Н. Старжинский

Хозяин тайги

ЧЕРНАЯ ЛЕНТА

1

Поздно вечером в деревню принесли на носилках юношу, укушенного ядовитой змеей. Это был Миша Вершинин, практикант из землеустроительного отряда, отводившего переселенческие участки в глубине тайги. Нога у него распухла, потемнела; он несколько раз в течение долгого и мучительного пути по бездорожной тайге терял сознание, и рабочие, принесшие Мишу в деревню, были уверены, что он уже не жилец на белом свете.

Интервенты, недобрая память о которых была тогда, в 1925 году, еще совсем свежа, сожгли в деревне больше

десяти домов, в том числе и больницу. Уездный Совет не успел построить новой. Поэтому положили Мишу в просторном, отделанном по-городскому доме бабушки Фрыкиной, в котором всегда останавливался, наезжая в деревню, землеустроитель Кандауров.

Второй день лежал Вершинин без всякой медицинской помощи. Почти все жители деревни — взрослые мужчины, ребята-подростки и даже девушки — были на охоте.

Неделю назад ушел в тайгу и фельдшер Степан Егорыч, семидесятилетний старик, обслуживающий население редких деревень и заимок, разбросанных на территории в пятьсот или шестьсот квадратных километров.

Степана Егорыча ждали Только дня через три-четыре, а Миша чувствовал себя все хуже и хуже.

— Батюшки мои, да не выживет же он, сердечный! — причитала хозяйка дома Пелагея Семеновна.

Все валилось у нее из рук. И практиканта жалко, и беспокойства сколько, если помрет! Поохав и повздыхав, она позвала вдову Ерофеевну, умевшую заговаривать и пускать кровь. Знахарка принялась ходить вокруг Миши, припадая на отдавленную медведем ногу и что-то неразборчиво бормоча. Но когда старуха подпалила высушенную змеиную кожу, больной вдруг пришел в себя, приподнялся на локтях и с недоумением уставился на Ерофеевну запавшими, лихорадочно горевшими глазами. — Еще чего!.. — сказал он, поняв, что происходит. — Уходите вы все! Тоже мне надумали: комсомольца заговорами лечить! Лучше б фельдшера раздобыли… — Он в изнеможении повалился на подушку. — Пошла, пошла, бабка!

Знахарка бочком шмыгнула в дверь.

2

В соседней комнате за дощатой перегородкой разговаривали двое.

— Сам виноват, поделом досталось, — слышался густой, басовитый голос. — С тайгой, шалопуты, сладить хотят. Вот она и показала им, что это есть — тайга!

— Всем бы им тут пропасть! — хрипло, с оттенком злорадства проговорил другой собеседник.

Миша старался сообразить: кто же это разговаривает? Болела голова, было трудно сосредоточиться.

Хриплый голос казался Мише мучительно знакомый. Похоже, что это говорил Силаитий, грубиян, и пьяница, уволенный из отряда. Мише очень хотелось узнать, кто это желает им всем погибели, но он не мог поднять головы и посмотреть через открытую дверь. Не было сил.

Но вот голоса умолкли, будто затаились, и Миша совершенно явственно услышал отрывистые слова на ломаном русском языке:

— Тебе почему зыдесь смотри?.. Тебе иди свой дорога…

И сразу же гулко хлопнула дверь в сенцы, тяжело затрещали ступени крыльца, и на улице послышались удаляющиеся шаги.

Вслед за тем в комнату вошел пожилой, похожий на китайца человек с умными, очень быстрыми глазами. Одет он был в короткую кофту и широкие синие шаровары, обмотанные у щиколотки тесемкой, а в руках держал небольшой сверток, аккуратно перевязанный тонким шпагатом. Увидев, что Миша не спит, вошедший поспешно снял _ свою черную крошечную шапочку и с достоинством поклонился.

— Моя есть рабочий класс, — представился он, — Ли-Фу — Василь Иваныч. Моя батрака работай, кули работай, фанза строй — все умей. — Ли-Фу помедлил и показал в добродушной улыбке два ряда удивительно белых ровных зубов, отчего все морщинки на его бронзовом лице сбежались к тонким губам.

— Который люди куш-куш нету, тот все умей, — продолжал он. — Как ваша руссы к а говори: «Голод — все равно мачеха».

— «Голод — не тетка», — поправил Миша слабым голосом, присматриваясь к странному гостю. — Ну что же, садись, Василий Иванович. Зачем пожаловал?

— Тебе думай — моя китайсыка люди? — настороженно спросил Ли-Фу, не отвечая на вопрос и не садясь.

— Ну да, китаец! — подтвердил Миша. — А что, не угадал?

— Нет, — сказал Ли-Фу и улыбнулся. — Моя — дунган.

— Ну, а хоть бы и китайцем был, что ж тут такого? — удивился Миша. — Значит, дунган ты? Признаться, не слышал о таком народе.

— Дунган, дунган! — Ли-Фу радостно закивал.

Моя папа-мама мусульмансыка религия, моя сам — руссыка религия, моя и женись на руссыка бабушка, моя Василь Иваныч зови…

— Ты, Василий Иванович, зачем пришел? — нетерпеливо прервал Миша. — Я, видишь, нездоров.

— Твоя хворай, — согласился Ли-Фу, соболезнующе покачав головой, — а тут разны люди ходи. — Дунган присел на краешек стула, положил сверток на колени и погрозил узловатым пальцем в сторону двери. — Его подглядывай, подслушивай. Моя прогоняла его.

— Ну, это пустяки. — Миша с трудом перевел дыхание. — Пустяки все это!..

Они помолчали.

— Твоя хворай мала-мала, — повторил дунган, с беспокойством приглядываясь к Мише. — Болезнь шибко злой, а Степан Егорыч тайга ходи. Кому лечи, кому забота есть? Чужой люди кругом. — Ли-Фу стал торопливо развязывать сверток.

— Тебе не бойся, моя худа не делай, — продолжал он. — Моя двенадцать года ваша берега живи. Хорошо теперь живи, охота промышляй, прииска работай, чумиза, риса сей, фанза строй — моя все умей, шибко сочувствуй рабочий люди.

— Это хорошо, — сказал Миша. — Вот ты какой человек…

Голова у Миши была тяжела, все тело ныло и горело, словно натертое крапивой. Правой ногой он не мот пошевелить, — казалось, на нее навалили огромный жернов.

— Значит, все умеешь? — опросил Миша и болезненно, через силу усмехнулся. — Может, и лечить умеешь?

Дунган оживился, радостно закивал головой:

— И лечи могу… Тебе помирай не нада. Моя узнал: молодой землемера змея кусай — скорей сюда ходи, лекарства неси. Тибетский медицина лучший лекарства имей.

Миша с сомнением взглянул на Ли-Фу.

— Что же это за средство? Хуже не будет от него?

Ли-Фу будто ожидал этого вопроса. Нисколько не обидевшись, он с готовностью протянул Мише листок бумажки и карандаш.

— А твоя записка начальнику пиши: «Моя лечись у Ли-Фу». Худо будет — Ли-Фу башка долой.

— Ну-ну, — сказал Миша, — верю и так. Выбирать мне не приходится. Давай лечи.

— Вот правильно, товарищ, шанго! — обрадовался Ли-Фу, вынимая из свертка какие-то пакетики и баночки. — Твоя говори: давно змея кусай? Покажи ранка.

Миша с усилием приподнялся и откинул одеяло, обнажив опухшую тогу. Укушенная пятка была совсем багровая.

Дунган сердито щелкнул языком.

— Ай-ай, худо!.. Давно кусай!..

Миша нахмурился. Его обветренное лицо с острыми скулами и запавшими от болезни глазами приняло упрямое выражение.

— А ты не пугай, — оказал он сердито. — Давно… Ничего не давно! Три дня назад. Хотел обуться, а она в ичиге сидела. Вот и ужалила.

Дунган настороженно слушал.

— Его через портянка кусай? — спросил он недоверчиво.

— Ну да, через портянку!.. — Миша усмехнулся. — Что же она ждать будет, пока я портянку намотаю? Хорошо вот у Пушкина сказано: «Как черная лента вкруг ног обвилась…»

— О, Пушкин! Моя знай, моя читай Пушкина. -

Дунган заулыбался. — Его шибко большой люди, его… Ну, ладно, — прервал он себя, видя, что лоб Миши покрылся каплями пота. — Моя лекарства приготовляй.

Ли-Фу засучил широкие рукава кофты и, вынув из свертка круглую чашечку, стал растирать в ней белую мазь, прибавляя время от времени порошок то из одного кулечка, то из другого.

— Эй, хозяюшка, — позвал он Пелагею Семеновну, — твоя ходи сюда. Моя тебе покажи, как нога тереть надо, как трава заварить и молодой капитана поить…

Миша слышал эти олова уже в полузабытьи.

— Это был человек, — сказал он заплетающимся языком, но довольно явственно.

— Какой человека? — удивился дунган. — Тебе чего говори?

— Человек, — повторил Миша. — Человек положил змею в ичиг…

Больной хотел что-то добавить, но не смог. Лицо его еще больше побледнело, и он закрыл глаза.

3

А произошло это так.

Миша проснулся ночью от подозрительного шороха. Казалась, кто-то ползет по земле, затаив дыхание. Практикант, схватив двустволку, выскользнул из палатки. Костер потух, лишь слегка тлели угли. Над озером стоял туман.

Миша прислушался. И вдруг затрещали, зашумели кусты у самой палатки, будто кто-то быстро продирался сквозь них. Миша поднял двустволку. Ну, а если это медведь? Дробью его только раздразнишь. Пулей надо было зарядить ружье!

Миша бросился к костру, где сушились ичиги. Он хотел обуться и последовать за ночным пришельцем, чтобы узнать, кто это. Босиком в тайге, да еще ночью, и шага не ступишь. Ичиги почему-то валялись на земле, портянки тоже были не на месте. Кто-то скомкал их и засунул в голенище. Но Мише некогда было удивляться. Выдернув портянки, он стал поспешно натягивать ичиг на босу ногу.

Вдруг он почувствовал прикосновение чего-то скользкого и холодного, затем болезненный ожог. Он вскрикнул от неожиданности и сдернул ичиг. Гибкое тело выскользнуло оттуда и, извиваясь, упало на землю.

— Ах ты, гадина, ах ты, мразь! — воскликнул Миша и ударил змею прикладом дробовика.

— С кем ты тут воюешь? — спросил рабочий отряда Панкрат Саяпин, Мишин однолеток, рослый парень с широким, скуластым лицом. Он проснулся и вышел на шум.

— Да вот змея меня ужалила, гадюка, — пояснил Миша, уверенный в глубине души, что это безвредный уж. Мешкав, житель здешних мест, пожилой крестьянин, работавший в отряде померщиком, говорил ему, что ядовитые змеи здесь почти не водятся.

