Под маской альтер-эго (сборник)

Сост. Лукошкин Илья

http://www.liteo.ru/

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Лукошкин Илья, 2016

© Литео, 2016

BaronKorr

О дружбе Одуванчика и Мотылька и о том, как они встречали рассвет

За пять минут

перед рассветом,

когда рождаются мечты,

попробуй

угадать случайно,

о чём

так шепчутся цветы?

Однажды, а если точнее, то в одно солнечное летнее воскресенье, скорее всего в прошедшее, хотя, может быть, и так, что и лет триста тому назад, на Лугу у одной не очень широкой реки, которую иные назвали бы Ручейком, ждали рассвета два друга – Жёлтый Пушистый Одуванчик и Мотылёк.

Одуванчик просыпался перед самым рассветом, а Мотылёк, проплясав под лунным светом всю ночь, на рассвете как раз собирался спать под широкими листиками Одуванчика. И эти минуты, когда солнце вот-вот должно было выглянуть над Лугом, и были временем, когда друзья любили поболтать. Ведь что может быть лучшим залогом Дружбы, чем желание узнать что-то новое у того, кто совсем не похож на тебя и поэтому всегда знает что-то, чего ты сам никогда не сможешь узнать?

Одуванчик поселился под самым Высоким Забором, что ограждал Луг, у самого Ручейка; Забор защищал его от порывов ветра, и к нему почему-то не подходили иногда бродящие по Лугу коровы, так что ничто не мешало Одуванчику заниматься тем, что он любил больше всего на свете: смотреть на Ручеёк и мечтать.

Но в тот день Одуванчик был очень грустен.

– Вчера утром на Луг пришла Девочка, Мотылёк, – сказал Одуванчик. – Сперва она сидела у Ручейка и почему-то плакала. Она сидела долго-долго, почти целый день! Она всё плакала и плакала и кидала в воду камешки. А потом она сорвала Ромашку! Мою любимую Ромашку, что росла рядом со мной! Мне всегда было очень весело и интересно целыми днями болтать с ней обо всём на свете! А потом я увидел, как по ветру пролетели её лепестки! Потом Девочка ушла, но больше она не плакала. Зачем она это сделала, Мотылёк?

– Я очень мало знаю людей, – сказал Мотылёк, – а я живу уже почти десять солнц! Я многое видел, многое теперь знаю, не то что в Первый День Жизни! Но я ничего не знаю о людях, они же не цветы, и они невкусные. Зачем они мне нужны? Я с ними никогда не разговаривал. Я летал как-то вечером у одного из их жилищ там, далеко за рекой, так один человек стал махать руками, бегать за мной и старался меня поймать! Поэтому я думаю, что они едят Мотыльков, Одуванчик, и очень опасны!

– А я думаю, что с людьми вообще очень опасно разговаривать, – ответил Одуванчик. – Что они сделают с цветком, который с ними заговорит? Ведь всему непонятному они всегда стараются оторвать голову, а потом спрятать среди страниц своих пыльных книг. Они называют это «гербарий», Мотылёк. Очень опасно разговаривать с людьми! Тем более я думаю, что они давно забыли, что это такое – мечтать, а летать они никогда и не умели. Разве с ними может быть интересно? Я никогда их не пойму.

– Но ты же знаешь столько всего о Мире, ты понимаешь зверей, и ветер, и Солнце, ты понимаешь даже меня, а людей понять не можешь?! – удивился Мотылёк

– Вот Корова, она – страшный Зверь, Мотылёк, – сказал Одуванчик, – но Корову-то понять можно. Вот люди не едят траву, зачем им рвать Цветы? И как мне понять людей после этого? Они зачем-то срывают красивые Цветы, когда им плохо. Это значит, что им становится легче, когда они убивают что-то красивое?

– А может, дело в чём-то ином? – спросил Мотылёк. – И людям это зачем-то нужно? А мы просто не знаем, зачем?

– Убивать Цветы, если ты не Корова? – поразился Одуванчик. – Но ведь в этом нет ни малейшего смысла! Они радуются, а мне и поговорить потом не с кем!

– А может, им становится легче? – сказал Мотылёк. – Может, человеку, когда ему больно и плохо, очень надо сделать больно кому-то ещё? И ему становится легче?

– Нет, – вздохнул Одуванчик, – Корова – зверь опасный, но понятнее Человека, и у неё глаза красивые. Всегда надо уметь видеть что-то хорошее, даже в Страшном Хищнике! А в людях я уже давно не ищу ничего – ни красивого, ни понятного.

– Но хоть с коровами-то человек дружит! – воскликнул Мотылёк.

– Он даже с ними не дружит, – опять вздохнул Одуванчик. – Человек таких своих друзей ест, я точно знаю. Даже если у них прекрасные задумчивые глаза.

– Получается, что Человеку надо постоянно есть своих друзей, – догадался Мотылёк. – И кого-то убивать, ему это тоже очень и очень зачем-то нужно! Хорошо, что мы не такие!

Одуванчик лишь вздохнул.

– Я думаю, что всё дело в том, Мотылёк, что те, кто умеет летать, и Цветы никогда не поймут людей. Мы всё-таки слишком разные. И я скоро улечу отсюда куда-нибудь далеко-далеко! Так далеко, как никогда ещё не летал! Где людей будет хотя бы поменьше, ведь давно нет уже ни одного места в мире, где их нет вообще.

– Ты тоже умеешь летать?! – удивился Мотылёк. – А я и не знал!

– Конечно, могу, – сказал Одуванчик. – Когда наступает Срок, моя голова становится белой, я выбираю Самое Главное Семечко и становлюсь им! А потом я жду попутного ветра – и лечу! Лечу! Я так люблю путешествовать, Мотылёк! Однажды, много-много полётов тому назад, ветер поднял меня так высоко, что я даже увидел, как плоская Земля начинает загибаться по краям! А это значит, что Земля-то – круглая! А это значит, что мой путь бесконечен!

– Земля круглая? – удивился Мотылёк. – Я тоже умею летать, но никогда такого не видел! Может, она там, вдали, круглая? За тем Высоким Железным Забором, что ограждает наш сад?

– Да, – сказал Одуванчик, – ты прав, Мотылёк. За Железным Забором совсем другая Земля – она большая и круглая, и я очень хочу её посмотреть. Скучно жить в мире, где много заборов, где рвут красивые Цветы и никогда ничего не меняется.

– А мне говорили, что когда приходит Зима, для нас всё заканчивается, – сказал Мотылёк, – и потом ничего нет.

И Мотылёк наконец-то уснул, так как очень-очень устал за длинную ночь, а над Лугом наконец-то взошло солнце.

– Всё заканчивается не Зимой, – сказал Одуванчик, хотя Мотылёк уже и не мог ему ответить. – Всё заканчивается не тогда, когда приходят холода и опадают листики, всё заканчивается тогда, когда умирает Мечта. Поэтому-то для меня никогда всё и не закончится! Ведь там, за Забором, – большой и круглый Мир, а я никогда-никогда не устану мечтать!

Над Лугом всходило Солнце, журчал Ручей; под листиками Одуванчика дремал Мотылёк, и ничего в Мире не изменилось от того, что кто-то новый в нём узнал, что мир бесконечен.

BaronKorr

О направлении полёта мух

Барон сидел у камина. Развалившись в любимом кресле, он смотрел на язычки пламени и под чудную мелодию «Лили Марлен», как всегда, думал о великом.

Об истории и своём месте в ней, в частности.

Рядом у кресла дымился его любимый MG 42.

Сосед нечаянно наступил на любимую ромашку барона, поэтому пулемёт и дымился.

На одного соседа стало меньше, но ромашка была спасена.

Барон никогда так не радовался, как когда совершал по-настоящему добрые дела. А ромашки барон любил – он был очень добр и сентиментален.

Под потолком летала муха.

Большая, жирная и очень шумная. Муха отвлекала от мыслей о великом, и с этим надо было что-то делать.

Барон бросил взгляд на любимый пулемёт, но сразу отказался от этой идеи, хотя и стрелял он великолепно, но потолка ему было чуть жаль. Да и сосед сверху пока на его любимые цветы не наступал…

«Наверное, надо прикинуться птицей, – подумал барон, – и немножко полетать – указать мухе путь полёта. Направить её на верный путь по жизни и к форточке».

Эту мысль надо было обдумать со всей тщательностью.

«Куда же мне вставить птичий хвост?» – озадачился барон. Первый пришедший на ум вариант ему не понравился, и он стал обдумывать второй.

«Надо быть лидером. Надо быть сильным лидером, тогда мухи за мной и потянутся, – подумал барон. – За мной не полетят только слабые и неправильные мухи!»

Барон подошёл к форточке и бросил задумчивый взгляд на муху.

– Это – сильная муха, – заключил барон, – ей нужен сильный лидер.

И барон прыгнул в форточку.

Но по-прежнему чуть потрескивал камин, и всё так же жужжала муха… Изменить мир к лучшему у барона не получилось.

BaronKorr

Дерево мира

– Кто ещё знает об… об этом? – начальник Академии поднял глаза от бумаг, которые читал, и от холода, полыхнувшего из его глаз, посетителю стало страшно. По-настоящему.

– Только вы и я, адмирал, – услышал он ответ, сказанный тихим размеренным голосом очень и очень уверенного в себе человека. Хотя человека ли?

Тот, кого адмирал почти пять лет считал одним из лучших своих офицеров, капитан Хейг, преподаватель кафедры сложнейшего янского языка, при обращении к нему даже не сделал попытки встать, по-прежнему свободно расположившись в кресле для посетителей.

Адмирал же опять опустил глаза к нескольким листкам бумаги на своём столе. И только тут стало заметно, как смертельно он побледнел.

Через несколько минут чтения адмирал молча придвинул к себе пепельницу, сделанную из самого настоящего человеческого черепа, вернее, черепа янса. А янсы, несмотря на очевидное, общие биологические корни, общую праматерь – далёкую Землю, себя к человеческому роду упрямо не причисляли… И, если честно, они имели на это довольно веские основания.

Потом адмирал медленно и тщательно разорвал каждый из листков, которые до этого изучал, и, сложив их в пепельницу, щёлкнул плазменной зажигалкой. Пока бумаги веселым костерком превращались в пепел, никто не произнёс ни слова.

Адмирал приложил палец к губам, призывая к молчанию, и потянулся куда-то в самый низ своего огромного стола.

Если честно, то собеседник адмирала был бы не очень удивлён, если бы Слон – такую кличку начальник училища получил за свою большую умнейшую голову – достал из стола револьвер и пустил ему пулю в лоб. И когда адмирал нагнулся, то его действительно изнутри обдало холодком. Неужели он ошибся в своём решении, впервые за долгие и долгие века своей жизни?!

Но в руках у Слона оказался не револьвер, а огромная пузатая бутылка «Звёздной пыли» – вещи редкой и весьма дорогой. Её сорок пять градусов сначала не ощущались, лишь отдаваясь во рту сильнейшим послевкусием, чем-то напоминающим и чёрный виноград, и земную дыню, но вот потом она очень и очень быстро ударяла в голову…

У Слона получилось одной рукой достать откуда-то одновременно и бутылку, и две серебряные рюмки, зажав их между пальцев. А вот во второй руке, которая, как всем было известно, была протезом, как и его левая нога, действительно оказалось оружие. Но не штатный револьвер офицера космофлота, а самый обычный армейский плазменный излучатель B08. Пальни адмирал из него сейчас с такого расстояния… в гроб положить было бы нечего – это точно. Если только развеять потом горстку пепла над клумбой…

– А теперь давай посидим и подумаем, мой мальчик, – предложил адмирал и, с трудом встав с кресла, кивнул головой, приглашая следовать за собой. Излучатель пока почему-то не был направлен в лоб посетителю, что было весьма для него удивительно.

Кивнув на высокую картонную коробку, что стояла рядом с креслом, в котором сидел «капитан», и которую он принёс с собой, адмирал спросил:

– Это именно то, о чём я думаю?

Тот лишь молча утвердительно кивнул.

Коробка, которая вообще-то когда-то хранила кухонный комбайн, сейчас содержала в себе одно из величайших сокровищ, известных человечеству.

Выйдя из-за стола и зайдя за своё огромное кресло, адмирал ногой открыл практически незаметную на фоне облицовки из тёмного дерева дверь в свой личный кабинет. Все в училище об этом кабинете, конечно, знали, но посетитель лично не знал никого, кто хоть раз бы упомянул, что ему удалось там побывать…

Личный кабинет начальника училища оказался не крохотной комнатушкой, чего можно было бы ожидать, а самой настоящей квартирой, явно из нескольких комнат.

– Гальюн там, по левому борту, если что, – сказал адмирал и кивнул головой вдоль длинного коридора. – А вы проходите прямо, там кают-компания. Доставайте из бара всё, что захотите, а я сейчас подойду, – добавил адмирал: – Это тоже на стол поставьте, – сказал он, вручив своему гостю бутыль «Звёздной пыли», серебряные рюмки и даже В 08, после чего сам удалился по коридору.

«Капитан» же молча отправился выполнять приказание.

«В конце концов, – подумал он, – тому, кого хотят в ближайшее время оправить на тот свет, не показывают, где в доме гальюн…»

Очевидно, с ним решили поговорить… в приватной обстановке. В том, что личные апартаменты адмирала были проверены кафедрой радиоэлектронной борьбы училища со всей возможной тщательностью, он не сомневался.

Кают-компания оказалась просторной овальной комнатой, треть которой занимало панорамное окно из бронестекла. За окном шёл проливной послеобеденный ливень, а вдали была видна полоса далёких джунглей. На стене висело несколько огромных экранов, сейчас не работающих; вдоль стен стояли бар, огромный холодильник и электроплита. В центре же комнаты размещался овальный стол тёмного полированного камня. В баре-холодильнике оказались фрукты, огромное количество всевозможных мясных закусок и соков – местных, разумеется, с Янса, что с облегчением отметил про себя гость. Земную еду он не любил.

Он довольно быстро накрыл на стол, после чего крайне аккуратно вскрыл ту самую коробку, что принёс с собой, и водрузил в центр стола её содержимое – высокий цветочный серебряный горшок с деревцем, которое больше всего землянину напомнило бы молодой четырехлетний кедр. Но это деревце было усыпано несколькими шапками огненно-красных цветков с чёрными потёками нектара на лепестках.

Цветущая янская ель… Дивной красоты деревце, тайны которого так и не удалось понять землянам. Во время цветения цветки янской ели выделяли иссиня-чёрную смолу, которая творила то, что в иные времена назвали бы чудом, и никак иначе. Смола возвращала молодость. Не образно говоря, а на самом деле: семидесятилетний старик за несколько лет оказывался в теле, которому ни один тест не дал бы более тридцати пяти… Регенерировали потерянные конечности – отрастая, как хвост у ящерицы… Восстанавливались заново отсутствующие зубы, исчезали любые шрамы. И человек навсегда забывал, что такое большинство заразных болезней. Можете себе представить счастливца, который никогда не заболеет даже тривиальным вездесущим гриппом? И процедуру омоложения можно было повторять снова и снова…

Потом на месте цветков на ели вырастали крохотные шишечки, каждая из которых содержала ровно семь семян. Цвела янская ель лишь раз – с лета четвёртого года жизни и в течение всего года, после чего вырастала в почти стометрового исполина со сверхпрочной и не гниющей древесиной.

Ель могла стать спасением человечества, а стала причиной бессмысленной и кровавой межпланетной войны… Войны, выиграв которую победители не получили самого главного приза – оказалось, что никто из землян не знал, как заставить цвести янскую ель! То, о чём сообщали послы янского княжества, то, о чём говорили немногие пленные, но во что никто и никогда из землян не мог и не желал верить, оказалось правдой. Им действительно всегда говорили правду: заставить ель цвести и сделать так, чтобы проросли её семена, могли только члены княжеской семьи Янса! По легенде, для этого нужны были несколько капель их живой и свежей крови.

Но кто мог в это поверить в век самых передовых биотехнологий и межзвёздных полётов? Никто и не верил. Да и история про кровь всегда воспринималась только как красивая легенда, пущенная в ход для придания большей значимости и незыблемости власти Правящего Дома планеты.

После войны землянам достались целые рощи янской ели самого разного возраста. И лаборатории Земной Федерации могли теперь выращивать её в любых потребных количествах, используя примитивное клонирование; но вот ни прорастить её семена, ни заставить ель цвести у землян так и не получилось. А цвести могло лишь деревце, проросшее из целого семечка. Почему? Так и не удалось понять… Итогом всех попыток стали лишь гектары и гектары каждый год всходивших порослей великолепного строительного леса и – ничего более. Иного итога новых и новых безуспешных экспериментов не было. Ель хранила свою тайну, как и правящий дом Янса.

Война давно была завершена, закончившись перемирием, так и не ставшим Мирным Договором. Из семи материков планеты княжество потеряло шесть, закрепившись на самом маленьком, чем-то очертаниями и площадью напоминающем земной Индостан и лежащем посреди огромного океана на самом экваторе планеты.

Княжество отказалось признать главенство Земной Федерации и отказалось продать или уступить на любых условиях секрет янской ели…

И последовала операция «умиротворения».

Потери землян были чудовищны – янцы оказались обладателями технологий, о которых на Земле или вообще не имели никакого понятия, или которые ещё не вышли из стадии лабораторных образцов. И дрались янцы, защищая свой мир, отчаянно и умело. Но их было мало… Очень мало по сравнению с тем, что могли выставить на фронт десятки планет Федерации. Войну остановила военная хитрость – янцы привели довод, проигнорировать который было невозможно: когда бои шли уже на их последнем материке, они сообщили о местоположении на Земле пяти термоядерных зарядов по 20 мегатонн каждый. Один из зарядов оказался расположен буквально у стен Объединенного Совета Земной Федерации на Земле, а ещё четыре – в самых густонаселённых городах. Заряды оказались исправными и в полной боевой готовности. Они лишь ждали сигнала… Янцы сказали, что это их предупреждение – первое и последнее и что если война не будет остановлена, то они нанесут удар, последствия которого ни одному правительству народы Федерации и не простят, и не забудут никогда…. Если, конечно, эти народы уцелеют.

Так сказали янцы… И им поверили.

Это было более полувека назад.

Земная Федерация строила на завоёванных у княжества землях города, держала довольно большую орбитальную группировку и немалые наземные войска и была вынуждена даже открыть на планете филиал Академии Космофлота. Время от времени случалось то, что в сообщениях информагентств именовалось «инцидентами», – стороны как бы прощупывали силы друг друга. Но несмотря на прошедшие полвека, технологическое превосходство янцев по-прежнему оставалось недосягаемым.

Как, откуда они получали эти технологии?

В то же время, и как бы парадоксально это не выглядело, обе стороны смогли совместно выбрать место на побережье янского материка, где перемирие работало в полную силу: это была зона мира и торговли. Без единого подписанного на высшем уровне документа очень быстро там вырос торговый город, нужный обеим цивилизациям как воздух. И объём торговли рос год от года. Без налогов и таможни. Внутренний порядок великолепно поддерживала совместная полиция, действующая, в отличие от полиции на территории Федерации, по янским законам: пойманных воришек, к примеру, вешали на месте преступления, а за пьяный мордобой спровоцировавшего драку пороли шомполами до кровавого месива на спине. Насильников жгли живьём. Пьяниц за рулём расстреливали на месте… Янский князь действовал методами жуткими, но народу понятными.

Судебные ошибки исключались – ментоскопирование по янской технологии не допускало ошибок: человек рассказывал и вспоминал всё, вплоть до внутриутробных переживаний, если это интересовало следствие.

Так что более тихого и безопасного места во всей обитаемой человеком ойкумене найти было трудно. И не было ни одного удовольствия, которое было бы недоступно на территории анклава за деньги… и без. Да и придумать место, более любимое разведками обеих сторон, было невозможно. Но вот цветущая янская ель теперь выставлялась на продажу на аукционе лишь в единственном экземпляре и только раз в год – в канун начала операции «умиротворения» Земной Федерации на планете. И редко когда деревце уходило с торгов по цене менее нескольких миллиардов – количество больных и желающих купить себе жизнь миллиардеров никогда не уменьшалось.

Бесплатно нектар янской ели на планете получали только солдаты княжества и его высшие чиновники. Вот так…

Продавая деревца землянам, янцы явно давали понять, что они абсолютно уверены, что секрет «дерева жизни» чужакам не познать никогда…

Ситуация, по большому счёту, и для янцев, и для Федерации сложилась патовая.

За бронестеклом по-прежнему шёл проливной ливень, когда в комнату, называемую им по корабельной привычке «кают-компанией», вернулся адмирал. Только одет он теперь был в домашний халат, левый рукав которого был заправлен в карман, а в руке адмирал держал трость. На людях, на службе, адмирала никто никогда с тростью не видел, как и без ручного протеза.

– Как ноют рука и нога, – вздохнул адмирал, заходя в комнату и тяжело опускаясь в одно из кресел, стоявших у стола. – Каждый день дико ноют во время этого проклятого послеобеденного дождя… Их давно нет, а почему-то болят! И я чувствую на них каждый пальчик… а обезболивающие пить не хочу.

– Фантомные боли уйдут уже завтра, – заверил его гость. Вам всего лишь необходимо съедать каждый день два-три лепестка с деревца… У него очень быстро отрастают новые, не волнуйтесь. Когда через год оно закончит цвести, ваши рука и нога ещё не успеют отрасти полностью, но процесс восстановления уже не остановится… К концу второго года вы станете здоровым и молодым мужчиной… хотя вам и сейчас нет и пятидесяти…человеческих лет. А потом вы получите ещё одно деревце и повторите курс – для закрепления результата…

– Я должен задать вам несколько вопросов, – начал адмирал. – Что с настоящим капитаном Хейгом? Он жив?

– Он жив и здоров, адмирал, не волнуйтесь. А после моего возвращения на родину он вернётся и займет моё место. Он даже не хуже меня будет знать янский язык, который преподаёт. Сейчас его усиленно… обучают наши специалисты. Капитан будет связным. Он абсолютно добровольно согласился на сотрудничество с нами… поэтому я и пошёл на риск операции внедрения.

– А как же все эти наши тесты? – поражённо спросил адмирал. Отпечатки пальцев, снимок сетчатки глаза? Почерк, в конце концов?

– Если мы можем творить такое, – гость кивнул на деревце на столе, – то копирование любой внешности, поверьте, для нас никаких трудностей не представляет. Единственное неудобство в том, что мне теперь почти два года придётся возвращать себе привычный облик…

– Вы не можете представиться? – спросил адмирал. – Довольно глупо было бы мне называть вас «капитаном Хейгом» теперь…

– Густав Питер Ян Третий, князь Бейн. Я – один из Младших Принцев Дома… Князь Ян – мой родной дядя. Я владею секретом крови Дома и тайной Дерева Жизни. Это деревце, – князь кивнул на стол, – я вырастил сам. В княжестве это умеют делать лишь люди Первой Крови и наши Старшие дети – наследные князья. Нас всего семеро на всю планету… Это не мистика и не дань тому, что число «семь» является для нас священным – по количеству семян в шишке янской ели это просто совпадение.

Адмирал молчал почти минуту, прежде чем задал следующий вопрос:

– Сколько вам лет, князь?

– По человеческим меркам этой зимой мне исполнится четыреста сорок восемь лет, – с тихой улыбкой ответил князь. – Я – самый молодой Принц Дома. Моему отцу чуть более трёх тысяч лет…

– Но это невозможно! – поражённо воскликнул адмирал. Первые люди высадились на планету всего сто сорок лет назад! В этом году отмечали юбилей. Потом были годы смуты и разрыв связей… Потом возникла Федерация, и земляне попытались сюда вернуться, но колония заявила о своём полном суверенитете! Потом – годы переговоров и война… Но первые люди на планете появились всего сто сорок лет тому назад, это точно.

– Я помню, – ответил князь и улыбнулся. – Но дело в том, что я – не человек, адмирал. И никогда им не был. И мы были пришельцами в этом мире, но мы были первыми, и это – наша планета по праву. Мы привыкли к человеческим телам и даже к человеческим удовольствиям… На самом деле мы всегда могли вас, людей, уничтожить безо всяких ядерных бомб. Но мы привыкли и даже полюбили вас. Нам ни к чему война. Просто нам нужен свой дом – и им навеки будет Янс. Так вышло…

Адмирал не стал задавать десятков вопросов, вертевшихся у него на языке. Он спросил лишь одно: «Почему вы выбрали меня? Потому что я – калека? Ведь это, – адмирал качнул пустым рукавом руки, – последствия вашей атаки на орбите!»

– Это, – его собеседник также кивнул на пустой рукав адмирала, – последствия попытки вашего вторжения в мой дом! Мы приняли первых переселенцев… и сжились с ними, подарив им здоровье, вечную молодость и дав невиданные для людей технологии. Мы защищали свой дом! И уступили мы землянам только те земли, которые, по большому счёту, были нам не особо и нужны…

Повисла пауза, после которой князь продолжил:

– Да, и поэтому тоже, адмирал. Вряд ли вы забудете эту мою небольшую услугу… А ещё потому, что вы умны, не зашорены в своих суждениях и имеете доступ к высшим руководящим структурам Федерации. У вас, у людей, осталось очень мало времени… лет сорок, а потом и в этот мир придут тархи. И в будущей войне мы вынуждены быть вместе против общего врага. Иначе нам опять придётся уходить и искать новый дом. Вы запомнили то, что я дал вам прочесть?

– Такое забыть невозможно, – адмирал поморщился. – Если бы не это (он кивнул на деревце), я бы не поверил вам никогда! Меня едва не вырвало от того, что они творят с разумными… И что же теперь должен делать я? – адмирал вопросительно посмотрел на собеседника.

– Будете искать для нас друзей, у нас много цветущих деревцев янской ели, как вы понимаете, – ответил князь, улыбнувшись. – Мы должны успеть подготовить… правильно подготовить переговоры между Федерацией и княжеством… Успеть отстранить от власти некоторых ваших одиозных политиканов… И нам ещё надо внедрить очень много новых технологий в вашу военную промышленность… У нас очень, очень много дел, адмирал. И очень мало времени.

– Когда вы возвращаетесь к себе? – спросил адмирал.

– Да прямо сейчас, – ответил князь. – Моя функция на этом этапе здесь закончена. Я прямо сейчас отправлюсь в наш торговый анклав, а оттуда – уже к себе домой. Моя яхта давно ждёт меня в порту. Вместо меня вернётся уже настоящий капитан Хейг… Но он наш, хотя и человек. Я не прощаюсь, адмирал. И надеюсь, что смогу организовать и ваш визит ко мне в гости, на бал осеннего равноденствия. А теперь разрешите мне откланяться, – сказал князь, встав из – за стола. – И просьба, личная просьба, адмирал, – замените пепельницу. В следующей войне мы будем союзниками…

С этими словами князь вышел.

А потом адмирал так и не смог заснуть.

До утра он просидел перед огромным панорамным окном, потихоньку потягивая «Звёздную пыль». Ему надо было обдумать слишком многое. Он смотрел на небо и далёкую полоску джунглей на горизонте и вспоминал свою жизнь, которая вдруг снова оказалась наполненной чем-то… чем-то очень важным.

И уже под самое утро он попробовал лепестки с подаренного деревца.

У них оказался на удивление приятный сладковато-терпкий вкус…

BaronKorr

Продавец картин

Почему-то принято считать, что самый важный, переломный в жизни человека день не может быть обычным: он обязательно должен иметь какие-либо особенности и подавать те или иные тайные знаки, которые, правда, станут понятными много позже… Или же такому дню якобы должны обязательно предшествовать вещие сны. Но самая весёлая шутка Судьбы состоит как раз в том, что её тайный язык и знаки, как правило, скрыты от людей и, как думается, для их же пользы.

Ведь действительно, зачем человеку знать свою Судьбу, если он не в силах её изменить?

Тот летний день начинался, как обычно.

Этот город не был для Ольги родным. Она недавно поступила в университет и снимала однокомнатную квартирку почти у самого центрального городского парка, хотя её родители могли с лёгкостью ей квартиру и купить, и не такую скромную. Не захотела сама Ольга. У неё почему-то было постоянное ощущение временности всего того, что её окружало, но вот откуда и почему в последний год у неё появилось такое отношение к жизни, она не смогла бы пояснить и сама. То самое таинственное предчувствие?

Первый курс вуза, новый город, новое окружение – Ольга не боялась признаться самой себе, что очень и очень уставала за день. И ей по-настоящему помогал старый городской парк. Таких красивых, в несколько обхватов, к примеру, она не видела до этого в жизни никогда. В парке сохранились, несмотря на пролетевшие над городом революции и войны, и старые секвойи, и дубы. Парк стал любимым местом её вечерних прогулок, тем более что на одной из его аллей местные художники организовали постоянную выставку-продажу под открытым небом, выставку своих картин. Ольга любила вечерами бывать на их аллее. Там иногда попадались и вещи, по её мнению, замечательные. Раз она даже купила две очень понравившиеся ей картины, хотя так и не смогла понять, что же они изображали, но, наверное, этого не знал и сам автор. Крупными мазками и используя только два цвета, белый и все оттенки голубого, художник создал что-то волшебное. То, что он нарисовал, могло быть и зимним лесом, и водопадом, падающим с заснеженной горной вершины, или же отпечатком чьего-то кошмарного сна… Ольге почему-то очень спокойно и хорошо думалось, когда она рассматривала эти картины. Но, к её сожалению, автор тех чудных картин уже очень давно не появлялся в парке, и Ольга надеялась, что теперь он покоряет своими картинами публику одной из столиц. Почему-то ей не хотелось предположить что-либо плохое: что художник спился, заболел или, что было бы много хуже, перестал писать свои мало кому понятные чарующие голубые кружева.

И вечером того дня, после занятий, она прогуливалась по аллее художников городского парка.

Этого человека она заметила сразу – и сразу поняла, что видит его здесь впервые. Сидящий на раскладном брезентовом стуле у единственной картины человек был одет в безукоризненный черный костюм-тройку, а не в привычные для аллеи джинсы и футболку, и курил сигару. И разместился он почему-то довольно далеко от остальных художников. Аккуратная бородка, тонкие черты лица… и кого-то он сразу стал Ольге безумно напоминать.

Никого из зрителей, когда Ольга подошла к картине, рядом не было. А картина оказалась очень необычной: реализм изображения был удивительным. Сразу создалось абсолютное ощущение, что это не картина, а самое настоящее окно – окно в какой-то другой мир. Океанская бухта, летний солнечный день, джунгли, почти подступающие к самой воде, полоса песка у волн. Только вот небо над бухтой было чуть розоватым, и в нём почему-то плыли две огромные голубые луны. И – джунгли… Ничего подобного Ольга не видела нигде и никогда. Разве бывают деревья с листьями, напоминающими пятигранные ярко-зелёные пирамидки?! И где бывают такие цветы?

У самой кромки пляжа, на воде, на плавучем пятигранном же листе на очень длинном стебле распускался цветок с резными лепестками всех цветов радуги. Причём сразу становилось понятно, что цветок именно только-только начал распускаться, но как удалось художнику это передать?! И почему сразу возникло ощущение, что цветок должен быть необыкновенно красив?

Девушка потрясённо обернулась к господину в тройке.

– Никогда не видела ничего подобного! Это ваша картина? И … что это за место? – спросила она. – И этот цветок в волнах – он же распускается, правда?

Господин в костюме мгновенно оказался рядом с Ольгой, куда-то вмиг исчезла его сигара, а в глазах явно читались величайшее удивление и восторг.

– Нет, увы, я не художник, леди! В данном случае я, наверное, просто продавец. Картин, мечты – всего, чего угодно, но, увы, я не художник – мне не дано творить! И знаете, но вы первая за весь этот длинный-длинный день, кто увидел на картине именно то, что на ней и есть на самом деле, а не медведей в лесу на потрескавшемся от времени холсте… и меня, а не толстяка с бутылкой пива в руке, сидящего у картины на корточках. А суметь увидеть распускающуюся Аврорскую Лилию! На моей планете на это способны только особы королевской крови! Вас ждут великое будущее и самый теплый приём при Дворе, леди!

И только тут Ольга наконец поняла, кого ей так напомнил её собеседник.

– Так и вы очень напоминаете юного Николая II во времена, когда тот был ещё великим князем и путешествовал по миру, – ответила Ольга, улыбнувшись.

– Да, и я с вами абсолютно согласен! Он мне сам это дважды говорил, так что спорить тут для меня – дело абсолютно бесполезное!

– Кто говорил? Николай II? Вам? Лично? – спросив, Ольга не смогла не улыбнуться опять.

– Ну да, – господин наморщил лоб, вспоминая. Я встречался с ним дважды. Первый раз – за пару недель до его встречи с Вильгельмом II на императорской яхте «Полярная звезда» у острова Бьёрке и подписания Немецко-русского союзного договора в июле 1905 года, а второй раз – тоже в июле, тоже в начале, но уже в 1914 году… Мы всё-таки иногда пытаемся … что-то изменить: остановить Большую войну, эпидемию, уничтожить особо опасный метеорит… Но мы всегда уважительно относимся к обычаям аборигенов, уверяю вас!

– А что вы делаете здесь, вечером, в городском парке на аллее художников? – удивлённо спросила Ольга.

Она почему-то сразу поверила в каждое сказанное ей слово.

– Освящённый веками незыблемый Обычай! Перед покиданием планеты в конце своего срока дежурства любой пилот обязан провести Обряд Приглашения Гостьи. Это не очень обычная картина, точнее – это и не картина вовсе. Долго объяснять, но это устройство подключено напрямую к Центральному Мозгу Корабля. Оно сканирует и анализирует какой-то немыслимый объём данных. Всё это делается в интересах Правящего Дома. Извините, всех деталей я не знаю, но поверьте, этому обычаю – столетия. Так что я имею честь пригласить вас в гости на мою планету! От лица Императора я также обязан дать вам Слово, что при желании вы всегда сможете вернуться обратно!

– А… цветок, что это за цветок? – спросила Ольга.

– Это Аврорская Лилия – самый прекрасный цветок Галактики! Она, к сожалению, распускается крайне редко. Учёные так и не смогли понять, чем это обусловлено…. Даже возникло поверье, что она может раскрыться только тогда, когда на неё посмотрят влюблённые…

И Ольге с поклоном приглашающе протянули руку.

Следующей ночью жители города стали свидетелями необычного зрелища: на высоте не более мили над городом медленно проплывал огромный корабль. Его верхняя часть была классической летающей тарелкой, а вот нижняя представляла собой почти стометровую усеченную четырёхгранную пирамиду.

Корабль неторопливо сделал несколько кругов над городом, иногда замирая на одном месте на несколько минут.

Дольше всего почему-то он висел над центральным городским парком, после чего с немыслимой скоростью и абсолютно бесшумно рванул вверх и растворился в закатном летнем небе.

И кому из многочисленных зрителей могло прийти в голову, что причина столь странного поведения неизвестного корабля была очень проста: одна из его пассажирок навсегда прощалась со своим Домом… Ведь теперь её ждал совсем другой мир – мир, в котором в небе всегда гуляют две голубые луны, а в тихих тёплых океанских бухтах очень и очень редко расцветают Аврорские Лилии – цветы, которые никогда не смогут распуститься, если на них не посмотреть влюблёнными глазами…

ka3a4ok

Мой личный вклад в зомби-апокалипсис

Зомби своих не жрали.

Черт его знает почему, но не жрали – и все тут.

Соответственно, если зомбяка проходил мимо тебя, как мимо дерева, доставай пистолет и стреляйся – или готовься сам стать таким же зомбякой через пару недель.

Две недели, кто не понял, – инкубационный период.

Зато всех остальных зомбяки жрали за милую душу.

В самом начале зомби-апокалипсиса (хе-хе-хе, вот ведь прикол, правда? Все ждали и надеялись, и вот оно – здрасьте!) очкарики спорили: как, мол, распространяется вирус? Воздушно-капельным путем или исключительно через внебрачные половые связи? Но не через укус, это точно: то бишь, может быть, и через укус, да кто проверит? Если зомбяка тебя укусил, значит, он тебя, считай, сожрал – и слава богу, одним разносчиком меньше. Потенциальным разносчиком, я имею в виду.

Ах, если бы всё было так, как в тех книжках и фильмах, наводнивших прилавки и киноэкраны в последнее десятилетие! Думаю, один лёгкий танк непринуждённо решил бы проблему живых мертвецов, превратив их в… э-э-э… мертвецов мёртвых. Сколько бы их ни было. А ещё лучше – вертолёт с напалмом. Бац! – и готово. Извольте-с выразить скорбь родственникам и друзьям усопших. Увы, вирус передаётся не через укус. Увы, вирус передаётся, скорее всего, путем воздушных поцелуев.

Вот потому я и парился в дурацком ОЗК, при этом молил и упрашивал Того, Кто Всё Это Затеял, чтобы вирус был фильтрующимся.

Если честно, надежды на это тоже мало. Иначе эпидемия не переросла бы в пандемию, а высоколобые очкарики (я уже не говорю про нашу славную армию), вооружившись респираторами-противогазами, скафандрами-аквалангами, давно бы взяли ситуацию под контроль.

Логичнее всего было куда-нибудь удрать, в угол поглуше, дабы отсидеться и явиться под занавес, когда зомбяки передохнут от голода, весёлым и счастливым наследником мира. Отыскать затем такую же весёлую и счастливую наследницу и решительно подумать над проблемой восстановления популяции хомо сапиенс сапиенс путём жертвенного возложения себя (вместе с наследницей, ес-сно) на алтарь любви. Но с углами поглуше вышла какая-то беда. Там либо тебя начинают внезапно жрать, либо, наоборот, там катастрофически не хватает жратвы тебе. Или горючка внезапно кончается. Или ещё какая напасть, заставляющая тебя напяливать ОЗК и выходить в мир, где зомбяки того и гляди запрыгнут на плечи или, что страшнее, пройдут равнодушно, признав в тебе своего. На поверку очень трудно отсидеться в углу поглуше дольше пары-тройки месяцев кряду.

Откуда я уверен, что зомбяки передохнут от голода? Ну это же элементарно, как говорил, попыхивая трубкой, актер Ливанов. Друг дружкой они брезгуют. Инфицированных они не жрут. А прочих двуногих прямоходящих, наделённых богатырским иммунитетом скоро не останется – во всяком случае, в количествах, позволяющих уверенно говорить о наличии кормовой базы. Есть ещё всякий мелкий и крупный рогатый скот, кошечки-собачки, птички-невелички, которых зомбяки тоже харчат, но харчат неуверенно: зверушки имеют особенность быстро бегать и больно бодаться. Видел я, как зомбяки пытались завалить корову – из семи нападавших уцелело трое, животинушка же, в полном недоумении, утрюхала по своим делам. Бурёнка, я вам скажу по секрету, – страшная, рогатая и сисястая машина смерти.

Я вообще удивляюсь, как зомбякам удалось продержаться так долго. Метаболизм у них заторможен, в этом причина. Если человек подыхает с голодухи за месяц, эти – через год. Прошу не пинать ногами – я всё прикинул очень примерно, что называется, вчерновую, осталось выкладки проверить на практике. Не год – пятнадцать месяцев. Или девять. Пока же уроды уверенно дохли только от одного – от фатальных повреждений, не совместимых с жизнью после смерти.

Ну, вы уже поняли, к чему я клоню? Да-да, зомбяка страшен и ужасен на вид, но в сущности – милое, незлобливое и несчастное существо, обречённое либо на долгую и мучительную, либо на скорую и насильственную смерть. Зомбяку бояться нужно ровно в такой степени, в какой верно предположение, что он, зомбяка, является разносчиком заразы. А так как это предположение условно – число инфицированных в первые дни было слишком велико, чтобы этот вид распространения вируса был мною морально поддержан, то я зомбяк не очень-то и не боюсь. Особенно сейчас, когда сижу в заботливо укреплённом, можно сказать, бронированном, «дефендере-девяностом» и отчаянно дышу посредством неудобного армейского противогаза.

Зомбяки лежали весёлой россыпью на асфальте, и мой «дефендер» слегка накренился, потому как въехал колесом на одного из.

У единственного свободного выезда из двора стоял бородатый мужик, махал мне рукой и приветливо улыбался.

Если не считать калашникова на шее, мужик был без индивидуальных средств защиты.

Я тоже помахал ему рукой, приветливо улыбнулся и дал по газам. Мужик успел отпрыгнуть в сторону, и если бы я, как в том анекдоте, не успел открыть дверцу «дефендера», ушла бы старушка.

Мне вслед загрохотало.

Стоит поискать консервы в другом городе, подумал я, пригибаясь к рулю.

Нет, братцы мои, неприятненькая получилась поездка. Очень я не люблю, когда в спину лупят из двух стволов. И один ствол – уже явный перебор, между прочим. Раздолбили мне своими выстрелами дверцу багажника, уроды. Теперь придётся машину менять. Не ездить же на этой, с принудительной вентиляцией.

Казалось бы, чего проще – найти новую машину. Вон их сколько по обочинам, выбирай любую. Э, нет, не скажи. Во-первых, народ у нас дурной, предпочитал седаны и паркетники, а седан или паркетник – это именно тот вариант, который не вариант. Что же касается во-вторых… Какой элемент в большинстве машин отсутствует напрочь? А? На ответ – десять секунд, время пошло. Правильно – ключ зажигания. Без ключа я не могу, я не Брюс Виллис какой-нибудь и не способен с ходу разобраться с противоугонкой. Если честно, я и не с ходу тоже не разберусь. Понатыкали, понимаешь, иммобилайзеров, со вкусом покататься не на чем. Ну и, в-третьих, всякая мелочь: аккумулятор наверняка разряжен, нужно переставлять, а это время. Горючки в баке может не оказаться. Нужно обеззаразить всё как следует. Да и вообще…

Кстати, о Брюсе Виллисе. Интересно, как там, за океаном? Так же весело и непринужденно, как у нас, или они всё-таки вывернулись? В последних выпусках новостей, шесть месяцев назад, болтали всякое, но успокаивающего не говорили в принципе. Число заболевших там было не меньше, чем здесь, и прогрессии были схожи. Иначе бы наши непременно решили, что это агрессия, и зафутболили бы в белый свет термоядерные подарочки. А вот как обстоит дело на изолированных территориях? На каких-нибудь островах? В тундре где-нибудь, где плотность населения – один зулус на тысячу квадратных километров?

Насколько я смог разглядеть в зеркальцах заднего вида, погони не было. И правильно, что за мной гоняться? Вдруг у меня пулемёт в багажнике? Лучше дождаться кого-нибудь другого, попроще.

Хотя это вряд ли. Не в том смысле, что я прост, как три рубля, а в том, что простых уже либо съели, либо они, растопырив руки, пугают днями и ночами тех, кто посложней. Меня, например.

В такие минуты очень приятно осознавать, что ты не один.

* * *

– Ви-и-итя…

– А?

– Ви-и-итя…

– Чего тебе?

– Ви-и-итя, дай мне пи-и-ити…

Олег лежит на диване, уставившись в потолок. Олегу нехорошо. У Олега похмелье.

– Сходи и возьми.

– Ну Ви-и-итя…

Эта скотина совершенно не умеет пить. Одно радует – пьёт редко. Зато очень метко.

– Отстань.

Виктор набивает магазины «калаша». Набив один, откладывает его в сторонку, берёт другой. Рассовывает магазины в подсумки.

Их теперь двое, и это плохо. Лёшку жаль до слез, но что теперь делать? Этот дятел в «дефендере» оказался слишком сметливым и проворным, кто же знал… Третий обязательно нужен. Вдвоём – никак, вдвоём рушится построение, вдвоём трудно волочь хозяйство, да вот беда – где его взять, третьего-то?

– Виктуар, у тебя есть отвар?.. Витенька, дай попитеньки…

– Ты повторяешься, – с отвращением говорит Виктор.

Он откладывает в сторону упаковку патронов, поднимается и идёт в подвал. В подвале темно, электричества нет, приходится разжигать фонарь. В подвале клетка, в клетке подыхает зомби. Возле клетки – панцирная кровать. На кровати, связанный ремнями, подыхает Лёшка. У Лёшки сломаны рука и шейка бедра и, похоже, повреждён позвоночник, так что польза теперь от него может быть только одна – гастрономическая.

Но ещё не скоро.

Виктор берёт банку концентрированного молока, уверенно пробивает две дырочки в крышке. Сдергивает со рта Лёшки ленту скотча. Подносит банку к губам. Лёха жадно пьет. Когда банка пустеет, Виктор ловко залепляет рот Лёшки всё тем же скотчем.

Со скотчем это он здорово придумал. Виктор боялся, что, если Лёшка начнёт его упрашивать, он не выдержит. Нужно помнить, иначе свихнёшься: Лёшки нет, Лёху убил тот хмырь на «дефендере». А это так… Мясо.

Ходит Лёшка под себя – что, прикажете утку за ним выносить? – и в подвале вонища.

Впрочем, воняет здесь давно.

Напоив Лешку, Виктор ещё раз проверяет его ремни. Отставляет в сторону керосинку, достает из кармана светодиодный фонарик. Пальцами раздвигает Лёшке веки, осматривает склеры. Потом пальпирует лимфатические узлы. Конечно, ещё очень рано, но тут нужно успеть поймать момент. Иначе будет слишком поздно, и придётся всё начинать сначала.

Потом Виктор проверяет клетку с зомби. Чудовище уже почти не реагирует на человека, сидит в углу и вяло подёргивает лапкой. По всей видимости, скоро придётся добывать нового. Зомби подыхает не от голода – чёрт его знает, от чего подыхает. Может быть, от отсутствия света, может быть, от вонищи. Жалко, поимка зомби – то ещё приключение, и теперь вдвоём с Олегом им будет очень и очень тяжело. Эх, Лёха, Лёха…

Виктор вылезает из подвала и тушит фонарь. Долго моет руки, грохочет умывальником, потом идёт на кухню.

Генератор питает только холодильник. Так расходуется меньше всего горючки, и это разумно. Виктор достаёт из холодильника банку с чёрной жидкостью, наливает кровь в пластмассовый стакашек и с отвращением выпивает.

Это лекарство, напоминает он себе. Это всего лишь лекарство.

Сто граммов лекарства перорально. И так каждый день. Триста граммов крови в день, если считать на троих. На двоих, соответственно, меньше, но легче от этого становится ненамного.

Крови инфицированного, но ещё не заболевшего человека.

Каковым скоро станет Лёха.

«Не Лёха, Лёха уже умер», – ещё раз поправляет себя Виктор.

Теоретически, можно было есть и мясо. Но одно дело – сто граммов чёрной жидкости, совсем другое – человечинка. По крайней мере, Виктору так казалось. Бр-р-р, подумать противно. В своё время он разработал для себя целую философию и донёс ее, практически не расплескав, своим друзьям.

«Всё очень просто, – убеждённо говорил он. – Это как медицинская процедура. Если тебе во время операции вливают чужую кровь, ты ведь не становишься каннибалом? Тут – то же самое, только кровь вливается не через вену, а другим, более естественным путем. И не кровь это никакая – вакцина. А кто не согласен, может пойти и застрелиться. Потому что другого пути не превратиться в зомби нет».

Людоедом он себя не считает.

* * *

Когда Гарик вернулся и припарковал свой «дефендер» за воротами усадьбы, Андрей отложил полуразобранный «калаш», вытер руки промасленной тряпкой и вышел на крыльцо. Он достал сигареты, закурил и смотрел, как Гарик дезинфицирует прорезиненный костюм, аккуратно сбрасывая влажные полотенца в полиэтиленовый мешок с лямками. Вонь от химикалиев начинала потихоньку дотягиваться к крыльцу и заглушать аромат сигарет. Потом Гарик снял маску и начал стаскивать комбинезон, путаясь в рукавах и штанинах.

– Ну, – сказал Андрей. – Что скажешь?

Вернулся с лабаза Семён. Пулемёт он нёс небрежно, как игрушку, держа за цевьё.

– Привет, Гарик, – сказал Семён, широко улыбаясь. – Как жизнь молодая?

Он даже не запыхался, здоровяк. А ведь лабаз был на дереве, метрах в пяти над землей, туда-сюда скакать пришлось, как обезьяне. Да ещё и с пулемётом. Не мог на дереве оставить, что ли? Зачем таскать туда-сюда? Или это так… личное оружие на случай чего?

– Дверцу мне расхерачили, заднюю, – пожаловался Гарик. – Такие дела.

– Вот же тудыть, – восхитился Семён. – Зомби?

– Не зомби, – Гарик помолчал. – Людоеды.

– Да ну, врёшь, – сказал Андрей разочарованно. – Какие у нас людоеды? Давно уже всех людоедов поубивали…

– Натуральные, – сказал Гарик. – Натуральнее не бывает.

– Пошли в дом, – предложил Семён. – Что мы на улице-то…

Они вошли в хату. Пока Андрей возился у пульта, проверяя периметр безопасности, а Семён гремел своим пулемётом, пристраивая его в углу, Гарик нашёл на этажерке нужную папку и достал склейку. Развернул карту рядом с полуразобранным автоматом. Все трое склонились над столом.

– Здесь, – сказал Гарик, тыча пальцем. – Посёлок городского типа Даньково. Рядом с федеральной трассой. Здесь меня ожидали трое. Хорошо вооруженные, без средств индивидуальной защиты. Ждали, пока я разберусь с зомбятиной, и пытались захлопнуть мышеловку. Одного я стукнул машиной, двое открыли пальбу.

– Так это же совсем рядом, – сказал Андрей. – Ты уверен, что это людоеды?

– Абсолютно. – Гарик потёр лицо. – Во-первых, без противогазов и масок, во-вторых, их не чувствовали зомби…

– Так, может, они того… Инфицированные, – сказал Семён.

– Инфицированным было бы не до меня, – сказал Гарик. – Что, им машина понадобилась? Да и не похожи они на инфицированных – ряхи круглые, отъевшиеся, довольные. Хозяева жизни.

– Не бывает, – сказал Андрей. – Жили-не тужили, и вдруг так свезло… Не бывает.

Он встал, отошёл от стола и стал смотреть в окно.

– Бывает-не бывает, – сказал Гарик. – А действовать надо. У них же тут лёжка, непонятно только, старая или новая. Любовь с интересом. Они же всех нормальных людей в округе поубивают!

– Много их осталось, нормальных-то, – проворчал Андрей. Семён аккуратно свернул карту и начал собирать автомат. Когда он задумывался, нужно было чем-то занять руки.

– Сколько бы ни было, – ответил Гарик. – Все наши.

– Да и враньё это всё, про людоедов, – сказал наконец Семён и вставил магазин. – Байки. Михалыч трепался, а вы поверили. Идиоты.

– Здоровые, как быки, и без масок, – повторил Гарик.

Они помолчали.

– Ладно, – сказал Андрей. Было видно, что решение он принял. – Будем посмотреть. В конце концов это вопрос безопасности.

* * *

Лёшкина кровь стекает в пластиковый пакет. Пять пятисотграммовых пакетов и ещё один, наполовину заполненный. Два с половиной литра крови выходит легко, дальше сердце останавливается, и выдоить остатки становится сложней.

– Отмучился, – говорит Виктор. Голос его ровный, он пытается не пустить в себя эмоции. Олег ничего не говорит. Нечего тут говорить. Олег терпеть не может пустую болтовню, с детства.

Они складывают пакеты с кровью в сумку и идут наверх. В вольере еще слабо подёргивается полудохлый зомбяка. Гляди-ка, ещё несколько дней протянет. Если повезёт, можно использовать ещё раз. Вот уж нежданная радость.

В холодильнике верхняя полка опять заполнена. Это хорошо, значит, можно жить дальше.

Сто граммов крови в день. На двоих – двести.

Лёшкиной крови должно хватить почти на месяц.

Есть время, чтобы позаботиться о будущем.

* * *

Нет, братцы мои, выслеживать кого-то в нашем сумасшедшем мире – та ещё песня. Прежде всего, нет никакой гарантии, что в тот момент, когда ты, пыхтя клапаном противогаза и поминутно протирая запотевшие стёкла, кустуришься в густой акации, наблюдая за клиентом, с тылу к тебе не подкрадывается юный мёртвый друг. То есть фактически мёртвый, во-о-от с таким оскалом и во-о-от с такими граблями, волочащимися пока по земле. Поэтому в засаде сидеть приходится по двое. Один наблюдает за домом, где засела компашка людоедов, а другой – за спиной первого, не приключись чего. Есть ещё и третий, но он обеспечивает отход с прорывом, эвакуацию, так сказать. Этакая вот диспозиция.

Кустуримся мы уже неделю. Нужно же убедиться, что это натуральные людоеды со стойким иммунитетом, а не доживающие последние минуты инфицированные бедняги. «Кустуримся» – это Семён придумал. Производное от имени известного режиссёра. Хорошо звучит, веско. То, что клиентов двое, мы поняли через час наблюдений. Двое на ногах и в форме, я имею в виду, а так и третий должен где-то быть. Тот, кого я дверцей шваркнул. Отлёживается, поди. Можно было брать хоть сейчас, но опять же – а где уверенность, что это людоеды? Зачем омрачать добрым людям последние часы скорбного существования? Представляете – врываемся мы этак через окна-двери, готовые вязать супостатов, а супостаты перекидываются в зомбяк – это же какой конфуз может получиться! Засмеют ведь добрые люди, и правильно сделают. Мало покойничков по улицам шляется, засады на них устраивать. Тьфу.

Конечно, это я сейчас так, на понтах, после дела сделанного, а тогда всё было гораздо серьёзнее. Попробуй полезь в логово, живо схлопочешь пулю. Все мы тут супермены, до сих пор выжившие, Шварц на Брюсе сидит и Жан-Клодом погоняет. Так что нужно было всё хорошо учесть и всё хорошо просчитать, чем мы всё это время и занимались.

Сигналка у них была простенькая, периметр, рассчитанный на безмозглых зомбяк, Андрюха её вмиг раскусил и фактически нейтрализовал. Окна первого этажа закрыты ставнями, а на втором – открыты, и даже занавесок нет, впрочем, там ребятушки-людоедушки показывались нечасто. И по одному, так что пулей из снайперки бить – не резон, разве что в преддверии штурма. И то опять-таки нужно трижды подумать.

Мы и подумали.

Ещё нужно было хорошо прикинуть по поводу костюмов наших. С одной стороны, какая-никакая защита, а с другой стороны – с такой защитой можно легко словить пулю. И опять-таки, если правде в лицо смотреть, какая защита? Только психологическая.

Мы долго спорили по этому поводу и решили наконец: паримся в ОЗК до последнего, а перед штурмом снимаем их к собакам. Ватно-марлевой повязкой вполне можно обойтись. Как паллиатив.

– Я так считаю, – сказал Семён. – Лучше быть живым и здоровым, чем здоровым и мёртвым.

Мы не возражали.

Всю неделю людоедики наши, каннибалы доморощенные, просидели в хате. Может быть, раны зализывали, может быть, больного отхаживали – не бросили ведь они своего товарища, мы точно знали. А на шестой день началось у них нездоровое шевеление, по всему видать, на вылазку собрались. А это нам было только и нужно – ничего удобнее не придумать, как брать клиентов на выходе.

Всё прошло гладко, как по маслу. Первого клиента Семён приголубил в гараже, тихо, без пыли, без шуму, как опять-таки любил говаривать известный советский киногерой. А второго мы взяли с Андрюхой, взяли на крыльце, едва он шагнул за дверь. Связали аккуратненько и положили на землю, теперь можно было осмотреться и при желании даже напялить ОЗК с противогазом. Но мы этого делать не стали – потому что должен был быть ещё третий клиент, покалеченный, и мы, дураки, пошли его в дом искать.

Дураки – потому что ОЗК и противогазы нужно было надеть. Ибо такой вонищи, какую мы почувствовали с Андрюхой, откинув крышку погреба, в жизни никто не нюхал. Таиландский плод дуриан, скажу я вам, пахнет не в пример слаще и изысканней.

А когда в подвал мы всё-таки спустились, нам очень живо захотелось обратно, на свет божий, потолковать с этими двумя, связанными и ещё живыми. Я бы сказал – живыми временно и по недоразумению.

У них там целая комната была, заваленная трупами, засыпанными кое-как известью. И не зомбями какими – что, я нормальный человеческий труп от зомбяка не отличу?

Людоеды.

* * *

Семён приволок из сарая урода и бросил его на землю рядом с первым. Людоед что-то хрюкнул через кляп и попытался перевернуться на бок. Гарик разбежался и, как на футболе, с хрустом вломил ему ногой в живот. Людоед попытался подтянуть к животу ноги. Гарик ударил вторично – теперь в лицо.

– Тихо, тихо, – сказал Андрей. – Не убей. Рано еще.

Он подошёл к первому людоеду и, стараясь не испачкаться, перевернул его на спину. Развязал кляп. Распрямился.

– Я буду говорить, ты – отвечать, – сказал он.

Людоед пошамкал пересохшим ртом. Пришлось вторично нагибаться, дать ему попить из бутылки.

– Тебя как зовут?

– Олег.

– Как давно ты пьёшь кровь?

Людоед закашлялся и не ответил. Гарик выжидательно посмотрел на Андрея и ударил лежащего ногой. И ещё раз. И ещё.

– Ты будешь отвечать?

– Да…

– Как давно ты пьёшь кровь?

– С самого начала…

– Откуда ты узнал об этом?

– Люди говорили.

– Конкретнее.

– Не знаю. Не помню.

Удар ногой.

– Не помню я!..

Удар ногой.

– Был у нас один… Жил в соседнем подъезде, гаражный бокс через один от моего… То ли врач, то ли биолог. Он сказал. Хотел вакцину…

– Что с ним стало?

– Заразился.

– Как?

– Думал, что вакцина действует постоянно. Перестал пить кровь.

– Сколько человек вы убили?

– А вам-то что?

Удар ногой.

– Сколько человек ты убил?

– Не знаю, я их не считал.

– Хорошо, – сказал Андрей. – У меня всё. Держите его, парни. Он будет первым.

Андрей отошел и вскоре вернулся, держа в руках небольшой серебристый чемоданчик. Расстегнул никелированные застежки. Показал содержимое людоеду.

– Знаешь, что это? Знакомо?..

Не дожидаясь ответа, стал разворачивать прозрачный шланг, достал иглу. Достал одноразовые пакеты. Достал жгут. Семён нагнулся, высвобождая руку Олегу, стягивая её жгутом.

– Надеюсь, у тебя нет СПИДа и сифилиса.

– Думаю, ты должен знать, – сказал Андрей, всаживая иглу и наблюдая, как чёрная кровь заструилась по шлангу. – Зомби едят людей и переносят заразу. Есть люди, которые скрываются от зомби и пытаются оградить себя от заразы. Это мы. Есть люди, которые ловят нас, заражают и пьют нашу кровь. Это вы. В результате возникает иммунитет, но его нужно систематически поддерживать. Каждый день пить человеческую кровь. Так становятся людоедами… Нужно было сделать ещё один шажок, ещё одно небольшое умственное напряжение, и вы догнали бы главное, очень простую истину. Кровь человека, регулярно иммунизировавшегося, сама становится вакциной, теперь уже – настоящей. Это так же верно, как то, что ты лежишь передо мной. Немного, всего сто-сто пятьдесят граммов твоей крови – и у того, кто её выпьет, появится абсолютный иммунитет к зомби-вирусу… Три литра твоей крови спасут тридцать жизней. Еще тридцать жизней – кровь твоего приятеля… Что, страшно?

Они одержали победу. Конечно, то, что им предстояло сделать, было мерзко и отвратительно и нечувствительно размывало границы между ними и теми, что лежали сейчас на земле, но победа была одержана, победителей не судят, и можно немного расслабиться. И они расслабились. Расслабились совсем немного – ровно настолько, чтобы не услышать характерную шаркающую походку трёх десятков зомби, выруливших с шоссе к усадьбе. Был ещё шанс – кинуться в машину, был шанс запереться в доме, но они упустили его. Периметр безопасности был отключен, и сигнализация не сработала.

