довольно молодой?

– Да, совсем еще молодой.

Вторая часть длилась дольше, чем я ожидала. Перед продолжением оратории каноник произнес великопятничную проповедь. Удивительно, что Роберту нравится такая музыка. Я-то с детства много просиживала на больших музыкальных представлениях. Слышала однажды и Танино исполнение – она очень красиво пела в этой оратории. Я не ожидала, что Роберту так сильно понравится. Наконец прозвучали последние слова.

Каноник попросил нас встать и спеть гимн, и на этом все кончилось. У выхода я взяла Роберта под руку. Похоже, ему это доставило удовольствие. Мы двинулись вниз по каменным ступеням навстречу вечерней прохладе.

Кэти

Май

Я на работе уже три недели. Устаю смертельно; такое впечатление, будто мир отгородился от меня какой-то оболочкой – мягкой и плотной, и мне никак ее не преодолеть. Я как-то читала статью про одну энергичную даму из Нью-Йорка, которая через две недели после рождения первенца вышла на работу и просто из кожи лезла, побивая все рекорды производительности. Неужели такое бывает?

Почему я вообще пошла на повышение? Потому что наш журнал – самое престижное в Британии издание об архитектуре, и потому что Филип Парр пригласил меня домой и дал понять, что если я согласна, должность практически за мной. Только, я уверена, он представлял меня той, прежней Кэти. Я тогда сказала себе – ты об этом столько лет мечтала, если не воспользуешься шансом, будешь потом жалеть. Я даже не подумала, как трудно работать на всю катушку, когда у тебя маленький ребенок.

Кое-как я протянула день в редакции. Вечером, когда Билли уснул, я клевала носом над супом и салатом, Маркус сказал:

– Иди ложись, ты еле живая. Я сам уберу.

Благодарная, я вытянулась на нашей огромной кровати, радуясь перспективе наконец отключиться… и проспала часов пять с половиной – самый долгий непрерывный сон за последние месяцы. Не знаю, почему я проснулась. Маркус лежал спиной ко мне и крепко спал. Я обняла его. Грудь у него поросла шелковистыми волосками, живот – совершенно плоский. Маркус пошевелился, но не проснулся. Электронные часы показывали два пятьдесят семь. Я встала и пошла проверить Билли. Несколько дней назад мы устроили его в отдельной комнате, и я все никак не привыкну. Комнатка уютная, самая светлая в квартире.

Мы живем неподалеку от Бейкер-стрит, в доме постройки тридцатых годов. Такой старомодный дом, с длинными коридорами на площадках, в комнатах полно лишних углов, и, хотя потолки довольно высокие, квартира не слишком светлая, кто-то, пожалуй, сказал бы – мрачная. Никак не соответствует представлениям современных архитекторов о жилище нового типа. Тетя Дженни, сестра моего отца, прожила здесь лет двадцать, а потом уехала в Корнуолл и передала мне аренду и бо́льшую часть мебели. Она мне этим очень помогла, можно сказать, вернула все на свои места. Мне негде было жить. Мы окончательно расстались с Эдди; он сделал очередную безрезультатную попытку бросить пить. Нужно было уносить от него ноги.

Пусть квартира и не очень, но я ее люблю, потому что мне здесь уютно и спокойно: толстые стены не пропускают уличных шумов.

Билли спал блаженным сном – на спине, раскинув ручки. У него славные толстые щечки – так и хочется зацеловать. Когда он родился, меня переполнила исцеляющая любовь, и я поняла: все наладится. Стоило взять его на руки, боязнь не справиться с ребенком сразу улетучилась.

* * *

С Маркусом мы познакомились на конференции архитекторов в Ньюкасле. Наша группа обсуждала реконструкцию зданий. Он четко и выразительно аргументировал свои взгляды. Ему явно не нравился руководитель нашей группы – именитый архитектор, за плечами которого была долгая и успешная реконструкция Ист-Энда. Он сколотил на этом целое состояние, и теперь у них с Маркусом разгорелся спор о социальной ответственности архитекторов. Маркус говорил, что цель архитектора – улучшить жизнь для возможно большего числа людей, а не только обеспеченных. Нельзя создавать гетто для бедных и гетто для богатых: сообщества должны быть смешанные. Он побеждал в споре, и большинство группы оказалось на его стороне. Председатель, видевший, как я строчу в блокноте, попросил меня подготовить отчет о дискуссии. Потом мы все пошли пить кофе – кроме Маркуса: он остался что-то писать. Через пятнадцать минут подошел ко мне и протянул листок, на котором с потрясающей ясностью и логикой изложил свои аргументы.

– Для вашего отчета, – пояснил он.

На него нельзя было не обратить внимания – широкое красивое лицо, выразительные синие глаза, тонкий прямой нос. Его записки, наверное, были некоей проверкой, которую, видимо, я прошла: после конференции он нашел меня и спросил:

– Можно я вам как-нибудь позвоню?

Первое свидание Маркус назначил в пабе под названием «Сын вдовы» – шумном и веселом местечке. Сам он жил неподалеку. Мы сидели в уголке у окна, и Маркус кивнул в сторону бара:

– Смотрите. Видите вон те булочки с крестом?[2]

С потолочной балки свисало множество булочек на разных стадиях свежести и окаменелости. Некоторые были пышные и блестящие, другие сморщились и усохли. Всего их там висело больше сотни.

– Каждый год добавляется одна булочка, – сказал Маркус.

– Как удивительно…

– Традиция. У первой владелицы паба, бедной вдовы, единственный сын ушел в море, и его ждали к Пасхе. Она оставила ему одну булочку, но его все не было. Вдова ждала, ждала, а он так и не вернулся. Она не смирилась с его гибелью, и каждый год пекла булочки и одну оставляла ему. Думала, пока она их печет, есть надежда, что сын вернется. Со временем их накопилось много.

– Трогательная история.

– Да. Когда вдова умерла, новые хозяева не стали нарушать обычай. Каждый год в Великую пятницу какой-нибудь моряк подвешивает очередную булочку.

– А они тут не плесневеют?

– Как ни странно, нет. Видимо, из-за специй – только темнеют и черствеют.

* * *

Во второй раз Маркус устроил мне экскурсию – показывал свои любимые здания в Ист-Энде. Ему нравятся промышленные постройки, те, которые возводят с конкретной целью: пакгаузы, типографии, зернохранилища. Теперь их превратили в дорогие жилые дома. Маркус с удовольствием разглядывал вместе со мной викторианскую кирпичную кладку, облицовочную плитку и замечательные трубы.

После трехчасовой прогулки и разговоров мы опять зашли в паб, уже другой. Меня покорила неподдельная любовь Маркуса к зданиям. И еще ему очень шли черная кожаная куртка и джинсы. В пабе мы сидели рядом, наши бедра соприкасались. В такую минуту – когда впервые касаешься человека, который тебе нравится, – всегда испытываешь волнение и смущение. И радуешься. Вечер пролетел быстро.

Маркус, видимо, проводил много времени в одиночестве, работал у себя в квартире – просторной и практически пустой, – или гулял вдоль канала. Он вырос в Хельсинки, и в Лондоне у него почти не было друзей. Думаю, я несколько скрашивала его существование. А сама я, после постоянных взлетов и падений с Эдди, с Маркусом чувствовала себя спокойно, и мы стали встречаться.

* * *

Через полгода после нашего знакомства я забеременела. Это в мои планы не входило, и я пребывала в шоке. Маркуса новость тоже ошеломила, причем настолько, что я провела еще один тест. В то субботнее утро он явился небритый и вообще выглядел так, словно всю ночь не спал. Я купила тест подороже, чтобы не сомневаться. Пока мы ждали результата, я приготовила кофе. Через десять минут позвала Маркуса в ванную и показала пробирку, на дне которой темнел красный круг – знак положительного результата. В ванной у меня прохладно; не оттого ли Маркус дрожал?

– И как теперь быть? – спросил он наконец.

– Нам нужно время, чтобы все обдумать. Сейчас мы оба растеряны.

– Но ты сама как к этому относишься?

– Ну… я рада, что вообще могу забеременеть, и немного испугана, потому что это случилось. А ты?

– Я сражен. Не ожидал…

Мы пошли на кухню и сели за стол. Меня охватило чувство вины.

– Еще кофе?

– Да, пожалуйста.

На кухне у меня уютно. Я бы там весь день просидела – за выскобленным добела старым деревянным столом.

Я ополоснула кофеварку, но тут Маркус поднялся.

– Я сам сделаю, – сказал он.

– Господи, да рано еще меня опекать!

– Я просто хотел приготовить покрепче…

Увидев пакет с покупным молотым кофе, он нахмурился и стал ложкой насыпать его в кофеварку и утрамбовывать.

– Значит, ты намерена рожать? – спокойно спросил он.

– Почему ты так решил?

– Ну, это твое замечание, что тебя еще рано опекать…

– А.

Когда он ушел, я медленно бродила по комнатам и смотрела на все совершенно новыми глазами.

Удивительно все обернулось. Эта квартира была лишь моим убежищем, моей тихой гаванью, а теперь станет отличным домом для моего малыша – просторная, старомодная, уютная. Я вдруг поняла: хочу ребенка. Родителям сразу говорить ни к чему, буду несколько недель тихо лелеять эту мысль, пока не свыкнусь.

У Маркуса есть какая-то пуританская жилка, он старается обходиться лишь самым необходимым. Вообще, хороший кофе – чуть ли не единственная роскошь, которую он себе позволяет. Через пару месяцев после того, как мы решили оставить ребенка, он переехал ко мне, и я увидела, как мало у него вещей. Там, в Ист-Энде, он, наверное, жил как монах в келье. Вот его имущество: древний «Сааб», хороший чертежный стол, тумба для чертежей, множество коробок с книгами, снаряжение для дайвинга и несколько рубашек – прекрасного качества, но отнюдь не новых.

Во время моей беременности мы отлично ладили. Мало куда ходили. Маркус работал над проектом и говорил, что нам нужен покой, а я радовалась обретенной семейной идиллии. Эдди, если сидел дома два вечера подряд, начинал мучиться от клаустрофобии Тащил меня куда-нибудь, где собираются его приятели и где он станет душой общества. Слишком часто мы возвращались домой поздно и навеселе. Теперь моя жизнь совершенно изменилась. Во время беременности я алкоголя в рот не брала, научилась готовить здоровую пищу и радовалась.

* * *

Когда я была на шестом месяце, мы с Маркусом отправились отдохнуть на мыс Портленд, в Дорсете. Наверное, это были самые счастливые наши дни, хотя и провели мы их в унылом, продуваемом насквозь месте. Я заметила, что Маркус вообще любит суровые прибрежные ландшафты – мыс Портленд, Спурн, Селси… Он не терпит ничего слишком живописного, приторного. И вот он возил меня, уроженку Англии, по таким местам, куда мне и в голову не пришло бы поехать. Мы остановились в деревне Саутвелл, ночевали и завтракали в гостинице, а в первый день пошли вдоль берега к мысу Портленд. Было прекрасное июньское утро, дул легкий бриз; я чувствовала себя отлично, беременность протекала хорошо. По дороге нам попалась кондитерская лавочка. На витрине рядами выстроились стеклянные банки под старину, наполненные конфетами.

– Давай купим, – предложила я.

– Противные какие.

– А на вкус – жидкость для снятия лака.

Маркус рассмеялся и попросил у продавщицы разноцветных леденцов, которые она и насыпала в маленький бумажный пакетик.

– Ваша жена легко родит, – сказала она вдруг.

– Правда?

– Я раньше была акушеркой. У вашей жены большие стопы, а такие женщины всегда легко рожают.

– Спасибо.

Этот комплимент нас развеселил. Мы шли вдоль берега к маяку – сверкающей белой башне, опоясанной посередине красной полосой. Кругом обнаженные слои известняка, которые летом украшают трава и розовые цветы. Деревья почти не попадались. Мы сели на траву, и я принялась за леденцы.

– Как хорошо… – произнес Маркус.

– Сейчас, когда солнышко, здесь отлично, а зимой будет ужасно мрачно. Хоть бы одно деревце.

– Что мне нравится – здесь только небо и море, и почти никаких следов человека, если не считать каменоломен. – Он указал на выступающий из моря искусственный утес. – Вот тоже результат добычи камня. На нем выбиты ступени, и можно взобраться на вершину. Местные ребятишки прыгают с него в воду.

– Такая высота! А как ты нашел это место?

– Через клуб дайвинга. Здесь отличные места для ныряния – морские пещеры. Если ты не устала, можем дойти и посмотреть.

– Я полна сил!

Маркус помог мне подняться, и мы пошли смотреть на пещеры среди утесов. Он заботливо поддерживал меня за руку: дорога была не слишком ровная.

Пещеры оказались огромные, гулкие. В воде колыхались зеленые массы водорослей, от них исходил явственный запах гниения. Мы сели перед пещерами, и Маркус, совершенно счастливый, стал кидать в воду голыши.

– Мечтаю когда-нибудь построить дом у моря, – поделился мыслями он.

Ночью я сказала, что у больших стоп есть, как выясняется, и плюсы. И мы смеялись, лежа в комковатой гостиничной постели; я прижималась к Маркусу животом и грела о него свои большие стопы.

* * *

На следующее утро я проснулась в половине седьмого. Маркус, голый, стоял у окна, выходящего на море. Я лежала расслабленная и счастливая, любовалась его широкими плечами и стройными бедрами. Он смотрел в окно, и лицо у него было словно у ребенка, захваченного чем-то необычайным. Мне захотелось снова заняться любовью. Тут он обернулся и поймал мой взгляд.

– Не хотел тебя будить…

– Ты и не разбудил.

Я похлопала рядом с собой по постели, и Маркус, присев, стал ласково гладить мой живот.

– Тебе нужно больше спать. Я пойду прогуляюсь.

– А я любовалась твоей попкой.

Маркус рассмеялся.

– Держу пари, от женщин у тебя отбоя нет.

Он нагнулся и нежно меня поцеловал.

– Я однолюб. Отдыхай, я вернусь к завтраку.

Пока он торопливо одевался, я думала, что даже теперь, когда мы совершенно счастливы и спокойны, Маркус не желает говорить о прошлом, о том, кто у него был. И я понимала: лучше не давить.

Позже, за завтраком, я набралась смелости и предложила Маркусу переехать ко мне. И он согласился.

* * *

Женщина из кондитерской лавки ошиблась. Рожала я тридцать шесть часов – схватки были слабые. Наконец, чтобы не подвергать опасности ребенка, доктор сделал мне какой-то укол для стимуляции родовой деятельности. Головка у Билли была большая, я сильно порвалась, пришлось накладывать швы.

После рождения ребенка мой характер изменился, причем настолько, что я сама себя не узнавала. Раньше для меня на первом месте стояла карьера, я была очень честолюбива. Хотела непременно стать главным редактором, а в один прекрасный день, может, даже издавать собственный журнал. А после родов что-то ушло. Да, ушла моя решимость добиваться успеха, зато мне открылся новый мир – мир любви к моему ненаглядному сыночку.

Билли родился в октябре. Перед Новым годом Маркус предложил вместе посмотреть новогодний фейерверк. Билли не исполнилось и трех месяцев, и я так уставала, что вряд ли дождалась бы полуночи. Однако, по его мнению, это было важно – ведь мы впервые встречали Новый год вместе как семья. Я надела на Билли пушистую шапочку и теплый костюмчик и усадила его в детскую переноску, которую Маркус надел на себя. Мы пошли на автобусную остановку на Бейкер-стрит, чтобы поехать в Кларкенуэлл. Там устраивали большой фейерверк.

Пока мы ждали автобус, какой-то старичок на остановке уронил пакет. Внутри что-то разбилось, на тротуар высыпались продукты. Я присела, начала собирать. В пакете оказалась маленькая бутылочка виски – она-то и разбилась. Когда старик это увидел, у него на глазах выступили слезы. Наверное, он приготовил ее для праздничного стола. Я отдала ему пакет, а разбитую бутылку выбросила в урну.

Маркус, видя, в каком состоянии старик, как бы невзначай вынул из кармана двадцатифунтовую купюру и протянул ему со словами: «Позвольте вас угостить по случаю Нового года».

Старичок ужасно обрадовался, принялся благодарить, и тут подошел автобус. Я сидела рядом с мужем и сыном, довольная, что Маркус так поступил – это был прекрасный поступок. Иногда нужно напоминать себе, с каким замечательным человеком свела меня судьба. Мне казалось, я просто счастливица: мне так повезло в жизни…

Хейя

Май

Во время перерыва иногда я еду к ее дому. Мои коллеги придают большую важность совместным обедам. Крепко спаянный коллектив. Не люблю с ними ходить. Они отправляются в паб на Примроуз-Хилл или в душное и шумное кафе. Когда я только пришла в журнал, Стефани меня то и дело приглашала. Теперь все знают, что во время перерыва я люблю побыть одна.

От работы до дома Кэти меньше десяти минут. Она живет недалеко от Бейкер-стрит. Дом четырехэтажный, из красного кирпича, довольно ухоженный. Жилье респектабельное и уютное, но скучноватое. На улице днем тихо. Рядом стоматологическая клиника, то и дело входят и выходят пациенты. Иногда подъезжают машины – доставка товаров от «Хэрродса» или «Джона Льюиса».

Мне не сразу удалось вычислить их няню. Понаблюдав за домом несколько недель, я все же выяснила, как она выглядит. Молодая женщина, чуть за двадцать. Пару раз я видела, как она выходит из дома и везет в коляске Билли. Наверное, на прогулку или по магазинам.

Сегодня я просидела в машине совсем недолго, когда появилась няня вместе с малышом. Я решила пройтись следом. Вышла из машины, сунула деньги в автомат на стоянке и двинулась за няней. Она остановилась, чтобы положить сумку в сетку под коляской. Девица невысокая, грудастая. Одета в голубые джинсы, туго обтягивающие круглые бедра, белые кроссовки и светло-голубую майку с белыми пуговками. Она пересекла Мэрилебон-роуд и остановилась на «островке». Там я ее и догнала. Машины неслись в три ряда, дышать было нечем. Проехал мусорный самосвал, оставляя шлейф вони. Он зацепил ветку цветущего вишневого деревца и вызвал целый снегопад лепестков.

Няня склонилась к коляске.

– Ой, Билли, смотри, какая большая машина!

Свернув в боковую улочку, она устремилась прочь от магазинов. Может, там есть скверик? Я держалась в нескольких шагах.

Мы прошли мимо старой церкви и направились к жилому комплексу, состоявшему из четырех десятиэтажных корпусов вокруг покрытой высохшей травой площадки. Их явно давно не ремонтировали. На балконах сушилось белье. На всех этажах торчали направленные в небо черные и белые спутниковые антенны-тарелки. По краю площадки рыскал пес; побегав, он остановился и задрал лапу.

Так это сюда она шла? И зачем? Уверенно толкая коляску, девушка миновала покрытую граффити арку и оказалась рядом с маленькой детской площадкой с качелями и чугунной скамьей. Площадка пустовала. Я не хотела себя выдавать, ведь своих дел у меня тут быть не могло, и наблюдала издалека, стоя в тени.

Девушка села на скамью, достала сумку и привела коляску в горизонтальное положение. Подняла козырек, чтобы лицо Билли было в тени. Он уже спал.

Несколько минут она сидела, поглядывая по сторонам. Затем подошел молодой человек – наверное, вышел из какого-то корпуса. Девушка встала, они поцеловались. Он ущипнул ее за ягодицу. Она, хихикая, отпрянула. Оба сели. Девушка протянула ему сигарету, он взял. Парень был смуглый, темноволосый, небритый. Похож на грека. Казалось, он только что проснулся. Они курили и болтали.

Так вот как няня проводит время! Бегает на свидания к безработному дружку. Интересно, знает ли Кэти, что Билли в качестве ежедневной прогулки привозят в такое место? Вряд ли. Она из породы матерей-наседок. Наверняка запрещает курить в квартире и возле ребенка, требует соблюдения режима дня и правильного питания. Доверчивая. Совсем не знает жизни.

Пора было идти. Я вернулась к машине и поехала в офис. Припарковалась на служебной стоянке; рядом из своего здоровенного навороченного «Мерседеса» вылезал Филип Парр. Он подошел ко мне и, как обычно, окинул взглядом сверху вниз.

– Привет, Хейя, как жизнь?

– Спасибо, хорошо. А у тебя?

– Только что с презентации в Институте архитекторов. Они открывают новый веб-сайт, посвященный британским ратушам. Фотографии так себе.

– А кто снимал?

– Привлекали энтузиастов по всей стране – фотографировать местные ратуши. Очевидно, выставили общие требования к стилю, потому что все фотографии одинаково унылые.

Он придержал для меня дверь, и мы стали вместе подниматься по лестнице.

– Думаю, нам нужно это событие осветить, хотя материальчик и средненький. Порадуем архитекторов. Я поговорю с Кэти.

Наверху мы разошлись. Я пошла к себе, а он – к Кэти. Они с Аишей стояли в коридоре, и Кэти видела, что мы шли вместе. В присутствии Филипа она всегда нервничает.

Когда я села за стол, Стефани повернулась ко мне.

– Обед с начальством? – не устояла она.

– Сегодня – нет, – ответила я.

Пусть теперь гадают.

Кэти

Май

По утрам я обычно хожу через Риджентс-парк. Маркус подвозит меня до Грейт-Портленд-стрит и отправляется в Кларкенуэлл, а я пересекаю южную часть парка. Мне нравится его торжественный вид – фонтаны, клумбы… тихий оазис в центре Лондона. Из зоопарка порой доносятся странные, безумные крики птиц.

Редакция находится на Примроуз-Хилл, и весь путь занимает не больше получаса. Сегодня дул совершенно не весенний ветер, деревья размахивали ветками, как сумасшедшие. Я была без жакета; пришлось прибавить ходу, чтобы согреться. Впереди шел человек с мопсом и лабрадором. Лабрадор, благородного вида, с красивой головой, двигался размашистым шагом. Мопс, по контрасту забавный, так энергично перебирал коротенькими лапками, что казалось, он не идет, а скачет по дорожке. Я невольно улыбнулась. Наверное, некоторым из нас посчастливилось родиться лабрадорами, а другим приходится быть мопсами и прикладывать много усилий, чтобы не отставать.

Посреди аллеи я вдруг почувствовала, что у меня намокли трусики. Я села на скамейку, нагнулась, чуть раздвинув ноги, и, к своему ужасу, увидела на желтых брюках розоватое пятно. Я все еще кормила Билли, и месячных у меня не было – до сегодняшнего дня. Брюки из тонкого хлопка впитывают влагу мгновенно, и я хорошо представляла, что творится сзади. Я растерялась. Добежать до туалета в парке или добраться побыстрее до работы и там привести себя в порядок? Я решила идти дальше, прикрывая пятно сумкой. Сумка у меня из красной кожи; я словно несла сигнальный флажок. Мне было неловко и стыдно за тело, которое подвело меня.

По аллеям прогуливалась постоянная публика, владельцы собак привычно перекликались, а мне казалось, что все провожают меня взглядами. Последние несколько метров до редакции были очень долгими.

Я пронеслась мимо швейцара, пробежала по лестнице и устремилась прямиком в дамский туалет. Там никого не было. Я сняла брюки и начала смывать пятно холодной водой. Стало только хуже. Я едва не разрыдалась, чувствуя себя ребенком, которому не по силам взрослые дела. Хотелось запереться в кабинке, спрятаться от всех.

Потом я взяла себя в руки и быстро дошла до кабинета. На Аише был длинный черный кардиган. Я попросила отдать его мне и, как только надела, сразу почувствовала себя лучше. Я снова стала взрослой. Нужно было сходить в Хэмпстед – купить новые брюки, а потом зайти в душевую гимнастического зала и переодеться. Нам с Аишей пришлось пересмотреть расписание на утро.

Вечером я рассказала про этот случай Маркусу. Мы сидели на кухне; я готовила на ужин фаршированные перцы и выковыривала зернышки, застрявшие среди внутренних перегородок.

– Не понимаю, почему ты так разволновалась, – заметил он.

Я принялась объяснять:

– Это сродни тому стыду, который испытывает ребенок, когда в садике намочит штанишки. Напоказ выставляется нечто интимное.

– Если бы кто и заметил, то понял бы, что у тебя не вовремя начались месячные.

– Как ты не понимаешь? Ужасно неловко…

Чего я от него хотела? Сочувствия, наверное.

У него удивительные глаза – выразительные и чуть раскосые. Чистейшего синего цвета, словно вода в северных морях.

Он точил нож, изящными и точными движениями водя им по бруску. Маркус всегда и везде на своем месте; он и ножи точит так, что невозможно отвести взгляд. Я принялась чистить чеснок.

– Кто-то сегодня сказал, что Хейя – из нашей редакции – была одним из самых известных дикторов финского телевидения. Хейя Ванхейнен. Слышал о такой?

Маркус проверил остроту ножа на ногте.

– Да, она была ведущей новостей на главном канале.

– Ты никогда не говорил. Почему же она оттуда ушла? В смысле – после такой работы писать для журнала…

Он пожал плечами, поглощенный своим занятием.

– Хельсинки – город небольшой. Не каждого устроит.

– Никогда бы не подумала, что она могла работать телеведущей. Снежная королева.

– В Финляндии ею восхищались.

Я начистила слишком много чеснока – пришлось лишнее выбросить.

– Тем более странно… почему она ушла с такой работы. Я не понимаю, а ты?

Маркус выдвинул ящик и убрал брусок и ножи – каждый в свою ячейку.

Потом довольно резко бросил:

– Тебе не все равно?

– А почему мне должно быть все равно? Все-таки вместе работаем, – стала оправдываться я.

* * *

После моего возвращения на работу Маркус изменился. Нам уже не так легко вместе, и я иногда думаю – может, он хотел, чтобы я сидела дома, с Билли? Но когда я завела об этом разговор, он поддержал мое желание работать. Он стал каким-то отстраненным. Мы все больше молчим, и нарушить молчание все труднее. Мы уже не смеемся вместе, как бывало раньше. Я начинаю нервничать и болтаю, просто чтобы не молчать, а его это еще больше раздражает. На некоторые темы вообще наложен запрет. Маркус никогда не рассказывает о том, как жил в Финляндии, и я ничего не знаю о первых тридцати пяти годах его жизни. Мне ужасно интересно, но давить на него я не могу. Наверное, он в ссоре с родными, потому что никто не приехал на свадьбу.

Почему мы вообще поженились? Я этого не ждала, Маркус сам предложил пожениться – ради ребенка. Чтобы быть свободным, заявил он, нужно знать, какие общественные правила можно нарушать, а какие лучше соблюдать. Не очень-то романтичная причина для женитьбы. Мы просто зарегистрировали брак, к огорчению моей мамы, которая предпочла бы свадьбу в католической церкви со службой. Маркус никогда бы не согласился. Я была уже на большом сроке, и мы пригласили только самых близких друзей и родственников.

Приехали из Лиссабона мама с папой, присоединилась тетя Дженни, и я думала, что будут гости и со стороны жениха, – если не родители, то хоть кто-нибудь из братьев. Однако единственным гостем Маркуса был его товарищ по клубу дайвинга, с которым он познакомился уже в Лондоне. Интересно, он хотя бы сообщил родителям, что женится? Они ему совсем не писали, даже открыток не присылали. Когда я об этом заговорила, Маркус ловко сменил тему.

* * *

За ужином мы почти не разговаривали. Перцы были отличные, хотя и не мое коронное блюдо, но после его грубости в глазах у меня стояли слезы. Я понимала, что делаю из мухи слона. Просто день выдался тяжелый, а тут еще Маркус дал мне почувствовать себя дурой. Я собиралась рассказать ему про Билли – тот научился вставать на ножки, – но теперь совершенно не хотелось. А Маркус, как всегда, сидел с отрешенным видом.

Сразу после ужина он ушел к себе в кабинет. У тети Дженни это была столовая, только пользовалась она ею редко. Маркус, когда переехал, устроил там рабочий кабинет. Убрал старую мебель, содрал ковер и отшлифовал полы. Стены выкрасил в белый цвет, сделал книжные полки, поставил чертежный стол и тумбу для чертежей. Книг у него сотни; они выставлены на полках строго по одной линии. Получился очень симпатичный кабинет в минималистском стиле. У двери он поставил коричневое кожаное кресло, и иногда, пока он работает, я устраиваюсь в нем и читаю.

Сегодня Маркус, как обычно, сидел в круге света за своим наклонным столом. Я, уложив Билли, тоже пришла. Мне нравится смотреть, как Маркус работает. Он настоящий перфекционист. Я научилась его не отвлекать и просто сидела, правила корректуру и время от времени любовалась мужем. Он настолько концентрируется на работе, что вокруг него словно возникает силовое поле.

Хейя

Май

Кэти – человек привычки. Каждый день приходит на работу с маленьким пластиковым стаканчиком капучино. Красную кожаную сумку носит на плече. Я видела, как она вынимает ключи от офиса. У сумки два кармашка на молнии, и ключи она всегда кладет только в левый. Отперев свой кабинет, снимает сумку и ставит на нижнюю полку стеллажа, что возле стола. Потом, прихватив стаканчик, выходит к Аише, сидящей за столом рядом с кабинетом. Они смотрят расписание на день, потом Кэти обычно идет в наш отдел. Тут у нас теснятся пять столов, за которыми мы и сидим перед мониторами. По утрам она всегда доброжелательна… жизнерадостна – вот верное слово. Спрашивает, как мы справляемся, старается подбодрить.

Чем больше я за ней наблюдаю, тем больше узнаю.

Сегодня привычный распорядок нарушился. Кэти поднялась по лестнице без стаканчика в руках и устремилась в женский туалет. Несколько минут спустя вышла. Брюки у нее были мокрые и в пятнах, как будто она запачкала их кровью. Бочком она добралась до своего кабинета и суетливо отперла дверь. Я подошла ближе. Аиша заскочила в кабинет и прикрыла за собой дверь. Пару минут они оживленно что-то обсуждали, Кэти жестикулировала. Аиша сняла с себя длинный черный кардиган и отдала Кэти. Та надела его и тщательно застегнула. Вынула из сумки кошелек и бросила ее на обычное место на стеллаже.

Возвращаясь к себе, я услышала ее слова: «Постараюсь побыстрее. Большое спасибо, Аиша».

Она поспешила вниз, едва нам кивнув.

Это был мой шанс. Я подошла к Аише, которая разговаривала по телефону.

– Мне нужно взять «Кто есть кто».

– Конечно, – сказала она, прикрыв ладонью трубку. – Ты знаешь, где он у Кэти?

Я кивнула. Альманах «Кто есть кто» всегда стоит среди прочей справочной литературы на стеллаже возле стола. Я медленно вошла, нагнулась за книгой. Аише не было видно, что я делаю. Я потянулась к красной сумке, расстегнула левый кармашек, вынула ключи, застегнула, опустила ключи в карман своего жакета и вышла из кабинета с книгой в руках. Аиша все еще разговаривала.

Времени у меня было мало. Несколько минут я листала справочник. Затем встала, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Редакция находится на Примроуз-Хилл, и поблизости полно дорогих магазинов. Мне не хотелось заходить в ближайшую мастерскую, и я пошла дальше, к скобяной лавочке. Пришлось ждать: мужчина за прилавком вел долгую беседу с какой-то итальянкой. Чтобы не разволноваться, я сделала дыхательное упражнение. Наконец он освободился. Я вынула из кармана ключи.

– Мне весь комплект, пожалуйста. Можете сделать прямо сейчас?

Мастер потыкал в связку пальцем и обещал сделать за полчаса. Я колебалась. Кэти могла вернуться раньше. Тогда придется возвращать ключи потом. А ведь она может весь день просидеть на месте. Впрочем, даже если я не положу ключи на место, она подумает, что сама ошиблась. Ведь она явилась на работу в таком состоянии, что скорее обвинит себя.

Я отдала ключи, вышла, пересекла дорогу. Решила подождать в парке.

День был ветреный, деревья метались во все стороны. Я застегнула жакет. У меня замерзли и онемели пальцы. Мимо спешила молодая мамаша, с плачущим и брыкающимся ребенком в коляске. Лицо у матери было измученное. Ребенок вопил все громче. Казалось, женщина вот-вот не выдержит и отшлепает его, но она только сжала губы и ускорила шаг.

Прошла, ведя собаку, ухоженная дама лет шестидесяти. Собака была нечесаной пегой дворнягой, и я удивилась такому выбору. Видимо, эта дама любит животных. Пришла, наверное, в приют и выбрала самого простого пса, который больше всех натерпелся и которого никто другой не возьмет. А тот смотрел на спасительницу с обожанием, не веря такой удаче.

Я взглянула на часы. Еще пятнадцать минут, и пора идти.

Неподалеку поднимался на холм мужчина средних лет, толкая перед собой женщину в инвалидной коляске. На вершине он остановился, заботливо подоткнул укрывавший ей ноги плед. Пара обменялась парой слов. Женщина, немолодая, грустной не казалась. Мужчина двинулся дальше, стараясь катить коляску ровно и прикрывая ее от порывов ветра.

Когда мне было девять, умерла в возрасте сорока семи лет моя двоюродная бабушка Таня, младшая сестра моего дедушки. Он ее обожал. До того, как ее поразила болезнь – мышечная дистрофия, Таня была известной певицей. Ей пришлось бросить сцену на вершине славы. Эта болезнь оказалась наследственной. Мои предки очень высоко ценили себя и берегли чистоту крови. Редко вступали в брак с чужаками, потому что никто в их небольшом кругу не был достоин семьи Ванхейнен. Обычно они женились на двоюродных сестрах. И Тане пришлось расплачиваться за их спесь.

Голос у нее был исключительный; на Рождество она пела нам гимны и рождественские песенки. Позднее Таня переехала в дедушкин дом, и я помню, как она сидела в инвалидном кресле, всегда с книгой на коленях.

На похороны родители взяли и меня. В то утро отец вошел в комнату, где мы обычно завтракали, сел рядом со мной, погладил по голове.

– Хейя, девочка моя, Таня была особенным человеком, и дедушка ее сильно любил. Ему очень грустно, и я хочу, чтобы сегодня в церкви ты вела себя тихо.

– А почему она умерла?

– Она много лет болела.

– А почему врач ее не вылечил?

– Он пытался. И другие доктора пытались. Дедушка даже отправлял ее в Нью-Йорк, но ей не смогли помочь.

– Почему же?

– Некоторые болезни, милая, неизлечимы.

– Мне нравилось, как она пела.

Тут как раз вошел дедушка. Он нагнулся и поцеловал меня в щеку. В его глазах стояли слезы.

– Да, милая. Таня пела как ангел.

На похоронах мне было страшно. В церкви стоял роскошный гроб. Я знала, что в нем лежит моя бабушка Таня. Мне вспомнился один случай. Как-то летом мы жили у дедушки. Я пошла в сад и устроилась с книгой в густой высокой траве. Солнечные лучи дрожали на страницах, черные буквы ползли по бумаге, словно процессия муравьев. Стоял живой запах земли; вокруг все шелестело, поскрипывало. Я вынула из кармана глиняную мышку, погладила и решила устроить ей домик из блестящих травинок и оставить там мышку на ночь. Я знала, что когда уйду, травинки все равно расправятся.

Тут раздался шорох колес по дорожке. Бабушка Таня ехала прямо туда, где я пряталась. Колеса остановились у земляничной грядки, и я услышала плач. Лежа в траве, на животе, так что сердце билось о теплую землю, я призадумалась. Ведь бабушка – взрослая. Она не хотела бы, чтобы я видела, как она плачет, и если заметит меня, то рассердится. И я лежала, сколько могла. А она все плакала. Потом мне пришлось сесть, чтобы перевести дух, и она, увидев, как из травы вдруг поднимается моя голова, вначале испугалась, а потом робко улыбнулась и поманила меня к себе. Я подняла книгу и мышку и побрела к ней. Таня взяла мою свободную руку в холодные ладони, слегка пожала и сказала:

– Не бойся, Хейя, милая. Слезы иногда нужны. Из них вырастает новая жизнь.

* * *

После гимнов и речей четверо мужчин, и среди них мой отец, понесли на плечах гроб из церкви. Они двигались медленно и с трудом. «Зачем нести его на плечах? – подумала я. – Гораздо удобнее держать руками…»

Мы шли за ними через кладбище до выкопанной в земле ямы. Кучка свежевырытого грунта напоминала человека, накрытого одеялом. Дедушка бросил на крышку Таниного гроба горсть земли. По его лицу катились слезы.

* * *

Я вернулась в магазин, забрала свой новенький комплект ключей, и сил у меня прибавилось.

Вернуть ключи на место оказалось еще проще, чем взять. Аиша такая же доверчивая дурочка, как и Кэти.

* * *

Вечером пришел Роберт. Он ездил в Нью-Йорк, навестить мать и сестру. Войдя, он протянул мне черную коробку, перетянутую роскошной серебристой лентой.

– Увидев, не мог не купить, – сказал он.

Я бережно распаковала подарок. Обернутое в плотную рисовую бумагу, там лежало длинное кимоно из черного шелка. Я развернула его.

– Очаровательно!

– Купил в антикварной лавке. Ему восемьдесят лет. Надень – посмотрим, как оно тебе.

И он помог мне надеть его прямо поверх одежды. У кимоно был большой плотный пояс и широкие рукава.

– Какая прекрасная ткань, – восхитилась я, проводя по ним рукой.

– Тебе очень идет.

– Оно прекрасно. Спасибо большое, Роберт.

– Пожалуйста.

Он обнял меня и стал гладить сквозь ткань кимоно. Потом запустил руки под него. Поднял мою блузку и стал поглаживать бедра. Просунул язык между моих губ, а руку – между ног. Поводил там пальцем, горячо дыша, а потом, оторвавшись от моих губ, вложил его себе в рот. Сомкнул вокруг него полные мясистые губы и медленно вытащил, пристально глядя на меня. Мне неприятно, когда он так делает, хотя я ни разу ему об этом не говорила и своего отвращения не показывала.

Я часто думаю, что Роберт по-деловому подходит к нашей сексуальной жизни. Дарит мне дорогой подарок и ждет в ответ качественного секса. Я тоже его использую. Он хороший любовник, и после близости я хорошо сплю. Это на несколько часов отвлекает мой разум. Хотя по-настоящему никогда не волнует – так, как было с любимым человеком.

* * *

Следующие два дня во время перерыва я сидела в машине на ее улице. Внимательно разглядывала дом. Мне не терпелось наконец проверить ключи и попасть в ее квартиру. На третий день няня вышла из дома вместе с коляской. Направилась она, по всей видимости, туда же – в тот квартал, к своему приятелю.

Мне точно известно, где именно находится квартира Кэти. Третий этаж, с левой стороны. Первый ключ, от уличной двери, подошел отлично. Бесшумно проник в скважину и повернулся с приятным щелчком. Я толкнула тяжелую дверь. Холл оказался больше, чем я ожидала, – некогда роскошный, а теперь обветшалый. Потолки – высокие, грязновато-кремовые. Вдоль одной стены стоял длинный стол с мраморной столешницей, на которой валялась кучка писем. Вид у них был сиротливый: измятые, с загнутыми краями, они словно ждали людей, давно отсюда съехавших или умерших…

Глядя на свое отражение в огромном не слишком чистом зеркале, я в очередной раз почувствовала, насколько изменили меня депрессия и сеансы у Арво Талвелы. Нет, это совсем не то лицо, которое любил Маркус.

Железная решетчатая дверь лифта открывалась и закрывалась с лязгом. Нужно запомнить. Я поднялась на третий этаж. Второй ключ также подошел идеально. Нажав на ручку, я медленно открыла дверь, ведущую в длинный коридор. Увидела кирпичного цвета дорожку на паркетном полу, лампу с красным абажуром на круглом столике, дальше – несколько дверей.

За первой была гостиная. Меня удивила тяжелая старомодная мебель. Сплошь инкрустированный орех. Узорчатый диван, простая лампа под тускло-золотистым абажуром с бахромой. Что за странная квартира…

Никаких следов Маркуса. Потом я нашла комнату, которая могла быть только его кабинетом. Прямо напротив гостиной: белый бесстрастный интерьер, простой, строгий. Книги, с безукоризненной аккуратностью расставленные на отличных полках. Я их осмотрела. Некоторые он получил от меня. На верхней полке я заметила свой самый первый подарок – альбом со снимками Эрмитажа. Я вынула его, раскрыла. На форзаце моя дарственная надпись с росчерками. За книгу я по тем временам заплатила немало. Потом я вернула ее на полку: Маркус заметит, если она окажется не на месте.

В середине комнаты стоял его рабочий стол с чертежной лампой сбоку. Я потрогала стоящий у стола высокий табурет. Деревянный, приятный на ощупь. Увидев у стены тумбу для чертежей, я подумала, что там, наверное, лежит и план нашего дома, дома, который мы с ним хотели построить. Я опустилась перед тумбой на колени и выдвинула нижний ящик. Мне ли не знать Маркуса. Конечно, он хранит проекты в хронологическом порядке: самые старые – в нижнем ящике, последние – в верхнем.

Большие листы были уложены с особой тщательностью. В нижнем ящике их точно не меньше двадцати. Я очень осторожно их вынула. Отлично помню, с какой маниакальной аккуратностью Маркус обращается со своими работами. Тот чертеж лежал в самом низу. Сколько лет я его не видела… весь исчеркан пометками. Положив лист на стол, я смотрела на чертеж нашего дома. Дома, который Маркус хотел построить для нас у моря, работа молодого и дерзкого архитектора.

Потом я вошла в старомодно обставленную кухню. Кругом щели, углы, полно видавшей виды бытовой техники. У плиты я заметила целую полку кулинарных книг. На подоконнике стояла большая керамическая подставка с облезлыми деревянными ложками разных форм и размеров. На двери висели два фартука. Значит, она часто готовит.

Рядом с кухней обнаружилась небольшая комнатка – ее, как я заключила, кабинет. Маркус никогда бы не устроил такого беспорядка. На маленьком столике рядом с ноутбуком валялись вперемешку ручки и бумажки. На книжных полках теснились книги и стопки бумаг. Тут же стояла переполненная корзина для мусора. В этой комнатушке мог уместиться только один человек. У меня не было ни сил, ни времени просматривать ее бумаги. В другой раз.

Уже выходя из кабинета, я заметила на внутренней стороне двери пробковую панель, увешанную фотографиями Билли. Кэти снимала, как он растет, с первых дней его жизни. Один снимок сделали еще в больнице: Билли лежал в прозрачном пластиковом контейнере со специальным браслетиком на руке. Были его снимки в ванночке и один во время кормления. У Кэти вид сонно-довольный, блузка распахнута. Наверное, фотографировал Маркус. Сам он был только на одном снимке. Он лежал на ковре, а Билли, в одном подгузнике, – у него на животе. Головку малыш держал высоко – на шее сзади образовались складочки – и смотрел на Маркуса, а тот, прикрывая ему спинку рукой, морщился от смеха. Я отколола снимок и положила в карман.

Мое время подходило к концу. Я быстро огляделась, стараясь запомнить расположение остальных комнат для следующего визита. Заглянула в спальню – и тут громоздкая мебель. У Билли была своя комната с белой деревянной кроваткой и оранжевыми занавесками.

Не могу представить, что Маркус живет в подобной квартире. Не такого я ожидала. И ради Кэти он со всем этим мирится.

Скоро приду снова.

Кэти

Июнь

Я уже начинаю думать, что, родив ребенка, женщины сходят с ума. На прошлой неделе я как-то сидела за кухонным столом, пытаясь работать, и уснула, положив голову на клавиатуру ноутбука. Маркус, желая мне помочь, сам загрузил в стиральную машину детские вещи. Потом я проснулась с затекшей шеей и стала их вынимать.

– О господи!

– Что такое? – встревоженно спросил Маркус, заглядывая в кухню.

Вместе с беленькими маечками и комбинезончиками Билли он сунул в машину черные носки, и вся одежда стала грязно-серого цвета.

– Ты испортил все вещи. Все испортил!

Мной вдруг овладело совершенно непонятное отчаяние. Я сидела у стола и плакала над кучкой мокрой испорченной одежды. Маркус смотрел на меня, как на безумную.

– Ну извини! Я, наверное, их не заметил.

* * *

Маркус на два дня уехал в Дарем. Фирма, в которой он работает, участвует там в конкурсе, а он возглавляет проект. Городские власти организовали благотворительную лотерею и привлекли спонсоров, чтобы построить большой арт-центр с кинотеатром, кафе, галереей и книжным магазином, – и Маркусу очень нужен был этот заказ.

Я рассчитывала отлично провести два дня вдвоем с Билли, но мне вдруг стало одиноко и тревожно. В квартире что-то поскрипывало, вздыхало. Позвать бы Фиону, мою подругу, но она в Глазго, слишком далеко. Да, вот так станешь редактором – и сразу начинается одиночество. Отношения с коллегами меняются, приходится держаться обособленно. Хейе бы это больше подошло – она всегда сама по себе; я вообще ничего не знаю о ее личной жизни. Она никогда не ходит с другими в бар и обедает в одиночестве… Да, любопытно, – она, оказывается, была известной телеведущей, и странно, что она ушла с телевидения. Маркусу моего любопытства не понять, для него известность и слава ничего не значат.

* * *

Билли проснулся и захотел есть. Какое удивительное ощущение – держать его, сонного, тяжелого, прильнувшего к моей груди. Сначала личико у него было сосредоточенное, затем постепенно смягчилось, ручки и ножки расслабленно повисли.

Когда он уснул, я уложила его в кроватку и пошла в кабинет. На столе была куча бумаг, которые я собиралась просмотреть, но моя решимость разом испарилась. Я пошла в кабинет Маркуса, где всегда чистота и порядок. Достала книгу о Лиссабоне, – я купила ее на прошлой неделе, вдруг заскучав по родителям. Стала перелистывать и наткнулась на фото Вифлеемской башни – по-моему, один из лучших шедевров военной архитектуры. Как хороша и как не по-английски смотрится она под жарким солнцем Португалии… Тут же я прочла, что в 1983 году ЮНЕСКО объявила ее памятником Всемирного культурного наследия. А на следующем развороте было мое самое любимое здание – монастырь иеронимитов, тоже объект наследия ЮНЕСКО.

Мне вдруг пришло в голову, что наш журнал мог бы издать серию вкладышей-путеводителей, посвященных шедеврам архитектуры. Я понятия не имела, сколько их всего, и, вернувшись в кабинет, открыла ноутбук и нашла информацию. В списке оказалось девятьсот шестьдесят с чем-то объектов. Некоторые из них – природные: пещеры, вулканы, барьерные рифы. Плюс всемирно известные здания: Шартрский собор, Акрополь, исторический центр Сиены. Читая список, я даже разволновалась: если мы займемся только европейскими объектами, материала нам хватит на целый год.

Филипа я, конечно же, уговорю. Проект обойдется недешево – нужно будет посетить некоторые места, сфотографировать, а шеф, когда речь идет о тратах, готов биться до последнего. Он обязательно потребует бизнес-план… Зато статьи привлекут много рекламодателей. Воодушевившись, я взялась за наброски плана.

На кухне зазвонил телефон. Это был Маркус, очень веселый.

– Все прошло отлично. Кроме нас остался только один претендент, – сказал он.

– Как здорово! Поздравляю!

– Соперник, правда, сильный. Придется потрудиться.

– У вас все получится!

Я так за него радовалась! О своей идее решила пока не говорить, ведь это его торжество. Хотела сказать, как сильно соскучилась, но Маркус, наверное, звонил из гостиницы, рядом там люди…

– Какие у тебя планы?

– Пообедаем и будем обдумывать нашу стратегию.

– В гостинице?

– Нет, я тут по дороге видел индийский ресторан «Карри парадайз».

Я засмеялась.

– А завтра поброжу по городу. Мне нужно много фотографировать, поэтому останусь еще на ночь.

– Конечно. Я очень за тебя рада, Маркус.

* * *

В Соединенном Королевстве двадцать восемь объектов всемирного наследия. Среди них, как и следовало ожидать, такие как Стоунхендж, Адрианов вал, Кентерберийский собор, город Бат. Есть и менее известные, вроде промышленного ландшафта Блэнавона. В списке оказались Даремский замок и собор, и я увидела в этом хороший знак, – быть может, все еще наладится.

Мы с Маркусом пока только привыкаем к положению родителей и к совместной жизни. Ясно, что сначала трудно. Нужно вести себя спокойно, доброжелательно и никогда не паниковать, к чему я имею склонность.

Я продолжала стучать по клавиатуре, когда в домофон позвонили. На часах – десять. Кто бы это мог быть?

Я заглянула к Билли – не проснулся, – и нажала кнопку в прихожей. Медленно поднялся лифт, и двери со звоном раскрылись. Вышел Эдди.

– Эдди!

– Привет, Кей!

Он мигом обнял меня и поцеловал в губы.