Пока Саяпин разжигал костер, Миша добивал змею, которая еще шевелилась, хотя у нее была раздроблена голова.

— Плохо твое дело, — сказал сочувственно Саяпин. — Надо начальника будить, пока не поздно.

— Пустяки! — ответил Миша небрежно. — Я сам приму меры. Никто ничего и не узнает. И ты не смей: никому говорить, а то рабочие будут бояться в лесу.

Весело запылали в костре сухие сосновые ветки, огонь взметнулся и осветил в(се вокруг.

— А ведь в самом деле гадюка, — сказал Панкрат, вглядываясь в серое длинное тело, украшенное на спине черной полосой.

У Миши похолодело на сердце. Он оглянулся на палатку, но решил выдержать характер и никого не будить.

— Слушай, Панкрат, — сказал Миша хрипловатым голосом: — возьми дробовик и обшарь вон те кусты, и дальше Пройди, в лес. Кто-то здесь ходил. А я тут приму меры. Да, смотри, не говори никому…

Саяпин удивленно посмотрел на товарища и скрылся в кустах.

Миша прочел много книг о путешествиях по дальним странам и знал, как сейчас действовать.

Промыв ранку, он сделал острым ножом крестообразный разрез на пятке. Пытался высосать кровь, но как ни изгибался, какие акробатические позы ни принимал, не смог дотянуться до разреза губами. Тогда юноша развязал вещевой мешок, достал щепотку пороха из своих охотничьих запасов, насыпал его горкой на укушенное место и поджег.

Превозмогая боль, он смазал пятку йодом и туго перевязал ее.

Когда вернулся Панкрат, Миша встретил его вопросом:

— Ну как?

— Никого нет.

— Плохо смотрел. Тс-с!.. Тише! — Миша погрозил Панкрату пальцем и прислушался. — Нет, показалось… А тогда ясно видел, как кто-то прыгнул в кусты. — Миша подошел к Панкрату вплотную и прошептал: — За нами следят, понимаешь? Но ты, смотри, никому не говори пока! — Миша показал на змею и добавил уже другим, просительным тоном: — Ты сними с нее шкуру, ладно?..

Спал Миша плохо: болела нога. Проснулся он чуть свет. В палатке уже надоедливо звенели комары. Миша подошел, прихрамывая, к костру, осмотрел со всех сторон убитую гадюку, сказал: «Ого-го!» — и оттащил ее в траву. Затем занялся осмотром кустов.

Густые заросли шиповника были помяты и поломаны в одном месте. Кто же это был? Никаких следов обнаружить не удалось. Все же, дрожа от холода, практикант долго ползал на коленях, обследуя каждую ветку, каждый сантиметр земли, но не нашел ничего, что объяснило бы ночное происшествие.

Зато, внимательно осмотрев обувь, Миша обнаружил, что ночью по ошибке пытался надеть ичиги Кандаурова.

Миша решил, что человек, посадивший змею в ичиг и плотно прикрывший ее портянкой, чтобы гадюка не выползла раньше времени, покушался на жизнь землемера. Раздумывая над случившимся, Миша вернулся в палатку. Там все еще спали, кроме кашевара Фомы, который лениво скреб обеими руками волосатую грудь и зевал во весь рот.

Миша лег на свое место. «Что же это такое? — думал он. — Кто и зачем это сделал?» Нога одеревенела и плохо повиновалась. Понимая, что больше не уснет, Миша принялся энергично растирать ее, хотя каждое движение причиняло сильную боль.

Это, конечно, было неразумно — скрывать свою болезнь, но Миша не любил жаловаться. Его огорчали обычно не трудности и лишения походной жизни, а то, что этих трудностей и лишений было, по его мнению, слишком мало.

Стиснув зубы, он поднялся и стал «расхаживаться». Нога теперь так саднила и ныла, что даже отдавало в паху, но Миша успокаивал себя тем? что он принял необходимые меры. Теперь важно было «не поддаться болезни», перебороть ее. Он старался не обращать внимания на боль. К сознанию опасности примешивалось и какое-то волнующее, горделивое чувство. Оказывается, ночью ему пришлось пережить не одно, а целых два приключения: он обнаружил, что кто-то следит за ними, замышляя недоброе; кроме того, ему удалось перехватить и принять на себя удар, который предназначался другому.

— Ну, как дела? — спросил Панкрат, проснувшись.

Миша показал свою тяжелую опухшую ступню.

— Что это у тебя с ногой? — послышался суровый отрывистый возглас. Миша оглянулся. Сзади стоял землемер Кандауров. Откуда он вдруг взялся? Пришлось рассказать все, как было.

В этот день землеустроительный отряд вышел на работу с опозданием. Кандауров, сердито попыхивая трубкой, долго обдумывал случившееся. Теперь уже поздно было ругать практиканта за то, что тот сразу же не рассказал об укусе змеи. Нога опухла до колена. Миша не мог ею пошевелить без того, чтобы не ощутить острой ноющей боли.

Долгая работа в тайге приучила землемера обходиться во многих случаях без врачебной помощи. Он умел остановить кровь, сделать перевязку, вправить вывих, привести в сознание оглушенного молнией или получившего солнечный удар. Но теперь, когда болезнь была запущена, Мише мог помочь только врач. Не теряя времени, Кандауров поручил двум рабочим отнести Мишу в ближайшую деревню на берегу Амура.

Напрасно Миша доказывал, что это пустяки, что его крепкий организм способен перебороть любой яд. Землемер был неумолим.

Быстро сделаны были носилки из куска брезента и двух жердей. Прощаясь с отрядом, Миша предупредил всех, что жизни землемера угрожает опасность и необходимо срочно принять меры предосторожности.

— Хорошо, хорошо, — сказал Кандауров. — Обо мне не беспокойся. — И по тону его Миша понял, что землемер не очень верит ему.

Миша начал горячиться, попытался вызвать землемера на опор, но тот отмалчивался, с беспокойством посматривая на больную ногу практиканта. «По-видимому, боится за мою жизнь… Неужели в самом деле опасно?» — с тревогой подумал Миша.

— Ну, запасись терпением! — сказал землемер, крепко пожав Мише руку на прощанье. — Скучно будет, больно будет, а ты не сдавайся. И чтобы никаких там фантазий!.. — Кандауров выбил трубку и погрозил Мише пальцем: — Знаю я тебя!

НАЗЛО ВРАГАМ

1

Уже два дня Ли-Фу лечил Мишу, но состояние больного не улучшалось. Дунган навещал юношу утром и вечером, натирал ногу какой-то оранжевой пахучей мазью, поил настоями из трав, а чтобы развеселить своего пациента, рассказывал ему забавные истории и показывал фокусы.

Миша слабел день ого дня. Его мучили кошмары. Стоило хотя бы на минуту забыться, и опять он видел, чувствовал, как его жалит змея. Миша убивал ее, а гадюка оживала и снова с шипением бросалась на него. Он просыпался со стиснутыми до боли в суставах кулаками, со сжатыми зубами и принимался — в который уже раз! — раздумывать, мучительно морща лоб. Кто же это сделал? Если у землемера есть враг, то почему он не попытался убить Кандаурова другим способом, ну хотя бы выстрелом из-за угла? Кто же это? Кто… И зачем так сделал? С какой целью?

Однажды Миша поведал новому другу свои мысли.

Дунган задумался, долго смотрел в окно, прищурив свои и без того узкие глаза.

— Моя так думай, его мала-мала пугай! — сказал он, не поворачивая головы. — Когда один люди помирай, другой шибко боиса, все бросай, уходи из тайга.

— Вот как!.. Но с какой целью нас хотят выжить отсюда?

— Э, какой цель! — хитро усмехнувшись, воскликнул Ли-Фу. — Наша деревенсыка люди, который побогаче, далеко тайта мака сей, потихоньку опиума собирай, большой барьгш получи. Его все равно хозяин по тайге ходи, а тебе сюда новый людн зови. Новый люди ему мешай, новый люди ему не надо. Вот его и пугай. Его все равно тебе худо делай. Один люди не удалось, его другой люди пугай.

— Но кто же так делает: змею в ичиг?

Ли-Фу удивленно посмотрел на Мишу и пожал плечами, давая понять, что не видит в этом ничего странного.

— Его правильно рассуди, его шибко хитрый люди, — сказал Ли-Фу, погладив Мишу по здоровой ноге. — Как иначе делай? Из винтовка стреляй? Нет, его не дурака. Его боиса. Тогда пограничника приезжай. А если змея кусай, кто виноват? Тайга виноват…

— Запугать хотят, — протянул Миша, отирая слабой, дрожащей рукой пот со лба. — Хорошо же!..

После этого разговора Миша попросил Пелагею Семеновну достать из его вещевого мешка тетрадь, карандаш и принялся за работу. Он писал, преодолевая гнетущую слабость, головокружение, стараясь забыть про сверлящую боль в ноге, торопясь поскорее, пока есть еще силы, выполнить задуманное. По временам он впадал в забытье, но, приходя в себя, отыскивал на одеяле или на полу выпавший из рук карандаш и снова принимался писать.

Со стороны Миша мог показаться теперь одержимым: он боялся истратить без пользы лишнюю минуту, и даже когда Ли-Фу растирал ему мазью ногу, он молчал, не смотрел на него, продолжая торопливо писать.

— Тебе чего пиши, Миша? — опросил однажды с любопытством Ли-Фу, заглядывая сбоку в тетрадку. — Тебе отдыхай мала-мала надо.

— Ничего, ничего, — отмахнулся Миша и прикрыл написанное рукой. — Это назло вратам! Чтобы им неповадно было! Запугать нас хотят? Не выйдет! — Миша блеснул запавшими глазами и погрозил в пространство кулаком.

— Тебе заявление пиши? — снова спросил дунган, понимающе кивнув толовой. — Ну-ну, шанго!

На следующий день Ли-Фу пришел раньше обычного, осторожно заглянул в комнату и вдруг, всплеснув руками, подбежал к кровати и склонился над Мишей. Вслед за тем он бросился из комнаты, пронзительно крича:

— Эй, хозяюшка, иди скорей! Молодой капитана помирай!

Миша в самом деле лежал на кровати с закатившимися, помертвевшими глазами. На его безжизненно-бледном лице застыло выражение обиды.

На призывы Ли-Фу никто не явился. Дом был пуст. Дунган опустился на колени и, качая головой, стал собирать клочки исписанной бумаги, сплошь устилавшие пол возле кровати.

Отыскав под кроватью случайно уцелевший листок из тетради, Ли-Фу быстро пробежал его глазами и с недоумением покачал головой.

— Ты зачем? Отдай! Нельзя! — послышался за его спиной хриплый, прерывистый шепот.