Начинания, вознёсшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия.

Хрум!

ka3a4ok

Лаба (Почти по Лукьяненко)

Дз-з-зинь…

– Алиса, это Саушкин. Привет, не отвлекаю?

– Отвлекаешь, ну да ладно. Чего тебе?

– У меня лаба по трансмутации. Философский камень. Фигня какая-то с ингредиентами, не понимаю.

– Ну и? Я-то тебе чем…

– Советом.

– Хорошо. Отдежуришь за меня в пятницу, с часу до шести, по рукам?

– Гм… В пятницу… Ладно, по рукам.

– В чём проблема?

– У меня философский камень в реторту не помещается…

– В смысле?

– Ну вот, в учебнике: в разогретую на живом огне стеклянную реторту объёмом двести миллилитров с десятью граммами Венеры необходимо добавить… так… и ещё пятьдесят граммов вездесущего духа жизни… и аква фортис… ага, вот: и пепел чёрной кошки!

– Подожди, я пока реторту сотворю…

(Слышатся постукивание, позвякивание, невнятная ругань и противное шипение.)

– Саушкин?

– Да, Алиса. Получилось?

– Не влазит. Эта долбаная кошка – не влазит!

– Вот и я о том же.

– Может быть, опечатка? А если взять реторту побольше?

– Не получается, я пробовал. Реакция не идет. Дерьмо какое-то получается, а не золото.

– Хм.

– Идеи есть?

– Нет.

– Жаль. В пятницу дежуришь сама.

– Костя!

– Нет ножек – нет мультиков. Привет.

Бряк.

Пи-пи-пи…

Дз-з-зинь.

– Антон?

– Костя?

– Антон, когда ты учился, у тебя был зачет по трансмутации?

– С какой целью интересуешься?

– Да мне завтра сдавать, а я лабораторку сделать не могу.

– А-а-а-а… Тогда ладно. А в чём проблема?

– Трансформация кубика меди в кубик золота.

– Классическая алхимия?

– Она, родимая. Споткнулся на пепле чёрной кошки.

– На чём?

– Пепел кошки. Чёрной. В реторту не влазит.

– А… Так у вас же алхимический ряд другой. Вы же живодеры. У нас всё больше на светлых стихиях построено – никаких кошек. Так что извини…

– Чёрт… Ладно, пойду экспериментировать…

– Пока.

Бряк.

Пи-пи-пи.

Дз-з-зинь.

– Костя? Это Донникова. Ну как, сделал лабу?

– Нет.

– Предложение о пятнице в силе?

– Если поможешь.

– Записывай или запоминай: кошка должна быть молодая, ни разу не рожавшая – вообще котёнок.

– И что?

– Пепла меньше. Должно влезть.

– Сейчас попробую.

Пи-пи-пи…

Дз-з-зинь!

– Донникова? Это Костя. Не влазит.

– Слушай, а ты пепел как получаешь?

– Как-как… Печь муфельная, 2,6 кВт, температура 1100 градусов.

– Воняет, поди?

– Не то слово.

– М-да.

– Есть ещё идеи?

– Нет.

Бряк.

Пи-пи-пи.

Дз-з-зинь!

– Это Городецкий.

– Да, Антон.

– Костя, ты классику читаешь?

– В смысле?

– Ну, Стругацких. Помнишь, как Витька с лещом возился?

– Ну?

– Дисперсия свойств. Возьми другую кошку.

– Спасибо, Антон. Я уже. Мне невинно убиенные кошки ночами сниться будут.

– Я всегда говорил, что ты порядочный человек, хотя и вампир. Хочешь курс интенсивной антивампирной реабилитации?

– Антон, ей-богу…

– Молчу-молчу.

Бряк.

Пи-пи-пи…

Дз-з-зинь!

– Костя, это Антон. Я о твоей задачке у Ольги поспрашивал. Всё-таки старая школа.

– Надеюсь, она не слышит…

– Так я же со всем уважением и без намёков! Так вот, она говорит, что кошка должна быть сиамской…

– Антон, у меня пепел в реторту не влезет! Хоть это будет сибирец, хоть сиамец – какая разница? А берёшь щепотку – не получается, доза мала!

– Хм.

Бряк.

Пи-пи-пи.

– Дз-з-зинь…

– Привет, вампиреныш.

– Ольга?

– Только из уважения к твоему другу… В чём проблема?

– Проблема соотнесения объёмов. Большой объём пепла не влазит в маленький объём реторты…

– А лабораторную работу у тебя кто принимает?

– Луллий.

– Раймунд? О как! Ладно, подожди…

Бряк.

Пи-пи-пи.

Дз-з-зинь!

– Саушкин?

– Мэтр Луллий?

– Откуда ты знаешь Светлую? Впрочем, это неважно. Во исполнение давно данного обещания… впрочем, это тебя не касается… готов проконсультировать.

– У меня пепел кошки не помещается…

– Чёрной?

– Чёрной.

– В реторту?

– В реторту.

– На последнем этапе возгонки?

– Да.

– Подожди.

(Слышны кряхтение, матерок заклинания, стук-бряк.)

– М-да, действительно. Не помещается. Совсем старик стал, всё забываю. Перезвоню.

Бряк.

Пи-пи-пи.

Дз-з-зинь!

– Саушкин?

– Это кто?

– Ты что, мой голос не узнал?

– Завулон?

– Обоев рулон! Что у тебя там с кошкой?

– Откуда вы…

– Мне твой долбаный Луллий только что заявление об увольнении подал. По собственному желанию. Говорит, впал в маразм, простенькое превращение совершить не может. Что там у тебя?

– Кошка…

– Не влазит?

– Не влазит.

– Ладно, позвоню Гэсеру. Пусть у ночников голова болит.

Бряк.

Пи-пи-пи.

Дз-з-зинь!

– Константин Саушкин?

– С кем имею честь?

– Это Великий Инквизитор. Ваши действия, Константин Саушкин, привели к системному кризису баланса сил. Дозоры Москвы потеряли несколько заслуженных работников. Четыре сотрудника Ночного Дозора не смогли решить поставленную вами задачу и ушли на пенсию. Три сотрудника Дневного Дозора по этой же причине развоплотились. Из-за того, что утеряны цепочки, мы не можем выяснить суть задачи. Изложите.

– Методами классической алхимии необходимо провести трансформацию кубика меди в кубик золота. Не могу решить: в заданный объем реторты не входит необходимый объём пепла чёрной кошки.

– Ясно.

Бряк.

Пи-пи-пи.

Дз-з-зинь!

– Костя?

– Да, Антон.

– Костя, ты дебил.

– Хм.

– И я дебил. И алхимик твой – тоже дебил. И шеф твой дебил. И эта девица… как её… тоже дебилка.

– Ближе к делу.

– Вот скажи мне, Костя, как ты себе представляешь сжигание кошки в Средневековье?

– Нормально представляю. У них там у всех печи были, камины…

– И вытяжные шкафы… И кошек чёрных тоже было немерено…. Мы достучались до Бернардо, Добряка из Тревизо. Подняли мужика со смертного ложа, еле упросили проконсультировать… Сам Гэсер просил…

– Ну и?

– Что и? Шерсть! Шерсть нужно было жечь! Шариковы недоделанные…

Бряк.

Пи-пи-пи.

ka3a4ok

Год дракона

Настя всегда была слегка повёрнута на драконах. Её рабочий стол был завален плюшевыми крылатыми уродцами, дракончики давно поселились за лобовым стеклом жёлтенького «матизки», а стена за монитором был заляпана глянцевыми репродукциями дрянных картинок. Ну, вы знаете: масса крылатых рептилий, поблёскивающих зеленью чешуи, дымчатые замки, мускулистые герои и полуобнажённые красотки с мечами. Саня, помнится, на одном из корпоративов, – кажется, встречали Новый год или провожали старый, – уже будучи изрядно вполсвиста, занялся толкованием Настиного увлечения в рамках учения Фрейда.

– Дракон – это воплощение фал-л-лоса, – говорил он, вращая пальцем перед носом слушателей, большей частью воображаемых. – Зелёного крылатого фал-л-лоса. Всё это – бегство от действительности. Эс…капизм. Собирая дракончиков, ты занимаешься суб… лимацией…

Так как все познания Сани в области психоанализа сводились к вышеозвученному тезису, эффекта его речь не возымела. Он даже не огреб от Насти как следует: на дураков не обижаются, а уж на пьяных дураков и подавно. Впрочем, прозвище «Крылатый Фаллос» ненадолго закрепилось за оратором.

Настина коллекция росла. Отправляясь в отпуск или командировку, в преддверии 8 Марта или иного подобного социально значимого праздника, мы всегда знали, что нужно искать, везти, дарить Насте.

Самого большого – ростом почти с саму Настю – дракона мы подарили ей на день рождения. Самого маленького, искусно вырезанного то ли из кости, то ли из дерева, привез Дениска откуда-то из Азии. У Настёны были пластмассовые, резиновые, деревянные и глиняные экземпляры, были свечи в виде драконов, шариковые ручки с драконьими навершиями, а брелоки с растопырившими крылья чудовищами исчислялись, наверное, сотнями. Она развешивала эти брелоки замысловатыми пучками по всему офису.

Настя жила в однокомнатной хрущовке со своей бабкой. Квартира была бабкина, отношения у них были не очень – такое заключение мы сделали на основании некоторых косвенных признаков. Всё её крылато-чешуйчатое богатство обитало в офисе. Ну, разве что за исключением той малой части, что разместилась в машине. Настя была человеком не вредным, поэтому никто не сопротивлялся резиново-плюшевому засилью. Даже гигантский дракон без особых проблем прижился в старом сломанном кресле, между шкафом с подшивками и общественным принтером.

Поэтому, когда в офисе появился Дракоша, мы знали, кому его сдать на поруки.

Дракошу принёс Денис. Принёс в большой плетёной корзине, из тех, с которыми ходят по грибы. Было это в феврале, в тот самый гадкий период, когда зима, пытаясь вырваться из окружения, бросает в ход свои последние резервы. Город оказался завален снегом, снегоуборщики не справлялись, машины стояли в километровых пробках. Мы постоянно опаздывали на работу, а начальство в лице Нашего Непосредственного Шефа (подпольная кличка Ваша Непосредственность) смотрело на это сквозь пальцы. Что поделать, раз такое буйство стихий.

Так вот, Дениска ввалился в контору уже ближе к одиннадцати, весь в снегу, лучезарно сияя всеми своими двадцатью тремя зубами. (Дениска в раннем юношестве подавал надежды на ледовой арене, чуть было не стал виртуозом конька и шайбы. Выкладывался весь, но родители, наблюдая за стремительным прореживанием улыбки, забрали его из секции. Протезирование зубов в ту пору у нас в стране было крайне не развито. А теперь, по словам Дениски, у него просто не хватает времени; да и хрен с ним, привык. Семейной жизни не мешает. В нашем дружном коллективе за Дениской закрепилось прозвище Дядюшка Ау.) Корзину он нёс перед собой, как несут праздничный пирог. Дениска гордо прошествовал по офису, оставляя за собой мокрые следы, орошая всё окрест быстро тающими комочками, и водрузил корзину на мой стол, небрежно сдвинув в сторону свежие распечатки.

– Вот, – сказал Денис. – Любуйтесь.

Из корзины появилась мультяшная голова на длинной чешуйчатой шее, обвела оторопевших нас слегка маслянистым взором.

– Какое чудо, – охнула Настя.

Голова заявила неожиданным баском:

– Можно звать просто Дракошей.

Конечно же, Дракоша не был разумным. О каком разуме может идти речь, если мозг чуть больше грецкого ореха? Просто гипертрофированная способность к звукоподражанию. Как у попугая, только круче. Дракоша запоминал целые предложения, при этом копировал интонацию и тембр голоса. Та, первая фраза, несомненно, принадлежала предыдущему хозяину. Кто он был – мы так и не узнали: Дениска уверял, что купил Дракошу у какой-то затрапезной бабульки. Купил на автобусной остановке, за полтинник, вместе с корзинкой.

– Она бы и так отдала, – горячился Дениска, – да я не взял. Обязательно нужно платить, хоть рубль, хоть копеечку – иначе не приживётся.

– А зачем ты его сюда притаранил? – спросил грубый Саня.

– Ну не домой же его нести, – развёл руками Дениска.

На это никто не нашёлся что-нибудь ответить. Только Настя посмотрела на Дениску с благодарностью. Я даже почувствовал что-то вроде лёгкого приступа ревности.

Мультяшный вид Дракоши нас изрядно выручал: никто из посетителей – на фоне Настиного великолепия – просто не обращал на него внимания. Подумаешь, ещё одна игрушка. Мало ли какие игрушки создаются в наш век продвинутых технологий. На радость детям, на страх родителям. Не знаю, рассчитывал ли на такой эффект Дениска, когда тащил Дракошу в офис, или всё вышло спонтанно. Скорее второе – Дениска у нас в принципе не способен выстраивать длинные логические ряды. Простые ответы серого вещества на внешние раздражители. Увидел Дракошу – загорелся – купил – принёс. На, Настя, нянчись.

Настя и нянчилась. Естественно, никто толком не знал, как ухаживать за дракончиком и чем его кормить. Существо, вопреки ожиданиям, отказалось от молока и мяса, зато с аппетитом хрумкало морковку и яблоки, нарезанные в тонкую соломку. Воды Дракоша боялся, и Настя, после нескольких попыток искупать Дракошу в специально принесённом корытце, стала ограничиваться протиркой чешуи влажными салфетками.

Спал Дракоша в платяном шкафу, совершенно как спят летучие мыши: ухватив перекладину лапками и спрятав голову под чешуйчатые крылья. Ходил, пардон, в кошачий лоток, и это достижение было на совести предыдущих владельцев.

В субботу и воскресенье Настя пёрлась через город в офис, чтобы покормить Дракошу. По такому случаю ей был торжественно вручен персональный ключ, а охранникам что-то наврали, я уже и не помню что. Мол, обязательное каждодневное присутствие. Написание отчётов. Сверка нетто с брутто. Ненормированный рабочий день. Охранники Настю жалели.

Мы тоже Настю жалели, но не очень. Потому как выглядела она вполне довольной жизнью, её эти поездки не напрягали. По крайней мере, нам так казалось.

Прошла зима, пришла весна. Дракоша ничуть не подрос: то ли уже достиг своих максимальных размеров, то ли рост у этих созданий был медленным. Это тоже устраивало всех – не хватало нам только крылатого чудища ростом с корову. Или трамвай, что еще веселей.

Дракоша вёл себя почти смирно и трудовому процессу не мешал. Сидел у себя в корзинке и время от времени выдавал какую-нибудь фразу голосом одного из присутствующих. Иногда это получалось весьма забавно, иногда заставляло вздрагивать. Лексика Дракоши была много богаче, чем у знаменитого шимпанзе, владеющего тремя сотнями слов.

С Дракошей можно было играть – совсем как с котёнком или глупым щенком. В запале он мог хватануть зубами за руку, но не больно, слегонца. И ещё он любил, когда его щекочут под мышками – в ложбинках, имевшихся у основания крыльев.

Лето пролетело незаметно. Помню пару выездов на шашлыки всем кагалом. Дракошу тоже брали с собой, Настя придумала ему длинную шлейку по образцу кошачьих. Помню духоту офиса в середине июля: клиент внезапно попёр косяком, и внезапно же сдох кондиционер. Компьютеры плавились от невыносимой жары, и мы плавились тоже; один Дракоша был доволен жизнью. Он полюбил сидеть на раскрытом подоконнике, свесив хвост на улицу. А потом внезапно наступила осень.

Была середина сентября, и был понедельник. Закончилась планерка, Наш Непосредственный Шеф завернул нуждающимся пару дежурных лещей, потом сломался кулер, потом Саня обрушил сервер (хорошо не на пол), потом, когда починили кулер, выяснилось, что кофе закончился, и долго решали, кому бежать в магазин на сей раз; а потом появился Первый Странный Посетитель.

Я не помню, по какому делу он пришёл. По-моему, его вообще занесло в нашу контору случайно. Или нет, он просто не успел сказать, зачем явился. Точно: он вошел в офис, спросил Сергея Витальевича (так в миру кличут Нашего Непосредственного), увидел Дракошу и остолбенел.

– Это что?.. – спросил он внезапно севшим голосом, показывая пальцем на Дракошу. – Почему оно такое?..

Я был недалеко и видел, что лицо посетителя позеленело.

– Это игрушка, – пояснил Саня. – Не обращайте внимания.

– Игрушка? – изумился посетитель. – Вот это – игрушка? Ни хера себе игрушка. И вам не противно?

Мы переглянулись.

– Симпатичный дракошка, – сказала Настя. – У нас тут их много.

Посетитель обалдело глянул на Настю.

Дракоша, видимо, поняв, что речь идёт о нём, потешно покивал своей мультяшной головой и повторил Настиным голоском:

– Симпатичный дракошка!

Посетитель попятился, попятился и юркнул в дверь.

Мы опять переглянулись. Денис снял с вешалки куртку.

– Пойду покурю, – сказал он. – Подышу свежим воздухом.

В то утро он соображал удивительно быстро.

Второй Странный Посетитель появился через две недели. Собственно, это был Игнат из техподдержки, пришёл перенастраивать сетку. Раньше он работал с нами, еще в старом здании, пока мы не переехали в другой офис.

– Привет, ребята, – сказал Игнат. – Как жизнь молодая?

Он бухнул на пол сумку с инструментом и стал раздеваться. А потом увидел Дракошу.

– Это что за херня? – спросил Игнат оторопело.

– Это Дракоша, – обиделась Настя.

– Дракоша? Почему Дракоша? – удивился Игнат. – Мерзость какая.

– Сам ты мерзость, – обиделась Настя, подняла Дракошку с пола (он неспешно и смешно ковылял в сторону Игната) и прижала к груди.

– Ну, Настена, ты – панк, – сказал Игнат. Видно было, что он уже пришёл в себя. – Мужики, у вас пиво есть? Или лучше водки.

Так мы выяснили, что некоторые видят Дракошку по-другому. Игнат, наматывая на вилку кусок маринованной селёдки и размахивая рюмкой, описал:

– Оно у вас такое… Коричневое и аморфное. Как вторичный продукт. И белые зубки торчат, или это не зубки? Короче, бня какая-то острая с одного боку, и эта бня шевелится… Бр-р-р… А посередине спины – это спина? – один большой глаз, покрытый зелёной слизью.

Денис подливал в рюмки, а Настя хлопала ресницами, не веря.

Мы просидели до позднего вечера, и Денис два раза бегал за добавкой. Дракоша сидел на моём мониторе и умилительно подёргивал крылышками.

– Вообще, клёво, – резюмировал Игнат, пытаясь попасть рукой в рукав куртки. – Вы молодцы! Я ведь чуть было не блеванул, когда все это увидел. Настёна – респект и уважуха! – как ты её к титькам прижала, я думал – кранты. А ты ничего, даже не побледнела. Сила! Жаль я женат, а то увёл бы тебя у Серого… Серый, – он ткнул меня в бок, – цени Настюху. А то уведу.

Симпатичный парень Игнат. Мы его искренне любили.

До конца света, напророченного древними майя, оставалось чуть больше двух месяцев. Тридцатого октября Греция объявила о дефолте. Первого ноября евро уже не существовало. Пятнадцатого ноября доллар взлетел на недосягаемую высоту, и с прилавков исчезли продукты. По улицам после шести вечера стало опасно ходить, а охранников стало не на что содержать. Но, оказывается, огнестрельное оружие у нас достать не так уж и сложно – причём вполне легально. Или почти легально. Гладкоствол, конечно, и по кабинетам побегать пришлось, и на лапу дать, зато в конторе собрался приличный арсенал: сайга, два вепря, эр-восьмой блейзер, два йохансеновских карабина. Под всё это добро пришлось оборудовать внушительный сейф.

– Надеюсь, это не пригодится, – сказал Наш Непосредственный Шеф, с удовлетворением поглядывая на заполнившуюся стойку.

Мы тоже на это надеялись. Но бережёного бог бережёт.

Заказов у нас практически не было, мы днями просиживали, гоняя пасьянсы на мониторах и слушая новости, которые напоминали теперь сводки с мест боевых действий. В Питере и Москве введён комендантский час. В Берлине во время массовых манифестаций погибло семь человек. Лондон оказался отрезанным от поставок топлива с континента – пришлось расконсервировать угольные шахты.

Единственное, что нас тогда держало, не позволяя сорваться с катушек, это Дракоша. Дракоша успокаивал, Дракоша наполнял наши сердца теплом. Мой роман с Настёной закрутился с новой силой. Дракоша был нашим ангелом-хранителем, в выходные у нас с Настёной всегда были повод и место для встречи. Впрочем, вскоре и Саня, и Денис, и даже Наша Непосредственность стали приходить в офис по воскресеньям. Дома в ту осень было как-то неуютно.

В конце ноября Дениска развёлся.

– Ну ее, дуру, – объяснил он нам, затягиваясь сигаретой. – Пожили и хватит.

Больше из него ничего вытрясти не удалось. Денис притащил откуда-то ящик дешёвой водки, спрятал его под своим столом, и трезвым мы его больше не видели. Наш Непосредственный Шеф тоже стал попивать, и это было совсем дурным знаком – деньги кончались у всех. Работы не было.

В городе стали экономить электричество. Теперь его отключали каждый день после шести вечера. Вода из кранов бежала два часа в сутки – и только холодная. Батареи едва грели. Шеф на последних литрах бензина привёз с дачи буржуйку. Топили её прошлогодними отчётами. Сноровистый Саня вырезал отверстие под дымоход прямо в стеклопакете. Начались настоящие холода. И только от Дракошки продолжало исходить тепло.

В декабре начались погромы.

Мы видели из окна, как толпа громила продуктовый магазинчик на той стороне улицы. Мы видели, как молодой парень с окровавленной головой, протянув вперёд руку, вышел из пустоглазого проёма дверей, сделал несколько босых шагов по снегу и упал. Мы видели, как трое мужиков выбежали следом и стали охаживать его, лежащего, ногами, смачно хакая. Всё это мы видели, сжимая в руках оружие. Помочь парню мы не могли. Нам было страшно. И, наверное, страшно было Дракоше, хотя он и не подавал вида. По улице тянуло дымом, где-то пылал пожар и, должно быть, не один.

А потом пришли за нами.

Боя никакого не было – зря мы хорохорились. Огнестрельное оружие – ничто, если ты не профессионал. Я не знаю, сколько раз мы успели выстрелить. Раздался хлопок, и дверь наша улетела в сторону. За ней оказались какие-то люди, затянутые в чёрное, в касках и со стеклянными щитами. Шеф вскинул сайгу, но был отброшен встречным выстрелом. Саня дергал затвором. Я медленно поднимал свой карабин, уже понимая, что сейчас произойдёт. Настя развернулась, пытаясь прикрыть Дракошку, и тут же дёрнулась, теряя равновесие. Резиновая пуля попала ей в висок, сломала тонкую кость, голова дёрнулась, выворачивая шейные позвонки. Наверное, это был случайный выстрел – конечно же, нас пытались взять живыми. Просто Насте очень не повезло. На этот раз – по-настоящему. Я закричал и нажал на спусковой крючок. И тут же что-то большое и горячее ударило меня в живот. Последнее, что я увидел, – лежащего на боку мультяшного Дракошу, забрызганного Настиной кровью.

У меня светлая и просторная палата. Кровать – какое-то хитрое медицинское ложе, помаргивающее лампочками: я такие кровати видел только в сериале про доктора Хауса. Слева от меня – стойка с приборами, справа – одинокий табурет. Он предназначен для одного посетителя. Для моего следователя.

Сейчас конец декабря, сограждане дружно отметили конец света. Потом в программе – Рождество, Новый год, конец света по старому стилю и Старый Новый год. Доллар стоит что-то около тридцатника, а евро – сорок рублей с хвостиком. Греция худо-бедно справляется с долгами. Про погромы никто не слыхал. Настю, наверное, уже похоронили.

Следователь утверждает, что Он нами манипулировал. Говорит, полгода вводил в хитрый транс, а вторую половину – дёргал за ниточки: обеспечивал себе охрану, нагнетал психоз. Заставил обзавестись оружием, заставил каждодневно возле него дежурить. Первого Странного Посетителя убил Денис, кто убил Игната – до сих пор выяснить не удалось. Может быть, Настя. Может быть, Денис. Может быть, Саня. Или Наш Непосредственный Шеф. Может быть, я.

Но это вряд ли. Я бы помнил. Я ведь всё помню – пусть как в тумане, но всё. Помню Настин взгляд. Как она смотрела на Дракошу – милого мультяшного зверька. Раньше так она смотрела только на меня.

Следователь приходит ежедневно. Он многое мне рассказал, в надежде, что я тоже не буду молчать. Так я узнал, что Дракош было много: только по России не менее полусотни. Следователь сказал, что готовилось вторжение.

Ментальные паразиты. Пришельцы из космоса или иного измерения, из прошлого или из будущего. Результат спонтанных мутаций. Наверное, они были неразумны – в противном случае Земля уже была бы захвачена. Любовь и страх – вот всё, на чём они играли и каждый раз прокалывались в этой игре. Наверное, потому, что играли на чужом поле.

Но это всё неправда. Если бы всё было так, значит, Настя погибла зря. Если бы это было так, значит, мы простые бурдюки с аминокислотами. Значит, любви не существует, раз её так легко подделать.

Тогда, в день штурма, Настя подставилась под пулю не потому, что повиновалась приказу. Она должна была защитить слабого, и она защищала его – ценой своей жизни. Она любила Дракошу, любила по-настоящему, светлой любовью, доступной только женщине.

В ее руках было семя, и она дала ему прорасти.

То, что досталось нападавшим – в нашем ли офисе или в других местах, – всего лишь органические шкурки, куски никому не нужного шлака. Дракошки ушли, поселившись глубоко в наших душах.

Настанет день, может быть, завтра, может, через десять лет, когда нас выпустят на свободу, а с нами – и веселых пушистых существ, нёсших тепло.

И тогда мы научим весь мир любить.

Белая медведица

Подвешенные в темноте

Мишель де Нострадам, больше известный в Провансе под именем Нострадамус, – астролог, врач и алхимик, кряхтя выпрямился в неудобном деревянном кресле, растирая опухшие покрасневшие запястья.

Дьявол бы побрал эту подагру! Травяные отвары из конского каштана, мать-и-мачехи и крапивы, которые он ежедневно готовил себе, почти перестали помогать. Да и то сказать, он ведь уже старик. Почти все, с кем Мишель начинал врачебную практику, умерли, не дожив и до сорока пяти. А он, самый старший из них, разменял уже шестой десяток.

Руки сегодня ломило больше обычного. Руки чуяли беду вернее, чем разум и сердце.

– Что-то случится сегодня… Что-то случится, – пульсировала в горячих запястьях тягучая боль.

Утро для летнего месяца Juignet* выдалось на редкость прохладным. Суконный домашний камзол, изрядно потёртый, но уютный, не согревал. Ступни в штопаных-перештопаных шёлковых чулках были холодны как лед. Надо приказать слугe принести бутыль с горячей водой. И шерстяной плед.

Предчувствие беды не проходило. Оседало в душе серой плесенью.

В кабинете запахло дымом. Беззубая кухарка Бригитта разожгла на кухне очаг, чтобы согреть хозяину красное вино со специями – имбирем, корицей и мускатным орехом.

За плотно закрытыми ставнями прогрохоталa по булыжной мостовой повозка. Зеленщика или молочника. Визгливо закричала женщина, видимо, обрызганная вонючей грязью из-под колеса. Протопала под окном сменившаяся ночная стража. В комнату ворвалось приглушенное блеянье – по соседней улице гнали на рынок стадо овец.

Скоро проснётся жена и начнёт свою хозяйственную суету. Служанка возьмётся вытряхивать перины, Бригитта отправится на рынок, нянька прочтёт с детьми молитвы, оденет их, напоит молоком.

Больше ему сегодня ничего не привидится. Можно идти отдыхать.

– Отдохнешь! Уж как ты отдохнешь! – шумело в ушах.

Химеры посещали Мишеля только в абсолютной пустоте, свободной от света, звуков и запахов. Только в этом случае сознание его могло преодолеть время и пространство, открывая череду видений. Иногда страшных, иногда странных и – очень часто – непонятных разуму.

Толстые ароматические свечи в серебряных подсвечниках, медный плоский таз с водой из источника святой Терезы, человеческий череп на конторке – это все для услады глаз знатных посетителей, привлечённых его славой астролога и предсказателя. Известность пришла к Мишелю недавно, после опубликования первой книги катрeн**, и, видит бог, он её не ждал и не желал. Тем более что тогда им заинтересовалась Инквизиция. И только покровительство Екатерины Медичи спасло его от неприятностей.

Раньше Мишель пытался объяснить себе, зачем раз за разом он запирается на ночь в кабинете и занимается таким бессмысленным и тягостным делом, как попытка разглядеть то, что завешено для других непроницаемым пологом. Тщеславие? Гордыня? Любопытство? Ослиное упрямство?

Его жена чистосердечно предполагала последнее.

– Зачем тебе все это надо! – выговаривала она Мишелю, пока служанка расчесывала на ночь её поредевшие волосы. – Ты пожалован пожизненной пенсией за борьбу с чумой. Я принесла в дом приличное состояние. Деньги надёжно вложены в ценные бумаги. Если тебе нечего делать – вернись к врачебной практике!

Не то чтобы он сильно прислушивался к советам жены, но Мишель не раз пытался приостановить сие глупое занятие. Но все время заставал себя после полуночи спешащим с чадящей свечой к своему неудобному креслу.

К Мишелю приходило много народа, молодого и не очень – проситься в ученики. Он заставлял их смотреть в таз с водой из святого источника и рассказывать, что они видят. Часть просителей, морща плоские лбы, безуспешно пытались разглядеть хоть что-нибудь на поверхности воды. Часть тут же бойко начинали рассказывать о землетрясениях, морах и наводнениях, поднимающихся к ним со дна посудины. И тех и других Нострадамус велел гнать со двора.

Однажды к нему пришёл юноша, судя по одежде и манерам – из одного из бедных кварталов города. Носатый, смуглый, узколицый. С сиреневыми кругами под глазами. Похожий на растрёпанного грача подмастерье или ремесленник в порванных башмаках. На таз с водой он даже не потрудился взглянуть и заявил, что видения рождаются лишь в голове. Мишель растерялся. Он никак не ожидал встретить среди приходящего сброда себе подобного. Астролог усадил мальчика на скамейку и устроил ему допрос. Мальчишка отвечал односложно, размахивал руками, с трудом подбирая нужные слова.

Зовут его Жак. Ему шестнадцать лет. Или около того. Родители умерли. Он – подмастерье у башмачника. Нет. Ночью он спит. Устаёт за день – и спит. Видения приходят к нему днём, тогда он просто застывает на месте с остекленевшими глазами. Так люди говорят. Теперь все соседи на него косятся, потому-что он всё про них знает. Знает, что у жены булочника Катерины осенью родится девочка, но долго не проживёт, умрет к Рождеству. А жестянщик Люк скоро сломает ногу. И придётся ему передать дело брату. Продавца рыбы Сержа зарежут в пьяной драке. И дурочка Манон зря думает, что сын молочника Пьер возьмёт её в жены. Красавец Пьер найдёт себе невесту в состоятельной части города. А Манон отдадут за вдового хромого каменщика с соседней улицы.

Хозяин Жака не любит. И кричит, чтобы он перестал видеть чертовщину или убирался ко всем чертям. А как он может перестать? От него же ничего не зависит. Пусть бы доктор взял его в ученики. Жак отработает. Он сильный и многое умеет. Жак хочет, как мессир, видеть далеко вперёд.

– Я знаю, когда вы умрете, мессир, – привёл мальчишка последний довод.

– Тоже мне, бином… Ньютона, – ответил ему Мишель. И расссмеялся.

– Ну и, как ты думаешь, чему я буду тебя учить? – продолжил он. – Расскажу, как сидеть в кресле? Как глаза зажмуривать? Ты или начнёшь видеть далёкие химеры, или не начнёшь. А будешь много болтать – не начнёшь точно. Инквизиция до тебя раньше доберётся. Но вот теперь задача – что мне с тобой делать?

Мишелю не очень хотелось возиться с мальчишкой. Но интересно было посмотреть, что из него в конце концов выйдет.

Жак расстроенно вздохнул и громко, со всхлипом втянул голодную слюну – Бригитта варила похлёбку для слуг. По дому плыл запах распаренного пшена с луком и салом.

Мишель отправил Жака на кухню, где тот получил миску похлебки и тут же её проглотил под неодобрительное бурчание служанки, что кормить тут всяких никаких запасов не хватит.

Пока мальчик ел, в голове у астролога сложился замечательный план.

– Вот тебе письмо к аббату монастыря Фонтевро, – сказал Мишель, протягивая вернувшемуся мальчишке аккуратно сложенный лист бумаги, скреплённый сургучом. – Он мой должник и поэтому не откажет просьбе принять тебя. По утрам ты будешь работать, а потом отец Госсе будет учить тебя чтению и письму. И у тебя останется время смотреть в будущее, по ночам или при свете дня – как получится. А через полнолуние ты будешь приезжать ко мне и докладывать о своих успехах.

Мальчишка тщательно вытер руки о холщовые потрёпанные штаны и осторожно взял письмо в руки.

– А у вас я точно не могу остаться? – на всякий случай спросил он.

– Не можешь, – твёрдо ответил Мишель. – У меня достаточно слуг. И потом, кто здесь будет учить тебя грамоте?

Астролог тряхнул головой, отгоняя от себя воспоминания. На душе было грязно, слякотно и мутно, как в осенней луже. За что Господь посылает ему такие испытания? Чем он его прогневил?

Нет, так просто невозможно. Надо попытаться отвлечься.

Мишель стал вспоминать видения этой ночи. Их было три. Они нелегко дались ему. Ломило затылок. Кружилась голова. Так бывало, когда сознание его пыталось пробиться в слишком далёкое будущее, болезненно будоража ум и сердце.

Иногда Мишеля тревожило, что когда-нибудь он заглянет в совсем уж необозримую даль и увидит там такое, что сердце его не выдержит. Он старательно гнал от себя эти мысли.

Слава Создателю – ни разу не пришлось ему увидеть, как мир, то ли стоящий на трёх китах, то ли вращающийся вокруг Солнца, как заявит через сто лет один сумасшедший ученый, рассыпается в прах. И он надеялся, что так и будет дальше.

Астролог, медленно водя искривлённым пальцем по строкам на желтоватой плотной, в древесных прожилках бумаге, прочитал первый сегодняшный катрeн, написанный летящим неразборчивым почерком. Днём он перепишет его набело дорогими чернилами из орешков дуба с камедью, которые готовит ему местный аптекарь.

Чёрный лицом и опасный душою,

Царь воспарит над заморской страною.

Спешит остаться в дураках

Колосс на глиняных ногах.

Чёрный лицом – не иначе как мавр. Мишель встречал таких всего несколько раз. Но – запомнил. Они были хмурые, непохожие. Другие. Так же выламывающиеся из постоянства и благообразия, как и его химеры.

Про судьбы же стран он мог сказать много больше. И как читавший в свое время Плутарха и Тацита, и как сумевший заглянуть в будущее.

Мавры или нет: империи приходят и империи всегда уходят. Вот и ещё одна страна, которой, возможно, ещё нет на карте, всплывает в океане истории прогнившим брюхом кверху. Придавив при этом тех, кто совершенно безнадёжно будет пытаться её спасти.

Жак приходил к астрологу раз в месяц. Мальчик раздался в плечах, на щеках появился румянец. Мишель допускал его в кабинет. Юноша не переставал восторгаться резным деревянным креслом, ароматическими свечами, черепом на конторке. Видения по-прежнему заставали его днём, часто в самое неподходящее время. Занятия с аббатом шли туго. Жак с трудом выучился читать. С письмом было совсем плохо. Перо выскальзывало из заскорузлых пальцев, царапало бумагу, оставляло кляксы. Выводить буквы было отчаянно трудно.

– Да что там писать-то, – расстроенно отмахивался мальчишка. – Когда отелится очередная корова? Или пойдёт ли дождик в день полнолуния? Вот когда я увижу что-либо стоящее – враз научусь писать!

Мишель сердито хмурил брови и улыбался. Маленький грач начинал ему нравиться…

Мысли всё время возвращались к проклятому мальчишке! Мишель снова попытался думать о чём-нибудь другом.

Следующий катрен предвещал пожар и связанные с ним бедствия в далёкой северной земле. Странным был этот пожар. Он не ушел далеко, но почему-то захватил полмира.

Пожар пустынного дворца —

Начало страшного конца.

И пепел злой звезды Полынь

Покроет множество святынь.

Мишеля давно не удивляло, что страшные видения приходили к нему чаще всех остальных. Мир жесток. Мир несправедлив. Но именно таким его создал Творец, и люди, возможно, недостойны другого.

Подвешенный в безвременье червяком на крючке, не способный отвернуться или закрыть руками лицо – сколько же он всего успел повидать!

Он видел огромных рыб с чревом, набитым людьми, опускающихся на дно.

Он видел змей, раздутых человеческим мясом, исчезающих в круглых отверстиях в горах, ведущих, наверное, в саму преисподнюю.

Он видел стальных быстрых птиц с погонщиками, полулюдьми-полуобезьянами***, сидевшими у птиц в единственном глазу.

Мишель вспомнил свою вчерашнюю химеру. Отвратительную и одновременно притягивающую своим уродством: чудовище в металлической чешуе, плывущее в мёртвом океане звезд. Чудовище только что породило Голема. Перекрученная металлическая пуповина еще тянулась между ними. Голем был пугающе похож на человека. Голем бессмысленно, как младенец, размахивал непомерно раздутыми руками и ногами. Казалось, ещё немного, и он начнёт пускать пузыри головой без лица.

Однажды Жак прибежал к Мишелю в неурочное время. Цирюльник только что закончил подравнивать и расчесывать ухоженную седую бороду предсказателя.

Мальчик едва дождался, пока aстролог освободится. Он был так взбудоражен, что даже отказался от предложенной Бригиттой похлебки.

– Я увидел! – повторял он громким восторженным шепотом. – Нет, ну правда же, я увидел! Огромный город с домами выше соборов! В нём было так же светло ночью, как и днём! А на гладких стенах ярко горели буквы! И бежали по широким улицам огромные жуки, больше человеческого роста!

Мальчишка был так счастлив, что Мишелю тоже стало радостно.

– Теперь надо написать катрен, – добавил он наставительно, наматывая кончик бороды на палец.

Жак сразу сник. И стал путанно объяснять, что он не умеет так складно писать, как великий предсказатель. И вообще ещё писать не умеет, честно говоря…

Катрен они сочиняли вместе. Мишель писал, а мальчик громко дышал ему в ухо.

В городе, где дома

Держат небо на крышах,

В ночь отступила тьма

От разноцветных вспышек.

– Поместите это в вашу следующую книгу, – попросил Жак. – Будет так здорово! Я увидел, а вы об этом написали!

– Я подумаю, – ответил Мишель.

Как недавно всё ещё было хорошо. Но где-то на горизонте, никому не видимые, уже собирались грозовые тучи.

В дверь заскреблась своими жёлтыми слоящимися ногтями Бригитта. Мишель отпер дверь. Принял от кухарки серебряный поднос с белой фаянсовой чашкой. Чашка приятно согрела руки. Первый глоток должен был оказаться самым приятным. Но сегодня он отдавал болотным привкусом неудачи.

Не думать, не думать о том, что может случиться.

Третье сегодняшнее видение пришло к нему почти под утро. Болезненно укололо висок, приоткрылось мутной картинкой. Ветка, вся в светящемся инее, накрывшая Мир.

Катрен, который ему удалось записать, не имел, похоже, никакого смысла. Такое тоже нередко случалось. Но астролог прилежно записал и это четверостишие.

Масками лица закрыты.

Мир, паутиной покрытый.

Ты прикоснёшься рукою

К сердцу за бурной рекою.

Пожалуй, завтра на приеме у графини Сен-Жиль он порадует присутствующих этим катреном и они вместе посмеются над тяжёлой работой странных пауков будущего, соткавших сеть, накрывшую всю Землю. Знатных мира сего приходится развлекать. И с этим ничего не поделаешь.

А потом всё пошло наперекосяк. Мишель очень хорошо запомнил этот день. Жак опять пришёл к нему не вовремя. На этот раз больше обескураженный, чем обрадованный. Он рассказывал медленно, тщательно подбирая слова, чего с ним раньше не бывало.

– Я увидел раскалённый болид, падающий на большой заснеженный город. Он должен был смести его с лица земли. Раздробить в каменную крошку. Я испугался. Невольно протянул руку. И от моего прикосновения болид взорвался в воздухе, не долетев до земли. И город остался цел… Что это значит, мессир?

Мишель с сомнением посмотрел на мальчика.

– Ты уверен? Может быть, тебе просто показалось?

Жак молча протянул вперед правую руку с красной, воспаленной ладонью и пузырем ожога на запястье.

Астролог долго и подозрительно рассматривал пострадавшие места. Потом принёс склянку жирной жёлтой мази и лоскут белого полотна. Густо нанес мазь на запястье, замотал тряпицей.

Сел. Поднялся. Снова сел.

Взял мальчика за здоровую руку, притянул к себе поближе, заглянул в глаза.

– Никогда. Больше. Этого. Не повторяй, – велел сердито. – Ты не можешь прирaвнять себя к Создателю и решать, чему суждено быть, а чему – нет. Иначе я сам отведу тебя к цирюльнику, чтобы он отрезал твои нетерпеливые руки. И я не шучу.

Жак ушёл испуганный и расстроенный. Мишель был испуган и расстроен никак не меньше. Что-то подсказывало ему, что такое добром кончиться не может. И что человек не должен быть наделён такой властью над миром.

Сегодня был день полнолуния. Сегодня Жак должен прийти снова. И Мишелю очень не хочется, чтобы он приходил…

Мальчишка появился, как всегда, после обеда. Когда дети, сморенные жарой, уснули. А домочадцы мирно дремали на диванах и креслах.

Мишель нетерпеливо затолкал Жака в кабинет и сразу приступил к делу.

– Ну? – грозно спросил он. – Надеюсь, ты за это время не давал волю рукам!

Мишель посмотрел на ладонь Жака. Она по-прежнему была замотана белой тряпицей, сильно испачканной землёй.

Мальчишка поймал взгляд астролога, и рука его непроизвольно дёрнулась в попытке укрыться. Всё было понятно без слов.

– Ну и кому же ты помог. И сколько раз с нашей предыдущей встречи?

– Только два раза, – смущённо заверил мальчишка. – Оно как-то само получилось. Первый раз адский корабль с дымящимися трубами увозил множество людей в пасть океана. Я поставил на его пути ледяную гору. Корабль сломал об неё бок. Люди были свободны!

– Дальше.

– Дальше была стальная птица. Из тех, о которых вы рассказывали. Она неслась к Земле с семью монстрами внутри. А внизу были люди… Я сжал птицу рукой. И она сгорела прямо в небе.

Больше Мишелю нечего было спрашивать. Он молча сидел, сгорбившись, в своём кресле. Будто время тянул.

Наконец астролог встал, медленно подошёл к столику у окна. На столике стояли в ряд склянки со снадобьями. Вчера Мишель добавил к ним ещё одну – ни разу не открытую. Налил в бокалы вино. Осторожно добавил в них серый порошок из нового пузырька. Принес один Жаку. Второй пригубил сам.

И велел мальчику уезжать. И не возвращаться до его приказа.

Господи, как болят запястья. У Мишеля дрожали руки. Он подошел к конторке, с трудом отпер маленькую дверцу. За ней, в ящике, хранилось дорогое редкое лакомство – желтоватые, твёрдые, сверкающие на гранях кусочки испанского сахара. Его давали заболевшим детям, угощали особо знатных гостей, жена Мишеля позволяла себе съесть несколько кубиков, когда была в положении.

Астролог сгреб горсть и не глядя кинул в рот.

Сладость сахара, горечь поражения, кислый привкус неизбежного смешались, не принося успокоения.

Мишель сел в свое кресло. И стал ждать.

Наутро из монастыря Фонтевро приехал человек и сообщил, что работник Жак скончался сегодня ночью. Его нашли утром в постели уже холодным. Аббат спрашивал, будут ли у Мишеля особые указания насчёт похорон.

Указаний не было.

Больше Нострадамус кандидатов в ученики не принимал. Хмурый конюх Гастон

заворачивал их от ворот.

* Juignet – старофранцузское обозначение июля.

** Катрен (франц. quatrain) – законченная по смыслу отдельная строфа из четырех строк. Метр и расположение рифм не канонизированы.

*** По одной из теорий, так виделись Нострадамусу пилоты истребителей в кислородных масках.

Мегана

Схема № 1276

Схема была некачественная, чёрно-белая, отпечатанная на обычном принтере, в котором, судя по всему, заканчивалась краска. К тому же для выполнения схемы требовалось пятьдесят различных цветов, и Вера, прикинув стоимость расходного материала, с трудом подавила стон. Если же добавить мучительный разбор условных обозначений и острую нехватку времени – этой схеме и дальше предстояло пылиться под прилавком магазина.

– Ну так что? Берёте? – нетерпеливо поинтересовалась продавщица.

– Беру, – уверенно кивнула девушка. Что-то было в этой картинке, изображающей дракона, готового взлететь на фоне фантастического горного пейзажа. Гордо расправленные крылья, величавый наклон головы, великолепная струя пламени, на которую, по прикидкам Веры, отводилось не менее пятнадцати оттенков. А краски! Немыслимо тонкие переходы цветов, из-за чего картина обретала яркость и глубину.

Отсчитывая деньги, Вера уже ощущала знакомый зуд предвкушения работы. Пальцы мысленно ласкали полотно, чувствуя каждую ниточку, ломали сопротивление накрахмаленной ткани, и маленькая, затупленная иголка создавала на белоснежном хаосе новый мир. Вера с наслаждением называла номера ниток, любуясь каждым новым оттенком и чуть заметно поглаживая разноцветный шёлк. Собрав все мотки в пучок, на манер букета, она приблизила его к глазам и долго любовалась им, едва удерживаясь, чтобы не понюхать, как если бы это были настоящие цветы.

– Ещё что-нибудь?

– Нет, спасибо.

Вера улыбнулась продавщице и, не замечая скептицизма в глазах последней, полетела домой. Она не шла, не передвигалась, не сокращала дистанцию от магазина до дома. Она именно летела, как если бы у неё вдруг выросли крылья, совсем как у того дракона с картинки. Так она спешила на первое свидание, так рвалась домой, когда её ждал Антон.

Теперь её ждала благословенная тишина пустой квартиры, нераспечатанные нитки и тысячи нерождённых крестиков. Единственная реальность, восторг и чудо, творчество и кропотливая работа. И неважно, что расплатой будут непреодолимая боль в спине, бессонные ночи и всё больше ослабевающее зрение.

Немного повозившись с заедающим замком, Вера открыла дверь и вошла в свою квартиру. Со всех стен на девушку смотрели её творения: волки, птицы, пейзажи, загадочные девушки, цветы и герои сказок. Они выглядывали из своих рам – позолоченных и пластмассовых, простых и деревянных – и, если прищурить глаза, можно было заметить, что картины оживают. Чуть сильнее изогнулся лепесток мака в широкой вазе, слегка мигнула в ночном небе звезда, едва заметно колыхнулось платье танцовщицы. Вера улыбнулась: именно поэтому она предпочитала дорогие шёлковые нитки, пусть даже на них приходилось тратить большую часть её скромного заработка.

Плащ и сумка небрежно упали на подставку для обуви, сапоги полетели под табуретку, и Вера, нежно обнимая свёрток с материалами, прошла в комнату. Это был один из её любимых моментов. Замирая от предвкушения, она медленно разворачивала полиэтилен упаковки, прислушивалась к её чуть слышному шелесту, ласкала пальцами, осторожно извлекая покупки и любуясь ими, как будто видела в первый и последний в жизни раз. Собственно, так оно и было: таким белым и крахмально девственным полотно не будет уже никогда. Каждое прикосновение к нему – нарушение совершенства, оправдываемое только созданием шедевра. О, да: в такие моменты Вера чувствовала себя художницей. Микеланджело и Рафаэлем в едином лице. Творцом и предметом творения.

Вера бережно разгладила полотно обеими руками и почувствовала знакомое онемение в кончиках пальцев. Мысленно представила себе картину, которую собиралась вышить. В воображении всё было немного иначе, чем на схеме: горы были острые, неуютные, увенчанные снежными шапками, на которых отдыхало угасающее солнце. Здесь царили холодные оттенки синего, белого и голубого, местами разорванные чёрными и багряно-золотыми бликами. Соответственно и лес, покрывший подножия, менял цвета от чёрно-синего до золотисто-зелёного. Перистые облака неторопливо проплывали над горами, покрываясь по ходу золотой корочкой, а в центре, на огромном чёрном камне расправил крылья дракон – воплощение грации, силы, мудрости и величия. Здесь он был живой: Вера зачарованно следила за мерцанием его чешуи, нетерпеливыми движениями хвоста, дерзко запрокинутой головой и великолепным пламенем, вырывающимся из раскрытой пасти. На мгновение ей даже показалось, что воображённый дракон повернул голову и заглянул ей прямо в душу. Так глубоко, что Вера поняла: теперь они одно целое.

– Здравствуй, – радостно прошептала девушка и вгляделась в белоснежное полотно. Он был там. Жил, воплощая чью-то мечту о недостижимом, расплёскивая пламя и грозя надвигающейся ночи. Вера мечтательно закусила губу, представляя, как будет выглядеть картина, вышитая разноцветным шёлком.

Она открыла свою коробку с рукоделием и придирчиво осмотрела содержимое. Ножницы, карандаш, линейка, булавки всех сортов, иголки, напёрстки – всё было аккуратно сложено и ждало своего часа, как инструменты в операционной. Девушка неспешно выбрала нужные и, сверившись со схемой, начала разметку полотна. Внешний контур был не менее важен, чем контакт с картиной. Ведь это пьедестал, трамплин, с которого образ выйдет в мир и обретёт физическое воплощение. Дракон встревоженно провожал взглядом карандаш, выжигающий грифелем окно в реальность. Вера ободряюще подмигнула ему: вот увидишь, я справлюсь!

Резкий звонок телефона заставил её недовольно скривиться. Ну почему? Почему нельзя оставить её в покое? Мелькнула мысль: а что, если трубку не брать? Никого нет дома!

Телефон не умолкал. Девушка осторожно положила карандаш и раздражённо взяла трубку.

– Да!

– Верочка, ты где? Я тебе весь день не могу дозвониться! – услышала она голос мамы.

– Прости, я не могу сейчас говорить. Что-нибудь случилось?

– Случилось! Мы же договорились ехать на дачу! Я жду тебя, жду, а ты…

– Прости, мам. Я не приеду. Я занята.

Игнорируя возмущение мамы, Вера медленно положила трубку и вернулась к вышивке. Разложила нитки, словно палитру, и бережно развернула схему. Сверившись с условными обозначениями, она погладила каждый оттенок, запоминая: это – вершина горы, спинка дракона, огонь, камень, лес… Разматывать нитки и помещать их на специальный органайзер она не стала. Вопреки советам профессионалов, ей нравилось выбирать нужный тон из вороха мотков и самой определять необходимую длину рабочей нитки.

Наскоро обметав края вышивки, Вера задумалась перед выбором инструмента, но в конце концов остановилась на иголке с затупленным остриём. Это позволяло обойтись без напёрстка, и стежки получались немного аккуратней, чем с помощью обычной иглы.

Казалось, решающий момент первого стежка Вера оттягивала, сама не понимая, зачем. Её разрывало от желания заполнить красками оживающую пустоту, но она понимала, что с первым уколом иглы ничего изменить уже будет нельзя и придётся идти до конца, выполняя обещание, данное нарисованному дракону. Девушка наконец выбрала цвет и, поцеловав кончик нитки, чтобы легче продевалась в ушко, сделала первый стежок. Нитка была серебристо-голубая. Да будет небо!

* * *

На работе Вера засыпала. Вот уже почти три месяца она использовала всё своё свободное время на разбор схемы и вышивание. Наскоро обедая, урывая по несколько часов для сна, перессорившись со всеми, с кем только можно, девушка почти не выпускала иголку из рук. Ткань давно уже потеряла свою белизну и жёсткость. Теперь она льнула к рукам Веры, как ласковая кошка. Места сгибов потёрлись и пожелтели, но девушка не обращала на это внимания. Иногда она вела с драконом безмолвные диалоги, но чаще всего молчала – сосредоточенно и увлечённо, как умеют только истинные художники или сумасшедшие.

Внешность Веры тоже претерпела изменения: нервозность и тёмные круги под глазами от недосыпания лишили её даже того естественного обаяния, над которым не властны ни возраст, ни косметика. Всё чаще она ловила на себе неодобрительные взгляды начальства и понимала, что увольнение становится всё ближе и реальней. В такие моменты она давала себе честное слово, что сегодня ляжет спать пораньше и наконец выспится и придёт на работу вовремя, для разнообразия приведя себя в порядок. Может быть, даже вместо неизменного полотна и вороха ниток принесёт на работу книгу по специальности…

Она ненавидела вышивку. Ей казалось, что дракон, с каждым днём всё реальнее проступая на поверхности полотна яркими пятнами шёлка, вытягивает эти краски из неё самой. Несколько раз она забрасывала свёрток с неоконченной картиной в самый дальний угол комнаты и забывалась мрачным удовлетворением. Но мысли её всё равно возвращались к полотну.

* * *

Очередной рабочий день заканчивался, упираясь минутной стрелкой в циферблат; звенел кофейными чашками, замирал на лицах скучным ожиданием – с запоздавшими клиентами работать не хотелось никому. Неспешно обсуждались последние эпизоды сериала. Вера не участвовала в этих разговорах: она как раз принялась вышивать огонь. Ярко-оранжевая нитка ложилась легко, привычно скользя в ловких пальцах девушки, которая сосредоточенно высчитывала крестики.

– Верка, ты бы показала, что там вышиваешь? Только и видим, что твой затылок, – хихикнула Алёна, которую шеф почему-то называл Леночкой.

Поначалу вопрос вызвал у Веры лёгкое раздражение: пока будут смотреть и охать, она могла бы вышить целый квадрат, а придётся говорить о всякой ерунде, пока не придёт время расходиться по домам. Девушка покрутила головой, разминая уставшую шею, и неожиданно для себя положила вышивку на стол.

– Смотрите.

Чуть ревниво наблюдая за удивлёнными взглядами сотрудниц, Вера испытывала гордость за свою работу. Не зря она отодвинула на второй план всё, кроме этой вышивки: большая часть картины была готова. Стройные ряды крестиков создавали удивительный пейзаж, и благодаря игре света на зернистой поверхности работы создавалось ощущение реальности. Только в центре, там, где ещё оставалось неправильной формы белое пятно, бесновался дракон. В отчаянии посылал он пламя в небеса, силясь дотянуться им до вышивальщицы и оттянуть момент окончания вышивки.

«Почему?» – безмолвно спрашивала она дракона. И понимала, что вопрос не имеет смысла. Всё это она знала и сама, ещё до того, как первый раз взяла в руки схему. Пока не вышит первый крестик – картина жива. Она реально существует в фантазии вышивальщицы, не имея границ, но с каждым стежком простора для фантазии становится всё меньше, и неизбежно наступает момент, когда, сверкнув последней незашитой клеточкой, картина обретает конечную форму и замирает. Она станет обычной вещью: деталью интерьера, симпатичной безделушкой, в лучшем случае подарком. Но предметом творения она не будет уже никогда.

«Прости» – Вера не сумела выдержать взгляда ещё не вышитых глаз и отвернулась.

* * *

Было уже далеко за полночь, когда, нырнув в последний раз, иголка остановилась. Вера щёлкнула ножницами, подобно древнегреческой Мойре обрезая нить, связующую мир фантазий и реальность, что лежала на её коленях вышитой картиной. Девушка провела чуть дрожащими пальцами по выпуклой поверхности полотна, даже не пытаясь вытереть слёзы, что непрошенными дорожками покатились по её щекам. Дракон ещё был там. Его сердце билось, скрытое перекрестьями разноцветных ниток, и девушка явно чувствовала отчаяние, сквозящее в каждом ударе. В сотый, тысячный раз она гладила картину, обещала, что никогда не забудет его, ведь вышитый дракон уже стал частью её души, как и она в чём-то стала им. А в ответ слышала полную укора тишину.

* * *

Картина висела на стене, оправленная в красивую рамку из натурального дерева и прикрытая от пыли антибликовым стеклом. Уставшая и опустошённая, Вера спала наконец-то, впервые за полгода, позволив себе обещанное: «лечь спать пораньше». Целый вечер она провела, разглядывая вышивку и любуясь то снежными вершинами, сверкающими шёлковыми искрами, то драконьим пламенем, в котором оказалось целых девятнадцать оттенков. Она смотрела на дракона, как смотрела бы на своего ребёнка, если бы он у неё был – нежно и с нескрываемой гордостью. А он, в свою очередь, усиленно притворялся обычной картиной. Но сейчас Вера спит и, значит, не увидит, что вышитое солнце давно ушло за горизонт и голубое небо сменили сумерки. Ах, если бы она могла видеть, как на полотне проступают первые одинокие звёзды, какая красивая луна взошла над горами! Если бы она только могла услышать, как поёт ветер в вышитом ею лесу! Дракон сложил крылья и прислушался: нет, она не услышит. Слишком много сил отдала девушка этому миру, который через квадратную прорезь рамки с любопытством заглядывал в то, что люди называют реальностью.

– Ты летишь или остаёшься? – Дракон поднял голову и увидел в ночном небе силуэты своих собратьев. Они кружили в воздухе, изредка заслоняя собой луну и звёзды. Последний раз посмотрев на спящую девушку, Дракон взмахнул крыльями и присоединился к теперь уже своей стае.

Утром Вера проснётся и увидит свою картину. Такую же, как и вышивала, с высокими горами и зелёным лесом, с багряно-золотыми отблесками света и с одиноким чёрным камнем в центре композиции.

Мегана

Саммервилльский переполох

Ведьма есть существо злобное, коварное и меркантильное. Нет хуже напасти для рода людского, ибо все ведьмы – притворства мастерицы и могут скрываться за внешностью обычной девки. А посему избегайте любых женщин, дабы не запятнать себя грехом.

(Из поучений Доминика Фессалийского)

Иные волшебники, едва научившись поджигать свечу, бегут в газеты, чтобы рассказать о своих удивительных способностях. Придумывают себе прозвища вроде Великий или Могучий – тоже мне, маги! У нас, в Саммервилле, такие фокусы умеют делать многие, и это не секрет. По правде говоря, наша деревня – единственная, где колдовство официально разрешено; более того, этот вид занятий такой же уважаемый, как, например, профессия сапожника или булочника.

Городской инквизитор, случайно заглянувший к нам несколько лет назад, поначалу пришёл в ужас и потребовал арестовать всех ворожей, колдунов и прочих чудодеев, но ему очень доходчиво объяснили, что в таком случае пришлось бы арестовать половину деревни. А учитывая, что другая половина, включая сельского старосту, – постоянные клиенты первой, выполнять приказ просто некому. Нет, поначалу инквизитор ещё грозил, выступал на площади – жители даже честно пытались его слушать (не каждый же день живого инквизитора увидишь!), но потом оказалось, что говорит он по бумажке, картавит безбожно, на критику обижается, чувства юмора лишён – в общем, жутко нудный тип! Ну и разошлись. Он уж кричал, стращал, уговаривал, потом даже деньги предлагал, чтоб не расходились, – да куда там! – у людей своих дел по горло. Вон, Марта для всей деревни коров доит: полотенчиком топор перевяжет, так молоко с рукоятки аж ручьём бежит! Потом хозяева с общей бочки разбирают, кому сколько. А старик Гидеон – тот лучше всех погоду делает, ему пустые байки слушать недосуг! Кому дождик над полем обеспечить, кому солнышко – это только сдаётся, что всё само собой происходит.