– Я тут шел мимо… Кофе нальешь?

– Нельзя же вот так заявляться! А если бы Маркус был дома?

– Так его нет?

Я с неодобрением посмотрела на него. Эдди был не пьян, от него даже не пахло. Он щурил глаза и улыбался.

– Рад тебя видеть.

– Чашку кофе – и все. Я совершенно измотана, и по ночам я теперь сплю.

Он вошел вслед за мной на кухню и сел за стол. Я в замешательстве взялась варить кофе; господи, меня по-прежнему влечет к Эдди. Его темные кудри были, как всегда, растрепаны. Он явился прямо в рабочей одежде, лицо загорелое, в морщинках от солнца.

– Ну как ты? – спросил он.

– Совсем без сил. Никогда в жизни так не уставала. Тяжело и работать, и ребенком заниматься.

– Да ладно, крепись. У моей мамы нас пятеро было.

– Она, конечно, супер. Только вряд ли она еще и редактировала журнал! – резко заметила я.

– Верно.

Эдди обезоруживающе улыбнулся, и мое раздражение как рукой сняло. Он просто меня дразнил, как и раньше.

– Значит, семейная жизнь оказалась не сахар?

Я поставила перед ним чашку кофе.

– Так, хватит подкалывать. Расскажи лучше про себя. Как дела?

Его улыбка погасла. Он подался вперед.

– Скучаю по тебе.

– Ох, Эдди…

– Я не пью. Уже три месяца. Знаю, ты со мной натерпелась.

– Я не могла выносить этот бардак. Мне было плохо.

– Знаю.

– Ты мне не чужой. И всегда будешь… Но теперь у меня есть Билли.

Эдди поморщился.

– Я чертов дурень. Безнадежный случай.

Его самобичевание всегда меня разоружало. Уже не раз мы разыгрывали подобные сцены; мне следует быть тверже.

– Как на работе?

– Все нормально, скучать не приходится. У меня теперь есть помощник. Обучаю его.

– Здорово. Учитель ты прекрасный, – тепло сказала я.

Эдди – садовник от Бога; любой захудалый палисадник превратит в потрясающей красоты оазис. К сожалению, работа у него не постоянная.

– Ты такой крепкий раньше не варила… Я теперь еще и парковым дизайном занимаюсь.

– Хорошо. Тебе всегда это больше нравилось.

– Мне паршиво… – пробормотал он, склонившись над чашкой.

Я не ответила: сказать было нечего.

– Надеюсь, горячий финский парень тебя не обижает?

Он выжидательно смотрел на меня. Я не выдержала взгляда его зеленых глаз. Говорить с ним о Маркусе не стоило.

– Билли хочешь посмотреть?

Мы пошли в детскую и стали смотреть на моего сына.

– Чудный парень. Не пойми превратно, Кей, но твоего в нем ничего.

– Ты прав. Он вылитый Маркус.

Билли шевельнулся, ресницы у него дрогнули; малыш открыл глаза и протянул ко мне ручки. Я подняла его, теплого, сонного, и он начал хныкать.

– Давай я, – предложил Эдди.

Я отдала ему Билли, и он стал ходить с ним по комнате и тихонько баюкать, пока тот не уснул. Я видела его взгляд и испытывала ту же боль – сложись все иначе, это мог быть наш красавец-сын.

Эдди заботливо уложил его в кроватку и прикрыл одеялом.

– Где ты так научился?

– Часто нянчился с младшими.

Он загрустил. Наверное, понял, о чем я думаю.

Крепко обняв меня и чмокнув в шею, Эдди быстро ушел, а я стояла у двери, вспоминая наши лучшие времена. Когда-то я его любила. Много лет любила. Нам было очень хорошо. Помню тот давний вечер, когда я вернулась домой после первого дня в журнале, куда меня взяли писать очерки. Я так волновалась: наконец-то я вошла в журналистику! Эдди всю квартиру завалил цветами, приготовил мясо по-ирландски. Он повторял, что мной гордится, что знал – у меня получится.

Опомнившись, я запретила себе грезить о прошлом. Три месяца без алкоголя – а потом все начнется заново. Периоды трезвости у Эдди были недолгими.

Хейя

Июнь

Я слышала, как она говорила Аише, что Маркус уехал в Дарем. Значит, они с Билли остались вдвоем. Когда я приехала на ее улицу, уже стемнело.

Я вышла из машины и заняла удобное место для наблюдения за домом. Ключи были у меня в кармане.

В некоторых комнатах горел свет. По моим подсчетам – в кабинете Маркуса, в детской и на кухне. Сама она возилась на кухне. Потом я увидела в детской мужчину, который держал Билли на руках!

Стоило мужу на два дня уехать, как она привела приятеля! И он берет на руки ребенка! Я просто взбесилась. Было поздно, почти одиннадцать. Кто же это такой? Почему она позволяет ему держать Билли? Он отошел в глубь комнаты. Я приросла к месту и не сводила глаз с окна.

Через несколько минут отворилась тяжелая входная дверь, и мужчина вышел. Я двинулась за ним. Хотела хорошенько его рассмотреть. Кудрявый, одет в джинсы и простую клетчатую рубашку, на ногах – рабочие ботинки. У кассы метро на Бейкер-стрит он стал покупать билет, и тут я его разглядела. Около тридцати пяти, лицо обветренное – кто же он? Он стал спускаться, а я вернулась к машине.

На следующий вечер я оделась потеплее, хотя было не холодно. Я всегда мерзну. Надела белые кожаные сапоги на шнуровке с мягкой подошвой. Из дома вышла в одиннадцать и решила поехать на такси. Дошла вдоль реки до Блэкфрайарского моста. Река в этом году обмелела, на ржавых опорах моста виднеются зеленые прошлогодние следы от воды, на берегу обнажилась полоса гальки. Сколько раз долгими воскресными вечерами я стояла у окна и смотрела, как дети вместе с родителями открывают для себя этот новый пляжик, слушала их радостные возгласы при виде обломка глиняной трубки или старого корабельного гвоздя.

Из такси я вышла через улицу от ее дома. Последние две недели непрерывно дул сильный сухой ветер. С деревьев частично облетела молодая листва. Сегодня ветер стих, а на улицах остались листья. Серые листья, увядшие до срока, устилали мой путь. Это неправильно. Мертвые листья принадлежат ноябрю, а сейчас июнь.

Я дошла до ее дома и посмотрела на окна. Свет горел в двух: лампа за светло-оранжевыми занавесками – в комнате Билли, другая – в спальне. Через несколько минут свет в спальне погас. Нужно подождать хотя бы полчаса, чтобы она наверняка уснула. Я пошла в паб на углу Бейкер-стрит, взяла себе апельсинового сока. Пить его не стала.

Минуты убегали. Моей выдержке и силе духа предстояло большое испытание.

Я вернулась. Свет горел только в детской. На этот раз, помня о шумной двери лифта, я поднялась по лестнице. Из других квартир не доносилось ни звука. Дом – добротно построенный, с толстыми стенами и дверьми. У нее в спальне темно, значит, остается предположить, что она уснула. Открыв дверь в квартиру, я остановилась в прихожей и внимательно прислушалась. Было тихо. Из детской лился теплый свет. Именно его я и видела с улицы – ночник в форме большого желтого цветка. Мальчик спал в своей белой кроватке. Над ним покачивалась подвеска – серые чайки с оранжевыми клювами. Я наклонилась и несколько минут разглядывала Билли. Волосы у него светлые и густые. Маленький Маркус. Настоящее дитя севера.

Потом я осторожно прошла в их спальню. Глаза не сразу привыкли к темноте. Здесь витал запах ее духов, слабый, но стойкий. Постепенно я начала видеть. Окружающие предметы стали принимать форму и текстуру.

Прямо за дверью стоял комод, а на нем деревянная ваза, полная флакончиков и украшений. Кровать была двуспальная, огромная. Кэти спала с левого краю, на животе. На прикроватном столике лежала раскрытая книга, а рядом светились жуткими красными цифрами электронные часы.

Я старалась запомнить каждую деталь, чтобы потом, лежа в собственной постели в пяти милях отсюда, мысленно видеть, как проходит их жизнь. Когда я совсем подавлена, я представляю его вместе с ней – здесь, в пустоте ночной тьмы. Это придает мне решимости. Я могу действовать, могу строить планы. Мой разум на страже. Моя воля сильна.

Я подошла к изножью кровати. Лицо Кэти было повернуто к часам, одна рука лежала поверх лоскутного одеяла. Она спала в белой хлопковой сорочке – с кружевами вокруг горловины и на рукавах; подражание викторианскому стилю. Маркус такую не мог купить. Он не выносит подражаний ни в каком виде. На кровати лежала стопка детских салфеток. Я прихватила одну.

* * *

Мне было восемнадцать, когда я встретила Маркуса. Ему – девятнадцать. Мы учились на первом курсе Хельсинкского университета. Я изучала историю искусств, Маркус – архитектуру. Мы оба попали в киноклуб на просмотр «Невесты Франкенштейна». Такие клубные просмотры еженедельно проводились в зале биологии. Помещение было неудобное: сидели на жестких наклонных деревянных скамьях, упираясь локтями в узкие деревянные парты. На передней стене располагался большой экран. Каждый четверг какой-нибудь энтузиаст из киноклуба крутил нам классику на шестнадцатимиллиметровке – исцарапанной и потрескавшейся.

Началась «Невеста Франкенштейна». Громовые аккорды музыки и первые кадры: над зловещего вида домом, притулившимся на утесе, бушует страшная буря. У окна стоит молодой человек, одетый в романтическом стиле, и любуется грозой. Как раз когда он отвернулся от окна, кто-то подошел к моему ряду. Я люблю сидеть с краю и подвинулась очень неохотно. Пришедший шепотом поблагодарил, пристроил на парту огромную папку и сел.

В некоторых местах бо́льшая часть публики смеялась. Я не могла понять, над чем. В фильме было много жестокости, а монстр выглядел достойнее своих преследователей. Наконец пошли титры, и замигал резкий свет флуоресцентных ламп.

Я нагнулась за сумкой, и тут мой сосед сказал:

– Подходящее местечко, чтобы смотреть такое кино. Как по-твоему?

Вид у меня, наверное, был озадаченный.

– Здесь бы доктору Франкенштейну экспериментировать. – Он кивнул на диагностический стол и раковину для мытья рук.

– Да, пожалуй…

– Меня зовут Маркус. Можно я угощу тебя кофе?

– Хейя.

Мы пожали друг другу руки.

– Здесь есть где посидеть?

Мы побрели по ночной прохладе в кофейню, нашли столик в уголке. Я сняла перчатки. Даже в них у меня замерзли руки.

Маркус принес два кофе и бутерброды с ветчиной и сел, в упор глядя на меня. А я разглядывала свою фиолетовую с голубым юбку, натягивая ее на коленки.

– Сегодня снег пойдет. – Я положила в кофе сахар и грела о чашку пальцы, чувствуя себя полной дурой.

– Тебе кино понравилось?

– Да. Только грустное. Почему все смеялись? Там же нет ничего смешного.

– Были отдельные моменты.

– Мне понравился монстр, а вот его преследователи – нет. Беднягу отвергла даже невеста, которую создали специально для него. Его последняя надежда найти общий…

– И он уничтожил и ее, и себя – мы принадлежим смерти… Ты что, есть не хочешь?

– Нет, спасибо.

– Если тебе нравятся классические фильмы, то их каждую пятницу показывают по главному каналу.

– Не люблю смотреть кино по телевизору. Лучше на экране.

– Я так и думал, что ты девушка разборчивая.

– Почему же?

– Вижу, как ты заплетаешь волосы…

С того вечера мы были вместе девять лет.

* * *

Я еще раз окинула взглядом захламленную комнатушку: чтобы все просмотреть, понадобится время. Расхаживая здесь, по ее дому, я чувствовала, как у меня прибавляется сил. Я намного сильнее ее. Прежде чем уходить, я еще раз зашла в спальню. Она так и спала, и не проснулась, когда я подошла вплотную к кровати. Я смотрела, как поднимается и опускается ее грудь; ее лицо выглядело по-детски пухлым.

Кэти

Июнь

В то утро я собиралась изложить свои идеи насчет путеводителя Филипу Парру и Виктории. Она у нас руководит отделом рекламы и маркетинга. Носит обтягивающие костюмчики и заигрывает с Парром; не знаю, имеет ли она на него влияние. Он ведь известный ловелас. Впрочем, у нас с ней нормальные отношения. Я хорошо подготовилась и приехала пораньше. Парр заставил нас прождать у него под дверью десять минут, и я успела показать Виктории планшет с примерным макетом статьи о Сиене – текст и иллюстрация. Излагая свою идею ей, я ничуть не волновалась, но как только Филип позвал нас в кабинет, сердце у меня ушло в пятки, в горле пересохло. Он встал, не выходя из-за стола, указал нам на стоящие рядом стулья – шикарные и неудобные. Сам сел в вертящееся кресло, откинулся на спинку и дал мне десять минут.

Я протянула ему макет, над которым трудилась несколько часов.

– В Европе больше трехсот восьмидесяти объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО, и среди них есть величайшие шедевры архитектуры. Именно эти здания люди стремятся увидеть в заграничных поездках. Приятно, вернувшись домой, рассказывать, что посетил такое интересное место. Я предлагаю издавать простенький путеводитель, который поможет людям лучше понять и оценить эти здания. Информацию нужно подкрепить эффектным визуальным рядом. Часть фотографий закажем, другие возьмем из доступных источников. Дадим основные сведения по истории объекта и архитектурному стилю. Будем выпускать статьи на вкладках в течение года. Качество должно быть безупречное – тогда читатели будут собирать их и хранить.

Филип несколько минут разглядывал макет.

– Отличная мысль, Кэти, только это будет дорого стоить. Командировки, оплата гостиницы. Придется платить и за фотографии, и за статьи.

Такие возражения я предвидела.

– Можно привлечь местных фотографов. У меня есть связи по всей Европе, очень хорошие специалисты. А статьи напишут наши сотрудники, в качестве основной работы. Я составила примерный бюджет, и, думаю, доход от рекламы превысит затраты.

Я дала ему лист с расчетами и копию Виктории – следовало привлечь ее на свою сторону. Филип долго изучал листок. Когда он погружается в мысли, лицо у него вытягивается, а губы как-то неприятно сжимаются. Мне он никогда не нравился. Про таких говорят: «настоящий руководитель», подразумевая изворотливость и властность.

Молчание затянулось, и я начала на себя злиться. Вечно я слишком стараюсь. Незачем было усердствовать. Нужно вообще относиться ко всему спокойнее.

Наконец шеф положил бумагу на стол, но еще потянул время – обратился к Виктории:

– Что думаешь?

– Потенциал тут большой. В списке есть дивные места. Думаю, мы получим много рекламы. Ну и хранить такие журналы будут дольше. Я, наверное, смогу сделать привязку к какому-нибудь воскресному приложению. Конкурс – что-то типа «Выиграйте поездку в древний город Сиену».

– Посылать людей на каждый объект необязательно, – заметила я, надеясь окончательно его дожать. – Будем брать материал и из других источников.

– Что же, мысль хорошая. Нужно перепроверить цифры. В принципе я склонен согласиться. Сделай презентацию для заседания правления. Они захотят быть в курсе, и еще придется убеждать их по поводу затрат.

– Разумеется, Филип, с удовольствием все сделаю.

Шеф у нас прижимистый, и это была настоящая победа. Мы вышли вместе с Викторией.

– Отлично, Кэти, – сказала она. – Повезло твоей команде.

– Да, и хороших объектов много, на всех хватит. Спасибо тебе за поддержку; я действительно очень благодарна.

Остаток дня я пребывала в эйфории. Сообщить своим я пока не могла, ведь Филип еще не дал окончательного согласия, и мне не хотелось, чтобы преждевременная болтовня о путеводителе отпугнула удачу. Настроение у меня было отличное, и я решила всех угостить кофе с ванильными и клубничными пирожными из ближайшей кондитерской. И Викторию не забыла. Мы с Аишей сидели у меня в кабинете и наслаждались нежнейшими пирожными с масляным кремом. Я рассказала ей по секрету о нашем с Филипом разговоре.

Почти до вечера я делала наброски для проекта. Идеи шли косяками. Объектами в Португалии я решила заняться сама. Мы с Маркусом сможем отправиться в давно задуманное путешествие в Лиссабон, к моим родителям, и там я покажу ему свои заветные места.

* * *

Домой я пришла раньше Маркуса, и, услышав звук ключа, бросилась в прихожую. Мне не терпелось рассказать новости.

– Филип согласился! Дело пошло!

– Отлично!

Я ждала, что муж меня обнимет, но он не двинулся с места, и тогда я сама его обняла и предложила:

– Хочешь вина? Отметим…

– Не стоит, мне нужно поработать.

– Ну ладно, а я выпью.

Я пошла на кухню и, не переставая говорить, налила себе вина.

– Он согласился отработать только самые важные объекты. Пришлось пообещать, что для некоторых будем пользоваться архивными материалами, и выходит – победа не полная. Впрочем, когда приступим, кто знает…

– Ты разработала отличную концепцию.

– Спасибо. Я сама вздохнула с облегчением. – Я уже боялась, что иссякла. – Скоро начнем работу с португальскими объектами. У нас будет неделя в Лиссабоне! Такая радость…

Он положил руки мне на плечи, заглянул в лицо.

– Я не смогу поехать.

– Почему?

– Ты знаешь, почему. У меня куча работы с даремским проектом.

– Так это же всего пять дней! Покажу тебе мои любимые места. Пожалуйста, поехали!

– Не могу, Кэти. У меня ни минуты не будет. Ты отлично проведешь время, а родители посидят с Билли.

– Они хотят и с тобой получше познакомиться.

– Извини, придется подождать. Мне предстоит два месяца без передышки работать над проектом.

Маркус был прав. В конце концов, у меня своя карьера, а у него – своя. И все же я заплакала – словно ребенок, которого лишили вожделенного удовольствия. И не могла успокоиться. Стояла перед ним, а по щекам у меня текли слезы; я чувствовала себя дурой, понимая, что мой плач его только отталкивает.

– Это глупо, Кэти. Ты перетрудилась и устала. Тебе полезно будет съездить. Я бы тоже поехал, но не могу. А теперь мне пора садиться за чертежи.

Он пошел к себе, а я долго сидела на кухне и плакала. Потянувшись за салфеткой, я от волнения опрокинула хорошенький зеленый глазированный кувшинчик, который подарила мне на новоселье тетя Дженни.

Плакала я не только потому, что Маркус отказался ехать в Лиссабон, а потому, что было вообще жалко себя… Слишком много за короткий срок произошло событий: окончательный разрыв с Эдди, знакомство с Маркусом, беременность – и рождение моего дорогого мальчика. Конечно, я устала, однако куда больше меня ранило равнодушие Маркуса. Я любила его, мне хотелось, чтобы он был ко мне внимательнее – как во время моей беременности. Ведь связывали же нас какие-то чувства, и они не могли пройти бесследно.

Про мою идею с путеводителем только и сказал: «Отличная концепция!» Не захотел ни обнять меня, ни отпраздновать. Эдди повел бы себя иначе. Сгреб бы меня в объятия, потащил бы в паб отметить успех. И мы оба напились бы… хорошего тоже мало.

Я вдруг вспомнила, как пришла однажды с работы в нашу с ним квартиру, и в гостиной гремела музыка. Эдди валялся на диване и во весь голос вторил приемнику. При виде меня он расплылся в улыбке, и я сразу поняла, что он пьян. Одна рука у него была в крови. Я выключила радио.

– Что случилось?!

– Да этот гад обращался с девушкой как последняя сука, толкал. Ну я ему и врезал.

– У тебя рука…

Я пошла на кухню, отыскала в холодильнике пакет с заморозкой. Потом села на диван, прижала пакет к его разбитым пальцам. Он лишь поморщился – и снова запел. Меня раздирали противоречивые чувства. Я злилась, что он опять выпил и ввязался в драку, и одновременно гордилась – защитил женщину, которую оскорбили. Когда Эдди напивался, то становился агрессивен, но он придерживался старых понятий насчет мужской чести и женщину никогда бы и пальцем не тронул. И мужчин, унижающих женщин, презирал.

Зазвонил телефон. Я попыталась ответить нормальным голосом. Это была Хейя.

– Извини, что звоню на домашний. Могу я завтра взять выходной? И извини, что не предупредила заранее.

Объяснять причину она не стала – в этом вся Хейя. Мне продолжать разговор не хотелось, и я не стала расспрашивать.

– Можешь и домой звонить, ничего страшного. Ты свои материалы к пятнице закончишь?

– Да.

– Тогда бери выходной. Увидимся в пятницу.

Я положила трубку. В дверях стоял Маркус. Почему он смотрел так пристально? Проверял, закончилась ли моя истерика, чтобы войти на кухню? Он подошел к столу и поднял осколки кувшинчика – тот разбился на три части.

– Я могу склеить. Он ведь тебе очень нравится.

– Сможешь? – Я шмыгнула носом.

– Да, края ровные. Будет как новый.

– Спасибо.

Маркус аккуратно завернул осколки в бумажное полотенце.

– Нужно чего-нибудь поесть, – сказал он.

Тут заплакал Билли, и я поднялась.

– Пиццу будешь? Я очень устала.

Когда я вернулась на кухню, Маркус вынимал из морозилки куски рыбного филе.

– Нам нужно поесть как следует, – заявил он.

– Ладно, я приготовлю. Только Билли переодену и поставлю их в духовку. Иди, работай.

Когда мы познакомились, я сразу подумала, что Маркус сильный и уверенный в себе. Как он сокрушил оппонента на той конференции в Ньюкасле! И он очень прямой человек. С ним я наконец-то почувствовала себя как за каменной стеной. Маркус – порядочный, но притом практичный и не дает себя в обиду. Однако у его силы есть обратная сторона. Он неподатлив и самоутверждается, отгораживаясь от других. От меня он тоже начал отгораживаться. Я-то вижу: было в его жизни какое-то несчастье. И если бы он позволил мне прикоснуться к своему больному месту, мы опять бы сблизились, как тогда, в начале моей беременности.

* * *

Я зашла с Билли на руках в ванную. Там у нас всегда холодно, потому что на стенах плитка, а пол паркетный – ковриков в ванной я не признаю. Захватив одежду и подстилку, я переодела его на кухне. Билли недавно обнаружил, что можно засовывать в рот палец ноги, и проделал это сейчас, рассмешив меня.

Духовка старая и разогревается целую вечность. Опять я опоздаю с ужином.

Я стала складывать в стиральную машину одежду, и тут зазвонил телефон: Фрэн, няня.

– Извини, Кэти, я завтра не смогу прийти. Весь день мне сегодня плохо, а к вечеру вообще стало паршиво. Подцепила какой-то вирус.

– О господи, вот бедняжка…

– Ты уж извини. У меня есть подруга, Лиза. Она иногда подрабатывает няней. Дать тебе ее номер? Может, она согласится.

Следующие два часа я пыталась дозвониться до Лизы, а в промежутках готовила рыбу и ужинала вместе с Маркусом. В половине одиннадцатого я сдалась.

– Придется завтра работать дома. Филип будет не в восторге, но куда деваться? Я пока еще ни дня не пропустила. Попрошу Аишу принести сюда почту.

* * *

Утром пришло письмо от тети Дженни, и, читая, я не могла удержаться от улыбки. Она прислала черно-белую фотографию: мужчина и женщина в спортивном открытом автомобиле выпуска пятидесятых. Женщина, очень эффектная, с красивым шарфом на голове, похожая на кинозвезду тех же времен, с обожанием взирает на своего спутника. А тот, держа руль, сурово-сосредоточенно смотрит вперед.

На обратной стороне Дженни написала:

Я все думала о твоих словах по поводу замкнутости Маркуса. Давно установлено, что женщина в среднем произносит в день около семи тысяч слов, а мужчина только две тысячи. Не переживай. У тебя прекрасный муж и сын. Будь здорова и счастлива.

С любовью,

Дженни.

Дженни славная, заботливая женщина: когда мои родители уехали в Лиссабон, она меня тут опекала. Приятно знать, что она помнит обо мне и поддерживает.

* * *

Я с удовольствием провела целый день дома, с Билли, только трудно было сосредоточиться на корректуре. Мы сидели на кухне, смотрели картинки, я показывала Билли, как «говорят» разные звери, и ему очень нравилось. Потом почти на три часа пришла Аиша, и мы сделали кое-какие дела. Мы работаем вместе уже несколько лет, хотя моей помощницей она стала недавно. Вот уж на кого я всегда могу положиться в работе. Мы разобрали почту и счета. Я собралась готовить для правления презентацию и попросила Аишу найти сведения о том, какие места наши читатели посещают в Европе. Аиша с цифрами на «ты», а у меня это слабое место.

– Филип не возмущался, что меня нет?

– Он особо не высказывался, ты же его знаешь. Да все нормально. Только спрашивал, где Хейя.

– Ты ему сказала, что она взяла выходной?

– Да. Кажется, он к ней неравнодушен.

– Правда? Я думала, ему нравится Виктория.

– Он тот еще котяра. Вечно крутится вокруг Хейи. А у нее, кстати, есть приятель. Я его видела.

– И как он?

– Высокий брюнет, одевается хорошо, похож на врача или юриста. В прошлое воскресенье я их заметила в театре.

Когда Аиша ушла, мы с Билли завалились поспать на моей кровати. Я через час встала и решила приготовить жареную курицу с рататуем. Пока все жарилось и кухня наполнялась вкусными ароматами, я набрала ванну пеной. Потом принесла Билли, и мы залезли в воду. У него есть желтое ведерко с отверстием, и ему очень нравится смотреть, как из него течет вода. Мне пришлось снова и снова черпать воду, а Билли ловил струйку руками.

В прихожей раздались шаги: пришел Маркус.

– Да тут у вас веселье!

– А то!

Он опустился на колени и поцеловал Билли в мокрую макушку. Потом закатал рукава и заявил:

– Пожалуй, я вас помою, миссис Хартман.

Налив в ладонь геля для душа, он принялся водить им по моей шее и груди. Грудь у меня теперь большая – из-за молока, и мне это, пожалуй, нравится. Придерживая Билли коленками, я откинула голову на край ванны и закрыла глаза. Маркус продолжал меня ласкать. В груди у меня началось покалывание. Вдруг он засмеялся. Я открыла глаза.

– Из тебя молоко брызжет!

Он наклонился и провел вокруг соска языком.

Хейя

Июнь

Вчера ходила на консультацию к мистеру Банерджи в Кентиш-таун. Он занимается аюрведической медициной; мне его порекомендовали как выдающегося врача и целителя.

Доктор – маленький сморщенный человечек с большими добрыми глазами, чуть шепелявый. Никакого обследования он не проводил. Посмотрел мне в глаза, пощупал пульс, оглядел руки, велел высунуть язык. Расспросил о моем питании. Сказал, что Панчакарма должна мне помочь. Эта методика очищения организма веками применяется в Индии. Она включает паровые ванны, клизмы с растительными маслами и ингаляции. Он назначил мне строгий режим и велел приходить к нему раз в две недели.

Сегодня вечером, припарковав машину на какой-то фешенебельной улице в незнакомой мне части Лондона, я отправилась искать ресторан, в котором Роберт назначил мне встречу. Кормили там, по его словам, замечательно.

Вестибюль встречал сдержанной роскошью, на стенах висели панели черного дерева. Служащий в ливрее принял у меня жакет и передал гардеробщику, затем проводил в зал, где стояли низенькие полированные столики в окружении кожаных кресел. Роберт уже сидел здесь, изучая меню, в темно-сером костюме и белой сорочке. Для человека его возраста он одевается слишком строго. Наверное, хочет выглядеть солиднее, возможно, ради пациентов.

Вместо приветствия он нежно поцеловал меня в губы, чуть отступил и оценивающе оглядел.

– Прекрасное платье!

– Спасибо. Я успела зайти домой переодеться. А ты прямо с работы?

– Да, очередной сумасшедший день.

– Никак не могу понять – могу ли я расспрашивать тебя о работе?

– Я что – такой таинственный?

– Да нет, это все твоя профессиональная скрытность.

Роберт уже заказал красное вино. Официант поставил передо мной огромный бокал и, продемонстрировав Роберту бутылку, торжественно налил мне вина. Я качнула бокал, попробовала.

– Хорошее. Мы что-то отмечаем?

– Просто желаю тебе угодить. – Он поднял бокал. – У них замечательная кухня.

В меню перечислялись роскошные и дорогие угощения: мусс из омара, дикая утка с персиками в апельсиновом соусе, колбаски с трюфелями, жареная оленина. Никаких простых блюд вроде запеченной рыбы или овощей на пару, которые я предпочла бы.

Мы сделали заказ, и нас проводили к нашему столику.

В обеденном зале тоже царила атмосфера престижного мужского клуба. Здесь были высокие потолки с лепниной, столы с белыми скатертями, стоящие друг от друга на значительном отдалении. Обедающие разговаривали вполголоса.

– Над чем ты сейчас работаешь?

– Наша редакторша надумала выпустить серию статей, посвященных объектам Всемирного наследия ЮНЕСКО.

– Интересно.

– Не уверена. Рыться в источниках, описывать исторические здания… Предпочитаю писать о новых.

– Похоже, редакторша хорошо понимает читателей. Британцы любят смотреть в прошлое.

– Тем больше причин просветить их насчет современной архитектуры.

– Пожалуй, подпишусь-ка я на ваш журнал. Мне просвещение не помешает.

– Да, ты, наверное, тоже любишь смотреть в прошлое. – Я многозначительно обвела взглядом комнату.

– Тебе не нравится?

– Прекрасно – для разнообразия. Однако существовать в таком… традиционном интерьере я бы не смогла.

– А по-моему, очень приятно.

– Ты, я смотрю, отчасти ретроград, – поддразнила я.

Взгляд его темных глаз был серьезен.

– Я ценю хорошие вещи. Ты в субботу свободна? В Хэмпстэде идет старая картина с Бетт Дэвис.

– Какая?

– «Победить темноту».

– Не видела.

– Богатая капризная девица влюбляется в доктора, а потом выясняется, что у нее неизлечимая опухоль мозга.

– Веселенькая история! А я думала, что врач не имеет права встречаться с пациенткой.

– Это же кино. Они собираются пожениться, и она как-то приходит к нему в клинику, а он уже ушел. Она берет свою историю болезни, в которой написано: «Прогноз неблагоприятный».

Я подумала – не опрокинуть ли бокал на скатерть? Багровая жидкость так красива на белом фоне.

– И вот она приходит к нему в ресторан и там бросает ему: «Прогноз неблагоприятный!» Потом ее знаменитый взгляд, и она убегает.

– Теперь можно и не смотреть. Ты так замечательно все рассказал.

– Только начало. Потом интереснее. Ты не любишь старые фильмы?

– Когда как… – вяло ответила я.

Роберт расстроился. Он не хотел меня огорчить. Ему неизвестно ни о моей депрессии, ни о том, как сильно я полюбила своего врача.

Не мое дело его утешать.

В неловком молчании мы ждали, пока официант заберет тарелки. Я водила пальцем по краю бокала.

– Кажется, я тебя расстроил.

– Нет, Роберт, ты все сделал, чтобы вечер удался. Не обращай внимания, мы, северяне, иногда впадаем в уныние.

Он взял меня за руку.

– Хейя, прошу тебя, будь со мной откровенной. В чем причина твоего уныния?

– Все довольно сложно. – Я смотрела на скатерть. – Жизнь – это не кино.

Роберт не стал продолжать. Он никогда не настаивает, если я даю понять, что не хочу развивать тему. Он собирался взять такси и отвезти меня к себе: после дорогого угощения ждал хорошего секса. Я сказала, что никак не могу, – нужно забрать машину и ехать домой. Завтра очень напряженный день.

Он захотел проводить меня до машины. Мы остановились под фонарем; Роберт обнял меня и разглядывал с некоторой грустью.

– Ты точно хочешь сесть за руль?

– Да, все нормально. Я выпила всего один бокал.

– Значит, остальное выдул я?

– Такое хорошее вино, не замечаешь, как пьется. Спасибо, что пригласил.

– В выходные встретимся?

Я согласилась встретиться в субботу. С Робертом становится все труднее. Физической близости ему уже недостаточно. По дороге я задумалась – не пора ли прекратить наши отношения?

Поставив машину, я поднялась к себе. Налила немного вина и сидела у огромного окна, глядя на реку. Это были особые для меня минуты, когда я могла побыть одна и в покое. На реке мигали огоньками суда. Моими мыслями опять всецело владел Маркус. Ему бы понравилась и эта квартира, и этот вид на реку.

* * *

Когда я познакомила Маркуса с родителями, мама всячески пыталась его задеть.

Мы с ним постоянно встречались, пока учились в университете. Родители узнали о нем, когда его показали в новостях: Маркус организовал студенческую акцию протеста. Одна мамина подруга, которая мне никогда не нравилась, сказала ей, что несколько раз видела меня с этим студентом, что я связалась с революционерами!

Наконец я получила диплом, и родители пригласили Маркуса на обед. У меня тогда уже была какая-то маленькая должность на телевидении, а он доучивался на архитектора. Затея с обедом мне не нравилась. Моя мама умела быть суровой и надменной и вполне могла показать человеку, что она от него не в восторге.

Я приехала домой за день до обеда, хотела все приготовить. Мама купила в магазине мусаку и собиралась подать ее с салатом. На следующий вечер она накрыла стол – поставила глиняные тарелки и бокалы.

– Деревенский стиль – так симпатично, правда Хейя?

Я была вне себя. Если бы мама одобряла это знакомство, приготовила бы изысканное угощение, достала бы лучший фарфор и серебро. А так она хотела сказать: раз он социалист, то пусть ест магазинную еду.

Вся прелесть была в том, что именно так рассуждал и Маркус!

Когда мама открыла дверь и увидела Маркуса, она даже вздрогнула. Взгляд у него был такой ослепительный – ни одна телекамера не передаст. Мама проводила его в гостиную, папа встал и пожал ему руку.

Мама сказала:

– Что ж, давайте сегодня обойдемся без формальностей. Хорошо, Маркус?

– С удовольствием, – улыбнулся он.

Я стояла у камина, смотрела на Маркуса, и меня настолько переполняла любовь, что я чувствовала себя бумажной балериной из сказки, которая прыгнула в огонь вслед за оловянным солдатиком, чтобы сгореть с ним в одном пламени.

За обедом папа и Маркус вели непринужденную беседу: обсуждали недавнюю постановку брехтовского «Кавказского мелового круга». Мама, почти весь вечер молчавшая, прервала разговор и заставила нас пойти пить кофе в гостиную. Мы встали и отправились туда. Потом Маркус достал из рюкзака книгу.

– Большое спасибо за сегодняшний вечер. Мне было очень приятно. Вот, нашел в книжном магазине и подумал, что вам понравится.

Он протянул маме большую старую книгу в кожаном переплете с золотым тиснением – альбом фотографий Хельсинки. Мама положила книгу на колени и изящно перелистывала страницы наманикюренными пальчиками. Фотографии были черно-белые, очень красивые.

– Как мило, – натянуто пробормотала она.

Подошел папа, присел рядом с ней на диван.

– О, это здание я знаю… надо же, как изменился город. Ты позволишь? – Он взял книгу и открыл титульную страницу. – Издано в 1932 году. Где вы ее нашли, Маркус?

– Неподалеку от университета есть букинистический магазин. Я уже много лет покупаю там подержанные учебники. Я люблю фотографии зданий, и хозяин оставляет для меня некоторые книги.

– Замечательный подарок. Спасибо, Маркус.

Когда он ушел, я помогла маме убрать со стола. Она ничего не сказала про Маркуса, а я не стала благодарить ее за угощение из магазина. Потом мы обе вернулись в гостиную. Папа все еще листал книгу. Увидев, что я смотрю на него, он произнес:

– Мне очень понравился Маркус. У него хороший вкус и прекрасные манеры.

Кэти

Июнь

Мы с Аишей работали допоздна. Она набирала мои заметки для завтрашней презентации. Я побежала нам за кофе, и увидела, что Хейя еще не ушла и Филип тоже у себя в кабинете. Значит, он, как и я, готовится к заседанию правления. Заседания у нас всегда проходят на высшем уровне – Филип умеет общаться с начальством.

Я спросила у Хейи, как дела, и она ответила, что, спасибо, хорошо. Почему задержалась, не сказала. Она редко чем-то делится, поэтому я прямо спросила. Оказалось – кое-что доделывает. Я предложила и ей чего-нибудь купить; Хейя вежливо отказалась, сообщив, что у нее есть вода.

Похоже, вот такие общие фразы – максимум, чего мы с ней достигнем.

Я принесла кофе, посмотрела, как Аиша печатает. Она набрала мои заметки, вставила таблицу с цифрами, данные по читателям – где они проводят отпуска, и каких рекламодателей можно привлечь. Аиша отлично поработала.

– Блестяще, Аиша, просто блестяще!

– Думаешь, этого достаточно?

– Совершенно. Давай, тебе еще компоновку делать. Не знаю, как тебя и благодарить.

Она распечатала презентацию, сложила в папку к другим бумагам.

– Удачи тебе завтра. Ты отлично справишься. Я тут оставила кое-какие записи для временной секретарши и еще всякое по мелочи, вдруг понадобится. – Аиша протянула мне папку.

Я чмокнула ее в щеку.

– Что бы я без тебя делала. Отдохни хорошенько.

Аиша собиралась на две недели на Крит и пригласила себе на замену временную секретаршу.

Я еще раз перечитала заметки. Получилось хорошо. Была уже половина восьмого, пора домой. Я сходила в туалет, все выключила, взяла сумку, папку, заперла кабинет. Филип еще не ушел, у него сидела Хейя. Он, с бокалом в руке, что-то ей говорил; она тоже держала бокал. Филип поднял глаза, и я ему помахала.

Почему мне неприятно было видеть Хейю у него в кабинете? Он угощал ее алкоголем… Меня кольнуло воспоминание о том, как Хейя просилась на должность моего заместителя. Я тогда сослалась на Филипа, но ведь я его не спрашивала. Вдруг они как раз об этом и говорят? От мысли, что она будет вечно маячить у меня за спиной, мне стало нехорошо.

Идти пешком было поздно, и я вызвала такси.

Может, Филип просто увидел, что Хейя сидит одна, и пригласил ее выпить? Аиша ведь говорила, что он к ней неравнодушен. Он и раньше заводил интрижки в редакции. Я вспомнила историю с Андреа двухлетней давности, и сколько нервов она нам попортила. Способна ли Хейя на роман с Филипом? Наверное, да. И это тоже меня нервировало.

Домой я вернулась без десяти восемь, позже, чем обещала Фрэн. Едва я отперла дверь, как няня с Билли на руках выскочила из детской. Она была не в себе, а Билли раскраснелся от плача.

– У него зубки режутся. Я уже хотела дать ему «калпол»!

– Бедненький, сначала я его покормлю.

Я взяла у нее Билли, уселась прямо в детской и расстегнула блузку. Билли жадно прильнул к груди. Фрэн стояла в дверях и смотрела на нас.

– Извини, я так задержалась. Спасибо, что выручила.

Она не двигалась. Потом у нее задрожали губы, и она разрыдалась, сотрясаясь всем телом.

– Фрэн! Что случилось?

Она опустилась на ящик с игрушками, взяла пару детских салфеток, высморкалась.

– Извини, извини…

Во время кормления грудью лучше бы не волноваться, но Фрэн явно нуждалась в сочувствии.

– Иди-ка, дорогая на кухню, поставь чайник. Я уложу Билли и поговорим.

Она поднялась, а я переложила Билли к левой груди, и он с новой энергией зачмокал, забыв про режущиеся зубки. Я взглянула на часы – начало девятого, а Маркус приходит в половине. Ужин не готов, да и презентацию нужно еще раз просмотреть, но деваться некуда – у Фрэн, видимо, какая-то беда. Они всегда ладили с Билли, и я вполне на нее полагалась. Я была заинтересована в том, чтобы она поскорее пришла в норму. Билли, насытившись, уснул, и я уложила его в кроватку. Щечки у малыша еще горели, на висках выступил пот, а так все было нормально.

Я пошла на кухню. Фрэн уже не плакала. Она приготовила чай, и я налила нам по чашке.

– Давай, рассказывай, что у тебя стряслось.

Она судорожно вздохнула.

– Андрос вчера меня бросил!

– Андрос?..

Тут все и выяснилось. Она девять месяцев встречалась с этим Андросом, помогала ему – оплачивала ремонт мотоцикла, а прошлой ночью ни с того ни с сего парень вдруг ее прогнал. Она и раньше подозревала, что он бегает за одной девушкой-гречанкой, живущей по соседству. Выудил у Фрэн деньги, использовал ее, а потом бросил.

Я утешала ее, как могла, сказала, что она красивая девушка, что у нее много достоинств, и лучше уж сейчас узнать, какой он гад, чем потратить на него несколько лет. Она непременно найдет мужчину получше.

Вряд ли это сильно помогло, но Фрэн немного успокоилась.

– Я бы тебя завтра не просила прийти, но у меня очень важная презентация.

– Нет-нет, я приду! Мне лучше, когда я чем-то занята.

Тут мы услышали, что пришел Маркус, и Фрэн встала.

– Мне пора.

Кажется, она его немного побаивается. Я обняла ее.

– Все будет хорошо.

Потом я рассказала все Маркусу. Был уже десятый час, сил у меня не оставалось, голова болела. Поужинали мы поздно; я решила сегодня не просматривать презентацию, а завтра встать пораньше.

Когда в шесть сорок зазвонил будильник, я едва разлепила веки. Хотелось спать и спать, но нужно было хорошенько подготовиться к заседанию. Я заставила себя подняться, приняла душ, надела черное с оранжевым платье и туфли на каблуках. На заседании правления вид должен быть соответствующим. Расчесалась, накрасила ресницы, надела самые лучшие серьги.

Маркус уже ворочался. Я пошла на кухню за папкой с бумагами. Сверху в ней лежали подотчетные квитанции, – странно, ведь я туда положила распечатку для презентации. Я перелистала все. Записи Аиши, чеки – здесь. Моих заметок нет. Озадаченная, я просмотрела все еще раз – их не было. Остались в портфеле? Я просмотрела и его. Нет. В растущей панике я принялась рыться в стопке журналов и проспектов, лежащей тут же, на столе. Потом пошла в кабинет. Платье было мне тесновато, и я уже начинала потеть.

– Кофе будешь? – крикнул Маркус из кухни.

– Не могу найти свои заметки!

Маркус вышел в прихожую и оттуда смотрел, как я в отчаянии роюсь в бумагах у себя в кабинете.

– Где ты их в последний раз видела?

Я задумалась.

– В редакции. Потом вызвала такси. Черт! Может, выпали в машине?

– Они же есть у тебя в компьютере. Еще успеешь распечатать.

– У меня их нет, они у Аиши!

Схватив телефон, я набрала номер Аиши. Гудки шли и шли, а я металась по квартире – и вдруг вспомнила: самолет у нее был рано утром. Телефон она переключила в режим автоответчика.

Проснулся и залепетал Билли.

– Аиша не отвечает! Она, наверное, уже в самолете. Маркус, придется тебе переодеть и покормить Билли. Мне нужно прямо сейчас бежать. Извини, не могу задерживаться. Скоро придет Фрэн.

Подхватив портфель и папку, я, не дожидаясь лифта, поскакала по лестнице на своих высоченных каблуках.

Время близилось к восьми, а собрание назначено на половину десятого! На Бейкер-стрит я поймала такси. Мы попали в обычную утреннюю пробку. Мной уже овладела паника, в голове было пусто. Требовалось срочно взять себя в руки. Я вспомнила, что у меня в компьютере остались черновые наброски. Неотредактированные и без анализа читательских предпочтений – главной части презентации.

Наконец мы приехали. Открыв кабинет, я сразу включила компьютер, распечатала, и следующие сорок минут все это перечитывала, пытаясь вспомнить цифры, столь кропотливо подобранные Аишей. Кое-что удалось припомнить, однако полного обзора, который я задумала, не получилось.

В девять двадцать ко мне заглянул Филип в щегольском костюме.

– Готова? Кое-кто уже приехал. Пойдем, выпьем все вместе кофе.

Я встала. Рассказать ему? Нет, он решит, что я спятила. И я пошла за ним, словно на эшафот, прижимая к груди свои записи. Хейя и Стефани были на местах. Хейя, как всегда, сама безупречность, смотрела в монитор. Стефани одними губами прошептала: «Удачи!» И Филип закрыл за нами дверь.

Это было ужасно. Я расписывала замечательные архитектурные шедевры, о которых расскажет наш путеводитель. Справиться с паникой мне так и не удалось; я говорила слишком быстро и задыхалась. Получалось не очень-то убедительно. Наверное, у всех создалось впечатление, что я и сама не уверена в своем проекте. Только одна немолодая женщина ласково кивала.

Хуже всего было, когда мне стали задавать вопросы. В цифрах я путалась, а ведь правлению всегда важны цифры. Я пообещала разослать всем полный анализ читательских предпочтений относительно поездок и список компаний – потенциальных рекламодателей. Ведь их следовало убедить именно в этом – что реклама оплатит все расходы. Наконец они перешли к следующему вопросу, и я смогла уйти.

Кроме Хейи на месте никого не было. Она взглянула на меня со своим обычным непроницаемым выражением. Я кивнула, но не смогла выдавить ни слова. Униженная и расстроенная, я брела к себе. За столом Аиши сидела временная секретарша. Я попросила купить мне кофе и круассан и дала ей денег. Я с утра ничего не ела, от голода уже начинала кружиться голова.

Я села за стол, сняла туфли и придвинула к себе папку Аиши. Больше всего хотелось уйти домой – зализывать раны. Ведь как только закончится заседание, явится Филип по мою душу.

В папке, под квитанциями, лежали бумаги Аиши, и самая первая – пароль для входа в ее компьютерную систему. Не потеряй я головы, могла бы включить ее компьютер и распечатать то, что мы готовили с таким тщанием – презентацию со всеми нужными расчетами.

В обед члены правления разъехались, и ко мне пришел Филип. Я ждала его с мрачными предчувствиями. Он вошел и закрыл дверь.

– Сегодня ты была не на высоте.

– Знаю, Филип, и приношу извинения.

– Понимаешь, не очень-то хорошо говорить, что разошлешь им цифры, в то время как можно их просто отдать. Я считал, ты так и сделаешь, и думал, я тебе все внятно объяснил.

– Объяснил. Извини.

– У тебя все в порядке?

Шеф сверлил меня взглядом. Он явно сомневался в моей способности совмещать редакторские обязанности с материнскими. Рассказать, что ли, о пропаже презентации?

– Я пока еще только привыкаю и немного переутомилась.

– Меня беспокоит твое отношение к работе, Кэти.

Тут мне стало плохо. Ведь я всегда отлично справлялась!

– Ты назначена временно, – напомнил он. – Испытательный срок у редактора – шесть месяцев.

Я заставила себя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Я все понимаю. И приготовлю для правления подробный анализ. К концу дня будет сделано.

– Хорошо.

Он ушел.

Филип отчитал меня заслуженно, но чувствовала я себя отвратно. С рождением ребенка я отчасти утратила ясность мыслей. Прежняя Кэти никогда не потеряла бы бумаги и не прошляпила бы презентацию. Я пошла в туалет, заперлась в кабинке и минут пять от души проплакала. Следующие три часа потратила на то, чтобы исправить положение. Включила компьютер Аиши, вошла в систему. К таблице, которую мы с ней составили, написала краткое и убедительное пояснение. Потом распечатала и отдала Филипу, уже собравшемуся уходить.

Хейя

Июнь

В роли редактора Кэти чувствует себя неуверенно. Выбить ее из колеи совсем легко. Я помню, какая она шла с заседания правления. Ни слова не произнесла и казалась совершенно подавленной. Она вообще не умеет скрывать свои эмоции. Кэти – открытая книга. Очень приятно видеть ее сломленной.

И ведь не составило никакого труда войти в ее кабинет, пока она ходила в уборную, и взять записи. Аиша уже ушла домой. Папка лежала на столе. Одна секунда – открыть ее и забрать бумаги. Я положила их к себе в стол. Потом постучала к Филипу, попросила разрешения войти на пару слов. Он моментально меня пригласил, предложил выпить, и я согласилась. Он всегда держит в кабинете виски. Виски я не люблю и просто вертела бокал в руках. Филип не заметил, что я не пью. Он сразу сел и стал говорить о журнале. Я знала: увидев меня с шефом, Кэти разволнуется. Будет гадать, о чем мы беседовали.