Дунган вздрогнул, оглянулся. Широко раскрытыми, воспаленными глазами смотрел на него Миша.

— Не смей читать! Порви сейчас же! — приказал Миша, задыхаясь.

— Твоя живой, капитана? Не помирай? — радостно пролепетал Ли-Фу. Бросив исписанный листок на кровать, он начал поспешно обмахивать Мишу пестрым веером. — Ай — ай-ай, как моя испугалась, — твердил он. — Такой молодой капитана помирай!.. Не дыши, сердце не бейся… совсем помирай… Тебе кто здесь был, кто тетрадка порвал? — Дунган показал на обрывки бумаги.

— Сам я, — устало признался Миша. — Не получается у меня.

Морщась, как от сильной зубной боли, он порвал на мелкие клочки уцелевший листок бумаги, вытер вздрагивающими пальцами пот со лба и повернулся к стене.

Миша не проронил ни звука, пока Ли-Фу занимался его ногой, а как только за дунганом закрылась дверь, вынул из-под подушки чистый лист бумаги и снова начал писать.

2

Итак, пропало напрасно два драгоценных дня! Миша понял это сегодня утром, перечитав написанное. Он хотел передать в этом очерке, посвященном тайге, свою горячую любовь к ней. Когда очерк будет напечатан в газете, тысячи людей захотят увидеть и пережить то, что увидел и пережил в тайге минувшим летом Миша; он хотел увлечь их своими чувствами и мыслями, чтобы они загорелись желанием переехать в замечательный таежный край н навсегда поселиться здесь.

Так он решил ответить на попытку неизвестных врагов запугать землеустроительный отряд и воспрепятствовать заселению этих удивительных мест.

Но, перечитав тетрадку, Миша убедился, что с очерком ничего не вышло. Торопливые, разрозненные записи вызывали только одно чувство — скуку. Тайга выглядела совершенно не такой, какой он ее видел в действительности.

С разочарованием и горечью уничтожил Миша написанное. Это был тяжелый удар…

«Неужели я отступлю после первой же неудачи? — думал Миша. — Все дело в настойчивости и в том, чтобы ясно видеть цель».

Пусть это будет лучше не очерк, а рассказ или повесть о том, как он полюбил тайгу!

Рассказ должен быть ярким, взволнованным. Что, если разбить его на восемь глав? Да, на восемь, по числу примечательных событий, случившихся с отрядом за лето. Миша свяжет их единым, логически развивающимся, увлекательным сюжетом. Еще лучше, если рассказ будет в стихах.

Снова он писал весь день, писал торопливо, словно в каком-то чаду, и когда вечером перечитал написанное, то с удовлетворением заметил, что это в самом деле стихи, правда, без рифмы и размера, но все же в них явно проступал ритм. На этот раз практиканту понравилось то, что он написал.

«Стихи, так стихи!» — решил он и упорно продолжал писать. Ему хотелось создать нечто похожее на «Песнь о Гайавате». Он читал ее давным-давно, но помнил содержание до сих пор. В памяти у него сохранилось мерное звучание стиха, запомнился мужественный, строгий ритм. Он даже вспомнил несколько строчек из «Песни».

Шли вожди от всех народов,

Шли чоктосы и команчи,

Шли шошоны и омоги,

Шли гуроны и мэндены,

Делавары и могоки.

Эти строчки он в свое время заучил наизусть, — так ему понравились названия индейских племен. Теперь строчки о чоктосах и гуронах служили ему меркой для собственных стихов о тайге.

3

Даже во сне Миша иногда видел то, о чем он хотел написать. Кошмары больше не мучили больного. Он был всецело поглощен своей поэмой.

Если что-нибудь не удавалось в описании или дрожали руки и пальцы не в силах были удержать карандаш, Миша представлял себе, как обрадовался бы его слабости таинственный враг, и это сразу же прибавляло больному сил.

И странное дело: напряженная работа, которой он посвящал теперь все свое время, не только не изнуряла его, не отнимала последних остатков здоровья, но, напротив, делала его сильнее.

По-видимому, и снадобья Ли-Фу начали, наконец, оказывать свое благотворное влияние.

Дело шло на поправку. Миша ясно чувствовал это.

Он настолько уверовал во врачебное искусство своего нового друга, что отказался даже от услуг фельдшера Степана Егорыча, который вернулся из тайги.

Степан Егорыч был старик, похожий на мельника из оперы. На вопросы он отвечал неохотно.

Миша Попытался втянуть его в разговор, но из этого ничего не вышло.

Зато как интересно было разговаривать с Ли-Фу! Он так много знал, так много видел! Его внимательные раскосые глаза редко меняли свое выражение, а морщинистое лицо казалось бесстрастным. Но Миша догадывался, что у дунгана пылкий темперамент и большая сила воли, помогающая ему держать себя в руках.

Ли-Фу рассказывал о скитаниях по Китаю, в котором он так и не нашел пристанища, а также о своем заветном плане, который давно уже не дает ему покоя.

— Моя трудовой артель поступай, сообща хлеб сей, — говорил Ли-Фу. — Работай там один года, два года, а потом обратно Китай ходи и народа учи: вот как делай, тогда тебя никто не обмани.

— Правильно, — согласился Миша.

— Моя сейчас Трудный положение, — признался Ли-Фу: — мала-мала заработай надо.

— Ничего, Василий Иванович, я тебе помогу, — ободрил его Миша. — Хочешь, поговорю с землемером? Он примет тебя в наш отряд.

— Сыпасиба! Твоя шибко добрый люди!

— Ну-ну, ничего! — Миша смущенно отвернулся. — .Я тебе многим обязан. Ты мне жизнь спас-

Они помолчали.

— Не столько лекарства меня оживили, — продолжал задумчиво Миша, — сколько твои слова о том, что кто-то запутать нас хочет…

— А ваша отряда еще долго тайга работай? — поинтересовался Ли-Фу.

— Да с месяц еще поработаем, пака снег не ляжет. Вот как закончим съемку участка Восточного, перейдем к Долгоозерному. Это немного севернее Волчьих болот, но захватывает краешком и болота, вернее — заболоченную тайгу. Хороший участок. Я уже бывал там. Отведем его и закрепим за кем-нибудь. Люди сразу строиться начнут. Знаешь это место?

Ли-Фу ничего не ответил, будто не слышал. — А ты не знаешь, там бандиты не шалят? — снова спросил Миша. — Я очень беспокоюсь за отряд, особенно за товарища Кандаурова.

Ли-Фу и на этот вопрос не ответил. Он встал, подошел к окну, потер виски, потом вернулся к Мише и, глядя на него сосредоточенным, напряженным взглядом, сказал:

— Моя завтра тайга ходи. Промышляй надо. Пять-шесть солнца ходи: тетерка, фазана стреляй… А твоя лечиса! Твоя другой люди ходи лечи, моя его скажи. — Ли-Фу помолчал и добавил, не меняя тона: — Моя тебе, Миша, шибко привыкла. Твоя хороши люди. Моя тебе добра желай. — Ли-Фу выглянул за дверь, плотно притворил ее и, подойдя к Мише, шепнул на ухо: — Твоя остерегайся. Есть деревня плохой люди. Богатый охотника — все равно кулака. Его плохо замышляй.

Ли-Фу постоял, пристально поглядел на Вершинина, поклонился и вышел.

4

На другой день, рано утром, когда обычно приходил Ли-Фу, Миша был разбужен осторожным стуком в дверь.

— Входи, входи, Ли-Фу! — дружелюбно крикнул он, сладко потягиваясь.

Дверь медленно приотворилась, и в комнату вошла девочка-китаянка, лет двенадцати, худенькая, гибкая, с большими печальными глазами на смуглом лице и черными гладкими волосами, подстриженными в кружок. Одета она была в синюю короткую курточку и стеганые синие штаны.

Не поворачивая головы, девочка обвела глазами комнату и, убедившись, что ей не угрожает опасность, подошла к постели Миши.

— Здравствуй, — сказал весело Миша. — Ты что, лечить меня пришла? Тебя Ли-Фу прислал?

Девочка молча кивнула.

— Ты дочка Ли-Фу? — допытывался Миша, сразу проникнувшись симпатией к девочке. — Вот не знал, что у него дочь есть! А где твоя мама? А братья, сестры есть у тебя?

Девочка молчала. «Стесняется, — подумал Миша. — В самом деле, засыпал вопросами».

Но не видно было, что девочка смущена. Сев на табуретку у кровати, она насыпала в чашечку порошку, подлила жидкости и стала растирать смесь теми же движениями, что и Ли-Фу.

— А как зовут тебя?

Девочка не ответила. Легкими, плавными движениями она принялась втирать мазь в больную ногу. «Немая, наверно, — с сожалением подумал Миша, — или плохо понимает по-русски».

— Ну, спасибо, — сказал Миша, когда она кончила. — Спасибо, дочка! — И, притянув ее к себе за руку, ласково погладил по голове.

Она Исподлобья посмотрела на него, скулы у нее порозовели. Девочка быстро собрала свои свертки, туго завернула в клочок синей материи и пошла к двери. У порога она обернулась.

— Настя, — сказала она тихим, глуховатым голосом и добавила, с трудом подбирая и медленно выговаривая слова: — Настей зовут… До свиданья!

5

Как только за Настей закрылась дверь, Миша позвал Пелагею Семеновну и принялся расспрашивать о девочке. Фрыкина охотно рассказала все, что знала о ней. «Китаяночка» не случайно носила русское Имя. Отец ее, Ли-Фу, долго жил в какой-то дальней деревушке, полюбил там русскую девушку, батрачку, и женился на ней, приняв. православие.

— Золотые руки у Василия, — рассказывала Пелагея Семеновна, вздыхая и покачивая головой: — и плотник, и столяр, и сапожник, — все умеет, а вот счастья бог не дал. К нам он пришел уже в годах. Ну, здесь-то ему больше удачи было, а там, говорят, бьется, бывало, работает день и ночь, а все без толку. Сам и избенку поставил для семьи, сам и огород разбил. Как кто строится, так его зовет. Он и плоты гонял, и зверя в тайге промышлял, и деготь гнал, а достатка все нет… Видно, незадачливый такой! Уж больно прост и доверчив. Его каждый обсчитает, обойдет и над ним же посмеется. Богатеи-то, знаешь, народ какой? Зверье! И у жены его смиренный был характер. Только три года и пожила она с ним. Так вот и зачахла. А незадолго перед тем изба у них Сгорела. Не иначе, как поджег кто-нибудь. Вот какие дела, сынок, творились. Василий-то похоронил жену, сложил в котомочку пожитки, забрал девочку и ушел куда-то в тайгу. Кто его знает, где он бродил, что делал, а потом, смотрим, в наших краях прижился. Вот тут-то мы его и узнали. С девочкой-сироткой к нам и пришел.