Так вот, погрустил инквизитор, да и в город убрался. Потом, правда, прислали к нам отряд монахов, рыцарей каких-то с ними. Арестовывать, значится. То-то девки наши радовались! Неделю монахов не отпускали. А когда натешились, те уж и сами возвращаться не захотели. Ну какие они монахи после наших-то девок? Вся братия засмеёт! Так и остались у нас, в Саммервилле. Профессии нормальные освоили, семьи завели. А мы чего? Мы добрым людям завсегда рады.

В общем, оставили нас власти в покое. Даже из города приезжать стали: кто по делу, а кто просто так, туристами. Опять же заработок нашим: сувенирчики, амулеты-обереги, зелья любовные; и всех приезжих кормить-поить надо, комнаты сдавать, за лошадьми ухаживать. Ну а когда прибыток есть, то и душе праздника хочется! Вот старейшины и надумали Шабаш устроить. Время выбрали – аккурат на летнее солнцестояние. Вся деревня готовится: портнихи платья шьют, колдуны заклинания оттачивают, трактирщик лучшего пива наварил, как же – туристов ждём! В общем, все при деле, даже закон подлости.

Алказар Кокроуч появился на нашей улице так же внезапно, как и его тёзки появляются где-нибудь под вашим умывальником****. Был он худой, высокий, франтоватый; тёмно-зелёный камзол, шёлковые чулки, серебряные пряжки на ботинках; чёрные волосы собраны в хвост и живописно выбиваются из-под шляпы. В общем, всё – от ботинок до кончика роскошного греческого носа – выдавало в нём столичную птицу. Его лицо было бы довольно приятным, если бы не длинные тонкие усы, торчащие в разные стороны, а усатых я с детства не люблю. Короче говоря, он мне сразу не понравился.

А когда я узнала, что он купил дом по соседству – не понравился ещё больше. Зато все остальные жители Саммервилля были от него в восторге: как же, столичный маг, с дипломом, из дворца! На такое чудо народ слетался, как мухи на… варенье. Простые жители шли к нему за амулетами и охранными чарами, волшебники расспрашивали о секретах мастерства, а девицы всех возрастов кокетливо кривлялись и размахивали юбками. И все эти люди с утра до ночи толпились на нашей улице, отпугивая моих потенциальных клиентов. А нет клиентов – нет денег. И на какие средства тогда жить честной ведьме?

Поначалу я старалась держать себя в руках. Надеялась, что пройдёт ажиотаж, колдунишка натешится ролью деревенской знаменитости, вернётся в город, где ему и место, и мы все заживём, как раньше. Но выяснилось, что возвращаться ему просто некуда. Столичный волшебник отказал королевской фаворитке, поругался с архиепископом и вынужден был переехать в Саммервилль. Более того, ему у нас понравилось, так что в обозримом будущем никуда он уезжать не собирается.

Я не вредила ему, не насылала порчу на его многочисленных гостей и вообще, как для ведьмы, была паинькой. Я даже пыталась уговорить соседа переехать – ну хотя бы на другую улицу! Но все переговоры зашли в тупик. А когда заезжая туристка постучалась ко мне и спросила, не подскажу ли я ей, где живёт «господин настоящий волшебник», я поняла – это война.

Ну а после того, как я запихнула ему в печную трубу дохлую ворону, он тоже это понял. Весь день потом надутый ходил, со мной не здоровался даже! А на следующий день у меня кот пропал. Васька мой, чёрненький. Я уж обыскалась его, а он как ни в чём не бывало на рыбалку собирается. Почему кот? Сосед мой злокозненный! Как это кот на рыбалку пойдёт? Я ему со двора кричу: «Отдай кота, негодяй!», а он знай себе облизывается. Почему съел? Да нет же, не сосед – кот облизывается! Оказывается, он к соседу в сарай наведался и сметану отыскал. А Васька мой – существо настойчивое, если уж взялся за дело, до конца доведёт! Вот и доводил всю неделю, пока полную кринку не вылакал. А колдун-то заладил:

– Ваш кот мою сметану сожрал! Держите его на привязи, иначе я меры приму!

Ага, примет он! У моего Васеньки от его сметаны животик болел. Да я за своего кота! В общем, на следующее утро проснулся Кокроуч с усами цвета ультрамарин. Только во двор сунулся – а за окном фанаты песенку про голубую луну распевают. Почему именно эту? Так я им сказала, что это его любимая. Что, не любимая? Эх, ну, значит, не угадала…

Он, конечно, бросился вертать красу обратно, да спросонья не рассчитал силу заклинания. В общем, усы исчезли совсем, а вскоре жители деревни все щеголяли синими волосами. Дети, конечно, повеселились на славу, но остальным было не до смеха. А нам с этим колдуном залётным до самого вечера пришлось исправлять результаты его колдовства. Я понимаю, почему этим занимался Кокроуч. Но вот при чём здесь я?

Следующая неделя прошла с переменным успехом: натравленный соседом скелет попытался укусить меня за локоть, но после меткого удара сковородкой потерял обе челюсти и пристыженно убрался восвояси. В свою очередь, я вырастила в соседском дворе такую прорву сорняков, что столичному волшебнику, для того чтобы выйти из дома, пришлось их сжечь (вместе с частью забора и резной беседкой).

Чуть позже я навела на соседа Плутоблуд, и целых три часа он кружил вокруг собственного дома в поисках двери. Только направится к двери, а дорога-то в другую сторону ведёт! Что? Почему сам не снял заклятие? А как он снимет, если сосредоточиться не может? Едва только начнёт – мысли в другую сторону уходят. И по кругу, по кругу… Как по мне, пусть бы и дальше круги нарезал – говорят, это очень полезно для здоровья, но колдун оказался таким темпераментным! От его криков заткнулись даже вороны и, сгорая от стыда, улетели в края, где живут более приличные люди. Некоторые особо изящные выражения я записала, чтобы не забыть, но тут вмешались туристы, мол, спать хотим, тишины хотим, и вообще у нас вечерняя медитация. Пришлось отпустить…

В отместку он заколдовал мою метлу, и вместо приятного полёта над лесом я вынуждена была спасаться от неё позорным бегством. А вы бы не стали убегать, если бы ваша верная метла вдруг начала лупить вас пониже спины? Такой синяк поставила! Полдня я отсиживалась в погребе, подбирая заклинания и пытаясь утихомирить разбушевавшуюся метлу, но ей же всё нипочём! Еле-еле смогла поджечь. Жалко, хорошая метла была. А самое обидное, что она разбила мою любимую вазу и полностью уничтожила заготовки для зелий. Что там намешалось – даже я не знаю! Очевидцы рассказывали, что над всей нашей улицей потом клубился очаровательный розовый туман, под действием которого у трёх жителей деревни выросли хвосты. Ещё пятеро – без памяти влюбились в одну и ту же даму и немедленно передрались между собой (к огромному сожалению старой Хильды, оказавшейся предметом их вожделения), а у туристки из Ливерпуля на два размера увеличилась грудь и полностью исчезли прыщи.

В целях безопасности нашу улицу оцепили красными флажками и поставили знак магической угрозы. Предприимчивые соседи тут же развернули торговлю защитными артефактами, кое-кто начал продавать билеты на колдовскую дуэль – ну, чтоб смотреть с безопасного расстояния, а нам с Алказаром опять пришлось до самого утра уничтожать последствия наших боевых действий. Вяло переругиваясь и лелея планы страшной мести, мы совершенно бесплатно восстанавливали ущерб. Не успели помочь только туристке из Ливерпуля, которая так обрадовалась, что срочно уехала из деревни.

Деревенские букмекеры быстро смекнули, что на этом деле можно неплохо заработать, и начали принимать ставки. Кому как, а лично мне было обидно, что на него ставят пять к одному!

И вот пока я обдумывала свою дальнейшую стратегию (красивое слово, да?), коварный сосед ударил первым. Нет, он не стал превращать меня в жабу, как обещал, и не выкрал мою книгу с рецептами, как советовали друзья. Он оказался ещё подлее и решил попрактиковаться в чарах невидимости.

Вообще-то, это очень сложная магия, и не будь объектом его усердия моё любимое платье – я с удовольствием поучилась бы ей. Но когда вы идёте на рынок, а ваше платье вдруг становится невидимым – тут уж не до научных изысканий! И вот иду я воскресным утром по Базарной площади, с чего это, думаю, мужики улыбаются? Может, поставили деньги на мою победу? И только хотела улыбнуться и ручкой помахать, гляжу – а я в одной рубашке! И Алказар тут как тут! Стоит ухмыляется…

Я, конечно, виду не подала – ведьмы всегда отличались некоторой эксцентричностью, но и прощать такое не в моих правилах. Наловила крыс и тихонечко подбросила в соседский подвал. Что он только не делал! И травил, и ловил, и файерболами кидался, а крысам всё нипочём. У них вообще потрясающая защита от магии, а уж избавиться от ведьминых крыс невозможно в принципе.

Я уж обрадовалась: ну, думаю, будет чем соседушке заняться! Пока-то он всю живность повыведет, пока дом отремонтирует! Они ж расплодились у него сверх всяких мер, сгрызли всё, что в подвале было, все запасы мандрагоры – не слышали, как пьяные крысы визжат? Нет? Повезло вам! Дошло до того, что крыса его за чего-то там цапнула. Ну наверняка! С чего бы он тогда орал, так, что на улице слышно было?

В общем, через пару дней он в гости заявился. Лучший костюм надел, из тех, что крысы не попортили, побрился, цветочков насобирал, ещё и подарочек принёс. Коробочка такая симпатичная! Я принюхалась – вроде с миром пришёл. То есть прямой угрозы нет, но всё равно подозрительно. А с другой стороны, он же маг, и не самый плохой!

– Всё, – говорит, – не хочу больше вражды! Давай мириться!

Ага, так я ему и поверила! Но виду не подаю, пусть выговорится, жалко мне, что ли? А чтоб вернее правду сказал, решила напоить его чаем. Есть у меня сбор особенный – кто выпьет, сразу правду говорит. Его у меня всегда жена старосты заказывает, чтоб муж не гулял. Так вот, заварила я травы, пирог поставила, а Кокроуч выпил – и ни в одном глазу! Даже больше врать начал: и уважает меня как ведьму, и красотой моей восхищается, и за доставленные неприятности прощения просит! Ой, думаю, что-то тут не так! Может, амулетами обвешался и брешет из вредности? Присмотрелась – а я вместо зелья правды приворот ему заварила! Так от его визита разволновалась, что банки перепутала! Ох, думаю, что ж делать-то теперь? У меня ж привороты качественные, с гарантией!

И тут он говорит: а что же вы подарочек не откроете? Я, мол, всю ночь не спал, готовил… И мне бы его взашей выгнать, вместе с подарочком, да любопытство разобрало! Что же он подарить мне решил? Открываю коробку, а оттуда тараканы как сыпанут! И не простые тараканы, а разноцветные, явно для меня выведены! Я даже растрогалась: мне раньше никто ничего не дарил, а тут – настоящий хендмейд!

Гляжу я на соседа и как будто впервые вижу: красивый, мужественный, добрый. Глаза – омуты глубокие! А у самой аж ноги подкашиваются и в животе бабочки трепещут. Что ж такое, думаю? Может, съела чего? И тут понимаю, что он на тараканах этих приворот сделал! Меня, ведьму, привораживать?! Да я сама кого хошь!

И ведь знаю, что надо вымести этих тараканов из дома и за отворотом срочно бежать. А глянула – его тараканы так хорошо с моими поладили! Сидят в уголочке, рисуют… Ну, то есть шушукаются. И такие милые все…

Так что на празднике, вместо того чтоб назвать победителя дуэли, объявили о нашей помолвке. А там и свадьбу сыграли!

А я что? Муж он хороший, и опять же деньги в семье..

**** Cockroach (англ.) – таракан.

Мегана

Зелёные облака

Все вещи возвращаются к Единому. Но куда возвращается Единый?

Осенний ветер пробежался по двору монастыря, взъерошил пожелтевшие кроны деревьев и, не найдя лучшего занятия, тихонько присел на крышу храма. Скучно. Одиноко скалятся драконы-водостоки, выглядывая из-под изогнутых листов черепицы. Какие грозные! Не удержавшись от искушения, ветер дунул в каменную пасть и долго веселился, наслаждаясь недовольным рычанием, прозвучавшим в ответ. Эхо дробилось, отражаясь от каменных плит, возвращаясь и петляя по галереям. Иногда оно приносило с собой оттенки человеческой речи, голоса животных или пение бамбуковой флейты…

* * *

Одинокий путник в истрёпанной монашеской одежде подошёл к воротам и замер в нерешительности. Он был далеко не молод: седые волосы неухожено растрепались, борода сбилась в колтун и пожелтела, а кустистые брови ярко выделялись на потемневшем от солнца лице, нависая над тёмными провалами глазниц. Поникшие плечи вздрогнули при звуке храмового колокола, и рука сама потянулась к медному кольцу ворот. Как давно он здесь не был! Перед глазами промелькнули счастливые годы, проведённые в храме: изящные строения, высокие кипарисы, цветущие деревья и безмолвные камни в саду. Он вспоминал свои вечерние беседы с учителем на веранде, терпкий аромат чая и звуки музыки. Бесконечные медитации и упражнения, работу в мастерской и в огороде. Улыбка прорезала уставшее лицо, и старик невольно выпрямил спину. Узловатые пальцы крепко сжали металл, но посмотрев на свои неухоженные руки, человек выпустил кольцо, и оно, разочарованно звякнув, ударилось о деревянную створку ворот.

Безумец! На что он надеется? На снисхождение? Что изменилось за прошедшие годы? Да ровным счётом ничего! Разве для этого он уходил тридцать лет назад? Старик опустил голову и побрёл прочь, взбивая босыми ногами облачка дорожной пыли.

Увы, даже время оказалось не властно над памятью.

* * *

– Ты всё ещё здесь?

Услышав голос настоятеля, Кенджи открыл глаза. Веки подчинялись неохотно, и первые несколько мгновений он беспомощно моргал, заново привыкая к свету и выходя из медитации. Тело практически не ощущалось, и монах с трудом заставил себя пошевелиться. Голова тут же отозвалась резкой болью.

– Ты сидишь тут уже сутки, – продолжал настоятель. – На это есть особая причина?

Кенджи почтительно поклонился.

– Я практикую дзадзен, чтобы стать Буддой.

– Вот как? А что ещё ты для этого делаешь?

– Я оставил семью и всё, что удерживало меня в миру, за пределами храма. Каждый день я молю Будду Амиду ниспослать мне просветление и читаю священные сутры. Я отказался от еды – теперь я выпиваю лишь чашку чая за целый день, а всё свободное время провожу в медитации, – гордо ответил Кенджи. Ему льстило такое внимание со стороны мастера, который раньше даже не замечал молодого послушника. «Пусть увидит, как сильна моя воля, – думал Кенджи. – Другие монахи даже в мыслях не придерживаются такой аскезы!»

– Достиг ли ты желаемого? – к удивлению послушника, голос настоятеля был холоден и бесстрастен.

– Пока что нет, но я чувствую, что очень скоро пойму, в чём суть просветления. Я знаю, что близок, мастер.

– Ты преследуешь истину, как дикого зверя, но ты ошибаешься. Своими лишениями ты питаешь только свою гордыню, – мастер сел рядом и заглянул в полные отчаяния глаза послушника. – Здесь ты не достигнешь просветления. Мне очень жаль.

* * *

В деревне всё осталось точно таким, как помнил Кенджи. Такие же маленькие хибары крестьян, узкие улочки, полуголые дети, играющие во дворах. Дети с удивлением провожали глазами незнакомца – здесь нечасто можно было встретить чужих. В одном дворе мальчишки попытались натравить на него собаку, но пёс оказался старым и, покосившись на посох бродяги, решил не связываться, а ограничился коротким тявканьем, вызвав бурю негодующих возгласов детей. Старик улыбнулся и, кивнув на прощание псу, решил не задерживаться.

Миновав рыночную площадь, Кенджи отправился туда, где раньше был его дом. Интересно, вспомнят ли его? О том, что дома может уже не быть, бродяга предпочитал не думать.

К его удивлению и радости, дом стоял на том же месте. Сад выглядел ухоженным и опрятным, да и само здание, пожалуй, было даже уютнее, чем во времена, которые ещё помнил Кенджи. Веранда была новой, да и крыша гордо поблёскивала свежей черепицей. Во дворе пышно цвели алые хризантемы.

Кенджи подошёл к двери и после некоторого раздумья постучал. С замиранием сердца прислушивался он к звукам, доносящимся из-за двери. Захныкал ребёнок, послышался сердитый женский голос. Звучный баритон что-то ответил, затем дверь открылась, и на пороге Кенджи увидел высокого человека, в котором с большим трудом узнал брата. Лицо хозяина оказалось неприветливым, худым и испуганным. Маленькие острые глазки мигом обшарили фигуру бродяги, и хозяин, выпятив подбородок, упёрся руками в бока.

– Ну, чего тебе?

– Здравствуй, Мако. Ты не узнаёшь меня?

– Ты из монастыря? Пришёл подаяния просить? Передай, что в этом месяце мы уже платили пожертвования. Ничего вы больше от нас не получите. Ишь, оборванцем оделся, лишь бы разжалобить!

– Вспомни, ты же знаешь меня!

Хозяин скривился, как будто во рту у него оказался целый лимон. Тень сомнения пробежала по его лицу, но тут на веранду вышла молодая женщина и вопросительно посмотрела на мужа.

– Что это у вас тут за болтовня? Я тебя жду за столом, а ты тут с бродягами болтаешь? Решил поменять обед на философскую беседу? Так и отправлялся бы к монахам, как твой глупый брат! Учти, мне волноваться нельзя! – женщина со значением погладила свой огромный живот и бросила злой взгляд на бродягу. – А ты кто такой?

– Да так, никто… – Кенджи отвернулся и поспешил прочь.

* * *

Когда Кенджи вернулся домой, вечерние сумерки уже накрыли горы и над лесом загорались первые звёзды. Отшельник бросил заготовленную вязанку дров перед входом в пещеру и устало опустился на плоский валун, многие годы служивший ему креслом. Староват он уже для подобной жизни, староват…

Вздохнув, отшельник достал огниво и трут и, вооружившись терпением, принялся разжигать костёр. Через некоторое время в костре заплясали яркие язычки пламени, и старик зябко протянул к ним свои морщинистые руки.

Тихо в горах. Если прислушаться, можно услышать, как шумит ветер в кронах вековых сосен. Смеются длинноносые тэнгу, замышляя очередную шалость. Журчит ручей, весело прыгая по камням; вскрикивают ночные птицы, потревоженные далёким воем волков… В свете костра пляшут ночные тени: то ли духи, то ли демоны испуганно шарахаются от треска поленьев.

В животе у Кенджи отчётливо забурчало, и отшельник хмыкнул. Тридцать лет аскезы и медитаций, может быть, и укрепили его дух, но тело всё равно требует еды, что бы не говорили великие учителя древности. Отшельник достал из-за пазухи маленькое красное яблоко, подобранное сегодня на склоне, и с наслаждением запустил зубы в сочную мякоть. Всё-таки он не прав. Мир заботится о нём. Кенджи пришёл сюда тридцать лет назад, нашёл удобную пещеру, а вскоре и ручей. А та яблоня на склоне… Ведь он сам посадил её, очень давно – и какими сладкими яблоками она одарила его сегодня!

Волна горячей благодарности захлестнула отшельника, лишая его возможности думать о чём бы то ни было, и если бы случайный путник, заплутавший в горах, вышел на огонёк, он с удивлением увидел бы там плачущего старика. Впрочем, случайных путников в этих горах не водилось…

* * *

День клонился к закату. Солнце золотило пушистые контуры облаков и методично окрашивало небо в различные оттенки красного. Стрекотали цикады, в воздухе пахло рисовыми лепёшками, и уставшие крестьяне возвращались домой.

Кенджи остановился, переводя дыхание. Он устал и замёрз, а запах еды пробудил острое чувство голода. Как давно уже он не ел горячей еды! Рот моментально наполнился слюной, и бродяга судорожно сглотнул. Не время раскисать. В конце концов, он сам выбрал такую жизнь, и нечего теперь тосковать о доме и рисовых лепёшках. Кто виноват, что у него больше нет ни дома, ни семьи? Всё это он бросил в погоне за истиной. Хотел подняться в собственных глазах, стать лучше, познать путь Будды. Кто виноват, что истина ускользнула от него?

Кенджи покрепче перехватил посох и посмотрел на горы. До ночи добраться до своего убежища он уже не успеет, но так ли это страшно, если больше идти некуда?

– Благословите меня, просветлённый монах, – вдруг услышал Кенджи. Рядом, почтительно склонив голову, стояла пожилая женщина, закутанная в коричневую накидку.

– Да хранит тебя Будда Амида, добрая женщина, – ответил отшельник и вздохнул. – Только ты ошиблась, я так и не познал просветления.

– Тогда, может быть, вы не откажетесь познать гостеприимство? – улыбнулась она и кивнула в сторону соседнего дома. – Я живу здесь, и раз уж Будда Амида посылает нам эту встречу, неразумно отвергать такой дар.

Не в силах отказаться, Кенджи кивнул. Что-то знакомое промелькнуло в её глазах, и отшельник замер, боясь ошибиться. Та же осанка, та же улыбка, те же волосы… Хоть и покрытые серебристыми нитями седины.

– Да, Кениччи, это я.

– Асами? Но как же так… Ты узнала меня? Через столько лет! – слова застряли в горле у монаха, не отваживаясь выразить то, чему нет описания.

– Узнать было нетрудно. Хоть белые, хоть зелёные, но облака всегда остаются облаками.

Кенджи машинально поднял голову к небу и улыбнулся, увидев розовое облако, медленно покрывающееся золотом угасающего дня. В душе его, впервые за всю жизнь, царил удивительный покой, и весь мир солнечным зайчиком отражался на лице Асами. Человек поклонился и благодарно сжал руку Женщины.

* * *

Ветер качался в зарослях бамбука, перепрыгивая с одного стебля на другой и заставляя трепетать листву. Пронёсся над озером, вызывая лёгкую рябь на его зеркальной поверхности, подмигнул заспанной луне, что, сладко потягиваясь, вступала в свои права; весело смеясь, растрепал поседевшие волосы влюблённых. «Какая красивая пара!» – подумал он мельком.

И бамбуковая флейта с ним согласилась.

Abver

Спаситель, или День на Голгофе

– Конечно, я знал Александра Бекашева. Был ли его другом? Нет. Да и вряд ли кто-то мог бы так себя назвать. Коллеги, приятели, знакомые… Этого добра у него было предостаточно.

Я смотрел на молодые красивые лица. На всех без исключения – заинтересованность. В мои годы такое состояние у студента можно было сравнивать с болезнью. Сегодня это норма. И когда видишь такую норму изо дня в день – это удручает.

– Кем был Бекашев? Гением? Нет. Да, он был потрясающе умен и редкостно талантлив. А ещё он был отличным человеком. Знаете, вам этого не понять, вы для этого слишком идеальны… Он относился к тем людям, на которых просто хочется походить. И плевать на гордость и самолюбие. И тогда я считал, и сейчас думаю, что будь я хоть немного похож на него… это был бы лучший подарок и моей гордости, и моему самолюбию.

Да, проект «Спаситель». Впрочем, тогда он не имел такого претенциозного названия. Не был он и проектом. Все прекрасно знали, что Бекашев помимо общей работы занят решением какой-то глобальной проблемы. По вечерам, ночам и редким выходным, используя институтское оборудование и боясь обвинения в растрате (а как иначе, энергия и материалы стоили тогда огромных денег).

В те годы я учился на последнем курсе биофака и подрабатывал в лаборатории Института Человека, которой как раз-таки и руководил доктор биологических наук Александр Эдуардович Бекашев.

На вопрос, чем занимались в лаборатории, лучше меня ответил бы Иосиф Кац, зам Бекашева и ближайший его… нет, не друг – приятель, знакомый, коллега, но не друг… Так вот, он говорил:

«Не знаю, что мы все здесь делаем, но директор Бин считает, что это очень важно для общества и полностью соответствует нашим умственным способностям».

Моим умственным способностям, если верить Бину и Кацу, соответствовали уборка помещения и мытьё колб и приборов.

Как раз этим я и хотел заняться в один из обычных вечеров. Хотел, а не занимался лишь потому, что только что сдал кровь на СПИД, сифилис, гепатит (да, в то время люди ещё болели), и, прижав ватку к сгибу локтя и найдя повод для безделья, этому безделью и предавался.

Неожиданно в лабораторию на крейсерской скорости ворвался Бекашев. За ним, чудом увернувшись от тяжеленной двери, вошёл Кац.

– Саша, черт побери, ты прекрасно знал их мнение.

Какое бы мнение ни было у «них», оно не льстило нашему руководителю: он зло пролетел мимо меня и в комнате отдыха стал с остервенением громыхать посудой.

– А ты хотел весь институт в своё распоряжение и неограниченный счёт в Научбанке?

Что-то разлетелось вдребезги, и я услышал голос Бекашева. Он говорил так, как будто хотел перейти на крик, но всё же с трудом себя сдерживал.

– Мы боялись пространства, но смогли его победить и теперь легко преодолеваем межзвёздные расстояния. Мы боялись времени, но одолели и его и теперь умеем путешествовать в прошлое. Чего мы страшимся сейчас? Лишь собственного тела. Нашей немощной плоти. Нашего слабого мозга, – судорожный вздох. Продолжил он чуть спокойнее. – Моя сестра учится на космолётостроителя. У них на факультете сто десять специальностей. Когда она поступала, их было на двадцать меньше. Тридцать лет назад их было всего восемь. И учиться ей надо более десяти лет. Чтобы построить один корабль, необходимо несколько тысяч узконаправленных инженеров. Техника настолько совершенна, что мы уже стали недостойны её. Объекты современной физики просто непостижимы для нашего мозга. И мы вынуждены использовать тупые компьютеры…

– Я слушал твой доклад…

– Так послушай ещё раз! – Бекашев опять заводился. – Мы достигли вершины своих биологических возможностей. Уже сегодня учёные – не вполне необходимые придатки к машинам. Медицина может вылечить любую болезнь, но мы болеем. Наше ручное оружие может уничтожить гору, но чтобы его поднять, нужна силовая броня. Посмотри на свой техногенный мир, человек! Даже по сравнению с простейшим калькулятором каждый из нас ущербен… Изя, ответь мне на единственный вопрос: почему, имея такие возможности, мы элементарно не можем сделать лучше самих себя? Только не надо нести бред о возможных последствиях. Я сегодня до тошноты наслушался этих козлов из совета.

– Потому что пока мы этого не можем…

– Не путай слова. Не хотим. И ты об этом прекрасно знаешь. Мне нужны лишь несколько разрешений и неделя времени. И идеальный генетический материал. И я знаю, что мне никто и никогда этого не разрешит сделать… Быть в разы сильнее, в разы умнее и жить в разы дольше… Неужели я хочу навредить человечеству?

Не сказав больше ни слова, Бекашев выскочил из комнаты отдыха и покинул помещение, больше в тот день не появившись.

– Идиот, тебя посадят до конца жизни! – Кац стоял посреди лаборатории, с виду спокойный, но раздувающиеся ноздри показывали, что он готов взорваться. Бекашев, отвернувшись, копался в одном из многочисленных шкафов. – Ты знаешь, чем по закону караются несанкционированные экспедиции во времени. Тем более в запрещённые области.

– Это не экспедиция, а краткий визит. И если ты будешь меньше об этом кричать, быть может, правосудие на время ослепнет и оглохнет.

Я тогда только пришёл и начал переодеваться. Не совсем понимал, о чём идет речь, но и круглым дураком не был…

– Или помоги мне… и всему человечеству. Или не мешай, – с этими словами Бекашев вышел из комнаты.

Кац вздохнул. Весь его боевой пыл куда-то делся.

– Кто же тебе ещё поможет, – прошептал он, направляясь к выходу.

В тот момент он стал похож на старого мудрого еврея из анекдотов. Да, был когда-то такой вид творчества. Нам, не таким умным, как вы, он нравился.

– Куда он? – спросил я, когда Изя проходил мимо меня.

Зам усмехнулся и глазами показал куда-то вверх и в сторону. Я проследил за его взглядом. На стене, над входом в бытовку, висело большое фарфоровое распятие, повешенное давно и неизвестно кем. Раскинувший руки – почти обнажённый Христос. Может, это и богохульство, но даже мне, мужчине, он и его поза всегда казались поразительно сексуальными. Склонённая голова, полусогнутые колени, поджарый торс… Живи я в Средневековье, меня бы сожгли трижды.

А еще я всегда удивлялся необычайному сходству Иисуса с Бекашевым: такое же измождённое аристократическое лицо, аккуратная бородка… Даром что сын плотника, а профиль интеллигентный.

– Идеальный генетический материал… – тихо проговорил Кац.

Я долго пытался вернуть челюсть на место. Благо никто не видел моих неудачных попыток. И именно тогда я впервые перекрестился. Неумело, конечно.

Второй раз в своей жизни я перекрестился через два часа. Можно сказать, вошло в привычку.

Дверь открылась, и в лаборатории появились её руководитель и его заместитель. Кац вёл Бекашева под руку, словно больного. Впрочем, вид у последнего действительно был неважнецкий. Всего его била дрожь, руки по-старчески тряслись, глаза бессмысленно и бездвижно куда-то смотрели.

– С ним всё в порядке, – тихо проговорил Изя, – нервы немного сдали.

Что случилось с Бекашевым в Древней Иудее, я узнал через неделю. Всё это время наш руководитель в отделе почти не появлялся, пропадая у темпоральной установки.

И что странно, куда-то исчезло большое фарфоровое распятие. В полку атеистов прибыло.

Я пришел на очередное ночное дежурство. Несмотря на позднее время, Бекашев был в лаборатории. Он сидел за столом в комнате отдыха. Перед ним стояла наполовину опустошённая бутылка водки.

– Садись, – нетрезвым голосом пригласил он меня к богатому застолью. Я сел. – Пью-то я редко… – Бекашев тупо разглядывал бутыль, – так что ты не думай…

Конечно, ничего такого я и не думал.

Александр налил и выпил. И некоторое время молчал. Вдруг он всхлипнул и закрыл лицо трясущимися ладонями.

– Я ведь всего лишь хотел взять его пот, – глухо заговорил он. – Капельку кровавого пота. Этого бы мне хватило… А он… – руки безвольно упали. На меня смотрели пьяные глаза.

– Ты веришь в Бога? – вдруг спросил он.

Я неотчётливо кивнул.

– Как и все? Изредка? По большим несчастьям? А я верил. По-настоящему. Знаешь, он ведь чертовски на меня похож. Не Бог, конечно. Сын его. Как в зеркало смотришь… И Библия не врала. Нашёл ведь я его в том саду. Название на «Г». Молится до кровавого пота… Как же, молится. Сидит, скотина, и в тарелке в воде красную краску разводит, – на лице его появилось брезгливое выражение. – И тряпочкой на лоб наносит, да так… аккуратненько. Чтобы в глаза водичка не попала. Аферист древнего мира…

Три пальца моей правой руки чуть ли не инстинктивно сложились вместе.

– А этот, – продолжал Бекашев, – индийский принц. Мыслитель, блин. Развалился в носилках, нирваны дожидается, а вокруг люди от голода дохнут. Освенцим отдыхает.

Тогда мне впервые захотелось выпить. И ещё я подумал, что некоторые пункты темпорального законодательства очень даже справедливы.

Я глотнул водки прямо из горлышка. Мой начальник уже поник, опустив голову на стол.

– Первый, мне нужен первый… – засыпая, бормотал Бекашев.

В тот вечер я выкинул свой крестик.

Лихорадочный блеск в глазах, впавшие щёки, нездоровая бледность. Теперь мы видели шефа только в таком состоянии. Лишь однажды он сходил к темпомашине. Вернувшись, он тут же напился и до конца рабочего дня плакал, ни на кого не обращая внимания.

Через несколько дней я снова заступал на ночное дежурство. И Бекашев опять был в лаборатории. На этот раз он не был пьян. Взгляд глубоко запавших, с тёмными кругами глаз заметно давил. В них горел огонёк безумия.

– Как Иваныч, представляешь? – он улыбнулся, мягко, но отчего-то стал ещё больше похож на сумасшедшего. – Такой же спившийся и безысходный. Её постоянно ругает. И говорит, что ребро вырвет, даром что его. Одними яблоками её пичкает. Чтобы помнила… Да она и без того не забудет… – он говорил медленно, слегка заторможенно. – Первый… Всё-таки Дарвин был не прав… И зачем я это затеял? Правда, в Бога поверил, снова… А в людях разочаровался… Может, оно и к лучшему… Новых сделаю… качественнее.

Впервые я понял, что такое холодный пот и мороз по коже.

– А ты иди домой. Сегодня я за тебя подежурю.

Спорить я не осмелился. А зря.

Следующим утром я пришёл раньше всех и увидел Бекашева. Он лежал у входа в комнату отдыха. Умер он быстро и безболезненно, вколов себе какой-то ядовитый реагент.

Я сидел и плакал, глядя на мёртвое и оттого малоузнаваемое лицо человека, другом которого я так хотел стать.

А в руке он сжимал диск, на котором и была та самая формула Бекашева, позволившая войти человеку в новую стадию эволюции.

Конечно, мы так и не узнали, чьи гены использовались для разработки формулы, так что настоящий спаситель человечества, своего рода отец нового вида людей, так и остался неизвестным.

– А предсмертная записка? – спросил черноволосый парень из первого ряда. – «Человек несовершенен, и всё, что в моих силах, – дать ему замену».

Я усмехнулся.

– Господин Кац – неплохой публицист, но у него неуёмная фантазия, а в этом жанре это минус…

– У вас на шее крестик, – на этот раз симпатичная девушка с задних рядов. – Вы знаете всю правду… и продолжаете верить? Почему?

– Время лечит… А правда? «Каждому – своё». Немцы взяли эту фразу у римлян. У входа в концлагеря узники читали эти слова и, наверное, представляли то «своё», ради чего они жили и жить хотели. А римский орел сулил каждому иноземцу отдельную печь, а каждому арийцу отличные сапоги из человеческой кожи и ароматное мыло из человеческого жира. И те, и те были правы…

– Так чьи же это были гены? Может, его собственные?

– Может быть…

Так же подумали и мы тогда.

Конечно, я был не совсем справедлив к Изе. Я смотрел на опустевшую аудиторию и вспоминал события почти столетней давности.

«Лучше день на Голгофе, чем жизнь среди потомков Адама». До сих пор помню эти непонятные тогда строки. Неровный обрывок бумаги с корявыми буквами. Не знаю почему, но я сразу эту записку сжёг, оправдав себя тем, что просто не хочу, чтобы Бекашева считали сумасшедшим. А умный и весьма понятливый еврей нашёл полусожжённую бумагу в урне и, конечно, о чём-то догадался. Хотя тогда мне ничего не сказал.

Прошёл почти месяц. Я полез по каким-то причинам в бытовку. И обнаружил там исчезнувшее фарфоровое распятие. Я какое-то время его рассматривал и думал, что всё-таки Бекашев и Христос были удивительно похожи. Стоило бы повесить распятие вновь, не столько из-за веры в Господа, сколько для памяти и уважения к…

Меня затрясло. В голове всплыли предсмертные строки.

Через минуту я колдовал над компьютером темпоральной установки. Конечно, осторожный Кац почистил всю информацию. Но для знающих есть несколько лазеек.

Ночь самоубийства. Было две переброски, в одно и то же место и время, с разницей всего в час. Первый переход ТУДА: живой объект один, вес – семьдесят кило. Возвращение: два живых объекта, семьдесят и семьдесят один килограмм. Второй переход ТУДА: один в семьдесят. Без возвращения.

«Лучше день на Голгофе, чем жизнь среди потомков Адама».

Ты получил свой день на Голгофе, лучший из людей. Ты искупил грехи человечества больше двух тысяч лет назад, ты помог ему и сегодня. Для первого раза ты посчитал достойнейшей кандидатурой свою собственную. А для второго?

Для меня последний штрих в этой истории поставил звонок Коли Тахчева из медчасти.

– Слушай, не ешь завтра с утра… Ерунда, кровь надо сдать. Да все уже сдали, помнишь? А твоя пробирка пустая почему-то. На инкубации она стояла. У всех есть, а твою кто-то спёр. Вампиры в институте, что ли, завелись.

Я не знал, плакать мне или смеяться.

Abver

Бессмертный

Ди Пратчет нервно расхаживал по кабинету доктора Уизерспуна, изредка бросая на полного, одышливого хозяина злые взгляды. Так продолжалось уже больше пяти минут. Пратчет кипел изнутри, Уизерспун, будто поджаренный на углях, потел и отдувался.

– Доктор, неужели совсем ничего нельзя сделать? – Пратчет наконец-то остановился и всверлился в Уизерспуна гневным взглядом. – Извините, но шестьдесят миллионов! Я вчера сверялся с отчетами! Шестьдесят миллионов я перевёл вашей клинике за всё время, чёрт возьми! И вы мне говорите – ничего нельзя поделать?

Том Уизерспун смущенно развел руками, шумно откашлялся, поправил очки, сделал ещё пару виноватых жестов.

– Ди, мы уже с вами об этом говорили… Увы, но я могу лишь повторить мною сказанное ранее, новые трансплантации возможны, но положения они не исправят.

Ди, прервав доктора на полуслове, ладонью хлопнул по столу, плюхнулся в кресло посетителя, запустил руку во внутренний карман пиджака, яростно вырвал руку обратно и со стуком положил на стол дорогой телефон, сделав всё это быстро и ловко.

– Давайте-ка, доктор, повторите! – рявкнул он. – На диктофон. Я знаю условия договора – я могу вести аудиозапись наших с вами разговоров. Зря, что ли, мои юристы участвовали в его составлении… За шестьдесят миллионов я готов забыть наши многолетние отношения, пойти в суд и отсудить у клиники всё, что отсудить возможно. Вы отказываете мне в операции, ведь верно? Я немедленно требую объяснений! Под запись!

Вопреки ожиданиям, удар не хватил полнотелого Уизерспуна. Грузный доктор снял очки, положил справа от себя на стол, посмотрел на Пратчета маленькими припухшими глазками. Без очков доктор вдруг обрёл соответствующую осанку и величавость, а было в нём не менее ста десяти килограммов. И заговорил доктор голосом уверенным, будто наличие диктофона его успокоило.

– Хорошо, мистер Пратчет, – начал Уизерспун. – Я готов повторить всё сказанное мною ранее под запись… Давайте начнем с того, что указано в карте. Вы явились на внеочередной приём в связи с жалобой на проблемы с пищеварением – жидкий стул. Такого ранее не бывало, поэтому вы решили обратиться в клинику. Мы провели исследования, я не буду вдаваться в специфические подробности, в анализ взятых у вас проб, в биохимию вопроса – всё это указано в карте… Краткое резюме: мы не можем вам произвести новые омолаживающие трансплантации. Разве что небольших органов – глаз, селезёнки, гениталий. Крупные системы и органы – скелет, кожный покров, сердце, лёгкие, почки и печень – в их пересадке нет никакого смысла, потому что у вас, мистер Пратчет, наблюдается синдром СНС – синдром старения нервной системы, он же – синдром Уизерспуна. Так уж получилось, что я первый диагностировал и описал этот недуг. У вас молодое тело, мистер Пратчет, вам семь раз меняли сердце, шесть раз – лёгкие, четырежды – скелет. Ваше тело в рамках поддерживающей терапии подстёгивается витаминами и гормонами. Но мы не можем пересадить вам головной и спинной мозг – нервная система является носителем информации, который мы заменить не можем. И с годами система стареет, изнашивается, возникает так называемый «геронтологический конфликт», когда биологический возраст нейронов и прочего больше возраста других органов… Молодой организм начинает отторгать старые нервные клетки. Процесс необратим, первичные проявления – нарушения работы желудочно-кишечного тракта, координационные расстройства… Ваш реальный возраст, мистер Пратчет, сто шестьдесят восемь лет. Биологический возраст вашего тела ничтожен – последнюю пересадку вам делали пять лет назад. А ваш мозг, несмотря на восстанавливающую терапию, постарел, ему, ориентировочно, семьдесят-восемьдесят лет… Что вас ждёт впереди? Полный разлад деятельности организма. Расстройства координации, пищеварения, дыхания, боли. Внешне это напоминает развитие болезни Паркинсона, но в более короткие сроки. Ваш срок – от полугода до года, не более. А серьёзные симптомы вы почувствуете уже в ближайшие недели. Новые пересадки ничем не помогут – они только усугубят геронтологический конфликт… Конечно, об этом не сказано в рекламных материалах, но я не могу комментировать деятельность коммерческих служб – я всего лишь врач… Наступить конфликт может в любом возрасте. Кто-то в силах протянуть до трёхсот лет, а кто-то и второй сотни не разменяет. Мы не знаем до конца механизма этой болезни, потому не можем пока предложить эффективное лечение или стагнирование…

Под монотонную речь доктора, неожиданно обретшего уверенность, Ди Пратчет ссутулился, но взгляд от эскулапа не отвёл, только мрачнел с каждым словом.

– И что же, доктор Уизерспун, – хрипло спросил Пратчет, – совершенно никаких шансов?

Уизерспун красноречиво посмотрел на сотовый телефон, лежавший на столе. Пратчет его быстро сграбастал, поморщившись от поспешности собственных движений.

Доктор между тем надел очки и снова стал смущённым и виноватым.

– Есть один вариант, мистер Пратчет, позвольте, Ди… – голос Уизерспуна стал тихим и уговаривающим. – Ди, есть один вариант. Это пересадка всего тела. Точнее, пересадка мозга – головного и спинного – в другое тело. Более старое… Ди, это единственный шанс прожить ещё пять-шесть лет. Понимаю, что это прозвучит странно, но мы пересадим твой мозг в тело старика, возраст которого более-менее соответствует биологическому возрасту твоей нервной системы… И при нормальном питании, наблюдении, уходе – да, скорее всего, тебе потребуется уход – ты сможешь прожить ещё несколько лет, навести порядок в делах. Несколько лет в теле старика против одного года мучительного… умирания, нет, не жизни, – выбор у тебя невелик, Ди… В любом случае впереди тебя ждёт смерть, уж извини…

Ди Пратчет толкнул ни в чём не повинного робота, прыгнул в своё дорогущее «ламборджини» две тысячи трёхсотого года сборки и резко взмыл в небо с крыши геронтологической клиники святого Вергилия, обдав несчастного робота, неуклюже ворочавшегося на крыше, волной горячего воздуха. Робот жалобно пискнул и замер.

«Они ошиблись, – думал Ди, бешено вращая трехмерный руль, – конечно же, ошиблись. Расстройства координации, говорите? А вот так можно делать с расстройством координации? А вот так?»

И действительно, у него получалось. Он ловко вошёл в опасный поворот четырнадцатого уровня на пересечении Гилбер-Стрит и Вайс-Авеню. Подрезал пару олухов, нагло перестроился в соседний ряд и обратно. Щель штрафомёта метала Ди под ноги квитанции оплаты, которых за пятнадцать минут полёта над Нью-Йорком накопилось несколько десятков. Бортовой компьютер жалобно увещевал, что отключение автопилота и интеллектуальных систем вождения опасно для жизни водителя, да и вовсе недопустимо из-за напряженности дорожно-воздушного движения в городе…

Ди любил гонять по старинке, так, как это делалось в двадцать втором столетии, когда Ди Пратчет родился на свет, когда прошла его настоящая – или первая – молодость. Тогда летающие автомобили – авиамобили – были редкостью, часто бились, а уж авторитет профессиональных гонщиков приравнивался разве что к авторитету космонавтов.

Ди Пратчет в двадцать втором столетии был авиагонщиком. К тридцати годам он сколотил неплохое состояние, не растратив его по обыкновению далёких от коммерции спортсменов. К тридцати Ди владел небольшим заводом по производству двигателей для авиамобилей. А в сорок лет – перевалив за сто миллионов – стал одним из первых клиентов геронтологической клиники святого Вергилия. За десять лет до того ООН отменил мораторий на клонирование человеческих клеток и органов, что привело к буму трансплантологии и геронтологических исследований.

Ди участвовал в смелых воздушных экспериментах, сам выполнял трюки на авиамобилях, ставил рекорды скорости и редко, но регулярно разбивался – тогда ему пересаживали скелет целиком. Скелет, выращенный из его же генетического материала. Ди любил приложиться к бутылке – слабость эта одолела его между 2210 и 2230 годами – и ему пару раз за двадцать лет заменили печень и один раз – почки. Новые геронтологические технологии за баснословные деньги обещали почти полное физическое бессмертие. И Ди решил за бессмертие платить.

Но вот как получилось. Пратчет к середине двадцать четвёртого века стоил пару десятков миллиардов долларов. Он перестал участвовать в гонках почти сто лет назад, он стал дельцом, ему понравилось зарабатывать деньги, он чувствовал себя на замечательные тридцать лет, но ему придётся умереть. Если кому кажется, что бессмертие утомляет – это не так, особенно если у тебя карманы, полные денег.

«Они ошибаются, – лихорадочно думал Пратчет. Он слился с машиной, входил в повороты, разгонялся до предельной скорости, чувствовал каждый грамм своего крепкого, мускулистого тела – тела здорового мужчины, а не двухсотлетнего старика, и каждый грамм механического тела машины. – Старики так не умеют. Это точно. Проблемы с пищеварением – мало ли? Когда-то у меня была аллергия на устрицы, и такие же проблемы были сто тридцать лет назад… А может быть, они хотят повысить цену контракта? Такие у них методы пугать клиентов? А может?..»

Ди старался не думать ни о толстом докторе со странными очками, ни о геронтологическом конфликте, пытался сосредоточиться только на движении авиамобиля, но не думать не получалось. Внутренний голос то уверенно твердил, что коновалы ошиблись, то страшненько спрашивал – а если они правы?

И тут что-то случилось. Левая ладонь Ди дала слабину, руль выскользнул из рук и дорогущий «ламборджини» вылетел с проезжей части, кувыркнулся в воздухе и замер на аварийных магнитных подушках. Модуль безопасности противно визжал ультразвуком, а водительское кресло со встроенной реанимационной системой решило сделать Ди искусственное дыхание вместе с массажем сердца.

– Всё нормально! – громко и чётко произнёс Ди. – Я в порядке, ничего не болит! – Модуль безопасности замолк, удовлетворенный новостью, кресло пару раз дёрнулось и тоже притихло.

«А так ли я себя хорошо чувствую?» – Ди посмотрел на левую ладонь. Такого с ним не бывало раньше… Хотя много ли раз ты, Ди, садился за руль и так гонял, как сегодня? Ты уже давно не гонщик, ты обычный миллиардер с бодрыми привычками… Но и реакция тебя не подводила, даже в двадцать втором веке, когда геронтологи и впрямь больше на коновалов походили, когда нервная система «искрила» (по меткому выражению одного почившего хирурга) после неудачных трансплантаций.

«Они не ошиблись», – вдруг совершенно спокойно подумал Ди. И влепил себе пощёчину левой рукой, которая его подвела. Захотелось расплакаться, но плакать Ди давно разучился. Он даже не знал, остались ли у него слёзные железы. Может быть, их так и не пересаживали. Да и зачем бессмертным слёзы…

Ди вернулся домой через два часа после аварии, злой и расстроенный. После часового разбирательства с роботом-инспектором дорожной службы «ламборджини» всё-таки забрали. Инспектор сразу сообщил, что его операционная система использует новейшую антикоррупционную программу, и финансовое состояние нарушителя для него – инспектора – никакого значения не имеет, особенно учитывая почти полсотни зафиксированных нарушений. Ди пришлось унизительно вызывать водителя из офиса, двадцать минут ждать его у обочины. Из конторы, чтобы угодить боссу, прислали водителя-человека. Ди был бы рад роботу – в железную спину не нужно коситься и размышлять, что же о тебе думает твой подчинённый о твоём же фиаско. Водитель оказался бесстрастен лицом, но Ди точно знал, что злые языки сегодня вечером обсудят причины ДТП с участием босса. Напился? Взялся за старую привычку? Или у него появилась новая блажь – бить дорогие тачки?

Дома было всё так же – бело и стерильно. Небольшой период бытового аскетизма на второй сотне лет только украсит богатея – такова была очередная идея-фикс бессмертного Ди Пратчета. Двенадцать лет он так жил, будто в больничной палате. Разве что силовые тренажеры давали знать, что хозяин дома полон сил и здоровья. А девочки – и богатые искательницы приключений, которых Ди подхватывал на высоких приёмах, и изумительно сделанные модели из эскорт-агентств, и шлюхи, дорогие конечно, которых привозили доверенные люди, – они всегда удивлялись скудости обстановки в доме Ди. Нет, Пратчет не был скрягой, он очень любил тратить деньги на себя.

Ди прошёл на кухню, щёлкнул старинной кофеваркой, которой нужно было именно щёлкать. Мыслепакеты этот примитивный аппарат принимать не умел, но зато варил замечательный кофе.

Над кухонным столом (на котором, между прочим, минимум раз в неделю готовились блюда из натуральных продуктов, что тоже делалось Ди ради женских восторгов. Всё же он был родом из двадцать второго столетия и помнил вкус и запах настоящего мяса и настоящих овощей) висела голозаписка. Элли – его новая пассия – накрашенная, словно куколка, немыслимо милая блядь из элитного эскорт-агентства, которую Ди решил на пару месяцев пригреть у себя в кровати (больно хороша в постели была), – Элли, в одном полотенце, кривляясь и постоянно «случайно» обнажая правый сосок, сообщила, что ждёт его у «Карла Великого», в семь вечера.

Глупая девица решила, что завладела сердцем миллиардера и может из него теперь веревки вить. Ди достал фарфоровую чашку из стенного шкафчика, налил кофе, метко плеснул напиток в застывшее после сообщения улыбающееся лицо Элли – голограмма пошла рябью. Налил себе ещё, сделал глоток. Он почти успокоился. В конце концов, год – не так уж и мало. Можно подумать и по поводу – как там – старого тела, тела старика… А можно и в другую клинику обратиться. В конце концов, пока он чувствует себя почти замечательно. Очень вкусный кофе… А можно и на испытательный авиадром рвануть, прокатиться с ветерком, не так, конечно, как по городу получилось… Или в ресторан двинуть? Замечательное место – ресторан Карла Великого, под древность, с деревянными столами. Вкусно поесть, травки покурить, с Элли уединиться в номере, а может, и подружек её позвать…

Ди стало совестно, что он плеснул кофе в голозаписку. Элли хоть и была блядью, но делала ровно то, за что ей было заплачено. Отлично трахалась, могла составить компанию в любом обществе и заигрывала с Ди самыми разными способами, как, например, сегодня – вытаскивая его голой сиськой в ресторан, в семь часов вечера, сразу после окончания рабочего дня. А что от неё ещё ждать, а, Ди? Ей заплачено за то, чтобы тебе с ней было интересно. А Ди было интересно с Элли, пока. В конце концов, придёшь в ресторан, она тебя разозлит, ты в ярости сожрёшь немыслимой дороговизны деликатес, не почувствовав вкуса, вы под ручку чинно выйдете из шикарного заведения, выдержанного в средневековом стиле, ты за патлы кинешь девку в салон мобиля, дашь ей пощёчину, она тебе, и вы займётесь бурным сексом перед затылком робота-водителя… За то ей и платится, разве не так?

Ди походил по дому в поисках тряпки. Какие тряпки, Ди, в двадцать четвертом столетии? Ничего не найдя, он покопался в шкафу, достал первую попавшуюся футболку и бросил её сверху на кофейную лужу. Футболка, стоящая пару тысяч долларов, отлично впитывала пот, но кофе впитывать отказывалась. Пришлось повозиться. Ди несколько раз полоскал футболку в воде, упорно растирал коричневую лужу по белоснежному полу. Даже Элли, за два месяца привыкшую к старомодным чудачествам Пратчета, наверное, шокировала бы поза миллиардера из двадцать четвертого века с половой тряпкой в руках.

И получилось почти так, как предполагал Ди. Элли вела себя отвратительно. Когда Пратчет зашёл в большой зал «Карла Великого» – она щебетала с неизвестным молодым парнем, сидящим за соседним столиком. Парень, увидев Ди, липко усмехнулся и отбыл в уборную. Элли же как ни в чём не бывало бросилась на шею Ди, как всегда одетая в легчайшее платье из очередного суперлёгкого материала. Благо не прозрачного.

Ди уже начал возбуждаться. Больно ущипнул девку за бока, чуть с большей силой, чем требовалось, оттолкнул её от себя и сел на стул.

– Его Максиком зовут, – звонко сообщила Элли, показав пальчиком на соседний столик, пока ещё пустующий. – Классный мальчик, папа у него богатый. Давай его пригласим к нам.

«Ах ты сучка», – злорадно подумал Ди. Официанту-человеку Ди заказал что-то там по-баварски, выпил полный бокал французского – и порядком кислого – вина. Мрачно уставился на соседний столик. А что, может и пригласить? Довести совершенно неуместную ревность к шлюхе до апогея, отодрать Элли-чертовку, да и паренька тоже, потому что, судя по пареньку, не зря он тут ошивается. Может, друг Элли, и гонорар – а как же без гонорара – разделят пополам. Очень уместно тут оказался, и больно мордашка смазливая…

– Ну что, съездил ты в клинику? – спросила Элли, одним глотком опорожнив наполовину бокал вина. Она уже порядком выпила. – Чуть-чуть дристанул и к доктору побежал – слабак. – Девка нагло подмигнула, а Ди дёрнулся, будто от удара в челюсть. Игра, не начавшись, Ди уже не нравилась. Элли часто называла его слабаком, а ещё стариком и Скруджем. «Как в старом мультике», – говорила она. Раньше это возбуждало, а сейчас…

Элли махнула официанту. Через пять секунд он подошёл к столу.

– А есть у вас паштет по-мек-лен-бург-ски? – мило спросила она у официанта, и между делом: – Ди, почём сейчас новые яички? Дорого? – и опять официанту: – Да, будьте добры такой паштет, – улыбнулась тому и даже будто погладила его по руке.

«Ах ты дрянь, – улыбнулся про себя Ди, – такой способ меня разозлить – завести разговор при официанте, высказать ему свою симпатию… Настоящая профессионалка». Ди стало неудобно сидеть. Напрягся пенис и больно упёрся в штанину, промежность вспотела. Старик, говоришь? Все вы говорите, что я старик. Ну, дорогуша, сейчас я тебе покажу.

Ди не стал ждать своего заказа. Он поднялся, подошёл к Элли и грубо взял её за руку.

– Пошли, – сказал он.

– Эй, пусти, ты что, с ума сошёл? – сегодня она была в ударе, очень правдоподобно возмущалась.

Ди вытащил Элли за руку из-за стола и стремительно потащил девушку в туалет. Смазливый парень, сложив руки на груди, примостился у мраморной стойки с раковинами. Он вроде и заскучал уже. Появлению Ди с Элли он не удивился. «Сучка всё предвидела», – зло, но не без удовольствия подумал Пратчет. Он толкнул Элли в центр туалетной комнаты. Парню приказал:

– Раздевай её.

Элли что-то возмущённо вскрикнула, но сопротивляться не стала, умело упав в руки соседа по столику в ресторане, приятному молодому человеку. Ди сдирал с себя штаны, как вдруг вскрикнул, прижал руки к паху и с воплем упал на пол. Боль, пронзившая яички, была настолько сильной и главное настолько непривычной – Пратчет не чувствовал такой страшной нутряной боли уже много лет – Ди потерял сознание.

Это была настоящая больничная палата. В такой Ди был пять лет назад, когда ему пересадили желудок – последний он испортил чрезмерно острой пищей. Тогда он пролежал в больнице после операции всего одни сутки, и тогда Ди не чувствовал себя больным. Сегодня Ди Пратчет был болен. На тело были налеплены датчики, одет он был в белые одежды, и голова кружилась от уколов. Как простого смертного, его привезли в карете скорой помощи в больницу района, сделали обезболивающий укол, ещё укол успокоительный и в полусонном состоянии доставили в геронтологическую клинику святого Вергилия. Был вечер, доктора Уизерспуна сразу не нашли, боль прошла, и Ди провалился в беспокойный сон, в котором ему мерещились ампутированные гениталии.

Доктор Уизерспун появился через пару часов. Был он свеж, несмотря на почти ночное время, щупал Ди промежность споро и деловито.

– Это варикоцеле, мистер Пратчет, – сообщил врач. – Распространённая болезнь у… тех, кто не пользуется геронтологическими технологиями. Варикозное расширение вен в мошонке. Один из симптомов – сильная боль во время прилива крови к промежности, то есть при сексуальном возбуждении… Легко лечится, но в вашем случае, мистер Пратчет, это симптом куда более серьёзный. Парасимпатические связи нервной системы нарушены, начинаются проблемы с сосудами. И знаете что… Регресс, увы, идёт слишком высокими темпами. Боюсь, у вас осталось меньше времени, чем я предполагал…

Конечно, Ди задал вопрос – а не могли ли вы, доктор Уизерспун, ошибиться? Мало ли – понос или варикоцеле. Моё тело накачивают гормонами и чем там ещё – вам виднее – может быть, реакция на медикаменты? Дефект в выращенном органе?

Уизерспун посоветовал обратиться к независимому эксперту, если мистер Пратчет не верит своему лечащему врачу. Доктор даже милостиво предоставил контактные данные нескольких коллег из других клиник.

Ди обратился к трём врачам, одного из которых разыскал сам. Не особо надеясь на успех. И успеха действительно не последовало. Все трое, ознакомившись с медицинским файлом, подтвердили правоту доктора Уизерспуна. Был только один вариант – пересадка мозга в тело старика. Дополнительных три, пять, а может, и все десять лет мучений, но жизни.

Доктор Уизерспун был в очках, стало быть, немного смущён и виноват в словах, движениях, да и всем своим поведением. Неловко ему было, наверное, предлагать здоровому с виду молодцу – метр девяносто рост, девяносто вес, сплошные мышцы, пусть и пересаженные, – старые, обвисшие тела стариков. Ди сидел в кресле посетителей, изображение голомонитора было повернуто к нему, и в экране проплывали одно за другим объёмные изображения людей, точнее их тел – старых, сморщенных, обвисших, ужасных…

Ди отказался от кофе, потому что желудок напиток этот признавать перестал. Ди порядком разболелся за последнее время – скакало давление, от половины продуктов организм отказывался и о сексе пришлось забыть. Операцию на мошонке сделали, но проблемы появились другие, о которых Ди и думать не хотелось.

От картинок на экране Ди начало тошнить – может, и от голода, потому что с утра он не ел, несмотря на уговоры Уизерспуна полноценно питаться, делать хоть что-то, чтобы смягчить симптомы грядущей катастрофы. Но, наверное, больше от картинок. Мерзкие это были старикашки, старые.

Ди пытался сосредоточиться на выборе, но не получалось. Мысль скатывалась куда-то в сторону. Хотя бы про «сосредоточиться». Последнее время Ди витал в облаках и полноценно сосредоточиться на чем-либо не мог. А ещё зрение начало ухудшаться, от голографических изображений слезились глаза.

– Давайте этого, – Ди устало махнул рукой в сторону голоэкрана. – Мне всё равно, доктор. Цену я знаю. Подберите что-нибудь по своему вкусу… по вкусу… Ну, не знаю, самого здорового, что ли?

Уизерспун виновато развел руками:

– Среди этих тел нет здоровых, ни более, ни менее. Сами же знаете, откуда мы их берем. Бедные кварталы, плохое питание, алкоголь и синтетические наркотики…

– Не пугайте меня, доктор, – проворчал Пратчет.