Она не умеет ладить с Филипом, хотя с ним управиться легко. Сделай я ему хоть малейший намек – он тут же меня куда-нибудь пригласит. Стефани мне говорила, что он и раньше заводил интрижки с подчиненными. Здесь работала некая Андреа, которая стала его любовницей. Какое-то время, сказала Стефани, она задирала нос, командовала, и все на нее злились. Потом кто-то из редакции сообщил его жене. На следующей же неделе Андреа уволили. Я поинтересовалась, кто выдал Филипа; Стефани утверждала, что не знает, кто это, хотя все ему благодарны. Думаю, она знает, только говорить не хочет. Может, сама и рассказала. Случилось это два года назад, и Кэти тогда уже работала в журнале.

* * *

Я наблюдала за ее квартирой несколько дней. У няни, видимо, что-то случилось: она вдруг изменила свои привычки. По-прежнему возит Билли на прогулку, только теперь в противоположную сторону.

Сегодня я дождалась, пока она уйдет. Поднялась на третий этаж, зашла в квартиру и двинулась прямиком в кабинет Маркуса. Мне нравится быть среди его вещей, его книг, его чертежей. Там я словно становлюсь ближе к нему. Я разглядывала книги и вдруг заметила старый фотоальбом, принадлежавший его деду, Билли Хартману – фоторепортеру и коммунисту. Я взяла его, уселась на полу и стала разглядывать снимки.

Билли Хартман всю жизнь проработал фотографом в газете «Хельсингин саномат». Своей работой он гордился и много лет лучшие фотографии вклеивал в этот альбом.

Маркус очень любил деда. Помню, как он разъярился, когда родители поместили деда в дом престарелых, потому что у него была болезнь Альцгеймера. Маркус тогда с ними серьезно поссорился. По его мнению, деда следовало оставить дома, в знакомой обстановке. А дом престарелых был за много миль от привычных для деда мест. Маркус тогда еще учился, и ему приходилось тратить много времени на дорогу, но он регулярно его навещал. Иногда и я с ним ездила. Помню один из первых наших визитов. Маркус взял с собой альбом деда. Мы сидели на станции, ждали поезда.

– Что это у тебя?

– Вот люди! Сослали его в такое место и даже альбом с собой не дали.

– А что там?

– Вся его жизнь…

* * *

В детстве Маркус часто просил деда посмотреть вместе с ним альбом и рассказать историю каждой фотографии. Благодаря своей работе Билли Хартман знал обо всех новостях – пароходных авариях, политических сборищах, забастовках. Одна фотография произвела на Маркуса особенно сильное впечатление.

Сейчас я смотрела на нее. На земле лежит, вытянувшись, молодой человек. Из его головы течет кровь, расплываясь темным пятном. Глаза у него открыты, во взгляде боль и удивление. На верхней губе след от сбритых усов. Одна рука подвернута под бок. Другая вытянута, и пальцы ее согнуты, словно парень хочет кого-то подозвать. Он в джинсах и синей рабочей куртке. Тут же лежит разбитый грузовой контейнер, рядом – выпавшие из него железки.

– Очень сильное фото, – сказала я.

– Когда это случилось, дед был в доках. Его послали снимать какую-то торговую делегацию. Он пришел заранее, ходил, выбирал место для съемки. Дед любил говорить: «Время, потраченное на разведку, всегда окупится». И он увидел, как упал контейнер и ударил парня по голове. Он был свидетелем того, как парень умирал и дергался. И решил непременно его снять.

– Ужасное происшествие.

– Технику безопасности не соблюдали. В том доке вечно что-то случалось. Деду об этом рассказал один из рабочих, тоже коммунист.

Эта фотография послужила толчком к борьбе за улучшение охраны труда в доках. Дед Маркуса старался не зря.

Когда мы добрались, Маркус пошел вперед и отыскал деда; старик отдыхал на скамейке под деревьями. В тот раз у него случилось просветление, и он очень обрадовался внуку – и альбому. Билли Хартман был убежденным коммунистом. При наших следующих встречах он часто повторял: «От каждого – по способности, каждому – по потребности, иначе никак. Сами еще убедитесь».

А вот она, я уверена, ничего этого не знает. Понятия не имеет, какой человек Маркус и что ему нужно. Я вспомнила о том мужчине, которого видела в окне детской с Билли на руках. Положив альбом точно так, как он лежал, я пошла в кабинет Кэти. Проверила все ящики в письменном столе. Чего только там не валялось. Старые дискеты, использованные чековые книжки… а в самом нижнем я обнаружила стопку фотографий. Среди них нашла и то, что искала. Он был лишь на нескольких фото. Стоял в каком-то саду, обнаженный по пояс, загорелый. Ее любовник… Эту фотографию я положила Маркусу на самую середину стола. Там у него ничего лишнего, и он ее сразу увидит.

Кэти

Июнь

Я была на кухне, думала, что готовить на ужин. Хотелось утешить себя вкусненьким. Тут же на полу играл Билли. Мною владело уныние. От Филипа пока новостей не было. Подготовленные мной материалы он уже разослал членам правления – я узнавала у его секретарши. А мне ничего не сказал. Филип очень злопамятный. Завоевать его уважение нелегко, а вот потерять – запросто.

Во входной двери звякнул ключ. Вошел Маркус, поцеловал меня и Билли.

– Я бы куда-нибудь сходил. Давай прогуляемся втроем.

Маркус нечасто предлагал такое, и я сразу согласилась. Хорошо, что мы выбрались на улицу. Вечер выдался теплый и ясный, мы пошли в Риджентс-парк. Лишь несколько пар бродили по дорожкам, наслаждаясь тишиной и покоем. А я была в смятении. Толкая перед собой коляску, я стала жаловаться Маркусу на свои беды.

– У меня неприятности на работе… не знаю, потяну ли я редакторскую лямку.

Было не слишком приятно сообщать мужу о сомнениях в собственном профессионализме, но хотелось поделиться.

– Ты ведь только начинаешь, – успокаивающе сказал он.

Глаза наполнились слезами.

– Я все путаю, теряю бумаги, забываю. И чем больше в себе сомневаюсь, тем больше делаю ошибок.

– Плохо, конечно, что ты потеряла заметки, зато подала отличную идею. Ведь ей дали ход, верно?

– Да. Филип напомнил, что я на должности временно. По-моему, он в меня уже не верит.

– Вряд ли. Может, ты слишком много на себе тащишь? Пусть твои подчиненные делают больше. Пусть пишут, а ты сиди и строй из себя доброго начальника.

– Я и сама люблю писать.

– Ну так пиши, и им иди навстречу. Пусть сами выбирают себе объекты для статей. Если коллеги будут на твоей стороне, Филип не станет тебя отстранять.

Совет мне понравился, а поддержка Маркуса подбодрила. Да, надо встретиться с каждым сотрудником отдельно и предложить выбирать здания, о которых они захотят писать. Пусть чувствуют, что я их ценю, да и самой мне будет приятнее работать над проектом.

Я сжала его руку.

– Спасибо.

Мы еще погуляли, полюбовались игрой света на пруду. Уходить не хотелось, и, отыскав летнее кафе, где подавали тапас,[3] мы сели, поставили рядышком коляску и заказали два бокала пива.

– Ты у нас, надо полагать, эксперт по тапасу – тебе и заказывать, – решил Маркус.

– Это точно, я его в детстве столько съела… А папа всегда был верен мясу с овощами.

– А я вырос на маринованной сельди, картошке и ржаном хлебе, – грустно улыбнулся Маркус.

Я просмотрела меню.

– Возьмем креветки с чесноком, картофель с острым соусом, анчоусы, тортильи и, наверное, чоризо… А еще либо жареного кальмара, либо фаршированных мидий. Ты что предпочитаешь?

– Никогда не пробовал жареных мидий.

– Ну, они… жареные, в сухарях, очень вкусные.

– А нам не хватит одного блюда?

– Может, и хватит. Наверное, я просто жадничаю. Нужно ведь себя побаловать.

Сначала принесли тортильи, и я предложила кусочек сыну. Он не особенно заинтересовался. У него уже закрывались глаза. Мы привели коляску в горизонтальное положение, и Маркус катал ее взад-вперед, пока Билли не уснул.

Мы заказали еще пива; тут прибыли и остальные закуски. Я велела Маркусу закрыть глаза и стала его кормить, а он должен был говорить, что ему больше всего нравится. Он попробовал креветки с чесноком, картофель и остальное, мы дурачились и смеялись. Он похвалил кусочки перца в соусе табаско, что подавали с картофелем. А больше всего ему понравились, конечно же, маринованные анчоусы.

– Сказывается твое детство, проведенное с маринованной сельдью.

– А ты, наверное, больше всего любишь креветки с чесноком.

– В точку!

Мы все доели и даже протерли тарелки кусочками хлеба.

Потом сидели и любовались нашим спящим сыном.

– Я даже представить не мог, какое чувство буду к нему испытывать, – сказал Маркус. – В этой любви есть что-то животное, правда? У тебя такое же ощущение?

Я накрыла его ладонь своей.

– Абсолютно.

И мы пошли домой с удивительным чувством единения.

Было уже поздно, и я сразу понесла сына в кроватку.

– Это ты положила мне на стол? – спросил, подходя, Маркус.

Он протянул фотографию, и меня словно током ударило. Моя любимая фотография Эдди. Его сняли в каком-то саду, где он работал. Раздетый до пояса, грудь и руки загорелые, лицо в веснушках, широкая улыбка. Само олицетворение мужской сексуальности.

– Это Эдди, мой бывший. Я тебе про него рассказывала. Где ты ее взял?

– На моем рабочем столе.

– Странно. Я ее туда не клала. И вообще сто лет не видела.

– Тогда, может, Фрэн?

– Ей-то откуда взять?

Я была уверена, что спрятала фотографию в нижний ящик стола. Как раз перед тем, как Маркус стал перевозить ко мне вещи. Подумала, что так будет тактичнее.

Маркус пожал плечами и ушел. Он не рассердился, просто удивился. А мне стало неловко и совестно: я не рассказала ему, что Эдди сюда приходил. Наверное, Маркусу не понравился бы такой поздний визит. Не очень-то я умею хранить тайны, да и не люблю. А фотография мне обо всем напомнила, и это, наверное, было написано на моем лице.

Я укрыла сына легким одеяльцем и снова взяла фотографию: Эдди в период трезвости. Я пошла в кабинет, выдвинула нижний ящик – там, как я и думала, лежали все мои фотографии из той жизни. Я положила карточку туда же. Жаль, что это фото привнесло в наш чудесный совместный вечер нотку отчужденности.

Хейя

Июнь

Сегодня во второй половине дня мы с ней общались. Она пригласила меня к себе в кабинет, и мы сидели за столом для совещаний. Кэти очень трепетно к этому относится. Никогда не проводит бесед, сидя за своим рабочим столом. На ней было красное льняное платье без рукавов. Я заметила под мышками темные пятна от пота.

– Жарко, правда, Хейя? – сказала она, когда я села. – Окно открыла полностью, а сегодня – ни ветерка. Тебе налить воды?

– Да, пожалуйста, если она не газированная.

– Конечно.

Она поставила на стол большую бутылку, два пластиковых стаканчика и налила мне воды.

– Спасибо.

– Приступим. Серии про наследие ЮНЕСКО нам хватит на целый год. Мне хотелось бы знать, какие ты предпочитаешь объекты.

– А что ты предлагаешь? – спросила я. С какой стати мне изображать восторг по поводу ее проекта? Тим и Стефани с ней уже совещались, и оба полны энтузиазма. Тим получил Италию, а Стефани отправлялась в Грецию.

– Возможно, Хейя, у тебя есть какие-то пожелания?

Я лишь покачала головой.

– Ты могла бы заняться объектами в Финляндии. Не вдохновляет? – Она придвинула мне список. – Там семь объектов, наверняка все тебе известны. Погребальный комплекс трогать не будем, природные объекты тоже. Осветим остальные четыре.

Я посмотрела список: крепость Суоменлинна, старый город Раума, бревенчатая церковь в Петяявеси, деревообрабатывающая фабрика в Верле.

– Я еще школьницей их смотрела и ничего особенно в них не увидела. И вряд ли сейчас смогу написать о них что-либо интересное.

– Ну ладно. Я просто подумала, что, зная язык, ты любые интервью…

– Кураторы этих объектов отлично владеют английским.

– Конечно, конечно…

Кэти крутила на пальце кольцо. Толстое золотое кольцо фирмы «Райт и Тиг» с выгравированной по окружности надписью. Вечно она его вертит, когда задумывается. Смотрит на него и поворачивает так, чтобы наверху было одно слово. На свое довольно скромное обручальное колечко почти и не смотрит.

Она подтолкнула ко мне полный список объектов ЮНЕСКО.

– Ты уверена, что никуда не хочешь поехать?

Я просмотрела список. Путешествовать меня не тянуло. В списке объектов Британии я обнаружила остров Святой Кильды, Даремский замок и собор и Адрианов вал.

– Я бы занялась британскими объектами, особенно на севере Англии и в Шотландии.

– Ты серьезно?

Лицо у нее было влажное от пота.

– Совершенно.

– Хорошо, спасибо, Хейя. Это будет здорово; уверена, ты покажешь их под новым углом.

Она поднялась, а я осталась сидеть.

– Ты меня посвятишь в подробности формата?

– Ах, да! Я сделала шаблон по Сиене. Сейчас тебе сделаю копию.

Она схватила бумагу и выскочила из кабинета. Я взглянула на ее стол. Рядом с телефоном стояла фотография в рамке; раньше ее не было. Со своего места я не видела, что на ней, и потому встала, подошла и повернула к себе. Это был снимок крупным планом: Маркус с Билли на руках сидит в кресле у окна. Билли положил головку отцу на грудь. Оба смотрят в камеру. У малыша личико серьезное. Маркус насмешливо-смущенно улыбается. Справа на него падает свет, и волосы с этой стороны кажутся совсем белыми. Комнату я не узнала: снимали, видимо, не дома. Я повернула рамку обратно и, когда Кэти вошла, смотрела в окно.

– У тебя тут красивый вид.

– Да, этот клен – просто чудо, особенно осенью! Вот тебе копия шаблона. Нужно по каждому зданию дать историческую справку и основные сведения. Текста не очень много; делай в том же духе.

Я взглянула на большой лист.

– Понятно. С этого и начну.

– Спасибо, Хейя.

* * *

Иногда, когда других нет, я беседую с Тимом. Он в журнале давно и из всех сотрудников наименее противный. Я его расспрашивала о случае с Андреа. Он сказал, что из-за интрижки шефа натерпелись все. Андреа раньше была душой компании, веселая, а потом переменилась. И все из-за своего честолюбия.

– Даже имя свое стала произносить как-то нараспев.

– А с Кэти они ладили?

– Да вроде бы. Пока Андреа не возомнила, что она пуп земли.

Тим оглянулся на кабинет Филипа. Дверь была закрыта.

– При шефе, – сказал он, – эту тему лучше не поднимать.

* * *

Вечер был теплый; я опустила верх у машины и поехала в Ричмонд, посидеть в парке. Я сюда часто езжу. Здесь так тихо. Высокие старые деревья замерли. Ни ветерка, даже верхние ветви не шелохнутся. Дети разошлись по домам. Здесь растут три серебристые березы – они стоят треугольником. Их стволы цвета слоновой кости – все словно в отметинах от лошадиных копыт – светятся в вечерних сумерках. Еще лучше эти деревья зимой, когда листьев нет, и на фоне свинцового неба вырисовываются лишь изящные ветви.

Есть в Кэти какая-то жизненная сила. Провал на заседании правления совершенно выбил ее из колеи, но потом она воспрянула духом. Во время нашей беседы она была вполне жизнерадостна. Наверное, родители в детстве ее любили и привили ей чувство уверенности. Потому-то она и не замечает окружающих ее опасностей. У них с Филипом нелады. Она может привлечь на свою сторону сотрудников, а я – Филипа.

Рядом неловко приземляется большая ворона. Сидя на траве, начинает разглядывать свои маслянистые крылья, копается клювом в перьях – энергично, почти сердито. Затем поднимает голову и опять взмывает в небо. Я сижу до темноты.

Не поеду этим летом в Финляндию. Моя мать – как черная ворона. Будет долбить меня клювом, и без того слабую. Я скучаю по отцу. Скучаю по Арво. Больше всего скучаю по Маркусу.

Кэти

Июнь

Когда я родилась, папа в умилении сказал:

– Она похожа на сморщенную оливку.

– Нет-нет, – запротестовала мама, не поняв юмора. – Наша маленькая paloma…[4]

Это стало у нас семейной шуткой; отсюда же и мое довольно забавное имя – Катерина Палома Олив.

Моя мама Луиза – португалка. В Лондон она приехала в конце шестидесятых и встретила тут папу. Она и познакомила его с оливками. Папа родился и вырос в Норфолке, а в те времена там едва знали, что это такое. Зимой – морковь, лук, турнепс, брюква, летом – салат, помидоры, огурцы. Вот для него оливки и были верхом экзотики, почти как моя мама.

Мама – женщина яркая, порывистая. Папа ее обожал, да и сейчас обожает. Бывали и у них трудные времена. Когда мне исполнился год, маме поставили диагноз: рак шейки матки. Матку пришлось удалить.

Папа очень боялся, что она умрет, и он останется с годовалой малышкой на руках. Но боги сжалились, и мама выздоровела – болезнь ушла навсегда.

Мама была убита горем: она больше не сможет иметь детей. Она мечтала о большой семье. А я стала единственным и обожаемым ребенком.

Мамина болезнь изменила отношение отца к жизни. У него убавилось честолюбия, он стал находить удовольствие в простых вещах – полюбил готовить, гулять, проводить время с семьей. В детстве я каждое лето и почти все рождественские праздники вместе с родителями ездила в Португалию. Для мамы это было самое счастливое время. А когда папа ушел на пенсию, они там поселились. Папа сделал это ради мамы.

* * *

Мы с Билли высадились в лиссабонском аэропорту Портела. Шла последняя неделя июня – в Лиссабоне в это время чудесно. Я заметила, что когда выходишь из самолета, запах уже другой – у каждой страны есть свой неповторимый запах. Я люблю запах Португалии – сладковатый, с пряной ноткой.

Родители встретили нас в аэропорту, и после бурных объятий мы поехали к ним. Лиссабон – приятный город, ему удалось не раздуться до огромных размеров и сохранить прежнее очарование. По дороге я показывала Билли желтые трамваи. Когда он подрастет, обязательно его покатаем.

В детстве родители возили меня на желтых трамваях – смотреть шествия в честь разных святых; таких праздников было много. Меня пугали огромные деревянные статуи, которые носили по улицам, особенно та, что изображала дьявола. До сих пор помню черные рога и жуткий оскал страшной, разрисованной красным рожи.

Моя бабушка очень серьезно относилась к понятию греха. О дьяволе она говорила так, будто это реальный персонаж, с которым можно столкнуться в любое время. К этой встрече нужно быть готовым, и лучшая защита – молитва и четки.

Иногда с нами ходил и папа, хотя он отнюдь не религиозен. Он человек покладистый и крайних взглядов не признает. Чтобы мне было лучше видно, папа сажал меня на плечи. По улицам несли огромные деревянные фигуры, и мне очень нравилась красивая женщина в белой кружевной мантилье. Впереди шествия всегда шли барабанщики, которые исступленно колотили в барабаны. Мы провожали процессию до главной площади. Зимой еще и жгли костры; огонь разводили под нарастающий грохот барабанов и радостные крики толпы.

Затем папа подводил меня к уличным прилавкам с засахаренными орешками. Когда продавец потряхивал на большом противне орехи и покрывал их слоем карамели, в воздухе разливался чудный аромат. Папа покупал мне пакетик орехов, и я всю дорогу ими хрустела.

Бабушка была женщиной суровой; думаю, мама боялась ее не меньше, чем любила. Порой мне кажется, что мама уехала в Англию, желая избавиться от бабушкиной нежной, но деспотичной заботы. Конечно, они не могли ужиться вместе. Я слышала, как бабушка говорила маме, что та неправильно меня воспитывает. Да еще маму угораздило выйти замуж за англичанина – не католика.

По мере того как мама становилась старше, тяга к родному городу и вере усиливалась, и теперь она, конечно, была счастлива там жить.

* * *

Окна в квартире родителей выходят на реку Тежу. Большой балкон – их любимое место, они там почти всегда и завтракают, и обедают, и ужинают. Над ним растянут некогда синий холщовый навес. Он выгорел почти добела и стал похож на старый парус; у стульев из рафии уютно прогнулись сиденья.

После полудня мы сидели на балконе и неспешно поглощали свинину с моллюсками – carne de porco à Alentejana,[5] – одно из коронных маминых блюд. Потом она сказала: «Тебе нужно поспать». И я на два часа отправилась в постель, закрылась ставнями от слепящего солнца, а родители вместе с Билли пошли гулять по мощеным улицам Лиссабона.

Вечером я помогала маме готовить ужин. Она выложила на сковородку большой кусок соленой трески, а меня попросила начистить и нарезать чеснока. Потом налила нам по стакану белого вина, присела рядом со мной к столу и спросила:

– Папа хорошо выглядит, правда?

– Прекрасно. Отдых ему на пользу.

– А как ты, милая?

– Я устаю гораздо меньше. Несколько месяцев я ходила в каком-то оцепенении. Мам, а у вас с папой, когда вы поженились, были трудности? Ну, то есть вы ведь из разных стран…

– Были, сколько угодно. Мы часто ссорились. Папа считал меня чересчур эмоциональной. Иногда, особенно если я плакала, просто уходил из дома на несколько часов.

– Да, мужчины не выносят слез. А потом?

– Обычно обнимались и мирились. Не могли долго быть в ссоре. А потом привыкли друг к другу.

– А папа рассказывал о своей жизни до тебя?

– Не особенно. Встречался раньше с какой-то женщиной, англичанкой. Он о ней почти не упоминал, да я и не хотела знать. Зато я все о себе выкладывала.

– Я тоже. Когда мы с Маркусом познакомились, первая о себе рассказала. Все дело, наверное, в различии мужской и женской психологии. Только у него это как-то далеко заходит. Он… ну очень замкнутый.

– Да, это есть. Я заметила еще на свадьбе. Такой уж у него характер, милая. Ничего страшного.

Когда я вышла замуж, моя мама была в восторге. Я и не сомневалась, что она начнет заступаться за зятя.

– А вы с ним не думали насчет крещения?

– Нет еще… Вот одно я про Маркуса знаю точно: он противник религии.

– Твой папа тоже не такой уж верующий, но разрешил мне тебя крестить. Он понимал, как серьезно я к этому отношусь.

– Мы еще не привыкли к мысли, что стали родителями.

– Когда сможешь, поговори с ним. Это очень важно.

* * *

На следующее утро я пораньше отправилась к Вифлеемской башне, оставив Билли с родителями. Мы договорились о встрече с местным фотографом Гектором Агапито. Лично его я не знала, но мне доводилось видеть его работы – первоклассные. И вот я стояла неподалеку от башни, а солнце так слепило, что было больно смотреть на ее белый фасад. Я стала доставать из сумки солнечные очки, и тут человек с фотоаппаратом и штативом окликнул:

– Кэти?

Он был в черных джинсах и серой футболке. Черные волнистые волосы доходили до плеч.

– Привет! Я Гектор.

Гектор поставил штатив, и мы пожали друг другу руки. Он разглядывал меня довольно… основательно, иначе не скажешь, словно изучал черты лица.

– А как вы догадались? – спросила я.

– Вы похожи на приезжую из Лондона.

– Правда?

– Может, из-за вашей одежды.

Я оглядела свои черные капри, красную тунику без рукавов, черные сандалии – и не увидела ничего особенного; однако его слова меня развеселили.

* * *

Потом мы разглядывали башню. Ее возвели прямо в устье Тежу для защиты порта; строительство закончили в 1520 году. Позже в результате наносов песка берег разросся, и теперь башня стоит почти у самого берега, словно корабль на якоре.

Гектор сказал:

– Снимки общего плана лучше сделать потом, с парома.

– Отличная мысль. Начать можно с самого верха. Разрешение у нас есть. Снимете своды на четвертом этаже? Оригинальные только там и остались.

– Ага… А носорог нужен?

– Да.

В основании одной из башенок есть резное изображение носорога – первое в Европе.

Внутри было прохладно; я вдыхала характерный запах камня и штукатурки, который присущ старым зданиям и на который я, как мне иногда кажется, чуть «подсела». Я предложила Гектору нести штатив, он отказался и взбежал вверх по лестнице, торопясь начать съемку. За окном простиралось широкое устье реки и западная часть Лиссабона. Я вынула блокнот и стала делать наброски.

– Вот эти трехцентровые арки… интересная перспектива, – произнес Гектор.

Он некоторое время походил, выбирая ракурс, потом установил штатив и долго снимал.

Мы вышли на пристань, и до нас донеслись запахи реки.

– Здесь почти закончил. Давайте, возьму вас в кадр.

– Вряд ли шефу понравится такая самореклама. Ну ладно, один снимок.

Гектор поставил меня у стены. Сделал несколько фотографий крупным планом. Его ласковые карие глаза смотрели прямо на меня, но он меня словно не видел. Я опять была для него лишь сочетанием контуров и форм, света и тени.

Мы купили билеты, и, пока полупустой паром двигался по реке, я наблюдала, как Гектор снимает. С реки башню видно лучше всего; в ее архитектуре очень заметно мавританское влияние. Фотографировал он с такой же увлеченностью, с какой Маркус склонялся над чертежным столом.

Наконец Гектор повернулся ко мне и сказал:

– Ну, теперь я доволен! Может, пообедаем? На той стороне есть хорошее место.

– Хочется мидий с чесноком, да чтобы чеснока побольше…

– Запросто.

В этот самый миг сидевший рядом со мной старик с трудом встал и попытался схватиться за поручни. Руки его не слушались; он вдруг выгнулся и задергался в припадке. Широко раскрытые глаза явно ничего не видели, нижняя челюсть отвисла. Старик задыхался и уже начал падать. Гектор кинулся на помощь и перехватил тело старика.

– Кэти, помоги! – крикнул он по-португальски.

Я схватила старика с другой стороны. Он был очень тяжелым, и я боялась, что не удержу. Кое-как нам удалось, встав на колени, опустить его на палубу. Я успела заметить щетину на посеревшем лице и струйку крови, вытекавшую изо рта – он прикусил себе язык. Беднягу все еще сотрясали судороги, но уже не столь сильные. Гектор положил его голову к себе на колени, поглаживал лицо и тихо что-то приговаривал. Подбежал кто-то из команды. Гектор крикнул:

– Срочно нужен врач!

И вновь принялся успокаивать старика.

Прибежал стюард, опустился рядом на колени. Старик уже не трясся. Невидящие глаза были открыты. Гектор очень осторожно переложил его на палубу. Стюард стал проверять пульс.

Я поняла, что он умер, и сама начала дрожать. Прислонившись к скамье, я закрыла глаза.

Чуть погодя Гектор положил руку на мое плечо.

– Никогда раньше не видела мертвецов, – произнесла я. Мой голос дрожал.

Гектор обнял меня.

– Он был уже стар и умер быстро. Наверное, даже сам не успел понять. Пожалуй, куплю тебе чего-нибудь выпить.

Умершего тем временем перекладывали на носилки. На его серых брюках расплывалось темное пятно. Из рукавов пиджака торчали желтые от никотина пальцы.

Видя, как заботливо обращался со стариком Гектор, я лишний раз убедилась, что доброта очень важное качество, – нет, самое главное качество в человеке.

Гектор принес два пластиковых стаканчика с бренди, и мы сидели на палубе, прислонившись спиной к скамье. Сверху жарило солнце, в шею дул ветерок, в борт плескалась вода, в небе кричали птицы. От бренди грудь заполнило тепло. Я остро ощущала присутствие Гектора. Все во мне кипело жизнью. Старик умер, а я – жива.

* * *

На следующий день мы встретились у монастыря иеронимитов. Час был ранний, улицы пустынны. Гектор спросил:

– Все нормально?

Я кивнула и быстро заговорила, пытаясь скрыть внезапное волнение:

– Думаю, это одно из самых прекрасных зданий во всем мире.

Мы пошли вдоль галереи, разглядывая резьбу. На каждой арке, на каждой колонне мастера изобразили разные сюжеты: лица, искаженные мукой, и лица божественные, гирлянды цветов и фруктов, мифических и настоящих животных. На каменных стенах и полах создавалась удивительная игра света и тени. Мы провели в монастыре пять часов, а Гектор не переставал находить все новые и новые кадры. Я бродила рядом, делала записи. Во внутреннем дворе разбит садик в средиземноморском стиле: пересекающиеся тут и там аккуратные дорожки, обсаженные низким кустарником, треугольные площадки, засыпанные гравием.

– С меня тарелка мидий, – напомнил Гектор.

Заведение было небольшое; снаружи и не скажешь, что ресторан. Гектор заказал мидии и бутылку белого вина. Нам принесли хлеб, оливки и соусник с оливковым маслом.

– Я теперь могу и в Порту поехать. – Он отломил кусочек хлеба.

– Отлично. Твой агент не знала, сможешь ты или нет.

– Она перенесла кое-какие съемки. Это ведь большой проект?

– Да, на целый год – обзор объектов наследия ЮНЕСКО. Только европейских.

– Так у тебя будет много работы…

Принесли горшочек с дымящимися мидиями и две глубокие тарелки. Гектор положил мне горку темных мидий и залил молочно-белым соусом.

– Чеснока – полно, как раз, как я люблю, – заметил он.

– Я тоже. Хотя есть у меня такая английская привычка – переживать по поводу запаха.

– Он полезный.

– Знаю. Но если есть много, то кажется, что весь организм пропитывается чесноком, а для нас, чопорных англичан, это чересчур.

– Ты ведь наполовину португалка?

– Да, по маме. В том, что касается еды, я вся в нее.

Мы сосредоточенно поглощали мидии, и между нами вырастала горка пустых раковин.

– А ты работаешь за границей? – спросила я.

– Да, в Испании довольно часто, порой в Бразилии.

– Нравится работать в других странах?

– Нравится, но мне и монастырь сегодня понравилось снимать, хотя его снимали до меня тысячу раз. Как подумаешь про этих резчиков – каждый создавал собственное, уникальное, произведение. Приятно, наверное, знать, что твой труд останется и после тебя.

– Да, твой собственный памятник… Вчера, увидев того старика, я невольно вспомнила свою бабушку. Когда я приезжаю, часто о ней думаю. Довольно грозная была бабуля.

– О, и у меня такая была.

– Правда? Моя почитала святых, особенно Антония Лиссабонского. Рассказывала мне на ночь истории. Отнюдь не про принцев, обратившихся лягушками. Она рассказывала про святых, про то, как они сражались с дьяволом, о телесных искушениях.

Гектор засмеялся.

– Такие занятные выражения употребляла… говорила внушительно так: «Антоний Лиссабонский был молотом еретиков!» Я не понимала, что это значит, но побаивалась.

– А моя бабушка, которая, уверен, отлично бы поладила с твоей, имела пунктик насчет пап. Складывала пазлы с изображением пап, а они очень трудные – из-за белых одеяний.

Теперь мы оба смеялись. С Гектором было очень легко.

Рот у него красивый, а чуть неровные зубы только добавляли ему привлекательности.

* * *

Он сел на мотоцикл, я помахала вслед и пошла домой. Было жарко и тихо. Народ отдыхал после обеда. В соседнем от дома переулке я набрела на небольшую часовню. Вечерний свет скользил по стенам, придавая зданию прелестный нежно-золотистый оттенок. Мне захотелось зайти внутрь. Взявшись за кованое железное кольцо, я толкнула тяжелую дверь и вдруг поняла, что не могу перешагнуть порог. Сердце дрогнуло; перед внутренним взором предстал, как живой, дьявол: черное тело, чешуйчатые ноги с копытами, на оскаленной морде с мутными черными глазками – выражение крайней злобы.

* * *

На следующее утро я приехала на вокзал, чтобы отправиться в Порту. Гектор, как мы и договорились, ждал меня в кафе – читал газету и пил кофе. Его черные кудри разметались. Когда я вошла, Гектор встал и шагнул навстречу. Наше дружеское объятие переросло в страстное, и во время поцелуя я ощутила вкус кофе на его губах.

Хейя

Июнь

Она уехала в Португалию, изучать свои драгоценные объекты. Вернется не раньше следующей недели.

С той минуты, как я увидела книги Маркуса, его чертежи, мне еще сильнее хочется увидеть его самого. Я теперь думаю, что все может быть. Он не такой, как другие мужчины. Если уж затаил чувство глубоко в душе, то это навсегда, а ведь когда-то он называл меня любовью всей своей жизни…

* * *

Я позвонила ему на работу. Он работает в архитектурной фирме в Кларкенуэлле, в центральном Лондоне. Взявшую трубку секретаршу попросила сказать, что звонит Хейя. Маркус ответил сразу же; говорил по-фински.

– Я все гадал – позвонишь ты или нет, – настороженно произнес он.

– Думаю, нам стоит встретиться.

Долгая пауза.

– По-моему, это лишнее.

– Я хочу знать, как ты живешь. Ты счастлив, доволен? Как твоя работа? Приходи ко мне, пообедаем. У меня новая квартира, окна прямо на реку, хочу показать тебе, узнать твое мнение.

Опять долгая пауза. Удачно ли я выбрала момент?

Он согласился прийти на следующий день.

* * *

Я ушла с работы после обеда и стала готовиться. Надела маленькое черное платье, распустила волосы. Маркусу всегда нравилось, когда я их распускала. В университете он поддразнивал меня, что я вечно заплетаю косу.

Я живу в высоком доме у Блэкфрайарского моста. Жилая зона в моей квартире – одна огромная комната с высоким потолком.

Когда зазвонил звонок, я затрепетала от нетерпения и ничуть не меньше – от страха. Мы не виделись семь лет. Насколько я изменилась?

У меня хватило сил открыть дверь и произнести:

– Добро пожаловать, дорогой.

Войдя, он не поцеловал меня.

– Столько лет прошло, Хейя…

Маркус повзрослел. Вокруг глаз и губ появились морщинки, которых раньше не было. Он вошел в комнату, неспешно огляделся. Пол у меня выложен плитами светлого известняка, стены – цвета слоновой кости, кроме задней, матово-серебристой. А стена, выходящая на реку, – вся из стекла, так что в солнечные дни становится похожа на светящийся экран. Интерьер я стараюсь не загромождать – два светло-серых дивана, и все. На задней стене мозаика моей собственной работы. Она изображает гигантскую морскую раковину и выложена из кусочков стекла и ракушек – зеленых, голубых и перламутровых. Слева – кухонная зона: длинная стойка, а перед ней – буфеты из светлого дерева.

Он походил, рассмотрел мозаику. Взглядом специалиста оценил кухню. Полюбовался на реку из огромного окна.

– Прекрасно, Хейя, очень тонкое цветовое решение.

– Я многому научилась от тебя. Не слишком роскошно?

– Все заработано тяжким трудом.

– Верно.

Нам всегда нравились одни и те же вещи, и это тоже глубоко нас связывало, просто Маркус не позволяет себе их иметь. Видя его здесь, в своем доме, который я создавала с мыслями о нем, я чувствовала: я смогу его вернуть!

Я предложила Маркусу выпить. Попросила его налить, потому что у меня от волнения всегда дрожат руки. Он налил вино и сел напротив меня. Пристально глядя, задал вопрос, которого я ждала:

– Хейя, ты должна сказать правду. Почему ты работаешь в журнале Кэти?

– Люблю писать о зданиях. Ты научил меня их видеть.

– Но почему именно там?

– Он лучший. Я приехала в Лондон, чтобы сделать новую карьеру, и сама поразилась, когда узнала.

– И я – когда узнал, что ты там работаешь. Никак не мог понять. Писать для журнала? Да твое имя знал каждый…

– Мне все это опротивело. Нужно было уйти. Можешь себе представить, как разъярилась мама, когда я бросила работу.

– Вряд ли им нравится, что ты уехала так далеко.

– Ей всегда были важнее собаки. Папа скучает, и я по нему скучаю… А как твои? – спросила я, вспомнив о его ссоре с родителями.

– Почти не видимся, особенно после смерти деда. Для них я так и остался паршивой овцой.

– А ты рассказывал про нас Кэти?

– Нет.

Я приготовила простой обед – копченый лосось и сельдь, его любимая еда, и салат из огурцов и помидоров. Маркус нарезал ржаного хлеба и налил еще вина.

– Нелегко хранить такую тайну, – мягко заметила я.

Он не ответил. Я подалась вперед, положила ладонь ему на руку.

– Маркус, нам не следовало расставаться. Слишком многое нас связывало. После такого просто невозможно начать все заново с кем-то другим.

Рука у него была теплая. Он накрыл другой ладонью мою руку и сказал:

– Вечно ледяные руки. Я думал, Хейя, думал об этом много лет. Мы были слишком молоды и слишком рано встретились.

– Маркус, это же не на поезд сесть – подумать и дождаться следующего!

– У тебя все шло так хорошо…

– И потому ты ушел – потому что у меня все было хорошо?

На миг он задумался.

– Наверное, это нам отчасти и мешало – то, как ты зависела от мира телевидения.

– Это же моя работа!

– Как ты только выдерживала некоторых коллег?

Я вспыхнула.

– Ты думал, что я становлюсь такой же?

– Нет, не думал. Просто рано или поздно добрались бы и до тебя. Раскопали бы все про Хейю Ванхейнен и студента-революционера. Ты сама потом пожалела бы о наших отношениях.

Он высвободил руку и стал смотреть в окно. На лице у него появилось давно знакомое страдальческое выражение.

– А с работой у тебя хорошо? – спросила я, чтобы вернуть его к разговору.

– Когда как, – невесело ответил он.

– Расскажи, над чем работаешь.

А потом мне пришлось собрать всю свою отвагу, чтобы спросить, каково быть отцом. Маркус пустился рассказывать о Билли, с гордостью показал мне его фото. Я отвечала, как полагается – какой славный малыш и так похож на отца. Было больно видеть, как он восхищается своим – и ее! – сыном; вся его жизнь сосредоточилась на Билли. Маркус много чего наговорил, хотя, наверное, и не собирался. Объяснил, почему все так быстро произошло. Они встречались лишь несколько месяцев, и Кэти неожиданно забеременела, но он рад, что все так случилось. Мои догадки подтвердились: он ее не любит. Он с ней только из-за сына.

Маркус оставался допоздна. Мы сидели на диване и слушали наши любимые композиции. Он посмотрел мою коллекцию дисков, прочитал надписи.

– Как всегда, русская классика.

Приглядевшись, он засмеялся.

– Только ты так можешь – расставить все в алфавитном порядке, а каждого композитора еще и в хронологическом.

– Кто бы говорил! Вспомни свои книги. А можно мне посмотреть твои чертежи для Дарема?

Он согласился. Мы договорились встретиться через два дня, до ее приезда. Уже уходя, стоя в холле, Маркус легко прикоснулся к моим волосам.

– Я весь вечер хотел сказать: я жалею, что оставил тебя так неожиданно.

И ушел.

Я стояла у огромного окна и смотрела на реку. Маркусу нужна я. Она ему не подходит. Ничего о нем не знает. Не понимает его гнева. Она погубит его своей неорганизованностью. Маркус утратит ту неповторимую цельность, которой всегда отличался.

Кэти

Июнь—июль

В вагоне мы сидели друг напротив друга, держались за руки и пытались объяснить наш поцелуй как защитную реакцию на смерть того старика на пароме.

Больше – никаких поцелуев. Весь день мы дружно работали, с удовольствием пообедали, а вечером, расходясь по своим комнатам, лишь обменялись взглядами.

* * *

Пока я была в Лиссабоне, Маркуса словно подменили. Он стал со мной мягче и ласковей, приехал встретить нас в аэропорту. Когда я, толкая коляску с уснувшим Билли, вышла в зал, Маркус стоял у ограждения; вид у него был измученный. Меня кольнуло: оставила его одного как раз тогда, когда у него столько работы. Мы обнялись.

– Ты хоть иногда отдыхал?

– Работы – уйма. Мы тут можем где-нибудь пообедать? Дома есть нечего.

– И ты весь день не ел?

– Ну, практически… – Он виновато улыбнулся.

Мы нашли в аэропорту ресторан, и Маркус ел суп, мясо и яблочный пирог, не сводя глаз с Билли. Никак не мог дождаться, пока тот проснется.

– Как родители?

– Прекрасно, оба, а от Билли они просто без ума. Каждый день с ним гуляли, пока я работала. Папа считает, что катать коляску – лучше всякой зарядки.

– Фотограф хорошо справился?

– Прекрасно, весь выкладывался. Снимки будут нечто.

Мне не хотелось рассказывать о Гекторе. Я знала, что если скажу еще хоть слово, не выдержу взгляда мужа, и потому не упомянула даже о смерти старика на пароме. Это было событие из тех, которые вырываются за рамки привычной жизни и которое я запомню навсегда; наше с Гектором совместное переживание. Именно из-за него у нас возникло чувство, будто мы сто лет знакомы, и именно оно привело нас к тому незабываемому запретному поцелую.

И все же мне было неприятно, что между мной и Маркусом возникают тайны и недомолвки.

Билли наконец проснулся, и Маркус попросил:

– Дай его мне.

Он обнял сына, поцеловал в обе щеки.

– Мальчик мой, как же я по тебе соскучился!

Потом мы приехали домой и сидели на кухне. Посередине стола стоял мой любимый зеленый кувшинчик. Маркус его склеил.

– Спасибо тебе большое! Он совсем как новый.

– Ну… почти.

Я порылась в сумке, достала пакет и протянула Маркусу.

– Это тебе. Нашла в магазине в Лиссабоне.

Маркус открыл пакет и вынул прозрачный камень. Снаружи он был неровный и шершавый, а внутри весь переливался сверкающими искорками. Я нашла его в день отъезда и решила, что Маркусу понравится контраст между грубой поверхностью и сверкающей сердцевиной.

– Мне нравится. Спасибо.

– Можно его держать на столе, например, в качестве пресс-папье.

* * *

Фотографии у Гектора получились замечательные. Он прислал их тем же утром. Некоторые просто очень красивы, другие поражают необычностью – результат его своеобразного видения мира. Наш главный художник, который оформляет путеводитель, решил поместить один из этих снимков на обложку первого выпуска. Свои портреты я никому не показывала.

* * *

Накануне моего отъезда Гектор предложил опять отправиться на пароме на другой берег.

– Чтобы изгнать воспоминания о печальном событии.

Мы сидели на скамье на палубе и любовались видом Лиссабона. Из-за предстоящего отъезда город казался мне особенно желанным. Я отлично понимала, почему маме так хотелось сюда вернуться.

– Мне нравится вон та церковь. – Гектор повел рукой в сторону поблекшего фасада. – Грустно – вблизи видно, что камень крошится, а фрески внутри осыпаются.

Он отдал мне два больших конверта. В одном были контрольки Вифлеемской башни, монастыря и объектов в Порту и Синтре. В другом – шесть готовых фотографий: я на пристани на фоне Вифлеемской башни. Одна была наклеена на кусок картона.

– Вот эта мне нравится больше всех, – сказал Гектор.

Убрав фотографии в стол, я занялась правкой статьи. Путеводитель начал обретать черты, и Аиша, слава богу, вернулась из отпуска. Сотрудников моя идея воодушевила, да и сама я чувствовала себя увереннее, хотя Филип все еще держал дистанцию.

* * *

Около шести, когда я собралась уходить, в кабинет сунулась Аиша.

– Кэти, там, внизу – Эдди, спрашивает тебя.

– И как он?

Аиша была знакома с Эдди; она состроила гримасу.

– Боюсь, успел выпить.

– Черт!

Я быстро заперла дверь и поспешила вниз.

Меньше всего мне хотелось, чтобы пьяного Эдди застукал Филип или кто-нибудь из моих сотрудников.

Он с дурацкой ухмылкой раскинул руки и попытался меня обнять.

– Милая моя Кей…

Пришлось с ним обняться; от него пахло спиртным. Именно в этот миг по лестнице спустилась Хейя. Я высвободилась из его рук.

Он снова меня схватил и забормотал:

– Не уходи, не уходи…

Хейя не могла не понять, что он пьян. Она чуть задержала на нем взгляд, кивнула мне и, не сказав ни слова, вышла на улицу к своей машине. Мне было неловко и стыдно: и так ужасно не хотелось, чтобы кто-то увидел пьяного Эдди, но чтобы еще и Хейя, эта снежная королева… Я прошипела:

– Не смей заявляться ко мне на работу!

– У меня для тебя грандиозная новость!

Хейя вырулила со стоянки.

– Не здесь, – выдавила я сквозь зубы и потащила его подальше от редакции, в парк.

Мы сели на скамейку.

– Я получил шикарный заказ. Реконструкция огромного сада в Кенте. Хозяева – богатые, работы – на несколько недель. Заработаю кучу денег.

Он тщательно выговаривал слова – как человек, который выпил, но хочет казаться трезвым.

– Отличная новость, поздравляю. – Теперь я смотрела на него без обычного сочувствия. Я всерьез разозлилась, что он приперся в редакцию, разозлилась, что он опять пьян и лишает себя последнего шанса. – Только ты не справишься, если не прекратишь пить. Ты и сейчас пьян, от тебя несет.

– Вечно ты испортишь настроение! Нет бы за меня порадоваться!

– Не могу радоваться, когда вижу, как ты губишь свою жизнь. Повзрослей уже. Хватит пить. Работай как следует… И оставь меня в покое!

Я быстро ушла, едва сдерживая слезы, – от злости и одновременно от жалости. Какое знакомое чувство! Сколько раз за шесть лет нашей совместной жизни он меня позорил. Я всегда переживала из-за того, что скажут другие, вот и привыкла придумывать ему разные оправдания.

Однажды тетя Дженни пригласила нас на обед – в ту самую квартиру, где я теперь живу. Она как раз собиралась уехать в Корнуолл и хотела обсудить передачу аренды. Мы с Эдди жили в Паддингтоне, снимали втридорога апартаменты в бывших конюшнях. Дженни приготовила замечательный обед; мы любовались квартирой, и Эдди был само очарование. Мы принесли две бутылки вина, и он быстренько с ними управился. Тетя откупорила третью, и я с тревогой смотрела, как Эдди приканчивает и ее. Он без умолку болтал о своих планах, время шло, и Дженни предложила у нее переночевать. Я согласилась и, пока Эдди продолжал пить на кухне, мы пошли стелить постель.

– Извини, – прошептала я. – Он сегодня немного увлекся.

Тетя сказала, что это пустяки, и отправилась спать. Вскоре мне удалось уложить и Эдди. Он моментально отключился, а я, уже в который раз, не могла уснуть от беспокойства. Наконец уснула. Посреди ночи меня разбудил грохот. Эдди рядом не было. Ну ясно, он проснулся и, не понимая, где находится, пошел бродить по квартире, натыкаясь на мебель. Я вскочила и кинулась из комнаты; Эдди, в чем мать родила, топтался, ничего не соображая, у Дженни в спальне. Сама она сидела в кровати, перепуганная спросонья.

Я поспешила его увести.

– А… а где туалет? – спросил он.

Я отвела его в туалет, потом затолкала в постель. И остаток ночи почти не спала. Лежала, не сводила с него глаз и мучилась от стыда. Теперь тетя знает, каков он, и поймет, что он не просто любит выпить, а что у него проблемы с алкоголем.

Эдди проснулся рано, около шести, и, как часто бывало, совершенно не помнил о ночных событиях. Я ему рассказала, он пришел в ужас и быстренько собрался домой, попросив извиниться за него перед тетей.

Мне тоже хотелось уйти. На душе было очень тяжело: опять отличный вечер кончился скверно. Да, любить Эдди было нелегко, но я его любила. Я заставила себя дождаться, пока встанет Дженни, и мы с ней выпили чаю. Я начала извиняться, однако она меня сразу остановила. Она видела, в каком я состоянии, и только и сказала, что если мне понадобится собственное жилье – ее квартира к моим услугам. Да, тетя все поняла, раз заговорила о «собственном жилье».

Хейя

Июль

Я узнала его сразу. Мужчина, который был в комнате Билли, мужчина на фото. Именно он приходил к ней так поздно, когда Маркус уехал в Дарем. А теперь они стоят и обнимаются. Когда я проходила, она от него отпрянула, и вид у нее был такой виноватый, что все стало ясно. От ярости я не могла слова вымолвить: у нее есть Маркус, а она вон как себя ведет!

Я села в машину и поехала к Бернадите. Бернадита – специалист по глубокому массажу. Обычно я с удовольствием предвкушаю наши сеансы. А теперь, ведя машину, больше всего хотела развернуться и поехать к Маркусу на работу, рассказать, о выходках Кэти. Но тогда пришлось бы рассказать и о моей слежке, потому что как иначе я бы увидела этого типа с Билли на руках.