— А откуда вам известна его жизнь? — поинтересовался Миша.

— От людей. От кого же больше! Ну и он, само собой, тоже рассказывал… — Пелагея Семеновна доброжелательно улыбнулась. — Что же, мы его уважаем! Есть у нас такой охотник, Гжиба ему фамилия. Уж на что бирюк… — Пелагея Семеновна махнула рукой, вздохнула. — У него и взгляд какой-то дикий… Так и тот с Василием считается…

Миша уже не слушал болтовни старухи. Он думал о том, что Настя живет, к счастью, в другое время и жизнь у нее сложится радостнее, полнее, чем жизнь ее отца.

6

Иногда к больному практиканту наведывался фельдшер Степан Егорыч. Он нюхал табак, щупал ногу Миши и повторял скучным голосом: «Флегмона…»

Но дело явно шло на поправку. Вскоре Миша начал совершать небольшие прогулки. Он спускался к реке. Удобно устроившись на берегу в теми елей и ветел, практикант с увлечением продолжал писать свою поэму.

Настя приходила к нему по-прежнему. Войдет рано утром, скажет: «Здравствуйте!», посмотрит, как он натирает мазью ногу (теперь Миша делал это сам), и минут через десять-пятнадцать уйдет, поклонившись и сказав: «До свиданья».

Вызвать ее на разговор так и не удалось. Миша несколько раз пытался покормить девочку, но она всегда отказывалась: покачает головой и убежит. Зато Настя иногда брала пищу с собой, если он предлагал.

Видно, ей несладко жилось. Миша узнал у своей хозяйки, что. девочку приютила на время отсутствия Ли-Фу вдова Ерофеевна, та самая кособокая знахарка, которая пыталась лечить его от укуса змеи, и решил, как только представится случай, устроить Настю получше.

7

Землемер, по всем расчетам, уже заканчивал съемку очередного участка.

Хозяйка напекла Мише блинов, наварила мяса. Дорогу Миша знал. Он попрощался с Настей, со всеми своими деревенскими знакомыми и наутро пустился в путь.

Но не успел отойти и десяти километров, как встретил свой отряд. Практиканта окружили, жали ему руки, хлопали по плечу.

— Жив, жив! — кричали все. — Жив и здоров! Ай да Миша!

— Теперь на отдых, — радостно объяснял Фома. — Ну и загуляем! Пыль столбом, дым коромыслом!.. — Он тряс своей жиденькой бородкой, и глаза его жмурились от удовольствия.

Землемер осмотрел практиканта внимательным взглядом, заставил пройтись — не хромает ли, ощупал его ногу и только после этого поздравил с благополучным исходом болезни.

— Ну, счастливо отделался. Благодари свой крепкий организм! Очень я боялся за тебя.

— А я за вас, — признался Миша. — Все время был неспокоен. Ведь покушение могло повториться…

— Да ну?

— Вот вы не верите… Змея же не сама заползла в ичиг… — Миша покачал головой и отвернулся.

— Погоди-ка, у меня что-то есть для тебя, — сказал Панкрат Саяпин. Он развязал свой вещевой мешок и подал Мише узорчатую трость. Это была шкура змеи, натянутая на гладко выструганную палку и присохшая к ней.

— Та самая, — пояснил он.

Миша улыбнулся, потом нахмурился и молча пожал товарищу руку.

«И Панкрат считает, что змея сама заползла в ичиг, — огорченно подумал Миша. — Нужно, чтобы они поверили мне и были настороже. Как их убедить? Где найти доказательства?»

Миша вспомнил намеки и предостережения Ли-Фу. «Вот бы уговорить его все рассказать!.. Он ведь о многом умалчивает. Наверно, боится мести…»

Отряд продолжал путь. Землемер возвращался в деревню, чтобы запастись продовольствием, произвести ремонт некоторых геодезических инструментов и немного отдохнуть, Было решено через день или два отпраздновать отвод очередного участка Это и имел в виду Фома, хвастаясь, что загуляет.

ЛИ-ФУ ПОКАЗЫВАЕТ ФОКУСЫ

1

Дружеская встреча состоялась в доме Бурденковой. За просторным столом, уставленным обильной снедью, собралось немногочисленное общество.

Миша поставил на голосование: ждать старшего рабочего или приступить к пельменям без него. Постановили — не ждать. Сам виноват, замешкался где-то.

Хозяйка торжественно внесла дымящиеся пельмени — любимое сибирское блюдо. Зазвенели рюмки, загремели ложки и ножи. Веселый говор наполнил чистую горницу, украшенную рогами оленей и семейными фотографиями. Миша время от времени вспоминал о своей поэме и даже собирался прочесть отрывок, но все не представлялось случая. Нужно было упомянуть об этом между прочим, как бы вскользь, со снисходительной усмешкой.

Неизвестно было, как примут поэму рабочие и особенно землемер. Может быть, поднимут насмех новоявленного поэта вместе с его незаконченным творением? Миша покосился на Кандаурова. Землемер устроился в большом деревянном кресле, положил локти на стол и весело посматривал на оживленных рабочих, посасывая свою неизменную трубку, которую в отряде называли «смерть комарам». Видно было, что ему очень удобно сидеть в этом устойчивом, сделанном «навечно» старинном кресле.

— Вы только послушайте, Владимир Николаевич, что он плетет, этот пустозвон! — воскликнул Миша, поворачиваясь к землемеру. — Белка ему орехи из лесу таскала…

Возчик отряда Фома, носивший странную фамилию Грех, пыхтел и чавкал, жуя пельмени, и при этом болтал без умолку. Весь вечер рассказывал он всякие необыкновенные истории о своей родной деревне в глубине тайги. — Ну и что же, — подхватил Фома, потряхивая рыжеватой бороденкой и лукаво подмигивая Мише, — приручил ее, вот и таскала. Очень обыкновенно. Ух, и ловкая, шельма, до чего ловкая, ребята! — Фома чмокал, рассказывая, и тряс головою, отчего щеки его и бороденка, реденькие усики и ухмыляющиеся толстые губы ходили ходуном. Его прищуренные хитроватые глаза загорались жадным блеском, когда отворялась дверь и хозяйка вносила новое блюдо. Он тянулся через весь стол к заливному поросенку, подхватывал по дороге, как бы между прочим, кусок колбасы, Придвигал к себе поближе блюдо со студнем и жевал, не переставая.

— Гнездо на полатях устроила и тащит, и тащит… — продолжал Фома самым серьезным тоном. — Осенью, глядь-поглядь, пуд орехов заготовлен, как по заказу.

— А белку ту не Жучкой ли звали? — опросила Бурденкова и закашлялась от смеха.

— Ну и брехун! — вставил Панкрат, сердито усмехнувшись. — Видно, эта белка ему и дом сторожила…

— И корову пасла, — добавил, поощрительно улыбаясь, Яков Мешков.

Землемер, попыхивая трубкой и сдержанно посмеиваясь в прокуренные усы, прислушивался к шутливому разговору. Сам он говорил мало (такой был отроду, а тайга и вовсе приучила к молчанию).

— Всю зиму орехи ели, а продали сколько!.. — говорил Фома, не обращая внимания на насмешки. — Орехов вокруг Фомичевки, что травы! Или ягоду взять, — ведь землянику, малину у нас ведрами собирают.

— А малину ему медведь таскал, — пояснил Миша.

— Зачем медведь? Я, бывало, как корову подоят, нацежу кружку парного и за дверь, а лес тут же, за порогом, — щиплю ягоды и молоком запиваю.

— Землянику надо умеючи собирать, — заметил Мешков, сияя всем своим добрым, приветливым лицом, заросшим густой русой бородой. — У нее листья растопырятся, а ягода под низ хоронится, сверху и не видно.

— Ерунда все это, — проворчал Фома. — Какое уж там уменье, сама тебе в руки лезет.

— Если хорошо так было в твоей Фомичевке, то зачем же уехал оттуда? — поинтересовался Миша.

— Уж так-то хорошо, уж так-то любо! А вот ушел!.. — Фома с недоумением развел руками. — Думал, в другом-то месте лучше будет. Да так и скитаюсь с этих пор. Никак не приноровлюсь к новой жизни.

— Ишь ты, «не приноровлюсь», — передразнил его Саяпин, сверкнув глазами. — Бездельник ты, вот что. Потому и бродяжишь по белу свету, и все без толку.

Известно было, что Фома не жил долго на одном месте. Придет в какое-либо село гол как сокол, подрядится лес сплавлять или пристанет к артели старателей и ломает хребет днем и ночью, не жалея сил. Смотришь, через год, через два он уже обзавелся каким ни на есть хозяйством, жилье соорудил, лошаденку немудрящую завел. Но ненадолго все это. Хоть и хитрый мужик, а обязательно на чем-нибудь да сорвется, втравят его в какое-нибудь непутевое дело, погорит он, задолжает, разорится, на все махнет рукой, избенку, лошаденку продаст, хозяйство прахом пойдет, и снова гол как сокол, я снова едет в другое место, «где получше», где «разбогатеть быстро можно». Из-за скитаний своих он и семьей не обзавелся, жил бобылем.

— А почему не вернешься в родные места? — поинтересовался Миша. — Ведь лучше их ничего, говоришь, не встречал.

— Это в Фомичевку-то? — ухмыльнулся Фома. — А туда, паря, обратной дороги нет. — Он подмигнул Мише и принялся, не торопясь, скручивать «козью ножку». — Забыл я теперича, как идти туда. Деревенька наша в самой что ни на есть глухомани таежной, об ней и начальству-то ничего не было известно.

— А как же подати и налоги? — усомнился Мешков.

— Эх, милый человек! Какие подати! Что ты! Собирать, собирали, помню, в прежние времена. И человек такой был, что обходил хозяев. Соберем по осени, сколько положено, а потом сами же сообща и пропьем. — Фома захохотал, засмеялись и другие.

— Ну, сам посуди, — продолжал Фома, затягиваясь самосадом и косясь на Мешкова. — Кто к нам туда пойдет? Леса кругом дремучие, болота зыбучие, пойди проберись. Вот оно как! Уйти оттуда — ушел, да и то не по дороге, а по тигриной тропе. Расступилась тайга-матушка: убирайся, мол, ежели не любо здесь. И сомкнулась обратно за плечами на веки вечные. А тропа та, видно, травой заросла, водой ее залило, буреломом завалило. И мыкаюсь я с этих пор по белу свету, как перекати-поле, все деревеньку свою старую ищу. Вот к вам теперь пристал, думал, поможете на след ее напасть.

— И все-то ты выдумываешь, — не выдержал Миша. — Нет такой деревни. Сам ее придумал, потому и Фомичевкой назвал.