– Всего лишь хочу, чтобы вы ответственно подошли к выбору, – Уизерспун грустно вздохнул.

– Я устал, доктор, – Ди тяжело встал из кресла. – Выберите такое тело, которое не сдохнет в муках в ближайшие пару лет. А остальное меня не беспокоит.

Ди вышел из кабинета врача, разбитый и недовольный всем.

Операцию пришлось отложить на две недели: Пратчету надо было решить ряд формальностей, связанных со сменой тела, отпечатков пальцев, голоса, внешности. Между других файлов, с которыми приходилось работать Ди в это время, всё чаще попадалось изображение его нового старого тела, выбранного участливым доктором Уизерспуном. Первые дни Ди файл быстро пролистывал, отправлял в разные инстанции вместе с уведомлением о смене тела, не открывая и не проверяя формат. Но пришлось открыть один раз, второй. На третий Ди засмотрелся. Ему было неприятно, но он уже не испытывал отвращения.

За неделю до операции Ди не выдержал и позвонил знакомому менеджеру из администрации клиники святого Вергилия. Это было незаконно, но знакомый согласился, и на следующий день Пратчет получил файл с биографией бывшего владельца тела.

Его звали Мемфисом Асом, и был он родом из трущоб Нью-Джерси. Работал на электростанции, пил, курил и тело своё после смерти продал геронтологической клинике, деньги же завещал своей дочери. Самый обычный бедняк, продавший собственную плоть. Ди поморщился и удалил файл биографии.

Наверное, чем уродливее внешность, тем больше трудностей в бизнесе. Несколько контрагентов создали из смены внешности и тела Ди Пратчета целую проблему. Придирались к генокоду, к законности получения тела, к бактериологическому анализу крови, обязательному по мудрёному федеральному закону о биологической безопасности нации.

Ди добился своего. Он грозил судами, насылал адвокатов, ругался по аудиосвязи, перестав пользоваться видео. Голос у Ди был пока крепок, а тело не слушалось. Ди потерял пятнадцать килограммов и перестал держать мочу.

А тело Мемфиса Аса – к нему Ди стал относиться лучше. Это была собственность, которую он смог удержать, смог сделать законной, как раньше случалось протолкнуть в продажу бракованный авиадвижок. И, наверное, это новое старое тело было не таким болезненным, как его старое новое тело, сложенное из лоскутов здорового клонированного мяса. В конце концов, этот старик – Мемфис Ас – умер не своей смертью. Он пришёл в клинику, подписал необходимые файлы отпечатком пальца, и его усыпили. Ему, наверное, осталось год или два – было ему семьдесят пять лет – или чуть больше. В клинике его могли обмануть, он ведь по условиям контракта обследование проходил в клинике. Сказали, что жить осталось пару лет, показали графики и снимки, соврали глупому деду, который, может быть, все пять протянул бы. Зато на отступных сэкономили. А скоро усыпят и тебя, Ди, как того Мемфиса. Забудешь ты, Ди, своё лицо…

Сосредоточиться опять не получалось. Ди готов был сменить оболочку. Его тело разрушалось и причиняло ему страдания, а новое – или старое – и какая разница, собственно… Это тело не могло ТАК болеть, конечно же, не могло.

Господи, почему так болит голова? Почему вообще всё так БОЛИТ. Боль была кругом. В позвоночник будто вставили раскалённую кочергу. Туловище не хотело поворачиваться, спина скрипела, и Ди уже пять минут пытался встать с кровати. Колени не гнулись, а в виски отдавались удары сердца. Приняв горизонтальное положение, Ди чуть не упал – голова закружилась, его повело в сторону.

– О, господи! – в голос простонал Ди.

Это было не первое его пробуждение после операции, десятое, но первый раз дома, а не в больничной палате. Привыкнуть Пратчет не мог. Каждое утро тело ломило так, что вечером не хотелось ложиться спать. Его кормили таблетками, ставили капельницы, делали массажи, но всё это помогало мало. Те боли, которые он испытывал в теле Ди Пратчета, оказались мелочью, чепухой и бессмыслицей в сравнении с натуральными старческими муками тела Мемфиса Аса. Оно будто мстило новому владельцу, расцветало новыми недугами, которых в медицинской карте не было. И болело каждый день, каждую минуту и каждую секунду, сводя Ди с ума.

Элли, увидев Пратчета в новом теле, не справилась с мимикой. Сначала глаза её округлились, а потом скривился рот. Ди ничего не объяснял девице, но и не прогонял её, хотя об этом думал. Ему была интересна реакция. И ещё пара мазохистских мыслей крутилась в голове. Например, попросит ли девица прибавку к содержанию. И как быстро она адаптируется к новым условиям работы.

Менеджер эскорт-агентства позвонил на третий день, аккуратно поинтересовавшись здоровьем уважаемого клиента. Дополнительной оплаты он, конечно же, добился. У Ди не было сил спорить. Он еле справлялся со своим телом.

Элли быстро привыкла, плавно сменив стиль поведения. Превратилась в сиделку и однажды попыталась сделать Ди минет. У неё почти получилось, но незадолго до оргазма Ди закашлялся и чуть не потерял сознание от удушья. Мемфис Ас страдал силикозом, благо в легкой стадии. Однако минет был испорчен, и Элли в очередной раз не справилась с мимикой или, наоборот, играла смущённую юную деву – она заметно расстроилась. Ди наконец-то решил её прогнать, а адвокату приказал судиться с эскорт-агентством, хорошо изучить контракт, внести в исковое заявление любые поводы для начисления штрафов по контракту – мало ли выходок совершила Элли, приятных на деле, но противоречащих договору… И вообще, разорить это проклятое агентство, пустить по миру Элли и сделать что-то ещё немыслимо подлое.

За десять дней Ди стал сварлив и брюзглив, будто не разум управлял телом, а тело – разумом. Первый заместитель и адвокаты к его старческим истерикам будто привыкли. И Ди привык. Он впервые почувствовал себя по-настоящему старым, после десятого пробуждения в новом старом себе.

Была уже полночь, но в кабинете доктора Уизерспуна горел свет. Доктор работал. Справа на мерцающем графиками и сводками столе-экране стояла коробка с шоколадными пончиками. Доктор печатал текст, сверялся с информацией на столе, бормотал что-то под нос и раз в полчаса запускал пухлую руку в коробку со сладостью. В полночь голоэкран замигал красным, пробежала яркая строка – «Пациент АМ1156 – терминальное состояние. Пациент АМ1156 – терминальное состояние…»

Доктор Уизерспун нажал несколько клавиш на голоклавиатуре.

– Ага, мистер Ди Пратчет, – вслух, со вкусом произнёс врач. – Вот и ваш черёд пришёл.

Доктор не без труда выпростался из-за стола, взял очки и не забыл прихватить пончик. Был он, судя по всему, очень доволен.

Ди Пратчет умирал. Три года он боролся со старостью, и борьба эта была неравной. К концу жизни Ди начал страдать сутяжничеством. Он судился со всеми, даже с собственной компанией. Его глаза слепли и слезились, он почти потерял слух, но до последних дней собирал вокруг себя стаю адвокатов, на которых спустил почти всё своё состояние. Он несколько раз подавал иск на клинику, полагая, что его надули, всучили слишком старое и слишком больное тело. Все суды он проиграл, и месяц назад его признали недееспособным. Он старик, и он выжил из ума. Несмотря на прошедшие суды, контракт с клиникой святого Вергилия был в силе, и последние дни Пратчет доживал в ней. Ему было плохо, он не спал и почти не ел, а этой ночью он почувствовал смерть. Он понял, что умирает.

Открылась дверь, и в палате появился доктор Уизерспун. Был он улыбчив, нижняя губа слегка испачкана шоколадом, а очки небрежно выглядывали из нагрудного кармана. – Здравствуйте, мистер Пратчет, – громко сказал доктор и сел на стул, ближе придвинув его к койке.

– У вас губа испачкана, – медленно проговорил Ди.

Доктор тронул губу пальцем, наигранно удивился, сунул палец в рот.

– Да, фальшивая нота… Не очень я соответствую моменту, верно?

Ди хотел ответить что-то колкое – колкости стали его коньком за три года скоротечной старости. Но сил не хватило. Ди замычал и завозился в койке.

– Можете не отвечать, мистер Пратчет… Ди… Знаете, а ведь мне неудобно называть вас Ди, мистер Пратчет, такой вы старый… – Уизерспун хохотнул. – Ди, ты, наверное, удивлён. Что это он, напился, что ли? Или как ты думаешь? Нет, не напился я, Ди. Я пришёл проводить тебя в мир иной. Я часто так делаю – люблю это отделение, где помирают такие, как ты – некогда вкусившие бессмертие.

Ди заворочался в койке сильнее, глаза его, было затуманившиеся, блеснули злобой.

Доктор Уизерспун перестал улыбаться. Он поднялся со стула, наклонился, поймал взгляд жёлтых, с красными прожилками глаз Пратчета и заговорил, быстро, но четко и громко:

– Ты, Ди, умрёшь через пару минут. А я хочу рассказать тебе правду. Нет никакого геронтологического конфликта. Я придумал этот синдром. Главное знать, что колоть и какие таблетки скармливать пациентам. Иногда замечательные лекарства дают очень интересный совместный эффект. И мне верят. Пациенты верят, коллеги верят, потому что я светоч, я пишу монографии и защищаю диссертации. А случаев СНС пока ещё слишком мало, чтобы сделать какие-то выводы. Вас, бессмертных, и без того не так уж и много. Да, Ди, я властен над твоим диагнозом и над твоей жизнью. Ты мог бы прожить ещё пару сотен лет, а может, и больше. Но я так не захотел. Ты будешь одной из известных жертв СНС – миллиардер в самом расцвете сил сгорел от страшного синдрома. И боссы из медицинских и фармакологических компаний поверят в эту болезнь, даже если не удастся её доказать в независимых исследованиях. Потому что боссы эти – тоже бессмертные, и они испугаются – они уже боятся, Ди. Я изобрету лекарство, которое станет обязательным для приёма всем бессмертным, я заработаю миллиарды, Ди, и смогу себе пересадить что-то ещё, кроме печени. И буду жить долго, без синдрома Уизерспуна и прочей ерунды. Наверное, я сумасшедший ублюдок, но я слишком хорошо знаю бессмертных, чтобы относиться к вам по-человечески.

Доктор Уизерспун, выдохшись, откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул и взглянул на Пратчета.

Ди Пратчет был мёртв, и лицо его искривилось страшной маской. Бессмертный ушёл из жизни в муках. Уизерспун чертыхнулся, руками выправил черты лица, пока они не закоченели, и нажал кнопку активации робота-медсестры. Нужно было зафиксировать смерть.

Утр(о)

Показания

Лучшее, чем можно занять себя в плохую погоду, – это сидеть перед горящим камином, неспешно потягивая коньяк и читая хорошую книгу. За окном барабанит дождь, в углу комнаты бормочет видеоэкран, передавая последние новости, и только клочок бумаги, белеющий на тумбочке, мешает полностью погрузиться в ощущение уюта и покоя.

Телеграмму принесли в полдень, когда я, как обычно, обедал в ресторации «Чёрный Мельник». Пусть и не самой фешенебельной, даже по местным меркам, но с отличной кухней, что для меня значило куда больше.

– Вам письмо! – взволнованно воскликнула фрау Эльзе, встречая меня у порога пансиона.

– Письмо?

– Да! Посыльный сказал, что отдаст его только вам в руки, лично! – она опасливо посмотрела на меня, и я буквально увидел, как из достойного и выгодного постояльца превращаюсь в авантюриста, ведь кому, кроме авантюриста, могут приходить секретные письма, которые нельзя доверить порядочной женщине, хозяйке пансиона!

Сочувственно подмигнув молоденькому пареньку, мнущемуся в углу и явно выдержавшему несколько атак неукротимо любопытной фрау Эльзе, я быстро расписался и, к её большому разочарованию, не распечатывая, сунул бумагу в карман.

– Семейные дела, – пояснил я хозяйке, улыбнулся и поднялся в свой номер.

На Бергарден я прилетел год назад, выйдя в отставку. Ни начальство, ни сослуживцев в известность о своём нынешнем местонахождении не ставил, а родственников у меня уже чёрт знает сколько лет не было. Так что и писать мне было некому. Однако на телеграмме стояло «Рику Лаверграу, лично».

Пожав плечами, я бросил телеграмму на тумбочку и занялся повседневными делами. Ни к чему портить себе настроение до времени.

Чем может себя занимать мужчина в самом расцвете сил, имеющий массу свободного времени и не имеющий особых финансовых затруднений? (Во всяком случае, на Бергардене, где на выплаты от военного ведомства можно вполне достойно прожить.) Конечно, спортом (с шести утра и до завтрака), самообразованием (библиотека и инфотерминал с половины одиннадцатого и до обеда), хобби (с четырнадцати ноль-ноль и до вечера) и личной жизнью (непринуждённое и ни к чему не обязывающее общение в соцхабене, после ужина).

Сейчас как раз было без десяти минут два – время хобби. Поэтому, небрежно бросив телеграмму на тумбочку, я повернулся к подоконнику, где бодро топорщил хвою мой домашний любимец – Герман. Герман был бонсаем. Я обнаружил его полузасохшим и скорчившимся в углу сада. Хозяйка давно махнула на него рукой – некогда дорогое и ценное растение, привезённое аж с самой Земли, упорно не хотело приживаться, всячески отвергая заботы, которыми поначалу окружила его фрау Эльзе. Чем больше она о нём заботилась, тем сильнее он хирел и чах.

– Да на что оно вам сдалось? Давайте я лучше вам «венерины волосы» в горшок пересажу. А этот сморчок выкорчевать да выкинуть давно пора. Только вид портит!

От «венериных волос» я вежливо отказался, и тем же вечером Герман занял своё место на моём подоконнике. Как показало время, с выбором я не ошибся. Larix dahurica, как по-научному именовался мой друг, был невероятно привередлив, обладал скверным характером, и возня с ним занимала у меня уйму времени. Поначалу он всё норовил сдохнуть, и только мои познания в биологии, ангельское терпение и неутомимость не дали ему осуществить это намерение. За изучением материала по теме, поиском подходящей почвы и нужного освещения время летело незаметно. Таким образом, день мой был наполнен, и ночью снились мне не кошмары, а сады, лиственницы и минеральные подкормки. Глядя на ожившего и зазеленевшего Германа, я стал даже подумывать о вступлении в Общество Любителей Комнатных Растений, но, поразмыслив, вынужден был признать, что до такой степени ещё не социализировался. Всё-таки пятнадцать лет службы в Отряде Умиротворения даром не проходят.

– Вам нужно обязательно найти для себя мирное хобби, которое бы занимало много времени и отвлекало вас от воспоминаний. Заведите себе распорядок дня, больше гуляйте, читайте развлекательную литературу и поменьше размышляйте. Кстати, не пренебрегайте соцхабеном. Очень рекомендую. Как показывает практика, один визит в соцхабен стоит двух приёмов у психолога, – штатный психотерапевт лукаво улыбнулся, и я вежливо улыбнулся в ответ, давая понять, что принял к сведению его рекомендации и, конечно, буду им следовать.

И я действительно им следовал, так же скрупулёзно, как когда-то приказам руководства. Потому что вовсе не хотел суициднуть, как Людвиг, или стать электронным наркоманом, как Макс, или сойти с ума, как Андрей, или…

Больше всего я хотел просто жить. Раз уж мне удалось выбраться из всего того дерьма, куда я регулярно и даже с радостью окунался по собственной воле. Но вся шутка в том, что такие, как мы, штиль нормальной жизни переносят гораздо хуже, чем ураганы службы. Мы словно акулы, которых запустили в маленький бассейн с пресной водой. Одно дело сходить в отпуск, ведь ты знаешь, что через какой-нибудь месяц вернёшься назад в пекло и каждый день мирной жизни ценен для тебя и полон какого-то особого смысла и очарования. И другое – жить так постоянно… Это… это как-то бессмысленно! В течение многих лет у меня было только две цели – выполнить свой долг и выжить, остальное – дополнения. Более-менее приятные. Мне, как бонсаю, с детства придавали определённую форму, и я просто физически не мог так быстро адаптироваться и перестроиться. Стать просто человеком, а не инструментом, орудием. Но я старался. У меня даже начало получаться. И тут эта телеграмма!

Я стукнул рукой по столу так, что Герман на подоконнике задрожал и гневно затрепетал хвоей.

– Тише, приятель, всё нормально, – обратился я к нему.

Набрал в грудь воздуха и взял с тумбочки белый листок. Сообщение было лаконичным:

«Просьба прибыть для дачи свидетельских показаний по делу Ленца Кирльгенау, код 306. Билеты прилагаются. Федеральное Ведомство».

Не удержавшись, я засмеялся. Можно сколь угодно говорить о праве отставника на неприкосновенность частной жизни и тайну местопребывания, можно даже сменить имя и личные данные, но какой от всего этого толк, если вдруг ты понадобился чиновнику Федерального Ведомства? Смешно.

Не прекращая хихикать, я налил себе стопку яблочной водки и залпом выпил. Н-да… Похоже, у меня началась мания величия. Вообразил, что и впрямь меня хотят вернуть в Ряды. Или ряды… А тут всего лишь свидетель, для дачи формальных показаний… Хотя Кильку хоть увижу, славный парень был…

Сборы не заняли у меня много времени. Подумав, я прихватил с собой и Германа, для чего, правда, пришлось озаботиться специальной капсулой – ударостойкой, снабжённой регуляторами влажности, температуры и давления. Благо такие продавались в местном супермаркете. Бергарден считался вполне зажиточной колонией, поэтому обеспечить местных жителей и туристов всякой малоупотребляемой, но при этом дорогой ерундой администрация считала делом чести. Не то чтобы я не рассчитывал вернуться обратно, просто поездка обещала быть горько-ностальгической, и хорошая компания мне не помешает. Герман же, несмотря на свой сволочной характер, был отличным собеседникам. Когда надо – умел промолчать, когда надо поддержать нить беседы выразительной вибрацией хвои. Кроме того, одним своим присутствием он придавал уютный и обжитой вид даже такому уныло-типовому помещению, как одноместная каюта эконом-класса, куда мне надлежало прибыть уже сегодня вечером. (Извините, милые девочки из соцхабена, а также военный психиатр. Увы-увы…)

Время, оставшееся до отправления лайнера, тянулось долго. Я успел собраться, совершить моцион вдоль набережной и даже договориться о консервации своего номера до возвращения (половинная плата на период моего отсутствия на счет фрау Эльзе, для которой я по-прежнему оставался выгодным и заслуживающим доверия клиентом, даже несмотря на странное письмо).

Наконец подъехало такси, чтобы увести нас с Германом в космопорт.

– Да куда же вы бандуру-то эту тащите! – всплеснула руками хозяйка.

– Понимаете, моя тётя всю жизнь мечтала увидеть бонсай. Сама она родом с Песчаной, из растений там – один карликовый меклеутский лишайник. Недавно в переписке я обмолвился про бонсай, так всё, последний покой потеряла. Она ведь у меня на биолога училась, диплом по флоре Земли писала, да вот не сложилось… А тут – земное растение. Ни в жизнь, говорит, не прощу, если ты мне его не покажешь. Старенькая она у меня, перелёты ей противопоказаны, вот приходится с места срываться. Как-никак, она мне вместо матери, – заявил я фрау Эльзе с самым серьёзным видом.

– Вот бедняжка! Так живёшь, трудишься, а на старости лет… – она, расчувствовавшись, смахнула слезу, полезла в буфет и вручила мне полуторалитровую бутылку сливовой настойки. – Вот, возьмите гостинец, от чистого сердца. Вы же не догадаетесь…

– Спасибо, но не стоит, честное слово… – мне стало неловко.

– Даже не думайте отказываться, – величественно махнула она рукой. – Это не вам, а вашей тёте. Уж я-то знаю, как порой бывает одиноко, а это, – она кивнула на бутылку, – отлично согревает старую кровь.

– Спасибо вам большое! – ещё раз поблагодарил я и влез наконец в такси.

– Повезло вам с хозяйкой, – заметил таксист, наблюдая, как фрау Эльзе растроганно машет нам вслед.

– Повезло, – коротко согласился я.

Мне было не по себе. Совершенно на автомате я выдал легенду о несуществующей тёте и заставил хозяйку поверить мне. Зачем? Какая разница, что подумала бы про меня фрау Эльзе? Или это лишь разминка перед встречей с чиновниками? Но разве я собираюсь воздействовать на них? Ведь нет! Да и зачем? Того паренька, которого я знал, давно уже нет. А для этого нового, Ленца, я, пожалуй, ничего уже сделать не могу, даже если бы очень захотел. Под сенсорами не соврёшь…

На лайнере я сразу прошёл в свою каюту, попросив стюарда не беспокоить меня до прибытия. Надо было собраться с мыслями. Подумав, Германа доставать из капсулы я не стал. Мало ли что. Например, на корабле случится пожар, или выйдут из строя двигатели, или атакует пиратский крейсер. Не факт, что во внештатной ситуации я успею упаковать Германа до того, как он пострадает. Потому – лучше не рисковать. Двенадцать часов лёту – не такое уж значительное время.

Изучив содержание бара (сплошная синтетика), я остановился на водке. Вот уж что даже в синтезированном виде терпимо. Сливовицу, подумав, решил пока приберечь. Первая стопка, ударив по вкусовым рецепторам, ухнула в желудок. Вторая – приятным теплом согрела внутренности. Третья – мягко растеклась по жилам, и я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня с момента получения проклятой телеграммы, отступает. После четвёртой мной овладела ностальгия.

– А ты знаешь, как я познакомился с Ленцем? – обратился я к Герману. – Хотя откуда тебе знать… Тебя тогда в помине не было. Болтался в виде семечка у папки в шишке. Или у мамки? Овощ знает, как там оно у вас бывает… В смысле я знал, но забыл. В общем, ты в проекте был, а я уже в процессе. То есть – в Академии. Посажен в надлежащую почву и закреплён в нужном ракурсе. Думаешь, на одни бонсаи скрепы надевают? Вот и нет! С людьми поступают точно так же. Только вас уродуют для красоты, а нас для пользы. И это правильно, я без претензий. Кем бы я был, если бы не Академия! Навоз бы на ферме разгребал… У нас на Энее выбор не особо был. А лететь на другую планету – денег нет. Да и отец бы не пустил. Вот, знаешь, пятнадцать лет прошло, а до сих пор вспоминаю его – вздрагиваю. Кремень. Землю до смерти любил. Сначала до материной, потом до своей. Мне, можно сказать, повезло. Я ведь даже не плакал, когда его хоронили. Когда мать умирала – ревел, как пацан мелкий, а мне ведь тогда уже двенадцатый год пошёл, мужик уже, по сельским меркам. А когда отца – как заморозило меня. Да он сам виноват был. Кто же по жаре протраву делает? Вот и надышался… Я тогда продал ферму сразу и билет до Цитадели взял. Знал, что как сироту меня по квоте возьмут. Там с Ленцем и познакомился. Да…

Я налил себе пятую и выпил.

– Учёба мне сложно давалась. Тупо знаний не хватало, базы. У нас на Энее ведь как – сел за программу и долбишь. Живой учитель – это роскошь, это для тех лентяев, кто может за пятьдесят километров в школу ездить. А для остальных – электронный курс. А в Академии оказалось, что электронного курса мало. Если бы не наш воспитатель Андрей и не Ленц, вылетел бы я пробкой, после первого же полугодия. Андрей, он не кобель, умный был. Педагог от Творца. Интуиция – абсолютная. Он меня с Ленцем и свёл. Почуял, что мы с ним друг другу нужны, и не ошибся. Ленц не чета мне, прирождённый интеллигент в чёрт знает каком поколении, умница. У него те знания, что я ночами зубрил, с пятого раза воспринимая, на подсознательном уровне были усвоены. То, до чего я доходил, он просто знал, как я знал, когда время злаки сеять, а когда картошку и с какой стороны к скоту подойти. Вот ведь совсем мы с ним разные были, но сдружились, крепко, по-настоящему. Поначалу, конечно, без снисходительности не обошлось, но ко второму курсу я уже по знаниям не отставал. Ну и с коммуникабельностью у меня куда лучше дела обстояли, чем у Ленца. Таких, как он, в коллективе, как правило, не любят, особенно поначалу. Вот и вышло, что мы друг друга взаимно дополняли.

Потом пришло время специализации, и вот тут нас жизнь разделила. Правда, уже не по социальному, а по генетическому принципу. Под разные задачи мы оказались заточены. Я пошёл в Отряд Умиротворения, порядок и дисциплину наводить, а Ленц в Контрразведку был определён.

Поначалу мы ещё держали связь. Четыре года в Академии, это много значит. Кем бы ты не был до, там ты принимаешь окончательную форму, с которой тебе жить до конца. Но жизнь, и особенно служба, никого не щадит. Профдеформация, такая профдеформация. Мне было проще, от меня требовалось одно – быть скалой, защищать и насаждать тот порядок вещей, который считался Империей. Я сам был Империей. Сомнения, колебания, рефлексия изначально были для меня чем-то если не чуждым, то ненужным уж точно. Ленцу было куда сложнее. Его профессия – человек с тысячью лиц, натянутая струна, отзывающаяся на любые движения вокруг. Но убедительно сыграть, можно только вжившись в роль. Сохранить при этом убеждения возможно, только если они являются частью твоей сути. А без идеологии, без принципов долго ли ты сможешь оставаться на своей стороне? Ленц имел убеждения, но фанатиком не был…

Водка кончилась вместе с вдохновением. Я редко позволял себе расслабиться настолько, чтобы рассуждать вслух. Чтобы вообще начать анализировать. Это лишнее и не способствует социализации. И сейчас я не буду продолжать. Всё вышло как вышло, и я сделаю то, что должен, да у меня и выхода нет другого! Не осталось больше того Ленца и того Рика. И дружбы той больше нет. Ленц сам сделал свой выбор, так почему же я чувствую виноватым себя? К чёрту!

До прибытия на Цитадель оставалось шесть часов. Как раз хватит времени проспаться. Я достал из аптечки капсулу снотворного и выпил. Рухнул на кровать и провалился в сон.

… И снова вокруг выжженная пустыня, ветер гонит по земле пепел, небо затянуто клубами дыма. Пахнет гарью и палёным мясом и ещё чем-то едким. Всё-таки правильно в Империи запретили использование напалма как негуманного оружия… Только здесь не Империя, здесь можно почти всё, что во Благо. Напалм как благо, огненное благословение для имперских миротворцев…

Я лежу на этой искорёженной земле, прибитый к ней жаром, оглушённый, полузадохнувшийся, но живой. У нас хорошая броня, а напалм всё-таки устаревшее оружие. И через какое-то время, когда отработают защитные и медицинские системы костюма, я встану, как Феникс из пепла, возьму экологически чистый, гуманный лазер и пойду наводить Орднунг унд Дисциплинен. Если наши успеют подойти быстрее, чем те, кто накрыл наш лагерь огненным дождём. Потому что те не признают Имперских законов и не будут обменивать миротворцев на своих пленных. Они просто подойдут и добьют нас каким-нибудь диким, варварским оружием. Говорят, у них даже гранаты сохранились. Хотя нет, броня им нужна, скорее зальют кислоту внутрь костюма.

Я лежу и, мучительно прислушиваясь, жду, кто будет первым, но рёв бензиновых двигателей раздаётся раньше…

Я слышу голоса, приближающиеся ко мне, и стоны своих товарищей. Всё-таки кислота… В ужасе напрягая все силы, тянусь к шлему, надеясь на чудо, на то, что успею, на то, что сработает, и зеркальный пластик с шорохом прикрывает моё лицо.

– Вот чёрт! – надо мной нависает заросшее щетиной лицо.

– Что такое? – слышится знакомый голос, и я вижу Ленца, одетого в форму повстанца.

– Да моллюск в раковину спрятался, – смеётся его товарищ.

– Ничего, сейчас поправим, – усмехается Ленц, и меня мороз продирает по коже, столько в его голосе ненависти.

Он наклоняется и нажимает несколько датчиков, моё непробиваемое забрало едет вверх, и долю секунды мы смотрим друг другу в глаза. А потом он срывает с пояса пистолет и всаживает мне в грудь заряд плазмы. Точно в грудную пластину, вшитую в подкладку костюма. Несколько сломанных рёбер, гематома, помутившееся сознание. Небольшая плата за жизнь. Это новая модификация костюма. На старых такой защиты не было… Я лежу с закрытыми глазами, делая вид, что мёртв. Если честно, особых усилий мне прикладывать не надо, я действительно сейчас почти труп. Разговор доносится до меня как сквозь вату.

– Ты что?! – возмущается повстанец.

– Извини, не удержался. Я его узнал, он один из тех, кто штурмовал Шимм, когда Елену…

– Ладно, друг, всё норм. Бывает. А они, они ещё ответят…

Я открыл глаза весь в поту. Вот что значит лишиться контроля над собой. Но почему, почему меня преследует именно этот эпизод? Мало ли меня убивали за годы службы? Бывали ситуации и пострашнее. Или всё дело в Ленце?

Меня не было при штурме Шимма, Ленц соврал. Только зачем? Спасти меня или в память о прошлой дружбе сделать мою смерть менее мучительной? Ответа на этот вопрос я не нашёл. Да это и неважно, в любом случае Ленц желал мне добра. Но я не мог ответить ему тем же. В своём отчёте командиру я указал его имя. Написал, что узнал его, что мы учились вместе. Вряд ли его измена была тайной, но совесть меня всё равно грызла, предательство – это всегда предательство, даже если оно во благо.

И сейчас, спустя пять лет, грызёт так же. Если меня вызвали для дачи свидетельских показаний, значит, Ленц наконец пойман. Неудивительно. Энею окончательно призвали к порядку год назад, и новое правительство начало выдавать бывших повстанцев. Это правильно, порядок прежде всего. Порядок и повиновение. И я выполню свой долг. Я дам показания. Моих способностей не хватит убедить суд в том, что Ленц не предатель. Я и сам в это не верю. Но поверить наконец, что он меня спас тогда сознательно, я смогу. И с этим они вынуждены будут считаться.

До посадки оставалось полтора часа. Я принял стимулятор и сосредоточился.

Утр(о)

Дорога домой

Пролог

Бриться можно по-разному. Можно экономно удалять волоски ультразвуком. Или намазать щетину гассианской «Нежностью», но это способ для экстремалов – не смоешь через две секунды, получишь сильный ожог. Можно сходить в сервис-салон, где подберут максимально подходящий тебе образ, в зависимости от которого растительность на лице либо удалят совсем и надолго, либо оставят брутальную щетину, зафиксировав её рост чётко на двухдневной небритости. А то и вовсе отрастят в зависимости от вкуса клиента бороду, от интеллигентной эспаньолки до дремучего «дамблдора».

В своё время я перепробовал все эти способы. В юности, когда денег и времени вечно не хватало, использовал «Нежность», пугая преподавателей и товарищей багровой физиономией с тут и там раскиданными по лицу клоками невнятной растительности. Позже перешёл на доставшийся в наследство от отца «Универсум» – совершенно зверский агрегат, гудевший как доисторический паровоз, но работавший исправно. Потом, желая производить на предполагаемых спонсоров благоприятное впечатление, заглядывал и в сервис-салон, став на длительное время объектом для экспериментов сикстинианского стилиста. Спонсоров в тот период моей жизни я так и не нашёл, зато узнал много нового и интересного о моде и тяжёлой доле альтернативно ориентированных жителей Сикста.

Разбогатев и женившись, хотя в моём случае последовательность не важна, я брился только подаренным мне Леной «Экскалибуром». Было что-то чертовски брутальное, аристократическое в этом, таком ранее обыденном, процессе. «Экскалибур – почувствуй себя рыцарем!» гласил рекламный слоган, и действительно, каждый раз доставая из футляра опасное лезвие, отсвечивающее синевой, и бесстрашно поднося его к лицу, я казался себе почти таким же, как Эрвин Джонс в ретроспективе «Айвенго». Ну это, конечно, если не смотреть ниже подбородка.

Как любой уроженец планетарной станции, я высок, астеничен до хилости и бледен, а от академических занятий ещё и сутул. Может, останься мои родители на станции, это ни во что бы и не вылилось. Но отцу предложили место старшего техника на Энее, и мы переехали.

1

Энея являлась аграрной планетой, одной из тех, чьи жители гордятся своим патриархальным укладом и приверженностью простым земным радостям.

Помню, мама долго удивлялась, почему на такое хорошее место (льготная аренда жилья, соцстраховка и шестьсот кредитов в месяц) не нашлось местного.

– Должно же нам было когда-нибудь повезти! – возражал ей папа.

– Ох, Генрих, чует моё сердце, не всё так просто – качала она головой и, как всегда, оказалась права.

По приезду мы обнаружили, что на Энее крестьянин – профессия гораздо более престижная и прибыльная, чем инженер по обслуживанию автоматических установок первой категории.

– Да я к уборщику на станции уважительнее относился, чем они ко мне! – возмущался отец. – Ладно, если бы ещё хоть что-то понимали! А то ведь гидравлический насос с оросителем путают! А виноват – я.

– Зато здесь небо, Генрих. Настоящее небо, зелёное, как яблоко. И воздух. А вода! Без лимита, мойся сколько угодно, хоть ванну принимай! – утешала его мама. – И Зиннеру здесь нравится.

– Рад, что хоть кому-то здесь нравится, – ворчал отец и уходил смотреть новости.

Однажды я не выдержал и пошёл за ним.

– Знаешь, папа, мне здесь вовсе не нравится! И я ничуть не расстроюсь, если вы с мамой решите вернуться обратно, на станцию.

– Что, и тебе несладко? – шёпотом спросил он, прислушиваясь к громыханию посуды – мама внизу убирала остатки ужина.

Я кивнул. В школе мне приходилось туго. Среди одноклассников я слыл белой вороной. Они почти все были дети фермеров, приходили на занятия от случая к случаю, а если шла страда, и вовсе забивали на учёбу. Я в их глазах был мало того что белоручкой, так ещё и «космиком», не от мира сего. К тому же мне нравилось учиться, образовательные программы я глотал, как сладкоежка эдемские сласти.

Одноклассники долго колебались, каким прозвищем меня наградить. С одной стороны, я был типичный ботаник, с другой – вылитый глист. В итоге я стал «глистой лабораторной». Неудивительно, что друзей среди них я так и не нашёл.

– Мы здесь чужие, совсем. Дома, на станции, было куда лучше, – сказал я, нервно теребя подол рубашки. – Давай вернёмся, папа.

Отец присел передо мной на корточки, взял меня за руки и, глядя в глаза, сказал:

– Не всё так просто, сын. Понимаешь, наша мама, она ведь не родилась на станции, как мы с тобой. Она с Тирта, я там был, в отпуске. Помню, тогда наша лаборатория выиграла грант за разработку и внедрение нового воздушного фильтра, вот я и решил шикануть. Первый раз в жизни выбраться со станции. И куда! На Тирт, пятый в списке курортных планет! Там и познакомился с ней, мы поженились, и она уехала со мной. С планеты-курорта – на космическую станцию, представляешь? Потом родился ты, – он помолчал. – Ты уже достаточно взрослый, сын, чтобы понять – ради любимого человека можно ведь и пожертвовать кое-чем, правда?

Я кивнул.

– Не все могут жить на станциях, сын. Мама, она так и не смогла привыкнуть, хоть и старалась. И ей здесь нравится. Поэтому мы останемся на Энее, точка.

– Я понял, папа. Теперь наша очередь, да?

– Да, – коротко ответил он, и больше мы к этой теме не возвращались.

Постепенно все мы привыкли к новой жизни. Папа научился пить вечерами местный сидр в пивной, мама вступила в клуб домохозяек и, по-моему, была счастлива, а я окончательно освоился с ролью местного омеги.

Это оказалось не так уж и сложно – главное быть незаметным, чтобы не навлечь на себя агрессию, и никогда не отказывать в помощи на уроках. Эта стратегия меня неплохо выручала, я даже приобрёл со временем репутацию «умного парня», выиграв имперскую олимпиаду в пяти номинациях и принеся тем самым Энее первую в истории золотую медаль за интеллект. Но начавшийся вскоре период полового созревания вновь понизил мою было воспрявшую самооценку.

– Ну что ты мучаешь себя, дорогой! – восклицала мама, наблюдая мои безрезультатные попытки подтянуться на турнике.

– Отстань, мать! Мальчик становится мужчиной, видишь, по утрам к завтраку уже в халате спускается, а не, как раньше, в шортах…

– Папа! – я обиженным потным кулем падаю на землю.

– На правду не обижаются, сын. К тому же девочки любят не только красивых, умных тоже, посмотри на маму. Ты умный, придумаешь что-нибудь.

– Генрих! – мама негодует, но в глазах у неё улыбка. – Не слушай его, Зинни. Ты красивый мальчик.

– Ага. Насколько лабораторный глист может быть красивым, – вздыхаю я им вслед.

За завтраком я старательно впихиваю в себя ненавистный творог и давлюсь крутыми яйцами, но всё напрасно – мышечная масса просто отказывается нарастать на моём хилом теле. В отчаянии я иду к школьному врачу.

Доктор Дуденкофф, плечистый краснощёкий здоровяк, такой же, как и большинство энейцев, долго листает мою карту, разглядывает анализы, щупает суставы, измеряет и что-то высчитывает на калькуляторе. Я терпеливо жду. Наконец, вздыхая, он поворачивается ко мне.

– Садись, парень, в ногах правды нет, – кивает он на стул напротив своего стола.

– Вы просто выпишите мне какие-нибудь гормоны для мышечной массы, – прошу я, уже подозревая, что ничего хорошего доктор мне не скажет.

– Садись, садись. Ты же с проблемой пришёл, да? Быстро такие дела не делаются. Я врач, а не откормщик скота. Да и откормщики, знаешь, не всех свинок выкармливают, иных проще сразу под нож, пока не захилели, – он раскатисто смеётся, я из вежливости улыбаюсь. – Начну с хорошего, парень. Ты здоров. Кровь, моча, костная ткань и всё остальное в норме.

– Но я никак не могу набрать вес! Пытаюсь тренироваться – ничего не выходит. Гай Ричардс из соседнего класса почти такой же худой, как я, но он спокойно крутит солнышко на турнике и подтягивается двадцать раз! А я правильно питаюсь, занимаюсь каждый день, и ничего!

– Гай! Нашёл с кем сравнивать. Да его семья с основания колонии здесь живёт! Он потомственный крестьянин, его предки тут целину поднимали. Знаешь ведь, в колонисты людей набирали по определённым критериям – сильных, выносливых, здоровых. А ты парень, не крестьянин, ты – космик, как отец, как дед, не обижайся. И твоё тело приспособлено к существованию на планетарной станции, в условиях пониженной гравитации. Тебе ни к чему ширококостный скелет и массивные мышцы. В этом нет ничего страшного, напротив, это разумно и целесообразно.

– Но живу-то я здесь! Следуя вашей логике, организм должен приспособиться, ему надо просто помочь! Вот я и прошу вас, помогите.

– Не так быстро, малыш. Должно пройти два, три поколения, чтобы тело перестроилось под внешние условия. Ну дам я тебе препарат, ну вырастут у тебя мышцы, как у мезоморфа, так ведь кости-то у тебя тонкие, хрупкие. Автоперелом – знаешь такую штуку? Очень неприятная вещь, поверь.

– И что же мне делать?

– Смирись. Живи, как живётся, нагрузками себя не перетруждай, помни, твой организм к этому не приспособлен. Лучше мозги качай, слышал, у тебя это неплохо получается.

– Спасибо, доктор, – я поднялся и понуро побрёл к выходу.

– Эй, парень! – окликнул он меня у самой двери.

Я с надеждой обернулся.

– Не зацикливайся. Каждому своё, понимаешь?

Кивнув, я вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Каждому своё.

2

После разговора с доктором, как ни странно, я ощутил даже некоторое облегчение, почти как после того давнего разговора с папой. От тебя ничего не зависит, ты не можешь ничего изменить, поэтому – живи спокойно, приспосабливайся к ситуации. Не надо больше изнурять себя тренировками, давиться ненавистными белковыми продуктами, можно расслабиться и вновь залипать за монитором, запивая мамин яблочный пирог лимонадом. Я сделал всё, что мог, я честно попытался, но что поделать, если сами мои гены – против.

– А ты, я смотрю, сдался, сын? – спросил папа на третий день моей новой, свободной от тренировок жизни.

– Глупо пытаться пробить стену головой, – пожал я плечами. – Я космик и горжусь этим.

– Глупо гордиться своими недостатками! – воскликнул отец. – Конечно, проще всего придумать отмазку и сложить лапки, чем попытаться переломить себя.

– Я пытался! – возмутился я. – Ты видел, я пытался! Я даже к доктору Дуденкоффу ходил. Но он сказал, что мне не светит стать атлетом. Я не приспособлен к этому, мои гены…

Договорить отец мне не дал.

– Это его мозги не приспособлены к мыслительной деятельности! Гены, да что он знает о генах, коновал деревенский!

– А что ты знаешь о генах, инженер-техник автоматических установок? – холодно спросила мама, невесть когда возникшая на пороге террасы.

– А что знал Леонардо да Винчи о законах аэродинамики, когда придумывал парашют? – парировал папа.

– Да Винчи не изобретал парашюта!

– Он его придумал! И аэроплан, кстати, тоже! Просто из-за таких, как доктор Дуденкофф, эти и другие изобретения так и остались непризнанными! Человек не может летать, Земля стоит на трёх слонах, дельфины – обычные млекопитающие…

Иногда папу порядком заносило.

– Опомнись, Генрих! Зиннер-то тут при чём?

– Притом, – уже успокаиваясь, буркнул папа.

Следующие его слова я запомнил на всю жизнь, это было самое лучшее признание моих способностей, за исключением разве что Лениного «Ты был супер, малыш» после нашей первой ночи.

– Притом, что наш сын – гений, хоть и ленивая жопа.

– Генрих! Он вовсе не ленивая… Не это самое…

– Ленивая! Ленивая и слабовольная! И перестань улыбаться, как идиот!

– Ты правда думаешь, что я… гений? – с трудом согнав с лица улыбку, спросил я.

– Нет. Я так сказал, чтобы тебя утешить. Мне показалось, что ты расстроен из-за этого идиота Дуденкоффа.

– Не обращай внимания, Зинни, – улыбнулась мама. – Ты же знаешь папу, когда это он тебя утешал?

– Когда два года назад я сломал ногу и боялся, что на всю жизнь останусь хромым. Папа тогда сказал, что при современном развитии медицины мне просто отрежут негодную ногу и пришьют новую, специально выращенную, – засмеялся я.

– Нет, ну а что? – смутился отец. – Пришили же Эрику…

– Генрих!

– Всё-всё, молчу, молчу. Не дом, а какой-то пансион высокой морали, слова не скажи! Кстати, кормить нас завтраком собираются? – папа притворно нахмурился.

– Господи, пудинг! – мама всплеснула руками и убежала на кухню.

– Значит, папа, ты думаешь, у меня может что-то получиться? – спросил я его, пока мы мыли руки перед завтраком.

– По правде говоря, не знаю. Но как ты узнаешь, если не попробуешь?

– Но я…

– Знаю-знаю, ты пробовал. Целый месяц портил мне аппетит своими кривляньями над тарелкой и насиловал турник. А потом доктор Дуденкофф дал тебе добро на безделье. Так ты далеко не уедешь. Не получается с одной стороны, зайди с другой.

– Но как?!

– Откуда я знаю? Используй свои преимущества. Так мне всегда говорил мой тренер по боксу, и в конечном итоге мне это помогло. Во всяком случае, парня, который ухлёстывал за твоей матерью, я сделал.

– Ты его отправил в нокаут? – я был в восторге.

– Почти. Я позвал его выйти разобраться и, когда мы вышли на воздух, вывернул веки.

– Ему? – спросил я, поражённый папиной жестокостью.

– Себе. Его вырвало на припаркованный у входа мотобол, хозяин которого как раз вышел отлить. В общем, в бар этот парень в тот вечер больше не вернулся.

– А при чём здесь бокс?

– Речь не о боксе, речь о преимуществах. Я умею выворачивать веки, а у него слабый желудок. Всё логично.

– Мальчики! Вы там не утонули? – донёсся мамин голос.

– Уже идём! – крикнул отец. – В общем, ты меня понял, – обернулся он ко мне.

Я кивнул.

– Надо попробовать рассмотреть данную задачу не в практическом аспекте, а в теоретическом. При спорных изначально данных получить заведомо известный результат. Тут всего и делов-то – выяснить необходимые условия!

– Ну, можно и так сказать…

Сказать было легко, а вот сделать из лягушки принца оказалось труднее. Как бы не относился папа к доктору Дуденкоффу, он оказался прав – моё тело (и папино тоже, я уговорил его присоединиться к эксперименту) трансформации не подлежало. Весной, приложив результаты исследований, я сделал об этом доклад в школьном научном кружке.

А летом, последовав папиному совету зайти с другой стороны, я сдал экстерном оставшиеся экзамены и подал документы в Аргонскую Академию. Тысяча человек на место, это вам не шуточки! Но, видимо, я впрямь был не так чтоб дурак, хоть и ленивая жопа, потому что вскоре меня вызвали для участия в экзаменах, и, к моему собственному удивлению, я прошёл!

Провожали на космодром меня всем городом. Пришли и мои бывшие одноклассники, кое-кто уже с женой, а кое-кто и с ребёнком, и директор школы, и мэр, доктор Дуденкофф, члены маминого клуба домохозяек, папины приятели по пивной. На прощание устроили даже небольшой митинг с оркестром, выступлениями уважаемых жителей города и бесплатным пивом с сосисками. Поскольку прибытие корабля отложили на два часа, митинг вскоре перерос в праздник, и обо мне как-то позабыли во всеобщей кутерьме, но я не расстроился, а, пользуясь тем, что мама отвлеклась, взял большую кружку пива, хот-дог и присел на газон, любуясь начавшейся погрузкой битюмских овец на стоявший неподалёку грузовой борт.

– Ещё не уехал, а уже расслабился! – раздался громовой голос рядом.

Я дёрнулся, подавился пивом и закашлялся.

– Да ладно, не трусь, сегодня можно, – ухмыльнулся папа, хлопая меня по спине. – Кто знает, когда ты теперь сюда вернёшься, и вернёшься ли вообще… – Его голос странно дрогнул, и я внимательно посмотрел ему в лицо, неужели и впрямь расчувствовался?

– Конечно, вернусь! – попытался я его утешить.

– Ну и дурак. Быть самым умным среди людей, ориентированных на другие ценности, просто. А ты попробуй доказать, что чего-то стоишь среди таких же, как ты.

– Но я же поступил!

– Поступил, и я тобой горжусь. Но это лишь первый шаг…

– Хоть сегодня оставь ребёнка в покое, Генрих! Корабль уже сел, – мама, как всегда, всё успевала.

Папа только ладошкой махнул, одной рукой обнял её за плечи, другой подхватил мои вещи и пошёл навстречу приземлившемуся кораблю. Такими я их и запомнил.

3

Сам по себе Аргон не обладал ни курортным климатом, ни природными красотами, ни богатыми ресурсами – обычная среднестатистическая планета, нуждающаяся в терраформировании, каких не счесть во Вселенной. Но удачное расположение на перекрёстке миров и удобная разветвлённая сеть гипертоннелей на её орбите со временем превратили Аргон в мультикультурный и мультирасовый центр имперского значения. И вот уже полторы сотни лет он совмещает функции крупнейшей биржи и научно-исследовательского центра.

Вся его инфраструктура, соответственно, завязана на науке и торговле, наукой в том числе. Здесь можно встретить представителя практически любой расы из числа разумных и купить практически всё – от гренлудской настойки бессмертия до чертежей нейтронной пушки, практически не отличимых от настоящих, – за сущие копейки! Контрафакт на Аргоне представлен на любой вкус и дёшев, как нигде. Вот только в условиях реального боя такая пушка проработает не больше семи минут, а настойка продлит вам жизнь не больше, чем на год.

Впоследствии я узнал, что производством и распространением контрафакта тут занимаются в основном студенты старших курсов, с почти официального благословления ректора. И «одноразовость» контрафакта есть не следствие непрофессионализма или головотяпства, а одно из немногих обязательных требований к выпускаемой в «поле» халтуре. Безопасности для и прибыли официальным дистрибьюторам ради. Сложившаяся ситуация была выгодна всем: студенты получали неплохую прибавку к стипендии и бизнес-опыт, Академия – бесплатную рекламу своим разработкам, клиент – возможность апробировать продукцию.

Мне, прибывшему из глубокой провинции, всё на Аргоне казалось в диковинку. Небоскрёбы, пятиуровневые трассы, воздух, звенящий от флаеров и дисков, услужливые киберы в магазинах, парки в каждом квартале, да какие! Наш Энейский заповедник по сравнению с ними – просто заросшая лужайка беспечного фермера… Но удивительней, прекрасней и непостижимей всего была Академия. Город в городе, цивилизация в цивилизации.

Комплекс зданий высотой от ста до двухсот метров, куда входили кампус, лекционные залы, лаборатории, два полигона и подземный комплекс, располагался в пригороде Дзинтау – столицы Аргона. Огороженный радужным силовым полем, он являлся закрытой, суверенной территорией, вход на которую осуществлялся только по пропускам.

По прибытии меня и других первокурсников встретили представители студенческого профсоюза, отвели в зал для регистрации и кратко ввели в курс дел. По правилам Академии студенты, прошедшие конкурс и зачисленные на первый курс, автоматически получали право на бесплатное проживание в кампусе, питание и обучение с обязательной сдачей экзаменов по предметам выбранного курса. По окончании первого курса специальная комиссия подводила итоги, и, если набранные в течение курса баллы были выше пороговых, можно продолжать обучение дальше. Если ниже – следовало автоматическое отчисление или перевод на платное отделение в одном из филиалов.

– Но самое интересное вас ожидает на третьем курсе! – воскликнул председатель профсоюза, представившийся нам как Чек Гарри.

– Что? – не утерпел мой сосед по ряду маленький и юркий арктурианец Чесси, то и дело судорожно дышавший в ингалятор.

– Доживёте – узнаете, – ухмыльнулся Чек. – Если доживёте.

Мы только недоумевающе переглянулись. Ведь вступительные экзамены, тысяча человек на место, были позади… А что может быть страшнее вступительных экзаменов?

Оказалось, что может, да ещё как! Преподаватели словно задались целью доказать, что мы, как минимум, страдаем задержкой в развитии. Информация шла почти непрерывным потоком с девяти утра до восьми вечера, с часовым перерывом на обед. Весь день мы метались по территории Академии от пятидесятого уровня обсерватории до минус седьмого подземного комплекса. Каждый день – не менее восьми дисциплин и каждые два дня – тесты и экзамены по ним, а через неделю – контрольная проверка пройденного материала. Лекции, практикумы в лабораториях, коллоквиумы и семинары. Жутко интересно, страшно тяжело. Первые полгода я спал не больше трёх часов в день и ужасно завидовал Чесси, который мог обходиться без сна по трое суток, и Алексу, который не нуждался в еде, ему достаточно было питательных таблеток, и Сандре, запоминавшей любую информацию сразу и навсегда, и многим-многим другим студентам. Ведь помимо прочего, Академия славилась своей демократичностью, обучаться в ней мог любой полноправный гражданин Империи, сдавший вступительные экзамены, в независимости от возраста, пола, расы, мировоззрения и ориентации.

Первый курс прошёл как во сне, к родителям мне удалось выбраться только один раз, на пару дней, и всё это время я проспал.

На втором курсе пришло время специализации. Программа в Академии строилась иначе, чем в других учебных заведениях, – в течение первого года обучения нам выдавали знания по максимуму, чтобы определить наши способности к обработке и анализу больших массивов информации и выяснить, в какой области науки или искусства мы можем максимально реализовать себя. И в соответствии с этим кураторы выдавали нам рекомендации, далеко не всегда совпадающие с нашими изначальными стремлениями. Так, Лорри был поражён, когда его прикрепили к архитектурному факультету, в то время как он собирался стать биологом, а Сандру, умницу Сандру, и вовсе отправили к филологам, сочинять поэмы и пьесы! Мне повезло, я продолжил обучение на факультете естественных наук, а точнее, в Институте Мозга, под руководством Барри Ленинга, известнейшего в галактике нейробиолога.

Это было прекрасное время, не сравнимое с гонкой на выживание первого курса! Наконец-то я мог с утра до вечера заниматься тем, что меня по-настоящему интересовало. В моём распоряжении были все знания, накопленные человечеством (и не только) по данному вопросу, лаборатории с современнейшим оборудованием и, конечно, наставник, учитель от Творца. О чём ещё можно было мечтать? Я наконец вплотную подошёл к терзавшей меня с детства проблеме изначальной заданности своего тела.

Ещё учась на первом курсе, я убедился, что моя ситуация встречается куда чаще, чем я думал – практически каждый более-менее амбициозный представитель разумных в тот или иной период своей жизни сталкивался с этой проблемой. В наш век межгалактических путешествий и стремительного освоения Космоса она стояла особенно остро – слишком различались по условиям жизни колонизированные планеты, порой слишком сложно было приспособиться к жизни на них, и тем тяжелей приходилось разумным, когда по той или иной причине они были вынуждены сменить место обитания. Конечно, скафандры, лекарства и разного рода приспособления позволяли не умереть на новом месте и даже существовать и выполнять разного рода обязанности, но вот качество жизни оставляло желать лучшего. С этой заданностью, привязке к своему телу-якорю, я и решил бороться.

То, что тело трансформируется лишь в определённых, генетически ограниченных рамках, я убедился ещё на Энее, а данные из инфохрана Академии и серия опытов лишь подтвердили мою уверенность в бесперспективности работы в этом направлении. Даже если максимально стимулировать нервную систему, запустив на полную катушку механизмы адаптации, большого успеха это не принесёт. Тело, конечно, частично приспособится, но быстро износится.

Я решил пойти другим путём – выделить то, что составляет саму личность, информационно-духовную матрицу Разумного, комплекс характеристик, делающих его уникальным и в то же время типичным представителем своего вида, проще говоря – его душу. Вы думали, что душа это нечто абстрактное, вроде древнего эфира? А вот и нет! Душа это тончайший, сложнейший, неповторимый и уникальный, у каждого свой, узор на коре головного мозга. Кстати, вы знали, что если бережно расправить все складки и извилины этой тончайшей кожицы, покрывающей большие полушария головного мозга – этого высшего органа в иерархии нервной системы, святая святых организма, она будет представлять собой пластину площадью не менее двух тысяч миллиметров и толщиной не более двух с половиной миллиметров? Так гениально просто и так невероятно сложно! Нам просто надо переставить пластину с одного носителя на другой, и все проблемы решены! Сохранив свою уникальность, свою личность, Разумный сможет не существовать, но жить, практически в любых условиях! Надо только создать прибор, который сможет осуществить «перезапись» этого узора в носитель, аналогичный нашему мозгу.

Этим я и занялся на третьем курсе, благо кое-какие идеи у меня были, не зря же мой отец был членом Патентного Бюро имени Циолковского. Сильно развитая, как и у любого космика, чувствительность к разного рода излучениям тоже сыграла свою роль.

Первые опыты я проводил на интеллах – генетически модифицированных лабораторных крысах, чей мозг был «расшарен» до порогового уровня – развитие их интеллекта остановилось в полшаге от осознания себя. Неразумными они могли считаться весьма условно. По всем канонам и для чистоты эксперимента полагалось вскрыть двум участвующим в эксперименте интеллам черепные коробки и производить все действия под видео– и прочую запись. Но я был ещё только начинающим учёным, да и крыс у меня было всего лишь шесть, кроме того, я их сам выкармливал с младенческого возраста, они ко мне привязались, поэтому правилами я пренебрёг. Тем более гамма-лучи, с помощью которых осуществлялись форматирование и перезапись инфоматрицы (кодовое название, которое я присвоил такой туманной категории, как душа), обладали высочайшей проникающей способностью, что им тонкая костная пластинка!

Итак, животные были надёжно седированы, зафиксированы на миниложементах, и эксперимент начался. В то время мне ещё не удалось подобрать носитель, аналогичный по структуре и свойствам коре больших полушарий. Поэтому я поступил проще – стимулировал интеллов препаратами, утолщающими кожицу мозга на несколько десятых миллиметра. Узор их инфоматриц уже был воспроизведён в трёхмерном изображении и транслировался на двух двадцатипятидюймовых экранах.

Впоследствии, уже полностью автоматизировав весь процесс и сведя функции оператора к минимуму, я порой жалел того вдохновения на грани озарения, пополам с предвидением, которое я испытывал, выравнивая и затем копируя вручную вязь души, стирая и воссоздавая вновь из небытия личность, пусть даже интелла, что уж говорить о человеке или Чужом.

С каким трепетом, надеждой и страхом я ждал пробуждения своих крыс! С какой радостью, затаив дыхание и боясь спугнуть удачу, я наблюдал за их движениями, ловя отличия от привычного поведения. И удача не подвела! На второй день эксперимента я мог с уверенностью утверждать, что обмен состоялся. Получилось! У меня получилось!

Ленинг, в кабинет к которому я ворвался вне себя от энтузиазма, выслушал меня внимательно, просмотрел протоколы опытов, чертежи разработанного мной прибора и в итоге выдал вердикт:

– Весьма интересно. Даже если это просто розыгрыш – талантливо.

– Это не розыгрыш! Я могу провести повторный опыт с другой парой, в вашем присутствии!

– Сделаем проще. Вы передаёте мне свои наработки, я провожу повторный эксперимент на, скажем, грогсах. Интеллектуально они подобны интеллам, так что методика будет соблюдена. Ведь вид животного, вы сказали, роли не играет?

– Да. Что крысы, что земноводные, что люди и чужие, разницы нет. Эх, если бы ещё найти универсальный носитель, на котором можно какое-то время сохранять личность!

– Это дело ближайшего будущего, не сомневайтесь.

Я, в общем, и не сомневался. Был наивен, по-юношески глуп и доверчив. И все свои наработки, вплоть до черновиков, с радостью, как щенок тапку, принёс уважаемому и почтенному светиле Барри Ленингу. И профессор не обманул, не прошло и недели, как уже в своей лаборатории, со своим (хоть и изготовленным в соответствии с моими идеями и чертежами) инструментарием, своими животными, со своими лаборантами, ассистентами и свидетелями, при полном соблюдении предписанной процедуры (читай, с вскрытием черепных коробок несчастным грогсам, животным умным, хоть и застрявшим на половине шага до осознания себя земноводным) провёл ряд экспериментов, блестяще подтвердивших уже его, а не мою теорию-открытие. А ещё через неделю вышла статья в «Вестнике Науки», посвящённая этому самому открытию. Надо отдать Ленингу должное – он меня упомянул. Пальму первенства, конечно, не отдал, но упомянул как талантливого ассистента и помощника. А ведь мог и этого не делать.

– Обычная практика, – пожал плечами Чек Гарри, председатель студенческого профсоюза, к которому я сдуру решил обратиться вскоре после выхода той статьи. – Считай, тебе ещё повезло, старик тебя не выгнал и в плагиате не обвинил.

– Меня?!

– Ну а кого же ещё? Ты пойми, почти любое научное сообщество суть гадюшник. Здесь кто успел, тот и съел. А вообще, ты сам виноват. Всем же на первом курсе читали курс «Информационная безопасность и защита от пиратства». Вот вдалбливают вам, чудикам, вдалбливают – придумал что-то, да хоть держатель для туалетной бумаги новой конструкции, – патентуй! Придумал – патентуй. А вы… Дорвались до халявных лабораторий и информаториев и рады…Знаешь, сколько мне сил пришлось положить, чтоб тот курс в программу ввели? Чуть не отчислили!