Поставив машину на стоянке, я пошла к Бернадите, в ее квартирку, выходящую в сад. Перед массажем она всегда угощает меня зеленым чаем; и сегодня мы сидели в саду и пили чай. Я постепенно успокоилась. До чего у нее красивый лавандовый куст! Спешить незачем. Выберу подходящий момент и расскажу все Маркусу.

Массаж помогает при депрессии и вялости. Я заинтересовалась методами альтернативной медицины, вроде ароматерапии, два года назад, когда умер Арво Талвела. Он бы все это раскритиковал. Альтернативную медицину он считал шарлатанством. Арво, безжалостный интеллектуал, стал самым важным человеком в моей жизни. Мы встречались два раза в неделю. Он умел видеть во мне хорошее и любил меня такой, какая я есть. А потом умер: майским утром от обширного мозгового кровоизлияния. Ему было пятьдесят шесть. Умер совершенно неожиданно, во вторник, в половине девятого утра. Вторник был наш день, мы всегда встречались в полдень.

Дни, даже недели после смерти Арво не сохранились у меня в памяти. Я пребывала в глубоком шоке. На телевидении взяла трехмесячный отпуск. Пришлось обмануть, иначе меня не отпустили бы. На три месяца кое-как согласились. Возвращаться я не собиралась.

Мне было страшно одиноко. Каждый вторник в двенадцать я оказывалась на улице перед приемной Арво. Никак не могла смириться с фактом его смерти. Он единственный в мире меня понимал и был моим компасом – и якорем. И вот его не стало. Все кончено, никогда я не услышу его голоса. Горе подобно страху – оно унижает человека, превращает в жалкую тварь.

Я хорошо помню, что помогло мне подняться из этой бездны ужаса. В конце лета я столкнулась на улице с Иллкой Лэйном; он узнал, что Маркус работает в Лондоне, в архитектурной фирме, и сказал мне, как она называется. Впервые за несколько месяцев у меня пробудился интерес к жизни. Конечно же, следовало найти Маркуса. Следовало все ему рассказать, хотя и прошли уже годы.

У меня появилась цель.

Я отправилась в Лондон, несколько месяцев снимала жилье, потом купила эту замечательную квартиру на реке. Иметь деньги – тоже утешение.

Вскоре я узнала, что Маркус уже не один. Я узнала, где она живет и где работает. Журнал, посвященный архитектуре. Понятно: должно быть, благодаря журналу она и познакомилась с Маркусом.

Помню, как я впервые ее увидела. Был поздний вечер, я сидела в машине у ее дома. Вдруг из подъезда вышла она, а с ней Маркус. Видеть его с другой оказалось настоящим потрясением: меня словно ударило током. Уехать? Ведь он может меня узнать. Я не могла отвести от них взгляда, а они, конечно, и не смотрели на машины на темной улице. Они стояли и разговаривали, а потом она повернулась боком, и я увидела, что она беременна – месяца четыре или пять! Блузка сильно натянулась на животе. Маркус притянул ее к себе и поцеловал, прямо на улице, при всех. С каким же самодовольством она шагала домой! Думала, у нее есть все – хорошая работа, ребенок на подходе и он.

Найти бы Маркуса на несколько месяцев раньше…

На телевидении мне говорили, что у меня безупречное чувство времени. Зачитывая сообщения, я с идеальной точностью рассчитывала промежутки между вставками. А на этот раз чувство времени меня подвело. Я опоздала на несколько месяцев. Она уже носит его ребенка.

Кэти

Июль

Сегодня, когда Билли уснул, я сказала Маркусу, что если он поедет со мной, я возьму в работу объекты Альгамбры и Сеговии. Поездка планируется не раньше сентября, так что, может, у нас получится? От зданий он точно придет в восторг, так пусть это будет наш летний отпуск.

Маркус не возражал, но отвечал уклончиво:

– Там, наверное, невероятно красиво. Если я получу даремский заказ, то не…

– Думаю, мы заслужили небольшой отдых.

– Ты ведь не отдыхать поедешь, правда? Тебе придется работать. Может, как-то договоришься с Фрэн? Несколько дней в Испании…

– Думаю, оставлю Билли на день-другой. Не знаю, правда… я, наверное, буду волноваться.

Мы сидели у Маркуса в кабинете, он точил карандаши. Доводил каждый до совершенства и укладывал их в ровный ряд.

– А кто занимается Финляндией?

– Лора, у нее вся Северная Европа. Я предлагала Хейе, но она и слушать не стала. У меня впечатление, что весь проект кажется ей скучноватым.

Меня вдруг осенило:

– А хочешь поехать в Финляндию?! А я-то все про Испанию… Я легко все устрою. Возьмем Билли, познакомим с твоими.

Маркус встал.

– Нет никакого желания туда ехать. Тебе хотелось писать про Испанию – так и пиши. Кофе будешь? Пойду заварю еще.

– Я сама. А ты черти.

Я взяла кофеварку, достала из холодильника кофе. Маркус мелет его каждый день и требует держать в холодильнике – он на этот счет строг.

Вот опять он не захотел поехать в Финляндию и навестить родных. Я открыла кофеварку, налила немного воды.

Мне вспомнилась поездка в Лиссабон. Почему я не стала показывать Маркусу свои фотографии?

Я насыпала кофе, чуть утрамбовала.

Снимки были очень хорошие, хотя я видела себя не такой. На них я гораздо больше похожа на португалку. Получилось так из-за яркого солнца, или Гектор так снял, но была в моей внешности какая-то южная томность.

Вода стала закипать. Я дождалась характерного шипения, выключила газ, вылила крепкий черный кофе в кружку из костяного фарфора и отнесла Маркусу.

– Какой аромат! А ты не будешь?

– Не хочу пить на ночь. Ты долго собираешься работать?

– Часа два, наверное…

– Тогда я спать.

Я поцеловала его в макушку, погладила волосы. Маркус едва не вздрогнул – когда он работает, к нему лучше не подходить, – однако сразу повернулся ко мне:

– Кэти, я рад, что твой проект продвигается.

Я зашла проверить Билли – он спал, лежа на спине. Как раз в эти часы у него самый крепкий сон. Я погладила белую головку, пухлые ручки. Копия Маркуса в детстве. Когда родился Билли, Маркус дал мне свой снимок – ему там около годика. Сидит на расстеленном одеяльце, улыбается. Если не знать, кто это, можно принять за Билли.

В спальне я разделась и встала перед зеркалом. Вечно я сомневаюсь насчет своей внешности. Люди говорят, что у меня запоминающееся лицо, что оно симпатичное, то есть красивым его, видимо, не считают. Брови у меня слишком густые и темные. Подростком я мечтала изменить свой облик и стала выщипывать брови – получались высокие дуги, придававшие моему лицу вечно удивленное выражение. Было больно. Мама пыталась меня отговорить: незачем начинать борьбу, которую придется вести всю жизнь, и лучше уж принять мои брови такими, какие есть.

Я совета не послушала, как не слушает большинство подростков. Часами сидела в спальне перед увеличивающим зеркалом со щипчиками в руках и вытягивала темные толстые волоски; глаза у меня слезились от боли. В конце концов я это дело бросила, и брови опять стали широкие и густые. Волосы у меня тоже густые, и я ношу короткие – до шеи – стрижки. Все хорошо в меру.

Несколько минут я себя разглядывала. Грудь у меня по-прежнему большая и тяжелая, из-за молока. Повернувшись боком, я заметила, что живот слегка выдается. Я вообще поправилась из-за беременности, и вся одежда была мне чуть маловата. Не мешало бы сбросить несколько фунтов. Может, потому у меня на тех снимках такой знойный вид, что одежда в обтяжку? Я провела рукой по животу, по бедрам. Кожа показалась какой-то сухой, и я с удовольствием натерлась лосьоном.

Лежа в постели, я размышляла о путеводителе и предстоящих делах. Филип придумал провести осенью, к выходу первого номера, что-то вроде презентации – на высшем уровне. Он загорелся идеей и даже решил потратить на нее деньги.

У меня возникло смутное чувство вины за мое желание поехать в Испанию; я до сих пор никого туда не отправила. Зачем себя обманывать? Я просто соскучилась по Гектору.

Я посмотрела на часы. Спать не хотелось. Хотелось заняться с Маркусом любовью.

* * *

В выходные мы попытались купить диван. Диван тети Дженни свое отслужил. Это был очень почтенный диван фирмы «Уэсли-Баррелл», но его дизайн давно устарел, а над оранжевыми с золотом узорами мы даже подшучивали. Я предложила пойти в мебельный салон в Хайбери. Можно взять с собой Билли и спокойно походить, выбрать такой, который понравится нам обоим.

Как только мы вошли, я устремилась к мягкой желтой софе, яркой и веселой, под названием «Объятие». Маркус приглядел кожаный диван со стальными ножками и подлокотниками, в котором чувствовалось что-то скандинавское. Я на него присела – не просто жесткий, а каменный.

– Это не диван, а лежанка для йоги, – со смехом объявила я. – На таком уж точно не до объятий.

Маркус осмотрел «Объятие» и нашел софу столь же негодной.

– Совершенно бесформенная. Слишком мягкая, надолго ее не хватит.

Мы бродили по салону и с растерянными улыбками оглядывали многочисленные диваны. Найдется ли тут такой, что устроит нас обоих? Нашелся один – обитый кремовой тканью, – но не так уж сильно он нам и нравился. Безнадежное дело, решили мы и пошли обедать в тайский ресторанчик неподалеку. Так, весело, но без пользы, день и прошел; тетин диван был помилован.

Хейя

Июль

Сегодня в очередной раз была на приеме у мистера Банерджи, моего аюрведического целителя. Мы встречаемся каждые две недели. Уж Арво точно раскритиковал бы его методы. Арво, явный пуританин, считал, что страдания оттачивают личность: все наносное уходит, и остается только главное. А мне лечение мистера Банерджи помогало, хотя сегодня он заставил меня пить какой-то гадкий травяной настой. Сам он тоже доволен ходом лечения.

Возвращаясь, я увидела в холле своего дома Маркуса. Он не предупредил. Почему вдруг вот так заявился? Кто-то вышел, распахнув дверь, Маркус заметил меня и помахал. Вид у него был взволнованный и радостный. Я поспешила навстречу.

– Мы получили контракт! Я только что узнал. Захотелось тебе рассказать.

Я обняла его.

– Это здорово… просто здорово!

– Мне он очень был нужен.

– Ты – прекрасный архитектор.

– Я так рад, Хейя.

– Пойдем ко мне. Выпьем, отметим.

В лифте с нами поднимались какие-то люди, и потому мы просто стояли и улыбались друг другу, но как только вышли, я взяла его за руку и притянула к себе. Мы крепко обнялись. Стоя там, у дверей моей квартиры, мы поцеловались впервые за семь лет. Потом он отстранился и, смущенный, вошел вслед за мной в квартиру. В гардеробной у меня хранилось несколько бутылок прекрасного вина, и я взяла одну. Маркус смотрел в окно.

– Всегда мечтал построить кинотеатр…

– Только уж постарайся, чтобы он был поудобнее, чем зал для занятий по биологии!

Маркус весело рассмеялся.

Я протянула ему бутылку.

– Открой, пожалуйста.

– Никогда особо не разбирался в винах. Это, похоже, дорогое. Точно открывать?

– У нас ведь праздник.

Я принесла бокалы, и Маркус налил вина.

– За великие здания! – Я подняла бокал.

– Которые будут лучше нас!

– И нас переживут, – добавила я. Мы чокнулись. – Значит, теперь ты будешь часто бывать в Дареме?

– Очень. Мне там нравится. С удовольствием изучаю местность. И ты мне помогла – сообщила много интересного. Могу я в благодарность пригласить тебя на обед?

Если бы я только могла пойти! Чего мне стоит ему отказывать!

– Я бы с огромной радостью, но тут кое-кто возвращается.

– Кое-кто?

– Роберт Мирзоев – я тебе о нем говорила.

– Психоаналитик…

– Да. Он купил нам билеты на концерт в художественной галерее, здесь неподалеку. Он знает музыкантов.

– Какой интеллектуальный отдых.

Я шутливо его толкнула.

– Может быть, может быть… Жаль, я не отказалась. Давай еще выпьем.

Он налил нам обоим.

– Маркус, никогда не известно, что будет завтра, поэтому наслаждайся моментом. Я так за тебя рада и так тобой горжусь… Ты построишь прекрасное здание, и оно простоит в Дареме много лет. Это уже немало.

– И давно ты стала такой мудрой? Сядь поближе. – В его голосе звучала нежность.

Я обошла бар и присела на стул рядом с ним.

– У тебя ботинки в точности как те, что я тебе подарила. – Я потрогала его коричневые броги носком туфли.

– Что значит – в точности? Это они и есть.

– Не могли же они до сих пор не износиться!

– Такая обувь служит целую вечность. Я поменял подметки.

– Мне приятно, что ты их носишь.

– Мои счастливые туфли.

Мы рассмеялись и снова чокнулись.

Тут позвонили в домофон, и я вздрогнула. Мне не хотелось знакомить Роберта с Маркусом, и на какой-то миг я подумала – а не притвориться ли, что меня нет?

– Это Роберт! Непременно раньше обещанного!

Вздохнув, я поднялась впустить его. Он вошел, одетый в свой обычный серый строгий костюм и белую сорочку.

– Входи и познакомься с моим старым другом.

Роберт поцеловал меня и первым прошел в комнату.

– Мы с Маркусом вместе учились в университете, – сказала я, доставая еще один бокал и протягивая Маркусу, чтобы налил вина.

Они сухо обменялись рукопожатиями.

– Спасибо, – произнес Роберт, принимая у Маркуса бокал. – Значит, приехали в Лондон?

– Нет, я здесь живу. Уже несколько лет.

– Хейя, вино просто чудо! – Роберт повернулся ко мне. – Где ты его раздобыла?

– Несколько лет назад делала документальный фильм, и мы за него получили приз. И мой шеф, поклонник хороших вин, подарил мне ящик. Сказал, что его можно хранить лет десять, и оно станет только лучше. У меня осталось несколько бутылок.

– Это нечто! Ты его правильно хранишь?

– Не уверена. Держу бутылки в горизонтальном положении в темном прохладном месте. Годится?

– Вполне. Чем вы занимаетесь, Маркус?

– Я архитектор.

– А что вы строите?

– Обычно общественные здания. Библиотеки, оздоровительные центры и прочее…

– Офисные центры?

– Не пробовал. Меня это не увлекает, – ответил Маркус, не пускаясь в подробности.

Я поспешила разрядить нарастающее напряжение.

– Маркус выиграл конкурс на строительство арт-центра с галереей и кинотеатром.

Роберт поднял бокал.

– Мои поздравления.

– Спасибо. Хейя говорила, вы учитесь на психоаналитика?

– Этой весной закончил. – Роберт иронически улыбнулся. – Теперь упражняюсь на людях.

– Хейя, мне пора. Спасибо за вино. Рад был познакомиться, Роберт.

Я вышла проводить Маркуса.

– Спасибо, что пришел рассказать такую замечательную новость. Мне хотелось бы это отметить.

– И мне…

Я вышла вслед за ним и прикрыла дверь.

– Маркус, так давай отметим, давай пообедаем в Дареме. Я туда поеду по работе. Мы можем там встретиться. Покажешь мне стройку. Для меня это очень важно.

Маркус согласился встретиться в Дареме. Я провожала его взглядом, счастливая, что он захотел поделиться со мной своей радостью.

Я вернулась в комнату, к Роберту, который посмотрел на меня несколько обиженно.

– Да ты просто загадка! Я и не знал, что ты работала на телевидении.

– Это было давным-давно, в Хельсинки.

Кэти

Июль

Маркус выиграл конкурс, и я за него просто счастлива!

Правда, теперь он не сможет поехать со мной в сентябре в Испанию. Ну и пусть. Гораздо важнее его победа: он получил самый важный проект за всю карьеру. Больше всего Маркуса радовало, что оценили его новаторские идеи. Его здание станет лицом современного Дарема. Я решила устроить особый португальский обед в честь своих друзей из Глазго – Фионы и Дугласа, – и заодно отметить успех Маркуса. Приготовлю треску в сливочном соусе по маминому рецепту.

* * *

Когда мне было одиннадцать, родители отдали меня в католическую школу, а все мои сверстники учились в обычных. Меня это сильно расстроило, и новую школу я заранее возненавидела. В первый же день меня посадили с девочкой-шотландкой по имени Фиона. У нее были светло-рыжие волосы, которые она собирала в два хвостика над ушами. Мы сразу друг другу не понравились, и моя неприязнь ко всему, связанному со школой, сконцентрировалось именно на ней. Фиона тоже терпеть не могла школу – прежде всего потому, что не привыкла к Лондону и скучала по друзьям в Глазго. Меня она считала слишком шумной и «слишком лондонской»; эта взаимная неприязнь хоть как-то разнообразила нашу жизнь.

Вернувшись в школу после рождественских каникул, я встретила Фиону в коридоре. Она подстриглась, сделала каре. Мы обе остановились и рассмеялись. Я вдруг поняла, что рада ее видеть. Оказывается, я по ней соскучилась! С той минуты мы стали лучшими подругами, все делали вместе, болтали обо всем на свете, делились секретами. После школы Фиона решила вернуться в свой любимый Глазго. Там она доучивалась и там теперь и живет – вместе с Дугласом. Они собрались на выходные в Лондон, и сегодня я их познакомлю с Маркусом; приехать на нашу свадьбу они не смогли.

* * *

Чтобы успеть по делам в разные места и еще купить продукты на вечер, я взяла у Маркуса машину. В девять утра уже стояла жара. Сначала я поехала в Майл-Энд, в нашу типографию, чтобы договориться о печати путеводителя. Потом в сторону Айлингтона – обедать с рекламодателем, которого нашла Виктория. Пробки были ужасные; солнце пекло сквозь пелену выхлопов.

Виктория заказала столик в модном ливанском ресторане, и там, слава богу, было прохладно. Еду подавала высокая эффектная арабка в белой свободной блузе, заправленной в черные атласные шаровары. Ее бедра охватывала золотая цепь.

Рекламодатель был тот еще ловелас – так и раздевал ее глазами, когда заказывал нам арак. Виктория предложила взять мезе[6] и выбрала набор из девяти закусок – фалафель, киббех, табуле, печеные баклажаны, ливанский салат с сухариками. Все было очень красиво и вкусно. Официантка неизменно забирала тарелки, как только мы доедали очередную порцию – ей словно хотелось, чтобы мы поскорее ушли. Наш гость ее явно раздражал.

Я, как и просила Виктория, расписывала наш путеводитель яркими красками. Упомянула самые шикарные места, о которых он расскажет, напирала на отличные фотографии и большие тиражи. Будет еще и специальный веб-сайт, где тоже можно давать рекламу.

Оставив сотрапезников пить кофе, я ушла: предстояло еще закупать продукты для праздничного обеда. Да, Виктории не позавидуешь – вон каким типам ей приходится угождать.

Время на парковочном счетчике уже истекло, а рядом, как на грех, топтался инспектор. Он вспотел и измучился в своей форме, и я боялась, что он меня оштрафует. Однако он не стал выписывать квитанцию, и я, уже сидя в машине, поблагодарил свою удачу.

Я отправилась в Хайбери – там есть хорошая рыбная лавка и магазин, где продают португальские сыры. Я купила и треску, и разных сыров для закуски. Сложив покупки в багажник, поехала на Примроуз-Хилл. По-прежнему пекло; на стоянке мои каблуки едва не увязли в гудронном покрытии. Я побоялась, что на такой жаре в багажнике испортится и рыба, и сыр, и, захватив это все с собой, попросила секретаршу в приемной положить продукты в холодильник для напитков.

Следующие два часа я лихорадочно работала. Хотелось уйти пораньше, чтобы успеть все приготовить. Я уже убирала со стола документы, когда Филип попросил зайти к нему – рассказать, как дела с путеводителем, укладываемся ли мы в сроки. Продержал меня больше сорока минут, допрашивал – кто о каких зданиях пишет, во что все это обойдется журналу. Такой вот стиль руководства – нагрянуть с вопросами как снег на голову. Предупреди он меня заранее, я бы приготовила все данные. Из его кабинета я вышла взволнованная и рассерженная.

На стоянке прямо передо мной в машину садилась Хейя. У нее красивый зеленый кабриолет, и сейчас она опустила верх. Теперь понятно, откуда у нее такая роскошная машина. Наверное, осталась с тех пор, как она работала на телевидении; на наше жалованье такую машину не купишь. Выглядела Хейя, как всегда, безупречно – на блузке ни складочки, волосы аккуратно заплетены во французскую косу. Я ей помахала и следом выехала со стоянки. Потом она свернула в одну сторону, я – в другую. Нужно было купить петрушки, и я поехала на уличный рынок.

Он уже закрывался. В коробках у дороги лежали кучки вялых фруктов и овощей, в них рылся в поисках еды человек в грязных брюках. Потом он перешел к урнам, вытащил из одной половинку багета и сразу начал есть.

Наконец я поехала домой. На Парк-стрит ремонтировали дорогу, и пробка в направлении Бейкер-стрит образовалась больше, чем обычно. Я стояла на своей полосе, проклиная задержку. Слева подъехала маленькая красная машина – водитель пытался вклиниться передо мной. Нагло махнул, чтобы я подала назад. Но сзади места не было, машины стояли плотно. Я лишь пожала плечами и осталась на месте, глядя вперед, на светофор. Из-за жары стекла у меня были опущены. Водитель красной машины начал возмущаться. Я повернулась к нему: бритоголовый, вытянутое лицо, перекошенное от негодования. Рядом с ним сидела женщина, а на заднем сиденье девочка-подросток. У обеих волосы были собраны на макушке в хвост, и обе недовольно таращились на меня.

Я опять пожала плечами: не могу пропустить, – но это его еще больше разозлило. Загорелся зеленый, машины медленно двинулись вперед, и бритоголовый все-таки попытался влезть. Раздался щелчок: маленькое зеркало на красной машине сложилось, зацепившись за здоровенное зеркало «Сааба» Маркуса.

Водитель закричал:

– Ты что натворила! Сломала мне зеркало, дура!

Я быстро подняла стекла и заблокировала двери. Загорелся желтый; мне нужно было свернуть направо. Теперь я остановилась и пропустила его вперед. Он, газанув, перестроился, потом резко затормозил, выскочил из машины и стал разглядывать зеркало. Маленький такой, жилистый, в джинсах и футболке. Устроил целый спектакль, хотя зеркало ничуть не пострадало – оно благополучно встало на место. Загорелся красный, и мне пришлось стоять на месте. Коротышка что-то сказал женщине на пассажирском сиденье, а она в ответ покачала головой. Он повернулся ко мне. Я смотрела в сторону и думала: «Господи, пусть это все поскорее кончится». В машине было так жарко, что у меня вспотели руки и лицо.

Наконец загорелся зеленый. Бритоголовый сел за руль, свернул и остановился прямо на углу. Я проехала мимо, но скоро опять затормозила у светофора; оказывается, я с такой силой вцепилась в руль, что на нем остались влажные следы от рук. Ослабив хватку, я глубоко вздохнула и уже хотела открыть окно, но бритоголовый был тут как тут. Почти прижавшись лицом к моему окну, он завопил:

– Открой, зараза! Ты мне зеркало сломала!

Я знала: если посмотрю на него, будет только хуже, и даже не повернула головы. Он стал лупить кулаками по крыше «Сааба». Бил с такой силой, что вся машина тряслась.

– Стой, останови машину, черт тебя побери!

Загорелся зеленый. Я нажала на газ и рванула вперед. Бритоголовый отскочил на тротуар и понесся к своей машине. Собрался меня догонять! Я свернула за угол – не в сторону дома, а туда, где дорога была свободней, – мне хотелось поскорее от него оторваться. Я все время поглядывала в зеркало заднего вида, ожидая увидеть красную машину. Мне стало нехорошо, я никак не могла перевести дух. Несколько раз свернув налево, я остановилась. Подождала. Сердце стучало, как сумасшедшее. Оторвалась!

* * *

– Люди стали очень злые. Сами не понимают, отчего так дико злятся, – сказал Дуглас.

– Жизнь трудная, – заметил Маркус, – вот они и бросаются друг на друга.

– Понимаете, у меня и так выдался скверный день, – пояснила я. – Такие ситуации как раз и происходят, когда вы и без того расстроены. Может, зря я не уступила…

– Ой, да повод всегда найдется, – возразила Фиона. – Из-за чего он так разошелся? Ну встал бы за тобой, какая разница?

Мы сидели у нас в кухне. Bacalhau com natas – несколько слоев трески, лук, жареные овощи и сливочный соус – уже доели. Обычно готовка меня успокаивает, однако сегодня меня все еще бросало в жар и болела голова. Я встала собрать тарелки, Фиона принялась мне помогать. В детской заплакал Билли.

– Возьму-ка я его сюда, – сказала я Маркусу. – Что-то он раскраснелся, наверное, опять зубки режутся.

Я принесла Билли на кухню, и малыш немедленно потянулся к отцу. Маркус усадил его на колени.

– Не хочет пропустить вечеринку, – улыбнулась Фиона.

Я подала салат и сыр.

– Три лучших португальских сыра!

– Чудесно! – похвалила Фиона. – Где ты только все это находишь?

– В Хайбери есть отличное местечко… у них там самое лучшее оливковое масло.

Маркус передал Фионе салатницу. Заправку делал он и положил столько чеснока, что было почти невозможно есть.

– Красота! – Фиона накладывала себе смесь итальянского цикория, кресс-салата и рукколы, вязкую из-за заправки Маркуса.

Дуглас, намазав крекер толстым слоем масла, украсил его сверху кусочками сыра.

– Дуглас, ну куда тебе с сыром еще и масло, – простонала Фиона.

– Мне так нравится. Люблю вкус сыра с маслом.

– А холестерин?

Я дала Билли пожевать корочку.

– А я как-то был по делам в Финляндии, – сказал Дуглас. – Мы там проводили исследования. В основном в Хельсинки, и мне там понравилось. А еще ездил на побережье, в местные деревушки. Там тоже попадается нервный народ.

– Злой, недалекий и мелочный, – согласно кивнул Маркус.

– А ты давно там был? – спросила я Дугласа.

– Года четыре назад.

– Одна моя сотрудница раньше работала диктором на финском телевидении – Хейя Ванхейнен.

Маркус поднялся и сказал Фионе:

– Возьми Билли, я открою еще вина.

– Наконец-то доверил. – Она взяла Билли и стала легонько его подбрасывать.

Маркус положил пустую бутылку в мусорный бак.

– А как она выглядит? – спросил Дуглас.

– Светловолосая, высокие скулы…

Маркус достал бутылку и начал снимать с горлышка фольгу.

– В холодильнике же есть, – подсказала я.

Он кивнул и открыл холодильник. Я не поняла, почему он вдруг помрачнел.

Когда гости ушли, я стала убирать посуду, выкладывать остатки еды с тарелок на старую газету, чтобы выбросить в бак для пищевых отходов. Голова у меня гудела от жары и усталости. Я смотрела на расплывающийся по газете жир, и меня переполняли отвращение и тоска.

* * *

Утром позвонила Фиона.

– Спасибо за чудный вечер. Накормила нас изумительно.

– Я так рада была повидаться, и Маркус от вас в восторге. Жаль только, я перенервничала…

– Все отлично. Понятно, почему ты влюбилась в Маркуса. Он просто чудо!

– Симпатичный, правда?

– А почему ты даже не упоминала, какая он знаменитость?

– Как понять – знаменитость?

– Дуглас сказал, что весь вечер никак не мог вспомнить, почему лицо Маркуса кажется ему знакомым. А сегодня вспомнил: Маркус был в Финляндии очень известным радикалом.

– Нет!

– Да! У них там была какая-то студенческая акция протеста, и Маркус организовал в Хельсинки демонстрацию. Его арестовали. Тогда сотни студентов собрались у полицейского участка и потребовали его освободить.

– Ушам не верю.

– Не сомневайся, ты же знаешь – Дуглас и политика… Твой Маркус был примером подражания для тысяч студентов!

– Невероятно. Я понятия не имела…

– Так расспроси его.

– Даже не знаю… Он не любит рассказывать о своем прошлом. Я боюсь поднимать эту тему.

– Соберись с силами.

– Да, но… Понимаешь Фиона, не так уж у нас все хорошо. Маркус порой очень замкнут. Его холодность меня иногда просто убивает.

– Плохо…

– Думаю, нам требуется время. Мы оба только привыкаем друг к другу. Мне лишь нужно, чтобы он был со мной откровеннее.

– Зря ты мне не позвонила.

– Тут еще Эдди на днях объявился.

– Кэти, ты же не…

– Нет-нет, он просто явился без предупреждения.

– Помню, как ты мучилась из-за его пьянства.

* * *

После нашего разговора я сделала то, что раньше мне и в голову не приходило: поискала сведения о Маркусе в Интернете. Набирая слова «Маркус Хартман Финляндия», я чувствовала себя виноватой, как будто шпионила за кем-то. Что же я сейчас увижу?

На экране появились фотографии юного Маркуса. Три снимка изображали, видимо, демонстрацию – толпы людей, лозунги; он шагал на переднем плане. Текст был финский – выдержки из новостей, и я мало что смогла оттуда почерпнуть, лишь даты; речь шла о событиях многолетней давности. На двух других снимках был только Маркус. Один снимок – головной портрет, на другом он стоит на фоне какого-то здания. И здесь все не по-английски; непонятно даже, когда их сделали.

Выходит, Дуглас не ошибся: Маркус участвовал в студенческом политическом движении и даже его возглавлял. Так вот он что скрывает? Но чего здесь стыдиться? Или есть другая причина не говорить о своей жизни в Хельсинки? Со снимков на меня смотрел Маркус – такой молодой, пылкий, такой красивый… Нет, не стану спрашивать.

Заодно я решила посмотреть и про Хейю. На этот раз фотографий было множество. Целая серия эффектных снимков, где она за дикторским столом, несколько фото с официальных мероприятий. На одном снимке она брала интервью у какого-то мужчины, кажется, политика. Попадалось кое-что и на английском – о ее работе на телевидении и о рейтинге программ. Похоже, она была одной из лучших ведущих на новостном канале. Но все это касалось лишь работы: новостей, которые она освещала, людей, у которых брала интервью.

Никакой личной информации я не нашла – ни в Фейсбуке, ни в Твиттере. Чего и следовало ожидать. Хейя не из тех, кто станет рассказывать о себе в социальных сетях. Она даже с коллегами, с которыми проводит целый день, ничем не делится. Я так и не поняла, почему она ушла с такой престижной работы. Ведь она еще молода, у нее впереди были годы и годы успешной карьеры. Ушла, чтобы писать для журнала статьи об архитектуре? Странно.

Хейя

Июль

В начале июля я получила письмо от моей матери, Соланж.

Дорогая Хейя!

Ты теперь так далеко, что мы с твоим отцом решили: Магомет, может, и не идет к горе, а мы до тебя доберемся.

Папа нездоров, и я за него волнуюсь. Он не хочет бросать работу; мучает себя без всякой необходимости. Все же я уговорила его взять отпуск на четыре недели. На август у нас намечен десятидневный круиз. Отправляемся из Лондона, потом две ночи в Париже, оттуда на поезде в Марсель. Потом – Генуя, берег Амальфи, Сицилия, Карфаген и Барселона. И возвращаемся в Марсель. После планируем провести две недели в Провансе. Условия прекрасные, и папа настаивает, чтобы ты поехала с нами в круиз. Я тоже считаю, что тебе пойдет на пользу отдохнуть от работы. Папа с удовольствием все оплатит.

Если же ты, как я предвижу, не сможешь на такой срок оставить работу, мы прилетим в Лондон пораньше и побудем какое-то время с тобой. Мне посоветовали хороший отель прямо в центре, на Шарлотт-стрит. Буду благодарна, если ты уточнишь свои планы, чтобы я могла зарезервировать номер. Если хочешь поехать в круиз, сообщи как можно быстрее, тогда папа успеет заказать тебе каюту.

Как всегда, с любовью,

Соланж.

Трудно придумать худшую участь, чем провести десять дней на корабле с моей матерью в борьбе за внимание отца. Ревнивее ее нет никого. Если папа нальет мне вина раньше, чем ей, начинается сцена. К тому же совершенно ясно: она не хочет, чтобы я с ними ехала.

Помню, в какую она впала ярость, узнав о моем уходе с телевидения. Пусть она меня и не любила, но ей нравилось, что ее дочь пользуется известностью. Настоящую причину ухода я ей назвать не могла. Надеялась, что она разглядит страдание за моей маской. Ничего она не разглядела. Сплошное равнодушие и осуждение. Тогда я и махнула на нее рукой. Даже не называю ее мамой: для меня она Соланж, как и для всех остальных.

* * *

Когда две недели спустя мои родители приехали в Лондон, я взяла с собой Роберта – пусть побудет буфером.

Соланж встретила нас в вестибюле отеля – элегантная, в темно-зеленом жакете. Роберт чмокнул ее в щечку, и она одарила его легкой улыбкой. Ясно, что вчера, когда мы вместе обедали, Роберт произвел хорошее впечатление. Она объявила:

– Петер сегодня с нами не пойдет. Он не выспался, и ему нужно отдыхать. Встретимся с ним за обедом.

– Он вчера плохо выглядел, – обеспокоенно сказала я.

– Я же ясно тебе написала, Хейя. Он нездоров.

– А что с ним?

От недовольства по ее лицу пробежала легкая дрожь, она поморщилась.

– Проблемы с сердцем.

– Это очень серьезно?

– Ему нужно беречься.

– А что-то сделать можно?

– И так уже все делают. Иногда ему просто нужно отдыхать.

Роберт чувствовал нарастающее напряжение. Он сжал губы, словно не желая сказать лишнего, погладил мою руку и обратился к Соланж:

– Вы не передумали насчет экскурсии в галерею «Тейт Модерн»? Можно отменить.

– Нет-нет, я очень хочу пойти, а Петер просил купить ему каталог.

Я разглядывала пол вестибюля, выложенный белыми и серыми мраморными плитками. Роберт опять сжал мне руку.

– Так идем?

– Я бы лучше осталась, побыла с папой. Вы не возражаете? – Я перевела взгляд с Роберта на Соланж.

– Твоему отцу нужно спать, – отрезала она.

– Я не стану его будить. Дай мне ключ от номера. Посижу там, а когда он проснется, заварю ему чаю.

– Ты ведь собиралась все нам показать!

Как же я ее ненавидела! Я столько месяцев скучала по отцу, а она недовольна, что мы побудем вдвоем.

– Я с огромной радостью все вам покажу, – предложил Роберт.

– Спасибо, Роберт. – Она повернулась ко мне. – Тогда встретимся в ресторане.

– Столик заказан на час пятнадцать, – напомнил Роберт, посылая мне заговорщический взгляд – да, нелегко с ней.

* * *

Папа не спал. Одетый в халат, он сидел в кресле у окна.

– Милая, а где остальные?

– Ушли в галерею. А мне захотелось побыть с тобой.

Он встал и крепко меня обнял.

– Я очень рад!

Я села и внимательно на него посмотрела. Он был бледен.

– Ты плохо спал?

– Так себе. Сегодня просто нужно немного отдохнуть. Ничего страшного.

Я погладила его по руке.

– Ходить по галерее Тейта – такая морока. Она огромная.

– Да, я о ней читал.

– За один раз там все не посмотришь, хотя, я уверена, Роберт постарается.

Папа улыбнулся.

– Мне он понравился. Умный человек.

– Да, он очень умный и образованный.

– Не слишком теплые слова.

– Роберт – замечательный. Но я в него не влюблена.

– А он, по-моему, от тебя без ума.

Я пожала плечами. Папа хорошо знал, как я любила Маркуса и как переживала, когда он ушел.

– Папа, серьезно, как ты?

– Нормально. Надо просто пить лекарства и не переутомляться. И все.

Я опять погладила его по руке. Кожа у него была тонкая и сухая.

– Давай намажу тебе руки кремом. Тебе понравится.

Я нашла в ванной пузырек с лосьоном для тела. «Персидская сирень».

– Буду пахнуть, как целый гарем, – улыбнулся папа.

Я щедро плеснула лосьона ему на левую руку и стала мягко втирать в кожу; промассировала один за другим пальцы и запястье.

– Очень приятно.

Я принялась за правую.

Теперь каждая наша встреча может оказаться последней, а еще так много не сказано…

– Иногда я думаю, что на нашей семье лежит проклятие.

– Отчего же, милая?

– Томас, бабушка Таня… наверное, наши гены прокляты.

– Томас умер от инфекции.

– А Таня?

– Конечно, Танина ранняя смерть – ужасная, трагическая потеря, но такие беды случаются в каждой семье. Тебя это пугает?

Вот тогда взять бы и рассказать ему все. Поведать отцу свои печали – какое было бы облегчение. Я смотрела на его лицо, любимое, доброе и такое бледное. Он уже похоронил одного ребенка. Пусть думает, что у меня все хорошо.

– Ее смерть, конечно, произвела на меня впечатление.

– И потому ты боишься заводить детей? – мягко спросил он.

Я покачала головой.

– Ты сам говорил, что после смерти Томаса Соланж так и не оправилась.

– Не оправилась. Понимаешь, мы думали, он температурит из-за обычной простуды. Врач велел сбивать жар, и мама всю ночь делала ему холодные обтирания. И уснула прямо на полу, в детской, может, на час или полтора. А когда проснулась, Томасу было совсем плохо. Он побелел и ни на что не реагировал. Мама страшно перепугалась. Мы тотчас же отвезли его в больницу… На следующий вечер он умер. Менингит иногда развивается мгновенно.

– Прости, что напомнила. Не хотела тебя расстраивать.

– Ты меня не расстроила. Ты меня никогда не расстраивала. Случившееся омрачило все твое детство. Твоя мама не смогла смириться с потерей Томаса. Она его обожала. Я ее почти ревновал. И потом чувствовал себя виноватым. Переживал, что не сидел с ней той ночью.

– Папа, лучшего мужа просто быть не может. Ты так много для нее делаешь!

Он улыбнулся – грустно, словно все еще переживал свою вину.

– Мама два года проболела. Какое-то время не хотела вставать с постели. Я подарил ей щенка, и ей пришлось выходить, чтобы его вывести. Она поправлялась очень медленно. Я понял, какая она хрупкая… и до сих пор она такая.

– Мне она хрупкой никогда не казалась. Она хотела сыновей, а меня полюбить не могла, я ведь просто женщина.

Папа обхватил мое лицо ладонями.

– Пусть Соланж и не показывает, но мы оба гордимся нашей красивой и талантливой дочкой. Не бойся рожать детей, милая. Они приносят столько радости.

Я прижалась к папиной груди. Конечно же, он хочет, чтобы у меня были дети. Они оба этого ждут. Я слушала, как тихо бьется его бедное больное сердце.

* * *

Мы встретились в отеле «Коннот» ровно в четверть второго, как и условились. Соланж пребывала в хорошем настроении. На этот раз в роли хозяина выступал Роберт, и такое место было как раз в его вкусе. За аперитивом он рассказал, что во время войны в отеле жил Де Голль, а генерал Эйзенхауэр часто посещал ресторан. Роберт вечно выбирает такие роскошные места. Нам он посоветовал заказать пирог с курицей – фирменное блюдо. Папа так и сделал – наверное, в благодарность за то, что Роберт возился все утро с Соланж. Ему принесли целый пирог в глиняной тарелке. Под куполом хрустящей корочки обнаружилось перепелиное яйцо всмятку.

– Замечательный штрих. – Папа аккуратно разрезал его, и наружу потек желток, орошая начинку пирога. Проглотив первый кусочек, он сказал: – Просто чудо. Мелочи, говорят, впечатляют лишь глупцов. Я никогда так не думал. Мелочи могут доставлять огромное удовольствие. Взять хотя бы это яйцо. Пустяк, но доводит простой пирог с курицей до шедевра.

Мы рассмеялись.

Роберт кивнул:

– Нельзя недооценивать мелочи. Мы, психоаналитики, считаем, что мелкие детали имеют важнейшее значение.

– А ты выглядишь лучше, Петер, – заметила Соланж. – Отдых пошел тебе на пользу.

– Мне пошло на пользу общество Хейи. – И папа улыбнулся, глядя на меня.

Соланж на это ничего не сказала. Ее переполняли впечатления – от «Тейт Модерн», от Лондона и новообретенного союза с Робертом.

– Я в восторге от собора Святого Павла, – заявила она. – Мне даже больше нравится вид снаружи, чем оформление интерьера.

Да уж, пригласи я на обед Роберта – тогда, в Хельсинки, – она точно выставила бы на стол фарфор и серебро.

* * *

В среду утром Кэти неожиданно собрала всех и объявила, что на следующей неделе ее не будет, – уезжает в Корнуолл отдыхать с семьей. Если у нас возникнут проблемы, обращаться к Аише, и та при необходимости свяжется с ней. Однако, добавила Кэти, обводя всех взглядом и лучась дружелюбной улыбкой, это вряд ли случится, потому что мы отличная команда, и вообще она высоко ценит наши усилия.

Я сидела, словно окаменев. Представляла себе картину: в гостиницу прибывает дружная маленькая семья, проводит дни на пляже. Билли в соломенной панамке играет на песке. Она, конечно, в бикини, демонстрирует всем набухшие груди, свою гордость. Натирает кремом для загара спину и плечи. А когда, наплававшись, выходит из воды, грудь прямо вываливается из купальника. И пока она шагает по песку, Маркус щелкает фотоаппаратом. Он всегда любил «живые» кадры. Потом она вытирается, посмеиваясь и изгибаясь под полотенцем во все стороны. И каждый такой эпизод, каждый снимок будет укреплять фундамент их семейной жизни.

Нужно увидеть Маркуса до того, как они уедут. Я собиралась пообедать с ним в Дареме, и он обещал показать мне место, где намерены возвести арт-центр. Как только собрание закончилось, я пошла ему звонить. Секретарша сообщила, что он на три дня уехал в Дарем и вернется в пятницу. Я тихо закипала. В субботу они отправятся в Корнуолл, и до возвращения я Маркуса уже не увижу. Почему он не предложил встретиться до отъезда?!

Я медленно возвращалась к себе. Кэти спускалась по лестнице, а с ней – Филип Парр. Он мне кивнул; при их приближении я остановилась.

Улыбнувшись в знак приветствия, я придала лицу озабоченное выражение и обратилась к ней:

– Значит, если возникнут проблемы, обращаться к Аише?

Она слегка порозовела.

– Да, пожалуйста, хотя, я уверена, вы отлично справитесь. Всего-то неделя.

– Или ко мне подойди, – вставил Парр.

Я ему улыбнулась, и Кэти это не понравилось: она сжала губы, словно стараясь удержать гримасу. Вышли они вместе.

* * *

В ту ночь я снова сидела в машине у ее дома. Входить я вначале не собиралась, просто сидела и наблюдала. В последний раз, когда уезжал Маркус, заявился тот тип. Интересно, придет ли он снова.

Когда окна в ее квартире одно за другим погасли, и только из детской лился оранжевый свет, я вдруг оказалась у подъезда. Потом вошла, поднялась по лестнице и дошла до дверей ее квартиры. Я сильно рисковала. Несколько раз я приходила, и она ни разу не проснулась. Значит, могла проснуться сегодня. Эта мысль держала меня в напряжении, пока я отпирала дверь.

Вероятно, я была не так осторожна, как обычно. Вероятно, произвела какой-то шум, идя по коридору, потому что когда я стояла в спальне, глядя на очертания ее тела под одеялом, она шевельнулась и слабо простонала. Я проскользнула в кабинет Маркуса. Она встала и направилась в туалет. Потом зашумела вода, и она прошла по коридору мимо кабинета, где в темноте притаилась я. Зашла в детскую. Через минуту вышла, неся Билли. Он беспокойно похныкивал, а она тихо его баюкала.

Я ждала, опершись на стол. Постепенно дыхание выровнялось. Глаза привыкли к темноте и стали различать очертания предметов. Как же я ее ненавидела! Эта комната – единственное, что принадлежит Маркусу. Все остальное – ее. Ее мебель, ее беспорядок, ее жирные сковородки, ее младенец. Она везде сеет хаос и постепенно втягивает в свой водоворот и Маркуса.

Мне не хотелось уходить, не взглянув на нее еще раз. Я долго сидела на полу в кабинете Маркуса, положив голову на стул. Было тихо. Наконец я поднялась, дошла до спальни и заглянула внутрь. Она лежала, обнимая сына. Я постояла, посмотрела на них. Ее грудь мерно поднималась и опускалась, мальчик иногда вздрагивал. Оба мирно спали.

Кэти

Август

– Кэти, вставай, пора.

Я с трудом подняла веки.

Маркус поставил чашку кофе рядом с часами, которые показывали почти половину шестого.

– Еще пять минуточек! – пробормотала я.

– Нужно вставать. Я хочу выехать до шести, чтобы не застрять в пробках. Поспите с Билли по дороге.

Внезапно Маркус согласился взять недельный отпуск. Мне пришлось спешно звонить, заказывать номер в гостинице в Сент-Иве, которую посоветовала тетя Дженни.

Я с трудом села в постели и отпила крепчайшего кофе.

– Если доберемся туда к обеду, я, может, успею понырять. – Он бодро двигался по комнате, заражая и меня своей энергией.

Я дала Билли еще поспать, пока принимала душ и одевалась. Маркус вернулся из Дарема вчера, и я успела упаковать его вещи.

– Проверь, все ли я тебе взяла, что нужно, – сказала я, идя в кухню за детскими бутылочками.

* * *

Мы с Билли спали до самого Эксетера. На заправке Маркус выключил мотор – и мы сразу проснулись. Выпили кофе с пирожными и двинулись в направлении Плимута.

– Кофе жуткий, – заявил Маркус.

– В Сент-Иве вряд ли будет лучше.

– Нужно было взять с собой кофе и кофейник.

Я засмеялась. Он тоже улыбнулся:

– У меня развивается кофемания?

– Пожалуй, да.

* * *

За мостом через Теймар начинался Корнуолл. По сверкающим водам двигалась небольшая флотилия парусных лодок. Настроение у меня поднималось. Как здорово провести неделю, чтобы тебя не дергали; целая неделя отдыха, неделя с мужем и сыном. Маркус тоже повеселел, рассказывал, где и как собирается нырять в Корнуолле. Он состоит в клубе дайвинга, и они часто ныряют среди рифов на полуострове Лизард. Это, по его словам, одно из лучших мест для дайвинга, потому что там полно затонувших судов.

Неожиданно Маркус добавил:

– Хорошо бы, если бы мы жили в Корнуолле.

– Красиво здесь, правда?

– Я бы хотел увезти Билли из Лондона, чтобы мы жили у моря, пока он маленький. Не присмотреть ли нам заодно там жилье? Или хотя бы цены изучить.

– Эй, не так быстро! – Его слова меня озадачили. Присмотреть жилье? – Это не из-за того дорожного происшествия?

– То, что случилось, конечно, отвратительно, но я просто думаю о том, какая жизнь будет у Билли. Знаю, ты выросла в Лондоне, однако, по-моему, для ребенка город не годится.

Я задумалась. Представила, как мы живем в Корнуолле, в домике у моря. У Билли будет сад, а мы с Маркусом будем работать дома, удаленно. Хватит с меня Филипа Парра и его заморочек. Стану фрилансером, и наступят мир и покой… и одиночество. Нет, я человек городской, как ни посмотри. Мне нравится жить в центре и нравится наша квартира рядом с Бейкер-стрит.

– Я пока не готова уехать из Лондона, – сказала я.

– Писать можно где угодно.

– Да, но редактировать журнал – нет. И давно ты об этом подумываешь?

– Некоторое время.

А я-то считала, что для него важнее всего работа, особенно теперь, когда он получил важный заказ. Или дело как раз в этом? Маркус отныне спокоен за свою карьеру.

– Ты ведь долго будешь работать над даремским проектом.

– Да. И все же подумать стоит. Детям нужен свежий воздух, простор. А в Лондоне иногда чувствуешь себя как в клетке.

Дорогу нам перекрыл большой трактор, и обогнать его на узкой дороге мы не могли. Маркус в таких случаях не на высоте, и его раздражение все росло.

У меня зазвонил мобильник.

– Ну вот! Это точно с работы.

– Не отвечай. У тебя отпуск.

Я достала телефон. Звонил Эдди. Я переключилась в режим голосовой почты. Не говорить же с ним, когда рядом сидит Маркус.

– Захотят – оставят сообщение, – произнесла я.

* * *

Наконец мы приехали в гостиницу, и нас отвели в номер – большую угловую комнату с чуть потертой мебелью. Из окон открывался роскошный вид на море, и нам обоим номер понравился. Я быстро разобрала вещи и пошла в ванную – прослушать сообщение Эдди. Он много наговорил: сообщал, что едет в Кент работать над большим заказом, извинялся за свое поведение – я была права, что тогда рассердилась, и хорошо бы нам остаться друзьями. Я подумала – позвонить ему, пожелать удачи? Но потом решила: нет, хватит уже. У меня теперь семья, впереди отличный отпуск. И я выключила телефон.