— Нет есть, — посмеиваясь, повторил Фома. — Коли говорю, значит есть, только пути туда заказаны.

— Эх ты, несознательный элемент! — рассердился Миша. — Все о такой деревне мечтаешь, где бы никто не мешал в богатеи выйти.

— А я и здесь выйду. Изловчусь и выйду.

— Не выйдешь, Фома, условия у нас неподходящие, — суховато заметил Кандауров. — Вот если бы старое время вернуть для тебя, тогда еще, может быть…

— Верно, верно, Фома, — поддержал Кандаурова Миша и отчужденно глянул на возчика. — Смотри, ноги поломаешь на этих своих тигриных тропах. Только о себе и думаешь, только о себе и говоришь…

— А ты об ком думаешь?.. Ну, об ком?..

— Да ты пойми, ведь мы — землеустроители! Понятно тебе? Землеустроители, — повторил Миша раздельно. — Всю землю должны устроить, в порядок привести.

— Как же, устроишь ее. Устроитель!

— А вот и устроим! Только не так нужно жить, как ты живешь. Взять Ли-Фу… Он тоже уехал из родных мест, как ты на своей Фомичевки, но не для себя счастья ищет, — мечтает помочь родному народу. — И Миша принялся рассказывать о замысле Василия Ивановича. В этот момент послышался осторожный стук в дверь.

«Он, — подумал Миша. — Легок на помине! Что-то скажет Владимир Николаевич? Как бы не рассердился».

Утром из тайги вернулся Ли-Фу. Миша видел его и пригласил на вечеринку, никому не сказав об этом. Несмотря на все свои хорошие качества, Ли-Фу для них человек посторонний. Поэтому Миша решил поставить землемера перед совершившимся фактом, но из осторожности позвал Ли-Фу не к шести часам, как было назначено для всех, а к восьми, рассчитывая, что к тому времени вечеринка будет в разгаре, все придут в благодушное настроение и только обрадуются новому члену компании. На вечеринке Миша решил попросить землемера, чтобы тот нанял Ли-Фу на работу в отряд. Он сам увидит, что это за человек! Кроме того, Миша надеялся, что Василий Иванович расскажет все, что ему известно, о покушении и о людях, которые могли его совершить.

Миша вскочил и побежал к двери. Это в самом деле был Ли-Фу. Несколько смущаясь, Миша ввел его в комнату.

Василий Иванович, Ли-Фу — мой исцелитель! — торжественно отрекомендовал он дунгана.

Ли-Фу скромно, но с достоинством поклонился, пожелал всем приятного аппетита и поздоровался за руку сначала с Кандауровым, затем со всеми «стальными. Землемер вопросительно посмотрел на Мишу, а тот подсел к нему и с виноватым видом зашептал на ухо объяснения. Бурденкова поставила на стол еще один прибор. Видя это, Фома изобразил притворный ужас на лице, замахал руками.

— Ты что, сдурела? — напустился он на хозяйку. — Ты чего даешь? Тут палочки нужны. Китайцы разве вилкой едят? — Он отвернулся, прикрыл горстью рот и захихикал.

Ли-Фу привстал со своего места и, вежливо улыбнувшись, вернулся к Фоме.

— Моя родился Китай, но китайсыка обычаи моя не шибко соблюдай, — пояснил он. — Моя родом из Синьцзян, но умей и вилка-ложка кушай. — Снова сев на свое место и лукаво потупив глаза, Ли-Фу добавил: — А вот твоя к Василь Иванычу гости ходи, моя тебе дунгансыка кушанья угощай и палочка давай, а вилка-ложка не давай.

— Я тогда голодный останусь, не умею с твоими палочками управляться, — проворчал Фома под общий хохот. — Я уж тогда лучше рукой.

— Все думай: моя — китайсыка люди, — проговорил Ли-Фу, — а моя Василь Иваныч зови, моя есть дунган.

— Ну дунган, так дунган, — согласился Кандауров. — И дунган человек, и китаец человек.

Вскоре после прихода Ли-Фу к компании присоединился, наконец, и Петр — старший рабочий отряда. Это был человек средних лет, небольшого роста, но плотный, с крупными чертами лица и сосредоточенным взглядом.

Петр поздоровался, тяжело опустился на лавку и вздохнул. Присутствующие оживились, задвигали стульями, заулыбались. Саяпин налил ему водки, Мешков пододвинул заливное. Петра любили и уважали в отряде. Только Фома относился к нему как бы с усмешкой. Впрочем, он так ко всем относился, даже к самому себе. Он и сейчас не упустил случая позлословить на его счет.

— Ну его, председатель, не выбрал? — Фома звал так Петра, который был бригадиром в сельскохозяйственной артели и приехал на Дальний Восток из засушливых районов Донбасса. Чтобы лучше изучить участки и выбрать для своей артели самый хороший, Петр нанялся рабочим в землеустроительный отряд. — Все привередничаешь? За советом к старожилам ходишь? А мы тут без тебя все пельмени поели.

Широкая улыбка засветилась на лице Петра, и оно сразу стало добрым и приветливым.

— Ну и добре. Не очень-то я их люблю.

Петр отодвинул поставленную хозяйкой тарелку с пельменями и, не переставая улыбаться, разложил на столе схему переселенческих участков. После этого начались расспросы: с кем говорил Петр, как да что.

Миша, собиравшийся прочесть отрывок из своей поэмы, вздохнул, сунул рукопись в карман и занялся едой. Сейчас присутствующим было уже не до стихов. Краем уха он прислушивался к тому, что рассказывал Петр.

— Вот и надумал я к нему сходить, — продолжал Петр. — Да, видно, в насмешку меня туда послали.

— Что же, не дал он небе совета? — поинтересовался Фома. — Дать то дал… — Петр добродушно улыбнулся. -

Теперь мне самому смешно, а тогда обидно стало. Долго он молчал, это хозяин-то, все меня оглядывал, недобрым таким, медвежьим взглядом, да и сам, как медведь: голова всклокочена, грудь — что твой жернов, и бородища дремучей, как лес. Прямо леший какой-то. «Ого, — думаю, куда я попал!» Осмотрел он меня с головы до ног и на дверь показывает. «Выметайся, — говорит, — отседа! Вот и весь мой совет. Домой вертай. Нашли, — говорит, — кого в тайгу присылать! Не по барину, — говорит, — говядина!» Ну, что делать? Плюнул я и ушел.

Фома хлопнул ладонями по столу и захохотал:

— Ну дела!.. Говори спасибо, что цел ушел. Не любит Гжиба вашего брата, переселенцев. Это знаешь кто? Хозяин тайги.

Кандауров покосился на Фому.

— Кто же его так зовет и почему? — поинтересовался он.

Фома неопределенно пошевелил в воздухе пальцами.

— Ну так, вообще… Хозяином он там себя держит. Как бы сказать: блюдет тайгу. А зовут… что же, все его так зовут.

— Блюдет тайгу, — повторил землемер, задумчиво наблюдая за колечком дыма, вылетевшим из трубки, — а вот кое-где «хозяевами тайги» называют самых опасных и коварных ее врагов.

Землемер умолк, попыхивая трубкой.

Мише очень хотелось расспросить Кандаурова, кого он считает врагами тайги и почему их называют хозяевами ее, но тут снова вмешался Фома.

— А кто его поймет, этого Гжибу, может, и он такой. Темный человек! А грубиян, задира — не приведи бог! Всю деревню в страхе держит. Прямо злодей…

2

— Это кто злодей? Может, я злодей? — послышался вдруг пронзительный голос с порога. — А ну, давай ответ, а ну!..

Все обернулись. В дверях стоял лохматый, краснорожий мужик и дерзко посматривал на собравшихся воспаленными глазами. Эго был тот самый Силантий, которого Кандауров рассчитал за пьянство.

— Не болтай лишнего, — сказал он, погрозив Фоме пальцем. — Смотри, доберусь еще до тебя! А ты… — он повернулся к Петру, — с тобой разговор особый. На шею к нам хочешь сесть? Н-не позволю… — Силантий шагнул, покачнулся, чуть не упал. Он перевел пьяные глаза на Каядаурова, и они загорелись дикой злобой. — И т-ты, землемер, бер-ре-гись! Это все от тебя идет. Ты пошто меня уволил? Смотри!..

— Ну, все сказал? — проговорил Кандауров, продолжая посасывать свою трубочку. — А теперь уходи! — Он наблюдал за непрошенным гостем без возмущения и словно бы даже с интересом.

— А почему такое — уходи? — топнув ногой и выпячивая грудь, прохрипел Силантий. — Имею право, как я тоже работал и… это самое… содействие оказывал. — Он вдруг перекосил рот, изображая улыбку, поклонился в пояс и развел руками. — Хлеб да соль честной компании! П-пельмени, в-выпивка… Ж-житуха!.. — Силантий сделал с трудом еще два шага и бросил на стол сверток. Из бумаги, пачкая скатерть, вывалились куски сырого мяса. — Моя доля, — с пьяным бахвальством пояснил он и полез в карман пиджака, откуда высовывалось горлышко бутылки.

— Ну, знаешь ли!.. — закричал Миша, направляясь к Силантию. — Убирайся сейчас же! Мы тебя не звали. Еще грозит… — Лицо практиканта пылало. Он протянул руку, чтобы схватить хулигана за шиворот и вывести вон.

С этим же, видно, намерением подходил к скандалисту с другой стороны Панкрат Саяпин. Но Ли-Фу, проскользнувший меж стульев, раньше всех оказался около Силампия. — Тебе какой люди? Тебе глупый люди, — укоризненно, но не повышая голоса, сказал он. — Тебе иди проспись!

Ли-Фу быстро собрал со стола куски мяса и сунул Силантию в карман. Тот растерянно заморгал.

— Ой, не видал я тебя, Василь Иваныч уж ты тово… не серчай!..

— Ну, иди твоя, иди, — повторил дунган и, взяв Силантия за плечо, повел к двери.

— Его не надо дериса! — пояснил Ли-Фу, выпроводив пьяного. — Ваша умный, его глупый. Его лицо потеряй. Так наша говори, — он повернулся к Мише. — Твоя никогда не сердиса. Его шибко туда-сюда бегай, кричи, ругайся, а твоя молчи. Твоя — умный, сильный, его все равно — ребенок.

— Это-то так, — согласился Миша, с уважением глядя на Ли-Фу. — «Умеет Василий Иванович с людьми обращаться, — подумал он, — прямо укротитель! Взглянул, сказал два слова, и скандалист отступил… Чудеса!»

Но Фома, видно, остался недоволен.