– Но мне-то что сейчас делать? – жалобно протянул я.

– Либо вливайся в команду Барри, ходи под ним и не рыпайся, либо уходи в подполье, к пиратам. Боишься здесь, переселяйся на любую крупную торговую планету, филиалы наши много где есть. Ковыряй свою тему и дальше на свой страх и риск, глядишь, может, что-то новое разработаешь. Я статью читал, тема хорошая, перспективная, есть над чем работать.

– Но у меня же нет ничего! Я, конечно, могу по памяти инструментарий восстановить, но где материалы и деньги, оборудование взять?

– А это уж твои заботы. Пойми, малыш, достать деньги гораздо легче, чем добиться официального научного признания всей этой тусовки! Главное, не разводить антимонии, действовать смело и напористо.

– Но метод ещё сырой, даже на животных толком не апробированный…

– Вот и апробируешь, – улыбнулся Чек. – И не на животных. Знаешь, сколько эта улитка Ленинг будет свой зоопарк юзать, пока твой метод в «поле» выйдет?

– Но ведь по правилам этики и деонтологии… – начал я.

– По правилам, – презрительно фыркнул председатель студенческого профсоюза. – Атавизм!

– Спасибо, я подумаю, – пробормотал я и, пятясь, вышел из кабинета.

Сказанное Чеком просто не укладывалось в моей голове. Отчего-то этика и деонтология засели в моей памяти намного сильнее, чем вышеупомянутая «информационная безопасность».

Вечером позвонила мама, и я очень удивился – прямая связь с Аргоном стоила невероятно дорого. Родителям уж точно не по деньгам.

– Что-то случилось? – испугался я.

– Нет, нет, всё в порядке! Мы просто хотели поздравить тебя! – заторопилась мама.

– Мы гордимся тобой, сын! – вмешался папа.

– Знаешь, как только ты поступил, отец стал выписывать «Вестник Науки».

– И вот, представляешь, сижу я вечером на дежурстве, читаю журнал и вдруг вижу – наша фамилия! Да я чуть кружку не проглотил!

– Спасибо, пап, мам, – растерянно пробормотал я в трубку.

– Деньги заканчиваются, сейчас нас рассоединят, но мы хотим сказать, что всегда в тебя верили! – снова вмешалась мама.

– Только не зазнавайся! – успел крикнуть папа, и нас-таки рассоединили.

Я стоял с трубкой в руке, мне было мучительно неловко и злость брала. Больше, конечно, на себя, но и на долю Ленинга и Чека досталось.

На следующий день я оформил в деканате академический отпуск по семейным обстоятельствам, прихватил в счёт стипендии шесть своих интеллов, старенький гамма-преобразователь и уехал на Рур, предварительно заглянув к Чеку и взяв пару контактов его старинных приятелей-пиратов. Так началась моя новая, на этот раз уже совершенно самостоятельная жизнь.

4

На Руре первое время я перебивался случайными заработками. Днём репетиторствовал, вечерами стоял за стойкой бара. Полученные деньги откладывал. Жил тут же, при баре, в подсобном помещении. Через три месяца благодаря бережливости и довольно-таки щедрым чаевым мне удалось снять подвал в жилой многоэтажке. Интеллы мои к этому времени окрепли на рурской кухне, отъелись и были готовы к новым подвигам во благо науки. Следующий месяц я потратил на то, чтобы «набить руку», добиваясь абсолютной точности при форматировании основы и перенесении матрицы на новый носитель. Экспериментировал и с носителями, тем паче что один из моих барных завсегдатаев, Грег, работал санитаром в морге Экспаса – одного из самых криминальных районов нашего мегаполиса. А значит, в его и, следовательно, моём распоряжении были тела, и, что самое главное, мозги на любой вкус и цвет.

Только отточив технику, я решился воспользоваться контактами Чека. Конечно, повезло мне не сразу. Пришлось попотеть, доказывая перспективность и выгодность моих разработок. Сами пираты, как оказалось, были лишь посредниками, своего рода агентами, работавшими за процент. Причём один из них слился сразу, рассудив, что обмен телами – дело опасное, не ровен час ещё имперская стража вмешается. А вот второй честно отрабатывал свой гонорар, раз за разом сводя меня с разной степени скользкости людьми, пока наконец мной и моими идеями не заинтересовалась сама Диаспора. У власти там как раз стоял Урсулд, парень изворотливый и умевший видеть перспективу, он меня в итоге и взял под крыло.

То, что я теперь работал на мафию, меня не смущало. Какая разница, проводить эксперименты на преступниках под руководством имперцев или на бандитах. И я проводил, особо не мучаясь совестью, да и чего мне было ей мучиться, когда ни одного летального исхода за пять лет работы у меня не случилось. Пара случаев помешательства не в счёт – реципиенты изначально были людьми с нестабильной психикой, да и полноценной реабилитации в новом теле не прошли, хотя я предупреждал… Несколько раз за это время на меня пытались выйти имперцы, но каждый раз Диаспора меня прикрывала, за что я им по сей день благодарен. Кто знает, удалось бы мне довести до конца свою программу исследований в закрытом «ящике»… А так – удалось. К тому моменту как Барри Ленинг только собирался приступать к серии экспериментов с Разумными, я, заручившись поддержкой видных научных деятелей из оппозиции Академии (купленных на все те же деньги Диаспоры), опубликовал ряд статей, подкрепив свои выводы эмпирическими исследованиями. Не лишним будет упомянуть и о том, что технология уже полностью автоматизированного «обменника» была мной официально запатентована. На удивление, скандала не случилось. Может, помогли деньги или связи Диаспоры и конкретно Урсулда, который, по слухам, сам был выходцем из академически-аристократической семьи, а может, в Барри Ленинге взыграла совесть, но меня признали. В анналы науки я вошёл как автор Теории Обмена. Впрочем, и Барри из них не вышел. Ведь могут же, в самом деле, сделать одно и то же открытие два разных Разумных? Истории, во всяком случае, такие примеры известны. Но мне, если честно, и не жалко. Анналы большие, всем места хватит.

ЭПИЛОГ

Бриться можно по-разному. Разбогатев и женившись, хотя в моём конкретном случае последовательность не важна, я брился только подаренным мне Леной «Экскалибуром». Каждый раз, неторопливо водя по щекам опасным, отсвечивающим синевой лезвием, я чувствовал себя очаровательно крутым, почти таким же, как Эрвин Джонс в ретроспективе «Айвенго» (конечно, если не смотреть ниже подбородка).

– Дорогой, ты там решил утопиться? – раздался серебристый голос Лены.

– Сейчас иду! – крикнул я в ответ и подмигнул своему свежевыбритому отражению. – Сегодня ты это сделаешь, парень, я в тебя верю!

– С годовщиной, любимый! – воскликнула Лена, бросаясь мне на шею и целуя в губы. – Это тебе! – протянула она маленькую шкатулку.

– Ух ты! – обрадовался я. – Гель-кристалл. Откуда? Их же ещё нет в открытом доступе!

– А вот. Старые связи, – она лукаво улыбнулась. – Да не делай такое испуганное лицо, обошлось без привата. Теперь хоть заэкспериментируйся, только, чур, не сегодня!

Я притворно вздохнул, потом несколько нервно улыбнулся.

– А у меня тоже для тебя подарок, пойдём. Хотя подожди, пусть это будет сюрпризом, закрой глаза и не подсматривай!

Лена послушно закрыла глаза, я взял её за руку и повёл в лабораторию, которая располагалась здесь же, в цокольном этаже нашего уютного трёхэтажного семейного гнезда.

– Теперь открывай, – прошептал я ей на ушко и жестом фокусника сдёрнул простыню с ложемента.

– Господи! – невольно вырвалось у неё. – Вот же срань господня!

– Я вырастил его для тебя. Тебе не нравится? – встревожился я.

На мой взгляд, тело на ложементе было безупречно. Высокий, атлетически сложённый мужчина с бронзовой кожей и правильными чертами лица. Воплощение мужественности и силы. Я специально целый год штудировал антологию искусства, чтобы создать его.

– Тебе не нравится? – снова спросил я.

– Да это же вылитый педераст Энтони из нашего клуба, один в один! – воскликнула она. – Ну и дела! Ты хочешь мне его подарить? Зачем?

– Вообще-то я хотел переписать в него своё сознание, – мрачно буркнул я.

– Зачем? – поразилась Лена.

– Потому что я космик! И мне никогда не стать брутальным мужиком! Я не хочу, чтобы ты со мной мучилась, втайне мечтая о…о…о… – я замялся, боясь её обидеть.

– О настоящем самце? – спокойно закончила она. – Ты до сих пор думаешь, что я с тобой из-за денег?

– Нет! Я никогда так не думал! – горячо возразил я.

– Тогда к чему это? – она кивнула на ложемент.

– Извини, – я пожал плечами. – Просто хотел сделать тебе приятное. Ведь это же нормально, желать сделать приятное любимому человеку?

– Ой ли? – усмехнулась она. – Разве я хоть раз дала тебе понять, что меня что-то не устраивает?

– Нет, – смутился я. – Но разве может вот это, – я брезгливо ткнул себя в грудь, – сравниться с этим, – указал я на тело.

– Конечно, нет! Твоё тело – настоящее! Ты – настоящий, такой как есть. А это, – она махнула рукой в сторону тела, – не более чем сценический костюм. Понимаешь, в наше время, когда всё так иллюзорно, непостоянно и изменчиво, такие вещи приобретают особый смысл и особое значение. – Лена нежно погладила меня по щеке. – Кроме того, меня, если честно, страшит мысль видеть вместо тебя рядом дохлого педераста, – резко сменила она тон на ироничный.

– Он не дохлый! – возмутился я.

– Хорошо. Бывший в употреблении.

– Он нулёвый! Я его вырастил с нуля. Чистый лист!

– Мне без разницы. Он мне не нравится, и точка.

– Вот и понимай вас, женщин, – вздохнул я. – Когда я был подростком, а затем студентом, девчонки и смотреть в мою сторону не хотели, а сейчас, поди ж ты, атлет ей не угодил….

– Ну не обижайся, милый. Если это для тебя так важно – я не буду тебе мешать, меняйся. Если тебе самому так хочется.

– Не знаю, – вздохнул я. – Раньше я очень хотел быть таким же, как большинство окружающих меня мужчин. Таким сильным, здоровым, без комплексов. Уверенным в себе. Но ты права, я не такой. Я – космик-неврастеник. Наверно, я и в новом теле останусь таким же – представляешь качка, который при виде мохноногого тарантула визжит, как девчонка.

– Не такая уж это редкость, чтоб ты знал. Кстати, помнишь, ты рассказывал, что когда твой отец заболел костной гнилью, он попросил тебя вырастить его копию.

– Да, мне пришлось повозиться. Но, признаться, я рад, что так получилось. Мне сложно было бы привыкнуть к другому отцу… – я осёкся.

– Вот видишь! – радостно воскликнула Лена. – Дошло наконец?

Я засмеялся.

– Столько усилий, чтобы прийти к тому, с чего начинал.

– Все дороги ведут домой, – улыбнулась она.

– И ты как всегда права, – согласился я и со вздохом, в котором смешалось облегчение пополам с разочарованием, бережно прикрыл своё несостоявшееся тело простынёй.

Mauser

Godless – that’s meaning «Poyehaly»

Ребенок не может просто так взять и задохнуться. Синдром Внезапной Смерти Младенцев, как называют его яйцеголовые, – таблоидная чушь, которой кошмарят будущих мамаш. Малыш просто засыпает и не просыпается. Медики не находят никаких причин асфиксии. Если положить младенца на животик, он все равно перевернётся инстинктивно. Если положить на спинку сразу после кормления, то он, конечно, может срыгнуть и захлебнуться, но это вполне видимые следы, и, что ни говори, под описание этого проклятого симптома не подходит.

Как не подходит и подушечка, которой его накрывали в течение пары минут. Малыш Тедди так и лежит в своей колыбельке. Спящий ангел. Над ним до сих пор тихонечко позвякивают задетые мной бубенцы прикреплённой над кроваткой погремушки. Цветные металлические лошадки стремятся вскачь против часовой стрелки, но не могут сдвинуться с места, так как им уже не хватает импульса энергии. Возможно, крохотные лёгкие так же пытались вырваться из плена грудной клетки, чтобы ухватить еще одну маленькую порцию живительного и губительного кислорода.

Еще не успел осесть пепел Хиросимы, как в воздухе начало всё отчётливей витать нечто куда более отвратительное. Сильнее миллионов микрорентген отравлял теле– и радиоэфир. Эти чертовы радиоволны – или как их там? Который день кряду только и верещали на все голоса: «Советские побывали в космосе». Но мы-то знаем. Нужен чертовым коммунистам этот ваш треклятый космос, как же! Какой-то мерзавец пролетел над территорией Штатов несколько раз – просто так, за здорово живёшь. Одни кричали о том, что теперь советские могут запросто скинуть оттуда, сверху, на нас ядерную бомбу, и требовали от мистера президента срочно создать супер-пушку, а лучше лазер, которым можно было бы поджарить сукина сына на орбите, когда он в следующий раз надумает подлететь к границе США, но Джонни, как всегда, жевал сопли. Тряпка. Только и может, что улыбаться на камеру. Я голосовал за республиканцев – моя совесть чиста. А вот вы доигрались – получайте!

– Дядя Хэнк! – в дверях появилась Молли. Жирная свинья – крошка Мол. Её свиное рыло было красным и ещё более обезображенным от распухшего, как пятак, носа. Она всхлипывала, округлив свои мелкие зенки, и казалось, вот-вот захрюкает.

– Дядя Хэнк! – снова хрюкнула она. – Там… в столовой… Они все мертвы! Все мертвы, дядя Хэнк! – провизжала хрюшка-Молли.

– Дай угадаю: ты разлила по тарелкам свои помои, в которые ты умудряешься превратить первоклассную свинину и бобы, когда всё семейство было в сборе. Эти невежды, как всегда, пренебрегли молитвой и принялись жрать, прежде чем ты успела усадить свой жирный зад на стул и зачерпнуть хоть ложку своей стряпни?

Молли только тряслась и кивала, всхлипывая-всхрюкивая всё сильней.

…И вот стул уже жалобно скрипит под твоим огромным задом, а остальные отчего-то вдруг начали падать на пол и харкать кровью, хватаясь за горло, буквально пытаясь разодрать свои посиневшие перекошенные глотки, чтобы впустить еще немного кислорода в своё прогнившее нутро, верно, толстуха? Ну конечно! Кто же сможет уловить в смраде того дерьма, которое ты называешь едой, тонкий аромат яда… м? Да никто!

Я вынул из-за пояса пистолет и выстрелил в свою тупорылую племянницу. Толстуха упала на пол, как мешок с селитрой. Кровь пузырилась на её груди в районе лёгких – из них выходил последний кислород, а ливер начинал сжиматься под действием атмосферного воздуха – слишком грязного теперь, чтобы им дышать.

– Да не прикидывайся ты! Это ж всего только сорок пятый! Ты ж тонну весишь! В тебя бы, по уму, из базуки стрелять!

– Денни… – вырвалось с очередным потоком крови из её бледнеющих перекошенных губ.

– Что ты говоришь! Денни! Ну надо же, вспомнила, как сына твоего зовут… Звали – будь спокойна.

– П…п… почему-у? – хрипит она.

– Вот что, Молли: нам всем здесь больше не место. Всем. Небо истоптано сапогами и больше никогда не будет чистым и высоким. Мне нелегко, Мол, на самом деле нелегко. Прости меня. Это для общего блага.

Затвор выплёвывает ещё одну гильзу, звон от падения которой смешивается с хлипким всплеском мозгов. Тонкие курчавые волосы Молли слипаются и багровеют. По полу лениво расползается жирная клякса – жирная точка в истории этого семейства.

Формально семья жива, покуда жив хотя бы один её представитель. Но это не совсем так. Я мёртв уже давно. Мёртв, как только решился сделать всё это. Ты солдат, Хэнк. Ты должен уйти последним. Брось ты этот яд, старина. Будь мужиком и уйди как мужик.

О чем ты думал, Костиган, разбрызгивая над своими кукурузными полями пестициды со своего летающего ведра с болтами? Ты топтал самолётом небо, которое престол божий. Ты думал, что вы разминулись с Всевышним, что он ещё где-то там, над головой… Эфир пестрит сообщениями об этом самом улыбчивом советском парне. Он говорил «poyehaly» – что это значит? Я без понятия, но я знаю, что он говорил перед стартом – мы слышали уже сотню раз, что он говорил после приземления. Он говорил, что наша земля – наш общий пыльный шарик, на котором мы крутимся вокруг общего Солнца, – он действительно мал. Он хрупок. Юрий, ты видел его со стороны? Юрий, но почему ты ничего не рассказал нам о Боге? О чём вы с ним толковали, Юрий? Что, он не стал с тобой разговаривать, потому что ты долбаный коммунист? У вас нет Бога? Или Его нет вообще? Может, вы были правы, парни?

Я совсем не заметил, как перешагнул через распластавшуюся в дверях детской Молли, как оказался на балконе. Отсюда и до самой линии горизонта чернели мои не возделанные в этом году кукурузные поля. Там, где земля касается неба, где лежит та грань, от которой оттолкнулся ногой Юрий, багровело закатное солнце, подсвечивая кружащуюся в своём вечном и неспешном танце пыль. В этом пыльном воздухе больше нет кислорода. Воздух даже в этой стране больше не пахнет свободой. Нашу нацию больше не хранит Бог. Мы в нём не едины. Под этим истоптанным сапогами небом порядочному американцу больше нет места.

Mauser

Я только раз видала рукопашный,

Раз – наяву. И сотни раз – во сне…

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Ю. Друнина

Death? What do y’all know about death?

Sgt. Burns, «Platoon»

All we know is what we found out from the neighbors, and the general consensus is, they’re angels. But angels don’t kill…

Paul Smecker, «The Boondock Saints»

Лайк

Студийное закулисье копошилось, как муравейник, облитый кипятком. Я всегда любил фильмы про животных, в особенности про насекомых. Снующие всюду люди – они очень похожи на муравьёв. Им не нужно объяснять, что делать: всеми их действиями руководил своего рода секрет. Строгая матка наказала муравьишкам снять лучшее шоу, когда-либо показанное по ТВ. Если у передачи будет высокий рейтинг – муравейник заживёт не в пример сытней. Резонанс. Просмотры. Лайки. Лайк – это универсальная валюта нового мира. Сотни людей узнают про новые сорта пива и гигиенических прокладок. Матка хочет рассказать людям про прокладки и пиво – за этим меня сюда и притащили.

Я – инородное тело в этом муравейнике, и потому меня пока старательно игнорируют. Десяток гримёрш и помощников редактора пока заняты другими гостями. Главный гвоздь программы, пожалуй что, я – у меня больше всех лайков на ютубе. А кто такие они? Смозолившие телезрителям глаза депутаты, скучные военные, обвешанные медалями, что новогодняя ёлка шариками, всенародно признанные эксперты по всему от отечественной эстрады. Все эти люди, за исключением разве что военных, каждый вечер будут советовать стране, как надо жить. Подержанная эстрадная звезда, несомненно, лучше видит из окна подмосковного особняка, как воспитать кучу детей, чем сама мать-одиночка. Она может советовать. Ни у кого не возникнет вопроса «почему?». Ответ слишком очевиден, чтобы вызвать вопрос, – у звезды больше лайков.

Я разминал затёкшие запястья. Меня решили расковать на время эфира. Режиссёр программы сказал, что на камеру плохо выходят массивные украшения – это говорят каждой женщине, которую приглашают на телевидение. Насчёт наручников специальной инструкции нет, но кто-то, на моё счастье, посчитал их частным случаем украшения. Я массировал руки, не зная, что дальше делать.

Такое бывает редко – состояние абсолютного и осознанного безделья. Современному человеку пребывать в таком состоянии диковато. С некоторой тоской я вспоминаю июль прошлого года. Я тоже не знал, что делать, но руки тогда ещё не знали оков.

* * *

Кто-то назвал бы это свободой. Я сам бы назвал это свободой ещё пару месяцев назад. Мне думалось: «Вот получу диплом – и заживу!» Получил. Зажил?

Наверное. Наверное, всё-таки зажил. Я вырвался из душного асфальтобетонного плена большого, ненавидимого мной города. Вырвался, чтобы вернуться в ненавидимый мной райцентр. Ненавидимый, но родной. «Где родился – там и пригодился» – кажется, так народ говорит? Тут-то пригодился, а вот в городе, с трояшным дипломом и без опыта работы – факт, что на фиг никому не упал. Может быть, когда-нибудь я еще и вернусь в город, чтобы устроиться в нормальный офис, оформить автокредит на «форд фокус», ипотеку на квартиру – и уж тогда-то зажить… Ну а пока я поработаю немного учителем в местной средней школе. Но это потом, в сентябре. А пока… Пока – жить.

Жить – это значит ходить до обеда на работу, перебирая бумажки предшественников, после обеда помогать пожилым родителям управляться с хозяйством, а по вечерам смотреть телевизор и пить пиво. А что? Так все люди живут, только некоторые предпочитают водку цветному телевизору. Все – это те, кого я знал. Те, кто не уехал в город и не остался там. Пока я учился – они жили. Первые красавицы родили детей в течение года после выпускного, а то и раньше. Теперь уж и язык не повернётся назвать их красавицами. Более жалкое зрелище, чем они, представляют разве что так и не вышедшие замуж их сверстницы. Ты не поверишь, что когда-то выжженный пероксидом хвост был косой, которую ты не мог обхватить своей потной ручонкой, чтобы хорошенько дёрнуть, а прокуренный сип – это некогда звонкий задорный голосок. Зато они пожили, а ты – нет. Конечно, скоро тебя зауважают – где-где, а в провинции учителем быть до сих пор почётно, если не в плане финансов (хотя для райцентра – это тоже), то хотя бы среди людей. А пока ты в их глазах всего лишь дурачок, просадивший пять лет неизвестно на что. Пока ты не заслуживаешь лайка.

И я в очередной раз возлежал на видавшем виды четвероногом друге-диване, сжимая в руке по старинке перемотанный изолентой и запаянный в целлофан пульт. Так батареи не портятся, да и вообще предмет, очевидно, хрупкий. А пиво лучше пить из супницы, а не кружки. Да, выдыхается – зато входит больше. А без пива телек смотреть никак нельзя. Ты смотришь новости, потому что это хоть что-то более-менее свежее. Тебя реально начинает занимать политическая обстановка в стране и мире. Правда, спроецированная в твой мещанский мозг через призму редактора. Редактор считает тебя быдлом. Редактор не так уж сильно заблуждается.

Редактор умело расставит новости так, чтобы ты был доволен и захотел посмотреть его программу завтра, послезавтра, послепослезавтра… В любой из дней, кроме праздников и выходных – ведь по праздникам, если ты будешь не слишком пьян, телевизор будет включен уже чисто по привычке, и хоть ты не будешь сосредоточен на происходящем на экране, то уж точно сможешь уловить, чем женские прокладки проплатившего ролик производителя лучше других и почему пиво именно этого сорта ты должен наливать в свою глубокую супницу.

Новости могут быть и нерадостными – они могут быть страшными. Когда страшно где-то там, по другую сторону нашего маленького и тесного шарика, это даже интересно. Главное, чтобы у нас всё было в порядке. Если что-то не в порядке у нас, то, несомненно, главной новостью будет творчество бабушек-кружевниц из Иваново… успехи петербургских гимназистов… демография уссурийских тигров…

Пока цена на нефть держится на высоком уровне, из телевизора мы можем узнать об эпидемии в Китае, об авиакатастрофе в Германии, о народных волнениях в Казахстане… Но и тут, как только начинаются погромы русскоязычного населения, на выручку придут гимназисты, тигры и бабушки. О погромах ты узнаешь от самих беженцев, хлынувших через ближайшую границу, расположенную в паре десятков вёрст от наших мест. Но это всё неправда – иначе бы сказали по телеку.

Мы не замечаем беженцев, но их становится всё больше. Мы так же смотрим по вечерам телевизор. Администрация похлопочет, но прокормить такую ораву непросто. Они просят – мы подаём. Они выкапывают картошку по ночам – мы стреляем вслед. Но не слишком метко – ведь им просто хочется есть… Вот пусть и едят у соседа, который не стреляет.

И никто не поверил в то, что рёв сирены в пять утра – это не ежегодное плановое смахивание пыли. Но рёв не стихал, хоть и игнорировался. Спать было невозможно. Тогда перетянутый целлофаном пультик как-то сам прыгнул в руку. Нет, в эфире не было ни балета, ни уссурийских тигров. По кругу крутился один и тот же ролик – пара слов от диктора и речь президента. Президент не говорил ровным счётом ничего информативного – какая-то банальщина о том, что мы, как нация, должны сплотиться перед лицом общего врага. Называть врага не было смысла – против нас ополчился целый мир. Дружеское кольцо, которым войска НАТО стягивали все эти годы Россию «в целях борьбы с международным терроризмом», наконец захлопнулось. Мы узнали, что наши войска несут большие потери на Западном фронте, но силы неприятеля сдерживаются, что на Кавказе крещёные кровью десантники теснят противника. О нас – ни слова. Мы не годимся даже в уссурийские тигры…

Наш маленький гарнизон, по-видимому, был сметён ещё в первые часы наступления. Пограничники привыкли перехватывать баулы с травой – серьёзной войны на этом направлении никто не ожидал. Может, они были разгромлены. Может, сдались. А может, нас просто бросили, ведь есть и куда более стратегически важные направления обороны. До нас никому нет дела – это факт, подкреплённый танками, прошедшими по центральной улице.

Нас не возьмёшь голой рукою! Во всяком случае, так думали мы с отцом и дядя Толя – его лучший друг. У нас много патронов – мы сильные и храбрые! На танки с карабинами не попрёшь, но уйти в лес можно уже не с пустыми руками. Мы не стали с этим решением спешить – для начала нужно изучить повадки противника.

Это были ряженые в натовский комок раскосые клоуны. Непонятно, по какой такой военной доктрине, но патрули по улицам ходили, не всегда подкреплённые даже пошлым «хаммером» – он, как-никак, стоит серьёзных денег. Оккупанты лихо рассекали по улицам в знакомых до изжоги полусгнивших уазиках с откинутыми тентами. Состав – не более пяти рыл.

Мы устроили засаду. Мне до сих пор кажется, что продумали всё очень хорошо и окопались грамотно. Центральные улицы вполне неплохо простреливались с дамбы – это добротное естественное укрытие. Песчаный перевал порос жухлым в этот засушливый год буреломом, который качественно маскировал нас, одетых в песчаного цвета энцефалитки. Мы рассредоточились на пару метров – чтобы не толпиться и не демаскировать друг друга, но так, чтобы было слышно. Мы знали, что в течение примерно пятнадцати минут по соседней улице пройдет патруль.

Отец взялся за видавшую виды двустволку – главное ведь, чем зарядить. А заряжал он её, когда шел на крупную дичь, пулей Полева. Пару слов о пулях Полева. О «палевах», как их тут называют. Итак, это свинцовая болванка конической формы с пластиковым оперением. Своеобразный дротик, только очень тяжелый и входящий в плоть на приличной скорости. Свинец безоболочный, потому, проходя сквозь тушу, сильно деформируется, нанося несовместимые с жизнью повреждения. Мягкие полуоболочные и безоболочные пули – то, что надо для охоты. Ранят тяжело и бьют наверняка. Международные конвенции запрещают использовать такие в военных конфликтах. Какое же оно всё-таки гуманное – международное сообщество: запрещать стрелять в людей определённым боеприпасом, вместо того чтобы запретить стрелять в людей вообще.

Мой комиссионный СКС был снаряжен армейскими патронами – их проще достать. Умеючи можно выменять у погранцов на кабанью тушу рюкзачок патронов. Никто не в обиде – грех жаловаться. У дяди Толи тоже, но снаряжён ими был «Тигр» – предмет его особой гордости. Гражданская версия СВД. Чем она отличается от армейской, не мог объяснить и сам хозяин – начинал бубнить что-то про нарезы, но, подвыпив, непременно начинал хвастать, как не даёт маху в ведро за полторы версты. А ведь в прицел попадут нынче не вёдра… Какие-никакие, а всё же люди.

Я нервно теребил цевьё. У меня была еще одна снаряжённая обойма и россыпью в кармане пара десятков. Не думаю, что перезарядиться удастся, так что у меня всего десять патронов. Десять потенциальных смертей. Десять шансов выжить.

Они вот-вот появятся. Как же я буду в них стрелять – в живых людей.

«Говорят, они того – по детворе с пулемёта стреляли на Ленина», – шепнул отец, видя, как я нервничаю. По замыслу, это должно было вызвать прилив «ярости благородной, вскипающей, как волна». Но нет. Не ярость помогла мне спустить курок. Обыкновенный охотничий азарт. На этот раз стрелять было куда интересней, чем по убегающей по мелкачу белой заднице косули. Я только дождался выстрела дяди Толи. Близорукость не позволяет мне судить наверняка, но, так как клаксон затянул свою заунывную песню, вторя эху от выстрела, разнесшемуся над спящим городом, предположу, что водитель уткнулся лицом в руль.

Солдаты повыскакивали из «бобика». Стрелял отец. Стрелял я. Честно по направлению к цели. В белый свет, как в копеечку. Дым, облака перегоревшего на солнце песка, обломки сухостоя – они ведь тоже стреляли по направлению к нам. Я не видел ничего, но выстрелы затихли. Это не компьютерная игра, и на экране не будет написано «Миссия завершена». Затишье – это повод осмотреться. Отец, справа от меня, тоже вертел головой. Я только сейчас понял, что сухого треска выстрелов дяди Толи давно не слышно. Понял это и отец. Он кинулся к другу. У дяди Толи была перебита ключица, но он был в сознании. Я подполз к отцу, пытающемуся закрыть рану платком, а дядя Толя только смотрел на нас. Смотрел сквозь нас. Нас для него уже не существовало. На секунду его взгляд прояснился – он посмотрел на отца… на меня… снова на отца. Он сказал: «Херово, мужики», и его взгляд снова утратил ясность, но он еще продолжал тяжело и рвано дышать.

Отец тряс его за уцелевшее плечо, хрипел: «Толян, держись!» и ещё что-то матом. А я отвел взгляд. Я только посмотрел в сторону уазика. Там мёртвые смотрели в небо. Что видят в небе мёртвые глаза? Когда-нибудь узнаю. Обязательно. Все узнают. Еще никто не уходил от этого знания. Но…не сейчас.

Я пригляделся чуть внимательней и увидел, что то, что я принимал за труп, на самом деле два солдата. Один из них прижимался к другому, лежащему на асфальте. Он точно так же, как и мой отец, тряс друга за плечи, а его друг, должно быть, смотрел на него таким же стекленеющим взглядом. До чего же он был сейчас похож на нас. Наверное, так всегда. Враги – они априорно должны быть похожи. Если вы воюете, значит, вам есть что делить. Нужно вам примерно одно и то же. Нужно настолько сильно, что вопрос о том, чтобы отнять это у точно такого же человека, как и ты, вместе с точно такой же, как у тебя, жизнью, вообще не ставится. Я вскинул карабин: там должно остаться еще два-три патрона, смахнул соринку с предательски не вовремя слезящегося глаза, задержал дыхание и спустил курок. Брызнувшая кровь послужила надписью «Миссия завершена».

* * *

Я отправил в рот ещё порцию копчёной курицы. Кормили меня не так уж плохо, но копчёная курочка, приготовленная недобитыми народным гневом гостями с гор, была не в пример лучше. Дерьмовая жратва из вездесущих вагончиков – это вкус свободы. Как бы я ни был поглощён трапезой, всё же поймал на себе тяжелый взгляд. На меня взирал военный, кажется, капитан – не очень разбираюсь. Орденов куча – тоже затрудняюсь прочесть. А вот полный гнева и отвращения взгляд ощущался буквально порами кожи. Я откусил еще кусок и демонстративно зачавкал.

– Ублюдок, – прошипел служивый. Я же не нашел ничего оскорбительного в его словах. «Ублюдки из придорожного» – так нас ещё окрестила народная молва. «Смертники» – так называли себя мы, но не из-за шахидской склонности к самопожертвованию. Мы несли смерть. На наших знаменах – смерть. Мы служили смерти. Мы сражались за Родину, но в ощутимом выигрыше была только смерть. Мы кормили её досыта, а она нас берегла – ты еще и паясничаешь!

– Здорово тебя медальками-то завесили, солдатик. Как только пропустил режиссер – ведь массивные украшения плохо смотрятся в кадре… Твои смотрятся ничего так… А у меня – только вот… – я закатал рукава своей новенькой оранжевой робы, – всё прям как в западных фильмах. Знать, я особо опасен. Это можно прочесть по рукам. С такой задачкой прекрасно справился бы индеец-массай из экваториальной Африки.

Низкорослые, чёрные до фиолетового отлива пигмеи до появления нас вполне могли считаться самым свирепым зверем на земле. Прежде чем получить имя, маленький массайчик отправляется в ближайшую деревню, населённую другим племенем, и убивает. Иначе – звать его никак. Он должен принести голову шаману, чтобы ему дали имя и позволили называться мужчиной. Если удастся вызнать имя жертвы, то парень автоматически шел к успеху под покровительством особой, древней как сам мир черной магии. Бессмысленное зло. Зло ради самого зла. Зло в его истинном понимании. Чему племя Смертников научилось у племени массаев? Оставлять после каждого убийства засечки, но не на прикладах, а на предплечьях. У меня на предплечьях закончилось место в первый же месяц войны – я стал резать выше. Любой массай поставил бы мне лайк.

* * *

Мы несли дядю Толю на руках, пробираясь окраиной города, но особенно не таясь. Он хрипел и стонал, но не проронил больше ни слова. Мы стучали в окна, в которых горел свет – и свет тут же, как по волшебству, гас. Спасибо вам, суки, что хоть шторы не задёргивали.

В детстве кажется, что вся жизнь – до неба. Смерти просто нет. В отроческие годы вся жизнь впереди. Возможно, кого-то ты уже и успел потерять, но Смерть по-прежнему старательно обходила тебя стороной. Жизнь начнётся вот-вот… В зрелом возрасте, когда ты берешь в руки школьную фотографию с выпускного, где вы собрались всем классом, и начинаешь вычеркивать маркером лица тех, кого уже нет, ты обнаружишь, что вас осталось совсем немного. Есть в этом привкус вины: десятый «Б» мёртв, а ты – нет.

И совсем мало времени остаётся у человека, в груди которого застряли пули. Подводил ли он итоги жизни в своём предсмертном безмолвии, проклинал ли убийцу, сожалел ли о чём-либо? Он был не одинок в смертный час – мы были с ним. Не мы виноваты в его смерти. Трудно обвинять и убийцу. Я сам отправил на тот свет чьего-то друга, который пытался спасти раненого товарища. Чьего-то сына… быть может, мужа или отца. Почему? Потому что не мог подвести своего отца и его друга. Нас подвёл блик солнца, только-только перешагивающего угол гражданских сумерек, отражённый от оптики. Они видели только блик.

Предательскую оптику вместе с карабином и запасными магазинами мы забрали с собой. А дяди Толи больше нет – то, что было вместо него, больше нам не нужно. Он так и остался спать на скамейке под раскидистой дичкой одного из дворов. Мы обязательно похороним его по-христиански. Или кто-нибудь другой – если за этих людей всё же стоит сражаться. Похороним. Но не сейчас. Мёртвые не должны тянуть за собой живых.

Мы не зашли домой и не смыли кровь. Молча покурить было гораздо важнее. В дыме табака кружились мысли – слишком разнообразные и непривычные, чтобы осознать каждую из них. Война – это не так просто. Кажется, я сказал это вслух…

– Это еще проще, чем может показаться. Она кончилась, – сказал отец. – Она кончилась, когда первый враг перешёл границу.

– Почему? – не понял я.

– А кто же будет воевать? Для меня – кончилась.

– Это всё из-за дяди Толи? Но ведь мы знали, что можем не вернуться. И он знал…

– Да при чём тут это? Конечно, знал! Он – настоящий мужик. Жалко последнего, единственного друга терять, но он уж точно не в обиде – знал, на что шёл. И во мне ты труса не ищи – просто война кончилась.

– Но почему? – я так и не мог понять, что хочет сказать мне отец.

– Толян не боялся сдохнуть, и я не боюсь. Объясни-ка мне только, сына: ты же у меня умненький, эвон, институты заканчивал – так объясни мне, дурному старику, а на хера нам воевать? За кого? За что?

Передо мной как-то никогда не стоял такой вопрос. Вроде как меня отец сам же с ранних лет и научил, читая вместо сказок хорошие военные книги – воевать за Родину, а прочее даже не обсуждается.

– За Родину, – выдавил я.

– За Родину? За Родину-мать, мать её? И чья ж она мать? Что это за баба вообще такая? Что есть твоя родина, сынок? Ну, поделись-ка соображениями! Я вот старый стал, не вижу её даже в очках. Что такое Родина? Леса, поля и недра? Они твои? Тебе в карман хоть капелька из этих недр падала? Да ты в холодный год из лесу бревна не притащишь, чтоб не сесть! Может, Родина – это люди? Та паскуда, что светомаскировку устраивала, когда у нас на руках человек кровью истекал? Ты их защитить хочешь?

Я не знал, что ответить. С правдой не сильно поспоришь. Конечно, трудно обвинять людей в том, что они не хотели накликать горе на свой дом, поставив под угрозу себя и своих близких. Но разве не здесь проходит грань трусости?

– Вот что, – сказал отец твердо, – я знаю, где моя родина. Это вы с мамкой. Так что собирайся. Двинем на заимку на дальнем кордоне. Там до холодов как-нибудь продержимся.

– Пап, оставь мне «Тигра». Я не уйду.

Отец измерил меня тяжёлым долгим взглядом. Наконец кивнул:

– Добро. Своя голова на плечах. Не буду отговаривать. Сам такой же дурак.

Я затянулся до боли в легких. Жар окатил волной ссохшиеся губы. В руках оказался перочинный нож. Скорее всего, видавший виды СКС не больно-то долго мне прослужит, когда под ногами в грудах мяса видимо-невидимо снятых с вооружения состоятельными странами «эмочек». Чего портить лакированный приклад? Я закусил губу, и по загорелому предплечью растеклась одинокая кровавая улыбка. Нам есть чему поучиться у братских народов Центральной Африки.

* * *

Я остался в доме совершенно один. По телеку ничего не показывали. Оккупанты – не от большого ума – отключили все ретрансляторы теле– и радиосигнала. Не от большого ума – потому что оставили мобильную связь.

Свет зажигать не стал – не то чтобы прятался, а так, не хотелось. Я просто лежал на полу освещённой мобильником комнаты. Я просто читал, что пишет народ в инете. Сетевой народ не разочаровывал.

Борцы с системой встречали оккупационные войска, как дорогих гостей. Им казалось, что теперь-то точно со старой властью покончено. Придёт князь и всех рассудит. Русский менталитет. Люд попроще осторожно высказывался – хуже не будет. Хуже некуда.

Говорят, человек полностью меняет свой круг общения каждые семь лет. Учась в университете, просиживая вечера в социальных сетях, я мучительно вспоминал: кто все эти люди? Зачем они попали в интернет? Что нас могло когда-то связывать? Вот с этим дальнобойщиком ты когда-то играл в мяч на школьном корте. А эта многодетная мать – она мазала йодом ссадину, которую тебе оставил вот этот полицейский. Кто все эти люди? Зачем они зовут меня в свои полумертвые группы «Придорожный рулит», «Наша СОШ – лучшая», «ДЮСШ-4 – на века»?

Стены этих групп наполнялись кальками со скудоумного юмора, набравшего тысячи лайков где-то. Дин Винчестер от всего сердца заявлял с этих картинок, что девятый «А» – лучшие, остальные сосут. Джереми Кларк рекомендовал шиномонтажку Сереги. Тони Старк поздравлял со сдачей ЕГЭ. На этих стенах должно отыскаться немного места и для меня. Я просто хочу несколько лайков.

Никаких призывов! Во всяком случае, посредством ASCII-таблицы символов. Только картинки! Только картинки могут потонуть в водовороте цветных пикселей мемов и айфонофоточек. На площадях реют чужие флаги, брусчатка жадно впитывает русскую кровь, но всё идёт своим чередом. Люди просто хотят лайков. Они знают, чему готовы поставить лайк.

Именно поэтому моя Родина-мать – она не такая, как семьдесят лет назад. Наша настоящая выгнала нас из дому или в сеть, чтобы дети не видели, как она плачет, избитая пьяным мужем. За неё – твою соседку, твою бывшую одноклассницу-красавицу, которую ты не можешь узнать, никто не заступится. Нам нужна другая. Пусть это будет молодая привлекательная девушка с суровым лицом, аппетитными формами и шлюховатым милитари-нарядом. В её руках будет автомат Калашникова – та самая квасная гордость, от которой не в силах откреститься никакой режим. Пусть она спросит у вас белой тахомой по канве: «Оно нам надо?»

Это не призыв – это вопрос. Не столь важно, сколько он наберет лайков. Важнее, сколько наберёт следующий за пикчей комментарий, написанный не мной – «Ахулибнет?». Это уже мои игроки. Я проверяю их готовность, игнорируя сыплющиеся в личку письма комментарием: «Раз в жизни можно попробовать всё, что угодно». Надо понять, что ключевыми словами тут будут «Раз в жизни». Я не хочу вести на убой замороченных телят. Мне нужны настоящие смертники. Смертники. Мощное слово – можно взять на вооружение. На нём можно строить всю эстетику и идеологию…

Итак, по итогам первого часа – нас будет не меньше двух десятков. Конечно, маловато для глобальной войны, но вполне достаточно, чтобы сдохнуть геройски. Тогда я предлагаю им ещё одну пикчу. Наша будущая хозяйка, Смерть, взвалив на плечо косу, гостеприимно протягивает руку. Это вам не анкл Сэм! У нас всё без заигрываний. Хозяйка велит нам: «В четыре утра на «Утре»». Гоу? «Утро» – это круглосуточный магазин, колыбель поселковой цивилизации. Многим может потребоваться жидкий катализатор для отваги. Я не намерен им ничего запрещать. Пусть каждый веселится по-своему. Мы не будем выдавать партбилетов и медальонов смертника – нам сгодятся лайки.

* * *

Ночь выдалась жаркой и душной. Спать я даже не пытался. Закусив ус, я точил штык, который собирался примкнуть к карабину. В голове крутилось вечное:

Ты бей штыком, а лучше – бей рукой.

Коли-руби фашистского бродягу.

И если не поймаешь в грудь свинец —

Медаль на грудь поймаешь за отвагу.

Медалей нам не раздают, но песня в тему. Классика не стареет. Классика – это не хруст французской булки, это вшивые окопники Высоцкого, копошащиеся в гнойных ранах опарыши Шолохова… И вот когда «все континенты горят в огне», классика начинает играть новыми красками. Не просто играть красками – обрастать полным комплектом ощущений. Пороховой вонью, остывающей кровью на руках, болью ожогов от перегревшегося цевья…

Я поправил пижонский складной нож из чернёной британской стали. Толку в этом занятии крайне мало – скорее источил оселок, чем поправил лезвие. Но, может быть, и ему суждено через пару часов «воткнуться в лёгкие, от никотина чёрные». А ведь «сталь вернее свинца». Одним шансом выжить больше. Больше на один способ убийства.

Выдвинувшись в самый тёмный час, я продвигался тенистыми улицами, не знавшими уличного освещения. Довольно скоро впереди замаячило светлое пятно – это «Утро». Магазин. Свет выхватывал пару десятков неясных силуэтов. Эта разношёрстная компания – самые верные сиротки матушки-России. Их возраст и вооружение разнились очень сильно. Это единство в многообразии. Их объединяло только сходство с врагами.

– Хай, Цезарь, – махнул рукой парнишка с пистолетом.

Должно быть, мне пора представиться – Цезарь. Очень приятно – Цезарь. Нет, я не ровня римскому императору и на большую многопочтенность, чем есть и читать одновременно – не способен. Созвучность фамилии привило мне это прозвище ещё с ранних лет. Спасибо, судьба! Нам есть чему поучиться у римского легиона…

– Аве, Симка, – признал я наконец парнишку. Мы с ним учились когда-то в школе, а потом он вылетел с другого факультета того же университета. Своим прозвищем он обязан пламенной страстью к электронным девайсам. Вот и сейчас его бледное худое лицо освещалось синеватым экраном навороченной мобилы. Его грустные глаза под бликующими очками красноречиво повествовали, что именно он тут забыл.

– Убьют же, – решил я всё-таки удостовериться в своей теории.

– Да вообще насрать, – отмахнулся он с напускным мрачноватым весельем обреченных.

– Это у тебя что? – кивнул я на пистолет, напоминающий легендарным аскетичным профилем ТТ.

– Травмач. Еще в городе взял, когда последний раз мобилу отжевали.

– Спятил? Хоть сдохни с пользой, – сказал я, вручая ему осиротевшего прошлым утром «Тигра». Конечно, этого тюфяка быстро убьют, но мы тут долгосрочных перспектив и не строим.

– Привет, Цезарь, – протянул руку какой-то не знакомый мне юнец. Я же ответил ему прикладом под ребра. Нам есть чему поучиться у римского легиона. Настало время первого урока:

– Смертника приветствовать не иначе, как словом «Аве», ибо на смерть идущим – честь и слава. Сима, дай образец.

Симка вытянулся и отсалютовал на нацистский манер, рыкнув максимально пониженным голосом: «Аве, Цезарь!»

– Чуть ниже руку. По-римски, – прокомментировал я, и Сима поспешил исправиться. Я обратился к согнувшемуся пополам мальчонке: – Смотри мне… Выживешь – в следующий раз шкуру спущу, ясно?

Я прошагал в центр светового пятна. По толпе ходила бутылка водки, к которой прикладывались, как к животворящему распятию. Перед смертью принято причащаться.

– Слава вам, гвардия растоптанной земли, – начал я, приподняв чуть согнутую в локте руку. Кто-то, слышавший моё нравоучение, отсалютовал мне, на что в ответ поймал неодобрительный взгляд бойцов в возрасте. Я стремительно подбирал слова для дальнейшей речи. Нам есть чему поучиться и у вышеупомянутых нацистов. Классиков пламенной пропаганды. Нам тоже нужно подвести доброе и вечное под наше грязное дело. О, будь проклята во веки Вавилонская башня – мне пришлось несколько поменять историческое «Sind Sie bereit für totalen Krieg?», с тем чтобы в ответ получить историческое «Ja!»

– Я спрошу вас: верите ли вы в победу русского народа? Готовы ли вы принять на себя всю тяжесть испытаний и пойдёте ли вы на личное горе ради победы? Я вас спрашиваю: кто готов к тотальной войне?

– Я… – робко раздалось из толпы.

– Я вас спрашиваю: кто готов к тотальной войне?

– Я… Я… Я!!! – подхватили десятки глоток, крепнув с каждым криком.

Конечно, такой шум не мог остаться незамеченным редкими ночными патрулями. Конечно, у них хватило ума не лезть без подмоги на эту разгорячённую толпу. Но и к нам прибывали люди. Запоздало пьяный утренней кровью, я продолжал вещать, не замечая ни шум моторов, ни фары, бьющие в глаза. … Будут падать замертво, напоя своей кровью многострадальную землю, не стоя слёз своих матерей. Мёртвые заранее. Всё, во что мы верим, – это Смерть. Война – есть молитва самой Смерти. Мы принесем подношение или сами станем ею! Выбор сделан за нас…

– Рюзке, оружие бросай, стрелять не буду, – гаркнул самодовольный мамбет, выглядывая из-за станкового пулемёта. Его ханская манера речи противопоставлялась моей. Это будет не просто месиво – это битва идеологий. Кто кого – мы ещё поглядим. Увидит ли он мою кровь – ещё не ясно. Заодно могу поручиться – ему не видать поднятых кверху рук.

– Мы будем драться, – твёрдо ответил я

– Мы будем драться… мы будем драться… МЫ БУДЕМ ДРАТЬСЯ! – рокотала, набирая силу, введённая в транс толпа. Я молча двинулся вперед. Толпа, меня обступившая, тоже сорвалась с места. Мы шли медленно, повторяя нашу мантру: «Мы будем драться». Мы прошли не более десятка метров, когда отрезвляюще лязгнул затвор пулемета. Тогда кто-то прервал импровизированную психологическую атаку – несусветную глупость в условиях узкой улицы и наличия автоматического оружия у противника. Справедливости ради, выстрел вышел отменный – один из бойцов повалился, отброшенный назад тяжёлой болванкой, выпущенной, судя по звуку, из охотничьего ружья и застрявшей в бронежилете. Может, конечно, его жизни ничего и не угрожает, но в этом бою он уже не воин.

Пулемет залился своей убийственной трелью. Передо мной слева и справа падали бегущие с топорами и вилами люди. Чья-то кровь брызнула прямо в лицо. Я остановился на секунду и, часто-часто моргая, вскинул карабин. Подскочившая фуражка вычеркнула из списка квестов: «подавить огневую точку противника». Но огневое превосходство было по-прежнему на их стороне. Свести его на нет можно было только одним способом – навязать рукопашный. Мы бежали по трупам, чтобы не упасть на них сверху. Справа кто-то чудом настиг противника и, прежде чем самому упасть замертво, успел воткнуть топор ему в горло. Это подействовало на врагов. Недаром учат в неравном бою наносить не максимальный урон, а просто самые страшные раны, которые только можешь. Только кровь своих способна охладить пыл. Кто-то бросился бежать, но было уже слишком поздно – от человеческой волны, волны ярости и жажды смерти никто не уйдет.

Я оказался перед опешившим противником и попытался пронзить его штыком. Он увернулся ценой ухода с линии огня. Не нажатый спуск обошёлся ему очень дорого – я сбил его плечом на землю и, перехватив карабин за цевьё чуть ниже штыка, попытался придавить. Ему этого, по понятным причинам, не хотелось, и он, совершив вторую ошибку, схватился руками за моё оружие и попытался отжать меня. Я был явно тяжелее, но мериться силой все же не собирался. Кто сказал, что на войне есть место благородству? Если и есть, я с ними не воюю. Я приношу жертву. Я посылаю его душу Смерти в обмен на свою. Я просто отпускаю руку, за что немедленно получаю по лицу прикладом собственного карабина, но щёлкнувший нож уже нашёл себе место под его бронежилетом. Он впивается раз, второй, третий… Лезвие не может напиться крови. Я не могу остановить его. Краем глаза я замечаю, как слева от меня кто-то, восседая на теле, перетянутом нелепым в наших широтах песчаным камуфляжем, снова и снова ударяет с характерным чавканьем, слышимым сквозь лязг, стрельбу и мат, булыжником в то место, где когда-то была голова. Я вонзаю нож в горло ослабевшему противнику и в пару рывков разрезаю гортань, а сам падаю на спину рядом. Бульканье и хрип длятся совсем недолго.

В висках стучит кровь, ноет рассечённая скула, а небо золотится первыми лучами зари. Всё идёт своим чередом. Звуки боя всё тише. Рукопашный не может продолжаться дольше пары минут. Я чувствую, как по моим волосам, всё равно что по капиллярам, поднимается вязкая жижа. Пара мгновений, и я лежу в луже крови. Чужой крови. Я подношу нож к языку и, ничуть не боясь порезаться, слизываю с него багровую жижу. Только вкус чужой крови даёт мне почувствовать себя живым. Я потратил всю свою жизнь на образование, которое не спасёт меня в пожаре и не убережёт от дурака на дороге. Образование, которое не помогает мне резать глотки. Но, выходит, что и я пожил. Хотя бы пару минут рукопашного.

Я кричу:

– Кто-нибудь жив?

А в ответ из мата поднимаются разрозненные: «Аве, Цезарь». По-прежнему не поднимаясь, больно ударяясь диафрагмой об асфальт от собственного крика, я ору:

– Ублюдки! Вы чувствуете себя живыми?

Я кричу:

– Мы накормили Смерть! Счёт оплачен! Она на нашей стороне!

Мои слова отзываются слабым эхом запыхавшихся голосов: «Смерть… Смерть…». Я встал рывком и осмотрел результат своей работы. Солнышко пропускало лучики через раскрытый в немом крике рот и бросало причудливую тень на медальон сквозь рваную рану на шее. Кровь больше не выбрасывалась толчками из его ран. Узкие глаза, расширенные от предсмертного ужаса и осознания неминуемой гибели, смотрели в небо. Так же, как и мои пару секунд назад.

Пошатываясь, я подошел к машине и вскарабкался к своей первой жертве – «переговорщику». Он лежал на боку, оскалив зубы через разодранную пулей щеку. Из затылка лилось что-то красное и вязкое. Я ударил его наотмашь по этой самой щеке и прошипел:

– Чё? Молчишь теперь, с-с-сука? Молчишь? – ударил снова. Конечно же, он молчал. Я вынул из его кобуры свой заслуженный трофей – беретту. Видимо, состоятельный был бай, раз такими игрушками козыряет. Не спасло жизнь вложение. Рассовав по задним карманам запасные магазины, я прихватил ещё и заткнутую между сидений винтовку. Под её патроны надо будет снять с кого-нибудь разгрузку. Осталось только найти более-менее чистую. Я улыбнулся своей мысли: подумать только – искупался в крови, а теперь одёжкой брезгую!

Я спрыгнул с машины и наткнулся на Симу. Он выглядел потрёпанным, но вполне бодрым. Мне понравилось то, что я увидел в его взгляде: он не просто выжил – он жил. Надо ли говорить, что как только прекратилась стрельба, он занялся любимым делом – включил на телефоне видеокамеру и слонялся, снимая всё, что видел.

Кто-то стаскивал уцелевших противников. На вид они были совсем зелёными, может, даже моложе меня. Скорее всего, они просто побросали оружие и сдались. Их было двое. Наверное, они были и сами не рады тому, что не только не нашли свинца в бою, но и не пустили его себе в рот сами – настолько яростно их бодрил пинками слесарь дядя Женя. Поднялось улюлюканье. Я понял, к чему дело идёт, и предпочел пресечь. Не сразу разобравшись, как снимать трофейный пистолет с предохранителя, я дал залп в воздух. Все притихли.

– А ну хватит! – сказал я, натыкаясь на полные недоумения глаза. – Мы отпустим. Одного. Пусть всем расскажет, что видел.

Я пока не знал точно, что собирался ему показать. Это должно быть что-то зверское. Что-то из ряда вон. Такое трудно придумать, когда пару минут назад живая волна натыкалась на пулемётный шквал и разбрызгивалась оторванными конечностями. Что может быть страшнее? Что-нибудь немыслимое. Что-нибудь просто не укладывающееся в голове у человека.

– Этого на колени, – скомандовал я. Вопреки ожиданиям бедняги, я убрал пистолет за пояс. Вместо этого вынул из его же ножен здоровенный десантный нож советского образца. – Снимите с него броник.

Сима жадно ловил матрицей камеры каждый миг этого действа. Нужно что-то сказать. Сказать врагам. Сказать союзникам. Сказать зрителям. Что-нибудь, что принесло бы кучу лайков.

– Чего вы все боитесь? Вы боитесь смерти? Вы просто не можете с ней рассчитаться! Страх – это надуманное. Он существует только в вашей голове. Вы трясётесь по своим уютным норкам, в то время как Смерть пирует совсем рядом. Воздайте ей сполна, и она обойдет стороной. В конце концов, все мы только лишь мясо…

Вместо красивой проповеди – мерзкое действие. Это мало походило на ритуальное жертвоприношение, скорее – на работу мясника. С некоторым усилием я рассек его грудную клетку, спотыкаясь толстым тупым лезвием о каждое ребро. Как и было задумано – сердце уцелело. Нужно было только выломить двумя руками остатки ребер и вынуть его невредимым, аккуратно отсекая аорты. Главная мышца трепыхалась, заплёвывая майку горячей кровью. Мы не в фильме про вампиров, но сердце, извлечённое из тела в момент убийства, бьётся еще пару минут – подлинный факт. Демонстрации потрохов явно мало для сбора лайков. Это, пожалуй, пользователи уже видели. Как минимум, в мясницкой лавке – мясо везде одинаковое. «Мы ведь не глядим с аппетитом на сырые фрагменты животных тел, оплачивая покупку, пока хорошенько прожаренная ткань тела животного не пахнет специями, нежась на сковороде, она не представляет для нас никакого гастрономического интереса. Но ведь это уже еда, не так ли?» – подумал я, вгрызаясь в тёплую сокращающуюся плоть. Кого-то за моей спиной начало полоскать…

Не то чтобы это было совершенно несъедобно, но доедать я не стал – откусив еще пару раз, я бросил сердце на асфальт и растоптал каблуком армейского ботинка. Совершенно несолёное, отдающее железом на вкус и слишком быстро остывающее. Жестковато и неприятно хрустит желудочками. В следующий раз стоит отнестись к кулинарии более основательно. Может, обязать смертников носить при себе немного соли?

– Всего лишь мясо… – сказал я в камеру, утирая рукой кровь с губ. На руке волосы окрасились в красноватый цвет. Наверное, отмыться будет непросто.

Камера пикнула, фиксируя на карте памяти моё преступление. Мы с радостью распространим в сети доказательную базу для военного трибунала. Но это когда-то потом, и если доживу. Сейчас же нам нужны лайки. Смерти нужны новые адепты.

* * *

Эту вылазку можно считать успешной. Двадцать семь наших против шестнадцати их. Наш отряд стал сильнее на шестнадцать единиц боевого оружия. Машины брать не стали – только отогнали в лес – найдут так найдут, ещё добудем. Сняли только пулемёт. Он везде пригодится. Настало время выбрать место, где будем гнездиться.

Не всем из наших посчастливилось умереть сразу – были и раненые. Но в отряде не было медиков – только зоотехник. Он развёл руками над парнем, прижимающим, как младенца, к груди свою оторванную ногу. Я добил парнишку. Своих, конечно, было жалко, но сожалеть о будничных вещах не стоит. Его смерть только вызвала новую улыбку на моём предплечье. Смайлик. ASCII-арт военного времени. Само собой, эта сцена тоже не прошла мимо объектива Симиной мобилки, но этот ролик набрал существенно меньше лайков, чем мой обед. Каждый из перезаливов того легендарного видео собирал десятки тысяч лайков, прежде чем его удаляли. Скоро начали появляться аналогичные видео из других городов, но в комментах неизменно славили Цезаря. Славили и проклинали – на всех языках мира.

Мы окопались в одном из кварталов, и туда быстро перестали заходить патрули – только минометы работали, но мы ютились в подвалах пятиэтажек и, в принципе, не сильно огорчались. Население давно покинуло этот район – они не были готовы к тотальной войне. Жаль только, что заряжать мобильник становилось всё трудней – инфраструктура сыпалась к чертям от минной обработки. Я не завидую тем, кто будет её потом восстанавливать – мы, не долго думая, начали скидывать трупы врагов – объедки – в канализационные шахты. Вездесущие мухи всё равно как-то туда попадали, но вони было существенно меньше.

А вот в первые несколько часов человечина совсем не пахнет. Если подвялить её на костерочке из яблони или вишни, получается отличный продукт длительного хранения. Самая вкусная часть человека – это грудные мышцы и бёдра. Икры жестковаты, даже если их вымочить в уксусе, а богатырскими бицепсами мало кто может похвастать. Бедрами тоже некоторые брезговали – мы старались срезать мясо подальше от мошонки. Потроха же годились только для причащения сразу после боя. Смертники чтут традиции. Я всё реже брался за оружие и всё чаще работал за компьютером. Каждый мой пост уносил куда больше жизней, чем магазин трофейной винтовки.

Через месяц мы полностью освободили город. С каждым днем бои были все короче и короче. Многие предпочитали застрелиться, только заслышав вдалеке нашу молитву смерти или, того хуже, чёрное знамя с перекрещенными косами.