Нырять Маркус не успевал: нужно было еще заправлять воздухом баллоны. Мы все же спустились на пляж, подержали Билли за руки, а он – впервые в жизни! – поболтал ножками в море.

* * *

Прошло три дня. Я пригласила тетю пообедать с нами в гостинице.

– Маркус, если ты увлекаешься дайвингом, тебе нужно в Боталлак. Там гранитные рифы образуют великолепный природный бассейн. Во время прилива он наполняется водой. Про него знают только местные.

– А как туда добраться?

– Нужно немного пройти пешком, где-то около часа, от деревни Боталлак, к западу отсюда. Места, впрочем, красивые. Оттуда виден старый рудник.

– Если час ходьбы, то погрузиться не получится. Слишком далеко тащить баллоны. Можно просто поплавать с трубкой.

– Давай завтра, – радостно предложила я.

– Вряд ли вам стоит брать с собой Билли. Спуск к воде там крутой и скользкий. Завтра я не смогу с ним посидеть, а если потерпите до четверга, то с удовольствием.

– Я бы лучше завтра пошел, – сказал Маркус. – Погоду на четверг обещают так себе.

– Ну и пойдем, – решила я. – Ты поплаваешь, а мы с Билли посидим наверху. Устроим пикник.

Мы отлично проводили время, расслаблялись. Погода стояла хорошая, Билли спал крепко. Маркус уже два раза погружался, а я с наслаждением валялась на пляже и читала – просто читала. Мы занимались любовью; работа и связанные с ней неприятности отошли на второй план. Прекрасно, что мы нашли время сюда приехать. Разделявшая нас стена понемногу разрушалась.

Хейя

Август

Сегодня я спала в постели Маркуса. Лежала на его месте и вдыхала его запах. Я не собиралась там спать. Пришла в девять и думала заняться делом. Включила свет в прихожей, прошла в детскую. Там стоял маленький комод, и я, опустившись на колени, просмотрела одежду в ящиках. Билли не исполнилось еще года, а на большинстве ярлычков стояла пометка «от 12 до 18 месяцев». Видимо, он был крупный для своего возраста.

Одежда лежала аккуратно – кофточки и свитерки в нижнем ящике, майки и штанишки в среднем, а комбинезоны в верхнем. На двери висела на крючке теплая курточка. Подвеска с чайками исчезла. Взяли с собой? Наверное, Билли привык засыпать с этими чайками.

Под окном я нашла обтянутый тканью короб с изображением Ноева ковчега, полный игрушек: резиновый жираф, который пищал при нажатии; раскрашенный деревянный клоун; множество разноцветных кирпичиков и красный пластмассовый самосвал с огромными колесами. Жираф был довольно противный – с нависшими веками и длинными черными ресницами.

Потом я пошла в спальню. Постель была заправлена. Я думала, она хоть снимет простыни перед отъездом. Мне захотелось полежать там, где каждую ночь спит Маркус. Я разделась, убрала темное покрывало и легла с его стороны. И быстро уснула в этой большой чужой кровати. Мне приснился очень яркий сон. Я стою на своей кухне. Маркус сидит за стойкой. Я беру нож и делаю себе глубокий разрез в нижней части живота, справа. Маркус внимательно смотрит. Я надавливаю края разреза, и из раны появляется яйцо. Я ловлю его в белую фарфоровую плошку, радуясь, что не повредила желток. Потом растапливаю на сковороде сливочное масло и жарю Маркусу яичницу.

* * *

Утром я проснулась почти в восемь. Быстро оделась и взялась за работу.

Кабинет у нее маленький, повернуться негде. На двери появились новые фотографии Билли. Я присела на стул, посмотрела на полки. Ну и беспорядок. Взяв наугад стопку бумаг, я стала их перебирать. Оплаченные счета, поздравительные открытки, благотворительные открытки. Какие-то справочники. Еще кучка бумаг в пластиковых конвертах. В основном – письма родителей из Португалии. Я и не знала, что ее родители живут за границей… Ну где-то же она должна хранить важные документы?

Я встала, оглядела полки. Наверху среди книг заметила фиолетовый бокс для бумаг. Осторожно встав на стул, сняла его. Оно! На корешке было написано: «Свидетельства о рождении», «Пенсия», «Завещание». Оттянув пружинку, я вынула бумаги. Сверху лежало ее свидетельство о рождении. Она на два года младше меня. Отец – англичанин, мать – португалка. Родилась в Лондоне. Следом шло свидетельство Билли. Он родился третьего октября, в Университетском госпитале. Второго имени у него нет. Просто Билли Хартман. Меня растрогало, что Маркус назвал сына в честь своего деда-коммуниста. Именно деда из всей семьи он любил больше всех, и именно дед оказал на него самое большое влияние.

* * *

Когда Маркусу было одиннадцать, дед взял его с собой в рыбацкую деревушку, где провел детство и где не был сорок лет. Поездка сильно впечатлила Маркуса, он часто о ней вспоминал. Его старшие братья отнеслись к приглашению деда иронически, потому они поехали вдвоем. У деда всегда находилось время для Маркуса, он всегда его выслушивал. И Маркус прозвал его «Папуля».

В первое же утро в деревне они пошли к бывшему дому деда. Дом давно снесли, и на его месте построили новый. Папулю это расстроило. Потом он заметил, что деревья сохранились, и рассказал внуку, как в детстве они заменяли ему целый мир: могли стать пиратским кораблем, могли – колесницей. И Маркус забрался на его любимое дерево.

Потом они вернулись в деревню. Дед остановился перед старым магазинчиком, где продавали одежду. Раньше, рассказывал он, владелец магазина считался важной птицей. С его сыном, Яари Варпе, они вместе учились в школе.

За прилавком стоял седой человек с грустным морщинистым лицом. Он вздрогнул и спросил:

– Билли Хартман, это ты?

– Да, Яари. Я. А это мой внук Маркус.

Они жали руки, разглядывали друг друга, подсчитывали, сколько лет прошло – больше сорока. По пути к пристани дед сказал: «Ты подумай, какая у него жизнь. Год за годом просыпаться по утрам, только чтобы открыть магазинчик, встать за прилавок и увидеть все те же лица. В твоем возрасте я считал, что весь мир у его ног. Семейный бизнес оказался для него ловушкой».

Дед учил Маркуса жить полной жизнью, отстаивать свои взгляды и не бояться трудностей.

Много лет спустя, когда Маркус навещал деда в убогом доме престарелых в дальней глуши, я сказала ему, что мне очень нравится, как он старается помочь слабым и беззащитным. Он рассердился – дескать, не считает деда слабым и беззащитным. Дед значил для него все так же много. Со мной он порвал вскоре после того, как дед умер. Я часто думала – не связаны ли эти события?

* * *

Нужно взять свидетельство о рождении Билли и сделать копию.

Ее распоряжения на случай смерти оказались интересными. Все имущество она завещала сыну. Не так уж и много у нее имущества. Квартира – не ее. Она взяла ее в долгосрочную аренду, и после ее смерти аренда переходит к Билли. А Маркус как же?

Кэти упомянула и имя детского психотерапевта, который должен наблюдать Билли… в случае ее скоропостижной смерти. Что ее заставило сделать такое распоряжение? Она ведь не больна. Еще у нее было несколько пенсионных программ, все на мизерные суммы.

И тут я услышала, как открывается входной замок. Я вскочила и замерла посреди кабинета. Неужели они вернулись? Я не успею ни убрать документы, ни закрыть коробку. Снаружи раздались шаги, кто-то пробормотал: «Свет в прихожей оставила…» Голос женский, но не Кэти. Шаги послышались со стороны кухни. Загремела посуда, из крана полилась вода. Наверное, уборщица пришла навести порядок. У нее, конечно, свои ключи. Потом заработало радио – она вертела ручку настройки, пока не нашла канал с музыкой кантри. Чтобы добраться до входной двери, мне надо пройти мимо открытой кухни. Значит, придется ждать, пока уборщица закончит там и перейдет в другую комнату. А если она войдет в кабинет? Хотя, тут, похоже, вообще никогда не прибирались. Наверное, ей не велено сюда заходить. Можно дождаться, пока она уберет всю квартиру и уйдет. Часа два-три. У меня не хватит сил стоять за дверью столько времени. Лучше проскользнуть к выходу, пока она будет в ванной или спальне.

Уборщица возилась в кухне минут двадцать. Мыла пол, складывала посуду. У меня страшно затекли ноги. Она кипятила чайник, что-то пила. Потом отправилась в ванную. Открыла воду, принялась оттирать раковину. Сейчас или никогда. Захватив свидетельство о рождении, я бесшумно прошла по коридору, открыла входную дверь. Захлопывать ее за собой не стала, просто прикрыла. Она подумает, что сама так оставила. На этой неделе мне придется прийти еще раз – сложить документы и поставить фиолетовый бокс на место. Пошатываясь, я спустилась вниз и вышла на улицу.

* * *

Когда я поднималась в редакцию, меня, шагая сразу через две ступеньки, догнал Филип.

– Хейя, как дела? Минутка найдется?

Я пошла за ним в его кабинет. Он усадил меня и сказал:

– Давно мы не беседовали.

Не нравится мне его лицо: злое и напряженное. Все черты лица словно сбились к середине. Он-то считает себя привлекательным, потому что начальник. А сам – неприятен. Двигается резко, рывками. Не в ладах с собой и своим телом.

– Как идет работа над проектом?

– Хорошо.

– О каких зданиях ты пишешь?

– У меня – Шотландия и Северная Англия – Даремский собор, Адрианов вал…

– Ты сама выбрала?

– Сама.

– Я думал, ты захочешь что-нибудь более экзотическое…

– Может, это для меня и есть экзотика. – Я улыбнулась. – Никогда не была ни на севере Англии, ни в Шотландии.

– По-твоему, работа движется хорошо?

Я помедлила, и он заметил.

– Наверное, да.

– Ты что-то не очень уверена.

– Просто не знаю, захотят ли об этом читать целый год. Через какое-то время интерес может иссякнуть.

– Было бы жаль.

– В списке есть замечательные места. А некоторые объекты так себе. Лесопилка и мельница в Верла не увлекали меня в двенадцать лет, не увлекают и теперь. Лучше, наверное, выбрать объекты поинтересней и сосредоточиться на них.

– То есть не делать полный обзор? Ты Кэти об этом говорила?

– Нет.

– Наверное, стоит с ней обсудить.

Я посмотрела на него с сомнением.

– Не хотелось бы с ней спорить.

Он выскочил из-за стола и в этот миг напомнил сумасшедшую марионетку.

– Завтра у меня встреча с важным рекламодателем. Кэти нет, и я хотел попросить тебя пойти и немножко его… воодушевить. Сможешь?

– Ладно, с удовольствием… воодушевлю, – лукаво сказала я.

– Хорошо, тогда жду с нетерпением.

Он открыл мне дверь, и я пошла к себе. Аиша внимательно смотрела – следила, чтобы потом доложить Кэти. Нечего смотреть.

Кэти

Август

Мы шли около часа. Маркус нес рюкзак со снаряжением и еду для пикника. Я несла в заплечном рюкзачке Билли. По дороге мы видели полуразрушенное здание рудничной подъемной машины, о котором говорила Дженни. Когда здесь добывали оловянную руду и сбрасывали отходы в море, вода краснела. Здание было из светло-желтого кирпича, в отличие от деревенских домов, однообразно-серых; они даже стоят как-то нахохлившись, словно ждут, что вот-вот на них обрушится непогода.

Денек выдался отличный. Ярко светило солнце, и его лучи золотили прибрежный пейзаж. Мы пересекли большую, без единого дерева, пустошь, окруженную кустарником, совершенно бесформенным от постоянного воздействия ветров. Почва здесь сланцевая, кое-где на поверхности выступали слои гранита. Изжелта-зеленую траву усеивали лиловые цветы. Справа пенилось под гранитными утесами море.

Бóльшая часть пути пролегала по ровной местности, пока не начался крутой спуск к тому самому месту, куда мы держали путь. Идти с Билли на спине я побаивалась; Маркус прошел вперед и помог мне спуститься. Перед нами открылось плато, поросшее цветущим вереском. Оно кончалось крутым утесом. Ступенчатый гранит переходил в рифы, которые смыкались вокруг естественного бассейна. Море, поднимаясь во время прилива, наполняло эту чашу водой – такой прозрачной, что трудно было понять, насколько там глубоко.

– Просто фантастика! – восхитился Маркус.

Мы разложили вещи и расстелили одеяло подальше от обрыва.

– Пойду прямо сейчас.

– Ты поесть не хочешь?

– Нет, попозже. В эту воду так и тянет.

Он достал комбинезон. Я посадила Билли на одеяло, помогла Маркусу одеться. Его мощные плечи еле влезали в рукава. Я поцеловала его в затылок; он повернулся и тоже меня поцеловал.

– А не опасно нырять одному?

– Нисколько. Я ведь не погружаюсь, просто поплаваю с трубкой.

Он сложил в заплечный мешок маску, трубку и ласты, перекинул его через плечо и стал быстро спускаться к воде. Нет, с Билли на спине я бы там точно не прошла. Внизу он сел, надел ласты, в радостном нетерпении помахал рукой и прыгнул в воду. Я вернулась к Билли и укачивала его на руках, пока он не уснул. Тогда я уложила его, примостив рядом рюкзак для снаряжения, чтобы давал тень, и пошла посмотреть на Маркуса. Он плавал и нырял, только ласты мелькали над водой. Пловец он отличный, сильный и был тут совершенно в своей стихии.

Я легла рядом с Билли и смотрела, как кружат в небе чайки. Мир и покой… Легкий бриз чуть шевелил заросли вереска, и воздух благоухал. Кто-то мне говорил, что вереск пахнет, только когда светит солнце, и вот сегодня мне удалось вдохнуть его аромат.

Потом я решила приготовить все для пикника. Перекатилась на живот, чтобы встать, и заметила в прозрачном кармашке на рюкзаке бирку. На ней энергичным почерком Маркуса было написано его имя и адрес. Я присмотрелась: адрес точно хельсинкский. Бирка покосилась, и я вынула ее, чтобы вставить как следует. В кармашке обнаружилась фотография, обрезанная по размеру бирки. Я взяла ее в руки: Маркус, совсем молодой, в белой футболке и шортах хаки сидел на пристани. Он обнимал за худенькие плечи женщину. Женщина, загорелая, была одета в пляжный бирюзового цвета сарафан; лицо обрамляли светлые волосы. Она утопала в объятиях Маркуса, вполоборота глядя на него. Он казался очень счастливым, а она просто сияла красотой. И женщина эта была – Хейя.

Я перевернула фотографию и прочла надпись: «Однажды ты найдешь ее и вспомнишь, как мы были счастливы».

Я содрогнулась. Меня вдруг затошнило. Мне почудилось, что парящие в небе чайки выкрикивают и выкрикивают эти слова:

…как мы были счастливы…

…как мы были счастливы…

От ужаса и боли я опустилась на колени и обхватила руками голову, раскачиваясь из стороны в сторону. Меня мучила физическая боль, словно кто-то бил меня. Помимо боли я чувствовала бесконечное унижение: столько месяцев мне лгали. Мой строгий, правдивый, безупречный Маркус оказался лжецом. Он лгал мне все время, не пускал в свою жизнь, давал мне понять, какая я недалекая, раз хочу знать о его прошлом. И хуже всего – она-то все знала. Знала, что он мне лжет. Я вспомнила ее лицо, вспомнила, как она иногда поглядывала на меня издали, с любопытством и презрением.

Ни минуты не могла я там оставаться. Не могла заставить себя взглянуть в его лживые глаза. Я схватила Билли и стала усаживать его в рюкзачок. От резкого пробуждения он расплакался. С собой я взяла только фотографию и бутылку воды, остальное бросила там.

Взбираться на холм с Билли на спине было нелегко. Я поскальзывалась, обдирала ноги. Бросив бутылку, я стала карабкаться, помогая себе обеими руками. По груди катился пот, кожу на ладонях саднило, лямки рюкзака натирали спину. Однако все это было ничто по сравнению с охватившими меня горем и гневом.

Кое-как я добралась до деревни с уродливыми покосившимися домишками и только тогда достала телефон и вызвала такси, чтобы проехать две мили до гостиницы. В этой деревушке таксопарка, конечно, не было, и ждать машину пришлось долго. С Билли на спине я ходила туда и обратно по главной улице и боялась, что Маркус нас догонит. Наконец такси прибыло. Водитель очень удивился, что его вызвали в Боталлак.

– Неблизко от Сент-Ива, да еще с ребенком. Неужели пешком шли?

– Нет, – слабо сказала я.

– Автобус тут редко ходит.

– Немного не рассчитала. – Мне хотелось, чтобы он поскорее отвязался.

В гостинице я почти бегом кинулась в наш номер, торопливо сложила вещи – свои и сына. От злости и ревности кровь стучала в висках. Присев к столу, я написала записку:

* * *

Этот снимок я нашла в твоем мешке. Вы с Хейей были любовниками и, возможно, до сих пор любовники. Ты мне лгал. Я спрашивала у тебя про нее, а ты мне – лгал. Ты выставлял меня дурой, но я чувствовала: что-то здесь не так. Во мне все болит от твоей чудовищной лжи.

Хейя

Август

– Хорошее платье, – заметил Тим из-за кипы гранок. – Совсем как у Жаклин Кеннеди.

Я поблагодарила. Ради обеда с Филипом и рекламодателем я надела светло-голубое льняное платье.

– Скорее, как у Одри Хепберн, – поправила Стефани.

– Да нет, она всегда носила черное, – отозвался Тим.

И они, как это часто бывало, скорчили друг другу гримасы.

* * *

Пока мы спускались по лестнице, Филип рассказал мне о мистере Чадли, с которым мы собирались обедать. Тот занимался маркетингом большой и процветающей туристической компании и уже заплатил нашему журналу немало денег.

Виктория, увидев, как мы вместе выходим из редакции, приняла обиженный вид.

Секретарша Филипа заказала нам столик у «Одетт», в десяти минутах ходьбы от редакции. По дороге я поведала шефу, как однажды в Финляндии вела церемонию вручения наград за достижения в рекламном бизнесе. Это, как я и ожидала, его впечатлило.

Мистер Чадли запаздывал, и когда вошел, Филип уже взялся за красное вино. Да, наш гость часто ходил на деловые обеды. На нем был костюм в тонкую полоску, не очень подходящий для августовского дня. Они с Филипом знали друг друга давно и тут же принялись друг над другом подшучивать. Оба заказали себе тяжелые блюда – тушеного кролика и жареного голубя. Я выбрала ризотто с горошком и мятой.

О наследии ЮНЕСКО мы говорили не так уж много. Как я и думала, меня пригласили, чтобы украсить обед. Почти в самом конце Филип упомянул о церемонии награждения, которую я вела, и пришлось рассказать, что в Финляндии я работала телеведущей. Мистер Чадли выразил удивление, – почему я ушла? Не скучаю ли по телевидению? Я была разговорчивей, чем обычно, поскольку хотела заручиться поддержкой Филипа. После ухода мистера Чадли Филип заказал кальвадос.

– Что ж, все прошло хорошо. Ты ему явно понравилась. Нужно и в следующий раз тебя взять.

– Буду очень рада.

– Значит, тебе нравится новая работа?

– Приятно работать в лучшем лондонском журнале, посвященном архитектуре.

– И никаких сожалений? Наверное, заработок меньше?

– За годы работы на телевидении денег я накопила. Минус, наверное, только один – мне трудно работать в коллективе. Всякие разговоры, сплетни мне надоедают, а иногда просто неприятны.

– А сплетничают много?

Филип говорил как бы невзначай, но я заметила, что ему интересно.

– Конечно. Как и на телевидении.

– И о чем?

– О тебе, Филип. – Я игриво улыбнулась. – Подчиненные всегда сплетничают про шефа.

– Вот она, благодарность! Ведь только благодаря моим стараниям журнал приносит прибыль, и они получают зарплату.

Я и так уже рисковала: вдруг наступила на любимую мозоль? Хватит для первого раза. Намекнуть, что именно Кэти сообщила его жене об интрижке с Андреа, – будет, пожалуй, слишком. В следующий раз. Пусть эта мина взорвется позже и доставит ей серьезные неприятности.

Филип заплатил по счету, и мы вышли. Я решила изобразить раскаяние.

– Извини, если огорчила. Я не хотела. Мне очень понравился обед.

Он резко остановился и посмотрел на меня, словно мои слова его взволновали.

– Мне тоже. И ты меня ничуть не огорчила.

Потом он сказал, что скоро уедет в отпуск в Тоскану, на три недели. А потом хотел бы пригласить меня на обед. Я, разумеется, согласилась.

Кэти

Август

Я опять вызвала такси и поехала к Дженни. Уже подъезжая к ее дому в Ньюлине, я вспомнила: тетя куда-то собиралась почти на весь день. Я заплатила таксисту – отпускные, слава богу, были с собой – и подергала переднюю дверь – вдруг не заперто? Заперто. Вместе с коляской я обошла дом – задняя дверь тоже заперта. Я притащила к ней чемодан и там бросила. Никуда наше барахло отсюда не денется, это же не Лондон. Время – около трех, а Дженни вряд ли вернется раньше шести, нужно где-то провести три часа.

Я катала Билли по набережной и вспоминала все наши с Маркусом разговоры про Хейю. Вспомнила и его фразу: «В Финляндии ею восхищались».

Мы прошли мимо большой автопарковки. На автомате для оплаты сидела чайка, еще две копошились у его подножия. Билли заинтересовался, и я дала ему вылезти из коляски. Ходит он еще плохо – делает несколько шагов, если его придерживать за ручки. Стоило нам приблизиться, как чайки взлетели и направились к морю. Билли, пошатываясь, провожал их взглядом. У меня защемило сердце: вспомнилось, как холодно и пренебрежительно Маркус сказал: «А тебе-то не все равно?»

Я опять усадила сына в коляску и пошла к центру городка. Ньюлин не так избалован туристами, как Сент-Ив, это, скорее, рабочий город. Я прошла мимо забегаловки; на витрине – сосиски в тесте, из дверей несет раскаленным жиром. Дальше был благотворительный магазин, за ним – магазин для серфингистов. А у меня перед глазами стояла та фотография – она в его объятиях, и они словно дополняют друг друга… и оба такие влюбленные.

После долгой мучительной прогулки по улицам Билли стал хныкать. Я сообразила, что он проголодался. Ведь мы не ели уже несколько часов. Наш пикник так и не состоялся. Я приглядела небольшое кафе «Морские ветерки», перед дверьми которого стояла доска с написанным цветными мелками сегодняшним меню. За запотевшими стеклами ничего не было видно; только войдя, я поняла, что почти все места заняты. У окна за столиком на троих сидела молоденькая девушка, а рядом, в коляске – ребенок. Я спросила, нельзя ли мне присесть, и она кивнула.

Девушка читала книгу и покачивала коляску. Маленькая худышка с острым унылым личиком, под глазами темные круги. На вид лет восемнадцать-девятнадцать. Лиловый топик на бретельках, худые торчащие плечики. Девушка вся ушла в чтение. Я заметила название книги: «Пляж». В целлофановой обертке, наверное, библиотечная. Ногти у девушки были обгрызены, она то и дело совала их в рот и покусывала.

Я заказала тарт с кремом, а для Билли достала баночку морковного пюре. Он проголодался и мигом съел, так что я дала ему еще и яблочное.

Молодая мамочка со вздохом закрыла книгу и принялась за свою диетическую колу. Малыш у нее был очень славный, с темными густыми кудрями и нарядно одетый. Покачиваясь в коляске, он постепенно опускал веки.

Принесли мой тарт, и я нетерпеливо начала есть. Ощущение сладости во рту было приятным; мне захотелось плакать. Билли я дала сухарик. Другой малыш уснул. Его мама подняла глаза.

– Сколько вашему? – спросила она.

– Десять месяцев. А вашему?

– Только-только годик исполнился.

– Красавец.

– Самое лучшее, что у меня есть.

– А как зовут?

– Рори. Рори Питер Патрик. «Питер» и «Патрик» – в честь дедушек, а «Рори» выбрала я. А вашего?

– Билли.

– Какой светленький.

– Да. И думаю, таким и останется.

– А вы – темная.

– Отец у него очень светлый. В Билли ничего нет моего.

– Рори тоже вылитый папочка.

Мы обе посмотрели на ее сына. У него были пухлые розовые щечки и густые темные ресницы.

– Вы тут в гостях?

– Да, у тети. Как вам живется с маленьким ребенком?

– Ой, хорошо. У нас здесь есть вроде клуба для мам. Там за малышами присматривают, а мы можем выпить кофе, отдохнуть.

– Неплохо…

– Ага. Я туда почти каждое утро хожу. Там и фильмы есть, и почитать есть что. – Она положила книгу в сумку и встала. – Приятно было поговорить…

– И мне. Я – Кэти.

– Тина.

Потом я медленно пошла к дому Дженни. Разговор с Тиной отвлек меня ненадолго от моего горя. Теперь оно навалилось с новой силой. Маркус и Хейя были любовниками!

Перед тетиным домом стояла ее машина, и я от облегчения едва не разревелась. Ей можно будет все рассказать. Мне срочно требовалось сочувствие и тетин здравый смысл.

Хейя

Август

Мое тело вечно меня подводит. Несколько недель я чувствовала себя отлично, а в среду вдруг заболела и ослабла. На работу я приходила, но заканчивала рано.

Вечером я лежала на диване, укутавшись в кимоно, подаренное Робертом. Уже собиралась пойти в постель, когда зазвонил телефон. Маркус. Сказал, что будет через пятнадцать минут. Голос был напряженный. Непонятно. Ведь он уехал в Корнуолл на всю неделю. Что случилось? Я пошла открывать.

– Заходи. Если хочешь, сделаю тебе кофе.

– Ты очень бледная. Не заболела?

– Наверное, простудилась. Знобит немного.

Я налила большую чашку кофе и толкнула к нему по стойке.

– А ты разве не будешь? – спросил он.

– Больше не пью кофе. Маркус, ты такой измученный. Что случилось?

– Я только что вернулся из Корнуолла.

– Почему?

Он вынул из кармана фотографию и пустил в мою сторону по стойке. Меня бросило в жар. Я долго на нее смотрела. Потом перевернула и прочла надпись: «Однажды ты найдешь ее и вспомнишь, как мы были счастливы».

– Я ее десять лет не видела. Тем летом в Аланде…

– Знаю. Кэти нашла ее в рюкзаке. Куда ты ее спрятала?

– Под бирку с твоим именем. Надеялась, что после той ссоры ты ее найдешь. Значит, она там до сих пор и лежала. Ты тут такой молодой.

– И ты.

Я тянула паузу, отмывая под краном кофеварку. Руки у меня дрожали; он, конечно, не мог не сравнивать меня, больную и постаревшую, с той, юной Хейей на фото.

– Хейя, я не могу с тобой встречаться.

– Почему? Из-за фотографии?

– Мне очень жаль. Но теперь у меня есть Билли.

– Я никогда не встану между тобой и Билли!

– Нам нужно все закончить, прямо сейчас, – сказал он.

Я запнулась, но все же проговорила:

– А вот Кэти встречается со своим бывшим.

Маркус расправил плечи, словно готовился встретить врага.

– Ты о чем?

– Она с ним встречается. Всего несколько недель назад они обнимались в приемной редакции. Так почему же нам нельзя?

Он казался потерянным и несчастным, однако на мои слова не ответил. А вот чего я не могла ему сказать, так того, что видела ее приятеля у них дома с Билли на руках. Он бы сразу понял, что я следила за Кэти.

Маркус встал.

– Я принял решение, Хейя. Мне жаль, но я сделал выбор.

– Ты и меня когда-то выбрал!

Мне так хотелось прижаться к его груди, хотелось, чтобы мы утешили друг друга… Он повернулся и вышел, и дверь за ним захлопнулась. Я ведь его знаю. Если решил – будет держаться до конца.

Я так дрожала, что пришлось лечь. Фотография… я о ней и не помнила. А она нашла и теперь знает о нас. Он снова от меня ушел, опять ушел – еще один удар.

Мне вспомнилось, как он ушел тогда. Мы в очередной раз поссорились, сильнее, чем обычно, из-за какой-то женщины у него на работе. Потом, как всегда, помирились, отправились в постель, занимались любовью. И я думала, что все опять хорошо. Маркус думал иначе. Он ушел от меня. Уехал из Хельсинки. Написал мне письмо, которое пришло через три дня. Писал, что все еще любит меня и всегда будет любить, но не в силах терпеть бесконечные сцены ревности и череду ссор и примирений. Мы неспособны, писал он, жить вместе спокойно и счастливо. Эти отношения измучили нас обоих, нужно их прекратить. Он уезжает из Финляндии и не скажет мне, куда.

Просто отшвырнул меня…

Я достигла вершины славы. У меня были деньги, роскошная квартира – а я чувствовала лишь опустошение. Я искала его как сумасшедшая, пользовалась своими связями в СМИ. Маркус пропал бесследно, и ясно было одно: в Финляндии его нет. Он мог уехать куда угодно.

Три недели прошло в невыносимых муках, потом я обратила внимание на отсутствие месячных. Я связала это с сильнейшим стрессом. Вскоре меня стало по утрам подташнивать. Я купила тест на беременность, и результат оказался положительный. Глядя на узкую бумажку, я испытала величайшую в жизни радость. Я ношу нашего ребенка! Теперь все будет хорошо. Маркус непременно узнает. Через несколько месяцев, как только у меня начнет расти животик, обо мне заговорят и в газетах, и на телевидении. Он откуда-нибудь да узнает и вернется, и мы начнем все сначала. Как же вовремя я забеременела!

Следующие два месяца я лелеяла свою тайну. Мир казался мне другим – лучше, добрее. Все у меня стало подчинено одной цели, и эта цель делала мою жизнь полной. Теперь я радовалась, что благодаря успешной карьере заработала немало денег. Маркус, я и наш ребенок будем жить хорошо. Я уже думала о том, где нам поселиться. Маркус захочет жить у моря. Я обратилась в несколько риелторских компаний. Я мечтала найти его и все ему рассказать. Мечтала, чтобы он первый узнал о моей беременности. Но как это сделать – понятия не имела.

А потом, на четвертом месяце, я всерьез разболелась. Приступы головокружения, постоянная тошнота. Я стала бояться за ребенка. Врач, тоже обеспокоенный, сделал анализы. Это был наш семейный доктор, и я знала его уже много лет. В тот день он позвонил и попросил прийти как можно скорее, лучше не одной. Я сразу же подумала, что дело плохо. А когда увидела его лицо, поняла: мои страхи сбылись.

– Сядь, Хейя, – мягко сказал он.

– С ребенком все нормально?

– У нас плохие новости.

– Говорите! Как мой ребенок?

– Хейя, мне очень жаль, но у тебя наследственное заболевание.

– Не понимаю…

– Болезнь, которая в вашей семье…

Я все еще не понимала.

– У твоей бабушки Тани…

– У меня то же, что было у Тани?

– Боюсь, да.

Меня затрясло. Мысли в голове путались. Я вспомнила тот день в саду: яркое солнце, высокая трава, как она плакала – и ее похороны.

– Ее не смогли спасти…

Доктор был бледен.

– Мы теперь многое можем, Хейя.

– Мне только двадцать восемь, а вы говорите, что у меня смертельная болезнь?

– У тебя та же самая болезнь.

– Она умерла в сорок семь! – закричала я.

– У тебя, наверное, шок. Позвонить твоим родителям?

– Нет! Даже не смейте!

Я все еще дрожала.

– Но с ребенком-то все нормально?

Доктор не хотел говорить, однако пришлось. Мой ребенок был нежизнеспособен. Вот так он сказал – «нежизнеспособен». И нужно прервать беременность как можно скорее, потому что срок уже большой.

Помню Танины слова: «Не бойся, Хейя, милая. Слезы иногда нужны. Из них вырастает новая жизнь».

Новая жизнь? Я носила в себе новую жизнь, но вместе с ней носила и ген ее смерти. Он был во мне с самого начала, с самого рождения, был тогда в саду, был, когда я встретила Маркуса, и есть сейчас. И означало это, что нашего ребенка придется убить. В тот же день в кабинете у доктора я подписала согласие на аборт. И никто меня не поддержал, никому я не могла рассказать. Доктор упрашивал меня позвать родителей, – хотя бы посидеть рядом, когда я проснусь после наркоза. Эта минута, говорил он, самая тяжелая. Я не стала. Он давал мне сильные транквилизаторы, чтобы смягчить ужас того дня – и последующих дней.

Ну почему я не рассказала обо всем Маркусу, когда он стоял у меня на пороге и говорил, что больше мы не увидимся! Пусть бы знал: Билли – не первый его ребенок. Пусть бы знал о нашем бедном малыше, которого пришлось убить.

Людям казалось, что у меня есть все – внешность, слава, деньги, красивый возлюбленный. А у меня не было ничего. Только ген смерти жил во мне, ждал своего часа.

Кэти

Август

– В общем, я была полной дурой.

Дженни топталась по кухне; у нее на плече прикорнул Билли. Она поглаживала его по спинке, потом остановилась возле меня и сочувственно похлопала по руке.

– Хватит уже убиваться…

– Я-то думала, его большая тайна связана с политикой, а его тайной оказалась Хейя!

– Уснул. Пойду уложу и сделаю нам чаю.

Прошедшую ночь я провела практически без сна и все боялась, что Дженни услышит, как я хожу взад-вперед. Полы у нее деревянные и скрипят под ногами. Слышала она или нет, мне ничего не сказала. Я заставила себя лечь, только когда за шторами стало светлеть. Билли проснулся, и Дженни забрала его к себе, чтобы я могла поспать. Когда я проснулась, мне было уже не так тяжело. Маркус пока не объявлялся.

Дженни вернулась, поставила чайник и села рядом.

– Я вот все думала… То, что она работает у тебя в журнале – не простое совпадение. Когда она появилась?

– Я была тогда беременна, месяцев, наверное, пять или шесть. Она еще все поглядывала на мой живот во время собеседования.

– Боже ты мой…

– И я ее приняла! Собственно, мне больше понравился другой кандидат, мужчина с опытом работы. А Филип захотел взять ее. Мы с ним даже поспорили, а потом я уступила.

Дженни встала, заварила чай.

– А когда ты в первый раз сказала о ней Маркусу?

– Пытаюсь вспомнить… Он тогда еще не жил у меня. Как раз перед тем, как он переехал. Он как-то пришел к ужину, и я рассказала, что мы приняли на работу журналистку из Финляндии, и имя назвала – Хейя Ванхейнен.

– А он?

– Он – ничего. И уж точно не упоминал об их знакомстве! Меня тогда занимала моя беременность, все у нас шло хорошо. Много времени спустя я спросила, знает ли он, что она была известной телеведущей, и Маркус сказал – да, ею все восхищались. И замял разговор. Я решила, он не желает вообще вспоминать о Финляндии, а что все дело в Хейе, мне и в голову не пришло.

– Я про ее появление у вас в редакции. Вряд ли Маркус тут виноват. Для него это, наверное, было как гром среди ясного неба.

– Так почему он сразу мне не рассказал? Ведь это же настоящее предательство!

Дженни налила нам чаю, поставила на стол лимонное печенье. Чай у нее всегда крепкий.

– Он уехал из Финляндии семь лет назад. А она в Лондоне недавно, поэтому… непонятно. Зачем она приехала?

Мы принялись за чай.

Дженни сказала:

– Похоже, она хочет разрушить вашу семью. Узнала, где ты работаешь, и пришла к тебе.

– Думаешь, она меня преследует?

– Именно.

– Черт возьми! То-то мне от нее в последнее время не по себе… к тому же она крутится вокруг Филипа.

– Полагаю, она бешено ревнует. Некоторые женщины не способны отступить. Маркус, наверное, переживал, что она работает у тебя. Ну теперь, когда все открылось, вы хоть сможете поговорить.

Чай был ароматный, печенье нежное и вкусное; мне стало чуть легче.

– Они на том снимке такие влюбленные…

– Они были очень молоды.

– А у нас с ним такого никогда не было.

– Зато у вас есть другое.

– У нас ребенок, которого мы обожаем. Когда мы познакомились, я с ума по Маркусу сходила и так радовалась… А когда родился Билли, все стало иначе. Нам теперь уже не так хорошо вместе. А им – на том снимке – замечательно, они словно друг друга дополняют.

– Нельзя сдаваться. Не позволь ей разрушить твою семью. За Маркуса стоит побороться. – Дженни ласково похлопала меня по руке.

Она, конечно же, помнила, сколько я намучилась с Эдди. Ей хотелось, чтобы теперь все было хорошо.

– Я и не хочу с ним расставаться. Правда, не хочу. Но нельзя же скрывать такие обстоятельства! По дороге сюда он вдруг заявил, что лучше нам уехать из Лондона и поселиться в Корнуолле. Ни с того ни с сего! Оказывается, в Лондоне он как в клетке!

– Это из-за нее он как в клетке.

* * *

После завтрака я пошла с Билли на детскую площадку. Погода поминутно менялась – то жарко, то прохладно.

В скверике было полно мам с малышами. Сцена такая идиллическая, что я почувствовала себя лишней.

Я все думала о том, сколько лет они пробыли вместе. Когда расстались? Когда он приехал в Лондон?

Я остановила коляску, разула Билли и посадила его в песочницу. Он с удовольствием елозил ножками и загребал горстями песок. Я показала ему, как набирать песок в ведерко. Потом опрокинула его – получился «куличик». Билли восторженно взвизгнул и мигом его раздавил.

Сидевший рядом мальчик постарше схватил пригоршню песка и бросил в Билли.

– Нельзя, Джонни. Не шали! – отругала его мама.

Мальчик опять швырнул. На этот раз песок насыпался Билли в волосы. Я его отряхнула, проверила – не попал ли в глаза.

– Я же сказала – нельзя, Джонни! – Мать довольно сильно шлепнула его по руке, и малыш заплакал. Мне стало неприятно.

– Он не нарочно, – попыталась я ее задобрить.

Кинув на меня негодующий взгляд, мамаша грубо подхватила сына и демонстративно направилась к качелям.

Неподалеку стояла Тина, разговаривая с молодым человеком, по-видимому, отцом Рори. У него были такие же темные курчавые волосы и такое же пухлое ангельское личико, как у сына. Он о чем-то спорил с Тиной, что-то ей втолковывал, а она сердито качала головой. Рори, сидя в коляске, пытался засунуть в рот погремушку и таращил на ссорящихся родителей огромные глаза. Наконец парень повернулся и зашагал прочь. Тина сникла. Нагнувшись, она забрала у Рори игрушку, аккуратно вытерла ему ротик. Потом заметила меня, и я ей помахала. Она покатила коляску к нам.

– Привет, – улыбнулась я.

– Привет.

Она достала Рори из коляски, сняла с него сандалики. Мальчик и сегодня был одет очень нарядно.

– Любит играть в песочнице, – вяло сказала Тина.

Она села на бортик рядом со мной. Я сделала еще один «куличик», теперь для двоих.

– Ты не против, если я закурю? – спросила она. – Хочу на днях бросить. Обычно при нем не курю, но сейчас мне нужно.

– Без вопросов. А можно тогда и мне одну?

– Конечно…

Она достала сигареты, протянула мне, поднесла зажигалку, потом сама закурила, глубоко затягиваясь.

– Я бросила, когда забеременела. А потом снова начала. Дома-то я не курю, из-за ребенка, – оправдывалась она.

Я не бралась за сигарету с тех пор, как рассталась с Эдди, но сейчас закурила с большим удовольствием. Глядя на малышей, мы обе постепенно успокоились.

– Это был Шон, отец Рори.

– Очень похожи.

– Знаю…

Она опять глубоко затянулась.

– Он любит сына. Просто еще не готов быть отцом.

– Вы живете вместе?

– Сейчас – да. У моей мамы. Только он еще до конца лета свалит. Помешан на путешествиях.

– Нелегко тебе.

– Зовет нас с собой, в Таиланд. Там можно найти работу. Он не понимает. Нельзя же Рори таскать туда-сюда. Ребенку нужен режим.

– Тоже верно.

– Я отчасти и сама хочу уехать.

– Я видела, ты читала «Пляж».

– Да. Всем хочется куда-нибудь сбежать. Но жизнь – не книга, верно?

– Особенно если у тебя ребенок.

Я дала Тине свой электронный адрес, просила не забывать меня.

…Эта девочка скоро останется одна с годовалым ребенком и, наверное, почти без денег. И притом она, несомненно, очень хорошая мать. Я поняла, что у меня все не так плохо.

* * *

У дома Дженни стоял «Сааб» Маркуса. Сердце упало. Машина была грязная, на заднем сиденье валялась одна из игрушек Билли.

Маркус стоял в гостиной, смотрел в окно. Увидев меня, вышел навстречу, опустился на колени перед коляской, крепко обнял Билли.

– Пора домой, Кэти, – жестко сказал он. – Собирайся, поедем.

– Не так быстро. Нужно поговорить.

– Не здесь. Здесь твоя тетя. Можно вернуться в гостиницу.

– Нет. Мне нужны ответы, причем немедленно.

Я отнесла сына в дом, попросила Дженни побыть с ним.

Маркус мерил шагами дорожку перед домом. Я предложила пойти на берег.

Уже через несколько шагов меня прорвало.

– Почему ты ничего не рассказал?!

– Выслушай, пожалуйста, – перебил он. – Когда я вышел из воды, а вас не было, я решил, что вы упали с утеса! Там такая высота, что в живых остаться невозможно. Я спустился вниз, черт-те сколько лазил по камням. Потом опять поднялся, искал вас и искал. Дошел до Боталлака, думал, вы там ждете в машине. Вас и след простыл. Ты права не имела вот так его забирать, ни слова не сказав! Я переволновался.

– Ты еще смеешь меня в чем-то обвинять! Я узнаю, что вы с Хейей были любовниками…

– Именно «были»!

– Ты мне лгал!

– Я просто не рассказал.

– А какого черта?

– У нас все кончилось много лет назад. Кончилось плохо. Я сам поразился, когда узнал, что она пришла к вам работать.

– Вот и признался бы сразу!

– Я не мог решиться.

– Почему же?

– Я не понимал, зачем она к тебе пришла. Волновался из-за этого. Хейя очень деспотична. А ты была беременна, нуждалась в покое. Я решил, что лучше не говорить.

– Я никогда не понимала, почему ты не рассказываешь о своем прошлом. Как мы можем нормально жить, если ты скрываешь подобное?

Я почти кричала, а Маркус, наоборот, говорил все холоднее и рассудительнее.

– Не согласен. У тебя, Кэти, тоже есть от меня секреты. Если мы и женаты, мы вовсе не обязаны делиться всеми мыслями и переживаниями. Это настоящая тирания.

– Не извращай мои слова! Речь о важных вещах, ведь у вас были долгие отношения… и она вдруг устраивается ко мне на работу! Тебе не кажется, что промолчать – не слишком порядочно по отношению ко мне?

– У нас все давно кончилось, прошло семь лет. Если бы я тебе рассказал, было бы только хуже… Так и знал, что это когда-нибудь выйдет наружу.

Мы дошли до берега. Мне хотелось спросить о главном, о том, о чем я думала всю ночь, а теперь боялась услышать ответ.

– Ты с ней виделся? Здесь, в Лондоне?

Маркус стоял и смотрел на море. Ко мне даже не повернулся.

– Виделся?

– Три раза. Вчера ездил в Лондон и сказал ей, что мы больше не встретимся.

– Три раза – с тех пор, как мы вместе?

– Да.

– Негодяй!

У меня потекли слезы, бурные слезы ревности, которые не принесли облегчения. Я забыла о том, как повела себя с Гектором. Мне хотелось выжать из Маркуса все подробности их встреч.

– Когда?

– Она позвонила мне, пока ты была в Лиссабоне.

– Отлично подгадала. И в твой график вписалась. Ты с ней спал?

– Не сходи с ума, Кэти.

– Почему ты не отвечаешь?

– Потому что не позволю ни тебе, ни кому-либо другому себя притеснять. Мы не скованы цепями. Мы вместе, потому что сами так захотели. И будем вместе, только пока оба этого хотим.

Мне вдруг вспомнилась Тина, как она стояла в парке, горестно опустив худенькие плечи. Она все понимала и не строила иллюзий относительно своего будущего. Это я, наивная, почему-то ждала, что все будет лучше, чем в конечном итоге оказалось.

* * *

Маркус поднялся рано; его место на кровати уже остыло. Ночью я смотрела ему в спину и удивлялась – как спина может выражать такую враждебность? Нас словно разделяло большое расстояние, я не могла протянуть руку, погладить его по голове. Наверное, если бы я себя пересилила, ласково прикоснулась бы к мужу, он повернулся бы ко мне, обнял, и мы занялись бы любовью. Сначала яростно и страстно, потом нежно. Но рука у меня не поднималась: мешала сильная обида. А когда лежишь вот так рядом с кем-то, недвижно, как камень, ночь кажется очень долгой и тоскливой.

Я встала, надела джинсы и рубашку. Маркус был у себя в кабинете, с головой ушел в работу. Я одела Билли, покормила, сказала Маркусу, что мы идем гулять в парк. Он молча кивнул. Билли веселился, лепетал, крутил подвешенные на шнурке погремушки. Отойдя на квартал от дома, я позвонила Хейе и, услышав ее безупречное «Алло?», невольно поморщилась.

– Это Кэти. Думаю, нам нужно встретиться и поговорить. Не в редакции.

– Зачем? Ты собираешься меня уволить?

– Речь не о работе.

– Тогда я не обязана с тобой встречаться.

– Я не говорила, что ты обязана. Я сказала, что нам нужно поговорить. До того, как я выйду на работу.

Повисла пауза. Потом она произнесла:

– Хорошо. Предлагаю встретиться в Институте архитектуры. Там есть кофейня.

– Знаю. Встречаемся там в час.

– Да. – И она повесила трубку.

Потом я позвонила Фрэн.

– А я думала, вы уехали до воскресенья.

– Пришлось вернуться раньше.

– Какая жалость. Не получилось у вас отдохнуть.

– Возникли кое-какие сложности. Ты можешь посидеть пару часов с Билли?

– Меня тут затопило, и я жду водопроводчика. Не могу уйти, пока он не пришел. Привезешь Билли ко мне? Я тут с ним посижу, если ты не против.

– Спасибо огромное. Сейчас привезу.

* * *

В Институте архитектуры я всегда бывала с удовольствием. До рождения Билли ходила сюда на выставки, пила кофе, покупала книги и открытки. Сегодня по дороге я увидела старика, мывшего каменные ступени Института физики. Над стоявшим рядом ведром вился пар, и пахло хлоркой. Потом я прошла мимо молодой китаянки, одиноко сидевшей на расстеленной на тротуаре циновке. На ней была желтая рубаха с черной надписью: «Истина – Доброта – Терпение». Видимо, девушка выступала в поддержку движения Фалуньгун.[7] Разведя ладони, она направляла поток энергии на китайское посольство через дорогу. Я присмотрелась: здание ничем особенным не отличалось от прочих, расположенных в этом престижном районе, разве что на крыше торчала очень большая антенна. Китаянка не отводила от посольства решительного взгляда. У нее был плакат с описанием пыток и казней участников движения. Она смотрела на посольство, а оттуда – смотрели ли на нее?

С трудом отворив тяжелую стеклянную дверь, я прошла по мраморному полу, повторяя в уме, словно заклинание: «Истина – Доброта – Терпение». Хейя уже сидела в дальнем углу кофейни. Выглядела она, как всегда, безупречно, но была очень бледна. На меня едва взглянула. А я посмотрела на нее иным, чем обычно, взглядом, мысленно сравнивая сияющую красотой девушку с фотографии и эту повзрослевшую опытную женщину. Сияние ушло.

Со мной она не поздоровалась. Я села и заставила себя говорить спокойно. Ведь я же редактор, а она – моя подчиненная.

– Привет. Спасибо, что согласилась прийти. Ситуация для нас обеих непростая.

Хейя смотрела мне через плечо – на официантку. Я заказала капучино, она – цветочный чай.

– Не вижу, как давние события моей личной жизни могут повлиять на наши профессиональные отношения. – Сказано холодно и вполне в ее духе.

– Ты должна понять, что это неудобно, – пояснила я. – У тебя были отношения с Маркусом; мы с ним женаты, а с тобой – коллеги.

– Да. Мы с Маркусом были вместе девять лет.

Хейя смотрела на меня с обычным непроницаемым выражением. У нее под глазами лежали темные, почти синие круги.

– Это было в Хельсинки? – Я старалась говорить ровно. Девять лет – большой срок. Я с Маркусом чуть больше двух лет.