— Зря это вы так с ним, неласково, — проговорил он, вздыхая и с грустью поглядывая на опорожненные бутылки. — Человек пришел посидеть, закусить. И ведь не с пустыми руками, главное. Выпили бы с Силантием, помирились бы с ним…

— Был когда-то и Силантий человеком, — вставил Мешков, сочувственно покачивая головой, да вот удача его огубила…

Почему удача сгубила Силантия, Мешков не стал объяснять, но долго еще покачивал головой и вздыхал.

3

— Ладно уж, будет о нем, — сказал Миша. Ему вдруг показалась лишней эта пирушка, стало жаль того легкого и радостного настроения, с которым он шел сегодня на пельмени.

Кандауров тоже хмурился.

Мимо окон по деревенской улице во всю ее ширину шли, обнявшись, девушки и звонко пели:

Комсомольца любить,

Надо измениться:

Крест на шее не носить,

Богу не молиться.

Девушки пели задорно. Ближние, проходя, заглядывали в окна избы, улыбались.

— Хороши! — заговорил лукаво возчик, подталкивал практиканта и кивая головой в сторону улицы. — Для тебя это они песню поют. Чуешь?

— Поди ты! — отмахнулся Миша. Ему неприятен был теперь Фома, непреодолимо захотелось в тайгу, в самую гущу дубняка. «Скорее бы снова за работу, — думал он. — Хорошо сейчас в лесу! Комары и мошкара пропали, земля подмерзла, звенит под каблуком… Комаров-то нет, но есть кое-что похуже…» — возразил самому себе практикант.

— Послушай, Василий Иванович, ты знаешь здешних охотников. Кто из них со змеями дружит? — обратился Миша к дунгану. — Ты ведь понимаешь, о чем я говорю? Можешь ответить на этот вопрос?

Ли-Фу печально вздохнул и покачал головой.

— Моя это дело не мешайся. Шибко темный дело. Моя лучше фокусы показывай, развлекай честной компания-

— Ну показывай фокусы, когда так, — с некоторым разочарованием согласился Миша.

— Это моя могу. — Дунган вынул из кармана две горошинки и протянул Мише. — Твоя пробуй его, кусай, — предложил он.

Миша выбрал одну из горошинок и раскусил крепкими молодыми зубами. Горошинка была самая обыкновенная. Миша почувствовал на языке мучнистый, пресноватый вкус.

— Ну и что? — спросил он нетерпеливо.

Ли-Фу, не отвечая, налил в глубокую тарелку воды, взял другую горошину и бродил ее туда. Горошинка медленно набухала, потом треснула, стала увеличиваться, расти и вдруг распустилась, как бутон. К общему удивлению, в тарелке плавал теперь диковинный яркий цветок, отливающий всеми цветами радуги. Миша потянулся было рассмотреть диво поближе, но Ли-Фу предупредил его, подхватил мокрый цветок и, роняя капельки воды на скатерть, поднял высоко вверх, запрокинул голову и проглотил.

— Моя тайга гуляй, цветок а собирай, шибко вкусна цветока, — подмигивая зрителям, заговорил Ли-Фу, хлопнул себя по одной щеке, по другой и начал вытягивать изо рта бесконечно длинную бумажную ленту. При этом он приговаривал, как бы подгоняя ее:

— Ходи, ходи! Ходи быстро, ходи тайга меряй…

Дунган шагнул к Петру, накрыл полотенцем схему переселенческих участков, разложенную на скатерти, и, быстро проговорив: «Ига, лянга, сайга», сдернул полотенце. На столе лежало несколько горошинок, которых там прежде не было, а схема исчезла.

— Ну-ну, — сказал хмуро Петр. — С этим не шути! Подавай схему!

Дунган, укоризненно качая головой, вынул схему из Мишиного пиджака, который висел на стуле.

— Его бери, моя не бери, — сказал он.

Развернув листок и показав всем, что это именно и есть схема, Ли-Фу быстрым движением смял ее в комок, чиркнул спичку, поджег бумажку, дал ей сгореть, затем неожиданно обернулся к Фоме и вынул все тот же листок из его удивленно открытого рта, приговаривая при этом:

— Ай-ай, твоя шибко жадный, один люди столько земля забирай!..

После этого он снял с комода будильник, завел его, отпустил рычажок звонка, и будильник вдруг заверещал:

— Пусти моя, моя гулять хочу, моя тайга ходи, рыбу лови, фазана стреляй, — и, как живой, стал биться и подпрыгивать, вырываясь из рук фокусника.

— Вот молодец! — проговорил повеселевший Миша, поворачиваясь к землемеру.

— Ну, ходи мала-мала гуляй, — проговорил Ли-Фу таким тоном, каким говорят с капризным ребенком, и, вытянув руку, стал медленно поднимать ее. Будильник дернулся, качнулся и пополз по руке. Добравшись до плеча, он прислонился к голове Ли-Фу и запел:

Солнце юла и миюла,

Нида фанза пушанго,

Часовой сыпи миюла,

Моя фангули в окно. —

— Узнаете? — Миша снова повернулся к землемеру. — Ведь это «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно».

Фокусы понравились. Рабочие от души хохотали. Миша был очень доволен успехом своего приятеля и испытующе посматривал на землемера, но лицо Кандаурова оставалось непроницаемым.

Когда все разошлись, Миша напомнил землемеру, что один из рабочих накануне взял расчет.

— Ну и что? — спросил Кандауров.

— Нужно нового нанять.

— Что же, наймем.

— Я думаю, что следует Ли-Фу намять. Другого такого не найти. Мастер на все руки. И охотник, говорят, замечательный.

Землемер смотрел в окно, задумчиво раскуривая трубку.

— Ну, так что же? — нетерпеливо сказал Миша. — Разве вам не понравился мой Ли-Фу?

— Фокусы он хорошо показывает, — уклончиво ответил Кандауров.

— Да я не об этом. Возьмем его в отряд?

— Нет!

— Почему?

— Я другого человека хочу ваять, который лучше твоего Ли-Фу тайгу знает…

СТРАННОЕ РЕШЕНИЕ

1

Кандауров и Миша шли вдоль реки, выбирая место для рыбной ловли. Практикант нес банку с землей и удочки. В банке шевелились черви. Миша потрогал их пальцем. Черви были тощие, полуживые.

«Плохие черви, — подумал Миша. — Ну, да ничего, сойдут».

Полной грудью вдыхал он свежий воздух. Река была широкая, полноводная. Едва виднелся противоположный берег. Тучи, закрывавшие небо на рассвете, разошлись. День выдался солнечный, но прохладный. Явственно ощущалась осень.

Рыболовы шли холмистым берегом, поросшим тайгой. Кандауров указал подходящее место. Развели костер, Миша вытащил несложный рыболовный снаряд.

— Знаете, Владимир Николаевич, терпеть не могу этого занятия, — признался Миша, разматывая леску. — Уж очень скучно ждать, пока рыба пожалует. — Он выбрал червяка пожирнее, долго насаживал его на крючок.

Кандауров кашлянул раз, другой, иронически поглядывая на практиканта. Миша взглянул на землемера, думая, что тот хочет что-то сказать, но Кандауров молчал.

— Что? — спросил Миша.

— Ничего.

— Да так вот, — продолжал Миша, — не люблю, а как видите, ужу. Для тренировки. Мне не хватает усидчивости. А вы?

— Что я?

— Любите удить?

— Да. Это позволяет лучше познакомиться с жизнью рыб. Я не столько ловлю их, сколько наблюдаю за ними. Ты ведь тоже любишь за ними наблюдать.

— Наблюдать люблю, — подтвердил Миша.

— А что ты любишь еще? — Землемер добродушно засмеялся. — Ну, не смущайся, отвечай начистоту.

— Мало ли что… Сразу трудно сказать. А над чем вы смеетесь?

— Да так… Вспомнил одну забавную историю.

— Владимир Николаевич, — проговорил обиженно Миша, — скажите, почему вы такой скрытный?

— Скрытный? — удивился Кандауров.

— Конечно, скрытный! И вы прекрасно понимаете, что я этим хочу сказать!

— А ты не хитри. Ты ведь понимаешь, почему я засмеялся. Не притворяйся наивным.

Миша огорченно пожал плечами и ничего не ответил. Он так и не понял, почему засмеялся землемер. А признаться в своей недогадливости не хотелось. «Неужели я, в самом деле, наивный? — грустно подумал он. — Это плохо».

Миша лежал на берегу, прислушиваясь к ритмичному плеску, вдыхая запах воды, земли, свежего, бодрящего осеннего воздуха. Он исподтишка наблюдал за землемером, который блаженно щурился на солнце, все еще продолжая улыбаться.

От костра тянуло дымком. Ветер принес из тайги горьковатый запах прелой хвои.

«Нет, он равнодушен к рыбной ловле, как и я», — думал Миша о Кандаурове.

Миша тоже любил присматриваться к полету жаворонка или ястреба, к хлопотливой деятельности муравьев, к стремительным прыжкам кузнечиков, к плавным, точным движениям щуки, преследующей пескаря в прозрачной воде. Но для того, чтобы изучить привычки птиц, зверей, рыб, вовсе не обязательно делаться охотником или рыболовом.

Было очень тихо. Миша наклонился к воде, пахнувшей арбузом. Река казалась выпуклой, она блестела и искрилась на солнце. Послышался короткий всплеск. Что это? Рыба играет? Приподнявшись на руках, практикант долго смотрел на другой берег.

— Вы не думали над таким вопросом? — Миша повернулся к Кандаурову. Его глаза были широко раскрыты. Он совсем забыл о рыбе. — Мы часто пользуемся устаревшими словами. Знаете, что называлось раньше тайгой? Уезжая из города, я заглянул в словарь Даля. Так вот, по Далю — это сплошные леса, непроходимая глушь, где ни жилья, ни пристанища. Сейчас тайга уже не та, скоро и похожего ничего не будет, а название останется. Кто-нибудь здесь скажет через двадцать лет: «Я пойду в тайгу». А тайги уже и нет, будет нечто совсем новое, иное. И глушь… Какая глушь, когда загудят лесозаводы, поселки раскинутся кругом…

— Ну и что же? — откликнулся землемер.

— Нам нужно считаться с этим, — пояснил Миша. — Если, скажем, писатель пишет что-нибудь такое, что должно долго прожить, он обязан считаться с постепенным изменением смысла слов, а то будущий читатель его не поймет. Это очень плохо, если книга живет только один или два года. И вообще, если человек выполняет какую-нибудь ответственную работу, он обязательно должен заглядывать в будущее, считаться с тем, что плодами его трудов воспользуются и потомки.

— Ого, вот что тебя беспокоит. — Радостные, веселые искорки заблестели в глазах землемера. — Только что я толковал о рыбной ловле с наивным мальчиком, а теперь вижу перед собой почти философа. Как они в тебе уживаются, эти два субъекта?

— А что, разве не так?

— Ну-ну… Продолжай свою мысль!

— Нет, вы скажите, это так?