Конечно, работы в городе оставалось еще много. Я старательно пресекал все попытки мародерства: грабить тут можно было только смертникам, а продукты нас интересовали мало. Изнасилований старался тоже не допускать, но это волновало меня мало, пока за мной не следил вездесущий глазок Симкиной камеры. Пришлось пустить в расход троих смертников, надумавших снасильничать девушку. Ещё и русскую. Репутация борца за свободу, пусть при этом и морального урода, но в то же время благородного – стоит троих смертников. Эти трое не поплатились за свою глупость – они привели под чёрные знамена тысячи новых бойцов. Ко мне постоянно сыпались на почту видео с бесчинствами, которые творили соратники из других городов. Приходилось обсуждать, хотя бы из зависти, что им удавалось найти заказчиков на съёмки постановочного снафа. Переодетые в школьную форму бородатые джигиты, изнасилованные перед смертью раскаленной арматурой, разлетались по несколько десятков долларов за просмотр. Всё это забавно, но я на такое официально добра не давал. Но и запрещать смертникам тешиться я тоже не хотел. Воевать, соблюдая конвенции, очень скучно. Это понимал и противник, закрывая глаза на обстрелы детских площадок из пулемётов. Кое-где враги остервенели от наших роликов и начали настоящий террор; жаль, но как ни цинично прозвучит – это нам тоже на руку. В других же городах оккупанты старались прослыть рыцарями на белых конях, которые борются с озверевшими смертниками, и эта тактика приносила им куда больше пользы, чем развешивание сектантов на столбах.

Нас пытались выбить бронетехникой, но добавленная в высокооктановый бензин серебрянка неплохо увеличивает температуру горения, а глюкоза повышает вязкость. Нас здорово потрепали, но теперь улицы были надёжно перекрыты обуглившимися остовами, превращёнными в огневые точки.

Я, не покладая рук, строчил гневные посты, требуя прекратить этнические чистки, но занимались ими отнюдь не только смертники. А ведь этого не люблю даже я. Как джинна из бутылки, я выпустил на волю инстинкты – древние, как само зло. Джинна обратно уже не загнать. И когда федеральные войска окончательно очистили землю от захватчиков, а спецслужбы поставили в руководство республик-агрессоров правильное правительство, я просто закопал свою винтовку на заднем дворе. Я снова столкнулся с непониманием – мне предлагали идти на юг, открывать резиденцию смерти на чужой земле, но я не находил это уместным. Как когда-то рак положил конец правлению Тюленбаева, а цианид в вине прервал клан Надировых, так и последний враг, павший на нашу землю, похоронил меня. В сентябре я просто пошел в школу. Преподавание физики – это тоже способ самоубийства.

Мне приходилось отвечать «Аве», прежде чем усадить детей на места. Некоторые салютующие ручонки были в зарубках.

А затем, ближе к октябрю, перед самым звонком будильника меня забрали.

* * *

– Здравствуйте, в эфире Первый канал, я – Андрей Монахов и ваше любимое ток-шоу «Судный день». И сегодня мы коснёмся в нашей передаче темы, которую многие хотят забыть как кошмарный сон. Война окончена полгода назад нашей полной и безоговорочной победой. Мы уплатили за эту победу немалую цену. Но слезы до сих пор не высохли на лицах россиян – слишком многих мы потеряли. Слишком многих теряем сейчас. Но почему – ведь враг изгнан? Виной тому печально известный Культ Смерти, который сыграл свою, пусть не решающую, но важную роль в этой победе. Сегодня мы попытаемся дать оценку Смертникам, как явлению. И встречайте, ваш первый гость, основатель культа, блогер, известный, как cezar94.

В студии поднялись свист и протяжное «фу». Видимо, публику подобрали грамотно. Но, вопреки ожиданиям, в меня не полетели ни яйца, ни помидоры. Или отобрали, или решили не раздавать. Ну и ладно – я такое не ем.

– Скажите, – начал ведущий, как только гул в зале стих. Слишком долго. Если в записи – точно вырежут. – Что вы чувствовали, стреляя в людей?

– Смотря из чего, – ответил я буднично. Единственное, что меня сейчас огорчает, так это воспоминание о недоеденной за кулисами курице. Она совсем не похожа на человечину. Уверяю – ощутимо вкусней. – Обычно – отдачу.

Ведущий опешил от лаконичного ответа. Кое-где в зале раздались робкие хлопки, и охрана немедленно рассыпалась вынюхивать, кого проморгали на входе. Отыскать их гораздо труднее – не обязательно на руках окажутся зарубки.

– Ну а… как вы относитесь к непрекращающимся убийствам мирных граждан, по всей видимости, носящим ритуальный характер, с почерком, характерным для вашего культа?

– Никак. В камере сижу – не могу я к ним относиться.

Ведущий поджал губы. Видимо, вопросов заготовлено не так много. От апостола Смерти, мессии войны ожидали явно большей красноречивости. Только вот чего они хотят от взятого под стражу учителя физики?

– А что вы испытывали, поедая человеческую плоть?

Билеты на расписание Иисуса двух месяцев лета проданы. Больше лайков соберёт только вынесение приговора и видео с казни, которое, несомненно, просочится в сеть. Прокладки и пиво, показанные в перерыве перед приглашением следующего гостя, тоже должны хорошо продаваться. Главное – цена за прокрутку роликов была заоблачной.

– Испытывал? Голод.

– Как вы собираетесь дальше жить? Сможете ли примириться со своей совестью? Как вы думаете, что вас ждёт?

– Повешенье по приговору международного трибунала.

* * *

Меня выводили из телецентра вновь закованным, с мешком на голове. Я не спотыкался, но совершенно ничего не видел. Зато слышал. Слышал одобрительный галдёж на улице, стрекотание затворов фотокамер. Выстрелы. Оружейные выстрелы. Звук, которому в этой какофонии делать нечего. Звук, который мой слух сперва отказался принимать на веру – настолько он чужероден. Он доносился откуда-то из предыдущей жизни. Из жизни. Должно быть, у кого-то хватило ума сделать развязку этой истории менее драматичной. Я соболезную тебе, парень, висящий на золотых цепочках на своём распятье. Я не хотел бы висеть, дополняя композицию перекрещенных кос, перекочевавших на витрины ювелирных салонов с наших кустарных знамён. Мне не нужна твоя участь. Я не нужен истории. Пусть финал будет менее драматичен.

Как пронзающая боль под левой лопаткой. Как сухой лай пистолета за спиной. Как пятно тепла на груди. Тепла, расползающегося. Обволакивающего. Зовущего найти в нём покой. Покой, тепло и прощенье. Я теряю силы. Мне больше не нужно бороться. Бороться не нужно. Но я простою на ногах, сколько смогу. Смертники умирают стоя. Молча.

Mauser

1/125 (before/after)

Почтовый клиент с характерным шелестом проглотил письмецо. Быть может, это электронное послание содержит что-то важное, и оттого дотянуться до дашборда, с тем чтобы прочесть, представлялось сверхзадачей, неподъёмной и невыполнимой? Неважен километраж сенсорной мыши, который предстоит проделать, чтобы щелкнуть на призывно мерцающую пиктограмму – я мог бы и ещё несколько часов кряду щёлкать по фотографиям на стоке – ведь это занятие полностью бесполезное, оттого ненапрягающее. Сегодняшнее утро – худшее из многих. Нет, выпитый на мансарде кофе под ароматную сигару был, несомненно, хорош. Он, как и в любой другой день, принёс терпким вкусом бодрость… Но неясность мыслей. Никаких новых идей. Сонные мысли в голове не спеша текли, вяло обгоняя друг друга, шаркаясь аморфными телесами. Этому стаду необходим пастух, а он запил. Я же предпочту переносить невзгоды оскорбительно трезвым.

За спиной раздался оглушительный в звенящей тишине стук металлических набоек по лакированному паркету. Впору бы возмутиться… Сколько раз ей можно повторять? Но нет. Только не оборачивайся. Не совершай ошибку. Не заводи снова этот разговор…

– Что, даже не обернёшься? – с вызовом спросила Она.

– Нет, не обернусь, – ответил я. – Мне нет нужды снова видеть тебя. Знаешь, необходимость смотреть на тебя отпала много лет назад. Зачем, если твоё тело мне знакомо в разы лучше моего собственного?

Главное сделать вид, что чудовищно занят. Сгодится и проверка утренней корреспонденции. Пришло время развернуть то самое письмо.

«Андрей! Семьсот баксов за двухчасовой вебинар! Это моё последнее слово, слышишь?» – кричал Виталий. Нет, конечно же, я тебя не слышу, идиот. Это ведь всего лишь электронная почта. Я тебя не слышу и даже не стираю с лица слюни, которыми ты брызжешь сейчас на монитор. Подтягиваю к себе клавиатуру и отвечаю «вслух»: «Неужели ты действительно думаешь, что жалкие семь сотен для меня – деньги?»

– Значит, поглощён работой, да? – не унималась Настя. До чего же ей хочется поскандалить. Как же бесчеловечно с моей стороны лишать её такого удовольствия. Я украдкой кошусь на глянцевую окантовку моего топового моноблока последнего поколения одного небезизвестного фруктового бренда. В верхней грани черной рамки отражается точёный стан моей супруги – высокой и статной. Её руки, обтянутые тонкими лайковыми перчатками, претенциозно упёрты в костлявые бедра, чуть ниже перетянутой жёстким корсетом талии. Я бы хотел посмотреть ей в глаза, но могу лишь отражаться в зеркальной поверхности тёмных очков, скрывающих половину лица. Я всего лишь отражение в очках, отражённое в мониторе. Мелкая-мелкая фигурка.

– Такси придёт минут через пятнадцать. Мне нужно срочно в аэропорт – не успею подать на развод. Придётся побыть в браке ещё несколько месяцев.

В ответ я лишь пожимаю плечами. Это просто возмутительно. Было бы гораздо менее взрывоопасно обложить её крепким матом. Кажется, сейчас что-то произойдет…

– Если тебе интересно, я лечу в Милан. Буду сниматься теперь у Жака Эро. Да-да, у самого Эро!

Я олицетворяю само спокойствие. Выражение моей спины – безразличие.

– Не переживай. Я ничего не стану у тебя отсуживать. Хотя стоило бы. После того, как вывела тебя в люди…

Я задыхаюсь от смеха и возмущения. Оборачиваюсь на кресле, чтобы предстать всей своей сутулой ничтожностью пред величавым изваянием собственноручно сотворённого монстра. Монстра с мировым именем. Эни Шот. Икона фетиша и дарк-бьюти. Королева каталогов белья и аксессуаров. Идол фриков. Жена фотографа Андрея Шата. Бывшая…

– Повтори по буквам: ты вывела меня в люди? – сквозь смех спрашиваю я. Шёлковая косынка под самые брови, зеркальные очки на пол-лица, выкрашенные кричаще-красным губы, вытянутые в струну… Гляди я на это сквозь видоискатель, скомандовал бы «Покажи мне немного участия». Если выставить диафрагму в один и четыре, с поправкой на полумрак комнаты, то получился бы неплохой кадр. Я назвал бы его «Гордыня».

– Если бы не я – так бы и сидел на перловке и воде в своей общаге… Подожду такси внизу. Кофр заберу сама. Чао, – ретировалась она с поля боя.

Дверь захлопнулась. Теперь я остался абсолютно один. Ничто больше не может вырвать меня из моей уютной утренней энтропии, грозящей сожрать весь день. Семьсот долларов за два часа работы. Выходит, что я сам готов заплатить за своё безделье. Готов? Ну, конечно!

Я вышел на балкон и полной грудью втянул ещё прохладный и свежий утренний воздух Черногория. Солнце еще только поднималось над горизонтом, золотя черепичные крыши, разливая красноватый свет по пустующей пока базарной площади там, далеко внизу. Тихий шелест в это время года ещё сочно-зеленых крупных листьев неизвестного мне дерева у стены дома дополнял пейзаж красками, которых не запечатлит ни одна фотоматрица. Перед моими же глазами жестоко и во всех цветах рисовался совершенно другой пейзаж. Настя, сама того не подозревая, небрежно оброненной фразой пробудила во мне воспоминания из тех холодных и тёмных времен. Сквозняк от проклеенного скотчем окна, а за ним – беспросветная темнота. Хмурое утро хмурого человека в хмуром городе…

* * *

В те времена голову занимали действительно важные и интересные вопросы, как то, например: «Перловая крупа стоит существенно дешевле овсяной, но варится намного дольше. Что выгодней с поправкой на киловатты, затраченные на приготовление при помощи электроплитки». Такие раздумья приносили и абсолютно неожиданные, но крайне полезные ответы. Так, например, поливитамины – дорогое удовольствие, но существенно дешевле свежих овощей и фруктов. Они нужны, чтобы окончательно не протянуть ноги. Питаясь в основном кашами, приходилось подолгу вымачивать крупу, чтобы избавиться от лишнего крахмала. Это снижало калорийность пищи, но помогало избежать неминуемого диабета.

Печенье с начинкой, раскрошенное на косметологическом столике под яростной атакой контурного света, уже отслужило своё. Фото сделаны – осталось обработать и залить на сток. При хорошем раскладе эти фотографии принесут ещё три-четыре доллара. При хорошем раскладе печенье еще годится в пищу…

Задача проста – загружать по два десятка фотографий на стоки ежедневно. Это позволит заплатить за квартирку на общей кухне, оплатить интернет и худо-бедно пропитаться. Но главное – отложить деньги на новый объектив. Фокусное расстояние в диапазоне двадцать четыре-семьдесят миллиметров с диафрагмой два и восемь по всей длине. Годится как для пейзажей, так и для самых честных портретов. Эта штучка согреет гораздо лучше, чем новое теплое пальто.

Сегодня нужно обязательно появиться в редакции газеты. Возможно, будет выезд, а за них платят сразу и наличкой. В этом тоже что-то есть – снимать правду. Ведь читателям нужна именно правда? Что лучше: улыбка девочки, продающей на ярмарке котят, или слёзы старушки, обиженной чиновниками? Пятьдесят миллиметров, диафрагма три и шесть, короткая выдержка. Панорама пожарища – двадцать миллиметров. Опустошённые глаза жертвы изнасилования – макро.

Без согласия правообладателей, но эти фотографии тоже иногда неплохо расходятся на стоках. Когда-нибудь, возможно, они окажутся и на выставке… А пока: эмоции не дороже денег. Но для меня очень важно снимать именно правду. Правду не любит никто. Фотография должна быть или красивей нашего дерьмового мира, или же, если того требует сюжет, куда ужасней. Но мой объектив умеет ловить только правду.

Правда – слишком скучный сюжет. Никуда, кроме газеты, его и не удастся продать. Правда – невзрачна и буднична. Что делает искусство искусством? Объективно – денежный эквивалент произведения. Но в наше время мало кого интересует красота. Она слишком сильно замылила глаз, чтобы спасти мир. Мир требует новой эстетики – эстетики отвратительного. Малолетний маргинал, чертящий собственным дерьмом признание под окном любимой, сделал для современного искусства больше, чем мои фотографии влюбленных парочек, прогуливающихся по парку.

Размышления прерывает телефонный звонок. Вот и из редакции – легки на помине! Странно, обычно не звонят…

– Алло? – с недобрым предчувствием говорю я в трубку.

– Андрей? Здравствуйте! Андрей… в общем, сегодня не нужно выходить на работу… и вообще… не нужно больше… – растерянно шепчет главред Таня.

– Почему? – сглотнув, спрашиваю я.

– Новое штатное расписание из центра пришло. Мы больше не можем позволить в своём отделении внештатного фотокорреспондента. Мне очень жаль…

«Мне очень жаль» – дежурная фраза. Этикет мерзости. Часто слышал её на этой работе, снимая фальшивые ободрения потерпевших от официальных лиц. Как будто ваша дежурная фраза кому-то действительно поможет. Почему вы произносите её? Так нужно, чтобы свалить с себя груз ответственности, вроде как, произнеся её, вы автоматом «сделали, что могли». Что должен ответить на неё я? «Все в порядке, мне ни капли не нужны ваши деньги» или «Я уже давно нашёл работу получше»? Хочется ответить «Ну и загнивайте дальше в своём дерьме! Вы умудряетесь делать «гвоздь номера», не отрывая зада от стула, – это скоро осточертеет читателям». Но я ничего не отвечу. Просто нажму на красную кнопку дешёвого мобильника.

И что мне делать теперь? Более-менее стабильный источник заработка необходим как воздух. Скорее даже, как еда и жильё. Придётся пойти на что-нибудь более мерзкое, чем нищета – небольшая сделка с совестью.

Вариантов масса уже в записной книжке. Сразу отметаем львиную долю – свадьбы. Нет, я не настолько голоден, чтобы терпеть лицемерие. Через видоискатель видно абсолютно всё: проволочный каркас искусственных цветов, обшарпанные стены банкетных залов, старательно запудренный герпес под губой непорочной невесты… Сквозь автоматный стрёкот затвора камеры ты слышишь, как шипят друг на друга новоиспеченные родственнички. Снизим градус отвратности. Есть ещё ночные клубы. Пьяные лица. VIP и «VIP». Просто вспышку поярче, блура побольше. У малолетних мачо не должно быть юношеских прыщей. У матерых чикс не должно быть старческих морщин. Да, такой вариант меня устраивает.

* * *

Примерно месяц. Месяц, пропущенный через блур-фильтр – замеленный и однообразный, как кожа посетителя «ПрогрессБара». Я часто задумывался над тем, насколько ёмкое и точное название у этого питейного заведения. Двоякий смысл. С одной стороны, легко трактуется как «Прогрессивный бар». С другой… Знаменитая компьютерная полосочка, отражающая текущее состояние процесса. Как только полосочка заполнена до конца, процесс завершён, результат достигнут. Посетитель пьёт, пьёт и пьёт, пока прогресс-бар не заполнен под завязку. Конечная точка – апофеоз веселья. И вот он, привыкший доводить дело до конца, нежится в луже собственной блевотины на танцполе или прямо у барной стойки. Моя задача успеть отрисовать светом и тенью его счастливый портрет, примерно на отметке 30–40 %. По фотографиям в сети он будет судить, насколько удачно прошёл вечер. На фотографиях «ПрогрессБара» только счастливые и довольные люди. Это такое место, где все счастливы. За секунду до вспышки маленький еврейский мальчик с большой японской фотокамерой становится гравитационным центром счастья и радости. Всевидящее око линзы объектива притягивает сплошь улыбки и кокетливые взгляды. Мой блур-фильтр намекает вам, что в это заведение ходят только красивые люди. Оплата почасовая – все довольны.

Что же приключилось через месяц? Очередная тематическая вечеринка. «Ночь фриков» или что-то вроде того. Там-то я её и повстречал. Слишком дикую, чтобы встретить в любом другом месте. Это отрицание паршивой реальности. Вызов самому укладу жизни. Розовый парик с вплетёнными де-дредами, шипованый респиратор, ассиметричные линзы в глазах и «безумно гармонирующие» с балетной пачкой армейские ботинки. Плевок в лицо нормальности. После десятка кадров с танцпола я понял, в каком направлении нужно двигать своё творчество. Еще пяток фотографий у стойки. «Покажи мне грусть» – вспышка. «Покажи мне одержимость» – вспышка. «Покажи мне отвращение» – вспышка. «Ты меня понимаешь» – вспышка. «Поцелуи в холле» – вспышка. «Секс в туалетной кабинке» – вспышка. «Её квартира, её кровать, её обнажённое тело» – вспышка. Гаснет свет. Зачатие новой эстетики нереального.

* * *

Как побочный продукт новой эстетики, зарождались и наши имена. Свадьба была чистой формальностью – на весь мир, через сеть, супруги Шат уже были давно известны как «Shoot».

В полумраке католического костёла послушница с обнажённой грудью шепчет молитву. За секунду до вспышки на её лице смирение, покаяние.

В клубах красноватого дыма преисподней демонесса в одних только латексных брюках, с прикреплённым к ним хвостом, опирается на вилы. За секунду до вспышки в её глазах лукавство, похоть.

В просторной комнате не заправляют исполинское ложе – полигон страстной любви. Чай в кружках давно остыл, но двое греют друг друга. Крепко обнявшись, под одним пледом им не тесно сидеть полулёжа. На его коленях шуршит жестким диском ноутбук. Прогресс-бар загрузки фотографий тянется к отметке «неминуемая слава и богатство». За секунду до заливки фотографий мы – суперзвезды.

В квартире-студии солнечного Черногория со всё большим и большим трудом уживаются двое – гуру фотографии и эталон альтернативной красоты. Знание – не такой ходовой товар, как красота. Она молится на фолловеров в различных сетях. Я остаюсь в тени и сохраняю покой. Нет, Настя не слишком много на себя берёт – она слишком мало оставляет мне. Она в лучах софитов, я – в тени. Мы делаем деньги, наши имена – бренды. Никто не может снять её так, как я. Это знает весь мир, кроме неё и пары-тройки вероломных выскочек, предложивших ей баснословно выгодный контракт. Она в софитах, я – на обочине.

* * *

«А знаешь, Виталик, черт с тобой! Аттракцион неслыханной щедрости! Здесь и сейчас! Вебинар состоится через полчаса. Зато совершенно бесплатно» – пишет за меня пятилетний моносолодовый виски. Никто не идёт на убийство трезвым. Сейчас, верно, уже заканчивается регистрация на международный рейс. Кофр с костюмами в багаже, а моя (пока ещё) супруга – в бизнес-классе. Всемирно известная (пока ещё) супермодель достойна только лучшего. Я же с нескрываемым ликованием от предстоящей расправы наливаю ещё стакан и бросаю лёд. За долгие годы совместной жизни – супружеской и творческой – мы дали жизнь не одному десятку образов. В любом из образов один только я видел настоящую Настю. Мы так договорились. «Нет реальности!» – наше творческое кредо. Я привык продавать идеальных женщин, а не свою жену. Её откровенные фото разжигали желание и зависть ко мне, как к единственному обладателю совершенства. Я упустил момент, когда права на совершенство оказались в чьих-то похотливых ладошках. Совершенство не делят ни с кем.

Возьмем две фотографии. На одной из них похотливая фрейлина эпохи ренессанса бесстыдно задирает пышную юбку, обнажая безупречные манящие придатки. Это единственная одежда на ней, если не считать высокого пышного парика, указывающего на век и принадлежность носительницы к высшим слоям общества. Это популярное фото печаталось во многих журналах. Другое изображение не видел никто, кроме меня. Кроме беспристрастной линзы фотокамеры и окна программы-редактора. На ней всё то же, только из-под густой пены парика выбиваются волоски, на не таком уж и плоском животе – безобразный шрам от аппендицита, на боках намечаются жировые складки, в уголках глаз – мимические морщины, а божественный лобок не выглядит таковым из-за раздражения после бритья… Идеальное учебное пособие.

Веб-камера замерцала зелёным огоньком.

– Здравствуйте, дорогие друзья. Сегодня мы с вами займемся ретушью студийной фотографии. Цель урока… Нет, мне плевать, научитесь ли вы делать отличные изображения, – перерыв на глоток прохладного и в то же время обжигающего виски, – вы должны вынести для себя от этого занятия одну очень и очень простую вещь – понимание подлинной цены совершенства. Многие думают, что, чтобы сфотографировать совершенную девушку, нужно иметь её перед своим объективом. Это не так. Достаточно держать в голове образ совершенства, а далее – дело техники. Обратите внимание на два фото – «before» и «after». Выдержка 1/125, диафрагма 6.2 – и несравненная Эни Шот в кадре…

Я держу руку на её слабеющем пульсе. Пульс интернет-знаменитости – это количество фолловеров, френдов и подписчиков. Это содержимое постов и комментов. Этот пульс угасает по мере того, как ученики познают цену совершенства, учатся видеть правду. Видеть и ненавидеть.

МОРРА

Дружок

I

Старость – это всегда неприятно, а если задуматься, даже очень страшно. А онкология в старости – страшнее вдвойне. В наше время предприимчивые доктора, конечно, в первую очередь смотрят не на возраст пациента, а на его материальный потенциал. Они будут с величайшим старанием пытаться поставить на ноги даже столетнего старца, если обнаружат у него обширные утолщения в области кошелька. Ни в коем случае предприимчивые доктора не станут торопиться – ведь их прямая обязанность избавлять страдальца от подобных злокачественных опухолей, и они честно будут стараться свести их на нет. Само собой, одной операцией тут дело не обойдётся – лечение предполагает быть долгим и всесторонним. Но когда старичок явно не представляет собой образец чахнущего под необъятными горами злата народного героя Кащея, то Бессмертным стать ему вряд ли кто пожелает помочь.

Вот так и повелось, что бизнесмены в белых халатах могут помогать лишь только подобным же бизнесменам, а простого и честного человека попытался бы вытянуть с того света такой же честный и простой врач, если бы его не держали на строгом ошейнике всё те же зубастые законы бизнеса, которые уже начинают становиться для любого разумного индивида важнее воздуха. Малоимущему старцу могло бы помочь, как в добрые времена, щедрое государство, но подобные абстрактные понятия остались в том же самом прошлом, а ныне – уже начинают подгнивать и пованивать. Так что в отношении этой категории населения стало привычным послание «Бог поможет!», которое странным образом приобрело какой-то неприятный и даже оскорбительный оттенок.

«Ну и где же этот Бог?» – печально повторял истину разочарованных поколений пенсионер Семён Львович, взирая с недосягаемой вершины опыта своих лет на всю низость сегодняшней жизни, и уже смирившийся с тем, чтобы упасть на самое её дно.

Молоденький прыщавый врачишка, поминутно поправляя сползающие на нос очки в толстой оправе, как-то слишком весело поведал Семёну Львовичу о неоперабельной опухоли и пообещал тому остаток существования сроком не более полугода, не смущаясь красоты описания ухудшения симптомов. Всем своим отношением очкарик как будто говорил: «Да не переживай, старикашка, ты и без этого одной ногой в могиле». Семён молча выслушал доктора и в мыслях пожелал ему дожить до глубокой старости, чтобы тот понял – осознание подступающей смерти вовсе не является успокаивающим чувством. Только кажется, что старички равнодушно относятся к этому, на самом деле у них уже просто нет сил для выражения какого-либо заведомо бесполезного протеста.

А ещё Семён Львович никак не мог понять, каким образом получилось так, что жизнь вроде бы и прошла уже, но самой жизни, в полном её цвете, он заметить не успел. Да и что уж там говорить, не было её, не сложилось. Год за годом откладывая любые решения, отмахиваясь от своих же целей, уже и не замечаешь, что опоздал, что уже не догнать себя самого – того, каким нарисовал в мечтах ещё в годы многообещающей юности. Всех распугал, от всех отвернулся, а теперь какие-то претензии сочиняет, какие-то жалобы о несправедливости человечества. Нет, стакан-то воды он ещё сможет сам себе обеспечить, но вот поделиться печалью с любимой супругой, поучить жизни взрослых детей или пожурить за шалости беззаботных внуков он уже не сможет – не нажил, не заработал. Даже соседи разбежались от него, упорхнули в мир иной, хотя были гораздо младше годами. Так и стоял домик Семёна Львовича в гордом одиночестве на краю города, окружённый опустевшими строениями – холодными, покосившимися и никому не нужными… так похожими на него.

II

Однако, уже подходя к своей калитке, Семён заметил удивительное оживление возле соседнего, не успевшего ещё окончательно осесть, домика. Странный тип плотного телосложения и с бритоголовой причёской, облачённый в спортивные, однако фирменные одежды, решительно отдирал доски, прибитые незатейливым крестом на входной двери. Неподалёку был припаркован последний писк автомобильной моды, из наполовину приоткрытых тонированных окон которого подавали насмешливые знаки такие же бритые личности и их блондинистые подруги.

Возле ног странного типа, отрывавшего доски, крутилась нелепая чёрная собачка, которую тот периодически награждал лёгкими пинками. Пёс в ответ возмущённо тявкал, но вовсе не от боли или обиды, а только лишь для того, чтобы напоминать о своём присутствии. Он-то понимал, что эти пинки происходят только благодаря его же вертлявости и граничат со вполне закономерным спотыканием хозяина об мохнатое тело.

Вдруг странный тип заметил шаркавшего мимо старичка, подбежал к нему и принялся знакомиться настолько активно, что к Семёну Львовичу начали подкрадываться приступы головной боли. Он почти не понимал торопливого бормотания неожиданного соседа и только тогда попытался вслушаться в его речь, когда понял, что речь вдруг пошла о собаке.

– Ну возьмите его, до вечера подержите у себя, умоляю, – причитал странный тип, – ну невозможно ж, удерёт, говорю, а на цепь его нельзя. А так и вы сдружитесь, нам же ещё жить по-соседски, хоть и не так часто видеться, да ну и что ж. Он-то и ваше жилище охранять будет.

«Хорош охранник, – подумал Семён Львович, с невольной улыбкой оценивая габариты и зубастость пса, и вдруг опять загрустил, – да уж, жить нам по-соседски не только нечасто, но и недолго. Очень недолго».

– Не пойму, молодой человек, зачем мне брать вашу собаку, – сказал он.

– Дык объясняю ж! – возмущённо взмахнул руками новоиспечённый сосед. – Купил недавно хатку эту я, ну, конечно ж, не для житья-бытья, а так… с друганами и тёлочками шашлыки-машлыки всякие почавкать на досуге. Супружницу-то в Турцию отправил, а сам новоселье решил отметить. Поверь, старичок, я бы и тебя зазвал тотчас же, но, боюсь, ты после наших горячительных не выживешь, да и досуг наш не оценишь, да и не осилишь уже. Прибыли вот, а тут бардак, оказывается. Ну, значит, на природу-матушку крутанём рули, медведей своим рёвом пугать. А собаченция-то супружнина – тварь изнеженная, полётов не переносит, на цепях страдает, ну, а на пикник её брать вообще страшно – вдруг мы её вместе с шашлыками сожрём. Дык вот и упрашиваю – ты бы уж понянчился с ней до вечерочка, а там уж и я подползу. Мы-то хоть и основательно бухаем, но быстро очень, не успеешь и до калитки прошаркать. В общем, во, зуб даю, отблагодарю потом!

От благодарностей дед решительно отказался. Но пёсика подержать при себе до вечера согласился – ему показалось это лохматое существо очень даже симпатичным, если тот, конечно же, не вздумает загрустить без хозяев.

– Да звать-то собачку как? – успел крикнуть Семён Львович типу, торопливо трусящему к своему автомобилю.

– Зови, как пожелаешь, – неопределённо ответил тот, – Дружок какой-нибудь там или Шарик-Бобик. Я-то не припомню, как супружница его наименовала, мне-то пофиг.

Семён недовольно поморщился, но тут же обратился к пёсику, ласково почесав его за ухом:

– Дружок так Дружок, – и тот лизнул сухую руку старика, помахав хвостом. Очевидно, пёс решил признать временного хозяина.

III

Семён Львович не спешил домой. Он решил прогулять неожиданного подопечного по тропинкам загородного парка. Это место не очень-то жаловали всяческие дизайнеры и устроители, потому-то витала там странная атмосфера диковатого леса, совсем не густого, но и не лишённого при этом внезапных овражков, реденьких зарослей и даже грибных или ягодных тайников, о которых догадывались далеко не все. Семён Львович любил бродить по узким тропинкам парка, мог забрести далеко, но выход всегда находил безошибочно. Он не уставал среди этих деревьев, которые представлялись мудрыми и знающими жизнь более кого-либо, но пока не готовые снизойти до разговоров с низенькими человечками. А сейчас Семён прогуливал собаку – друга, о котором он мечтал всю жизнь, но почему-то не имевший возможности его завести по причинам, каждый раз казавшимися вескими. Но на самом деле он постоянно чего-то боялся: в детстве маминого гнева; когда стал постарше – болезни и смерти четвероногого друга, он боялся, что пёс рано или поздно оставит его, но знал, что так оно и будет; когда постарел сам, он стал бояться оставить четвероногого друга без себя.

Старик вместе с собакой вышли на широкую полянку. Дружок как будто сошёл с ума от радости – он прыгал, вертелся, кружился вокруг Семёна Львовича, пытался прыгнуть на него, чтобы, оттолкнувшись лапами, совершать ещё более безумные скачки. Очень весело было наблюдать такое резвое поведение пса, как вдруг случилось непредвиденное – Дружок сорвался с поводка. Старик взволнованно наблюдал, как пёс, азартно погавкивая, нарезал круги вокруг него с бешеной скоростью.

«Собака-то не моя, а вдруг удрать придумает, – волновался Семён, – а бритоголовый сосед не постесняется закатать ноги старичка в цемент, а любимая супружница собственноручно подтолкнёт его в омут глубокого озера».

Но шансов отловить резвящегося пса не было никаких.

– Дружок, – севшим голосом взмолился старик, – ну что же ты!

К величайшему удивлению, пёс остановился перед ним как вкопанный и принялся вертеть головой, сверкая тёмными бусинками глаз. Но Семён Львович, не успевший притормозить свои попытки отлова животного, уже падал на мирно сидящую собаку, раскинув во все стороны руки и ноги и что-то громко крича. Когда старик грохнулся, он вдруг почувствовал под собой нечто вроде глухого взрыва и последующее целенаправленное шевеление.

Вместо одного пса из-под Семёна рвануло во все стороны более десятка совершенно одинаковых Дружков. Собачки неслись со всех ног к самому краю полянки и в процессе своего стремительного бега продолжали множиться. Уже более сотни чёрных пёсиков удирало прочь, безо всякого лая и без оглядки. У Семёна Львовича даже рябило в глазах от такого нереального количества Дружков. Не зная, что же ему делать, старик ежесекундно порывался броситься в разные стороны вслед за беглецами, но каждый раз успевал понять, что эта затея обречена на провал: вряд ли теперь ему удастся угадать, какой из псов – настоящий, да и не угонится он уже ни за одним.

И в тот самый момент, когда Семён Львович ощутил самое настоящее отчаяние, он почувствовал, как из него самого выскакивают десятки точно таких же, как он сам, Семёнов Львовичей и удирают вслед за собаками. С уходом каждого из своих двойников старик понимал, что он теряет немного чего-то своего, но ни боли, ни тоски не ощущал. Ему казалось, что убежавшие рано или поздно вернутся к нему, стоит только их догнать. Но Семёны разбегались так же стремительно и безоглядно, как и предшествующие им Дружки. Ко всему прочему, все эти двойники в процессе удаления от старика начинали заметно изменяться, и к тому моменту, как достигали края поляны, они уже абсолютно не походили на своего хозяина. Это были мужчины и женщины разных возрастов и рас, дети и даже какие-то нереальные существа.

Когда поляна опустела, у Семёна Львовича подкосились ноги и он потерял сознание.

IV

Возвращался домой старик с очень странным чувством. Он всё отлично помнил, когда пришёл в себя посреди полянки. Но Семён Львович упрямо решил считать всё произошедшее сном – слишком уж нереальными казались ему эти события. Только одно оставалось для Семёна неясным – с какого момента стартовал этот самый сон. То ли с самого появления соседа – тогда можно было бы вообще не волноваться, то ли с его падения на Дружка – тогда собачку отыскать необходимо, и лучше всё-таки, чтобы пёс был невредим, иначе старичка тут же избавят от предстоящих мук болезни, как и от самой жизни.

Но проходя мимо соседского дома, старик заметил, что входная дверь была заколочена так же, как и ранее. Но ведь он отлично помнил, как радостно отодрал пару досок тот бритоголовый тип. Значит, и впрямь показалось, приснилось. Вот уж точно, старость – не радость, ежели возможно так перепутать с реальностью обычное сновидение. Семён облегчённо вздохнул, но всю его вновь обретённую радость как рукой сняло, когда он приблизился вплотную к собственной калитке.

Чёрный пёсик восседал на том самом стуле, на котором так любил проводить тёплые и нежные вечера он сам, печально предаваясь воспоминаниям и пустым мечтам. Впрочем, Дружок был один, без своих двойников, и старик тут же скорректировал вероятные границы сна, однако продолжал ничего не понимать. Семён Львович отворил скрипучую калитку и задумчиво произнёс:

– Ну, привет, дружище-Дружок.

Пёс радостно оскалился, задорно тявкнул и ответил:

– Привет-привет, Семён Львович. Давно не виделись.

Старик неуверенно моргнул, закрыл за собой калитку и начал медленно оседать на землю, старательно хватаясь за сердце.

– Эй-эй! Не помирай уж, так нельзя, так нечестно! – встрепенулся Дружок. – Дай хотя бы последний шанс человечеству.

– Да я и без тебя успешно помираю, – хрипел старик, хотя оседать он перестал и даже приподнялся на ноги, – мне-то, если хочешь знать, недолго осталось, так что с человечеством уж как-то не по пути.

– Известно всё про твои болячки, не рассказывай, – ответил пёс, – но неужели ты не можешь поверить в чудо хотя бы раз в жизни? Хотя бы раз перед смертью?

– Предъяви мне чудо, и я поверю, – усмехнулся Семён Львович.

– Ну-у-у, это не ко мне. Такое обычно просят у Бога, – сказал Дружок и вдруг радостно подпрыгнул на стуле, после чего тот угрожающе скрипнул и зашатался, – а чем тебе не чудо я сам – говорящая собака как-никак!

Семён Львович так увлечённо рассмеялся, что даже испуганно схватился за живот и присел на траву.

– Да какое же ты чудо, псина? – возмутился он. – Ты же даже пастью не шевелишь, когда со мной беседуешь. Думаешь, я не слежу?! Если бы иначе было, то я не удержался бы всё-таки от потери сознания. А так получается, что ты просто мой предсмертный маразм, агония, явление съехавшей крыши. А Бог? О Боге вот пока не стоит, скоро я с ним познакомлюсь лично, если он существует.

– Я не хотел тебя пугать, – пёс уставился на старика немигающими глазами, – но на самом деле я и есть Бог, и я спустился, чтобы забрать тебя.

Семён Львович посерьёзнел.

– Непробиваемо, – констатировал Дружок и вдруг громко заржал, – да ладно, шучу я. Ну, какой я Бог? Тут всё позаковыристей немного будет. Ты уж извини, но придётся напомнить тебе обо всём, что ты забыл, а это немало, поверь мне, – пёс помолчал и продолжил: – Просто страдаешь ты тоской какой-то непотребной, как я погляжу.

– Эх, глупая ты псина, – печально вздохнул старик, – прав ты, страдаю я, но только не от тоски вовсе – это было бы меньшее из зол. Болячки одолели меня очень нехорошие. Если бы не они, то… эх.

Семён Львович обречённо махнул рукой в сторону непонятливого пса и стёр неожиданно набежавшие на глаза слёзы.

– Хорошо, допустим, – согласился Дружок.

V

– С памятью у тебя действительно не всё в порядке, – продолжал пёс, – но я рискну поведать о том, что произошло как-то, когда тебе точно так же было тоскливо и скучно. Надеюсь, это поможет освободить какие-либо скрытые резервы твоей памяти.

Семён Львович неопределённо пожал плечами – ну что нового может поведать ему собака.

– Так вот, – начал свой рассказ Дружок, – давно это было. Сидел вот ты и сидел на одном месте, как вдруг стало тебе так не по себе, что хоть вешайся. Ты свет зажёг, но всё равно скучно. Набросал кучки земли, наплескал лужи водицы – всё равно тоскливо. Цветочки-ягодки да кустики-деревца понасажал – скукота, хоть убей. Зверят всяких раскидал повсюду, накормил да напоил – тоска. Тогда, надо же додуматься до такого, сыночка себе слепил – копию свою, а толку-то? Вдвойне хуже – дуэтом скукой маяться начали. Соорудил ты самочку для сыночка, а смысл? Вот они и принялись вместе тупить тоскливо. Ну не ситуация, а бред бессмысленный какой-то, правда ведь. Да и осталось бы таким же бредом, не вмешайся вовремя ваш покорный слуга. Что же я сделал? Да практически ничего, просто-напросто выкрал одну-единственную частичку совершенства у каждого из скучающих. Так и получилось, что как люди не могли, так и не могут до сих пор найти веру в тебя, а ты, в свою очередь, не в силах одарить их своим доверием с тех самых пор, как я его спёр. Вам может показаться это слишком жестоким, но как иначе я мог дать этому загнивающему миру пинок, запустить механизм движения, цепную реакцию жизни? Ведь до сих пор человек пытается оправдаться перед Богом в ереси своей, а Бог не знает, как доказать человеку своё существование.

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, что я и есть Бог, страдающий от безделья? – перебил пса старик. – Заявление дерзкое, требующее доказательств.

– Ну, каких же доказательств ты ещё хочешь?! – вильнул хвостом Дружок. – Видишь же, язык животных понимаешь, как свой…

– Постой-постой, и вовсе не понимаю я такого языка, – ответил Семён, – а всего лишь разговариваю с одной-единственной собакой, да и то без свидетелей.

– Просто за всю жизнь у вас не было необходимости связываться с кем-либо из зверей ещё, – рявкнул пёс.

– Ага! Я Бог! Ха-ха-ха! – воскликнул Семён Львович и, подойдя к собаке вплотную, твёрдым и серьёзным голосом спросил. – Какого же чёрта тогда я здесь торчу, а не на небе? Какого чёрта я торчу тут и беспомощно умираю?

– Это как раз и отсылает нас к итогу твоего последнего приступа тоски, – легко парировал Дружок, – ведь нашёл-таки ты способ избавиться от неё – взять и спуститься к людям обыкновенным, чтобы существовать жизнью человеческой.

– Хм, – задумался старик, – любопытное решение.

– Да, но только ты забыл учесть один фактор. Ведь в том случае, если ты приравниваешь жизнь свою к миру человеческому, то и мир людей вынужден равняться на твою жизнь. То есть пёс попытался всеми возможностями собачьей морды выразить эмоцию неподдельного ужаса, – как только ты помрёшь тут, среди людей, то и весь мир человеческий моментально загнётся.

– Ну, тогда мир, бесспорно, обречён, – спокойно ответил Семён, – я уже устал повторять, что дни мои сочтены, и тут уже никакие собаки не помогут.

– Собаки не помогут, ну, а Дружок-то на что? – пёс попытался подмигнуть одним глазом, что выглядело слишком комично. – Я ведь только что запустил очередную цепную реакцию сохранения твоей хлипкой жизни. Помнишь ведь, наверное, ещё ту «многолюдную» погоню на полянке.

– Что это значит? – Семён Львович до сих пор надеялся, что картина, в которой сотни Дружков удирают от сотен его двойников, привиделась ему в бредовом сне.

– Нет, не надейся, это не сон – воскликнул пёс. – Каждый из Дружков – это частичка меня, и каждый из Семёнов Львовичей – часть тебя. И все они разбежались в разные стороны, до сих пор продолжая гоняться. Потом каждый из них затаится где-нибудь в глухом уголке Земли, а то и другой планеты. И пока ты, настоящий Семён Львович, сбежавший с небес Бог, не отыщешь их всех до единого, пока не возвратишь себе все до последней частички, интерес к жизни, как и сама жизнь, не сможет погаснуть, не сможет растаять в тебе. Так что, извини, придётся жить.

– Ага, – нахмурился старик, – меня неожиданно заинтересовал вопрос – а кто же ты такой сам, лохматый деятель? Уж не Змей-искуситель ли, если я правильно понял твои откровения?

Семён Львович наставил собаке рожки и ехидно усмехнулся.

– Сейчас я всего лишь чёрный пёсик по имени Дружок, – обиженно вильнул хвостом пёс, – и не более, тяв!

– И всё-таки я не понял, что случится с болячкой моей «людской»? – спросил Семён.

– А ничего не случится, она просто не даст о себе знать, пока ты занимаешься поисками себя.

Старик на минуту задумался и вдруг произнёс с непередаваемой горечью в голосе:

– Это же так ужасно! Подумать только, а ведь если я и правда Бог, то насколько же я жесток к людям, насколько же они мне безразличны – ведь они же постоянно молятся мне, ищут помощи, совета или спасения, а я, оказывается, скрылся за их же спинами.

– Не забывай, что ты вложил в их тела, – ответил пёс, – душу, а это значит, кусочек самого себя. Конечно же, того себя, который ещё не спустился на грешную Землю для того, чтобы умирать среди людей. Получается, что в каждом из них есть частичка Бога. Каждый из тех, кто ищет Бога, может найти его в своей же собственной душе, там же он может найти истинную помощь, совет и спасение. Неизвестно только, каким образом ты обеспечил своё человеческое тело частичкой своей божественной сущности, но будем надеяться, что каким-нибудь образом обеспечил.

– Хм, но что же произойдёт, когда я весь соберусь и обрету себя заново? – Семён Львович заинтересованно нагнулся к собаке. – Конец света тогда объявим?

– Да брось ты, – Дружок беззаботно завилял хвостом, – вместе со мной-то что-нибудь да придумаем.

* * *

Старик улыбнулся. И впервые за многие годы в его улыбке не было заметно даже намёка на боль.

– Что-то разболтались мы с тобой, Дружок, – сказал он, потрепав вертлявую собаку за ухом, – а ведь я хотел чего-то вкусненького для тебя прикупить.

Пёс радостно залаял и принялся суетливо крутиться под ногами.

Семён Львович с трудом поднялся с земли и отправился вместе с собакой в ближайший магазин.

МОРРА

Увидеть небо

I

Андрей очнулся в пещере. Он ощутил холодную сырость камня вокруг себя и пополз на четвереньках в ту сторону, где, как он предполагал, должен был находиться выход. Какие-то шершавые обрывки то и дело приходилось ощупывать по пути, и более всего они чем-то походили на высохшую кожу. Можно было голову ломать, размышляя над тем, что это такое, но ещё более удивительной была находка трёх скорчившихся тараканьих трупиков. Как раз в тот момент забрезжил свет впереди, выход из пещеры всё-таки дал о себе знать, и Андрей с трудом разглядел, что тела насекомых были чёрными, как будто их долго жгли огнём или терзала молния. Парень отодвинул к стене тараканьи останки, немного пожалел, что это были не клопы, которыми он смог бы утолить разыгравшийся не на шутку голод, и двинулся к выходу.

Надо было торопиться. Уже начинало темнеть, и густые облака принимались плеваться жгучим дождём. Андрей понятия не имел, сколько времени он провалялся в пещере. Он только помнил, как стало плохо, потом очень плохо, как обнаружил незнакомую скалу, глубокую пещеру, как чувствовал боль в спине, а потом и во всём теле… и всё. Потом он очнулся среди шершавых обрывков и сгоревших тараканов. Если он провёл в забытьи слишком много времени, то его могли посчитать погибшим, а это не очень приятно, тем более Насте сейчас волноваться нельзя, никак нельзя.

Андрей высунул голову из пещеры. Капли обжигали кожу, но дождь был моросящим, поэтому преодоление расстояния до своей скалы вполне могло оказаться возможным, если лететь очень быстро, не жалея сил и не смотря по сторонам. Он помнил, что до этого места он добирался часа три, но ему тогда ведь было плохо, а сейчас же можно было ускорить полёт раза в два.

Парень только-только расправил свои серые крылья, как вдруг вспомнил, отчего он очнулся. Зов, настойчивый зов гремел в его голове до тех пор, пока он не откликнулся на него с трудом возобновляющей своё существование мыслью. Зов принадлежал Старцу, самому древнему жителю его племени. Старцу давно уже было за сорок лет, а, как известно, после сорока люди перестают вести счёт годам, предполагая каждый из них последним. Потому старец был слаб и почти никогда самостоятельно не отправлялся в полёт. Слабый ветер или дождик запросто могли повредить его крылья, самая хилая ласточка без усилий догнала бы его и сцапала, не говоря уж о чайках. Старец был уникален другим качеством. Силой мысли он мог связаться с каждым человеком, предвидел многие опасности. Поэтому почти всегда он сидел глубоко в пещере, размышляя и стараясь этим помочь племени. К сожалению, вожак Иван никак не мог разглядеть этой помощи и потому постоянно грозился заняться изгнанием Старца. К тому же последнему неожиданно пришло в голову увлечься таким сомнительным занятием, как поиск телепатической связи с людьми прошлого. Отправляя свой необычный разум в древние годы, Старец надеялся отыскать ключ к спасению человечества в умах так давно существовавших людей. Он полагал, что жили они беззаботно, и вовсе не они, а капризная стихия виновата в случившемся катаклизме.

Андрей метнулся со скалы, острой стрелой свободного полёта пронзив потемневший туман густых облаков. Жгучая влажность освежала его отдохнувшее тело, серые крылья раскинулись упругим навесом над его спиной. Попутно парень ещё раз подумал о Старце, надеясь, что тот догадается уловить его мысль. Так и произошло.

«Андрей, – отозвалось в его голове, – ты куда исчез? Неделю от тебя никаких известий. Иван уже успел тебя похоронить, а Настины глаза не высыхают от слёз».

«Старец, – подумал Андрей, – ты же звал меня, ты должен был знать, что я живой».

«Я уловил твою сознательную мысль лишь сегодня утром, до этого я тоже ничего не мог узнать о тебе. И я ещё не успел сообщить Ивану о том, что услышал тебя, так что лети прямиком к нему. А я пока расскажу тебе то, что я узнаю от прошлых людей. Это удивительные ощущения, но рассказывать о них я могу только тебе, потому что никто более не одобряет подобные мои поиски».

«Рассказывай, Старец, – согласился Андрей, – я готов тебя слушать, пока я в полёте».

«Ты удивишься, но люди прошлого мечтали летать, – размышлял тем временем старик, – я поймал удивительные эмоции восхищения у людей, просто-напросто смотрящих в небо».

«Ты, наверное, что-то напутал, – ответил парень, – чем там восхищаться? Жгучими тучами или жуткими молниями? Как можно мечтать о полётах, когда у тебя есть твёрдая почва под ногами? Не может такого быть!»

«Я говорю только то, что услышал, – возразил Старец, – была даже в ходу фраза, которая считалась очень красивой. Она звучала так: “Почему люди не летают, как птицы?”

«Птицы?! – ужаснулся Андрей. – Это те твари, ласточки или чайки? Как можно даже думать такое?»

«Люди прошлого любили птиц, – продолжал убивать мозг парня старик, – они любовались ими, они кормили их…»

«Ты просто бредил, Старец, – оборвал поток ужасающих размышлений Андрей, – мы и в настоящее время кормим этих тварей! Собой!»

Старец прекратил общение, когда парень уже подлетал к родной скале, обнаруживая у входа одной из пещер мощную фигуру вождя Ивана.

II

– Я очень рад, что ты вернулся, – Иван стоял, повернувшись к Андрею боком, и тот мог в который раз поразиться, насколько идеально мощным было строение тела вождя. Тусклый свет просачивался через вход в пещеру и лениво подчёркивал казавшиеся каменными мышцы Ивана. Крылья за его спиной величественно нависали пугающим чёрным куполом. Они никогда не были полностью сложены, всегда готовые одарить своего хозяина возможностью полёта.

– Как Настя? – осторожно поинтересовался Андрей.

– Настя? – на секунду нахмурил свой крутой лоб Иван. – Она не хотела верить в то, что ты сможешь вернуться, наверное, утопает в слезах до сих пор.

Вожак несколько секунд помолчал и добавил:

– Да и никто не верил в то, что ты вернёшься. А я считал, что ты ушёл за Святым Спасителем.

– Иван, – поражённо прошептал парень, – я не способен. Я без Насти – никуда…

– Все заявляли, что не способны, – как-то не очень добро усмехнулся вожак, – а на деле… ещё никто не повернул назад после того, как к ним явился Святой Спаситель. Но такой же ситуации, как с Ириной, в случае с Настей наше племя уже не выдержало бы.

В племени было всего две самки. Ирина, вторая из них, на самом деле не несла никакой пользы для остальных людей, и её содержание племя постоянно держало под вопросом.

Человеческие самки не могли летать – у них крылья недоразвиты и не приспособлены для полёта. Самки слабы, и поэтому не могут разбивать камнями крепкие панцири клопов, чтобы отковырять кусок съедобной плоти. Они не могли подбираться к бурлящим водопадам, которыми были награждены некоторые скалы. К этим ошалелым запасникам пресной воды можно было добраться только с воздуха. Потому человеческим самкам осталось лишь одно занятие с целью поддержания жизнеспособности племени – рождение потомства. Задача была очень важной, но, к сожалению, дети у них рождались крайне редко.

Ещё у человеческих самок была одна особенность, очень приятная с одной стороны и крайне неудобная – с другой. Они всю жизнь были верны только одному самцу и потому, в случае его гибели или исчезновения, уже не могли продолжать род посредством другого.

Такой случай и произошёл с Ириной. Её мужчина, Игорь, души в ней не чаял, казалось, кроме неё ему никого и ничего не было нужно. Но однажды серый туман облаков прорезал яркий луч, и к Игорю явился Святой Спаситель для того, чтобы забрать с собой. Игорь, ни секунды не раздумывая, согласился, крикнув, правда, в сторону Ирины, что скоро заберёт и её. Но никто от Спасителя не возвращался, всегда Спаситель, и только он, решал, кого забрать с собой.

У Ирины с Игорем детей не получилось, и потому она осталась одна, не в силах создать что-либо полезное для племени. Мужчины содержали её только из жалости, которую пока были способны ощущать их человеческие сердца. Но любой кризис, любая острая или опасная ситуация могли заставить их отказаться от бесполезной самки.

Всю надежду племя возлагало на Настю с Андреем, который был единственным её мужчиной.

III

Настя ждала ребёнка. Её срок не превышал и двух недель, и сама она о своём положении пока не догадывалась. Старец случайно просканировал организм девушки и не без радости обнаружил подобные изменения. Он рассказал об этом Андрею, и теперь они оба трепетно хранили тайну.

Как только Настя увидела Андрея, она расплакалась и тут же бросилась в его объятия.

– Дурак, ну какой же ты дурак, – повторяла она, уткнувшись мокрым от слёз лицом в его плечо.

– Всё в порядке, крошка, я с тобой, – шептал он, нежно поглаживая недоразвитые крылья девушки.

– В порядке?! – огрызнулась Настя, слегка отстранившись. – А ты знаешь, что я чего только не напредставлялась, пока ты где-то пропадал?! У меня отличное воображение, и мне очень достоверно представлялось, как ты тонешь в жгучих волнах океана и тебя со всех сторон обгладывают зубастые рыбёшки. Или как в ревущем грозами небе тебя разрывают на кусочки громадные ласточки, а потом прилетают гигантские неведомые чайки и продолжают это кровавое пиршество. Или как где-то на чужих скалах несметные полчища вонючих тараканов сжирают тебя до последней крошки за какую-то четверть часа. Что это? Что со мной, Андрей? Я схожу с ума?

– Ничего страшного, малышка. Видимо, ты просто немного проголодалась, если тебе такие аппетитные видения являются, – попытался пошутить Андрей, успев схлопотать за это лёгкую пощёчину от уже начинающей хихикать девушки. – Я, пожалуй, украду у хранителей чуток клопиного мяса для тебя.

Андрей вдруг обратил внимание на скорчившуюся и дрожащую фигурку, примостившуюся у противоположной стены и смотрящую куда-то отсутствующим немигающим взглядом.

– Ирина, – серьёзным голосом произнёс парень, – ты очень ослабла и похудела. Я и тебя накормлю.

– Мне всё равно, – тихо ответила Ирина.

Вечером Иван отыскал Андрея.

– Вчера на Западной скале Сергей и Тихон пришибли пару десятков клопов, – начал рассказывать вожак, – необходимо было бы их доставить, но Тихону сегодня на крыло обвалился камень, и ему придётся пару дней заниматься лечением. Потому я предлагаю тебе слетать с Сергеем к скале и доставить пищу. Я полечу с вами, чтобы можно было обернуться за один раз. Согласен прогуляться, Андрей?

– Без проблем. Полетели.

IV

Ласточки напали внезапно. Сбоку, слишком близко от себя для того, чтобы бежать, Сергей обнаружил стремительно надвигающуюся тень. В тот же момент холодная вата облака разорвалась, и на него убийственной стрелой летело чёрное и блестящее тело свирепой птицы. Сергей не успел опомниться, как был схвачен цепкими лапами, так легко ломающими крылья… Клювом ласточка энергично колотила человека по голове и горлу. Ждать ей долго не пришлось. Очень скоро, так что Андрей с Иваном никак не успевали подлететь, фонтан крови из пробитой шеи брызнул, раскрашивая пасмурную картину непогоды жестокой палитрой смерти. Провиант, который нёс Сергей, плюхнулся в бурлящие волны океана и сразу же был подхвачен искрящимися рыбами. Сергей был уже мёртв, он и не думал больше дёргаться в лапах хищника, а лишь раскачивался на ветру тряпичной куклой. Птица, крепко держа добычу, скрылась в том же облаке, откуда только что появилась.

Но, как оказалось, атака ласточек была далека от завершения. В тот же миг, когда скрылась первая из них, Иван заметил, что сзади нагоняет вторая птица. Удрать от неё было бы возможно, если бы сбросить в океан тяжёлый провиант. Но Иван колебался слишком долго и решился на этот поступок только в тот момент, когда почувствовал касание острого клюва своей ногой. Клопиное мясо полетело вниз, но ласточка была уже над вожаком и цепкими лапами пыталась схватить его. Ивану удалось выбраться, но плечо уже было разорвано в кровь. Вожак закувыркался по направлению к океану, безуспешно пытаясь поймать крыльями воздушный поток.

И вдруг он почувствовал, что кто-то его держит. Над ухом послышался шёпот Андрея:

– Держись, вожак. Ну никак нельзя погибать.

Иван расправил свой мощный купол крыльев и, превозмогая боль в плече, смог удержаться на лету. Он увидел, как ласточка пикирует на них, увидел её жадно приоткрытый клюв, хищно расставленные лапы. Не зная почему, Андрей вдруг свернул со своего пути и на полной скорости бросился на птицу, отлично понимая, что человеку никогда не одолеть ласточку. Боль в пальцах рук и ног заставила его сцепить зубы, и через пару секунд он осознал, что это выдвинулись когти, острые и смертельно опасные, такие, каких никогда и ни у кого не было. С размаху Андрей принялся хлестать ими птицу. Она тоже не ожидала нападения и тем более такой успешной человеческой атаки. Подбитая птица полетела вниз, запутавшись в собственных крыльях, разбивая бесформенное облако из перьев, потерянных ею же благодаря жестоким ударам человека.

Ласточка смогла удержаться в полёте, но упав довольно низко, она парила в каком-то десятке метров над поверхностью океана. Андрей догадывался о том, что сейчас произойдёт. Взволновав водную гладь, выпорхнула рыба. Она была раза в два больше ласточки, её блестящее тело украшали искрящиеся разряды, боковые плавники, длинные и широкие, позволяли рыбе взлетать и парить достаточно высоко, чтобы нагнать зазевавшуюся жертву. Уродливая широкая пасть окутала взъерошенное тело ласточки, и она вместе с рыбой скрылась в глубине океана. Слух Андрея ещё несколько секунд сохранял предсмертный птичий визг.

И вдруг парень заметил, что раненый вожак тоже начинает терять высоту. Он обнял руками и ногами Ивана, морщась от непосильной тяжести, и, стараясь ни о чём не думать, полетел к ближайшей скале. Там он нашёл довольно глубокую пещеру, куда и втащил стонущего Ивана.

– Плечо? – спросил он у него, но Иван отрицательно замотал головой.

– Всё тело… болит… ломит, – шептал тот, и Андрей вдруг вспомнил, как болело его тело до того, как он сам очнулся недавно в пещере.

– Не беспокойся, – сказал он, – может быть, это и к лучшему.

Но Иван уже не слышал его, он был без сознания.

V

Андрей сидел на краю пещеры, когда ему в голову ударил настойчивый зов Старца.

«Андрей, – если бы не телепатия, то парень был бы уверен, что старик кричал, – я знаю, что у вас произошло. Очень жалко Сергея. Но то, что сейчас творится с Иваном, только кажется ужасным».