Официантка принесла наш заказ: поставила перед Хейей маленький белый чайник, передо мной – большую чашку капучино. Хейя дождалась, пока она уйдет, и только тогда заговорила:

– «Первая любовь» – так это называется. Первые для нас обоих настоящие отношения. Мы, можно сказать, вместе взрослели.

Намекает, что у нее на Маркуса какие-то права. А ведь это не она его бросила. Маркус сам от нее ушел. Больше всего меня интересовало, почему она захотела работать в журнале, почему такая резкая смена карьеры? Видимо, чтобы быть поближе к Маркусу и ко мне.

– Маркус рассказывал, ты работала ведущей в новостях. Совсем другое дело – писать статьи о зданиях, верно?

Хейя пожала плечами.

– Я серьезно увлекаюсь архитектурой.

Я подождала. Ответ дурацкий, но продолжать она не стала. Я попробовала еще раз:

– Хейя, я вот что хотела сказать: надеюсь, мы сможем работать нормально, без недоразумений.

– Если ты не забыла, я еще в апреле предлагала взять на себя часть твоих обязанностей.

– Да. И, как выяснилось, в том не было нужды, – твердо сказала я.

Она посмотрела на меня чуть насмешливо.

Я положила в кофе сахар и стала размешивать. Интересно, знает ли она, как я опозорилась на заседании правления? Мог Филип ей разболтать?

– Странное совпадение, правда? Мы работаем в одном журнале.

– Не понимаю, о чем ты.

– Просто не хочу, чтобы твоя давняя связь с моим мужем помешала нашей работе.

– Мне – не мешает. Все это несущественно, – спокойно ответила она. – О встрече попросила ты.

Да, попросила я и теперь видела, что в нашем поединке перевес на ее стороне. И ни секунды ей не верила: как же, «несущественно», не зря ведь она пришла работать туда, где работаю я.

– Вряд ли это так уж несущественно.

– Нет ничего удивительного в том, что я хочу поддерживать контакт с человеком, с которым была связана много лет. Ты делаешь то же самое.

Хейя смотрела мне прямо в лицо; у меня засосало под ложечкой. Конечно, она намекает на Эдди. Она видела нас в тот день, когда он пьяный явился в редакцию. Видела, как мы обнимались. Сказала ли она Маркусу? Так вот что означает его фраза про мои секреты. Я глубоко вздохнула и пошла с козырной карты.

– У нас маленький сын, и мы пытаемся создать семью.

Она холодно улыбнулась. Напрасно я сказала «пытаемся».

– Да, у Маркуса очень развито чувство ответственности. – Хейя смотрела на меня с откровенным презрением. Она хотела меня ранить, намекая, что Маркус со мной только из-за сына. Она была совершенно невозмутима и одновременно полна злобы.

Мне хотелось выплеснуть кофе в это надменное лицо, чтобы горячая жидкость обожгла ей кожу и стекала коричневыми струйками на светло-голубой джемпер.

– Он прекрасный отец, – сказала я.

– Да, наверняка. Беременность, я полагаю, была незапланированная?

Она снова взглянула мне прямо в лицо, и я опустила глаза. У меня вспыхнули щеки. Откуда она узнала? Значит, Маркус проговорился. Незапланированная – в ее устах это звучало, как нечто грязное, непристойное. Она ничего не сообщила о себе, а меня почти лишила уверенности в нашем с Маркусом будущем.

– Иногда незапланированные события бывают очень приятными, – произнесла я и решила уйти, пока еще владею собой. – Увидимся в понедельник.

Резко встав, я задела столик. Недопитый кофе разлился, и Хейе тоже пришлось вскочить. Несколько капель попало на нее; она только губы сжала.

– Я случайно, – сердито, словно она меня в чем-то обвиняла, бросила я. – Химчистку я оплачу.

И выскочила на улицу.

* * *

Взбежав по лестнице, я отперла дверь и влетела в кабинет. Маркус по-прежнему спокойно сидел за чертежным столом. Его невозмутимость взбесила меня еще больше.

– Я сейчас говорила с Хейей, и она заявляет, что ты со мной только из-за сына! Это ты ей так сказал?

Он поднялся.

– Ты встречалась с Хейей?

– Да. Ты же ничего не говоришь про…

– Где Билли?

– Ты сказал ей, что моя беременность была незапланированная?

– Где Билли? – Он схватил меня за руку.

– Отпусти!

– Где Билли?!

– Он с Фрэн! – взвизгнула я от боли. – Что ты ей про нас сказал?

– Посмотри на себя. Ты словно с ума сошла. Возьми себя в руки.

– Это невыносимо! Твое проклятое спокойствие просто невыносимо!

Я стала хватать с полок книги и изо всех сил швырять на пол.

– Оставь мои книги!

Маркус схватил меня; я пыталась вырваться, но он заставил меня опуститься на пол и прижал руки к бокам.

Потом ожесточенно сказал, глядя мне в глаза:

– Зачем тебе понадобилось с ней встречаться? Ты любишь все доводить до трагедии. Тебе так нравится драматизировать? Ты еще больше все портишь. Я поехал за Билли. Приведи себя в порядок.

Он вышел и хлопнул дверью. Я свернулась калачиком и каталась по полу, плача от ярости, и страха, и отчаяния.

Эти двое сведут меня с ума…

Хейя

Август

Лежа в постели, я разглядывала фотографию Маркуса и Билли. Маркус прикрывал рукой голую спинку сына. Глаза у него были веселые. Отец и сын: Маркус и его возлюбленный сын… У меня не нашлось сил подняться с постели.

Какой жалкой и недалекой дурой она себя показала. Отстаивала свой авторитет. Думала, одержит верх, если станет спекулировать на Билли, и напомнит мне, что Маркус – ее муж. Я могла легко ее уничтожить, но зачем? Слово Маркуса – гранит. Он сказал, что не будет со мной видеться. И не будет. Теперь он ко мне и близко не подойдет, из-за Билли. Ее он бросит в любой момент. Сына – никогда.

* * *

У нас в доме полно фотографий Томаса – Соланж сидит с Томасом на коленях, Соланж стоит, держа его на руках, Томас в саночках. Он прожил двенадцать месяцев – триста семьдесят восемь дней, если говорить точно. Жизнь закончилась, не успев начаться. И все же Томаса всегда помнили. Как сильно моя мать держалась за свое горе! А я была недостаточно хороша. Никогда не могла заменить сына, которого она обожала. В детстве мне отчаянно не хватало материнской ласки. Я мечтала сидеть у нее на коленях, в ее объятиях.

Моих фотографий было две.

На одной я в семь лет, и у меня как раз выпало два передних зуба. Соланж заплела мне тугие косички. Эту фотографию она вставила в бело-золотую рамку и водворила на почетное место – на пианино. Как-то я спросила, зачем она столько лет ее там держит. Она сказала, что это ее любимая фотография. «Ты здесь такая милая девчушка: такие славные косички, голубая рубашечка с галстуком». Может, когда мне было семь, она меня и любила.

Другой снимок – поясной портрет, сделанный на телестудии. Фотограф целую вечность ставил свет, я получилась строгой и красивой – гламурное лицо финского канала новостей.

* * *

Последние два дня я болею. То погружаюсь в забытье, то выныриваю на поверхность. Сны мои ужасны. За мной приходит черная ворона. Огромная, заслоняет солнце. Крылья – черные рваные лохмотья, вместо головы – белая маска. А я – маленькая серая мышка, прячусь в траве, застыла на месте. Она замечает меня, пикирует и тянет ко мне когти. В растянутом рту – оскаленные зубы. Она хватает меня и поднимает в небо – маленькую, изломанную, истекающую кровью.

Я смотрю в огромное окно, за которым из-за туч прорывается солнце, и вспоминаю, что у нас с Маркусом назначена встреча в Дареме. Не помню, ни где мы встречаемся, ни когда. Поеду, буду ходить по собору, искать Маркуса. Как трудно, как тяжело бороться в одиночку. Но слышите, в соборе поют! Поют Баха. Таня поет. В соборе полно людей. На Тане длинное, до пола, бархатное платье королевского синего цвета. Из него выступают ее прекрасные плечи. Она разводит руки в стороны. Голос Тани наполняет своды собора. Я стою в боковом приделе, не свожу с нее глаз. Она исполняет кантату Баха «Mein Herze schwimmt im Blut» – «Мое сердце обливается кровью».

В соборе множество женщин в разноцветных платьях и мужчин в черном. Серьезные лица повернуты к Тане; все зачарованы ее голосом. Звучат последние слова кантаты, и воцаряется благоговейное молчание. Всем хочется хлопать, но в соборе нельзя. Таня коротко кланяется и уходит. Она замечает в приделе меня и направляется ко мне, раскрыв объятия. Лицо ее светится любовью. Я бегу навстречу и прячу лицо у нее на груди, прижимаюсь к надушенному мягкому бархату.

Кэти

Август

Хейи уже три дня нет на работе, и она не звонила. Без нее мне гораздо легче. Я боюсь ее видеть. Не перешла ли я черту? Вдруг она на меня нажалуется? Мои сотрудники не должны знать, что у нас происходит, и мне придется разговаривать с ней, как ни в чем не бывало. Работать будет нелегко, и я бы рада вообще ее больше не видеть. Ее отсутствие означало, что я смогу нормально отвечать на расспросы по поводу отпуска, – да, прекрасно отдохнули, – не встречаясь с ее презрительным взглядом.

А Филип уехал с женой в Италию на три недели. Тоже облегчение.

Дома атмосфера ужасная, мы с Маркусом почти не разговариваем. Он допоздна сидит на работе. Удивительно, что я каждое утро встаю и иду на работу – с такой болью в душе, с неизлитой ненавистью. Мысленно я то и дело возвращаюсь к разговору с Хейей, только теперь победа за мной: я даю ей понять, что Маркус предпочел с ней расстаться и женился на мне, и ее слова этого не изменят. Потом вспоминаю ее намек, что Маркус женился только из-за моей беременности, он ответственный, и глаза у меня опять на мокром месте. «Беременность – незапланированная», – сказала она, а понимать надо: «Ты его вынудила». Я больше никогда не буду уверена в его чувствах.

Теперь я понимала: Хейя одержима Маркусом и ни за что не оставит его в покое. Потому она и приехала в Англию, в Лондон, потому и пришла в мой журнал, потому и работает в полусотне метров от меня. Никогда еще я не испытывала такой ненависти; она превращает меня в другую, ревнивую и отвратительную, женщину, которую я сама едва узнаю.

Меня спасает привычка вставать, умываться, одеваться. А в редакции приходится играть свою роль, и я чувствую себя почти нормально. Утром меня встречает Аиша, и мы планируем дела на день. Сотрудники, как обычно, приходят посоветоваться. Я редактирую статьи, правлю и чищу. Работать можно, даже если жизнь совершенно невыносима.

Когда мы жили с Эдди, приходя домой, я часто находила его в стельку пьяным. В квартире царил разгром, а сам он пребывал в невменяемом состоянии, страшно злой или, наоборот, расчувствовавшийся. И все же утром я, как правило, заставляла себя идти на работу; только изредка, когда приходилось совсем уж скверно, звонила и сказывалась больной. Работа тогда меня спасала. Заставляла держаться, не давала потонуть в страшном омуте. Иногда я сама этому удивлялась. И вот опять – дома я никуда не гожусь, а на работе беру себя в руки. Теперь мне понятно: очень и очень многие просыпаются с болью и страхом в душе, едут на работу и там, как-то собравшись с силами, делают свое дело.

От случая к случаю путеводителем занималась и Виктория. На октябрь намечался выход первого номера и презентация. В первый же день после моего отпуска Виктория пришла ее обсудить.

– Насчет места я договорилась. Филип сказал, здание должно быть интересное, и я просмотрела кучу вариантов. Этот – отличный.

– А что за место?

– Локарнский зал[8] в Министерстве иностранных дел. Прекрасное огромное помещение с роскошным декором потолков.

– Никогда о таком не слышала.

– Его для публики не открывают. Сдают для мероприятий. Дорого, но оно того стоит.

Виктория выложила на стол несколько фотографий большого, вытянутого зала: высокие своды с золотой и красной росписью на бирюзовом фоне.

– Изумительно. В таком зале и гостей должно быть много.

– Это уже моя забота. Здорово, правда?

– Просто нечто. Молодчина, что нашла это место.

* * *

В четверг наконец объявилась Хейя. Пришла в редакцию в половине одиннадцатого и спросила у Аиши, не смогу ли я ее принять. Я говорила по телефону и вдруг увидела ее. Она изменилась. Похудела, волосы не заплетены, – никогда она их так не носила, – строгий костюм, юбка-карандаш. Вообще-то выглядела она сногсшибательно. Неудивительно, что Хейя так нравится мужчинам. От этой мысли в моей душе поднялась грусть.

На проводе у меня был спонсор; я сделала Аише знак войти. Дождавшись, пока я закончу, она сказала:

– Хейя пришла. Хочет с тобой поговорить. Очень официально держится. Наверное, у нее что-то случилось.

У меня перехватило дыхание.

– Она какая-то другая, – заметила я.

– Да. И она ведь не звонила, что болеет?

– Не звонила. Целую неделю.

Аиша сделала круглые глаза.

– А может, она замуж выходит за того типа, которого я с ней видела?

– Думаешь?

Если бы, подумалось мне; но я-то знала, кто ей нужен – мой муж.

– У меня ничего срочного нет?

– Нет. Пригласить ее?

Глубоко вздохнув, я кивнула.

Хейя стояла на пороге. Я не вышла ей навстречу, предпочла, чтобы нас разделял стол. Пригласила ее сесть, и она села, глядя на меня с почти нескрываемым презрением. Мне страшно хотелось дать ей пощечину, выкрикнуть ей в лицо оскорбление, но я сдержалась: любые мои слова она повернет против меня. Пусть заговорит первая.

– Моя мать серьезно заболела, и мне нужно быть в Хельсинки, – произнесла Хейя.

Изображать сочувствие мне не хотелось; я просто молчала.

– Я собираюсь вылететь завтра. – Она нарочито растягивала слова.

Я выпрямилась. Смотреть ей в глаза оказалось трудно.

– Ясно. Тебе нужен отпуск по семейным обстоятельствам?

– Я ухожу из журнала, немедленно. Не смогу отработать положенные две недели.

Худоба, светлые волосы, обрамлявшие лицо, подчеркивали ее хрупкую женственность. Однако я-то знала: Хейя выкована из стали.

– Так ты берешь отпуск или увольняешься?

– Увольняюсь, причем с сегодняшнего дня. Завтра улетаю в Хельсинки.

– Завтра, – повторила я. – Хорошо, я тебя увольняю, только мне нужно письменное подтверждение, что у тебя семейные обстоятельства, – чтобы освободить тебя от отработки.

Хейя чуть улыбнулась, словно говоря: «Попробуй, заставь».

– Можешь выслать бумаги на мой лондонский адрес.

Она поднялась, одернула на стройных бедрах юбку и, не сказав больше ни слова, вышла.

Через минуту зашла Аиша.

– Что с тобой, Кэти?

– Не выспалась сегодня… Хейя увольняется.

– Почему?

– У нее очень больна мать, и ей нужно домой, в Финляндию.

– Вот и славно, – бодро сказала Аиша. – То есть мать, конечно, жалко, но, господи, как же с ней трудно!.. А пока ты была в Корнуолле, она как-то обедала с Филипом.

Я вздохнула и подперла лицо ладонями.

– Голова разболелась.

– Капучино будешь? А то я себе хочу купить. У меня и парацетамол есть; сейчас принесу пару таблеток.

– Спасибо, Аиша.

Мне бы успокоиться, ведь мой враг меня оставляет. Но облегчения я не чувствовала.

Хейя

Сентябрь

Роберт уехал в Америку навестить мать и сестру. На этой неделе вернется, и легко от него не отделаешься. Последние месяцы он старается стать мне ближе. Думает, в наших отношениях есть прогресс, потому что я познакомила его с родителями и ему удалось поладить с Соланж. Я ему написала письмо, которое он прочтет, когда приедет.

Дорогой Роберт!

Только что получила плохие известия от родителей и через несколько часов уезжаю в Хельсинки. Жаль, мы не успеем увидеться. Я очень переживаю и спешу. Как только будут новости, свяжусь с тобой. Надеюсь, твоя мама и сестра здоровы.

С любовью,

Хейя.

Телефон я перевела на автоответчик, а свет не включаю. Роберт не станет меня здесь искать, адреса моих родителей у него нет.

Для Кэти следовало придумать серьезную причину, чтобы она поверила и не задавала вопросов. Говорить, что болен отец, я ни в коем случае не стану. Нельзя так шутить с судьбой. Зато вполне можно сказать, что заболела Соланж – неожиданно свалилась от серьезной болезни.

Сегодня мне пришло приглашение на презентацию путеводителя. Она состоится через три недели в апартаментах «Локарно». Место роскошное, и выбирал его, несомненно, Филип. Кэти, конечно, будет на первых ролях, ведь путеводитель – ее идея. И Маркус туда отправится: образцовый муж, который приехал поддержать свою жену-редактора.

На прошлой неделе я продала автомобиль. Сегодня позвонила агенту по недвижимости и выставила на продажу мою роскошную квартиру. Я взяла напрокат «Вольво». Управлять им не так легко, как моим кабриолетом, но для предстоящих поездок он подходит больше и не такой заметный.

До Дила я ехала два часа. Бо́льшая часть пути пришлась на автострады.

Некоторые места в Британии стали просто отвратительны: то вдруг вынырнет из-за поворота безобразное здание автосервиса, то раскинется над дорогой корявый мост. Столько голого бетона, столько упущенных возможностей создать рукотворную красоту.

Гостиницу «Корона и замок» в Диле я отыскала без труда. Она стояла прямо у моря. Меня встретила молоденькая администраторша в безобразной красно-синей форменной блузе. Из-за толстого слоя тонального крема и яркой губной помады она казалась старше.

– Вы у нас на две ночи? – спросила она.

– Совершенно верно.

– Будете ужинать в ресторане?

– Да, закажите столик на восемь часов.

– Вам помочь с вещами?

– Спасибо. Чемодан в багажнике. – И я протянула ей ключи от машины.

Диван и кресла в моем номере были отвратительного персикового цвета. Занавески из поддельного льна, да еще тюль. Я отодвинула их в сторону и открыла окно. Оно выходило на море. В дверь постучали, и портье, прыщавый парень лет шестнадцати с волосами торчком, внес чемодан. Я протянула ему чаевые, и он залился румянцем. Чемодан я взяла большой, потому что мне предстояло купить здесь много вещей.

Я прилегла и час отдыхала.

* * *

Дил – спокойный провинциальный городок. Я прошлась по прибрежной аллее. Здесь гуляли пожилые пары и женщины среднего возраста с собаками. На берегу расположилась спасательная станция – видимо, средоточие местной светской жизни. Главная улица представляла собой традиционную череду магазинчиков. Я насчитала четыре кафе. Замечательное место.

Потом отыскала агентство недвижимости поприличнее. За столом сидел молодой человек с бычьей шеей и стрижкой «ежиком». Табличка у него на груди гласила: «Уэйн Бивэн». Во взгляде светилась надежда.

– Мне хотелось бы снять небольшой домик на октябрь и ноябрь, – сказала я.

– Конечно, у нас много предложений. Сколько спален?

– Две будет в самый раз.

– С видом на море?

– Необязательно. Что-нибудь тихое, уютное, особнячок или коттедж с садом.

Он кивнул и застучал по клавиатуре.

– У меня есть домики с садом, пару мест можно посмотреть. Сегодня свяжусь с владельцами, и завтра, если удобно, посмотрим.

* * *

На ужин я попросила приготовить форель на гриле, – она оказалась какая-то водянистая и безвкусная, как и овощи. Окна ресторана выходили на море, и вид был бы прекрасный, не заслоняй его три безобразные оранжевые стеклянные вазы с высушенными цветами. Не понимаю я высушенных цветов. Неужели кому-то нравится смотреть на мертвые палки с пыльными головками?

Зал был наполовину пуст; публика в основном пожилая и спокойная.

В углу у окна одиноко сидела женщина лет семидесяти. Длинные седые волосы падали на плечи и спину, фиолетовая майка с глубоким вырезом обтягивала большую грудь. Она ела, с недовольным видом уткнувшись в книгу. Подошедшую официантку сердито отчитала: почему это ей так долго несли пудинг? Наверное, решила, что ее не торопятся обслужить из-за того, что она ужинает одна.

* * *

Уэйн приехал за мной на следующее утро в десять.

Первый коттедж, с крыльцом в четыре ступеньки, не годился совершенно, – прямо позади него высился большой деревянный дом. Я сказала Уэйну, что это мне не подходит.

– Другой – дороже. Очень хороший домик, на частной дороге, на выезде из города.

И мы отправились по другому адресу, на Кремерс-дрифт, которая оказалась проселочной дорогой. С одной стороны раскинулось поле.

– Это часть фермы. По боковой дорожке – отличное место для прогулок – можно пройтись до Кингсдауна и Дила.

– Дорога плоховата, – заметила я.

– Согласен. Здесь частные владения, и за содержание платит собственник. Зато красиво, тихо – место престижное.

Коттедж под названием «Оверстранд» стоял в конце дороги. Маленький белый домик с небольшим ухоженным садом с живой изгородью. Внутри царила безупречная чистота. Одна спальня, побольше, – наверху, другая, поменьше, – с дверью в сад. Хорошо оснащенная кухня, ванная не хуже. Везде чувствовалась забота. Не было тут унылого запустения, которое обычно царит в сдаваемом в аренду жилье.

– Отлично. Остановимся на этом.

Уэйн повез меня в гостиницу.

– Так у вас, значит, семья?

– Нет.

– Надеюсь, вам там понравится. Погода у нас переменчивая, но и осенью бывают хорошие деньки.

– Когда я получу ключи?

– Заберете их в агентстве, в день, когда будете въезжать.

– Нет, так не годится. Я приеду в город поздно вечером. Можете выслать их дня за два?

– Вообще-то обычно так не делают.

– Сделайте в виде исключения. Я сегодня же полностью внесу деньги за два месяца и залог. Ключи нужны мне заранее. Можно выслать ценной бандеролью.

Мы подъехали к гостинице. Я многозначительно посмотрела ему в глаза.

– Попробую что-нибудь придумать, – пробормотал он.

– Спасибо, Уэйн, я вам очень благодарна.

После обеда я опять прогуливалась по берегу. Видела ту женщину с седыми волосами – она шла впереди. Волосы у нее были растрепаны, ветер дергал длинную черную юбку. Она остановилась у витрины кафе и разглядывала пирожные, выложенные на фарфоровых блюдечках. Я прошла мимо; здороваться мы не стали.

Дальше на главной улице отыскалась аптека. Детский отдел был довольно большой. Я купила набор бутылочек, молочную смесь. Не сразу определилась с размером памперсов, но в конце концов взяла размер для полуторагодовалого ребенка. Аптекарша подсказала, где продают коляски.

Наконец я купила все необходимое; детские вещи сложила в чемодан, коляску убрала в багажник. Нужно было отдохнуть: ноги налились тяжестью. Я дотащилась до уныло-безликого номера в гостинице и не вставала до самого ужина.

Когда врач сообщил мне о моей болезни, он сказал, что есть способы облегчить ее протекание. Я могла дожить до сорока или даже до пятидесяти. Я лежала и вспоминала, как Арво Талвела убеждал меня испробовать все виды лечения. И я терпела мучительные процедуры, постоянно сдавала анализы, глотала таблетки. А когда он умер, все изменилось. Он был моей путеводной звездой. Обещал бороться вместе со мной, говорил, что хотя физически я ослабну, зато укреплю силу духа. Говорил, что я не знаю цену жизни, пусть даже в инвалидной коляске. Я рассказала ему, как Таня горько плакала тогда в саду. Таня все равно хотела жить, возражал он, и доказательство тому ее слова. Жить – важнее всего. Будут и в самом конце какие-то радости, радости, о которых я теперь просто не задумываюсь.

Кэти

Сентябрь

Вчера произошло нечто необычное. Я сидела у себя, правила корректуру первого выпуска нашего путеводителя. В дверь постучала Аиша. За спиной у нее стоял незнакомый высокий широкоплечий мужчина.

Моя помощница казалась смущенной.

– Это Роберт Мирзоев, друг Хейи. Можно ему войти на пару слов?

У меня сжалось сердце.

– Конечно…

Я встала навстречу гостю, и мы пожали друг другу руки.

– Роберт Мирзоев. Простите, что вот так врываюсь. Мне следовало позвонить.

Голос у него был низкий, речь с американским акцентом. Похоже, это о нем говорила Аиша, видевшая как-то Хейю с мужчиной.

– Ничего страшного.

– Я просто проходил неподалеку, и мне пришло в голову… Я беспокоюсь за близкого мне человека, Хейю Ванхейнен, вашу сотрудницу.

– Бывшую. Она недели две как уволилась.

– Уволилась?!

– Да. Совершенно внезапно. У нее серьезно заболела мать, и…

– Соланж?! – Он казался пораженным.

– Простите?

– Вы говорите – «мать»?

– Да. Хейя улетела в Финляндию, ухаживать за матерью.

– Очень странно. Я видел ее мать месяц назад. Она была в добром здравии. Это у отца проблемы с сердцем.

У него были карие глаза, большие и серьезные, и он явно волновался. Я почему-то заторопилась:

– Понимаете, Хейе понадобилось срочно улететь. Она заказала билет на следующий же день и уволилась без отработки.

– Вот это новость. Она обещала связаться со мной, как только все точно узнает. Но до сих пор не объявилась. Конечно же, я обеспокоен.

– Конечно же, – смущенно повторила я. – Вы, пожалуйста, садитесь.

Он сел.

– А вы можете дать мне ее адрес в Финляндии? Я понимаю, так не делается, но мы были очень близки, и…

– К сожалению, адреса в Хельсинки у меня нет. Хейя просила выслать документы на лондонский адрес.

– Ни телефонного номера, ничего?

– Только в Лондоне…

– Тогда извините за беспокойство. Для меня неожиданность, что заболела именно мать. Я думал, речь об отце.

Мне стало жаль его, такого беспомощного. Пришел сюда, волнуется, ждет от нее вестей. Нас это роднило. Мы оба – жертвы ее скрытности и ледяного равнодушия. Мне хотелось ему помочь.

– Знаете, я сейчас вспомнила про анкету… Там что-то может быть. Нужно посмотреть.

Я подошла к столу, выдвинула ящик.

– Вы так любезны… – сказал он.

Пробежавшись пальцами по корешкам, я отыскала нужную папку.

– Нет, к сожалению. Только лондонский адрес. – Я перевернула страницу. – Вот тут есть телефонный номер, – думаю, это в Хельсинки.

– Можно взглянуть?

– Вообще-то, так не полагается… – Я показала ему краешек листа.

– Иллка Лэйн… Вы позволите мне записать?

Я записала ему на листочке имя и номер телефона.

– Только, пожалуйста, никому.

– Разумеется. Большое спасибо, я вам очень благодарен.

Тут Мирзоев увидел фотографию мужа и сына у меня на столе. Он явно узнал Маркуса. И, поняв, что я это заметила, поспешил задать вопрос:

– Ваш сын?

– Да. Билли. Снято несколько месяцев назад. Сейчас ему почти год.

– Похоже, весьма любознательный.

– Еще какой.

Я проводила гостя до двери. Он дал мне свою визитку. Оказывается, он психоаналитик.

Мы неловко топтались на пороге, словно не все еще обсудили.

– Надеюсь, вы что-нибудь выясните.

– Я тоже надеюсь. Мне хочется поддержать ее, чем смогу.

Мы пожали друг другу руки, и он ушел.

Эта встреча меня разволновала. Роберт узнал Маркуса, однозначно, однако мне ничего не сказал. Где же он мог его видеть? Может, у Хейи есть его фотографии? Или они знакомы? Знает ли Роберт, что Хейя много лет была возлюбленной Маркуса? Нет, вряд ли. Она хранила это от него в секрете – так же, как Маркус скрывал все от меня. Он хочет ей помочь… а она бросила его в неизвестности. Они с Маркусом похожи – партнеру дают мало, а взамен берут самое дорогое.

Почему же я не расспросила о ней Роберта? Ведь они встречались несколько месяцев, и он хорошо ее знает. Наверное, я не стала расспрашивать потому, что он явно души в ней не чает, а мне не удалось бы скрыть свою ненависть.

Аиша ушла обедать. Я закрыла кабинет и отправилась в Хемпстед, прогуляться и успокоиться. Так что же с Хейей? Когда я о ней думаю, лицо у меня каменеет, а губы сами собой сжимаются, словно в рот попала горечь. Не хочу я больше переживать это чувство. Хочу вернуться к тем ощущениям, которые испытала по дороге к морю, до того, как увидела тот снимок, – аромат вереска, яркое солнце, Билли за спиной. Я была счастлива, сама того не понимая.

Счастлива? Я жила в придуманном раю.

Началось с того, что Хейя пришла работать в журнал, и я спросила о ней Маркуса. Он промолчал. А ведь даже одна-единственная ложь вызывает цепную реакцию и заражает все вокруг.

Та ложь означала, что Маркус никогда не станет рассказывать о своей жизни в Финляндии. Она означала, что мы будем все больше друг от друга отдаляться. Она подтачивала отношения, которые зародились у нас с появлением сына.

Однако начались наши беды именно тогда, когда я приняла Хейю на работу.

Эта ложь разрушила нашу близость, радость от того, что мы оба начинаем с чистого листа.

Всякий раз, когда я заговаривала с Хейей, или просто проходила мимо, или давала ей тему для статьи, она знала, знала то, чего не знала я! Что Маркус мне лжет.

А потом, когда я спросила Маркуса о ее работе на телевидении, он прибавил к первой лжи вторую.

Рано или поздно ложь всплывает, словно нечистоты в грязной воде. Она зловонна и заражает все – и не важно, что я узнала правду тогда, в Ботталаке, а Роберт понял сегодня. Ложь так или иначе выходит наружу.

* * *

День сегодня был ужасный. Вернулся Филип, а яд, оставленный Хейей, продолжает действовать.

Сначала он поговорил с Викторией. Пока она была у него, я проверила почту; мне пришло письмо от Гектора Агапито. Мы пригласили на презентацию всех принимавших участие в работе, прессу и авторов, пишущих о путешествиях. Письмо Гектора я открыла в первую очередь; он сообщал, что непременно приедет. На следующей неделе он собирался в Лондон и предлагал с ним пообедать. Еще выражал надежду, что у меня все хорошо и Билли здоров. Такое приятное, дружеское письмо.

Фотографии Гектора очень украсят нашу презентацию. Мы установим большой экран и продемонстрируем лучшие снимки – среди отобранных есть и работы Гектора.

Сначала я хотела отказать Гектору. Я совсем не та, какой была летом, в Лиссабоне. Мой брак под угрозой, меня переполняет ревность, я вообще не в себе… Потом вспомнила, как мы уплетали мидии, как нам было легко вместе, какой он веселый. А мне сейчас так хотелось чьей-то теплоты. И я написала, что мы встретимся, только на этот раз угощаю я и знаю, где подают отличную рыбу с картошкой.

Затрещал телефон. Звонила секретарша Филипа: мне нужно прийти и доложить, как шли дела в его отсутствие.

Едва войдя к Филипу, я заметила: шеф недоволен. Он едва ответил на мой вежливый вопрос о том, как отдохнул, – что-то буркнул и отмахнулся, а потом спросил:

– Что там еще за разговоры об увольнении Хейи?

– Я как раз собиралась рассказать. Недели две назад она пришла и заявила, что ей срочно нужно в Хельсинки. Заболела ее мать, и…

– Почему ты это со мной не обсудила?! – рявкнул он.

– Прости?

– Почему не посоветовалась? Я же не на луну улетел. Достаточно было трубку снять.

– А о чем советоваться? Хейя буквально потребовала, чтобы ее немедленно уволили. Я предложила ей отпуск. Она не захотела, сказала, не станет даже отрабатывать положенный срок. У нее билет на самолет был на следующий день!

– Нет, что-то здесь не так, – обвиняющим тоном произнес Филип.

Я одновременно разозлилась и испугалась. Он был неправ… и отчасти прав.

– В каком смысле – не так?

– С чего бы ей вдруг увольняться? – Он сердито щелкнул пальцами прямо у меня перед носом. – Она говорила, что ей здесь нравится. Ее только атмосфера в коллективе угнетала. У тебя с ней случались размолвки?

– Филип, я протестую против такого тона. Ты меня как будто в чем-то обвиняешь.

– Пока ты была в отпуске, Хейя высказала несколько критических замечаний в адрес путеводителя, очень, кстати, разумных. Она говорила, что с тобой обсуждать его не может.

– Впервые слышу.

– Именно! – бросил он.

– Ну, хватит с меня! Хейя уволилась, потому что заболела ее мать. Если ты намекаешь, что из меня плохой руководитель, так скажи об этом прямо!

Филип пошел на попятную.

– Мне просто жаль терять такую компетентную сотрудницу, как Хейя.

– А главное – такую красивую! – прошипела я и вышла. Меня переполнял гнев.

* * *

Чуть погодя ко мне пришла Виктория. Я сидела на полу среди бумаг, разбирала их, рвала старые статьи и письма и яростно совала в корзину. Я решила уйти из журнала. Работать с Филипом я больше не могла. С меня было довольно. До случившегося в Корнуолле я позвонила бы Маркусу посоветоваться. Но теперь – не жаловаться же ему на Хейю!

Виктория остановилась на пороге.

– Я пришла с миром. Филип признает, что зашел слишком далеко. Он не хочет, чтобы ты уволилась, особенно накануне презентации.

– Он ненормальный! Обвиняет меня – якобы я ее выжила!

– Слушай, Хейя была непростой женщиной. Никому она не нравилась.

– Кроме Филипа.

Виктория вздохнула и опустилась рядом на пол.

– Филип на нее запал. Ты ведь его знаешь. Пока ты была в Корнуолле, она ему делала авансы, обедала с ним, он и решил, что ему тут может обломиться.

– Очень на нее похоже – действовать исподтишка. Ну как с ним работать! Он же гад! Хочу уволиться: забрать свое барахло – и уйти.

– Не нужно, Кэти. Ты отличный редактор… а тут еще путеводитель. Это же твое детище.

– Детище-чудище! Оказывается, Хейя его критиковала!

– Она считала, что не нужно освещать все выбранные объекты. По поводу некоторых она и язвила.

– Ну да, делать обзор, но не обо всем!

– Эй, я-то на твоей стороне! Давай вместе выпьем кофе.

– Да, извини. Пойдем отсюда.

Редакция гудела как улей. Уже, видно, пошел слух, что я сильно разругалась с Филипом.

* * *

В конце сентября приехал Гектор и пришел в редакцию; я вышла встретить его в вестибюль. В тот день я надела летнее платье с подсолнухами и короткий желтый кардиган. В такой яркой одежде я чувствовала себя не в своей тарелке, хотя день выдался солнечный. Не слишком ли заметно, что я нарочно нарядилась? Ну, во всяком случае, Хейи не было, и никто не смотрел на меня насмешливо.

Появился Гектор, в джинсах и белой рубашке, очень загорелый и веселый. Он меня обнял, поцеловал в щеку, похвалил платье.

Мы отправились в кафе, нашли столик в уголке. Скатерть на столе была в красную клетку, веселая.

– Здесь хорошо готовят треску, а уж морской окунь просто объеденье, – сказала я.

– Я весь в твоих руках, – ответил Гектор.

Я заказала нам два окуня с картошкой и гороховое пюре с огурцами.

– Гороховое пюре?.. Что-то новенькое. Как твои дела? – спросил он, ласково глядя на меня.

– Отлично, и даже лучше…

– Чувствую, дальше идет «но…»

Я огляделась. Знакомых нет, однако на всякий случай я перешла на португальский.

– Мой шеф – трудный человек.

– Бывает.

– Да уж. Я не так давно редактор, с апреля, и у меня еще не кончился испытательный срок. Шеф меня нервирует. А когда я нервничаю – делаю ошибки. На прошлой неделе мы здорово поцапались.

– Из-за чего?

– Филип вышел из себя, – во время его отпуска уволилась сотрудница, которой он увлекся.

– Похоже, тот еще тип.

– Точно. Мне до сих пор не по себе.

– Зато у вас скоро первый выпуск.

– Ага. Я всерьез хотела уйти из журнала. Теперь немного успокоилась.

– А остальные сотрудники – нормальные?

– У нас отличная команда. Хотя как редактору мне приходится держаться чуть поодаль.

– Я вряд ли смог бы работать в коллективе. Всю жизнь я свободный художник, и слава богу.

Гектор тепло улыбался, говорить с ним было удивительно легко.

– А как Билли?

– Просто отлично, скоро сам пойдет. Тогда только глаз да глаз, ни минуты спокойной не будет.

– Завидую белой завистью.

– У тебя нет детей?

– Нет, к огромному сожалению моих родителей. Они давно дают понять, что уже заждались внуков.

– Так у мужчин родители тоже требуют?..

– Еще как!

– У меня до Маркуса был мужчина, встречались шесть лет. Помню постоянное мамино невысказанное желание, чтобы я дала жизнь следующему поколению.

– И чем у вас кончилось?

– Разошлись: Эдди пил. Не всегда, но часто. Я его любила, не хотела смотреть правде в глаза. Все надеялась, что он завяжет.

Гектор сочувственно кивнул.

– Нелегко тебе пришлось.

– Да.

Мы по второму разу взяли кофе и чай. Мне не хотелось, чтобы наша встреча кончалась, да и Гектор не мог наговориться.

– Я с ним окончательно порвала, а потом встретила Маркуса и почти сразу забеременела. До сих пор не верю, так быстро все произошло. – Я сделала глоток и задумалась – не слишком ли я откровенничаю?

– Неудивительно… да еще и шеф такой болван.

Я усмехнулась.

– Ну, хватит обо мне. У тебя есть кто-нибудь?

– Сейчас нет. Мы с Лусией были вместе лет пять, но у нас ничего не вышло.

– Сочувствую. А почему?

– Она никак не могла смириться с моими постоянными разъездами. Мы поселились вместе почти сразу, как познакомились. Лусия требовала, чтобы я все время был рядом. Ее привязанность меня с ума сводила. Из-за этого и ушел, хотя она мне нравилась.

– Вы общаетесь?

– Нет. Она вышла замуж и счастлива: муж никуда не уезжает. Когда влюбляешься и отношения только начинаются, даже не понимаешь, как важно иметь одинаковые взгляды. Я бы с такой женщиной все равно долго не прожил. Хотя по-честному пытался с ней ужиться.

Да, у нас обоих за спиной неудачные романы. Почему так трудно добиться успеха?

– Мы с тобой понюхали пороху, – рассмеялась я.

– Точно. Мы – опытные ветераны! Спасибо тебе, было замечательно.

– Да, здорово.

Несмотря на его протесты, я оплатила обед. Мы вышли на улицу, и я показала Гектору, как пройти к метро, а сама решила поехать на такси. Я обедала почти три часа.

– Ладно, увидимся на презентации, – и Гектор меня обнял.

Он направился к метро, но, когда я уже садилась в машину, вернулся и сказал:

– Кэти… если захочешь поговорить… с опытным ветераном, звони в любое время.

– Спасибо.

По дороге в редакцию я впервые за неделю почувствовала себя комфортно. Встреча с Гектором вселила в меня надежду. Позже я поняла, почему. Благодаря ему я снова ощутила себя нормальным человеком.

Хейя

Октябрь

Река сегодня серая. Небо затянуло, по воде идет рябь, причем все больше – значит, ветер усиливается.

Сегодня – последний день в моей прекрасной квартире. В последний раз я могу постоять у огромного окна, глядя на реку и мост. Я так полюбила этот вид. Здесь стоял Маркус, когда мы впервые встретились после семилетней разлуки. Он всегда мечтал жить у воды. Еще студентом говорил, что у него из окон будет видно море. Говорил в самом начале, на той стадии отношений, когда обычно делятся мечтами. Своего рода нравственное обнажение, которое куда важнее, чем физическая нагота.

Мы тогда лежали в постели, в его скромной комнатке. Маркус жил в студенческом общежитии, на верхнем этаже. Дом был шумный. Никаких ковров. Слышно, как соседи топают по лестнице. Обстановка у Маркуса была спартанская. Полы выкрашены белой глянцевой краской. И постельное белье он любил белое. Стол, стул, стенной шкаф, хороший радиоприемник – все. На стенах – его рисунки. Мы говорили о доме, который он когда-нибудь выстроит нам на берегу моря.

На прошлой неделе пришло письмо от Филипа Парра, написанное от руки. Он выражал надежду, что письмо дойдет – он ведь думал, что я в Финляндии. Сочувствовал в связи с болезнью у меня в семье и предлагал, если понадобится его помощь, обращаться. Еще сожалел по поводу моего ухода из журнала. Я, по его мнению, внесла в издание большой вклад, и если передумаю, то место для меня всегда найдется.

Найдется, не сомневаюсь. Только зачем? Я потратила столько сил, чтобы получить работу в ее редакции, и чего добилась? Доставила ей несколько неприятных минут. Возможно, ранила. Но все мои усилия не смогли ее сломить. У нее внутри словно пружина, которая помогает ей распрямиться. А времени больше нет.

Последние несколько дней у меня работал автоответчик, и сегодня утром он записал сообщение от Илкки Лэйна. Мы несколько месяцев не общались. Илкка сказал, что его нашел Роберт Мирзоев и спрашивал адрес моих родителей – дать ему или не нужно? Я перезвонила Илкке.

– Хейя, я так рад тебя слышать! Я не знал, получишь ли ты мое сообщение. На всякий случай оставил. Как дела?

– Все очень хорошо, правда. Ты говорил про Роберта?

– Он надиктовал мне сообщение на автоответчик, я его не сразу получил, уезжал. Представился твоим близким другом и просил адрес твоих родителей. Говорит, Соланж заболела, и ты вернулась домой.

– Нет-нет, Иллка, извини, я и не знала, что у него есть твой номер. Просто я пытаюсь разорвать наши отношения и сказала Роберту, что уехала в Хельсинки на неопределенное время. Адреса ему не дала и не хочу давать.

– Он так переживал. Рвался помочь.

– Он, в общем-то, хороший человек, только ничего у нас не выйдет. А он стоит на своем, не хочет принимать отказ.

– Продолжаешь разбивать сердца… А мама-то здорова?

– Да. Они с отцом только что вернулись из Франции.

– Ну и хорошо. А когда ты будешь в Хельсинки?

– Не знаю. Когда приеду, непременно встретимся. Тебе работа по-прежнему нравится?

– Не особенно. Уже не так интересно, да и для взрослого человека несерьезно. Всем заправляют молодые недоумки. Правильно сделала, что сбежала.

– Спасибо за звонок, Иллка. Ты уж отделайся как-нибудь от Роберта.

– Конечно, Хейя. Береги себя.

Проклятье, чертов Роберт! Где он раздобыл номер Иллки? И откуда узнал, что я сказала в редакции про болезнь Соланж? В письме я о ней не упоминала. Есть лишь одно объяснение: виделся с Кэти. Номер Иллки есть только в анкете, которую я заполняла в редакции. Она ему и дала. Представляю себе их встречу. Она – сама респектабельность – как же, руководитель! А Роберт осторожно зондирует почву, пока не выудит больше, чем она хотела сказать – или могла себе позволить. Он умеет втереться в доверие. И его не остановят никакие границы, будь то мое тело или моя жизнь. И опять я ощутила себя предметом изучения – как и тогда, когда он проникал в меня пальцем.

* * *

Они уедут не позже шести. Презентация начинается в семь, заканчивается в половине десятого. Ей придется досидеть до конца, и Маркусу тоже – для моральной поддержки. Няня будет смотреть в гостиной телевизор, может, покурит у открытого окна или позвонит приятелю. Для меня главное – выбрать правильный момент. Пойду не раньше восьми. К этому времени Билли уснет.

Все нужное в дорогу я сложила посреди комнаты: свой чемодан, сумку для детских вещей, упаковку подгузников. Коляска уже лежала в машине, прикрытая одеялом. Картонную коробку с бутылочками и детским питанием я заклеила скотчем – чтобы консьерж не заметил, какие вещи я складываю в машину. Он бывший полицейский и проявляет к нашим передвижениям большой интерес. Предстояло отнести собранное в багажник «Вольво». А потом отдохнуть перед дорогой.

Сначала я вынесла все на площадку и сложила у лифта. Заперла квартиру и перенесла вещи в лифт. На первом этаже выгрузила их в вестибюль.

Консьерж, увидев сумки, вылез из-за стола. Физиономия у него толстая; одевается он в нелепые форменные белые рубашки с синими погончиками и медными пуговицами – словно это прибавит ему солидности. Брюки, тоже синие, перехвачены черным ремнем, над которым нависает живот.

– Доброе утро! Вам помочь?

– Спасибо.

Он поднял мой чемодан и коробку и придержал для меня дверь.

Мы прошли через дворик. Сейчас спросит, куда я собралась.

– Решили куда-то съездить?

– Да, на неделю.

– Это вроде бы не ваша машина.

– Нет. Моя в сервисе.

– Попали в аварию?

– Простите?

– Машину, говорю, разбили?

Я открыла багажник, и он аккуратно уложил туда чемодан и коробку, а потом сумку.

– Да нет, просто отогнала на профилактику.

– Правильно, правильно. В хорошее хоть место едете?

– Лейк-Дистрикт.

– А, там чудно! В это время, правда, сыровато… Сегодня, похоже, гроза собирается.

Я посмотрела на небо. Над рекой плыли огромные серо-синие тучи. Я заперла багажник, и мы отправились назад.

– Спасибо за помощь.

– Я присмотрю за вашей квартирой.

– Буду очень благодарна.

Я протянула ему двадцатифунтовую купюру.

Терпеть не могу англичан с их дотошностью.

* * *

Стоя у ее квартиры, я внимательно прислушивалась. Оттуда не доносилось ни звука. Я осторожно вставила ключ в скважину и тихонько повернула. Чуть приоткрыла дверь и опять прислушалась. В гостиной то тише, то громче бубнил телевизор. Открыв дверь пошире, я заглянула внутрь. В прихожую просачивался свет из детской. Я вошла, прикрыла дверь, так чтобы не захлопнулся замок, и направилась к Билли. Он лежал в кроватке и спал.

Прикрыв дверь, я сняла с крючка теплую курточку; ветер крепчал, и она могла понадобиться. Билли я вынула из кроватки вместе с одеялом. Он забавно посапывал. Завернув его получше и покачав на руках, я помедлила. Телевизор продолжал бубнить. Я прошла через прихожую, вышла на площадку и опять прикрыла дверь, не захлопывая. Через три минуты я была на улице. Положила Билли на заднее сиденье и закрепила пристяжной ремень. Детское кресло я не купила. Слишком приметно, да и поездка предстояла только одна.

Я села за руль, завела мотор – и мы отправились в Кент.

Кэти

Октябрь

В министерство мы приехали в половине шестого. Охранник поднял ворота, и Филип проехал под арку. Там он остановился у окошечка, и другой охранник проверил номер машины, наши имена, провел под машиной металлоискателем. Интересно, все ли гости подвергаются такой процедуре? Впрочем, здание правительственное, а в наше время такие проверки дело обычное.

Охранник прилепил к переднему стеклу квадратную бумажку – пропуск. Филип медленно заехал во двор и встал. Мы с Викторией вышли. К вечеру поднялся сильный ветер.

– Надеюсь, такая погода гостей не отпугнет, – тихо сказала Виктория.

– Что? – переспросил Филип, выскочив из машины, словно пружина. На нем был коричневый льняной костюм, который ему совершенно не шел. Интересно, он хоть волнуется? Я уж точно нервничала.

– Говорю: хорошо, что пораньше приехали, успеем и акустику проверить, и ролики.

У входа нас встретил распорядитель. Впереди простиралась длинная лестница: под ногами роскошный цветной мрамор, над головой золото. С потолка свисали две огромные люстры. Мое внимание привлек золотой купол, украшенный по окружности женскими фигурами, каждая из которых представляла определенную страну. Дальше шли замечательные настенные росписи.

Одна из них называлась «Britannia Pacificatrix» – «Британия-умиротворительница». На ней символически изображались страны мира в виде колоритных фигур, приносящие Британии различные дары. Италия – женщина в белых одеяниях с фасциями в руках, Канада – молодой человек, опоясанный гирляндой из кленовых листьев, Африка – мальчик с корзиной фруктов на голове. Внимательно приглядевшись, я нашла и Португалию – женщину с корзиной винограда. Британия прикрывала своей мантией обнаженную девушку – Бельгию, высоко поднявшую сломанный меч.

Несколько минут мы не могли оторваться от удивительного зрелища.