— Да, конечно!

— Ах, как я рад, что вы согласились со мной! — с неподдельной радостью воскликнул Миша и шумно вздохнул, будто сбросил тяжесть с плеч. — Я вот смотрю на эту сосну и вижу в ней не только шумящее зеленое дерево. Из нее можно добыть и смолу, и деготь, и скипидар, и канифоль, и спирт, и сосновую шерсть, — только нужно-потрудиться. Так и в человеке до поры до времени скрыто много замечательных возможностей.

Миша отложил удочку и вскочил. Он был взволнован и не мог усидеть на месте.

— Владимир Николаевич, я считаю своим долгом предупредить вас? — После такого вступления, сказанного с большой запальчивостью, Миша подсел поближе к землемеру и продолжал мягким, несколько смущенным голосом: — Вы рискуете наделать немало ошибок. в жизни.

— Вот как? Почему же? — хладнокровно осведомился землемер.

— Вы не хотите заглядывать в будущее! — почти с отчаянием воскликнул Миша. — Я не знаю, почему это так получается, но вы живете сегодняшним днем и не хотите подумать о том, что будет завтра.

— Ну что ты! Очень хочу, — попытался его утешить землемер. — Откуда ты это взял? — Он отвернулся к костру, чтобы скрыть улыбку.

— Нет, не хотите, — повторил Миша. — Вы всегда подсмеиваетесь надо мной, когда я говорю о будущем. А ведь это необходимо: всегда думать о нем.

— Да, необходимо, — серьезно подтвердил землемер. — Думать необходимо, это верно, но жить-то нужно в настоящем.

— Тоже ради будущего.

— Нет, и ради настоящего!

— Да, конечно, — согласился Миша. — Но плохо, если человек не хочет подняться над теми событиями, которые его сегодня волнуют.

— Это, выходит, я такой бескрылый человек, — подытожил со вздохом Кандауров. — Бог знает, что ты говоришь, Миша!

— Владимир Николаевич, вы не подумайте, я вовсе не хотел вас обидеть! — горячо воскликнул Миша. — Но, в самом деле, вот вы признались, что это необходимо — заглядывать в будущее. А вы заглядываете?.. Возьмем, к примеру, это таинственное происшествие в тайге..»- Почему же таинственное?

— Ну, конечно, вы не верите, считаете, что я просто наступил на змею, а я вам докажу, вот увидите…

— Не то, что не верю, а просто ты мог ошибиться, — мягко пояснил Кандауров. — Тебе показалось, что портянка туго засунута в ичиг. Это сомнительное обстоятельство и породило твои подозрения. На самом деле портянка свободно лежала в голенище, и в этом случае змея могла легко проникнуть туда и без всякой посторонней помощи. Ты только чего проснулся, спешил обуться, второпях даже перепутал ичиги, надел мои вместо своих… Ты также внушил себе, что кто-то следит за нами, Прячется в кустах. Вот тебе и показалось, что все это подстроено со змеей. Ведь это так романтично!..

— Ну, хорошо! Не верите мне — не верьте. И все-таки вы не правы! — снова впадая в запальчивый тон, воскликнул практикант. — Ведь мы пока еще окружены врагами, ненавидящими нас и старающимися во что бы то ни стало помешать нашей работе, запугать нас. Всего два месяца назад они подло, из-за угла убили Косовского… Должны мы с этим считаться или нет?

— Да, с этим, конечно, должны считаться, — подтвердил землемер, сочувственно посматривая на раскрасневшегося, взволнованного практиканта. — Бдительность, осторожность необходимы. А здесь, в этих глухих медвежьих углах, немало еще укрывается всякого отчаянного, злобного сброда, готового на все. Много здесь также кулаков и подкулачников. Но ведь я считаюсь с этим. Все мы вооружены. Какие же еще меры следует нам принять?

— Что дробовик! Этого мало.

— А пушек нам не дадут. — Кандауров с серьезным видом развел руками. — Печально, ко факт. Да и неудобно с ними в тайге. Вы все шутите, Владимир Николаевич! — Миша огорченно махнул рукой. — Мы должны вооружить свой отряд иным оружием, сами понимаете, каким!.. Чтобы никого нельзя было запугать, чтобы каждый был сильным и стойким и слава о нас по всей тайге шла. Сунется тогда к нам враг? Нет. Будет знать, что все его попытки запугать нас обречены на провал.

— Вот с этим я согласен. — Взгляд Кандаурова смягчился, морщинки у губ разгладились. — Нужно воспитывать людей. Это и моя и твоя задача. Но мы с тобой это и делаем, правда, может быть, недостаточно…

— Вы понимаете мою мысль, Владимир Николаевич?.. — Поплавок Мишиной удочки заплясал, задергался, рыба давно уже клевала у него, но он ничего не замечал. Удочка лежала на берегу, погрузившись тонким концом в воду. — Я вообще за то, чтобы бороться с преступлениями, главным образом предупреждая их, — продолжал горячо Миша. — Мы обязательно должны считаться с замыслами человека и направлять их в полезную сторону. Вот маленькое дело — принять человека на работу, поддержать его, а какие значительные последствия могут быть!.. — И Миша принялся с увлечением рассказывать о благородных намерениях Ли-Фу, о которых ему не удалось рассказать на вечеринке. — А вы противодействуете ему, — закончил он. — Почему? Непонятно…

— Как ты любишь таинственное, — сказал землемер. Он ловко подсек клевавшую рыбу и, дернув за удочку, выбросил на берег серебряную плотвичку. — Не подходит нам твой приятель вот почему: он немолод, у него одышка, будет отставать, а ты уже насторожился: это, мол, неспроста, за этим кроется тайна. И потащил меня на рыбную ловлю, чтобы выпытать ее. Правда ведь? — Землемер, прищурившись, посмотрел на смущенного Мишу. — Ну, да ладно. Проверь-ка скорее свою леску, там, наверно, не осталось ни наживки, ни крючка.

«А всё же в нем много непонятного, — подумал Миша о Кандаурове, берясь за удилище. — Если он сразу догадался, почему я его зову с собой, и если ему не хотелось, чтобы я его расспрашивал, зачем же он тогда пошел?»

С грустным видом он рассматривал крючок. Наживка в самом деле была съедена, а рыба ушла.

2

— Много ты так наловишь! — услышали они густой протяжный голос и быстро оглянулись. На бугре, между деревьями, почти сливаясь с ними, стоял человек могучего, сложения.

Миша рассмотрел черную бороду, толстый хрящеватый нос, широченную грудь. В обжигающем взгляде незнакомца была несокрушимая, угрюмая сила.

— Хорошо ловится, папаша, — задорно крикнул Миша, — просто вытаскивать надоело!

— То-то, я вижу, ты удилище не за тот конец держишь».

— Как это не за тот конец? — переспросил Миша и удивленно засмеялся. — Вот чудак!

— Твое счастье, парень, что к Ли-Фу в руки попал, — сказал незнакомец и погрозил Мише пальцем. — Гнить бы тебе на погосте, если б не он… Ну, смотри, остерегайся, как бы обратно не пострадать!.. Тайга недотеп не любит…

Незнакомец погладил бороду, густо кашлянул и пошел, не прощаясь.

— Кто это такой? — опросил Миша, отбросив удочку. — Послушайте, что же это такое? За что это он меня так?

Шел охотник странно легко, хотя был на вид огромен и неуклюж. Скоро он скрылся за бугром.

— Это Гжиба, — сказал Кандауров, проводив его взглядом.

— Опасный человек! — воскликнул Миша. — Как он нас ненавидит.

— Груб, это верно! — задумчиво проговорил Кандауров. — Я кое-что слышал о нем. Но какой могучий человечище!

— Вы знаете, — вспомнил вдруг Миша, — когда я болел, он приходил вместе с Силантием посмотреть на меня, ругал нас шалопутами, и вообще он плохо к нам настроен, мне рассказывала хозяйка.

— Ну, пустое! — сказал с неудовольствием землемер.

— Удивительно! — Миша сердито отвернулся. — Вы слишком спокойно ко всему относитесь. Так нельзя. Ведь вы — член партии. У большевика должно быть горячее сердце.

— Сердце, да, — согласился Кандауров. — Обязательно. Согласен. Но именно сердце, а не голова. Горячее сердце и трезвый, холодный ум.

Солнце стояло высоко. Костер прогорел, и угли подернулись пеплом.

— Кого же примем на место Васютина? — допытывался Миша на обратном пути. Он еще не потерял надежды уговорить землемера.

— А вот Гжибу и возьмем, если согласится, — спокойно ответил Кандауров.

— Шутите, Владимир Николаевич! — изумился Миша, всплеснув руками. — Да ведь это разбойник с большой дороги!..

Кандауров холодно взглянул в лицо Мише, на котором, быстро сменяясь, промелькнули выражения ужаса, недоумения, гнева, сжал зубами трубку и отвернулся к реке.

Большой двухпалубный пароход Обгонял их. Облачной дорожкой тянулся в небе дым.

Рыболовы пошли на пристань за свежей почтой.

Миша жадно набросился на галеты.

— Вот видите! — воскликнул он, повернув к землемеру рассерженное лицо. — Черчилль опять взбеленился: выступил с угрожающей речью, говорит, что потерял покой и сон после победы русских коммунистов, обвиняет нас в пропаганде, стращает новой интервенцией… Хочет, чтобы мы его еще раз проучили.

Кандауров сдержанно кивнул головой. Он с нетерпением ждал, пока разберут письма и посылки. Ему выдали толстый служебный пакет, который он сразу же распечатал.

Получил и Миша письмо. Адрес на конверте был написан круглым знакомым почерком матери. Миша распечатал конверт и вынул вместе с большим письмом крошечную фотографию. Анна Павловна, видно, снималась для какого-то удостоверения и одну из карточек послала сыну. Миша внимательно всматривался в тонкое, все еще молодое и красивое лицо матери с улыбающимися ему глазами, и чувство затаенной гордой радости наполняло его. Конечно, каждый, в ком бьется живое сердце, любит свою мать, которая дала ему жизнь и воспитала его, но далеко не каждый так отчетливо сознает, чем он ей обязан. А Миша понимал это. Он вздохнул и принялся читать письмо.

Анна Павловна поддерживала добрые отношения с Мишиными друзьями, поэтому ее письма бывали полны самых свежих и важных для Миши новостей. Читая письмо, Миша узнал, кто из его товарищей поступил в Дальневосточный университет во Владивостоке, кто уехал учиться в другой город, кто, подобно Мише, начал работать. Анна Павловна подробно писала о своей работе в библиотеке, о новых хороших книгах, которые она за последнее время прочла, о людях, с которыми познакомилась. В самом конце письма Айна Павловна сообщала, что больная рука теперь уже почти не тревожит ее, поэтому пусть Миша не беспокоится. Чувствует она себя отлично. Как работается Мише? Доволен ли им Владимир Николаевич? О своей болезни Миша ничего не писал матери, чтобы напрасно не тревожить ее. Теперь он лишний раз порадовался тому, что все хорошо обошлось, а она так и не узнала, какой он подвергался опасности.