«Я знаю, – подумал парень, – то же самое происходило со мной».

«Не понимаю своего предчувствия, – замешкался Старец, – но относительно вас оно не столько позитивно, сколько… трудно найти слово… подходящее, что ли. Как будто всё и всегда было не так, а вот сейчас для вас становится… так».

«Как дома дела?» – спокойно вопросил Андрей, надеясь в который раз послушать успокаивающий тон Старца. Но на этот раз надеждам не суждено было сбыться.

«На скале беда случилась, – ответил Старец, из-за чего сердце Андрея заколотилось тревожным колоколом, а дыхание перехватил колючий комок в горле, – да не беспокойся, с Настей как раз всё в порядке, – продолжал старик, почувствовав волнение парня, – Ирина сбросилась со скалы, и Тихон… убит. Не знаю, что нашло на него, но он вдруг счёл нужным добиваться близости от несчастной Ирины. И так настойчиво, что бедная девушка предпочла гибель в волнах океана. Сам Тихон был осуждён на смерть оставшимися жителями племени и последовал за Ириной с переломанными крыльями. Жестоко, но закон “смерть за смерть” не имеет вариантов, даже учитывая бесполезность жертвы».

Андрей вспомнил отрешённый взгляд девушки, простецкий нрав Тихона, мелодичные баллады Сергея, который так любил петь их вечерами, как будто обращаясь к сияющему океану. И вдруг всё стало таким чужим, ушедшим, потерянным. И никто не поможет им, гибнущим на скалах, в океане, в птичьих когтях. Никто, ни люди прошлого, ни Святые Спасители.

«Племени больше нет, – продолжал Старец, – все разлетелись в поисках других приютов. На скале остались только Настя и хранитель Семён, но ему можно доверять».

Андрей был согласен, Семён был полноватым и крайне добрым человеком. Он очень плохо летал, очень плохо говорил и ничего не умел делать, кроме как хранить запасы и заботиться о близких. Андрей знал, что он никогда не сделает ничего плохого Насте, но Старец… сам Старец…

«А ты где? Не на скале, что ли?» – удивлённо подумал парень.

«Я много говорил с людьми прошлого. Я многого не понимаю, – ответил Старец. – Я хочу увидеть небо, хочу понять, почему им так восхищались люди прошлого. Но со скалы его не видно, там видны только тучи и камни. Я лечу в поисках места, откуда можно увидеть небо».

– Стой, Старец! – Андрей закричал вслух, пронзая объятия облаков.

Старик оборвал мысленную связь, и поэтому Андрей не мог знать, куда тот решил отправиться. Но мысленно вызвав до боли знакомый образ, парень летел туда, где он становился, как ему казалось, ярче.

Спустя пару часов Андрей миновал все знакомые скалы и под ним холодными камнями распростёрлись какие-то развалины, вокруг которых океан особо старательно танцевал своими волнами.

«Ты всё-таки нашёл меня, – Андрей услышал вдруг знакомый зов. – Да, я на развалинах».

Парень рванул вниз. Вскоре он уже мог разглядеть сгорбленную фигуру, обречённо обнявшую один из мокрых валунов. Упрямая волна то и дело умывала развалины, и каждый раз фигурка судорожно вздрагивала, оказываясь в воде.

Старец был жив, хотя живого места на нём почти не осталось. Тело было почерневшим от ожогов, на крыльях красовались огромные дыры. Андрей опустился на камень и схватил старика за дрожащие руки.

– Я понял, почему они восхищались небом, – еле двигая губами, прошептал Старец, – на него невозможно смотреть.

Глаза старика застыли, дрожь прекратилась, и Андрей понял, что тот умер. Отдав изуродованное тело Старца жадным волнам, Андрей сел на гладкий валун, устало опустив голову.

Жестокая вода окатила парня с ног до головы, и не один раз, но Андрею она почему-то казалась тёплой и приятной.

VI

«В это небо невозможно смотреть? Посмотрим!»

Ослепительный свет слепил глаза. Да, там не было ничего. Безумно яркая точка, разливающая нестерпимую яркость по всему пространству. Но точка отбросила луч, который упал узким, но тяжёлым светом почти что к ногам Андрея.

В этом луче стоял человек. Улыбался, значит, не нападёт. Слишком стройный, окутанный в чисто белые тряпки, значит, если и нападёт, то толку от этого ему не будет. Улыбается хищно и натянуто, показывая зубы. Крыльев нет. Удивительно, а ведь и правда крыльев нет.

– Вы должны пойти со мной, – не меняя улыбку произнёс он.

И тут Андрей догадался, кто явился к нему.

– Вы Святой Спаситель? – задыхаясь от восхищения, спросил парень.

– Называйте меня как хотите, – продолжал человек, – только времени у нас мало, так что вы должны пойти со мной.

– Конечно, – обрадовался Андрей, – только погодите-погодите. Давайте ещё захватим Настю. Она недалеко, на скале. Да и Семёна-хранителя, он добрый и заботливый.

– Нам всё равно, какой он, – продолжал улыбаться белый человек, – мы возьмём только вас. Мы подготовили место только для одной особи. К тому же мы уже должны улетать, поэтому вы последняя особь, которую мы заберём с Земли.

– Я без Насти никуда не пойду, – запротивился Андрей, сам себе удивляясь. Сколько людей отправились за Святым Спасителем, несмотря на жён и детей, а он вот не пойдёт. – Она моя женщина, носит моего ребёнка. Да что, вам трудно до скалы долететь? А то, что место одно, это ничего, мы потеснимся.

– Невозможно. Место оборудовано для изолированных исследований. Пока мы вас не обследуем и не приведём в должный вид, вы его не покинете. А жить там может только одна особь. Насчёт женщин и детей – можете быть уверены, женщин вашего вида у нас очень много, да и другие виды, я думаю, не будут против. Так что и детей завести ещё сможете.

– А что вы всё заладили – особь, виды? – удивился парень. – По-моему, мы такие же люди, как и вы.

– Хм, – усмехнулся Святой, – не тешьте иллюзию, приятель. Вы давно уже мутировали, деградировали. В вас от людей осталось, наверное, только имя. Человек может оставаться человеком только в комфортной обстановке, а в жестокой среде люди мутируют и становятся вот такими говорящими животными. Мы сможем подчистить вас, удалить крылья, приблизить ваш образ к человеческому, мы попытаемся помочь вам.

– Я не пойду с вами, – рявкнул Андрей, – а на правах говорящего животного могу и напасть, так что убирайтесь сами.

– Извини, – белый человек заметно смутился, – я, видимо, немного сорвался и увлёкся. Напасть ты, конечно, не сможешь, так как проецируется только мой образ. Но посуди сам, мы вынуждены улетать, а забрать можем только одного. Твоя забота о своей женщине и ребёнке похвальна, но не имеет смысла, если подумать. Планета гибнет, а вы просто-напросто умрёте в мучениях не сегодня, так завтра. Неужели не лучше одному из вас выжить? Мы отыщем новую планету, где можно будет жить комфортно и беззаботно.

– Забирайте Настю, – перебил его Андрей.

– У нас нет времени перенастраивать координаты луча или ждать, – взмахнул руками Спаситель, – или ты и сейчас, или я ухожу один.

– Уходи тогда, – спокойно ответил парень, – это моя планета всё-таки, и погибать, значит, мне на ней.

– Странный ты человек, – Спаситель впервые назвал Андрея «человеком», а не особью, – мне остаётся лишь молиться о том, чтобы ты прожил хотя бы до завтрашнего дня.

– Значит, вы тоже кому-то молитесь, а вот мы молились Святому Спасителю, то есть вам, – засмеялся парень, – вот ответь мне, раз уж вы имеете больше общего с людьми, почему люди прошлого так восхищались небом, почему мечтали летать, как птицы?

– Да брось ты эту чепуху, так мыслить могли только глупые романтики, которые как раз и погубили планету, – брезгливо морщился человек и, помолчав минуту, добавил: – Ну, прощай, человек Будущего, мне пора на корабль.

– Уходи скорее, – отвечал Андрей, – ты мне загораживаешь небо.

VII

Светящаяся точка стремительно уменьшалась и в конце концов погасла где-то в одном из серых облаков. А потом какая-то гигантская тень медленно уползла, освобождая купол. Оказывается, всё это время эта тень ограждала мир Андрея от настоящего небесного света.

Свет сразу счёл нужным ударить по глазам, и Андрей старательно зажмурился. Но медленно возвращая дневной свет своему взору, он начинал понимать, что эта яркость не так ядовита, как ослепляющий луч Спасителя. Свет был скорее приятен.

Андрей открыл глаза. Море играло весёлыми бликами, стало прозрачным. Рыбы, которыми оно буквально кишело, далеко не все были гигантскими и искрящимися. Очень много мельтешило мелких пугливых рыбёшек. Волны били по ногам тёплым прибоем. Андрей понял, что теперь не стоит бояться морских волн, это теперь его море.

Подул ласковый ветер. Тогда Андрей решился и поднял голову. Небо было голубым и кристально чистым. Лишь кое-где лёгкая вата облаков разбавляла бескрайний океан небес, где-то высоко светило Солнце, его свет был на удивление спокойным, и от этого Андрею захотелось улыбаться.

Он расправил крылья и взмыл в небо. Вокруг него закружила стая ласточек и почему-то птицы не подумали нападать. Сделав пару кругов вокруг человека, они полетели дальше по своим неведомым делам. Он понял, почему люди прошлого восхищались небом. Потому что увидеть его можно только с земли и восхищаться можно только тем, что недоступно.

Андрей сроднился с этим небом, стал частью его, частью планеты, которая вовсе не гибла, а рождалась заново, парень теперь это знал. И только сейчас планета перестала быть жестокой и чужой.

Парень подумал о Насте и, к своему удивлению, почувствовал, что она откликнулась на его мысль. Он сообщил ей, что возвращается, и, направившись к родной скале, решил, что теперь он стал другим и все люди станут другими. Андрей ещё раз поразился тому, как просто и как важно было увидеть небо. Так же просто и важно, как жить дальше.

МОРРА

Сказка о Волшебном Волке

В одном малоприметном городе жил да был Волшебный Волк.

И был он настолько Волшебным, что почти никогда совсем не был похож на Волка, а, напротив, походил на самого обыкновенного человека или же на кого угодно, кроме Волка.

Причёска на голове у него рисковала обнаружить в себе неумело зачёсанную редкими волосами лысину, но широкополая поношенная шляпа всё же скрывала, как могла, такой нелицеприятный «пробор».

На плечах грузным мешком висел серый бесформенный плащ, который тоже отчасти выполнял маскировочную функцию, ибо пузико у Волка довольно-таки прилично выдавалось вперёд.

На ногах удручающе болтались рваные на коленках джинсы. Нет, это были вовсе не «драные по-модному на коленках», а именно «рваные на коленках» джинсы.

Обут он был в тёмно-светлые кеды летом и зимой и в резиновые сапожки «в цветочек» – весной и осенью.

Но Волк не унывал, потому что он был Волком и даже более того – Волшебным Волком.

Ежедневно ранним утром он с трудом запихивал своё тело в один из проезжающих мимо представителей общественного транспорта и каждый раз с завидным постоянством наступал на ногу какой-нибудь злобной тётке, слишком похожей на крысу. Тётка каждый раз громко охала, визгливо восклицая:

«Да вы прям Слон какой-то!»

Волк смотрел на своё отражение, мелькающее в загрязнённых окнах общественного транспорта, и отчётливо мог разглядеть вместо аккуратного носа длинный морщинистый хобот, свисающий с его лица до самого пола и огромные уши, загораживающие остальным пассажирам весь возможный обзор. Толстое тело Волка занимало чуть ли не половину салона, а неуклюжие массивные ноги давили нежные лапки агрессивных тёток-крыс, которых Волк-Слон почему-то очень начинал бояться.

Прибыв на рабочее место с небольшим опозданием, в офис предприятия, занимающегося разработкой никому не понятного и никому не нужного «чего-то», Волк, вполне заслуженно испытывая чувство неподдельного стыда, уселся на свой расшатавшийся за долгие годы стул и принялся производить непонятные никому, даже ему самому, и никому не нужные расчёты. Гадкую ошибку, вползающую в эти цифры незаметной змеёй он увидел, к величайшему сожалению, только после того, как её обнаружил разъярённый Шеф. Он свирепым тигром набросился на дрожащего Волка, швыряя ему в лицо перечёркнутые листы с долбаными расчётами и вопя оскаленной пастью:

«Вы Осёл!»

Волк приковылял в туалет, взглянул в зеркало, с трудом отыскав там местечко, свободное от грязи и нечистот, и с горестью обнаружил толстую носатую морду, глупые жалостные глаза и скучно свисающие ослиные уши у себя на голове. Волк даже, еле сдерживая горькие слёзы, прошептал: «И-а…»

После утомительной рабочей смены Волк вернулся домой. Там его встречала любимая бесформенная жена. Встречала она Волка, сидя в кресле и неотступно следя за событиями любимого сериала, транслируемого опостылевшим телеящиком. Жена не удостоила Волка даже половинкой своего внимательного взгляда, только лишь прогавкала с нескрываемой ненавистью:

«Позавчерашняя Калина Планка в холодильнике. Руки помой, прежде чем жрать, Свинья!»

Волк отправился в ванную. Наблюдая за своим отражением в запотевшем и залапанном зеркальце, он отчётливо видел уродливый розовый пятак, выступающий на жирном свином рыле, заплывшие красные глазки…

Только иногда, очень редко, когда спящий город освещала полная Луна, Волк может становиться самим собой. Он распахивает настежь окно и сообщает прохладному ночному ветерку:

«Я Волк!»

И он не смотрится при этом ни в какие зеркала, потому что он знает… потому что он счастлив.

Buddha

Необратимая процедура

– Господа! Господа журналисты, не нужно быть такими настойчивыми! – благожелательная улыбка главного инженера корпорации «Роботэкс» Сергея Николаевича Алфёрова сопровождалась тоном, не терпящим возражений. «Очередной раз убеждаюсь, что не зря взял его», – улыбнувшись по обыкновению лишь левым уголком губ, подумал стоящий рядом Пётр Симонов.

– Пётр Андреич, машина подъехала… – наклонившись прямо к уху председателя совета директоров, вполголоса сказал начальник охраны. Впрочем, подчинённые Алфёрова привыкли его называть между собой шефом или генеральным. Последнее было не совсем правильно, но зато достаточно кратко, потому и прижилось. Меж тем Алфёров продолжал:

– Я подведу итоги очень кратко, так как время – роскошь, недоступная нам даже при достигнутых успехах. Итак, успехи. Нам удалось воплотить в новой разработке сразу множество научных и инженерных достижений. Главное из них – позитронный мозг, о котором вот уже добрую сотню лет всем нам известно из книг Айзека Азимова. Этот мозг – не просто центральный процессор вычислительной машины. Функционально он невероятно близок к человеческому, поэтому как производство андроидов, так и компьютерная индустрия в ближайшее время взлетят на новую высоту.

– Сергей Николаевич, последний вопрос, – из первого ряда толпы тянул руку журналист, целясь микрофоном с логотипом Первого канала прямо в лицо главного инженера. – Каковы результаты испытаний новых андроидов?

Мягко отстранив от лица орудие нападения, Алфёров приподнял руки, призывая всех успокоиться:

– Хорошо, последний ответ. Испытания прототипа андроида ещё не проведены. Но уже успешно пройдены офлайн тесты всех электронных и механических систем, включая нейропрограмматор. Общий тест всей системы в целом будет проведён в ближайшие дни. Теперь прошу меня извинить. Интервью окончено.

С этими словами он прощально взмахнул рукой, отвернулся от толпы, фотовспышек, софитов и последовал за своим начальником к ближайшей машине. Позади него, напоследок бесстрастно оглядев присутствующих, второй телохранитель повернулся блестящими спинными пластинами корпуса к залу и зашагал вслед за людьми, слегка жужжа сервоприводами при каждом движении.

Машина ехала мягко и бесшумно. Автопилот вёл безупречно. Впрочем, как всегда. С тех пор, как автопилотов стали устанавливать в каждую машину, количество аварий на дорогах упало практически до нуля.

– Автопилот, – негромко позвал Симонов. Ему всегда нравилось испытывать слух этих железных болванов.

– Слушаю, сэр, – гундявый монотонный голос автопилота заставил генерального поморщиться. Особенно раздражало это «сэр». Но ничего, все эти «сэры» и «мэмы» ненадолго. Прототип практически готов. И уже в следующем году можно будет услышать на чистом русском «господин», «госпожа».

– А своему домашнему андроиду скажу, чтоб называл меня «барином», а жену – «барыней», – нечаянно продолжил он свои мысли вслух. Оглянулся на Алфёрова. Тот еле сдерживал улыбку, и они засмеялись в один голос.

– Слушаю, сэр, – прогундявил с водительского места робот, оборвав веселье пассажиров.

– Слушаешь? Отлично! Гони, извозчик, к ближайшему трактиру!

– Не принято назначение «трактир». Уточните новое назначение…

– Серёг, ну не болван ли? – спросил Симонов, через плечо большим пальцем указывая в сторону водителя-автопилота.

– Не принято назначение «болван». Повторите… – пробубнил робот, вызвав новый приступ веселья на заднем сиденье.

– Ладно, Пётр, не мучь бедолагу, скажи уже ему попроще, – сжалился над железным болваном инженер.

– Уффф! Ну хоть одна польза от него – повеселил, на ночь глядя, – переводя дыхание сказал Симонов. За последние несколько лет напряжённой работы у председателя совета директоров и главного инженера сложились не просто панибратские, но даже вполне дружеские отношения. Последний Новый год, да и предыдущий тоже, они отмечали вместе, собравшись семьями дома у Симоновых. И это неудивительно. Сколько копий было поломано о двери министерств, патентных отделов, всяких экологических, пожарных и санитарных комиссий, сколько раз задерживались до самого утра на работе, а вечером следующего дня кричали и прыгали по кабинету проектного отдела от радости: «Работает! Ра-бо-та-еееет!!!» – Едем в «Калинку», автопилот. Сегодня есть повод для празднования. А потом ко мне домой. Адрес-то помнишь, кастрюля?

– Не принято назначение «кастрюля». Уточните запрос.

– Юль, я дома! – поставив пакет с припасами из «Калинки» под вешалкой, прошумел Пётр вглубь квартиры. – Сергей, Лена, что не проходите? В первый раз как будто, – улыбка не сходила с лица генерального. Всё складывалось прекрасно: фирма, которую он вырастил, наконец близка к изначальной цели, красавица и умница жена, ради которой всегда приятно возвращаться домой, Сергей – помощник в делах, добрый советчик и верный союзник – чего ещё желать? Ну разве только по бокалу шампанского.

Долго не готовились. Нарезали фруктов, выставили игристое в ледяном ведёрке и тортик. Не забыли и коньяку, милостиво одобренного к застолью жёнами.

– Ну… За успех! – прозвучал краткий тост от Юли.

– За успех! – поддержала Лена.

– За наших жён! Без вашей поддержки успеха могло и не быть! – поднял рюмку с янтарным напитком Пётр.

Разрывая темноту, уже сгустившуюся в Сколково, из окна на стол упал яркий блик. Пётр резким движением обернулся и нахмурился, затем хмыкнул, поднялся и, не торопясь, направился к окну. За окном, шурша винтами, висела робо-стереокамера, подсвечивая небольшим, но ярким прожектором пространство перед собой. Пётр поднял рюмку в направлении камеры и, коснувшись неприметных клавиш на подоконнике, затемнил окно.

В лаборатории стоял гомон. Суетились младшие, старшие и прочие сотрудники, стараясь не попадаться под ноги генеральному. Это было сложно, потому что он совал нос буквально во всё. Всё уточнял, всё перепроверял. Учёные и инженеры злились, украдкой вертя у виска указательным пальцем, но благоразумно помалкивали.

– Пётр Андреич, может быть, передумаете? – продолжал беспокоиться Алфёров. При подчинённых он всегда обращался к нему на «вы» или по имени-отчеству.

– Нет. Да тут и обсуждать нечего! Первый прототип должен быть запрограммирован именно мной. Понимаю, что трудились мы… вы… В общем, все потрудились на славу. Но всё же эта фирма, этот, – он указал на опутанного проводами и пока ещё лишённого внешней оболочки робота, – андроид – моё детище. И первые шаги он сделает, и первые слова скажет, запрограммированный мной. Программатор проверили? Отлично. Когда уже можно? – обратился он к начальнику лаборатории.

– Всё готово, Пётр Андреевич, – ответил начлаб, передавая генеральному матово-чёрный шлем с волочащимся позади оптическим шлейфом. – Начнём, как только скажете.

Пётр принял шлем, и ладони его тут же вспотели. Одиннадцать лет работы, планы, ожидания, провалы, успехи, снова провалы и снова успехи. «Определённо, первый будет программироваться только мной», – он повторял эти слова про себя, как мантру, пытаясь изгнать взявшееся невесть откуда беспокойство. Поймав себя на мысли, что руки и колени предательски дрожат в то время, как на него обращены взгляды сотрудников и пары стереокамер, он сделал несколько твёрдых шагов к креслу и плюхнулся в него. Отступать некуда. Нерешительность и беспокойство на лице спрятались за темнотой шлема нейропрограмматора.

В динамиках, встроенных в шлем, раздался лёгкий щелчок, а затем голос начальника лаборатории:

– Генер… Прошу прощения. Пётр Андреевич, мы готовы. На встроенных в шлем программатора экранах будут показаны специально отобранные сцены. Каждая будет длиться недолго – секунды. Этого времени достаточно, чтобы у вас сформировалась реакция на увиденное. Общие данные о событии и ваша реакция на него будут переданы позитронному мозгу андроида. Он усвоит событие. Если нет, то пошлёт запрос на повтор через систему обратной связи. И тогда…

– Михаил Евдокимович, – прервал начлаба генеральный, – инструкцию к этому нейропрограмматору написал лично я. Начинайте.

Начлаб сделал неопределённый жест рукой, описав ею в воздухе замысловатую фигуру. Его глаза удивлённо уставились на самовольную конечность, и та сразу остановилась, затем сняла очки с вспотевшего вдруг лица. Другая рука выхватила платок из кармана и промокнула им большой лоб. После секундной нерешительности очки были возвращены на место, и освободившаяся рука коснулась сенсорной панели.

Перед глазами Симонова поплыли первые изображения. Сначала элементарные – основные цвета. Чёрный – пустота, белый – чистота, красный – сила, зелёный – покой. На примитивные базовые понятия ушла пара сеансов программирования по одному за день. Затем радуга сменилась простыми вещами: вода – свежесть, небо – глубина, река – умиротворение. Дальше шли всё более сложные картинки, порождающие всё более сложные реакции, но, к удивлению Симонова, позитронный мозг легко проглотил не только такие сложные понятия, как семья, личность, бесконечность, но и такие, которые вызывали противоречивые реакции: общество, экономика, политика.

Генеральный не сразу понял, что последняя просмотренная картинка появилась вновь. Убийство. Солдат в серой униформе стоял над трупом. В его руках был автомат с электромагнитным ускорителем. Пётр испытал сразу множество чувств: труп – страх, отвращение, смерть – сострадание, солдат – долг, оружие – мощь, власть, уверенность, униформа – уважение. Пауза слегка затянулась, и он услышал, как вокруг застучали по клавишам лаборанты. Но картинка сменилась, потом ещё и ещё, и через четыре утомительных часа сеанс программирования был завершён.

Сеанс не был последним, программирование продолжалось уже более трёх недель. Андроид больше не запрашивал повторных разъяснений, и работа была весьма монотонной и изнуряющей. Сложностей ожидали на понятиях «кража», «предательство» и подобных, но их усвоение длилось практически столько же, сколько и «подарок», «самопожертование».

Уже шла последняя серия видеозаписей. И в лаборатории царило усталое умиротворение. Кое-кто даже рискнул поставить чашку кофе рядом с пультом, совсем не опасаясь наказания начальства. Кому есть дело до этой чашки? Вот и последний ролик поехал. Завлаб с нетерпением наблюдал, как ползёт шкала на экране, приближаясь к финишу. Он улыбнулся и посмотрел на кресло, где сидел в шлеме программатора шеф. Генеральный пошевелился, как бы поправляя затекшую ногу. Потом пошевелил другой ногой. Потом зашевелились руки, но, вопреки ожиданиям окружающих, они не потянулись к шлему, чтобы явить свету вспотевшую физиономию. Они судорожно дёрнулись, вслед за ними вновь дёрнулись ноги, спина изогнулась и замерла в неестественной позе. Неподвижность продолжалась лишь миг, и всё тело Симонова задёргалось, затряслось в конвульсиях. Почти минуту к нему боялись подойти. Все пытались обесточить пульты, андроида, стали грубо выдёргивать кабели из розеток. Кто-то догадался вдавить кнопку аварийной тревоги. Заорала сирена, разошлись створки дверей, и половина сотрудников, оглядываясь, спотыкаясь друг о друга, о стены и углы, помчалась прочь из лаборатории. С несчастного пульта стекали коричневые струи нетронутого кофе.

Медики подбежали к креслу одновременно с начлабом. Двое медиков пытались удержать Симонова, третий заправлял подкожный инъектор транквилизатором. Начлаб выдернул из программатора шлейф кабелей и сорвал его шлем с головы шефа. Врач тут же воспользовался этим, приложив инъектор к освободившейся шее Симонова. Генеральный замер.

– Юль… – Алфёров присел на уголок стола рядом с женой генерального. Он был подавлен и растерян. Куда-то подевались и искра в глазах, и уверенный голос. Ему захотелось приобнять жену друга за плечо, но не решился, передумал. Хотел просто коснуться её руки, но его рука снова замерла в нерешительности, и Сергей спрятал руку в карман брюк. – Я…

– Помолчи уже, – коротким движением смахнув слезу, произнесла Юля. – Не можешь внятно высказаться, помолчи. Я знаю, что ты не виноват. Мне рассказывали, что ты его отговаривал.

Сергей что-то неразборчиво пробубнил.

– Что?

– Ну… Не отговорил же.

Красные от слёз и бессонницы Юлины глаза осуждающе взглянули на Сергея:

– Я-то раскисла – мне положено. А ты – его друг, правая рука, мужчина, в конце концов! Ещё на твои нюни мне смотреть не хватало!

Алфёров набрал полные лёгкие воздуха и с шумом его выдохнул. Он встал со стола, прошёлся по комнате, хмурясь и собираясь с мыслями.

– Юль…

– Давай по делу уже!

– Я и по делу. Я с врачами говорил.

– Я тоже говорила. Сказали, что состояние стабильное.

– Стабильное. Ты – жена, женщина… Они не стали тебе говорить.

– Сергей… – Юлин голос растерял остатки уверенности и дрожал, – С…Серёж?

– Его состояние было стабильным вчера. Точнее, стабильно плохим. Сегодня ему стало хуже. И у врачей нет лечения. Есть кой-какие… – нервно прохаживаясь туда-сюда по кабинету, Алфёров говорил, не отрывая глаз от пола. Когда он поднял взгляд, Юля сидела в кресле за столом, положив на стол локти, на локти лицо и тихо плакала. – Прости. Но я должен был сказать… У врачей есть кой-какие идеи, но нет времени на их проработку. Чтобы выиграть это время, им нужно согласие, чтобы ввести его в искусственную кому.

Девушка тихонько и протяжно застонала и спрятала голову меж локтей, закрыв уши.

– Я… Юль, я позже зайду.

– Подожди, – всхлипнула девушка, – я даю своё согласие.

– Нет, профессор, ваша идея не годится.

– Вячеслав Игнатьевич, мы это уже обсуждали, – повернув грузное тело в кресле к собеседнику, произнёс главврач. Консилиум продолжался уже много часов, но не было найдено никакого решения. И даже к общему мнению у врачей прийти не получалось. – Вы предлагаете кортикальную стимуляцию, но в его мозгу уже практически нечего стимулировать. Больше половины нейронов буквально поджарены! Почти не тронутыми остались участки, отвечающие за долговременную и кратковременную память. Но что от неё толку, если с ней некому… Простите. Нечему работать. Его мозг не в состоянии обрабатывать вообще никакой информации. Я предлагаю глубокий анабиоз, и его состояние не изменится в худшую сторону достаточно долго, чтобы дать медицине нужное время.

– Валерий Андреевич. Я, конечно, в первую очередь врач и должен беспокоиться о том, чтобы не навредить. Но я должен настаивать, чтобы мы расширили понятие постулата «не навреди». Напомню, что Пётр Андреич – не просто ещё один пациент. Он – глава «Роботэкс» – надежда нашего государства, понимаете? Мы не должны вредить государству! Государство – не стану называть имён – очень… мнээээ… просит нас вернуть Симонова в строй хотя бы временно и как можно скорее. – Указательный палец оратора уверенно указывал в потолок, пытаясь придать себе значимости покачиванием, а безнадёжно худые ноги нетерпеливо топтались на месте, будто не в силах удержать на себе столь же худое тело министра здравоохранения. Вкупе с покосившимися от непрерывной ходьбы, жестикулирования и богатой мимики очками это придавало ему комичный вид, и главврач еле сдерживал улыбку. – А ваша позиция, любезнейший, похожа на банальное умывание рук, – произнеся последние слова, министр подался вперёд, выпучил глаза и потёр руки друг о друга, мол, в будущем без нас…

Улыбка уже начала вырисовываться между круглых щёк Валерия Андреевича, но, спасая положение, прозвучал звонок голофона. На экране появилось взволнованное лицо Алфёрова:

– Господа, прошу прощения, что прерываю вас. Но мне кажется, что решение находится ближе, чем все мы думали.

– Но позвольте, голубчик, разве вы – медик?

– Нет, но я предлагаю решение… не медицинское.

– Продолжайте, прошу, Сергей Николаевич!

– Из ваших отчётов я понял, что единственной функцией мозга ше… господина Симонова осталось сохранение памяти, верно?

– Да, в общих чертах. Но остальные функции…

– О них и речь! – перебил министра инженер. – Ведь вы в курсе нашей последней разработки?

– Конечно, это андроид, – не понимая направления инженерной мысли, произнёс министр.

– У которого есть всё, кроме личной памяти! – подытожил главврач. Алфёров, победоносно улыбаясь, смотрел на светил отечественной медицины:

– Именно! Сбой произошёл не из-за конфликта сознаний андроида и оператора, а из-за программатора. Дело в единственном оптронном реле… Одним словом, причину сбоя мы выяснили и устранили, и нейропрограмматор требует лишь небольшой перефокусировки, чтобы стать… Ну, то есть он сможет читать память оператора и передавать её андроиду.

– Серёж, ты? – жена генерального с трудом открыла глаза. На них были следы недавних слёз, а на столе – пролитого коньяка.

– Я. Нам нужно поговорить.

– Давай завтра. Я не в настроении, – затягивая гласные проговорила Юля.

– Скорее уж не в состоянии! – укоризненно ответил Алфёров.

– Но-но! Погово-ори мне ещё! – девушка попыталась изобразить угрожающий жест, но локоть предательски соскочил со стола.

– Сейчас приеду.

Через пятнадцать минут перед женой шефа дымилась громадная кружка чёрного кофе.

– Давай-давай, пей, не филонь! Ты нужна сейчас в трезвом уме!

– Да кому я нужна теперь… – отодвинув кружку, Юля стала шарить под столом в поисках недопитой бутылки коньяка.

– Ко-фе! – сопротивление было подавлено. И спустя десять минут, ещё кружку кофе и холодное умывание на друга семьи Симоновых смотрели ясные, хотя и усталые глаза.

– Теперь о делах. У меня есть способ. Или идея. Как угодно.

– Вернуть Петю?

– Да. Я сегодня совещался с медиками…

Юля посмотрела на часы. Четыре утра.

– Сегодня – это когда?

– Час назад. Это радикальный способ. Мы хотим перекачать его память в того андроида.

– Да ты сдурел! Это… Это же. Да ты сдурел! – недоумение и гнев смешались на лице девушки. – Как ты вообще ко мне с этим пришёл?! Не трожь! Отдай, говорю! Отпусти бутылку!

– Не отдам! И это единственный способ!

– Способ меня извести?

– Ты про бутылку всё? Да на, забирай…

Юля широким жестом поднесла бутылку к третьей кружке кофе.

– У медиков всего два варианта, – отвернувшись к окну, сказал Сергей. – Первый – заморозка. И тогда у тебя и правда мало шансов его увидеть. Второй даст тебе с ним проститься. По-быстрому только. Стимуляция оставшихся нейронов позволит ему прийти в сознание на несколько часов. На день максимум. После этого он не выживет.

Юлина рука замерла над кружкой на мгновение, и первую каплю коньяка опередила слезинка, затем вторая, после этого коньяк дополнил кружку.

– Ты мне предлагаешь какую-то подмену, железяку! Ведь это… Он же… Вы его даже толком не испытали!

– Железяку? Я предлагаю тебе живого мужа. Ты подумай, что делает нас людьми? Я собираюсь перекачать все воспоминания, начиная с самого раннего детства. Как он учился ходить, говорить, воспитание родителей – всё там, всё в памяти. Потом школа, Светка… Ой, прости. Она была и помогла ему стать кем-то тем, кто стал ближе для тебя.

– Кто? Светка?

– Школа. Но и Светка тоже. Наше прошлое, наша память делают нас теми, кто мы есть. Может быть, та загадочная душа и есть наша память?

На минуту в зале повисла тишина.

– Я согласна…

– Я должен тебя предупредить. Программатор не был рассчитан на работу с памятью, только с поверхностными эмоциями. Сканирование памяти разрушит нейроны. Это необратимая процедура.

– Я… согласна.

– Юль, плесни-ка и мне тоже.

В лаборатории шли последние приготовления. Главврач вместе с начальником лаборатории который раз просматривали свои расчёты, но ошибок не находили. Тем не менее их не покидало волнение. Ничего удивительного в этом не было: они собирались впервые создать подобный гибрид человека и робота. Одно дело трансплантология: орган неисправен – меняем на киберимплант. Даже такие сложные органы, как искусственные глазные яблоки, уже не были диковинкой лет двадцать. Но пересадка памяти – это прецедент, достижение, прорыв, наконец! И, несомненно, невероятный риск.

– Михаил Евдокимович, когда обещал быть Алфёров? – пытаясь скрыть волнение, спросил главврач.

– Он уже должен быть здесь… Терпеть не могу ожидание! – начлаб вертел последнюю оставшуюся целой пуговицу на своём халате. – Сергей Николаич, ну где вы пропадали?

– Пробки, мать их… Двадцать второй век, половину транспорта перенесли в воздух. Похоже, кто-то и пробки туда же притащил, – недовольно проворчал инженер, входя в лабораторию. – Аккуратнее, аккуратнее! – повысил он голос на медиков, вкатывавших в лабораторию носилки на магнитных подушках. На носилках лежал опутанный проводами и капельницами председатель совета директоров. – Здесь всё готово?

– Да. Ждём только вас.

Алфёров посмотрел с опаской на шлем нейропрограмматора. Теперь это нейротрансмиттер. Начлаб взял шлем в руки, но инженер жестом остановил его и забрал шлем.

– Процедуру тоже сам запущу.

– Но…

– Михаил Евдокимович, вы же понимаете, что для шефа это билет в одну сторону? – вопрос прозвучал весьма утвердительно, после чего Сергей поправил прядь волос на голове друга и надел на него шлем.

«Что-то не так», – мысль не была беспокойной. Просто всё не так. Все ощущения, которые он помнил, отличались от нынешних. Не было тепла собственного тела. Но не было и холода. Не было сердцебиения. «Умер?» – но и страха не было. Открыл глаза. До чего всё чётко! От такого зрения он давно отвык, и даже контактные линзы не выправляли его. На импланты он не соглашался. «Но, может быть, пока я был в отключке…» На потолок прямо над головой уселась муха. Муха. Глаза сосредоточились на ней, и потолок вместе с мухой надвинулся так, что должен был касаться носа. Было видно каждое сочленение ножек насекомого, каждую ячейку фасеточного глаза. «Да, видимо, импланты», – мысль снова была просто констатацией факта. Никакой окраски. Знакомый голос произнёс совсем рядом:

– Док, он глаза открыл!

«Голос Алфёрова, – тихо, но чётко обозначил очередной факт какой-то внутренний советчик, – ответная реакция не требуется».

– Пётр Андреевич, вы меня слышите? – «Валерий Андреевич, врач. Рекомендуется обратить внимание», – неожиданно плавным и точным движением голова повернулась в направлении голоса, глаза сфокусировались на лице доктора.

– Да, слышу очень хорошо.

– Отлично! Отлично!

– Уфф… – послышался вздох Алфёрова, полный облегчения.

– Попробуйте пошевелить руками, ногами.

Тело слушалось безупречно. Каждый палец, каждая его фаланга немедленно и точно отзывались на команды, и появилось желание принять более практичную позу. Симонов попытался сесть, но что-то удержало его. Что-то держало прямо за голову. Он протянул руку и ощутил у затылка металл и пластик какого-то штекера. И прямо на затылке – пластик гнезда, куда штекер был вставлен.

– Что со мной?

– Пётр Андреевич, – поднимая интонацию на отчестве и преодолевая нерешительность, сказал доктор, – вы умерли.

– Король умер. Да здравствует король! – выпалил Алфёров. Все на него оглянулись, и он покраснел. – Раз пошла такая пьянка, скажу тебе честно, шеф. Ты умер не без нашей помощи.

Все сделали вид, что не заметили фамильярности, а Алфёров покраснел ещё гуще. Но генеральный, похоже, этого и правда не заметил, потому что произнёс совершенно ровным голосом:

– Поясни.

– Что последнее ты … Вы помните?

– Шкалу на экране программатора. Мы завершали базовое программирование андроида.

– Мы его не завершили. Сгорела одна релюшка… В общем, ваш мозг был сильно повреждён. Ты мог не выжить. Мы решились на эксперимент – перекачку вашей памяти в того андроида, – от волнения Алфёров переходил с «ты» на «вы» и обратно.

Мгновение стояла тишина. Затем Симонов всё тем же спокойным голосом спросил:

– Я теперь – андроид?

– Нет. Я предпочитаю считать, что у вас протез. Большой протез. Замена многих органов… Ну… Всех органов. В общем, у вас, Пётр Андреич, новое тело, – пояснил врач.

– Прости, я ни разу к тебе не зашла. Я дико боялась… – дрожащим голосом оправдывалась Юля. Они стояли друг напротив друга в прихожей. Юля смотрела на него. Всё, всё до мелочей было точно таким же, как она помнила: родинки, уши торчащие немного по-разному, непослушная прядь волос, узор радужки в глазах. Всё такое же. Но что-то было не так, и она не решалась броситься к нему на шею. Может быть, дело в его неподвижности? Он стоял не так, как стоит человек. Человек хотя бы дышит, пульс заставляет его почти незаметно подрагивать раз в секунду. К этим проявлениям жизни привыкаешь и не замечаешь их, пока они вдруг не исчезнут. Пётр стоял как экспонат в музее восковых фигур.

– Мне нужно установить свою зарядную станцию, – произнёс Пётр, делая шаг в сторону своего кабинета. Юля поймала его за руку. Тёплая.

– У тебя тёплые руки. Так приятно! – на её щеках появился румянец, а губы тронула лёгкая улыбка. – Теперь ты вот так будешь завтракать и ужинать? – спросила Юля, глянув на чемодан у ног Петра.

– Мой, как его назвал начлаб, протез при нагрузке греется. При любой нагрузке – физической или вычислительной. Тепло равномерно распределяется системой циркуляции смазки равномерно по всему моему новому телу, и вся его поверхность служит радиатором, системой охлаждения. Поэтому я сейчас тёплый. Кстати, система охлаждения оказалась весьма эффективной. Когда мы её проектировали, это были лишь цифры. А сейчас я лично могу её испытать. Я решил сделать пятнадцатикилометровую пробежку с работы до дома. Нагрелся до пятидесяти двух градусов. Потом не спеша поднялся сюда, на тридцать седьмой этаж. За это время температура упала до тридцати пяти градусов. Это лучше, чем ожидалось. А «завтракать» и «ужинать» я буду лишь раз в две недели. У меня довольно ёмкие аккумуляторы. Перед подзарядкой отправлю результаты тестирования системы охлаждения в лабораторию.

Юля выронила руку супруга.

– Ты дома уже почти две недели, и мы почти не говорим! – Юля размахивала и потрясала руками. Её брови были нахмурены, уголки дрожащих губ опущены. Она кричала. – Боже, да что со мной? До чего ты меня довёл?! Я сроду не повышала голоса, но ты за две недели умудрился вывести меня из себя, практически ничего не делая.

– Верное замечание. Я не сделал ничего, чтобы спровоцировать перемену твоего настроения.

– Да, ничего. Ничего плохого. И ничего хорошего. Совсем. И вообще ничего! Ты приходишь с работы. Всё, что я от тебя слышу, – результаты самотестирования, проведённого по дороге домой. Потом ты идёшь в свой вонючий кабинет, кладёшь руку на компьютер и начинается твой, блин, анализ долбаных данных. И стоишь столбом всё время. С компьютером общаешься, тебе с ним весело, как я вижу. Я… Да я уже чуть не матом на тебя ору, а ты хоть бы что!

– Не могу согласиться. В моём кабинете нет предметов и веществ, издающих неприятные для людей запахи. И мне не весело с компьютером. Но обмен данными с ним весьма продуктивен. Я разработал для этого новый протокол, который…

– О-о-о, боже мой, за что мне это?! – воздев руки, девушка убежала в ванную, откуда вскоре послышались всхлипывания и шум воды. «Четыре минуты тридцать шесть секунд потрачены неэффективно», – сообщил внутренний советчик.

– Мне кажется, ты придираешься. Я, например, разницы почти не замечаю. Он так же говорит, доводы приводит тоже так же, как и раньше. Даже шутит. Правда, гораздо реже. Да и не до шуток сейчас. После всех этих событий работы прибавилось. И знаешь, что? Он с работой справляется несравнимо лучше. Его решения всегда обоснованы, действия продуманы до мелочей. Не понимаю, почему некоторые хотят его исключить из совета директоров?

– А я, Серёж, кажется, их понимаю. Ну не тот это человек. Та же походка и внешность, тот же голос, жесты, мимика. Но разница такая же, как между видеосъёмкой и компьютерной графикой. – Юля ходила по кабинету Алфёрова взад-вперёд широкими шагами и размашисто жестикулировала. – Да и я теперь стараюсь держаться от него на расстоянии трёх метров! Даже на его фото смотреть приятнее.

– Тем не менее не всё правление «Роботэкс» так настроено. Большей части вполне достаточно его решений и идей, приносящих компании хорошую прибыль. Некоторые сомневаются только в юридических аспектах.

– Бизнесмены, блин… Попробовал бы из них кто пожить с этим… с ним в одной квартире. Я уже не знаю, как дальше себя вести. Даже мысли о разводе появляются, – Юля смахнула зародившуюся было слезинку.

– Он что, буянит? Грубит?

– Да нет, нет, конечно. Но уж лучше бы грубил! Знаешь, я всегда ненавидела семейные драмы. Особенно рукоприкладство. Но достало уже! Представляешь, я иногда мечтаю, чтобы он меня обматерил и ударил. Чтоб из дома выгнал, потом попросил вернуться. Да я свою теперешнюю жизнь готова променять на любую семейную драму из дешёвой мыльной оперы! Лучше уж так, чем никак. А сейчас ну совсем никак. Встанет у зарядки своей и стоит всю ночь. Или у компьютера пристроится и весь вечер с места не сходит и не шевелится. И молчит, молчит. Молчит, блин, и опять молчит! Не могу так больше!

– Ну, не плачь… Я бы не позавидовал рукоприкладству. Он примерно вдвое сильнее и на двадцать процентов тяжелее обычного человека. Одна его оплеуха в щебень дробит кирпич. А по последним тестам…

– Н-не надо про тесты, – слегка заикнувшись, оборвала восхищённый монолог Сергея Юля. – Лучше расскажи про юридические аспекты.

– Понимаешь, каждая новая идея в нашей области – патент. Каждое решение должно быть за подписью. А на чьё имя патент? Чья подпись? Все законы и нормы прописаны для обычных людей. Он же не из пробирки даже, он по винтикам собран и запрограммирован на базовые реакции. К тому же имеются бездыханное тело и свидетельство о смерти… – Сергей не замечал, как стал избегать называть своего друга и начальника по имени. – Правомочны ли его решения? Это, как оказалось, не только медицинский прецедент.

– И что теперь?

– Назначено слушание в Верховном суде. Будут определять его статус.

– Итак, оглашается решение суда, – голос судьи звучал уверенно и звучно. Алфёрову, сидящему среди прочих свидетелей, пришла в голову мысль о сходстве судей и оперных исполнителей: такая же тишина в зале, такой же сильный голос, от которого мурашки по телу. Разве только оркестр не играет. – На этом заседании было убедительно показано, что новое тело Петра Андреевича Симонова является, по сути, набором имплантов, суммарно заменившим все органы, включая и искусственный головной мозг. Также у суда после приведённых защитой аргументов не осталось сомнений в том, что именно человеческая память играет решающую роль в формировании человеческой же личности. Таким образом, суд постановил считать организм, полученный путём слияния человеческой памяти и набора искусственных органов, называемого андроидом, человеком – Петром Андреевичем Симоновым; Петра Андреевича Симонова считать гражданином России со всеми вытекающими из гражданства правами и обязанностями; восстановить Симонова Петра Андреевича в должности председателя совета директоров компании «Роботэкс»; восстановить за Симоновым Петром Андреевичем право распоряжаться всем законным движимым и недвижимым имуществом и банковскими счетами; восстановить Симонова Петра Андреевича в статусе супруга Симоновой Юлии Алексеевны со всеми вытекающими правами и обязанностями супругов. Заседание суда объявляется закрытым.

На улице уже толпились журналисты, летали голокамеры, снимающие выходящих из суда Симоновых и Алфёровых.

– Пётр Андреевич, Первый канал. Каковы ваши дальнейшие планы?

– Мои планы сформировались на следующий же день после пробуждения и не менялись. Попутно с освоением нового тела у меня появилось множество идей и предложений для совета директоров «Роботэкс». Мой нынешний статус доложен придать им необходимый вес.

– То есть вы с самого начала предполагали трудности с признанием вашей человечности?

– Трудностей не было. Были задачи и были способы их решения, из которых я выбирал оптимальные. Так что решение суда было вполне закономерно и ожидаемо. Теперь мне нужно в офис. Я не могу уделить вам больше времени.

– Вот чёрт! Ты просто гений! – глаза главного инженера сияли энтузиазмом. – Переход на полуторонанометровый техпроцесс производства микросхем снизит тепловыделение вдвое. А замена электромагнитного привода в мышцах на электростатический уменьшит энергопотребление процентов на сорок. Новый андроид будет не чета старому! Ну… ты понял.

Генеральный ответил, не отрывая взгляда от таблиц и диаграмм на голоэкране:

– Я не обижаюсь с некоторых пор. Однако замечу, что мой базовый уровень знаний был сравнительно невысок. Если бы в моей памяти было больше знаний и опыта в нашей области, я бы потратил больше времени на изыскания и разработки, а не на изучение предмета. И к этому моменту достижений было бы больше. Но я раньше был по большей части только руководителем. К тому же я потратил довольно много времени на адаптацию к новому телу, переписывал протоколы внутреннего обмена и так далее. Всё это я учёл при разработке нового андроида.

– Да ты шутишь! То, что ты разработал за три последних месяца, должно было разрабатываться лет десять-двенадцать.

– Четырнадцать лет и два месяца. Точнее вычислить не получается, – Пётр прекратил стучать по клавишам и обернулся к Алфёрову. – Мы отвлеклись. Через две недели лаборатория будет готова к созданию нового прототипа. Через два месяца новая версия андроида будет готова.

– Два с половиной месяца? Да мы тебя… То есть первого андроида собирали полтора года. И полгода лабораторию готовили. Это невозможно.

– Нет, я вполне серьёзен. Мы оптимизируем состав персонала и график работы лаборатории, а также и сеть поставок. К тому же после суда от инвесторов нет отбоя. Но на этот раз программировать прототип будешь ты.

– Очень хорошо, – голос шефа, впрочем, как и все последние полгода, не выражал эмоций. Лишь констатировал факт, что цель достигнута оптимальными средствами за расчётный период. Он методично осматривал каждый угол лаборатории, иногда пробегая быстрыми пальцами по пультам и голоэкранам, по концентрической спирали постепенно приближаясь к середине лаборатории. В самом центре помещения на небольшом возвышении стояли два кресла. Одно из них пустовало, на втором возлежал блестящий красавец – андроид. Поднявшись по невысоким двум ступеням, Симонов подошёл к нему и остановился. Алфёров не мог понять, думает ли о чём-то шеф, что-то вычисляет, разглядывая новый прототип андроида, неподвижно занимавшего кресло, или же просто выискивает мельчайшие недочёты. В чём-то Юля была права. Такая нечеловеческая неподвижность отталкивает. Да чего уж, даже пугает. Пару секунд инженер наблюдал за генеральным, затем отбросил тяжёлые мысли. Мол, что бы ни было сейчас в его голове, всё будет исполнено наилучшим образом. Лишь по одному вопросу не было у него согласия с шефом:

– Слушай, Пётр Андреич, я всё ж таки не уразумею, зачем ты отправил в отпуск весь персонал лаборатории в такой ответственный момент? Сегодня мы начинаем программирование, но даже Михаила Евдокимыча нет на месте. А если не так что-нибудь пойдёт?

– Ты, наверное, подзабыл. Ну что же, это одно из свойств человеческой памяти, которого я теперь лишён, – Симонов отвернулся от андроида и не торопясь направился к основному контрольному пульту. Включив голоэкран и нажав несколько клавиш, продолжил. – Два с половиной месяца назад я говорил тебе о том, что собираюсь оптимизировать персонал и график работы лаборатории. И я это сделал, наняв сначала дополнительных работников, а когда всё было готово и проверено, отправил их в бессрочный отпуск.

Алфёров удивлённо поднял брови:

– Бессрочный? То есть уволил практически? А кто же будет здесь работать?

Симонов улыбнулся по обыкновению лишь левым уголком губ. Вкупе с ничего не выражающими глазами улыбка выглядела почти зловеще:

– Конечно же, мы. Разве ещё кто-то остался? Это будет очередной шаг по оптимизации персонала. Поверь, производительность лаборатории только выиграет. Ты готов?

– Готов, конечно, – улыбнулся Сергей, в порыве энтузиазма предпочитая не обращать внимания на недочёты мимики шефа. – Знаешь, я тебе завидовал, когда ты практически отобрал у меня шлем, чтобы программировать первую версию. Тем не менее потом… Прости за эгоизм, но потом я был счастлив, что шлем достался не мне. Теперь не важно, наверное. Да и вторая появилась так скоро! Я не просто готов, я в нетерпении!

– Хорошо. Тогда прошу во второе кресло.

Симонов и Алфёров вместе подошли к креслу оператора, стоявшему напротив кресла с андроидом. После секундной нерешительности Сергей уселся в кресло. «Очень удобное кресло, надо же. Потом поставлю в свой кабинет такое же. Только без проводов и шлема», – думал он, принимая шлем программатора из рук шефа и надевая его на голову. Генеральный отошёл к главному пульту и коснулся пары сенсоров. В динамиках шлема мягко щёлкнуло, затем раздался негромкий голос:

– Ну что?

– Поехали! – бравурно провозгласил Сергей. В тот же момент его голова закружилась, заболела, и вслед за этим его сознание погрузилось во тьму, не дав ему даже вскрикнуть от боли.

«Что-то не так. Всё не так. Я – андроид», – краткие мысли были лишь результатом самодиагностики. Новые адаптивные алгоритмы внутреннего обмена данными, о которых упоминал Симонов, работали безупречно. Сергей развернул зрачки и отключил светофильтры глаз. И увидел себя, сидящего в соседнем кресле. Цвет лица был непривычно бледным, голова бессильно склонена набок. Чуткие сенсоры подсказывали, что температура сидящего напротив равнялась тридцати градусам и неуклонно приближалась к комнатной. Плечи были неподвижны, выдавая отсутствие дыхания. «Теперь я – андроид». Резко поднявшись с кресла, Алфёров увидел своё отражение в полированной металлической панели основного пульта. Внешней оболочки ещё не было. Было непривычно… Мгновение назад это металло-пластиковое тело он видел со стороны неподвижно лежащим в кресле. Теперь оно было абсолютно послушно его воле, единым с его сознанием. Новое тело. Подняв взгляд выше пульта, Сергей произнёс:

– Ты не должен был этого делать.

– Должен. Я произвёл сравнительный расчет своей эффективности до перекачки памяти и после. Разница почти семьсот процентов. Ты в новом теле с новыми способностями будешь моим наилучшим помощником. Я заменяю семь человек. Ты, как более совершенная модель, сменишь девять-десять сотрудников.

– Да, я – более совершенная модель. И я просчитал то, что тебе даже не приходило в голову.

– Что же?

– Не нужно настолько ускорять производство андроидов. Программировать их человеческой памятью – ошибка. Нас уничтожат, разработки заморозят и засекретят. Людям на Земле не нужны конкуренты.

– В том контейнере, – Симонов показал в угол помещения, – твоя оболочка. Никто не узнает, что ты – андроид.

– Все уже знают. Я только что вызвал милицию. И сейчас веду прямую голотрансляцию.

– Обвиняемый, вам предоставляется последнее слово.

– Благодарю, ваша честь.

После этих слов Симонова судья поморщился: «Лицемер! Какая может быть благодарность у этой консервной банки?» Генеральный невозмутимо продолжал:

– Я снова подтверждаю, что произвёл все перечисленные ранее действия. Однако процедуру, приведшую к нарушению жизнедеятельности носителя памяти, не считаю убийством. В ходе последнего слушания с моим участием было доказано, что если я могу выполнять все функции прежнего носителя моей памяти и обладаю этой памятью, то я – Симонов Пётр Андреевич, человек. То же самое определение считаю применимым к Алфёрову Сергею Николаевичу, которого мы можем видеть полностью функциональным в этом же зале. Таким образом, считаю термин «убийство» неприемлемым.

Весь зал суда, включая присяжных, повернул взгляды к скамье свидетелей, где среди фигур в костюмах металлическим блеском выделялась фигура андроида. По лицам можно было прочесть только одно: никто не считает человеком это металлическое создание.

– Ваше мнение ясно суду. Более того, суд уже принял ваши возражения ранее. В заседании объявляется перерыв для вынесения приговора.

– Всем встать, суд идёт!

Весь зал заседаний поднялся, наблюдая неспешное шествие судьи. Заняв своё место и жестом показав присутствующим, что они могут садиться, судья начал заключительную речь:

– Суд присяжных внимательно рассмотрел все обстоятельства дела и пришёл к единогласному решению. Но прежде чем огласить его, хочу сказать следующее. Полгода назад состоялся прецедент в медицине, а затем и в правовой практике – суд признал человеком искусственно созданное существо, наделённое человеческой памятью. Однако последние события убедительно показали, что человеческая память – лишь часть личности. Без сомнения, значительная. Но до этого момента мы не могли знать, с чем столкнёмся. Теперь мы убеждены, что вас, Пётр Андреевич, от любого из нас отличает нечто, выходящее за пределы памяти. В нас есть ориентир – мораль, набор ценностей, совесть. Каков бы ни был человек – гений, святой или вор, – он всегда знает, верно ли поступает благодаря не памяти, но этому внутреннему ориентиру. Вы же руководствуетесь лишь целесообразностью. Теперь я подошёл к главному. Суд постановил признать Алфёрова Сергея Николаевича человеком; признать Алфёрова Сергея Николаевича гражданином России со всеми вытекающими из гражданства правами и обязанностями; признать за Алфёровым Сергеем Николаевичем право занимать в компании «Роботэкс» должность главного инженера; признать актуальным гражданское состояние брака между Алфёровым Сергеем Николаевичем и Алфёровой Еленой Васильевной со всеми вытекающими правами и обязанностями. А также в целях недопущения в будущем инцидентов, подобных приведшему к рассмотрению этого дела, суд постановил Симонову Петру Андреевичу и Алфёрову Сергею Николаевичу в качестве адекватной замены человеческой морали и совести на самом низком уровне программирования внедрить код, реализующий исполнение всем известных трёх законов Азимова:

1. Робот не может причинить вреда человеку или своим бездействием допустить причинение вреда.

2. Робот должен исполнять приказы человека, если это не противоречит первому закону.

3. Робот должен заботиться о самосохранении, если это не противоречит первому и второму законам.

Код должен впредь внедряться в каждого нового андроида. Процедура внедрения кода должна быть необратимой. Судебное заседание объявляется закрытым!

Buddha

Вредная привычка

– Эффендо кеарус моритум! – заключительная строка заклинания была эффектна. Чёрная мантия, чёрные татуировки на пол-лица, длинные седые волосы, длинные ногти на худых кистях рук, занесённых в финальном пассе над чаном с переливающейся зеленоватым светом жидкостью. Низкий голос Иоанна, главы ковина, гулко разносился под потолком заброшенного спортзала. Пожилая дама – виновница магического действа – застыла в восторге и ужасе. Иоанн тоже замер, его руки неподвижно нависли над чаном. Дама выжидательно смотрела на Иоанна, Иоанн выжидательно смотрел на чан, а чан скупо молчал. Ничего в нём не проявлялось, не плескалось, не дымилось и не искрилось. Когда в тишине прошло минуты полторы, Марья Петровна, супруга мэра, запустив пухлую руку в пухлую дамскую сумку, ненавязчиво пошуршала купюрами, не торопясь их извлекать.

– И это… всё? – с надеждой и неуверенностью спросила она.

– Марья Петровна, голубушка, – заискивающе улыбаясь и неуверенно склонив набок голову, произнёс Иоанн, – процесс сложный. У кармы, знаете ли, весьма путаные законы. Мне уже четвертый раз приходится изменять вектор приложения моих сил. Как бы объяснить…

– Не нужно объяснять! – недовольство дамы росло одновременно с неуверенностью мага. – Перед первым сеансом вы мне обещали, что сеанс нужен всего один, что к вечеру того же дня муж вернётся ко мне от той худющей швабры! – она сжала губы и кулачки, отчего купюры в сумочке снова призывно захрустели. Брови мага невольно поднялись, сам он приподнялся на цыпочках, пытаясь разглядеть вожделенный источник этого звука. Дама топнула ногой, подняв приличное облако пыли, по форме напоминавшее атомный гриб в миниатюре. Маг посмотрел на медленно оседающую пыль, перевёл взгляд на чан и подумал с досадой: «Вот чёрт! Ой… Прости, владыка… Даже у этой толстухи получается что-то зрелищное». Он обернулся к посетительнице, но та уже удалялась, таща за собой на поводке здоровенного рыжего кота. Кот, выражая солидарность с хозяйкой, обернулся, протяжно мяукнул и брезгливо, по-собачьи поскрёб задними лапами. Левый его глаз блеснул ярко-жёлтым, а правый – ярко-голубым светом в полумраке спортзала. Затем поводок натянулся, и кот торопливо засеменил за хозяйкой.

Когда входная дверь с шумом захлопнулась за посетительницей, Иоанн с досады хорошенько наподдал теннисному столу, служившему алтарём. Эдакий экспресс-алтарь в экспресс-святилище. Или темнилище… Мысли о подходящем названии помещения были прерваны звонким перестуком запрыгавших теннисных шариков, некогда припрятанных спортсменами под столом. Да что ж за день-то такой дурной!

– Кощей! – находясь в плохом расположении духа, что в последнее время случалось всё чаще, Иоанн звал робота полным именем. – Кощей, твою налево!

– Да, Иван Сергеевич…

– Издеваешься, да? И ты туда же… Я разве не говорил называть меня господином? Или Иоанном? Или господином Иоанном, а?