– Нечто исключительное! Настоящее олицетворение имперского самодовольства, – сказал Филип. – Когда это написали?

– Между тысяча девятьсот четырнадцатым и двадцать первым. Художник Сигизмунд Гетце, – ответил распорядитель.

– Прекрасный выбор, Виктория! Кэти, по-моему, про это здание стоит написать большую статью.

– Непременно.

Между нами воцарился шаткий мир, однако разговаривали мы пока сухо.

Мы вошли в Большой зал приемов. В дальнем конце установили огромную плазменную панель, а рядом, на помосте, столик с двумя микрофонами – для нас с Филипом. У стены стояли два длинных стола под белыми скатертями. Официанты в белых пиджаках расставляли бокалы.

– Я заказала побольше разных безалкогольных напитков, вин и пива, – сообщила Виктория. – Сок бузины, гранатовый. Крепкие напитки теперь не очень в ходу.

– Но писатели-то любят градус, – заметил Филип.

Подошел официант, спросил, чего мы хотим. Я попросила воды. От волнения у меня пересохло во рту.

Распорядитель произнес:

– Надо бы проверить звук и изображение. Мистер Парр, Кэти, займите, пожалуйста, ваши места.

Филип прочел свою часть. Речь была неплохая, с юмором; не забыл шеф упомянуть, что путеводитель – моя идея. Он говорил излишне быстро, я не знала, сказать об этом или нет, и не стала. Его заключительные слова были сигналом к запуску проморолика с музыкой – лучшие фотографии и цитаты из путеводителя. Ролик получился отличный; хорошо, что монтажники послушались моего совета и для концовки использовали стоп-кадр: вид Вифлеемской башни с реки. Далее планировались вопросы публики, и тут начиналась моя часть.

– Кэти, скажите в микрофон несколько слов.

– Вифлеемская башня в Лиссабоне, объект Всемирного культурного наследия…

– Отлично. Все работает.

Мы спустились с помоста.

– Прекрасная речь, Филип, только, наверное, стоит чуть помедленнее, – заметила Виктория.

– Думаешь?

– Ага. После шуток – паузы чуть больше, чтобы дошло. Кстати, автор последнего снимка сегодня тоже будет.

– Кэти, не забудь нас познакомить. У него имя какое-то…

– Гектор Агапито.

– Надо его чаще привлекать.

– Я тоже так считаю.

Я пошла в дамскую комнату – посмотреть на себя, проверить, все ли в порядке. У меня сосало под ложечкой, хотелось, чтобы вечер побыстрее закончился.

Ближе к семи начали прибывать гости. Мы втроем стояли у большой дубовой двери и приветствовали входящих. Зал был так огромен и великолепен, что люди поначалу терялись и старались подобраться поближе к столам. За высокими окнами завывал ветер, подбрасывая в небо сухие листья.

– Чертова погодка, – прошептал Филип. – Отобьет у людей охоту ехать.

– Не волнуйся, – успокоила его Виктория. – Всем захочется посмотреть это здание. – Сама она тоже казалась озабоченной.

Постепенно зал наполнялся людьми, шум голосов усилился, атмосфера стала непринужденнее. Пришел Маркус, ободряюще сжал мой локоть.

К Виктории приблизился распорядитель.

– Думаю, можно подать канапе.

– Прекрасно, только позаботьтесь, чтобы, когда Филип начнет говорить, закуски не разносили.

Передо мной возник улыбающийся Гектор – в красной рубашке из мягкого хлопка и черных брюках. Темные волосы завивались на шее.

– Кэти! Какое дивное место! Я бы поснимал лестницу. Это ты его нашла?

– Нет, не я. А роспись видел?

– Видел. Прекрасно и совершенно нелепо.

– Там есть и Португалия. Как и следовало ожидать – женщина с корзиной винограда. По-моему, монастырь иеронимитов куда убедительнее.

Гектор посмотрел на меня, теперь уже пристально.

– Как дела?

– Честно говоря, буду рада, когда все кончится. Кстати, сегодня ты – одна из звезд первой величины. В проморолике много твоих снимков.

Филип прервал беседу с журналисткой с Би-би-си и повернулся к нам.

– Познакомься с нашим издателем, – сказала я. – Филип Парр – Гектор Агапито, который фотографировал португальские объекты.

Филип выразил свое восхищение. Гектор поблагодарил, а мне в это время вспомнился наш разговор в кафе и то, как Гектор назвал его болваном. Гектор, видимо, подумав о том же, подмигнул мне.

Подошла Виктория.

– Вы, наверное, Гектор? Один из представителей журнала по фотоискусству смотрел ваши снимки. Вы не хотели бы с ним побеседовать?

– С удовольствием. – Взглянув на меня, он произнес: – Еще поговорим.

И Виктория увела его в толпу гостей.

– Пора общаться, – решил Филип.

Народ все прибывал, собралось уже человек триста. В зале стоял веселый гомон – как на хорошей вечеринке. У двери, ведущей в другой зал, поменьше, появился Маркус.

– Иди сюда! – позвал он. – Хочу тебе кое-что показать. – И повел меня в малый зал.

– Посмотри на дверные петли. Видишь, тут выгравированы желуди? Надо же так здорово придумать – раз дверь дубовая…

Маркус погладил дверь; в этот миг я опять его любила. Он заинтересовался дверью – до самодовольной толпы в зале ему и дела не было. Я прикоснулась к его плечу.

– Я сегодня вся на нервах.

– А внешне вполне спокойная.

– Как Билли себя чувствовал, когда ты уезжал?

– Лучше некуда.

– Да, они с Фрэн друзья…

Мы вернулись в большой зал. Официантка разносила миниатюрные хрустящие блинчики с утятиной. Маркус взял один.

– У вас тут все на широкую ногу, – заметил он. – Ладно, иди, тебе ведь нужно к гостям.

Единственный нормальный разговор за последние несколько недель; как хорошо, что Маркус пришел меня поддержать.

Я двинулась в шумный и душный зал.

Филип поднялся на помост. Ему понадобилось минуты две, чтобы докричаться в микрофон до гостей. Наконец голоса умолкли и наступила тишина.

– Спасибо… спасибо! Я не буду долго говорить. Я вас пригласил, чтобы рассказать о нашем путеводителе по объектам мирового культурного наследия ЮНЕСКО. Я – Филип Парр, издатель, а это – Кэти Хартман, редактор.

Маркус подошел ближе. Гектор и Виктория стояли посреди зала. Пока Филип говорил, мимо дальнего окна пролетел раздувшийся пластиковый пакет; он судорожно дергался, словно в агонии. Видимо, ветер усилился.

Сквозь толпу пробиралась от двери Аиша, она кого-то искала. Я пыталась перехватить ее взгляд, а она в мою сторону даже не смотрела. Моя помощница двигалась быстро, но старалась не привлекать внимания.

Филип закончил речь, кое-кого ему удалось даже рассмешить.

Свет погас, и на экране стали появляться самые красивые здания Европы.

Гектор внимательно смотрел на экран; стоявшая рядом Виктория казалась взволнованной. В зале раздался общий вздох восхищения. Ролик кончился, и все восторженно зааплодировали.

Филип чуть выждал и сказал:

– Я рад, что вам понравилось. А теперь мы с удовольствием ответим на вопросы. В зале есть микрофоны, так что, пожалуйста, спрашивайте.

Аиша тем временем приблизилась к Маркусу. Дотронулась до его руки и прошептала что-то на ухо. Его лицо мгновенно изменилось. Выражение стало такое, словно он – других сравнений не нахожу, – понял вдруг, что совершил страшное преступление. Он лишь на долю секунды взглянул на меня – я даже не успела перехватить его взгляд, а потом развернулся и пошел к выходу, энергично проталкиваясь сквозь толпу. Аиша поспешила следом. Меня тут же пронзила мысль, что с Билли стряслась беда. Где-то недалеко разговаривали люди, но их речь заглушал стук моего сердца. Потом повисла тишина, долгая и непонятная. И я услышала, как издалека меня зовет Филип:

– Кэти, это к тебе вопрос!

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня как-то странно.

– Простите, не могли бы вы… повторите, пожалуйста.

Наконец вопросы кончились. Мне как-то удавалось отвечать. В основном говорил Филип. В зал вернулась Аиша и встала у помоста, там, где раньше был Маркус. В сильнейшем возбуждении она то и дело сжимала и разжимала пальцы и старалась не встречаться со мной взглядом, хотя я все время смотрела на нее. Во рту пересохло. Мысленно я перебирала несчастные случаи, которые происходят с маленькими детьми – удушье из-за неудачного срыгивания, смертельные ожоги, травмы…

Наконец Филип подвел итог:

– Желаю всем приятно провести время.

Я сразу встала и быстро пошла прямо к Аише. Филип что-то сказал мне вслед, а Аиша наконец посмотрела на меня.

– Что случилось?

– Только не здесь, Кэти, – умоляюще произнесла она. – Идем в другое место.

– Говори немедленно! Что произошло?

– Билли пропал. В приемную позвонила твоя няня, и охранник нашел меня.

– Не понимаю…

– Твоя няня зашла в детскую, а его нет.

Стены вдруг закружились, но Филип успел усадить меня на стул.

Хейя

Октябрь

Я проехала Оксфорд-стрит, объехала Гросвенор-сквер. Проезжая мимо отеля «Коннот», вспомнила лицо отца и как весело у него блестели глаза, когда он резал пирог. Возможно, мы больше не увидимся. Вот таким его и запомню – веселым и довольным.

Я свернула на Пикадилли и поехала к Трафальгарской площади. Ветер усиливался; в середине площади плясали обрывки бумаги, пластиковый мусор. Порыв ветра подхватил сломанный зонтик, раскрыл, швырнул в небо, словно черную ворону с истерзанными крыльями. Я повернула на Вестминстерский мост; на мосту встречный поток воздуха буквально ударил в корпус машины. Крепко вцепившись в руль, я с сожалением вспоминала свой низенький кабриолет.

Сила ветра меня встревожила. Штормового предупреждения не было, – я слушала шестичасовые новости. Я проехала станцию «Ватерлоо», потом «Слон и замок». Ветер закручивал песок и гравий в маленькие смерчи. Несколько камушков с зловещим стуком ударили в переднее стекло, и мое сердце чуть не остановилось.

Утром я полностью заправила бак. А теперь подумывала найти какой-нибудь гараж и переждать бурю. Но все же решила ехать. Нужно как можно быстрее добраться до Дила.

* * *

Мы с Маркусом тоже однажды попали в шторм – в то лето в Аланде, лето нашей большой ссоры. Он подружился со шведской парой; у них была небольшая парусная лодка. И мы вчетвером отправились в море – походить под парусом и понырять. С утра стояла отличная погода, и мы заплыли далеко. К полудню небо затянуло, море стало беспокойным. Мы собирались плыть до Соттунги,[9] расположенной с другой стороны острова. Пошел дождь, волны достигали уже десяти футов, – для нашей лодки это, впрочем, было нестрашно. Потом сломалась помпа. Хозяева спустились и стали вычерпывать воду. Нас оставили у штурвала. Ветер усилился, и волны достигали уже пятнадцати фунтов. Мы скакали с гребня на гребень. В разрыве туч вдруг появилась почти полная луна, и Маркус прокричал, что во всем именно она и виновата. Он был таким бодрым, таким оживленным…

Хозяин лодки сказал, что ночью придется стоять на вахте. Я пошла вниз и попыталась хоть ненадолго уснуть, а Маркус остался у руля с Агнетой – женой приятеля.

* * *

Ветер уже превратился в ураган. Все мои силы уходили на то, чтобы удерживать машину на трассе. Передо мной двигался огромный грузовик. Водитель едва справлялся с управлением. Под порывами ветра автомобиль то и дело вилял. Я перестроилась и ушла вперед.

Вскоре у меня разболелись руки, кисти затекли. Пальцев я почти не чувствовала. Не съехать ли на обочину, не переждать ли немного? Страшно хотелось лечь на сиденье и дать отдых рукам. Буря и не думала стихать. Если съехать с дороги, на машину может упасть сломанная ветка, а то и ствол. Деревья по обеим сторонам бешено плясали. С заднего сиденья не было ни звука – Билли спал, несмотря на свист и удары ветра.

Мы доехали до дороги, ведущей на Дил. Слева тянулись фермерские земли. В одном месте на амбар упало огромное дерево и смяло крышу. Дерево и амбар словно стали единым целым – кирпич и уже почти мертвая древесина.

Ветер доносил сюда брызги прибоя – стекло покрылось соленой водой и оторванными листьями. Дворники едва справлялись.

Руки у меня налились свинцом, но я уже почти приехала. Вот и поворот на коттедж. Здесь тоже везде сломанные ветки; сучья так и трещат под колесами. Впереди на дороге лежало сломанное дерево. Путь к дому был закрыт. Придется вылезать из машины и нести Билли и вещи на себе. Я заглушила мотор.

В каком-то доме неподалеку сработала сигнализация, по небу метались лучи света, словно кто-то включил поисковые прожектора. Я перевела дух и попыталась открыть дверцу. Ураган был страшный. Толкнув изо всех сил, я все же открыла ее и вылезла наружу. Теперь ветер трепал мои волосы, рвал одежду, а над головой дико метались ветки. Я добралась до багажника, достала бутылочки, молочную смесь и подгузники. Все это затолкала в сумку и повесила ее через плечо. Прижимаясь к машине, переползла к задней дверце. Хватит ли у меня сил удерживать ее, пока я достану Билли? Ведь выйти еще раз я уже не смогу. Прижимаясь к машине, я переводила дух, а вокруг бушевала буря.

* * *

– Не сдавайся, – сказал мне Арво Талвела во время одного из последних сеансов. – Тренируй волю, оттачивай ум.

* * *

Я открыла дверцу и, отгородив ее собственным телом, отстегнула ремень. Билли спал, но, когда я взяла его на руки, зашевелился. Я потуже обернула малыша одеялом и прижала к груди. Руки у меня ослабли, а он был тяжелый, можно и уронить. Медленно-медленно я отодвинулась от машины. Ветер тут же яростно захлопнул дверцу. Пройти оставалось несколько метров. Ноги дрожали, каждый шаг давался с трудом. Билли проснулся и, похныкивая, выглядывал из одеяла в бушующий мрак.

Следующим препятствием было упавшее дерево. Подняв как можно выше левую ногу, я поставила ее с другой стороны ствола. Пришлось присесть и передохнуть. Меня хлестали ветки, царапали даже сквозь брюки. Кое-как я перекинула через бревно правую ногу и двинулась дальше. Колени подгибались.

Билли заплакал. Я распахнула ворота. Тут тоже был разгром – везде ветки, листья, сучья. Глиняный вазон упал и разбился вдребезги. Идти пришлось по черепкам, которые хрустели под ногами. У дверей я достала ключ, открыла и вошла. Сил не осталось совершенно. Я опустилась на пол, не выпуская из рук Билли. Он уже вовсю кричал. Через минуту-другую пойду на кухню, приготовлю детскую смесь. Надо дать ему «калпол». Аптекарша сказала, что он помогает младенцам уснуть.

Кэти

Октябрь

Филип и Аиша проводили меня вниз и усадили в такси. Бушевала буря, и я могла думать только о том, как там Билли в такую ужасную непогоду. Как мой малыш перенесет этот страшный ураган? Аиша проводила меня до самого дома. Всю дорогу она держала меня за руку, а я не могла даже слова вымолвить, потому что оцепенела от страха.

У подъезда она обняла меня и ушла. Я поднялась наверх. Дверь открыл Маркус. Полиция была уже здесь – двое в форме допрашивали на кухне Фрэн. Увидев меня, она вскочила. Лицо у нее распухло, глаза красные, на щеках – потеки туши.

– Кэти, я сидела в гостиной! Он сразу уснул.

Она заплакала и задрожала.

– Что случилось? Как, как он мог пропасть?

– Не знаю!

– Кто-нибудь приходил?

– Нет…

Маркус сказал:

– К нам уже едет следователь.

Полицейский постарше записывал все в блокнот. Я вошла в детскую. Кроватка была пуста, одеяло исчезло.

– Она взяла и одеяло, – произнесла я.

А синего плюшевого мишку оставила, он валялся на полу.

Я подняла его. Маркус стоял на пороге.

– Это она взяла моего ребенка, я знаю, – прошептала я.

Он вздрогнул и произнес:

– Мы обязательно его вернем.

Маркус двинулся ко мне, словно желая коснуться, но я отпрянула и вернулась в кухню. У Билли недавно был день рождения, и повсюду, словно в насмешку, пестрели веселые открытки с малышами, зайчиками и мишками.

Полицейские все еще допрашивали Фрэн. Она сидела, сутулясь, и в ответ на вопросы о том, что она слышала, твердила сквозь слезы одно: ничего не слышала, смотрела телевизор, а Билли спал у себя. Входная дверь была заперта, и как кто-то мог войти в квартиру, она не знает.

– Да, я, когда уходил, сам запер дверь, – подтвердил Маркус.

– Вы никому не открывали? – снова спросил ее полицейский.

– Нет, конечно! Я же говорила! – простонала Фрэн.

И тогда я сказала:

– Я знаю, кто украл моего сына.

– Давайте на минутку выйдем, – попросил полицейский.

Мы перешли в гостиную.

– Это женщина по имени Хейя Ванхейнен. Она меня ненавидит, и она украла Билли.

Я металась по комнате. За окнами шумела буря. Где-то с крыши под напором ветра сорвалась черепица, со стуком поскакала вниз и разбилась.

– Произнесите имя по слогам.

– Он перепугается в такую бурю… Хей-я Ван-хей-нен.

Полицейский записал и спросил:

– Почему вы ее подозреваете?

– Я не подозреваю, я знаю!

– Ладно, ладно. Расскажете все следователю. А мы отвезем няню в участок для дальнейшего допроса. Ведь как бы то ни было, она находилась здесь.

Значит, он подозревает Фрэн.

– Она не виновата! Это все Хейя!

В дверь позвонили, и Маркус привел еще одного полицейского, в штатском. Тот кивнул коллегам и обратился к нам:

– Здравствуйте, я Ник Остин, следователь, Мэрилебонское отделение полиции.

– Я знаю, кто это сделал. Знаю, кто украл ребенка. – На Маркуса я не смотрела, но даже спиной ощущала его присутствие.

– Давайте присядем, – попросил следователь.

– Ее зовут Хейя Ванхейнен. Она несколько месяцев меня преследовала.

Я вызывающе оглянулась на Маркуса, словно ожидала возражений. Он молчал.

Заглянул полицейский.

– Следов взлома нет. У кого-то был ключ или ему открыли.

Ник спросил:

– Вас зовут Кэти, так? Что значит – «преследовала»?

– Она меня ненавидит. Нарочно устроилась ко мне на работу.

– Почему она вас ненавидит?

– У нее раньше были отношения с моим мужем. Ей невыносимо, что у нас ребенок.

Следователь оглянулся на Маркуса. Тот до сих пор не сказал ни слова, и его молчание я истолковала в пользу Хейи.

– Вот что, давайте по порядку. Мне нужны все подробности. Зачем ей, по-вашему, брать ребенка?

– Она хочет меня уничтожить!

Понимая, что я вот-вот впаду в истерику, и следователь перестанет мне верить, я взяла себя в руки.

– Несколько недель назад она сказала, что увольняется и возвращается в Финляндию, в Хельсинки.

– Она финка?

– Да.

– А почему вы думаете, что она здесь?

– Ее искал один друг. Это так странно, взять и сорваться с места… Вы же можете проверить, правда?

– Можем. Где она живет?

– У Блэкфрайарского моста. Она, видимо, все время была дома, выжидала, а сегодня забрала Билли. Она знала, что нас не будет. Потащила его в такую бурю… она его убьет!..

– Нет! Не говори так. – Маркус наконец-то обрел дар речи.

У меня от злости перехватило дыхание: он ее еще и защищает!

– Даже если ты так думаешь, не говори, а то мы оба сойдем с ума! – Он хрипел и едва выговаривал слова.

– Да она – чудовище! – выдохнула я.

Ник подался ко мне.

– Кэти, нам нужно выяснить все, что поможет найти Билли. Поэтому держитесь и расскажите мне все подробности, чтобы мы могли поскорее приступить к поискам. Ладно?

Лицо у него было открытое, на подбородке – шрам. Он явно хотел помочь.

– Ладно… Только она – ненормальная!

Ник оглянулся на полицейского.

– Няню уже допросили?

– Да, хотим забрать ее в участок.

– Согласен. Нужно точно определить последовательность событий.

Фрэн, когда ее уводили, с жалостью посмотрела на нас, но у меня не было сил ее пожалеть. И потом, от Хейи всего можно ждать. Вдруг она каким-то образом-то заставила Фрэн впустить ее в квартиру?

Хейя

Октябрь

Буря стихла. Я лежала в чужой мягкой постели. Поверх простыни я укрылась пуховым одеялом и ночью не замерзла, а под спину подложила четыре больших подушки. Билли спал рядом. В окно виднелся кусочек голубого неба, такого бледного, словно краску развели водой сверх меры. Пели птицы. После вчерашнего ужаса и смятения мир казался заново родившимся. Сигнализация больше не звенела. С дороги доносились шаги и голоса.

Моими мыслями владел Маркус.

Тогда, на Аланде, мы поссорились, потому что ему – я чувствовала, – нравилась Агнета, та шведка. Мы плыли всю ночь и утром, очень ветреным, добрались до Соттунги. Агнета предложила нам отправиться в более долгое плавание. Сказала, что мы настоящие моряки: если во время шторма нам не стало плохо, мы с чем угодно справимся. И предложила пойти в плавание вокруг островов на неделю.

Маркус сразу согласился, выжидательно глядя на меня. Я не ответила, просто встала и ушла. Он меня догнал, схватил за руку и стал кричать, что невежливо вот так уходить.

Что вдруг на меня нашло? Я вышла из себя:

– Не желаю ни минуты оставаться рядом с этой дрянью, которая так перед тобой и стелется!

– Опять твоя бешеная ревность! Ты сходишь с ума, стоит мне лишь заговорить с другой женщиной!

И мы подрались – быстро и злобно. Я сильно пнула Маркуса по ноге, так что у него дыхание перехватило от боли. А он бросился на меня и разорвал мою майку, оцарапав до крови шею. Я кинулась бежать домой, то есть туда, где мы ночевали.

Маркус крикнул вслед:

– Хейя, ты меня отталкиваешь своей ревностью!

В ярости я собрала вещи и уже тащила сумку к парому, когда прибежал Маркус. Мы помирились, вернулись к себе в комнату, легли в постель и весь оставшийся день занимались любовью.

Вечером сквозь занавески просочился закатный луч и упал на обнаженное тело Маркуса. Я положила голову ему на живот и погладила золотистые волосы в паху. Потерлась лицом, вдохнула запах его кожи. Как же глупо было ревновать! Маркус любит меня, только меня.

* * *

Билли проснулся и заплакал. Я взяла его и пошла на кухню. Руки и ноги ослабли после вчерашнего, малыш опять показался мне очень тяжелым. Я прижала его к себе и начала спускаться, держась за перила, потому что ступеньки были узкие и крутые. В кухне я расстелила на полу полотенце и посадила Билли, собираясь приготовить ему молоко. Он тут же перевернулся и на удивление быстро пополз в холл. Пришлось принести его обратно и закрыть дверь. День, похоже, предстоял нелегкий. Все тело ныло, мне хотелось отдохнуть, но сначала нужно было принести вещи из машины.

Покормив Билли, я сменила ему подгузник и переодела. Это получилось не сразу. Он изгибался и так и сяк, а я пыталась натянуть на него штанишки. Да еще пуговицы пришлось застегивать, а он дрыгал ногами. Потом я оделась сама.

Стоял погожий осенний день, в воздухе чувствовался запах моря. Оставив Билли на полу в гостиной с закрытой дверью, я прошла к машине, достала коляску, покидала в нее остальные вещи. К переднему стеклу прикрепила записку: «Я в коттедже Оверстранд».

Через некоторое время на дорожке перед домом раздались шаги. В дверь громко постучали. Моим первым порывом было спрятаться. Потом я вспомнила про свою записку, заперла Билли в гостиной и пошла открывать. На пороге стоял здоровенный рыжий парень в рабочей одежде.

– Здрасте. Это ваш «Вольво» на дороге?

– Да.

– Нам нужно распилить дерево и подогнать грузовик. Вы можете чуть сдать назад? Там есть где встать.

– Да, конечно.

– Ну вы и попали ночью.

– Да.

– Ничего себе, правда?

– Еще как.

– Ну, ладно, надо идти.

И он ушел. А вокруг уже кипела работа. Люди наводили порядок в садиках, собирали сломанные ветки, чинили заборы. Я отыскала в кухне веник и очистила дорожку от черепков и земли. Не хватало еще споткнуться и упасть. Потом пошла к машине. Над упавшим деревом трудились трое рабочих. Когда я подошла, рыжеволосый сказал:

– Мы тут несколько часов провозимся. Здоровенный ствол. Я вам скажу, когда закончим.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Он широко улыбнулся и оглянулся на остальных.

Никакого от них покоя…

Я отогнала машину и вернулась в дом. Послушала радио. О похищении ребенка в новостях не говорили. Все сюжеты были о ночной буре. Она прошла по югу Англии полосой и вызвала немало разрушений. Погибло много старых деревьев. Группа экспертов обсуждала последствия для сельского хозяйства.

Отдохнуть не вышло. Раньше мне почти не доводилось иметь дело с маленькими детьми. Ни племянников, ни племянниц у меня не было. Я понятия не имела, что с ребенком столько хлопот. Стоило мне присесть, Билли принимался всюду ползать и все сшибать. То и дело плакал. Детский плач очень трудно не замечать; где-то я читала, что мы запрограммированы реагировать на плач ребенка. Я дала Билли печенье, но он не стал есть. От его непрестанного рева мне стало плохо. И тогда я просто взяла мальчика, отнесла его в верхнюю спальню и заперла там. Потом спустилась, заварила себе зеленого чаю и села посидеть в заднем дворике. После вчерашнего у меня все болело, правая нога была в синяках. Хотелось отдыха и покоя.

Билли, видимо, докричался до полного изнеможения. Он издал последние рыдания, икнул и уснул.

Вечер был безветренный. Поле, тянувшееся вдоль дороги, усыпали желтые цветы. По краю поля росли большие деревья, и сквозь них виднелось заходящее солнце.

Я поджарила филе камбалы и приготовила салат из помидоров. Потом усадила Билли в коляску и покормила. Рыбу он съел без капризов. А с помидорами ему больше понравилось играть – подбирать пальчиками зернышки. Я отнесла его наверх, уложила, дала ложку «калпола» и бутылочку с молоком. Обложила его подушками, чтобы он не скатился на пол. Потом набрала полную ванну воды, легла в нее и вытянула руки и ноги.

Кэти

Октябрь

Ночью я опять слушала, как падает и разбивается об асфальт черепица. Порой мучили кошмары, но даже они были лучше пробуждения – когда я приходила в себя и вспоминала, что Билли пропал, я испытывала физическую боль – словно кто-то грубой рукой сжимал мое сердце. Маркуса в постели не было. Я встала, прошла в кухню. За окнами сияло светло-светло-голубое небо и стояла мертвая тишь.

Вошел Маркус, сказал:

– Приготовлю тебе завтрак.

Зазвонил телефон. Филип. Голос у него был растерянный, и никогда он не говорил со мной так ласково.

– Кэти, о работе не беспокойся, когда выйдешь, тогда выйдешь. Мы тут все за тебя переживаем.

Маркус поставил передо мной кофе и яичницу и сел напротив.

– Поешь.

Позвонил Ник, и я первая бросилась к телефону. Ник хорошо меня понимает – может, потому, что у него такое доброе открытое лицо, или потому, что у него тоже есть дети, – он вчера упомянул.

– Мы побывали в ее квартире. Она уехала. Консьерж вчера помогал ей донести сумки до машины – говорит, вещей у нее было много. Она сказала, что едет в Лейк-Дистрикт.

– Лейк-Дистрикт?

– Да. Хотя это, по всей видимости, неправда, мы там тоже проверим.

– Я так и знала, что она сидела дома.

– Вы были правы. Она уехала на серебристом «Вольво», – это консьерж определенно сказал, только номера не помнит, – а обычно она ездит на другой машине.

– Да, у нее темно-зеленый кабриолет.

– Кабриолет, по словам Хейи, в ремонте. Мы это тоже проверим. И в любом случае немедленно разошлем ее фото.

– Куда?

– Во все аэропорты, морские порты, вокзалы. Из страны она не уедет. Хочу записать обращение для телевидения. Нам нужна фотография Билли и ваше согласие. Я могу к вам сегодня заехать?

– Приезжайте прямо сейчас.

Потом я сказала Маркусу:

– Она все время была в городе. К нам едет Ник.

Выглядел Маркус плохо – посеревшее, небритое лицо; я к нему ничего не чувствовала.

– Ты родителям звонила? Или Дженни? Может, лучше, чтобы здесь был кто-то из твоих?

– Лучше, чтобы здесь был Билли. Ночью из-за урагана погибли люди, а она моталась с Билли. Он мог сильно испугаться. Что же ты ей сделал, отчего в ней столько ненависти?

Маркус помолчал.

– Ушел от нее.

– И как ты от нее ушел?

– Неожиданно, и не сообщил, куда еду. Я не мог иначе, она собственница. Хотела меня полностью подчинить.

– Разве вы не были счастливы? – спросила я, хотя сердце щемило.

– Вначале были. А потом становилось все хуже, и в конце концов я ушел. А она меня нашла. Хейя никогда не отступает.

– Значит, чтобы наказать тебя, она взяла моего ребенка?

– Он и мой сын, и я его люблю! – У него сорвался голос.

Я смотрела на стол, не поднимая глаз. Маркус опять стал заваривать кофе и едва не уронил кофейник, хотя неловким никогда не был. Уж не плакал ли он? Казалось бы, невыносимая тревога и боль должны были нас сблизить, но нет. Между нами уже легла неодолимая пропасть; я никогда не смогу ему верить.

Приехал Ник, и мы втроем устроились на кухне.

– Хейя выставила квартиру на продажу, и, видимо, возвращаться не намерена. Я посылал сегодня сотрудника в вашу редакцию, поговорить с шефом…

– Значит, она все тщательно спланировала?

– Похоже, да.

– Это не было порывом?

Маркус мерил кухню шагами.

– Хейя никогда не действует в порыве, – сказал он.

– Тебе лучше знать.

Ник быстро вмешался:

– Мы ее вычислим. Из страны ей не уехать, марку машины мы знаем. Кэти, а она могла сделать себе дубликат ваших ключей?

– Моих ключей? Да, могла, мы ведь вместе работали.

– Вы не держали ключи там, где она могла их взять?

Я пыталась вспомнить – не оставляла ли я их на столе?

– Нет. Они у меня всегда в сумке, и ей пришлось бы искать там.

Ник понимающе кивнул.

– Наверное, как-то она их раздобыла и изготовила дубликаты. Следующее наше действие – объявление в СМИ. Я за тем и пришел.

– Как это делается? – спросил Маркус.

– Мне нужна последняя фотография Билли и фото Хейи Ванхейнен. Мы назовем ее имя и объявим, что нам нужно с ней поговорить в связи с исчезновением Билли…

– Думаете, это правильно? Вы так можете подтолкнуть ее на отчаянный шаг.

Ник промолчал, и Маркус продолжил:

– Боюсь, если она почувствует, что ее вот-вот найдут, будет хуже.

– Ну почему ты опять стараешься ее защитить?! – взорвалась я.

Ник сказал:

– На наш взгляд, это стоит сделать. И очень нужна ее фотография, потому что кто-то где-то мог ее видеть. Ведь ей приходится выходить на улицу. Мне нужно согласие от вас обоих. Почему бы вам не посоветоваться? А я подожду в машине.

Он вышел и прикрыл дверь.

Я много раз видела такие обращения и всегда содрогалась, представив, какой кошмар переживают родители, ждущие сведений о своем ребенке. И часто потом выяснялось, что ребенка уже нет в живых.

– Это ужасно, просто ужасно, но нужно сделать… – начала я.

Маркус сердито перебил:

– Ты сильно ошибаешься, я вовсе не хочу ее защитить. Я лишь боюсь ее спровоцировать.

– У Ника есть опыт в этих делах, и он говорит, что так лучше!

– Он ее не знает!

– Ты один знаешь! – ядовито бросила я.

– Прекрати, Кэти! С того момента, как пропал Билли, ты обращаешься со мной, как с преступником. Он для меня – все. Я хочу его уберечь.

– Так почему ты не предупредил, что она сумасшедшая? Сказал, что я слишком все драматизирую!

– Мне и в голову не приходило, что она…

– Заберет Билли? – Я повысила голос. – Но она забрала. И мы должны помогать полиции.

– Думаешь, они хорошо все рассчитали? Они просто действуют по схеме, как привыкли. Даже если ее это спровоцирует…

– А я доверяю Нику.

– Слишком легко ты всем доверяешь.

– То есть?

– Я считаю, мы слишком рискуем.

– Конечно, рискуем! – закричала я. – Эта ненормальная украла моего сына! Что она с ним сейчас делает?

Маркус ответил не сразу.

– Если настаиваешь, я дам согласие, но я против.

– Ну давай, перекладывай всю ответственность на меня!

– Тогда послушайся меня и откажись. Если есть хоть малейшее сомнение, делать этого нельзя.

– Я на стороне Ника, потому что он ничего не скрывает.

– Иногда ты бываешь просто стервой. Глупой стервой. Иди, зови своего драгоценного Ника.

Когда следователь вернулся, атмосфера была накалена до предела. Он спросил, можем ли мы найти недавнюю фотографию Хейи.

– Наверное, у Роберта Мирзоева, – предположила я.

– Кто это?

– Ее друг.

– У вас есть его номер телефона?

– Да. Он психоаналитик, у него своя практика. – Я устало поднялась и отыскала визитку Роберта.

– Хорошо, мы немедленно займемся. Роберт Мирзоев…

Маркус пошел в кабинет за снимком Билли, я – следом. Он сотни раз фотографировал Билли, с самого рождения. Фотографии Маркус вставляет в альбом и под каждой вписывает дату и место съемки.

Он достал последний альбом и, начав перелистывать, тихо спросил:

– Поможешь мне выбрать?

– Выбирай сам.

Я молча смотрела на фотографии, и когда Маркус указал на одну из них, кивнула. Он аккуратно вынул ее и передал Нику.

– Спасибо. Я скоро с вами свяжусь.

Следователь ушел, а я, совершенно обессилевшая, пошла в спальню и легла. Через некоторое время вошел Маркус.

– Нужно сейчас же сказать Дженни и твоим родителям. Нельзя, чтобы они узнали об этом из обращения.

– Ты не позвонишь Дженни? Я не могу. Только не маме с папой, им пока не нужно…

– Попросить ее приехать?

– Нет… не могу никого видеть.

– Но она захочет с тобой поговорить, помочь тебе.

– Не сейчас.

* * *

Позже я вышла из дома и направилась в церковь Святого Иакова. Билли не было уже сутки, двадцать четыре часа, – и мир стал совершенно другим.

Мусор после бури убрали, но ее следы виднелись повсюду; в двух магазинчиках были даже заколочены витрины. Эти улицы я знаю столько лет… В эту церковь, католическую, ходит мама, когда приезжает ко мне. Я даже родителям не могу позвонить, ведь тогда происходящее станет реальностью. В юности я как-то услышала от мамы, что когда меня нет дома, она пугается телефонных звонков: телефонный звонок может означать плохую новость.

Мама – верующая и хотела вырастить меня настоящей католичкой. Папа разрешал ей водить меня в церковь, потому что уважает ее веру. Когда я выросла, то стала ходить в церковь только на Рождество и Пасху, а вот мама относится к этому серьезно. Она хотела, чтобы я крестила Билли, несколько раз просила, а я так этого и не сделала.

В церкви меня встретил знакомый запах ладана. Мне всегда нравилась статуя Божией Матери с Младенцем, и теперь я подошла к ней. Вся скульптура покрыта золотом, только обувь у Марии красная. На головах у Марии и Иисуса – венцы; она держит скипетр, а он – сферу. У него такие славные пухлые щечки…

Я опустилась на скамью и задумалась. Откуда у Хейи ключи? Она наверняка проникала ко мне в квартиру, ходила по ней, наверное, рылась в вещах. Тут я вдруг поняла, что последние месяцы она копала под меня со всех сторон. Вспомнилась и фотография Эдди у Маркуса на столе, и пропавшие заметки для презентации, мой провал на заседании правления. Должно быть, именно она украла мои бумаги. Я содрогнулась: Хейя ухитрилась рассорить меня с Филипом, вбить клин между мной и мужем; это из-за нее уже несколько месяцев я не в себе. И вот главный удар: она пришла к нам домой, зная, что нас не будет, и похитила Билли. Ее ненависть ко мне безгранична.

Я человек неверующий, но теперь я упала на колени перед статуей и помолилась о том, чтобы мое решение – показать снимок Билли по телевидению – не навредило моему сыну.

Хейя

Октябрь

Проснулась я рано. На другой половине кровати спал Билли. Я наклонилась и прислушалась к его дыханию. Малыш дышал спокойно и ровно. Кожа у него такая гладкая. Я вспомнила о своем умершем брате Томасе и о матери – как она проснулась тогда на полу в детской. Наверное, встала на колени и заглянула в кроватку. Томас был бледный, дышал, но ни на что не реагировал. В ту минуту она и поняла, как сильно он болен. И началась паника, сборы в больницу… Он умер быстро. Ему не выпало умирать долго, как Тане.

А моя смерть будет подползать ко мне постепенно, день за днем, год за годом, как когда-то к Тане. Возможно, мне предстоит десять лет медленного умирания. Сначала откажут ноги. Придется ездить в инвалидном кресле. Потом ослабнут руки, и я уже не смогу сама крутить колеса. Придется нанять постоянную сиделку, чтобы умывала и одевала меня. Потом ослабнут мышцы гортани, и я не смогу ни есть, ни дышать. Трудно сохранять достоинство, когда твое тело превращается в склеп.

Соланж долго не давала похоронить Томаса. Когда ей сказали, что он умер, она велела всем выйти из палаты. И сидела там, держа в руках мертвого сына. Шли часы, а она так и сидела и не отдавала Томаса.

Смерть брала свое: он посинел и стал коченеть.

Отец попробовал его отобрать, однако мать только крепче в него вцепилась и закричала: «Его нужно держать в тепле!»

В конце концов трем медсестрам пришлось держать ее за руки, чтобы папа мог забрать тело ребенка из ее скрюченных пальцев.

В день похорон Соланж находилась в психиатрической больнице, в палате для буйных. Она не видела, как опускали в землю маленький гробик.

Откуда я все знаю? Отец, конечно же, не рассказывал, он счел бы это предательством по отношению к Соланж. Но я ведь журналистка, и я раскопала правду. Соланж Ванхейнен, моя мать, после смерти сына лечилась от острого психического расстройства.

Билли почти в том же возрасте, в каком был Томас, когда умер. Глядя на него, я думала о том, как сильно отличается живой ребенок от мертвого.

Когда он проснулся, я его искупала. Это оказалось нелегко, потому что он вертелся и хлопал ладошками по воде. Мне не хватало терпения, которое, наверное, есть, когда возишься с собственными детьми. Наверное, человек так запрограммирован, чтобы справляться с уходом за ребенком.

Вытерев Билли, я стала его одевать. Способ был один – не спешить. Лучше дать ему время накувыркаться.

В дверь постучали. Я подошла к окну. Это был Уэйн. На дороге стояла его машина. Я спряталась, а когда выглянула, он, согнувшись, что-то писал. Затем просунул листок в щель для почты и ушел. Я слышала, как уехала его машина. Подождав, пока сердце успокоится, я спустилась, прихватив Билли.

На коврике у двери лежал помятый листок, на котором почти детским почерком было написано:

Хотел узнать, благополучно ли вы добрались в такую бурю. Звоните, если что-то понадобится.

С наилучшими пожеланиями,

Уэйн.

Вечно мужчины одаривают меня непрошеным вниманием. Арво советовал смотреть на это, как на дань моей внешности. Но я не могу. Не желаю, чтобы посторонние лезли в мою жизнь.

За завтраком я слушала новости. О Билли – ничего. Полиция уже должна знать. Кэти, наверное, сходит с ума. Конечно, твердит всем, что это моих рук дело. Полицейские, скорее всего, уже допросили и консьержа в моем доме, и Филипа Парра, и Роберта. Мне только отца жалко – когда до него доберутся, как же он будет потрясен и как будет за меня переживать…

Мне следовало проявлять осторожность, но хотелось хотя бы ненадолго выйти. Второго подряд дня взаперти, да еще под непрерывный плач, я бы не вынесла. Повязав голову шарфом, я усадила Билли в коляску и заперла дом. Был тихий ясный день. Когда я покатила коляску по дорожке, Билли перестал плакать и начал болтать ногами.

Мы дошли до Дила и прогулялись вдоль берега. Побежать бы по гальке, сесть у самой воды, как в детстве.

В небе кружили чайки; повсюду раздавались их сиплые крики. На меня навалились грусть и усталость.

Никогда не забуду последнюю встречу с Таней. На праздники мы, как обычно, приехали к дедушке. Веселились в основном взрослые. Детей, кроме меня, не было. На бесконечных обедах говорили о книгах, музыке. Моя мать подолгу гуляла с двумя своими собаками. Иногда с ней ходила и я. Она недвусмысленно давала мне понять, что одной ей лучше. Без меня она сможет ходить быстрее и зайти дальше.

Я взяла с собой к дедушке розовые атласные туфельки для танцев – предмет моей радости и гордости – и училась танцевать в большой гостиной.

Отец увлекался рыбалкой и всегда звал меня с собой. Ему вообще нравилось брать меня с собой. Я сидела рядышком на берегу, а он забрасывал удочку. Поплавок шлепался в воду, и от него разбегались круги. Отец подавался вперед, словно зачарованный, а я играла со своей глиняной мышкой. Было хорошо и спокойно.

Как-то раз я прыгала в холле. Бабушке Тане отвели комнату, выходившую в сад. За всю неделю, проведенную у деда, я увидела ее впервые. Раньше я к ней частенько забегала. Она была терпеливой, учила меня петь или читала вслух. А теперь мне сказали, что она очень больна и ее не нужно беспокоить. В тот день дверь в ее комнату была открыта. Я заглянула внутрь. Таня сидела в инвалидном кресле. С прошлой нашей встречи она сильно похудела. Над ней склонилась сиделка и кормила с ложечки, словно ребенка, придерживая голову. Таня посмотрела ей через плечо, и наши взгляды встретились. Вопреки обыкновению, она мне не улыбнулась. Просто смотрела, и глаза у нее были самые грустные на свете. Сиделка меня заметила и прикрыла дверь.

Мне никогда не стать такой, как Таня. Я не смогу быть добрым страдающим ангелом. С тех пор, как я узнала о своей болезни, я прошла долгий путь. После смерти Арво я ни с кем о ней не говорила. Настало время сообщить Маркусу. Пусть знает, что я умираю. И про нашего ребенка. Чтобы спокойно умереть, я должна поговорить с Маркусом.

И я шла мимо магазинов, толкая коляску, пока не отыскала будку с телефоном.

Кэти

Октябрь

Я лежала в постели, ждала звонка от Ника. Он обещал позвонить, сказать, когда запустят обращение. Маркус ушел. Я не понимала, как он может заниматься делами, когда неизвестно, жив ли наш сын. Меня переполняла боль. Вставать, умываться, одеваться не хотелось, однако и лежать было пыткой.

Ныла грудь от накопившегося за два дня молока. Я набрала в ванну горячей воды, легла и растирала грудь губкой, пока не потекло молоко, и не уменьшилась боль.

Потом, завернувшись в простыню, я сидела за кухонным столом, водила по нему пальцем, не в силах вытереться и одеться. Стол был старый, он много лет прослужил тете Дженни, столько всего видел… и при мне тоже. Я вспомнила утро, когда подтвердилась моя беременность, и мы с Маркусом сидели здесь, пораженные новостью, а меня еще и переполняла радость. Но таких трагедий, как теперь, старому столу видеть не приходилось…

Если что-то случится с Билли, мне никогда уже не стать прежней. Даже теперь я не та, какой была два дня назад. Не знаю, смогу ли я вообще жить дальше.

Раньше мне казалось, что я страдаю из-за предательства Маркуса. Какие пустяки… совершенные пустяки; как я могла переживать из-за всякой ерунды? Ну не рассказал он мне о своих отношениях с Хейей, подумаешь.

Мне давно следовало понять: Хейе недостаточно сделать меня несчастной. Ей нужно меня уничтожить. За такой страшной ненавистью наверняка что-то кроется. Наверняка это следствие какого-то глубокого потрясения. Не может быть все из-за того, что Маркус ее бросил. Значит, она пережила еще какую-то беду… Например, выкидыш?

Я вдруг вспомнила про Роберта, – он, вероятно, знает. Однажды я ему помогла, теперь его черед. Я позвонила в его приемную, и женский голос сообщил, что доктор отпустит пациента через двадцать минут. Я попросила соединить меня с доктором как можно быстрее и продиктовала свое имя и телефон. Потом оделась и стала ждать. Наконец Роберт позвонил, и я попросила разрешения прийти. Оказалось, его уже ждет пациент, и отменить прием нельзя. Роберт сообщил, что освободится через час с четвертью, и назвал адрес.

* * *

Кабинет Роберта располагался в белом двухфасадном доме. Там работали и другие врачи, и приемная была общая. Меня сразу пригласили к Роберту. В кабинете у него стояла кушетка, на которую он, видимо, укладывал пациентов. Закрыв дверь, он спросил:

– Принести вам воды или чаю?

– Нет, спасибо.

– Чем я могу помочь?

– Полиция у вас была?

– Да. Следователь по имени Ник Остин. Кэти, садитесь, пожалуйста.

Я присела на краешек стула.

– Хейя похитила моего сына.

– Следователь так прямо не сказал…

– Похитила. И я знаю, что она способна ему навредить.

Я пыталась сдержать слезы, но они лились сами собой, и я напрасно терла глаза.

– Не сдерживайтесь, Кэти. Лучше выплакаться.

Я заплакала, и мне стало чуть легче.

Роберт протянул бумажные платочки.

– Вряд ли она способна причинить Билли…

– Как вы можете так говорить, ведь она его украла!

– Почему вы думаете, что это она?

– Из-за Маркуса.

– Маркус…

– Потому что теперь он со мной, потому что у нас есть сын. Из-за Маркуса! Я видела – вы его узнали на снимке, когда приходили ко мне в редакцию.

– Да, узнал. Я встречал его лишь однажды, в доме у Хейи.

– Когда?

– В июле. Как я понял, раньше они были близки.

Опять меня пронзила боль: Маркус говорил, что виделся с ней, лишь когда я уезжала в Лиссабон, а я ездила туда в июне.

– Они были вместе девять лет. Он ушел от нее семь лет назад, совершенно неожиданно.

– Я понял, что их связывает нечто серьезное.

Уколы ревности, обнаружила я, хоть и острые, ничто по сравнению со страхом за сына.

– Маркус отказался с ней встречаться. Она уволилась и объявила, что уезжает в Финляндию. А сама сидела дома, готовилась похитить Билли и уничтожить меня. А вы говорите – она ему ничего не сделает!

– Я уверен.

– А я уверена, вы не способны судить непредвзято! – зло бросила я. Как он только может ей верить? – Я пришла, потому что надеюсь на вашу помощь! Вы же знаете – она вас не любила. Она всегда любила только Маркуса.

– Вполне вероятно, – спокойно согласился он.

– Так помогите мне, помогите, пожалуйста! Скажите, что творится у нее в голове.

Роберт встал, прошелся по комнате; он словно переключился в профессиональный режим.

– Похоже, Хейя пережила какую-то травму. И еще – она долго наблюдалась у психоаналитика, хотя сама упрямо это отрицала. У нее трудные отношения с матерью. Меня поразило, что она называет мать по имени. Мать тоже с ней холодна… Кэти, могу я вас спросить?

Я кивнула. Он сел напротив.

– Сколько вы уже с Маркусом?

– Чуть больше двух лет.

– То есть Билли появился на свет довольно быстро.

– Да, мы встречались всего полгода, и я забеременела.

– Действительно, быстро – новые отношения, и сразу ребенок. Вы ведь совершенно разные люди? Вы мне кажетесь открытой.

– А Маркус – нет? Знаю сама, но Билли мы очень любим.

– Конечно. Наверное, вам обоим приходится нелегко?

Мне стало неприятно.

– Нелегко.

Роберт помолчал, глядя на меня.

– Да, нелегко. Но мы оба старались, и у нас получалось, пока в нашу жизнь не влезла она.

– Вы говорите, Хейя всегда любила только Маркуса.

– Да.

– Не считаете ли вы, что Маркус тоже всегда любил только Хейю?

Опустив глаза, я смотрела на свои руки, комкающие мокрый бумажный платочек. Я вдруг почувствовала себя слабой и ранимой. Никак не думала, что он подвергнет меня моральному раздеванию.

– Не знаю, – выдавила я наконец.

– На мой взгляд, Хейя крайне деспотична в своих привязанностях.

– Очень. Маркус говорил, она никогда не отступит.

– Она может думать, что он до сих пор принадлежит ей. Она надеялась его вернуть, но оказалось, у него есть сын, которого он обожает. Хейя решила, что если заберет у Маркуса сына, он придет к ней. И потому она не станет вредить Билли.

Роберт рассуждал достаточно здраво.

Потом я вспомнила, как мы с ней общались – Хейя всегда вела себя не так, как другие. А еще вспомнила, как Маркус боялся ее спровоцировать, а ведь он знает ее, как никто другой.

– Так поступают только ненормальные. Маркус страшно зол. Он ее не простит.

– Ее поведение и в самом деле ненормально. Думаю, Хейя боится.

– Боится? Чего?

– Подозреваю, что она больна.

– Как это – больна?

– Серьезно больна, возможно, неизлечимо.

Я была потрясена. Мой страх вырос многократно.

– То есть она умирает?

– Думаю, да.

– Так как же вы не понимаете?! Значит, ей нечего терять! Господи, да она убьет его!

– Нет, Кэти, все не так. Хейя не такой человек, чтобы подчиниться судьбе. Это ее крик о помощи.

– Крик о помощи? На карту поставлена жизнь моего сына, а вы сидите здесь и пытаетесь оправдать похитительницу…

– Кэти…

– Вы – как и все! – закричала я. – Только и хотите ее защитить. И никто не желает видеть, какое она чудовище!

Роберт молча смотрел на меня.

– И чем же она вас так покорила? – бросила я и вылетела из кабинета.

Хейя

Октябрь

Телефон работал, и меня соединили с Маркусом.

– Слава богу, ты позвонила! Билли у тебя?!

– У меня. С ним все хорошо.

– Что ты творишь, зачем ты его увезла?!

– Не кричи, а то я отключусь.

– Да я с ума схожу! Как Билли?

– Хорошо. Ты нужен мне, Маркус.

– Скажи, где ты.

– Ты мне нужен. Я умираю.

– Что?..

– Я умираю. У меня та же болезнь, что у Тани, и я скоро умру. Мне нужно рассказать тебе…

– Нет! Погоди. Ты слушаешь?

– Да.

– Как это – ты умираешь?

– У меня мышечная дистрофия.

– Но когда мы виделись, ты была здорова!

– У меня смертельная болезнь. Наследственная, Маркус. Бесценные гены Ванхейненов.

– И давно ты узнала?

– Сразу после того, как ты меня бросил.

– Нет…

– Да. И больше никто не знает.

Он помолчал.

– Ты поэтому приехала в Лондон?

– Да. Хотела еще раз тебя увидеть, пока не умерла и пока могу двигаться.

Снова молчание. Кажется, он плакал.

– Где ты? Я приеду. Тебя ищет полиция.

– Знаю. Я тебе не скажу. Ты говорил, что не можешь меня видеть.

– Я не так говорил. Хейя, прошу тебя, скажи…

– И ты позвонишь в полицию, и…

– Нет! Даю слово. Я приеду и помогу тебе. Пожалуйста, Хейя. Я всегда любил только тебя.

– Ты так говоришь из-за Билли.

– Ты мне тоже нужна. В этом браке я так одинок… Хейя, скажи, где ты. Я тебя не предам. Ты и сама знаешь. Даю слово!

Интересно, была ли в Таниной жизни большая любовь? Мне не приходилось слышать. Надеюсь, что да. Важнее всего на свете – любить по-настоящему.

– Если обманешь, убью и себя, и Билли.

И я рассказала ему, где мы. Маркус никогда не лжет; другого настолько честного человека я не знаю. Попросила ждать меня в Диле на спасательной станции. Он обещал приехать часа через два, не раньше. Я вернулась в коттедж.

Весь мир отошел для меня на второй план. Раньше он много для меня значил. Маркус был прав, говоря, что я слишком серьезно отношусь к карьере, к своей известности. Между нами встала моя работа. Я рассказывала про это Арво. Он предположил, что Маркус ревновал к моему успеху. Нет, возразила я, он никогда не ценил финансовые блага. Он вел себя так, что мне, скорее, становилось неловко за мои достижения на поприще телезвезды. По мнению Арво, я могла видеть в этом неприятие. Именно так, ведь я-то любила свою работу. Хорошо помню наш разговор…

* * *

– Мне нравится быть в центре событий. Когда работаешь в отделе новостей, узнаешь все раньше других. И, да, известность мне тоже нравится. Преклонение, как однажды выразился Маркус.

Арво спросил:

– Нравится? Или необходима? Может, телевидение для тебя все равно, что свет материнских глаз?

Я растерялась, а он повторил:

– Тебя привлекает телевидение, потому что для тебя это как свет материнских глаз?

Я задумалась. Для меня никогда не сиял свет материнских глаз.

Кэти

Октябрь

На улице меня охватила паника. Я увидела такси и замахала: нужно немедленно поехать к Нику и рассказать ему все, что я узнала от Роберта. Вдруг Хейя действительно умирает? Я велела ехать в Мэрилебон, в полицейский участок. Выходит, Маркус был прав, и нужно все срочно отменить. Она сумасшедшая, да еще больна, и если увидит по телевизору свою фотографию и услышит свое имя, может пойти на отчаянный шаг.

А Роберт ее выгораживает. «Крик о помощи!» Да она их всех околдовала – и Маркуса, и Роберта, и Филипа Парра.

Из приемной, уже на грани истерики, я позвонила Нику, сказала, что приехала и нам нужно срочно поговорить. Он послал за мной помощника.

Едва войдя в кабинет, я выпалила:

– Не нужно объявлять по телевидению! Нельзя! Я только что от Роберта. Он думает, что Хейя смертельно больна!

На лице Ника появилось озабоченное выражение.

– Давайте-ка помедленнее. Что именно сказал Роберт?

– Обращение уже вышло?

– Еще нет.

– Слава богу! – От облегчения я даже как-то расслабилась.

– Сядьте, Кэти. Успокойтесь. Расскажите, что вам сообщил Роберт.

Я все рассказала.

– А мне об этом ни слова!.. – сердито заметил Ник.

Он позвонил кому-то, велел придержать фотографии Хейи Ванхейнен и Билли Хартмана до дальнейших распоряжений.

Я дрожала, не в силах успокоиться.

– Если все это правда, она ему что-нибудь сделает.

– Держитесь, Кэти. Обращения пока не будет. А я намерен опять побеседовать с Робертом Мирзоевым. Он обязан был поделиться своими догадками, ведь они имеют прямое отношение к происходящему.

– Вы узнали, Билли у нее?

– Мы так считаем. Мы связались с финской полицией, и они встречались с ее родителями. В последний раз она к ним приезжала в прошлом году. А последние недели от нее вообще не было вестей. Езжайте домой, расскажите все мужу, а я буду держать с вами связь.

Хейя

Октябрь

Припарковав свой «Сааб» неподалеку, Маркус ждал у спасательной станции, как мы и договаривались. Он мне понадобился – и он приехал.

Билли я оставила в агентстве Уэйна. Наш разговор с Маркусом касается лишь нас двоих. Уэйну сказала, что собираюсь навестить приятельницу, у которой лишай, и не хочу рисковать. Отсутствовать я буду не больше часа, и Билли, скорее всего, даже проснуться не успеет, так не сделает ли Уэйн мне величайшее одолжение и не присмотрит ли за малышом? Риелтор был ошеломлен. Выручила сидевшая с ним в кабинете женщина. Она подкатила коляску к своему столу и попросила меня не волноваться. У нее трое детей, и с Билли все будет отлично.

Маркус меня, конечно, заметил, но я не остановилась. Проехала по другим улицам – нет ли полиции? Хотя и не думала, что он меня предаст. Потом вернулась и остановилась рядом с его машиной. Он приблизился, само нетерпение и страх. Не дав ему заговорить, я подняла ладонь.

– С Билли все в порядке. Увидишь его через двадцать минут. Он у знакомых. Мне нужно кое-что тебе рассказать – то, что следовало рассказать много лет назад.

Он сел ко мне, я отъехала на тихую улочку, где и остановилась, и повернулась к нему.

– Дай слово, что с Билли все хорошо.

– С ним все хорошо. Я бы никогда не причинила ему зла, – ведь он твой сын.

Помимо моей воли глаза наполнились слезами.

Маркус взял меня за руку.

– Я умираю. Слабею с каждым днем. Нужно сказать тебе сейчас… – Я замолчала и стала вытирать глаза. – Семь лет назад, вскоре после того, как ты вдруг ушел, меня стало часто тошнить, была задержка.

Он с трудом сглотнул.

– Я пошла к врачу, и он подтвердил беременность.

Лицо Маркуса исказилось. От потрясения – или недоверия?

– С нашей последней близости, после той ужасной ссоры, я носила нашего ребенка.

Мы оба помнили ту ночь. Вечно мы ссорились, а потом мирились и бешено занимались сексом. Только в тот раз все кончилось иначе. Через несколько дней он ушел.

– Маркус, мне так хотелось этого ребенка! Ты ушел, но я не сомневалась: ты вернешься. Две недели, узнав о беременности я летала от счастья. Потом начала болеть, появилась слабость, постоянная тошнота. Врач сделал анализы, и выяснилось, что у меня тот же ген, который убил Таню.

Маркус замер.

– Он сказал, что наш ребенок не выживет. «Нежизнеспособен» – вот его слова. Нежизнеспособен.

– Хейя…

– Это была самая ужасная минута в моей жизни. Я узнала, что смертельно больна, именно тогда, когда во мне зародилась новая жизнь.

У меня полились слезы – слезы, на которые раньше я была не способна. Маркус обнял меня и тоже заплакал.

Начался дождь. Капли стучали по машине, словно в насмешку над нашим горем.

Наконец я отстранилась.

– Маркус, обещай, что больше никогда меня не оставишь.

– Обещаю.

– Мне нужна твоя помощь.

– Я обещаю.

– Теперь заберем Билли. Можешь сесть за руль? У меня дрожат руки.

Мы поменялись местами, и я объяснила, как проехать к агентству.

* * *

Билли сидел на коленях у женщины.

– Такой славный парень, – сказала она.

– Большое вам спасибо, что присмотрели.

Я посадила Билли в коляску; он даже не хотел уходить. Потом пожала руки и Уэйну, и его сотруднице. На улице я подкатила коляску к Маркусу, и он опустился перед ней на колени. Билли, увидев отца, сразу широко заулыбался и потянулся к нему.

Маркус схватил его, прижал к себе. Потом отстранил – и снова обнял. И сказал мне:

– Полиция знает, что ты ездишь на «Вольво». Спрячем его где-нибудь и поедем на моей машине.

Я согласилась. Мы отогнали «Вольво» на большую автостоянку у вокзала, и Маркус заплатил за неделю вперед. Мы посидели, подождали, пока кончится дождь. Забрали вещи из багажника, опять усадили Билли в коляску. Я так ослабела, что едва дошла до «Сааба». Мне пришлось уцепиться за руку Маркуса; другой он катил коляску. Я показала ему, как доехать до коттеджа.

Когда мы вошли в дом, я сразу опустилась на диван.

– Мне нужно отдохнуть. Я совершенно без сил.

– Ложись.

Я растянулась, а он сел рядом и снял с меня туфли.

Уже корчившегося Билли он посадил на ковер.

Маркус был здесь, со мной, и я испытывала невероятное облегчение.

Он взял меня за руку.

– Любимая, вот что мы сделаем. Поедем на север Англии. Найдем, где поселиться. Только сначала отвезем Билли к матери.

– Нет! – Я резко выдернула руку.

– Да, милая. Подумай сама. Вот-вот всюду появятся ваши с Билли фотографии. Пока он не вернется, его будут искать по всей стране. У тебя есть я. Пусть Билли останется с Кэти.

Он стал гладить мою руку. Я не ответила.

– Любимая. Теперь я буду о тебе заботиться.

– Ты не догадывался, что я больна?

– Нет. В прошлый раз ты была бледной, но ты сказала, что простудилась.

– Не простудилась, у меня просто выдался тяжелый день. У меня бывают хорошие дни и плохие. Хотя теперь, кажется, чаще плохие. Ты не заваришь зеленого чаю? В кухне есть пакетики.

Маркус принес мне чай.

– Поменяю Билли подгузник.

– Все наверху, в ванной.

Маркус унес Билли, а я задумалась над его словами. Нас действительно будут искать, а за последние несколько дней я поняла, что управляться с ребенком не так уж просто.

Когда Маркус спустился, я сказала, что лучше и вправду вернуть Билли матери. Он хотел ехать немедленно. Да иначе он и не мог. Время уходило. Я решила тоже поехать – боялась оставаться одна. Маркус отнес в машину Билли, затем помог мне сесть на пассажирское сиденье, и мы отправились.

Кэти

Октябрь

Внизу, в холле, я увидела на столе письмо от Гектора. Он ведь тоже знает о похищении Билли. Я открыла и прочла прямо там. Приятное, искреннее письмо, никаких никчемных утешений. Гектор писал, что много обо мне думает, что если я захочу поговорить, могу звонить в любое время. Подписался он: «Твой друг и опытный ветеран» – так забавно… Я вспомнила нашу болтовню за обедом, и как нам было легко вместе. Гектор по-настоящему добрый человек; это я сразу поняла, когда он бросился к умирающему старику. Вот и теперь нашел время написать, поддержать.

Я поднялась на свой этаж, открыла дверь в опустевшую квартиру. Я очень остро чувствовала отсутствие Билли, не могла даже войти в детскую: его пустая кроватка была мне как упрек – упрек, что я не уберегла сына.

Нужно было сказать Маркусу про отмену обращения. Его это успокоит. Я набрала номер, однако у него с самого утра включалась голосовая почта. Он не хотел со мной разговаривать. Я оставила сообщение, рассказала последние новости и попросила его поскорее вернуться, потому что боюсь и лучше ему быть дома.

Когда он приедет, расскажу ему о своем визите к Роберту. Не могу же я говорить, что Хейя умирает, по телефону.

Я позвонила Дженни и поделилась с ней последними новостями. Она предложила приехать и побыть со мной.

И я ответила:

– Да, приезжай, пожалуйста… Я боюсь, как бы она не причинила вреда Билли…

Наконец я позвонила маме с папой.

Это был страшный разговор. Мама сильно плакала, а папа держался. Они пообещали прилететь ближайшим рейсом.

Я лежала на краю постели, уставившись на электронные часы, и смотрела, как меняются цифры. Каждая цифра состоит из прямых черточек. Единица – из двух. Ноль – из шести: по две с боков и по одной снизу и сверху. Больше всего черточек в восьмерке… сколько еще часов и минут мне предстоит жить без Билли?

Прошло несколько часов, не знаю, сколько именно, и в двери звякнул ключ. Наверное, Маркус. Я не могла заставить себя подняться. Я совсем замерзла и обессилела.

– Кэти! – позвал он.

Я кое-как встала и открыла дверь спальни.

Маркус держал на руках Билли.

Он молча протянул его мне.

Это был самый счастливый миг в моей жизни, даже счастливее того, когда я впервые взяла сына на руки. Я обнимала его, целовала, вдыхала его запах. Я плакала и смеялась и целовала моего малыша снова и снова.

– Спасибо тебе, спасибо, спасибо… Где ты его отыскал? Как?

Мы вместе вошли на кухню.

– Я узнал, где Хейя. И узнал, почему она это сделала.

Взглянув на меня, он тихо добавил:

– Она очень больна. Она умирает.

Значит, ему уже все известно. Я промолчала. Просто целовала сына, вдыхала аромат его волос и никак не могла насладиться.

– Расскажи мне все, только сейчас переодену его.

Я унесла сына в детскую, сняла с него комбинезон, поцеловала в толстенький животик, и он радостно захихикал. Какое счастье его переодевать!

– Дженни сюда едет! – крикнула я.

Маркус был в спальне и выдвигал какие-то ящики.

Я надела на Билли другой подгузник и комбинезончик. Я его целовала и целовала. Не могла нарадоваться, что он дома.

– Никогда больше тебя не оставлю, мой мальчик.

Я взяла его на руки. Он, кажется, был здоров и невредим и очень рад видеть маму.

Маркус пошел в ванную.

– Нужно позвонить маме с папой. Они уже в дороге. И Нику…

– Нет, Кэти…

Маркус вышел из ванной, неся свои туалетные принадлежности.

– То есть?

– Не звони пока Нику, пожалуйста.

– Почему? Что происходит?

Он опять пошел в спальню. Я с Билли на руках – следом. Маркус укладывал вещи в дорожную сумку. Рядом стоял его чертежный планшет.

– Зачем сумка?

– Мне придется уехать.

– Уехать?..

Он застегнул сумку, и тут до меня дошло.

– Ты уходишь к ней, да?

– Так нужно.

– Ты уходишь к Хейе. Она украла ребенка, а ты к ней уходишь.

Маркус поднял сумку и шагнул ко мне. Мне хотелось его ударить, сделать ему больно. Но я держала Билли и потому просто закричала:

– Как ты можешь? Она же чудовище!

– Береги Билли. Он теперь в безопасности, это главное.

Маркус нагнулся, чтобы поцеловать Билли, но я отшатнулась.

– Уходи. Ты не смеешь к нему приближаться.

Он очень грустно посмотрел на меня и вышел.

Хейя

Октябрь

Я сидела в машине и ждала. Я совершенно не боялась, что Маркус меня предаст, вызовет полицию. Горели фонари, стояла тишина, иногда с тихим шелестом мимо проезжали машины. Я прислонила голову к стеклу. Силы кончились.

Маркус вышел из дома; вид у него был решительный. Закинув сумку на заднее сиденье, он сел и завел мотор.

– Ты на меня злишься, – сказала я.

Он молча смотрел вперед. Только когда мы выехали из Лондона на трассу, спросил:

– На какой срок ты сняла дом?

– На октябрь и ноябрь.

– Ты думала там жить?

– Сама не знаю. Мне просто хотелось, чтобы ты ко мне вернулся.

– Нужно торопиться. Как только Ник выяснит номер моей машины, нас выследят.

– Кто такой Ник?

– Полицейский, который ведет расследование. Ты совершила преступление, и тебя ищут.

Оказалось, полиция отследила по номеру, куда поехал мой «Вольво», а значит, скоро найдут и машину на вокзале. Поймут, что мы были в Кенте, начнут всех расспрашивать. По мнению Маркуса, нас могли отыскать очень быстро. Кто-то же меня видел в последнее время. Маркус злился, но я понимала: он напряженно ищет выход и сделает все, чтобы меня не арестовали. Он всегда терпеть не мог полицию.

Когда мы свернули к коттеджу, он заметил:

– Уединенное ты, однако, выбрала местечко.

Наконец-то мы были в коттедже, наконец-то вдвоем. Мы стояли в холле и смотрели друг на друга. Я сказала:

– Спасибо тебе.

Потом пошла включить отопление, а Маркус направился к холодильнику, достал несколько яиц, заглянул в буфет.

– Ни кофе, ни специй! Придется завтра основательно запастись продуктами.

Он взбил яйца и приготовил омлет. Все, как в прежние времена. Мы почти не разговаривали. После ужина пошли в гостиную, задернули занавески. Я села к Маркусу на колени и обняла его.

– Нужно тебя откормить, – прошептал он. – Ты совсем ничего не весишь.

– Когда ты в первый раз пришел, я испугалась… Думала, ты сразу поймешь, как я больна.

– Мне ты показалась здоровой.

– Я много лет делаю вид, что отлично себя чувствую.

– И никто не знает? Ты не говорила ни отцу, ни Роберту?

– Роберту и не стала бы, а мой отец и так уже немало вынес.

– Он бы постарался тебе помочь.

– Маркус, ему плохо. У него больное сердце.

– Мне он всегда очень нравился. Он как-то сказал, что тебе трудно приходится, и просил тебя беречь.

Мы поцеловались. Мне хотелось лечь и хотелось быть с Маркусом после стольких лет разлуки.

Обнаженные, мы слились воедино. Маркус почти не набрал веса и пах так же, как и раньше. Он ничего не сказал о моей худобе, хотя, конечно, заметил. Когда он гладил меня по спине, казалось, что он перебирает мои позвонки. Прижимаясь к нему, я чувствовала, как мои кости упираются в его бедро. Он, видимо, боялся причинить мне боль во время близости. А я столько времени мечтала ощутить его в себе.

Потом я отдыхала, положив голову ему на плечо.

– Если бы у меня был от тебя ребенок…

– Если бы…

– Прости, что подвела тебя.

– Ты меня не подвела, – уверенно сказал он. – У тебя не было выбора.

– Никакого. Я – последняя из Ванхейненов. На мне все и кончится.

* * *

На следующее утро нас затопил морской туман. Даже деревья по краю поля едва просматривались. Я была слаба и дрожала. Вылезать из постели не хотелось.

– Сегодня мы не сможем уехать. У меня нет сил. Мне нужно отдохнуть.

– Сделаю тебе чаю.

Маркус позвонил по мобильному на работу, объяснял кому-то, что пока не выйдет. Говорил напряженно; видимо, там допытывались, в чем дело. Он сказал: «Позвоню потом, сейчас мне некогда».

Принеся мне чай, он спросил:

– Мобильник у тебя с собой?

– Нет, оставила в городе.

– Правильно.

Свой телефон Маркус выключил и вынул аккумулятор.

– Я скоро вернусь. Схожу в Дил и куплю нам еды и газету. И мне нужен кофе.

– Не на машине?

– Пусть лучше здесь стоит.

Оставшись одна, я поднялась и отыскала свою сумку. Внутри, в кармашке, лежала жестяная коробочка. Раньше в таких хранили граммофонные иглы. Мне подарил ее Маркус много лет назад, в нашу студенческую пору. Купил ее в лавочке старьевщика. На крышке была собачка, слушающая граммофон – эмблема старой фирмы грамзаписи.

Я знала: Маркус сделает, что мне нужно. Он достаточно далеко зашел.

Через два часа он вернулся. Я сидела с гостиной, закутавшись в одеяло. В дом ворвался запах моря. Маркус был такой живой, такой здоровый…

– Я купил четыре отличных макрели. Рыбак продавал прямо на берегу. Сегодня у него мало покупателей.

Вечер прошел тихо. Туман так и не рассеялся. О том, что делать дальше, мы почти не говорили. Маркус строил какие-то планы и хотел их обсудить, но я попросила подождать до завтра. И мы говорили о том, как жили в разлуке. Про Арво Талвелу, который помог мне в моей большой беде. И как он неожиданно умер, и я решила искать Маркуса. Арво всегда советовал рассказать ему о нашем ребенке. И напрасно я сделала это так поздно.

Ни Билли, ни ее мы даже не упоминали.

Потом Маркус приготовил мне ванну, и целую вечность я лежала в теплой воде, надеясь, что ноги у меня перестанут неметь. За весь день я даже не оделась. Так делают тяжело больные – лежат весь день в одежде для сна. Завтра оденусь обязательно. Не важно, как буду себя чувствовать – все равно оденусь. Я спустилась на кухню, захватив жестяную коробочку.

Маркус слушал новости; по моему взгляду он понял, о чем я думаю.

– Нет, о нас ничего. Я приготовлю макрель с лимоном и перцем.

Я положила коробочку на стол.

– Она все еще у тебя?

– Да, и это для меня большое утешение.

Я открыла ее и показала маленькие белые таблетки.

– Здесь достаточно обезболивающих, чтобы покончить со мной.

– Хейя!.. – Он крепко меня обнял.

* * *

Следующее утро было тихим и золотистым, – о такой погоде мечтается пасмурным зимним днем. Солнце разогнало морскую дымку. Деревья по краю поля переливались янтарно-охряными красками. Маркус приготовил мне зеленый чай, а себе – кофе и принес в спальню. Я села, прислонившись к подушке.

– Устрою-ка я нам пикник, – сказал он. – Поедем на мыс Данджнесс.

– Одно из твоих заветных местечек?

– Да, самое любимое. Надень два свитера. Сегодня можно посидеть на берегу.

Мы ехали вдоль берега; на подъезде к Данджнессу перед нами открылся огромный галечный пляж. Я здесь раньше не бывала. Слева возвышались два блока атомной станции, похожих на бункер.

– Только ты способен любоваться местом, где стоит атомная станция.

– Ты не права, место удивительное. Посмотри на эти домики.

Маркус показал на два деревянных сооружения – бывшие железнодорожные вагоны. Домики как домики, но если обратить внимание на окна, понимаешь, что когда-то они бежали по рельсам. А теперь стоят здесь на приколе, и в них хозяйничают местные рыбаки. Рядом на берегу лежали лодки. На одном из домиков была вывеска: «Креветки».

– Как же мне хочется побежать к воде. А у меня ноги совсем онемели.

– Я тебя отнесу.

Маркус завернул меня, как в кокон, в теплое шерстяное одеяло и отнес к самой воде. Потом принес все для пикника. Мы сидели на камнях, прижавшись друг к другу, и слушали плеск волн. Было хорошо и спокойно – только море, небо и мы. И лишь чайки кружили в потоках легкого бриза.

Я стала оглядывать камушки.

– Хочу найти совершенно круглый.

– Все такая же разборчивая…

– Самое что ни на есть место Маркуса. Ты привозил сюда Кэти?

– Нет, ни разу.

– Она тебе не пара, – мягко, без осуждения, сказала я. – У нее нет твоей цельности.

– Ты, как и я, очень высоко ценишь в человеке это качество. Некоторые сказали бы, что у нас навязчивая идея.

– Даже своего рода проклятие.

– Да.

Я продолжала искать круглый камушек, перебирая серые, коричневые и белые голыши. Среди них попадались зеленые стеклышки, обкатанные волнами – гладкие, непрозрачные. Маркус подобрал кусок дерева и взглядом архитектора изучал вред, причиненный водой и непогодой. Такие щепки валялись по всему берегу вперемешку с ржавыми железками. Кое-где сквозь гальку отважно пробивались солелюбивые растения.

– Я так боялась ее утратить, – произнесла я чуть погодя.

– Цельность?

– Да, контроль над собственным телом. Таня умерла в сорок семь. Десять лет она провела в инвалидной коляске, и с каждым днем ее мышцы слабели – пока она не стала совсем беспомощной. – Я содрогнулась. – Даже глотать не могла.

Маркус прижал меня к себе.

– Вот собаке не дали бы так мучиться. Избавили бы ее от страданий.

Он погладил меня по щеке.

– Избавить от мук Таню было бы настоящим милосердием. Но никто не посмел. Никто не любил ее достаточно сильно. – Говоря, я не сводила глаз с Маркуса. Он поцеловал меня в губы.

Мы молча сидели на берегу. Позже Маркус достал бутерброды с сыром, яблоки, орехи, изюм. Я почти не ела. На берегу появились трое – видимо, орнитологи, с биноклями. Их очень интересовала какая-то птица у самой воды. Они наблюдали за ней, а мы – за ними.

– Какое красивое место, – сказала я. – Грустное и красивое.

Мы посидели еще. Уходить не хотелось, пока день не стал меркнуть.

Я смотрела на бескрайнее море, на темнеющее небо, а рядом сидел Маркус, и на душе было удивительно спокойно. Арво Талвела не ошибался. Тело мое ослабло, а разум был ясен как никогда. Ничто не заставит меня изменить себе – той, прежней.

Маркус отнес меня в машину. По дороге, когда мы проезжали мимо маленького магазинчика, я попросила:

– Купи, пожалуйста, молока и баночку меда.

– Ты же редко пьешь молоко.

– Мне нравится теплое молоко с медом и щепоткой корицы. Только вряд ли тут есть корица.

До коттеджа мы добрались в темноте. Все, что попадалось мне на глаза по пути домой, было исполнено какой-то особой красоты и смысла. Никогда раньше я не испытывала такого чувства. Меня трогали самые банальные вещи – светлые квадраты освещенных окон, предвечерняя суета в комнатах.

Выйдя из машины, я попросила Маркуса задержаться в саду. Мы стояли и смотрели на небо. По счастью, ночь была безоблачной, и я могла любоваться звездами. Потом кое-как добрела до кухни. Я взяла жестяную коробочку и вложила Маркусу в руки.

– Помоги мне дойти до постели. И нагрей молока с медом. А их растолки как следует, чтобы полностью растворились.

– Хейя, нет!

– Ты обещал помочь.

– Я обещал о тебе заботиться!

– Я все равно не поправлюсь.

– Знаю…

– Я не вынесу медленного умирания.

– Не проси меня.

– День был прекрасный. Прекрасный. Пожалуйста, помоги. Давай не будем спорить.

Маркус отнес меня наверх, раздел как ребенка. Мне захотелось надеть его белую футболку, и он снял ее и надел на меня. На ней еще оставался его запах. Уложив меня, Маркус пошел на кухню.

Вернулся он, кажется, не скоро. Нет, он меня не подведет. Я села, прислонившись к подушкам. Вскоре он вошел, неся стакан. Лицо у него было бледное, – наверное, он плакал.

– Хейя…

– Я знаю, что делаю, любимый. Именно это мне и нужно.

Я взяла стакан, а он поправил подушки и обнял меня. Я медленно выпила молоко, потом легла. Маркус лег рядом под одеяло. И мы лежали и смотрели друг на друга. Он гладил меня по волосам, по лицу, помня, как я люблю эти ласки, которых в детстве тщетно ждала от матери. Мы не разговаривали: говорить было не о чем. Страха я не испытывала, только счастье – оттого, что Маркус здесь, со мной.

На меня стала накатывать тошнота, все сильнее и сильнее. Нельзя чтобы меня вырвало. И я заставила себя сдержаться. Закрыв глаза, дышала медленно и глубоко и представила себе водопад – потоки чистой воды, низвергающиеся в озеро. Дурнота не отступала, но я продолжала бороться. Это была последняя битва с собственным телом. Я победила – и стала засыпать.

– Хейя, любовь моя, – сказал Маркус.

Я открыла глаза. Веки стали такими тяжелыми.

– Маркус, любовь моя… Спасибо тебе.

– Спи спокойно, любимая…

Какое счастье знать, что со мной ничего больше не случится. Какие образы, какие краски – дедушкин сад, солнечные зайчики на ягодах земляники, мои розовые атласные туфельки, удочка отца на мокрой траве, ваза с апельсинами и лимонами, блики на реке…

Кэти

Октябрь

Маркус ушел к ней, а я стояла в прихожей, держа на руках Билли. Моя душа разрывалась на части. Мой бесценный малыш снова со мной, но с Маркусом мы расстались навсегда. Все кончено. Во мне боролись два противоположных чувства, – и я тихо сползла по стене и рыдала, сидя на полу и прижимая к себе сына.

Дженни приехала через несколько часов, а утром прибыли родители. Было так чудесно снова собраться всей семьей; кажется, следующие несколько дней Билли вообще не спускали с рук – всем хотелось тискать его и целовать. Родителям я отдала главную спальню, а себе устроила постель в детской на полу. Первые ночи я не спала, то и дело проверяла – там ли сын, лежит ли спокойно в своей кроватке. Интересно, запомнил ли он события последней недели? Страшная буря, совершенно чужая женщина. Что она с ним делала? Я разглядывала личико спящего Билли – оно совершенно не изменилось, такое же спокойное.

На следующее утро я сказала папе, что Хейя, видимо, выкрала ключи у меня из сумки – так она к нам и проникла. И наверняка побывала здесь не один раз.

– Папа, меня прямо в дрожь бросает, как представлю – она ходит по квартире, роется в моих вещах.

– Поменяю-ка я замки, – решил он.

И поменял. Отправился сразу же в хозяйственный магазин, купил замки. Попросил у меня отвертку и плоскогубцы. Я пошла в кабинет Маркуса, к его ящику с инструментами. У него большой железный ящик, и все инструменты, конечно, аккуратно разложены по ячейкам.

Здесь меня вдруг охватило чувство страшной утраты. Никогда больше Маркус не будет работать в этой комнате, в круге света от чертежной лампы, а я не буду сидеть в кресле, поглядывая на мужа. Он заберет отсюда свои книги, тумбу для чертежей и стол. Комната была безраздельным царством Маркуса, – теперь я не знала, что с ней делать.

Хейя захотела нас разлучить – и разлучила. Я никак не могла удержать слезы, они все катились и катились.

– Все, больше она сюда не войдет, – сказал папа, закончив работу.

Я крепко его обняла.

– Ну что за слезы, милая? Теперь все в порядке.

Все мы, конечно, радовались и одновременно злились, не понимая – как Маркус мог оставить меня и уйти к Хейе после того, что она натворила. Особенно сердилась мама. Папа и Дженни пытались ее успокоить, однако ей требовалось выплеснуть эмоции – она без этого не может.

На второй вечер мама готовила курицу под оливковым соусом. Я тоже была на кухне, гладила маечки Билли. Она стала расспрашивать про Хейю. Мне не хотелось ее обсуждать: я знала, что мама опять выйдет из себя. Но она настаивала, и пришлось рассказать кое-какие подробности последних событий. Мама слушала и гневно срывала кожицу с куриных грудок.

– Нож дать?

– И так нормально.

Она ничего не понимала. Раз Маркус мой муж, то, по ее мнению, должен был остаться со мной и Билли. Он должен был отвергнуть эту опасную женщину.

Шинкуя лук, мама свирепо стучала ножом по доске. Я представила себе их встречу – мамы и Хейи, – вот вышла бы сцена.

Наконец я не выдержала.

– Мама, мы бы все равно не ужились, пойми.

Брак, по мнению мамы, – это на всю жизнь. И в глубине души она всегда желала мне в первую очередь счастливого брака и семьи. Но я-то – не мама; мне от негодования и обиды толку не было. Не оставаться же навечно разочарованной и озлобленной, – а именно такой я себя ощущала с того дня, когда нашла фотографию. Да, боль и горечь еще не ушли, но радость, что Билли со мной, все перевешивала.

Дженни вернулась в Корнуолл. На следующий день, когда пришел Ник, со мной были папа с мамой. Он поинтересовался, как Билли, и я ответила, что отлично. Мама предложила ему кофе, но он поблагодарил и отказался. Ник пришел сообщить нам последние новости и держался довольно официально.

Мы устроились в гостиной, и Ник, подавшись вперед и глядя мне в глаза, сказал, что Хейя умерла.

Новость меня оглушила. Я-то уже привыкла считать Хейю неуязвимой и способной на все. В ней столько упорства и силы духа – как же она могла умереть? Ведь она добилась, чего хотела, – вернула Маркуса. Почему такая внезапная смерть?

– Как так? – только и произнесла я.

Маркус и Хейя, рассказал он, ночевали в каком-то коттедже в Кенте. Маркус вызвал туда полицию. Смерть наступила не по естественной причине.

– Что это означает? – спросила я.

– Причина смерти не установлена. Известно одно: она приняла смертельную дозу медикаментов.

– То есть самоубийство?

– Мы пока не уверены. Как я уже говорил, точная причина не установлена, требуется расследование.

Мои родители заволновались.

– Вы не сказали про Маркуса – он имеет какое-то отношение?..

– Да, не сказал. У нас нет полной картины произошедшего. Известно только, что он там присутствовал.

– У него могут быть неприятности?

– Нужно сначала произвести полное расследование обстоятельств смерти.

– Но Маркуса ведь не обвинят?

Ник сурово взглянул на меня.

– Больше, Кэти, я ничего сказать не могу. Я просто хотел сообщить вам… до того, как вы услышите в новостях.

Значит, Маркус попал в беду, и кошмар еще не кончился. Хейя и мертвая не оставит нас в покое.

Кэти

Год спустя

Ночью мне приснилась Хейя. Она стояла у моей кровати. Я видела ее очень четко: светлые волосы, аккуратно заплетенные французской косой, тонкие черты лица, столь часто мелькавшего перед финскими телекамерами, и тот самый непроницаемый взгляд, который она посылала мне из-за своего стола в редакции.

Я заставила себя проснуться. Мне было страшно. Я пыталась восстановить содержание сна, пока он не канул во тьму. Что делала и говорила Хейя? Увы, подробности забылись. Оставалось только злиться; во рту пересохло.

Почему я никогда не могла разгадать выражение ее лица? Не понимала очевидных вещей. Почему меня не насторожило то, как она при первой нашей встрече, на собеседовании, смотрела на мой живот? Всякий раз, когда я с ней заговаривала, она полностью замыкалась. Я была открытой книгой, а у нее сплошные загадки.

Хейя искусно давала мне понять, что я не безупречна, что мне не хватает утонченности. В первые недели нашего знакомства меня то и дело тянуло чуть ли не извиниться, расположить к себе.

* * *

Позже, днем, я вспомнила, что год назад, в этот самый октябрьский день, Хейя умерла. Удивительные вещи творит наше подсознание.

В последний раз я видела ее, когда она пришла в редакцию увольняться. Полная самообладания, элегантная, в строгом черном костюме… Она ушла из журнала, но не ушла из моей жизни. Даже ее смерть принесла нам немало бед.

Полиция провела расследование; на стакане, содержавшем смертельный напиток, нашли отпечатки и Маркуса, и самой Хейи. Пособничество самоубийству – преступление, и Маркуса теперь судят за то, что он помог ей умереть. Мы не живем вместе. Я каждый день прихожу на процесс, стараюсь поддержать его в этом страшном испытании.

Работаю я теперь дома. После похищения Билли я отказалась от должности редактора журнала. Не задумываясь и без малейшего сожаления: не хочу больше оставлять сына с чужими людьми. К удивлению, Филип пошел мне навстречу и согласился, что готовить статьи для путеводителя я могу и дома.

Только на время процесса над Маркусом я попросила Фрэн посидеть с Билли. Скоро она придет, и мне нужно вставать.

Я поставила чайник, умылась и быстро оделась. Билли спал, и я не стала его будить. Я впустила Фрэн, угостила ее чаем и поспешила в суд.

Последние три дня в суде мне дались нелегко – каково же было Маркусу? Вид у него невозмутимый, почти безмятежный. Можно подумать, судят не его. Никто из близких не приехал его поддержать. Никто. Приехали мать и отец Хейи; они здесь уже целую неделю. Отец очень переживает и не раз плакал во время заседания. Мать держится хладнокровно. Она, как и ее дочь, напоминает снежную королеву. Роберт Мирзоев тоже здесь, сидит рядом с ними.

СМИ, особенно финские, уделяют процессу большое внимание. Хейя была важной персоной, можно сказать, лицом финского новостного канала, и умерла при загадочных обстоятельствах. Я каждый вечер смотрю новости по Интернету. В Финляндии вокруг имен Хейи и Маркуса уже вырастают легенды. Как же – красавица-блондинка, телеведущая, умирает в возрасте тридцати пяти лет, а ее возлюбленный, левый радикал, оказывается на скамье подсудимых. Подавалось это так: Маркус – благородный человек, который из любви к Хейе помог ей умереть, а теперь стал жертвой несправедливой юридической системы. Финская съемочная бригада не пропускает ни дня; даже судья однажды разгневался на этот, как он выразился, «телецирк».

Сегодня обсуждается болезнь Хейи. Когда врач рассказывал о симптомах и протекании ее страшной болезни, отец Хейи плакал, не переставая. У меня появилась надежда на лучший для Маркуса исход, – показания врача давали убедительный мотив для суицида. К моменту самоубийства у Хейи развилась катастрофическая мышечная дистрофия. Все хорошо поняли, что Хейе приходилось строго регулировать свою жизнь – так почему бы не урегулировать и смерть, не выбрать время и способ? Она легко могла сделать все сама – ну зачем ей понадобилось заставлять Маркуса?

Был очередной долгий тяжелый день. После заседания адвокат пригласил меня в комнату совещаний, – Маркус согласился со мной встретиться. Завтра вынесут вердикт, и впереди у него трудная ночь. Я больше не испытываю к нему враждебности. Просто хочу избавиться от лжи, вставшей между нами.

Маркус сел за стол напротив меня, и адвокат вышел. Наконец-то мы поговорим открыто.

Маркус в первую очередь потребовал, чтобы, если его признают виновным, я ни в коем случае не навещала его в тюрьме – ни одна, ни с Билли.

– Не могут тебя приговорить! Это несправедливо!

Он улыбнулся моему негодованию.

– Меня всегда покоряли твой оптимизм и вера в лучший исход. Но теперь так не выйдет. Велики шансы, что меня признают виновным.

Потом он все мне рассказал. Как ушел от Хейи после очередной ссоры, а через несколько недель она узнала, что больна страшной болезнью и умрет молодой.

Он ведь о ее болезни не знал, заметила я, ему не в чем себя упрекнуть. Маркус же явно чувствовал себя виноватым.

Потом Хейе помогал Арво Талвела, известный в Финляндии психоаналитик. Его внезапная смерть заставила ее поехать в Лондон. Наверное, тогда она и решила, что Маркус поможет ей умереть.

– Да, ей пришлось пережить несколько сокрушительных ударов. Но почему она заставила тебя, Маркус? Она могла и сама справиться.

– Я об этом тоже думал. Хейя решила меня испытать – проверить, сильно ли я ее люблю. В те последние дни я страшно на нее злился. Знакомая картина, еще с прежних времен: Хейя медленно, но верно заставила меня поступить так, как ей хотелось.

Да уж, подумала я, своего она добилась. Любовь, желание загладить вину. Конечно, Маркус сильно любил ее. Их очень многое связывало.

Следующей ночью я почти не спала. Фрэн приехала рано, и я отправилась в суд. У меня разыгрались нервы: сегодняшний приговор так или иначе повлияет на нашу жизнь.

Телевидение и журналисты тут как тут. Весь воздух пронизан ожиданием – ведь мы собрались, чтобы досмотреть спектакль и узнать судьбу Маркуса.

Два факта были не в его пользу. Во-первых, никто не слышал о том, чтобы Хейя выражала желание умереть, или, как здесь говорят, «демонстрировала явное, продуманное намерение расстаться с жизнью». Она болела, однако справлялась с болезнью. Жила она благополучно, у нее была хорошая работа и дорогое жилье.

Во-вторых, Маркус получал от смерти Хейи прямую выгоду. Она все оставила ему – и роскошную квартиру на набережной, и кучу денег. Завещание обнаружили у нее дома в шкатулке вместе с его фотографиями и всеми письмами и открытками, что он написал ей за девять лет их отношений.

Маркус во время заседаний почти все время молчал, лишь сообщил, что понятия не имел о наследстве. Решающее слово в его пользу сказал отец Хейи, Петер Ванхейнен. По его мнению, Маркусом двигало исключительно сострадание; каждый, кто хорошо его знает, утверждал Петер, согласится, что никогда он не руководствовался финансовой выгодой.

Думаю, сдержанность Маркуса, нежелание оправдываться или хотя бы откровенно отвечать на вопросы тоже сослужили ему скверную службу. Изо дня в день он вставал у ограждения – молчаливый и независимый, и всем своим видом давал понять: он не признает за этим судом права его судить. Он вообще всегда презирал власти.

Боюсь, такая позиция может ему навредить.

Вот-вот объявят вердикт. Я впиваюсь пальцами в деревянную скамью. Пусть Маркуса отпустят, пусть ему не ломают жизнь! Такому человеку свобода важнее всего, тюрьма для него – страшное испытание.

Маркуса признали виновным в пособничестве самоубийству. Вердикт он выслушал с бледным застывшим лицом.

Его приговорили к пятнадцати месяцам заключения.

После заседания я замечаю Петера Ванхейнена и Роберта. Ее отец говорит:

– Какая-то пародия на правосудие. Не могу винить ни ее, ни Маркуса. Бедная девочка, как она, должно быть, боялась.

Роберт напыщенно отвечает:

– Она была слишком яркой звездой, Петер, а яркие звезды не светят долго.

И Петер тепло жмет ему руку.

Я смотрю на них, объединенных общей утратой и возвышенными чувствами, и злюсь: надо же так все извратить! Они словно забыли, что натворила Хейя перед смертью, сколько причинила нам горя. Это она украла Билли, это из-за нее Маркус отправится в тюрьму. И однако же трагедия смерти красивой женщины словно отсекает возможность всякого осуждения. Такова власть хорошенького личика.

Я спешу к адвокату – узнать, точно ли Маркус сядет в тюрьму, нельзя ли обжаловать приговор. И узнаю, что Маркус отказался от обжалования. Впрочем, отсиживать все пятнадцать месяцев ему не придется; его выпустят меньше чем через год. Несколько месяцев Билли не увидит отца, такой большой срок для малыша… А потом, когда-нибудь, придется рассказать ему, что его похитила Хейя и его отец сидел в тюрьме. Теперь Маркус не построит в Дареме арт-центр – самый важный в его жизни проект. Он выйдет из тюрьмы, но никогда не будет свободным, потому что навсегда связан смертью Хейи. Она об этом позаботилась. Как все жестоко и неправильно: ее наследство помогло упрятать Маркуса в тюрьму. Боюсь, после тюрьмы он еще больше будет сторониться людей. Он ведь и так очень замкнутый.

О Хейе я думаю чаще, чем хотелось бы, и, наверное, чаще, чем нужно. Может, это потому, что у нас с ней не закончены счеты? Ведь я так и не высказала ей все, что о ней думаю. Вспоминая прежнее, я понимаю, какой я была открытой и жизнерадостной, немного легкомысленной – и беззащитной. Теперь же я всегда думаю о том, что движет людьми, и стала более осторожна в общении.

* * *

Прошло несколько недель. Я возвращаюсь домой после одного из редких совещаний с шефом и иду через парк. На вершине холма я любуюсь раскинувшимся передо мной городом. Вот он – мой Лондон, со всеми его возможностями. И мне становится тоскливо, словно свою возможность я упускаю.

Вечером я отправляю письмо Гектору. Пишу, что на Рождество приеду с Билли в Лиссабон и что мне нужен друг. Думаю, он поймет правильно. Я не готова доверять, не готова к отношениям, мне просто нужен друг.

Могла ли у нас с Маркусом получиться счастливая семья? Мы встретились, когда оба были одиноки и хотели начать все заново. В первые недели моей беременности мы обрели недолгое совместное счастье. Оно и так было хрупким, а тут еще в нашу жизнь вмешалась Хейя.

Хейя мертва, однако мертвые не оставляют нас в покое.

Как упорно сражалась она с болезнью. Сколько силы воли ей понадобилось, чтобы разыскать Маркуса, чтобы изводить меня, чтобы похитить Билли и вернуть Маркуса.

Жизнь идет своим чередом, у нас все хорошо, но такие люди, как Хейя Ванхейнен, не забываются никогда.

Выражение признательности

Я очень благодарна сотрудникам «Head of Zeus», чья любовь к книгам поистине вдохновляет, в особенности Лоре Палмер – за ее предложения, благодаря которым книга стала лучше, и Беки Шарп – за поддержку.

Мне повезло повстречать такого убежденного борца, как Гайа Бэнкс; большое спасибо и Люси Фоусетт за то, что меня ободряла. Обе они – из агентства «Sheild Land».

Говорят, что писатель всегда пишет для некоего идеального читателя. У меня таких было четверо: моя дочь Амелия Треветт, Румана Махмуд, Кэролин Шиндлер и Ян Томпсон – все они читали и обсуждали со мной наброски книги.

Я благодарна Эндрю Смиту за дизайн обложки, Роз Джессон – за скрупулезное редактирование и Нику Треветту за консультации по вопросам работы полиции и правосудия.

Самая большая благодарность – Барри Перчизу, за его постоянную помощь и преданность.

Примечания

1

Денис Ласдан (1914–2001) – британский архитектор, представитель брутализма (от франц. béton brut – «необработанный бетон»); для конструкций этого стиля характерны мощные объемы и крупномасштабные композиционные решения. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Булочки с изображением креста, которые едят в Великую пятницу и во время Великого поста.

3

Собирательное название разнообразных как горячих, так и холодных закусок испанской кухни.

4

Голубка (порт.).

5

Свинина по-алентежански (порт.).

6

Традиционный в средиземноморских странах набор закусок; подается в определенной последовательности, в разных странах состоит из разных блюд.

7

Религиозное движение, возникшее в Китае в конце XX века. Включает элементы даосизма, буддизма, практики цигун и народных верований. Стремится воплотить принцип «Истина – Доброта – Терпение». Пользовалось большой популярностью; в 1999 году оказалось под запретом. Многие сторонники были арестованы.

8

Зал, в котором в декабре 1925 года были подписаны Локарнские договоры – итог переговоров в г. Локарно (Швейцария).

9

Община на Аландских островах в Финляндии.

Content

Джейн Лителл
Отнять всё

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Хейя

Кэти

Кэти

Выражение признательности

Примечания