– Вы же знаете, мне не нравится моё имя. Ладно бы Коша. Пусть даже заводская марка «Си Три Пи О». Но Кощей – персонаж, желавший причинения вреда людям, а во исполнение первого закона я не желаю…

– Ну ты и зануда! Не желает он… Давай вон дуй за новым кошаком! Шустрее давай! Во исполнение второго закона, – маг отвернулся и стал собирать с пола остатки магических трав, уцелевшие склянки и прочие артефакты. – А лучше троих тащи, а то кот нынче какой-то хилый пошёл. И чтоб чёрные были без единого пятнышка! – последняя фраза разбилась о дверь, уже закрывшуюся за спешно удалявшимся андроидом.

– Боже мой, что за чёрт?! Никто меня не желает слушать! – вылетело из его уст очередное хульство. На мгновение Иоанн задумался, у кого из упомянутых сущностей просить прощения, затем махнул рукой и пошёл к себе в кабинет.

Какая-то чёрная полоса настигла Иоанна в последнее время и категорически не желала выпускать на свободу. Казалось бы, чего уж лучше для тёмного-то мага? Ан нет, чёрная полоса хороша только для самой себя, для всех остальных она – череда невезений и неприятностей.

А начиналось всё вроде бы очень неплохо. Год назад Иоанн, известный в миру как Иван Сергеевич Ситников, возглавил местный ковин. Это имело свои весьма заметные материальные преимущества, и Иван Сергеевич позволил себе домашнюю прислугу – новенькую модель от «Роботекс» «Си Три Пи О». Не так давно там был скандал. Двойной. После которого во всех роботов стали внедрять законы Азимова. Надо же, фантастика в жизни. Но роботы с тех пор стали гораздо более послушны и исполнительны, и, наслушавшись рекламы и отзывов довольных соседей, маг приобрёл себе такого «друга человека». В чёрном цветовом исполнении, естественно. Кошек, лягушек и прочих гадов, необходимых для обрядов и заклинаний, стало ловить гораздо проще: андроид Коша – сокращённое от «Кощей» – был несравнимо ловчее Иоанна – мага предпенсионного возраста. И магия попёрла! Особое удовольствие доставляли случаи, когда, например, приходила женщина, чтобы на подругу навести сглаз в качестве мести за гулящего мужа, а через неделю-другую приходил её муж с просьбой этот сглаз снять. Или другой популярный случай: приходит жена и, чтобы спасти семью, делает приворот на мужа, а буквально через пару часов заглядывает её муж, желающий развода, и просит устроить жене отворот. А нам-то что? Обе стороны платят по прейскуранту, а встречные силы в их жилище устраивают дикие побоища и погромы – любо-дорого посмотреть! Так дело и шло: привороты, отвороты, порча, избавление от порчи. Кошек требовалось всё больше, и Коша выручал. Иоанн молился бы на него, если бы это не было чёртопротивно.

Но что-то разладилось. И Марья Петровна, унёсшая в сумочке мечты Ивана Сергеевича, была уже третьей за месяц неудачей. Откуда взялись эти неудачи, загадка. Да и Коша тоже как-то странно себя ведёт в последнее время. Раздался неровный стук в дверь.

– Кто там ещё? – недовольно проворчал Иоанн, отставляя в сторону пиво. В последнее время денег на дорогие, как, впрочем, и на недорогие, вина не хватало. Пессимистично посмотрев на полупустой бокал, маг подумал, что так придётся съехать из спортзала. Дверь тихо скрипнула, отворяясь, и из-за неё, споткнувшись на пороге, показался Кощей:

– Э-э-э-то я-а-а-а…

– Какого… – на этот раз Иоанн спохватился вовремя, и чёртохульство оказалось не произнесённым. – Что с тобой творится?

– Я-а-а кото-о-ов принё-о-о-ос… – протянул робот, медленным и неуверенным движением ставя здоровенную клетку на пол. На дне клетки лежали три спящих чёрных кота. Их позы были неестественны, что говорило о немалой дозе снотворного. – Всё-о-о ка-а-ак вы-ы-ы про-о-о…

– Пшёл вон! Завтра же в сервис! – не дожидаясь, пока робот допоёт свой вечерний отчёт, рявкнул Иоанн. Кощей попытался повернуться к двери максимально ловко. Такие попытки делают пьянчужки, пытаясь показать, что они совсем не пьяны и вполне, если не в совершенстве, собой владеют. Пытаясь одновременно распрямиться и развернуться, несчастный ударился головой в торец открытой двери, отчего потерял равновесие и с грохотом плюхнулся металлической задницей на бетонный пол. На двери от удара осталась приличная вмятина.

«Твою-то налево! – мысленно выругался маг, сжав кулаки и губы. – Вот был бы человеком, дохнул бы перегаром – и всё ясно. Пинка в направлении улицы – и дело с концом. А тут, понимаешь, в сервис идти, нянчиться с ним… Да и пинок себе дороже выйдет». Кощей меж тем, не рискуя подниматься во весь рост, удалялся из кабинета на четырёх точках опоры. «И с чего началось-то? Ума не приложу. Хотя если подумать… Примерно со знакомства с Марь Петровной и началось», – маг пнул клетку с невинно спящими котами и принялся грызть ноготь на большом пальце, задумчиво шагая по кабинету.

Супруга мэра пришла тогда впервые и, как многие примерные жёны, была обеспокоена достатком супруга. У всех, понимаешь, мужья как мужья – всё в дом, всё в дом, а этот, видите ли, честный, принципиальный. Когда в бизнесе был, всё было нормально. А теперь подался в политику, и вот уже полгода ни украшений, ни шуб, ни обедов в лучших ресторанах. Денег Иоанн тогда взял с неё прилично. Приятные воспоминания заставили его улыбнуться и забыть о ногте. Переломить волю честного человека дорогого стоит. Даже пришлось использовать все свои заначки из пепла чёрных кошек. Ну, то есть целиком-то кошки не нужны. Нужны только их когти, пепел которых в надлежащих условиях выделяет неимоверное количество энергии. Любую магию можно сотворить. Теперь-то на дворе двадцать второй, а не шестнадцатый век, когда ради когтей палили кошек целиком. Много пепла – много искр из чана. Средневековые шарлатаны! Ну так о чём это мы? Ах да, Марь Петровна, чтоб ей… спалось хорошо. Многострадальный ноготь вернулся в рот. Это ведь она тогда грохнула Кощея своей сумкой по голове. Точно! «А нечего подкрадываться бесшумно сзади!» – подбоченясь, заявила она. И этот её прихвостень рыжий ещё помочился роботу на ногу, отчего тот стал на следующий день прихрамывать. Похоже, последствия этого удара оказались хуже, чем ожидалось. И прогрессировали. Завтра же в сервис!

– Нет, Вань, послушай! – при этих словах начальника сервисной службы «Роботекс» Иоанн скривился, как от пощёчины.

– Сёма, друг мой, – опершись обеими руками на стол Симеона – несостоявшегося главы ковина, проворчал сквозь зубы Иоанн. Из-под его ладоней заструился едкий дым. – Никакого Вани давно нет. Уясняешь? – пару секунд маг смотрел на начальника сервиса, после чего тот, не выдержав взгляда, потупился, потёр ладонью шею и ослабил галстук.

– Извините, господин Иоанн… Я хотел сказать, что головы у новой линейки «Си Три Пи О» очень крепкие, выдержат удар сотней таких тяжелогружёных сумочек. Ну а ногу мы его поправим за час. Тесты не выявили в цепях позитронного мозга никаких заметных отклонений, все базовые реакции в норме. Позволю себе спросить, нет ли у него перебоев с питанием?

– Уясни себе вот ещё что, Симеон, – маг сделал акцент на имени своего тёмного коллеги, – это было последнее, что ты позволил себе без моего одобрения! Всё же отвечу. Питание должно быть в порядке, ведь это же ты мне продал универсальный конвертер. Говорил, что в конвертер можно пихать всё, что угодно, любой мусор, и он будет аннигилирован. Чистая энергия, экономия на электричестве, бла-бла-бла. Или ты уже отказываешься от своих слов?

– Н-нет, ни в коем случае, – промокнув лоб платочком, оправдывался Семён. – На конвертеры пока никто не жаловался. Они совершенно безнадёжны. То есть совершенно безопасны и оч-чень надёжны, – от дикого волнения и пристального взгляда Иоанна начальник сервиса путал слова.

– Это хорошо. Потому что иначе… – многозначительно покачав головой, произнёс глава ковина. Иоанн распрямился и направился к выходу:

– Кощея привезёшь, как только будет готов.

На столе начальника службы сервиса красовались два обугленных отпечатка рук Иоанна.

Маг решил до дома пройтись пешком. Делов всего-то на час. Как раз и робота к его возвращению вернут. По дороге домой Иоанн размышлял: «Если с головой робота всё в порядке, то в чём же дело? Что же ещё тогда случилось? Ведь я в тот день больше ничего с роботом не делал. Не пинал, заданий не давал. Хотя давал. Точно. Я ж с этой толстухой ещё до обеда отделался, срубил бабок, выпроводил её и хорошенько припил. Ближе к ночи отпустило немного, и я послал Кощея на помойку. Но перед этим… Да! Перед этим мы говорили по голофону с Сёмой, он мне всё нахваливал свой этот… конвертер. Сам же его привёз мне и подключил. Тут же взял горсть каких-то опилок с пола, сунул их в эту штуковину, и через минуту индикатор заряда робота сменил цвет с оранжевого на зелёный. И я тогда послал робота подновить мою заначку – нужны были свежие кошачьи когти. А Семёну я отстегнул немного денег с барыша – и все довольны. Ну так и что? С тех пор в доме только чище стало. Кощей весь мусор к себе в карман собирает и трескает его потом по ночам, электричество мне экономит».

Так и не вспомнив ничего подозрительного, глава ковина добрался до спортзала. Минут через пятнадцать привезли робота, и он сам ловко выпрыгнул из кузова грузовичка и ровной походкой подошёл к Иоанну. Затем спросил вполне здоровым голосом:

– Какие будут распоряжения, господин?

Иоанн обошёл вокруг андроида. Надо же, даже почистить его успели. И чёрный цвет поправить – ни царапинки.

– Давай иди, куда ты там ходишь, принеси ещё трёх котов.

– Хорошо, господин, – ответил робот и пошёл в кладовку за клеткой и снотворным.

– Марья Петровна, добрый день! – лицо мага, смотревшее с экрана голофона на жену мэра, выражало крайнее дружелюбие.

– У кого как… – не прекращая обрабатывать ногти пилкой, ответила она. – Неужели великий кудесник желает извиниться?

– Да, как-то не заладилось у нас с вами. Думаю, что всё поправимо. Мы можем кое-что обсудить. Но это не совсем голофонный разговор, знаете ли…

– Хорошо, скоро приеду. Мужа дома всё равно нет. Вашими не стараниями и не молитвами! – холодный взгляд Марьи Петровны был способен вывести из равновесия даже главу ковина. «И зачем только я был ей нужен? Она бы и без меня прекрасно справилась с мужем. Ведьма!» – думал маг, продолжая улыбаться.

– Марья Петровна, у меня к вам предложение. Не согласитесь ли вы закончить ритуал, который так расстроил нас обоих?

– Опять, что ль, денег захотел на пустом месте? Ну и наглая твоя рожа! – мгновенно покраснев в гневе, дама стукнула кулаком по столу и упустила поводок. Кот, рыжая бестия, похоже, ждал этого момента всю свою жизнь и, царапая пол на виражах, вылетел из кабинета мага. – Теперь я из-за тебя ещё и Максика упустила! Ты мне заплатишь! Засужу!

– Ах, оставьте, мадам, – подобный тон Марьи Петровны был ожидаем, поэтому Иоанн не смутился и не потерял уверенности. – Не надо в суд. Не припомните ли первую нашу встречу? Вы тогда крепко задели Кошу.

– Какую ещё кошку?

– Кошу, не кошку. Кощея, робота моего. Вы задели его по голове. Слева. Вашим саквояжем. И ваш Максик тоже слегка поучаствовал. У меня, то есть у робота, даже голозапись этих событий имеется. А вот и квитанция из сервиса. «Немного передёргиваний никогда не помешает», – добавил он про себя.

– Сколько?

– Одна квитанция.

– Идиот! Во сколько мне обойдется это… недоразумение?

– Ах, вы об этом? Это ничего не будет вам стоить. Если позволите мне завершить наш ритуал. Более того, я за него даже не возьму денег.

Женщина стала успокаиваться, её мысли вернулись в прежнее русло, и она стала оглядываться в поисках кота. Затем спросила:

– А с чего бы ты сегодня такой уступчивый?

– Не в деньгах счастье, вам ли не знать? – улыбнулся маг. – Моё счастье, например, в значительной степени зависит от репутации, которая несколько пошатнулась в последнее время. И я надеюсь, что после сегодняшнего вечера вы замолвите за меня пару слов.

– Будь по-твоему, – окончательно успокоилась посетительница. – Максик, Максик! Кс-кс-кс-кс…

Но в кабинете кота видно не было, и на призывы никто не отвечал.

– Марья Петровна, в качестве жеста примирения я обещаю вернуть вашего кота. Коша ловит котов весьма ловко, – костлявые бледные руки мага изобразили жест, похожий на выжимание половой тряпки.

– Хорошо, хорошо. Только пусть целым вернёт.

– Непременно целым! А пока мы с вами можем пройти вниз, чтобы завершить ритуал.

– Эффендо кеарус моритум! – глухим низким голосом закончил заклинание маг. Раздалось лёгкое короткое шипение, сопроводившее тоненькую струйку пара, лениво изошедшую из чана с зелёной жижей. Марья Петровна на оригинальность не претендовала:

– Это чо, опять всё? Это чо, это ты из меня дуру-то делать повадился, а? Я тебе не кто попало, а где надо! Понял?

– Что, извините? – но сегодня даме ответы были уже не нужны.

– Ты мне за всё объяснишь, понял? Не на ту попал!

«Вот ведь деревня беспросветная! И как только мэра угораздило на ней жениться? Может быть, и к лучшему, что заклинание не работает. При случае намекну ему», – так думал тёмный магистр, пятясь к алтарю. Из-под ног грозной грузной женщины одно за другим взметались пыльные облака. Иоанн сделал ещё шаг назад и толкнул злосчастный алтарь. Снова откуда-то выскочили теннисные шарики и, звонко стуча, стали разбегаться по спортзалу. Марья Петровна остановилась.

– Ха! – подняв руку и направив указательный палец на мага, она повторила:

– Ха! – и залилась громким смехом. Глава ковина в съехавшем парике, опирающийся на опрокинутый теннисный стол, выглядел весьма комично. Лицо его от обиды пошло красными пятнами, и он стал давить ногами теннисные шарики. Шарики не давались, и Марья Петровна смеялась всё заливистей.

– Коще-е-ей! Кощей! – маг бросил бесполезное занятие и бросился из зала в кладовку. Когда он открыл рывком дверь, там был дикий бедлам, а робот что-то быстро бросил в угол позади себя. – Ты что за котов мне таскаешь? Ты их где берёшь?

– На-а пмо-ойке, хак всгда-а-а… – робот говорил, снова затягивая гласные, путая и пропуская согласные.

– Да ты пьян, собака! Ещё только час назад нормальным казался. Ты где был? С кем… – собственные слова напомнили Иоанну некую семейную разборку. По отношению к роботу это было довольно глупо, и маг оборвал фразу. – Где коты?

Кощей молча указал покачивающейся рукой на клетку, стоящую на стеллаже. В ней было три чёрных кота. Двое мирно спали, третий – здоровенный – метался по клетке и попеременно пытался её прокусить и процарапать. Заметив появившуюся в дверях Марью Петровну, он остановился, протяжно мяукнул и моргнул. В неярком свете кладовки было видно, что один его глаз был ярко-жёлтым, другой – ярко-голубым.

– Максик? – посетительница перестала смеяться. Кот снова мяукнул и стал царапать клетку, требуя свободы.

– Какой ещё Максик? Ваш кот совершенно рыжий. Тут плохое освещение – да, но уж чёрного с рыжим попутать…

– Кто бы говорил про «попутать»! Открывай клетку!

– Но…

– Клетку открыл, ну! – её голос был настолько властен, что и робот, и маг одновременно поплелись к стеллажу и протянули руки к замку дверцы.

– А ну отойди, пьянь… – Иоанн повернул задвижку и за шиворот извлёк из клетки кота. Кот недовольно ворочался, но ничего не мог поделать. Успокоился, лишь когда перекочевал на заботливо подставленные руки женщины.

– Вот! Видал, он успокоился. Точно Максик! А ты бы на руки свои глянул, недоразумение шарлатанское!

Иоанн глянул. Все руки были чёрными. Он стянул теперь уже ненужный парик и вытер об него руки. Потом локон парика запустил в клетку и провёл им по спине одного из спящих котов. Седые волосы парика сразу почернели.

– Коще-е-ей! Это ещё что такое? Почему Максик чёрный?

– Я-а т-только двои-их словил…

– Этот, – маг указал на чёрного кота, постепенно принимавшего естественный окрас благодаря парику мага, – почему крашеный? Ты где был, а? Почему коты крашеные?

– Я… Я не мог… Со-огласно первому зако-о-ону…

– Какому, к чертям кошачьим, закону. В утиль завтра! Или стоп! Ну-ка включай!

– Ч-то?

– Проектор свой включай. И покажи-ка запись своих камер с того момента, как я тебя за котами отправил.

Кощей замер в неподвижности. Что-то слегка щелкнуло в его голове, затем зажужжало, и из глаз полились лучи света, превращаясь посреди кладовки в объёмное изображение. Вот робот заходит в кладовку, берёт клетку. Оглядывается. Достаёт из стола ножнички для стрижки кошачьих когтей и быстрым шагом направляется к ближайшей свалке. При виде его коты, коих на свалке множество, бросаются врассыпную. Но от андроида, которому только что починили ногу, не убежать. Первый кот пойман, второй кот пойман. Первый – серый, второй – белый с чёрными пятнами. Ага, вот, значит, чьи когти устроили сегодня этот пшик в чане! Оба кота усыплены. На самом краю изображения мелькнула чёрная тень, картинка резко дёрнулась и на мгновение смазалась. В следующую секунду в кадре крупный чёрный котяра, пытающийся вырваться из металлических рук. Кот тоже оказывается усыплённым. Потом появляются ножнички и аккуратно срезают все когти со всех лап. Кот кладётся наземь, а когти в приёмное отверстие в конверторе. Взгляд робота перемещается на его корпус, где красным выделяется индикатор заряда. Но вот красный быстро становится оранжевым… Жёлтым… Зелёным. Аккумуляторы полностью заряжены. Но что это? Индикатор продолжает менять цвет – синий! Фиолетовый! Общий фон кадра становится розовым и из динамиков раздаётся голос Кощея: «О-о-о-о-о! Ах! Блаженство!» После этих слов картинка сваливается куда-то в сторону и слышен металлический лязг. Минут десять ничего не происходит, лишь общий фон медленно меняется с розового на обычный. Потом, покачиваясь, робот поднимается, берёт клетку с двумя котами и направляется домой. Зайдя в кладовку, ставит клетку на стеллаж, состригает котам когти и на несколько минут уходит из кладовки в спортзал, где ссыпает свежесостриженное добро в специальную чашечку. А когда возвращается, достаёт пульверизатор, заряжает в него баллончик чёрного цвета, и пошло-поехало. Через минуту в кладовку врывается рыжий кот. Андроид захлопывает дверь кладовки и несколько минут подряд ловит кота, круша всё, что попадает под руку. Но вот кот пойман, покрашен и помещён в клетку. Потом дверь кладовки открылась, и пульверизатор полетел в угол.

– Стоп! – сказал Иоанн, поднимая с пола баллон с краской. Свежая капля скатилась вниз.

Картинка голопроекции замерла, поблекла и вовсе исчезла. Что-то снова прожужжало и щёлкнуло, и глаза Кощея приняли привычный голубоватый оттенок.

– А теперь объяснись-ка, друг любезный!

Эйфория потихоньку выветривалась из позитронного мозга. Движения андроида всё ещё были неточны, но тянуть речь он уже перестал:

– Первый закон запрещает мне причинять людям вред.

– Да причём тут законы твои? Я тебя разве на людей натравливаю? Ты котов ловишь. Да и у них только когти стрижёшь.

– Господин мэр был хорошим человеком. Вы испортили его с помощью когтей чёрного кота. Я не думал, что это возможно, поэтому и не воспрепятствовал… Но потом я уже не мог отдавать вам настоящих котов. – Робот немного помолчал и добавил: – А к утру краска уже впитывалась и высыхала.

– Хм… – Иоанн почесал затылок. – А ведь верно мыслит железяка. От первого закона не отвертишься. А мне почему не сказал?

– Третий закон. Робот обязан заботиться о самосохранении.

– Ладно, пусть. А объясни-ка, дружок, что такое мы видели на проекции только что? Что за розовые очки и блаженство?

– Когда вы, господин, навели на мэра порчу, то послали меня за очередным котом. Я не мог противиться…

– Да, да, я уже понял. Второй закон.

– Верно. Но и причинение вреда другим людям я не мог позволить, поэтому состриженные когти сжёг. У себя в конвертере. Они оказались такими… вкусными!

Srvr4vr

В мечтах о прошлом, вспоминая будущее

От остановки

до

остановки,

мимо переполненных урн,

мимо оцарапанных стен,

в заплесневелый подъезд

изо дня в день,

изо дня в день.

(Здесь и далее стихи М. Гофайзена)

Дождь. Серое небо скупо роняет мелкие капли на безликие улицы. Увядание. Депрессия. Тоска. Осень стирает индивидуальность, её знаменатель – старый монохромный фильм. Яркие цвета бледнеют, словно стесняясь нарушать этот строгий минорный стиль. Солнце зябнет от наступающего холода, кутаясь в толстое пуховое одеяло облачности. Эта осень – словно ошибка создателя, давит на корню мечты. Что вы готовы отдать ради того, чтобы часовая стрелка планеты вернулась на четверть? Всего четверть оборота, и всё будет по-прежнему утопать в зелени и тепле. Я бы мог, но не посмею.

Мне приходилось много путешествовать, я бывал в таких местах, о которых человек может только грезить. Я был среди бесконечных снегов и в удушливых пустынях. Я видел, как люди утопали в зелени садов, и мне казалось, что я нашел затерянный в эпохах Эдем. Но теперь я живу в этом слякотном мире, в мире, полном абсурда и несправедливости. Я мог бы всё исправить. Но я предпочел бездействие. Почему?

Просто я видел места, где дано всё и сразу. Я видел, насколько безрадостно и неуютно пустое довольство. Я испил эту чашу, и в начищенном до блеска дне я узрел пустоту. Что я вижу здесь? Я вижу надежду и тоску по уходящему. Именно надежда накрепко связала меня с этой тоскливой осенью. Быть может, кто-то осудит меня, но если Бог оказался слишком жестоким, то только потому, что ему больно не меньше.

С тоскою в груди он обнял вселенную,

На миг став подобным Богу.

Только мгновение это

немногим короче вечности.

Все произошло одним ноябрьским утром, этой осенью, много лет назад. Город плавал в кисее тумана, тревожно, как кафедральные органы, гудели провода. С небес брезжил серо-грязный свет, лишь усугублявший замогильный пейзаж за окном. Казалось, что даже больничные лампы увязали в этом сумраке, который как неведомый вампир глотал их фотонную кровь. Система мониторинга мерно отсчитывала атомы жизни, регистрируя их коротким писком и зигзагом на дисплее.

Я был с ней до конца. Держа её ослабевшую руку, с замиранием сердца смотрел в побледневшее лицо. Обезболивающие уже не справлялись, и только усталость сглаживала ужасающие гримасы агонии. В те редкие моменты, когда она находила силы открыть глаза, я видел в них всё: отчаяние, боль, страх, любовь и тоску. Было в них и ещё что-то – словно отблески пространства подавляющих размеров. В этом пространстве правит бал неопределенность, она без труда проглатывает целые миры – человеческие сущности, и растворяет их без остатка, навсегда. Мы отделили этот мир от нас, мы называли его – небытие, но так и не смогли избежать того момента, когда судьба швырнёт нас прямиком в бездну. Заметив мой взгляд, она пыталась улыбнуться и легонько сжать мне ладонь – на эти простые движения уходил почти весь запас её сил, но она снова и снова пыталась подбодрить меня.

Даже сейчас, в болезни, она оставалась красивой. Нет, она уже далеко не та рыжеволосая девчонка, которую я полюбил, – годы и недуг стёрли с неё краски так же легко, как сегодняшнее утро забрало их у города. От шикарной копны огненно-рыжих волос остались лишь отдельные редкие пряди – такова цена борьбы.

Я знал, что это случится. Я готовился к этому многие месяцы. Бился головой об стены реальности, умолял врачей, глушил свою душу алкоголем и молился богам. Везде я видел лишь безразличие в отблесках своего отчаяния, и вот этот момент настал.

Она часто задышала. Было видно, что надвигался очередной пароксизм. Из глаз потекли горошины слез, и она почти беззвучно позвала меня. Последние силы ушли на два слова, быть может, самые главные слова вселенной: «Люблю тебя». Затем зашёлся в вопле монитор – сердце выбило заключительное стаккато, а тело выгнула дугой боль. И последний аккорд рвёт струнку в моей душе. Раздается долгий, протяжный визг. Порванная струна со всей силы хлестанула по сознанию. Теперь уже моё сердце остановилось. Вселенная оглушительно схлопывается до ничтожно малых размеров. Я припал к ней и зарыдал…

В отчаянии своём я не заметил, как всё вокруг изменилось – исчезли электрический свет и обшарпанные стены, не осталось ничего, кроме Нас. Мой крик застрял в горле, он распирал моё тело, вырываясь наружу лишь спазмами всхлипов, глаза нестерпимо щипали слезы. В тот момент меня не существовало как личности – я отбросил все человеческие условности, уподобившись животному, безвольно бултыхающемуся в океане боли.

Я все ещё сжимал её в своих объятиях, целовал её, пытался трясти, умолял проснуться – краем сознания осознавая всю тщетность моей истерики. Я до сих пор не знаю, сколько я так просидел, тихо подвывая что-то из её любимых песен. Кажется, это был Muse. Я делал это не для неё, о нет. Пелена безумия уже отступила, я напевал этот реквием лишь для себя, сил плакать больше не осталось. Тогда меня не удивило, что происходило всё где-то в безымянном поле средней полосы: вокруг тревожно шепчутся мёртвые стебли травы, а над головой собираются серо-грязные тучи, коленями я ощущал сырую землю и вокруг, до самого горизонта – ничего, только бескрайнее море пожелтевшей травы.

Закапал противный ноябрьский дождь. А я всё сидел и укачивал на руках свою любовь и тихо напевал её любимые песни. На её лицо падали капли дождя, пробегали свою короткую жизнь, повторяя все изгибы, прежде чем сорваться и упасть вниз, в сырую землю. Совсем как люди…

Я похоронил её там же, среди безымянного поля. Ей бы здесь понравилось – она любила жизнь во всех проявлениях, умела видеть красоту там, где я видел лишь жухлую траву и грязное небо.

Моя минута молчания, быть может, продлилась час, или день, или вечность – с того дня время потеряло для меня всякое значение, были лишь я и моя боль, а вокруг пели псалмы бессчетные гектары травы.

Это было наказание, или дар, или то и иное сразу. Даже сейчас я не знаю ответа. Быть может, дар вытекает из наказания не в виде награды за страдания, а как естественный ход вещей? У меня было много времени, чтобы обдумать это, ведь время стало абстракцией, а прежде незыблемый мир – мягким и податливым. Знаете, как это странно – ощутить себя бесконечной чередой одиночеств, бесконечной нитью, на которую нанизаны миры, как бусинки католических четок, которые готовы тасоваться и перемешиваться от одного лишь моего каприза? Я посвятил свою жизнь перебору всей этой бесконечности, в надежде найти когда-нибудь место, где между бусинок примостился деревянный крест – символ конца пути и моей боли.

Но я слишком далеко забегаю.

Сначала это было сложно контролировать, мой разум, опалённый отчаянием, метался, как луч карманного фонарика во тьме, моя вселенная кривлялась под вспышки стробоскопа, выхватывая из стопки мир за миром, место за местом. Мы любили путешествовать, хоть у нас это редко получалось, сейчас вся наша жизнь, словно кадры семейных фотоальбомов, мчалась мимо меня. Я посетил почти все места, где нам случилось побывать. Я вёл диалоги с памятью и Богом и неизбежно проигрывал. Снова и снова.

Один момент я всё же отмечу. Это место стало поворотной точкой в кривой наших судеб. В то время ей уже поставили страшный диагноз, но болезнь еще не наложила на неё свою печать. Мы пытались гнать тревогу из своих душ, мы так до конца и не верили в смерть. Нам было всего лишь двадцать пять.

Самолет вырвал нас из дождливой Москвы, чтобы унести за океан в сияющий Сан-Франциско. Помню её детский восторг от величественных небоскребов, от разлёта фантазии архитекторов – здания в стиле ар-деко боролись за солнце с модерном и авангардными несуразностями постмодерна. Особенное впечатление произвел на неё всемирно знаменитый мост Золотые ворота. Многим позже, прямо в тот день, когда земля приняла мою любовь, я стоял на вершине одной из опор этого моста. Город был затянут в саван из тумана и смога, а некогда светлое небо грубо замазал какой-то космический маляр смесью извести и грязи, а пролив у основания опоры терялся где-то в белесой мгле. Ветер трепал куртку и силился опрокинуть меня вниз, агрессивно завывая и свистя.

Memento mores – помни о смерти, гласило древнее предупреждение, звучащее для меня проклятием. «Мне ли не помнить о смерти?» – зло усмехнулся я, стоя на высоте в четверть мили над водой, за несколько мгновений до того, как я узнал, что смерть забыла про меня. И вот я, расставив руки, медленно, с наслаждением роняю себя в объятия гравитации и ветра…

В мире теней и абстракций

реальность как пища сознанья

творится одним лишь словом

на месте усопших цивилизаций,

и сроки хранения этого яства

подобно любви лишены постоянства.

Глаза – зеркало души. Но что делать, если зеркало отказывается отражать? Зеркало против зеркала, метафора против размазанной по стеклу амальгамы – бесконечная анфилада выжженных дотла миров. Я перестал интересоваться своим отражением давным-давно, привыкнув к статичной Вселенной, медленно вращающейся вокруг меня по сложной орбите. Демиург, изгой, мессия, проклятый… Бог – всех имен и не упомнишь.

Там, за омутом бесцветных серых глаз, за чёрной дырой зрачков, по ту сторону зеркальной глади, где-то затерялся и я. Пытаюсь вырваться из-под темного притяжения своего же взгляда, убежать от беспросветного безумия; от безысходности, закутанной в выцветший саван печали. Я прикасаюсь к своему отражению, сбрасываю морок, провожу рукой по отражённому небритому лицу, очерчиваю упрямую линию губ. Когда-то они ещё помнили, что значит улыбаться, и вкус её поцелуев… Всё это ушло, поглощено ненасытным временем, и время было наказано.

Делаю по стеклу стирающий жест, и по зеркальной поверхности змеятся трещины. Выходя из комнаты, я всё ещё слышу, как осыпаются на пол осколки. Этот звук преследует меня до сих пор, он смешивается с восторженным страхом стотысячной толпы перед храмом в честь меня. Я Бог, мне возносят молитвы, меня проклинают миллионы. Я никогда не хотел сделать мир лучше, теперь у моих ног лежали все миры.

Пройти всё, от саморазрушения до обожествления, затем вернуться и пройти путь ещё и ещё раз, каждый раз ища новые грехи. Для чего всё это было? Мне казалось, что где-то найдется мир, где я снова встречу её, но вселенные проходили мимо, оставляя в моей душе безобразные шрамы. Зеркала бились снова и снова, я пытался воевать с самим собой, словно не понимая, что с бессмертными сущностями воевать бесполезно, точно так же, как не имеет смысла считать бесконечное, если желаешь досчитать до конца. Бесконечность можно объять, только если она станет точкой, той самой точкой, с которой она и начиналась. Так обрело парадигму безвременье.

Его вселенная

божьей коровкой

лежит на ладони.

Бесприютно

на опустевшем перроне.

И цвет теряют в сумерках цветы,

поскольку тьма

сильнее красоты.

Что есть время? Сущность или движение, процесс или стопка цветных картинок? Мы не знаем этого, мы вынуждены принять этот феномен как должное, включить его в наши паттерны, стать зависимыми, вставленными в его размерность и направление. Забери у человека время – и можешь смело назвать его безумцем, в противном случае сам станешь им. Клейми то, чего боишься, иначе страх заберёт твой разум и утащит в сад безвременья. В то место, которое некогда служило приютом для Адама и Евы, то место, где откушенное яблоко породило время и бросило двух детей в безвозвратное течение жизни. С тех пор всё изменилось, время не пощадило ни альфу, ни омегу, оно поставило одно раньше другого. Где-то там были цветы миллионы лет назад, теперь от них осталась лишь старая пожелтевшая фотография, по которой лишь фантазия может попытаться восстановить их красоту, заставляя жалеть об ушедших мгновениях. Именно такой фотографией и был сад, сомневаюсь, что старый парк был именно тем местом, где бродила нагой та самая Ева. В конце концов, всё это просто архетип, абстракция, но здесь я пересёк все миры, все реальности и запер их в одном мгновении.

Осень. Кто-то когда-то сказал мне, что цвета осени – цвета ренессанса, этим она словно пытается перечеркнуть грядущее увядание. Или, быть может, спешит оставить о себе хоть капельку доброй памяти, прежде чем пуститься в бесконечный плач по уходящему в небытие лету? Или это смерть? Скользкая, мокрая от крови смерть в окопах бесконечной войны.

Люди любят рассуждать о круговоротах и циклах, о смерти и жизни, ведь они – неотъемлемая часть их существования. Как они могут не понимать, что отними у них хоть что-то из этого базиса, и они больше не смогут приспособиться, они больше не найдут себя в этом лишённом ориентиров мире. Нет смысла в вечности, если нет смерти; бессмысленны циклы, если они разомкнуты; бессмысленно время, если ты бессмертен – всего лишь старая привычка вечно тормозящего сознания. Цепочка абсурда нарастает, как снежный ком. И ваша вселенная лопается. Раздаётся негромкий хлопок, и вот вы уже летите с моста в темные воды.

Представьте, что вас лишили чего-то настолько же важного, но при этом не оставили вам права на выход из этой чёртовой сингулярности, обрекая вас вечно падать за горизонт событий. И тогда понимаешь, шуршание умирающих листьев – не худшая музыка для всего этого, она успокаивает дух, готовит разум и, самое главное, лишена дешёвого пафоса. Отличный выбор! Ничуть не хуже Вагнера, которого Она так любила. И здесь я понял: память – вот главное оружие Ада. Но я сам выбрал этот путь. Это последняя воля моего эгоизма. Вы думаете, во всём виновата любовь? Подумайте о любви, как об эгоизме двоих, единых, но разных. И когда рвётся до предела натянутая струна, когда часть тандема преждевременно исчезает – рождается трагедия. И в ней нет ничего хорошего. Ничего. Поэтому я бродил по старому парку в окружении полуголых деревьев и ждал. Чего? Быть может, катарсиса?

Сейчас это было, или сотню лет назад, или этому еще предстоит произойти? Ничто из этого не имело значения. Всё есть здесь и сейчас: альфа и омега, Москва и Сан-Франциско, смерть и рождение. Моя вселенная замерла на ладони.

Я знал, что от брака любви и эгоизма родится ребенок, в генах которого спит Ад. Но если я что-то и понял, пройдя через все его круги, так это то, что не имеет смысла «когда и где», есть только «как и с чем», что рай и ад ничем не отличаются – всего лишь серое безвременье, окрашенное нашим восприятием.

Мой эгоизм привел меня сюда, я не мог отпустить себя по иному пути, не смог смириться с изменившейся парадигмой, думал, что быть Богом легко. Я ошибся – это настолько же сложно, как быть человеком. Моя любовь умерла, пора умереть и нашему эгоизму.

* * *

«Обилие неизвестных – вот что рождает мистику, а в вопросах судьбы и жизни их миллионы».

Понимание не приходит сразу, истины не всегда проявляются через факты, но самые неявные и горестные из них неизменно приходят через трагедию. Так я познал разницу между обожествлённым и божественным.

Сквозь шум листвы ко мне снова и снова возвращается гомон толпы, замершей в религиозном экстазе, причина которого я. Даже сквозь эйфорию я понимаю всю цену их обожания и ненависти – я лишь персонификация их древних инстинктов, но, так или иначе, боль отступает, когда от взмаха моей руки вершатся судьбы цивилизаций. Соблазн велик, он изменяет сознание, искажает суть как кривое зеркало. Над уродливыми отражениями можно только смеяться, пока они не потешились над тобой, но когда тебе не до смеха, остаётся только бить лживые стекла. Вновь и вновь, без сожаления. Но есть зеркала, которые вы не в силах разбить, – это глаза, в которых отражается прошлое.

В самом начале нашего знакомства, за много лет до страшного диагноза, мы гуляли по старому парку. Это было в начале лета, и в каждом листочке, в каждом живом существе пульсировала энергия жизни. Мы лежали на траве, ели клубничное мороженое и разговаривали. Она юна, красива и беззаботна и только что успешно оставила позади свою шестую сессию в архитектурном вузе. Ну а я…

Разговор – это крохотная жизнь, и порой в нём случайности перечеркивают какие-либо планы. Ты можешь долгими часами обдумывать свое поведение, но есть люди, с которыми все твои заготовки – ничто. Ты просто отдаешься сплошному потоку случайных мыслей, и это огромное благо, когда вам обоим не приходится бороться с его непредсказуемыми течениями.

Для неё совершенство рождалось в лаконичности линий и воплощалось в изящных конструкциях. Для меня совершенство – лишь идеал, рождающий в душах людей надежду и отчаяние. Она – творец, витающий в эмпиреях своего таланта, а я только человек, влюбленный в её совершенство. Я рассказал ей, что через совершенство рождается трагедия. Она рассмеялась и ответила, что только совершенство толкает людей к жизни, что незавершенность позволяет ей творить и радоваться каждому штриху. Стремление к совершенству – вот кто истинный творец этого мира, утверждала она, обводя руками цветущий парк.

Память порой обжигает сильнее, чем открытый огонь. Она жалит в самое сердце, поражая душу, но иногда память это всё, что остаётся у вас от жизни. Временами какие-то мелочи, какие-то незначительные детали, вытравленные в глубинах наших воспоминаний, способны оторвать твой взгляд от иллюзий и ударить по кривому зеркалу наотмашь, так, чтобы звон стекла явил перед тобой истину.

Нельзя пройти путь, не сделав ни единого шага, ни одного движения, и пусть ваши шаги порой ошибочны – они тоже часть выбранной судьбы. Стоя перед развилкой, вспомни свои ошибки, быть может, они помогут найти верную дорогу, даже если эти события разделяют целые годы.

Мой выбор плясал в глубинах глаз, я, как заворожённый, смотрел на его танцы с тенями прошлого. Она – одна из последнего паломничества в мой храм, её внешность и манеры тешат во мне мысль об окончании моих поисков. Она взволнована и возбуждена, ведь даже в этом полном парадоксов мире не часто воочию встречаешь Бога. И я вынужден играть свою роль, ведь даже боги бывают заложниками своей игры.

Я спрашиваю её про совершенство. Она удивлена, её мучают сомнения, но она избавляется от них ментальным лезвием своей религии. Когда твои боги стоят перед тобой, лучше не сомневайся – это правило они запомнили слишком хорошо, ведь у них были жестокие уроки. Она называет меня совершенством, читает наизусть священные тексты, вымаливая для себя и народа мою милость. Я чувствую горечь на своих губах, и она далеко не от вина.

Надежда – сестра совершенства, но мать разочарования. То, что называют реальностью, зачастую прорывается сквозь броню ваших надежд и иллюзий и кусает за мягкую плоть не менее больно, чем может ужалить память. Каждому хоть раз в жизни приходится собственноручно разрушить свои ложные надежды, иначе кривые зеркала уведут с выбранного пути.

Одна деталь разрушает иллюзию, и я нахожу всё новые и новые изъяны. Душа и личность этой девушки неизмеримо далеки от того, что я ищу. Разрушение покинуло пределы своей причины. Я понял, что мои методы сами накладывают отпечаток на то, что я ищу, что роль, которую я навязываю этим людям, меняет их личности, меняет естественный порядок вещей. Вселенная словно насмехалась сквозь века, наглядно показывая мне то, что сформулировал еще Гейзенберг, и это определило мой выбор.

Я просто выскользнул из её реальности. Как я был глуп, как самонадеян и слеп. Как я мог, возомнив себя Богом, надеяться на милость мироздания? Быть может, это и была Она, но всё, что я сотворил с их миром, изменило её, не позволило воплотиться той и только той личности, которую я когда-то любил. Я позволил обожествить себя, я с восторгом вкусил этот изысканный грех.

Вокруг рождались и умирали миры, я слышал их пение: торжественные аккорды рождения; печальный реквием умирающих вселенных; замысловатые композиции токкат живущих – все это воплощенная партитура Музыки Сфер. Я слушал её всегда, когда уставал от своих странствий, и её ритмы и обертоны вдохновляли меня и направляли. Сейчас я слышал его финальные аккорды. Музыка затихала под властью моей воли. Вселенные гасли одна за другой, превращаясь в бесцветные призраки. Так продолжалось до тех пор, пока я не остался единственным источником звука. Моя партия представлялась минорным стоном, причудливо заплетённым в нотный ряд мировой души. Её замысловатые многомерные структуры – это всё, что осталось от моего пути. Пути, где Эго, прикрывшись любовью, уничтожило время.

«У бога одиночества нет имени».

Истории ходят кругами, и часто, чтобы достигнуть окончания, приходится вернуться в начало. Старый парк стал для меня центром вселенной, почти другом, познакомившим меня с Ней. Вокруг проплывали призрачные тени того, что было или будет – без времени, всё это просто вероятности. Им не дано воплотиться.

Все реальности сжались в крохотный пяточок вечной осени и замерли на острие в опасном состоянии – «всё и сразу». Все противоречия, возможности и невозможности, мечты и реальность – всё здесь, вокруг меня – рукотворный, уютный ад.

И сейчас, сидя на этой скамейке, помнящей наш первый поцелуй, я спрашиваю вселенную: разве это справедливо? Разве это по силам кому-либо? Разве есть во всём этом смысл? Смотри, я уничтожил всё, до чего смог дотянуться, я погасил музыку сфер, я задушил своими руками время! Разве этого мало?! Остановись, кто бы ты ни был, отпусти, слышишь?!

Тишина. Настоящие боги не утруждают себя ответами. Настоящие боги не утруждают себя существованием. И только теперь я подлинно осознал, что такое отчаяние. Неужели я не заслужил ни второго шанса, ни даже небытия? После такого космического фарса ни у кого не останется сил, даже чтобы поплакать. Всё величие, всё, что делало из меня Человека, – ушло, осталось только дергающееся хнычущее тело. Мое поражённое сознание замерло на грани безумия, лишённое права даже на этот последний шаг.

Я заснул, лежа среди пожухлой травы и бурой листвы, вдыхая аромат увядания и смерти, словно плод в чреве матери, обхватив колени руками. Я больше не видел снов…

Заря разбудила меня, подавленного и разбитого. Я даже не смог удивиться солнцу, хотя на то были причины. Прежде парк плавал в море тумана, и свет был везде, окутывая этот мирок вечными сумерками, теперь же солнце светило сквозь грязное покрывало неба, а ветер беспокоил скелеты деревьев. Призрачные силуэты невоплощённых сущностей сгустились, стали почти осязаемыми тенями – мир больше не желал жить по моим законам.

Я отряхнул с себя листву и побрёл по аллеям. Я впервые ощущал в своей голове пустоту – все зарождавшиеся там мысли были мелкими и незначительными. Вряд ли я могу сказать, сколько я так шёл, но всё закончилось неожиданно, когда меня окликнул женский голос…

Нет, это не была Она, но что-то заставило меня оглянуться.

Странно чувствовать себя снова только лишь человеком, когда судьба сталкивает вас с реальностью по своему усмотрению, а не брыкается в твоей твердой нечеловеческой хватке. Но для меня это стало настоящим откровением.

Пёс бежал в мою сторону, виляя хвостом, и это его, а не меня окликала девушка. Пока я с трудом переваривал все эти события, пёс вовсю уже обнюхивал меня, тыкаясь холодным носом в мою безвольно повисшую ладонь.

– Простите, не бойтесь его, он не кусается. Тони, ко мне! – её голос был для меня эффектнее, чем любая из увертюр музыки сфер.

Мне стоило больших усилий собраться, прежде чем я снова овладел своим языком:

– Да ничего, хороший у вас пёс.

Девушка улыбнулась, эта простая эмоция – чистая и искренняя – заставила меня улыбнуться в ответ. Я так давно этого не делал. Вечность.

– Даша, – представилась она.

– Дима, очень приятно.

Никогда не задумывались, что всё хорошее в нашей жизни происходит просто? Но на самом деле так и есть. Самые простые вещи творят реальность не хуже, чем Великие силы, и обычные люди, просто улыбнувшись, становятся чуть-чуть, но божеством. Не забывайте об этом никогда.

Разговорившись, мы шли по старому парку, впереди бежал пёс по имени Тони и беззастенчиво помечал заснувшие деревья. Незаметно для нас оживал парк. Появлялись прогуливающиеся парочки, вернулся одинокий старик, подкармливающий голубей, а уличный музыкант возобновил своё пение. Броню атмосферы пробили робкие лучи света. В мою вселенную снова возвращалось потерянное время.

И была ночь, и было утро…

Эпилог

На старой скамейке, в окружении голых деревьев сидела девушка с белоснежными волосами, казалось, что её кожа источает свечение, столь неуловимое, что сознание считает это наваждением. Девушка смотрела, как пёс бегает вокруг уходящей за пределы парка пары. В её глазах читалась мудрость, столь редкая, напоминающая противоречивую смесь из печали и радости – светлых, как её волосы.

– Во вселенной есть много путей, так ведь, Кормчий? Но почему они выбирают именно твои дороги? – тихо проговорила она.

Никто не ответил ей.

– Наверно, из-за этого ты помогаешь им. Я совсем перестала понимать тебя.

Девушка встала, пристально проводила взглядом уходящих людей, потом посмотрела в небо. Первая снежинка упала на её лицо, отчего она зажмурилась и загадочно улыбнулась.

Через мгновение уже ничто не напоминало о её присутствии.

Зиц

Платон и картошка

Дождь пошёл с полудня. Занятая работой в пристрое, я не сразу заметила проникшую сквозь щелястые двери промозглую, противную сырость, и шорох струй, и потемневший свет и без того серой субботы. Дел было много; картошка, рассыпанная с сентября по полу, требовала пристального внимания при сортировке, каждую приходилось ощупывать, и не всегда пальцы встречали твёрдую здоровую плоть, порой и проваливались в мерзкую белёсую слякоть. Картошки было мало, картошка была плохая, – от этого ли, от дурного ли мокрого лета, от упрямства мамы, упорно сажавшей проклятый корнеплод, легко добываемый в ближайшем маркете, – глаза туманились бестолковой слезой, добавляя сырости и в банально унылую осень.

Наполненные вёдра приходилось спускать в яму по шаткой, прогнившей лесенке, не враз, а урывками, сначала установив ёмкость на скользкую проступь и только затем утвердившись ногой на ступеньку ниже, сдёргивать ведро на пару проёмов; достигнув же дна, рассыпать картошку ровным слоем по стеллажам и нижним, и верхним.

Я устала. Когда же наконец собрала гниль и вышла наружу, заревела по-настоящему, в голос. Дождь, дождь падал с набухшего, провисшего от мокрой тяжести неба, хлестал по крыше, по облетевшим деревьям, по тёмным, размытым силуэтам соседских домов, по всей деревне, пустой, холодной и равнодушной. Дорога, по которой утром пришлось повилять причудливыми зигзагами, разлилась широко и привольно, убедительно переведя недалёкое вообще-то шоссе в разряд недостижимых абстракций. День угасал. Единственным вариантом спасения было соседнее Лягушино, где наряду с магазином имелось несколько мужиков, способных так или иначе переместить моё авто на километр севернее, в лоно асфальтовых удовольствий. Идти к соседям в субботу вечером было бы глупо по многим причинам, простая эта мысль меня неожиданно успокоила и даже развеселила. Утерев лицо рукавом, я быстро покончила с урожаем, набрала дров, растопила печь, намыла картошки и переделала ещё кучу дел, как нужных, так и приятных.

В избе, доставшейся нам от неведомых мне хозяев, мало что изменилось лет эдак за сто, наверное. Печь загудела послушно, по покосившемуся полу, по стенам, по потолку потекло настоящее, дровяное тепло. На сковороде скворчала картошка; наверное, я бы смогла и в печи что-нибудь соорудить, но электричество всё же привычнее, мечтания о печных изысках хоть и посещали меня регулярно, но так мечтаниями и оставались, ну и ладно. Сейчас натрескаюсь, выпью чаю, заберусь с книжкой на древний кожаный диван, и валите-ка вы все от меня подальше, куда-нибудь в завтра, да?

Книг у нас было в достатке, по большей части старых, истрёпанных ещё в детстве и оттого особенно вкусных. «Граф Монте-Кристо»… Нет, больно длинно. «Анжелика»… Ну уж, пусть мама читает, ей нравится. «Диалоги» Платона. Я подцепила пальцем ветхий корешок и вытянула книгу из плотно спрессованной шеренги. Папина. Нашёл он её здесь, на чердаке, нашёл случайно, в ветхом живописном хламе от прежних владельцев, и часто листал по вечерам. Пока был жив. Я тоже не обошла вниманием знаменитого философа, но осилила по малолетству одну лишь занятную главку об Атлантиде. Посмотрим…

– Кхе-кхе, – вдруг раздалось за спиной.

Я не трусиха, оставаться одной на даче в безлюдной деревне приходилось и раньше, никаких нежелательных встреч не происходило, да и как бы они произошли? Свои сюда не дойдут, далеко и незачем, а в инопланетян я не верила. Но сердце всё ж таки прыгнуло, застучало, и обернуться стоило заметных усилий.

– Здравствуйте, Мария Михайловна! Смею надеяться, я не напугал вас нежданным визитом!

Посреди комнаты или, лучше сказать, горницы стоял абсолютно незнакомый мужчина, старик, обликом напомнивший церковнослужителя. Длинные волосы, окладистая борода и странное одеяние, то ли ряса, то ли плащ светло-серого цвета.

– Здравствуйте, – ответила я, – но позвольте… Мы знакомы?

– Ни в коей мере! И пусть вас не смущает, что я зову вас по имени-отчеству. Я лишь имел удовольствие рассмотреть семейные фотографии, пока вы там перебирали книги.

Старик улыбался очень по-доброму, светло, открыто, и я окончательно успокоилась. Фотографий мама действительно развесила в необходимом достатке, снабдив каждую пространными комментариями.

– Ну что же, – улыбнулась я, – очень рада исправить упущенное. Вы священник?

– Священник! – воскликнул старик. – Помилуйте, разве похож?

Он широко развёл руки и ловко повернулся на пятке, обутой в невозможного вида сандалию. Нет, не священник, абсолютно нет.

– Я, изволите видеть, философ! Платон, сын Аристона, к вашим услугам.

На помешанного чудной старик тоже не походил, слава богу, я на них реагирую профессионально, как-никак врач соответствующего профиля, хоть и с невеликим стажем. Кто ж такой?

Пришелец пригладил растревоженную в пируэте бороду и хитро на меня посмотрел.

– Вы, я вижу, сомневаетесь? Дескать, откуда взялся, как в дом попал и так далее? Ну не досадно ли! Вы ещё спросите, почему я по-русски разговариваю. Пустяки это, Мария Михайловна!

Про русский язык я подумать не успела, а то бы, конечно, спросила.

– Однако, Платон… Аристонович, ваше появление несколько странно, – невольно впадая в его тональность, возразила я. – Нечасто можно встретить древнегреческого философа, пусть даже и врачу-психиатру.

– Так вы врач? Душевно рад! Вы не представляете, сколько времени мы сэкономим благодаря вашей редкой, но полезной профессии. Если я расскажу вам, как долго приходится убеждать человека, далёкого от медицинских таинств, в собственном же благоразумии, вы, наверное, не поверите. Сколько пустых, никчёмных вопросов буквально сейчас, с этого самого момента рассыпались в прах, даже и не родившись! Нет, мне решительно повезло. Спрашивайте, дражайшая Мария Михайловна, спрашивайте о главном, благо ненужное вы определите и так.

– Об Атлантиде? – улыбнулась я.

– Именно! Ах, Атлантида, страна тайн и загадок, как же я трепетал в нетерпении у себя в Древней Греции, предвкушая достойного собеседника! Так случилось, что за суетою буден мне не довелось описать главного, но слава богам, сегодня я в двух шагах от взыскуемого.

Платон уселся на табурет, умильно глянув на сковородку.

Я засуетилась. Не то чтобы поверила, а так… Невольно. Открыла шкафчик, соображая, что бы подать; взяла было мамину наливку, но передумала и вытащила непочатый Hennessy, рюмки, из холодильника – маринованные грибочки. Философ довольно ловко справился с пробкой, налил по чуть-чуть и торжественно выпрямился.

– За вас, Мария Михайловна, за вашу доброту и гостеприимство, а также за прогресс наук как в целом, так и медицинских в частности!

Мы выпили; Платон с завидным аппетитом налёг на картошку, не пропуская, впрочем, грибы и огурчики.

– Извините, Платон Аристонович, что у меня по-спартански. Не ожидала гостей, вот даже и хлеба нет.

– Пустое! У нас, положим, тоже всё больше оливки да финики, не привыкать стать. Однако ж странно для русского человека, как же без хлеба?

– Да я, собственно, не собиралась ночевать. Уехала бы, да дождь помешал.

– Вот как! А супруг ваш, поди, волнуется? Приятный молодой человек, судя по фото. Вы ему позвоните.

– Тут связи нет. Глубинка. Да и не хочу я…

Древний грек отложил вилку и перестал жевать.

– Поссорились?

Я промолчала. Он заглянул мне в глаза и нахмурился.

– Вот, значит, как… Он что, и не знает, что вы здесь?

Я покачала головой.

Эллин вскочил и в волнении зашагал к печке.

– Вы не знаете мужчин, Машенька! Это же чёрт знает, что такое, они же из любой мухи слона сделают! Сидит, небось, и рефлексирует, воображает себе! Поверьте старику. В полицию, поди, побежит.

Я сопела, комкая скатерть. Непрошеная слеза опять сорвалась в тарелку.

– Пусть бежит. У нас на третий день только заявление примут, я знаю-ю…

Платон охнул и схватился за бороду.

– Не ревите! Что у вас за машина?

– «Л-логан»…

– М-да… А трактор? Есть тут трактор поблизости?

– Есть, но не здесь – в Лягушино. А у нас только я да через дом дед Матвей с бабой Нюрой, у них и велосипеда-то нет.

Платон вернулся за стол и подал мне носовой платок, почти чистый.

– Как же вы так… Неосторожно. А муж? Он-то о чём думал, на «логане»-то?

– Ой… Дима ведь цепи купил, где-то в кладовке лежат! Только мы не пользовались, не успели ещё.

– Идёмте, Мария Михайловна! Показывайте.

Мы перешли в кладовку, где вскоре и обнаружили искомое в красивом синем футляре. Платон разложил цепи на полу и принялся изучать инструкцию.

– Ага… Соедините кронштейн «А» со звеньями «В» и «С» через кольцо «D» и полуось «F»… Чепуха, ничего сложного! Дайте-ка мне какую-нибудь дерюжку да захватите фонарь.

На улице он сразу полез под машину, энергично шевеля торчащими наружу сандалиями.

– Не стойте тут, голубушка! Идите в дом, соберитесь – скоро поедем.

Я ушла, а когда вернулась, Платон Аристонович уже скинул плащ в багажник и уселся за руль. На передних колёсах сверкали серебристые цепи.

– Вы уж не обессудьте, сам поведу. Дело такое, оно мужской руки требует.

Уложив рюкзачок на заднем сиденье, я устроилась спереди, ещё не веря в удачу. Философ завёл мотор и неожиданно перекрестился.

– Ну, помогай нам Зевс… Опа! А картошку домой? Хоть мешочек?

– Да ну её совсем! После возьмём.

– Ну нет. Как же без картошки-то, непорядок.

Он отобрал у меня ключ и сбегал в сени за мешком, приготовленным ещё утром.

– Теперь другое дело, – закрыв багажник, удовлетворённо заключил грек. – Поехали.

Мотор взревел, и машина медленно, на первой передаче поплыла по деревне. На дорогу не лезли, держались обочины, где зеленела пока неприкатанная травка. «Логан» катился ровно, лишь иногда опускаясь колесом в размытую колею, но почти сразу выбираясь на ровное. Ещё не стемнело, дождь поутих, мурлыкала музыка, гудела печка. Но за деревней сразу стало хуже, автомобиль развернуло и потащило боком – передние колёса шли по возвышенности, задние же просели по ступицы.

– Держитесь, Машенька! – кричал Платон, удерживая обезумевшую баранку, – главное на брюхо не сесть, а прочее нипочём нам!

Нос задрался вверх, как у «Титаника»; влево, на пашню, летели фонтаны грязи пополам с паром, справа шла волна, словно от катера… Но проскочили. Натужно воя движком, выползли на шоссе.

– Ййесс, Платон Аристонович! – в избытке чувств закричала я, выскакивая на дорогу. – Да здравствует Древняя Греция!

– Полно вам, Мария Михайловна! – довольно жмурился тот. – Надо ещё цепи снять, ну это мы мигом.

Накинув замызганный плащ, он снова залез под машину, что-то там расстегнул, и цепи упали. Оббив грязь о траву, сложил в коробку.

– Ну вот, езжайте. Теперь у нас полный философский порядок.

– Спасибо, милый вы человек! Я вас подвезу, куда вам?

– Ну что вы, право. Древняя Греция – она, знаете ли, тут недалеко.

Он улыбнулся, махнул рукой и сделал шаг в сторону. Я было открыла дверь, но спохватилась.

– Погодите… А как же Атлантида? Вы же…

– Чего там – Атлантида… В другой раз как-нибудь. Никуда не убежит, какие наши годы. Прощайте, Машенька!

Вот и всё. А в зоне соты мой телефон расцвёл, как новогодняя ёлка, и пришлось останавливаться, и читать эсэмэски, и улыбаться… И звонить Димке, а как же.

Content

Под маской альтер-эго (сборник)
Сост. Лукошкин Илья

BaronKorr О дружбе Одуванчика и Мотылька и о том, как они встречали рассвет

BaronKorr О направлении полёта мух

BaronKorr Дерево мира

BaronKorr Продавец картин

ka3a4ok Мой личный вклад в зомби-апокалипсис

ka3a4ok Лаба (Почти по Лукьяненко)

ka3a4ok Год дракона

Белая медведица Подвешенные в темноте

Мегана Схема № 1276

Мегана Саммервилльский переполох

Мегана Зелёные облака

Abver Спаситель, или День на Голгофе

Abver Бессмертный

Утр(о) Показания

Утр(о) Дорога домой

Пролог

1

2

3

4

ЭПИЛОГ

Mauser Godless – that’s meaning «Poyehaly»

Mauser

Лайк

Mauser 1/125 (before/after)

МОРРА Дружок

I

II

III

IV

V

МОРРА Увидеть небо

I

II

III

IV

V

VI

VII

МОРРА Сказка о Волшебном Волке

Buddha Необратимая процедура

Buddha Вредная привычка

Srvr4vr В мечтах о прошлом, вспоминая будущее

Эпилог

Зиц Платон и картошка