Вскоре Кандауров собрал рабочих и объявил им, что завтра отряд выезжает в тайгу. Получено распоряжение отвести в этом году самый большой участок — Долгоозерный. Землемер объявил, что работа предстоит очень напряженная: отвод участка они должны закончить в течение трех недель. И ни одним днем позже. Таков приказ.

3

Весь день прошел в напряженных сборах. Каждому нашлась работа. Выверяли и ремонтировали инструменты, закупали провизию. Петр после долгих поисков по всей деревне достал железную печь для палатки. Только вечером землемер решил выполнить задуманное.

Изба Гжибы стояла у самой реки, на отлете. Кандауров постучал, прислушался, затем толкнул неподатливую дверь.

— Здравствуйте, хозяева, — сказал он, переступая порог.

В избе было сумеречно. У окна сидел тот самый бородатый охотник. Он шил рубаху, не поднимая головы и не обращая на землемера ни малейшего внимания (словно бы это не человек вошел, а муха влетела в избу).

— Вы нужны мне, Гжиба, — сказал землемер громко, как глухому. — Вы меня слышите?

— Слышу, отчего же не слышать, — сказал Гжиба, не глядя на него. Он наклонил голову, чтобы перекусить нитку. — Зачем пожаловал, рыболов? — проворчал он, осматривая на свет рубаху. И, не дав Кандаурову ответить, продолжал: — Видел рубаху? Бабе так не сшить.

— Что же, отдать некому?

— Выходит, что некому. Испортят, сузят, где не надо, а я широко люблю.

Гжиба помолчал.

— Садись, раз пришел, — произнес он наконец.

Охотник отложил работу и впервые взглянул на землемера. Кого угодно могла поразить та насупленная и неотразимая сила, что заложена была во взгляде охотника.

Кандауров начал рассказывать, зачем он пришел.

— Садись, говорю, — повторил Гжиба повелительно, и землемер сел. — Что же, в работники я гожусь, — прогудел Гжиба, выслушав землемера, — но сосунков, признаться, не люблю.

— Ты это о ком? — спросил, посмеиваясь, Кандауров. Он даже подсел ближе, чтобы лучше видеть хозяин»

— Давай потолкуем, — продолжал Гжиба внушительно. — Тайгу знаешь?

Гжиба задавал вопросы о повадках зверей, об особенностях таежной жизни. Редкий случай: рабочий экзаменовал землемера, поступая к нему в отряд. Но Кандауров с улыбкой отвечал на вопросы.

— Поработаешь у нас, присмотришься, сам решишь: плохого мы желаем тайге и людям таежным или о них же заботимся, — заметил землемер.

— Ладно, — сказал охотник, — уж, видно, придется согласиться. А только помни: нанимаюсь я в работники, а не в няньки. И еще одно… — Гжиба медлил, подозрительно посматривая на Кандаурова.

— Смелее говори! — посоветовал землемер.

— С проверкой к вам иду. Согласен?

— Ну, полно! Какая там проверка. Я вижу, ты нам подойдешь.

Гжиба нахмурился, обжег землемера взглядом.

— Я-то подойду, опору нет, не об том хлопочу. Рот вы подойдете ли?

— Значит, ты нас будешь проверять? — улыбнулся землемер. — А иначе я не согласен. — Гжиба снова с решительным видом взялся за рубашку. — Не хочешь — не надо.

— Ладно. Договорились, — сказал отрывисто землемер. — Испытаем друг друга. Мне нужны такие веселые, смелые люди.

Я весе-елый, — согласился Гжиба, мрачно усмехаясь. — От меня народ прямо в пляс идет, до того веселый.

Кандауров, улыбаясь, вышел из избы.

— Погоди смеяться-то, — услышал он уже за порогом.

4

Поздно вечером к землемеру постучался Ли-Фу. Он держал за руку Настю. Поздоровавшись и не садясь на предложенный землемером стул, Василий Иванович взволнованно заговорил:

— Смотри, какой хороший девочка! Его послушный, смирный. — Ли-Фу погладил Настю по голове.

— Да, да, я знаю, — вмешался Миша. — Это его дочка. Она тоже ухаживала за мной, когда я болел. Чего же ты хочешь, Ли-Фу?

— Его мама нету, его бедный сирота, — продолжал дунган, вздыхая и покачивая головой. — Моя тайга ходи, промышляй надо, его деревня оставляй. Чужой люди кругом. Моя сердце болит.

Из дальнейших сбивчивых объяснений Ли-Фу выяснилось, что он уходит в тайгу на промысел и ему не с кем оставить Настю. С собой взять нельзя, измучится он с ней, в деревне же народ грубоватый, а она обидчива: чуть что — убегает в тайгу и живет там, питаясь чем придется, недели по две, по три.

— Моя сердце болит, — повторил дунган, прикладывая руку к груди. — Возьми девочка отряд, пока моя тайга ходи. Его тебе кашу вари, помогай мала-мала. Тебе — добрый люди. Обижай девочка нету.

— Ну, что ты, Василий Иванович! — сказал землемер. — Мы не можем этого сделать. Она у тебя еще маленькая и стеснит нас, да и вообще непорядок это…

— Твоя не думай, — забеспокоился Ли-Фу, — его деньга плати не надо, его просто так живи. Его харчи кушай мало, а помогай много.

— Владимир Николаевич, я тоже прошу, — вмешался Миша. — В самом деле, возьмем девочку. Ну, право же, честное слово, она нас не стеснит!

— Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

Миша знал, что бесполезно уговаривать землемера.

Если Кандауров что-нибудь решал, то решал бесповоротно.

Все же Миша сделал еще одну попытку уговорить его. Отозвав землемера к окну, Миша стал торопливо шептать ему на ухо, сгорая со стыда и за него и за себя:

— Ну, Владимир Николаевич, почему вы не соглашаетесь? Повторяю вам, что девочка нам не помешает. Ручаюсь за нее, как за самого себя. Вот увидите…

Миша искоса взглянул на землемера, и, видя, что лицо его так же непреклонно, нахмурился и махнул рукой.

— Я вижу, у вас нет сердца. Не хотите помочь человеку. И потом, в какое положение вы ставите меня! Денег он не берет. Как вы не понимаете! Ведь я в долгу перед ним.

Лицо землемера смягчилось. Он положил Мише руку на плечо.

— Все это понимаю, — сказал он вполголоса. — Но поможем мы твоему другу иным способом. Я устрою девочку у Пелагеи Семеновны. Она добрая женщина. Девочке будет у нее хорошо.

— Нет, все-таки это не то, — сказал разочарованно Миша и подошел к Ли-Фу, который стоял неподвижно, как изваяние, прижимая к себе Настю.

— Вот что, Василий Иванович, — проговорил практикант, выражая всем своим видом крайнее смущение. — Ты, того… не обижайся на нас. — Миша развел руками. — Что делать! Не могу тебе ничем помочь… И хотел бы, но…

Миша пожал дунгану руку, погладил Настю по голове и расстроенный вышел из комнаты.

КТО-ТО ХОДИТ ПО ЛЕСУ

1

Нужно было торопиться. Кандауров выгадывал каждый час, и потому, пустившись наутро в путь, отряд почти не останавливался для отдыха.

Миша, обогнав рабочих, шел впереди. Как чудесно было теперь в тайге! Кое-где солнце не могло пробиться сквозь густой переплет ветвей. И все же казалось, что солнечный свет проникает всюду, пронизывая насквозь деревья, кустарники, траву под ногами.

Тайга словно бы вся светилась изнутри. Это горела на ветвях деревьев оранжевая, пунцовая, кроваво-алая листва.

Впервые видел Миша такое богатство красок. Никогда не думал он прежде, что желтый и красный цвета могут иметь столько разнообразных, нежных и ярких, ласкающих взор оттенков.

Он с жадностью и любопытством присматривался ко всему, что попадалось на пути, испытывая при этом ни с чем не сравнимую острую радость жизни.

Еле угадывалась среди теснившей ее со всех сторон лесной чащи заросшая травой и мелким кустарником, засыпанная опавшими листьями и заваленная буреломам глухая таежная дорога. То взбиралась она на крутую сопку и терялась среди разлапистых елей и могучих вековых лиственниц, то спускалась в глубокую лощину, заросшую молодым дубняком, который слепил глаза своим багряным нарядом, как бы отлитым из червонного золота, то тянулась через кочковатое болото, поросшее ворчливо перешептывающимся осинником, то бежала стремглав рядом с журчащим пенистым ручьем.

Выйдя на прогалину, Миша присел, чтобы подождать отряд, оглянулся кругом, шумно вдохнул в себя острый грибной запах, шедший от подгнившего бурелома. Внимательным взглядом правел по оголившимся кое-где ветвям липы, по пламенеющему орешнику, по бурым и черным глыбам пней, прислушался к попискиванию какой-то пичуги.

«Как здесь хорошо», — думал Миша. Он всегда любил этот суровый край, в котором родился и вырос. Чувство горячей любви к родной земле наполнило Мишу.

Вершинин вздохнул и прислушался. «Но где же отряд? Давно уже пора ему подойти…»

Миша обошел кусты, окаймлявшие лужайку, и, чувствуя некоторое беспокойство, выбежал на дорогу. В тот же момент Миша заметил краем глаза какую-то мелькнувшую вдалеке тень. Юноша побежал к тому месту, но никаких следов не обнаружил. «Наверно, показалось», — подумал он и вернулся к просеке.

На песчаной почве были ясно видны свежие оттиски колес. Вот ведь как он увлекся! Отряд прошел около него, а он и не заметил. Миша усмехнулся и бросился догонять рабочих.

2

Заночевали в лощине на берегу небольшого озера. У рабочих уже выработалась сноровка: в один миг они натянули палатку. Фома раздал сало и хлеб. Но все настолько устали, что даже ели неохотно.

Покончив с ужином и развалившись на полушубках в темной сыроватой палатке, рабочие приготовились послушать на сон грядущий традиционное повествование Фомы.

Весь отряд так привык к его рассказам о родной деревне, затерянной в лесах, что и сон был не в сон без очередной фантастической истории о бесстрашном задире-петухе, который заклевал насмерть заскочившую во двор рысь, или о крысе, похитившей у Фомы пять фунтов отборного табака-самосада.

Плотно поужинав, тепло укрывшись огромным тулупом, Фома начинал тихонько мурлыкать свои забавные истории.

Речь его журчала монотонным, спокойным ручейком до тех пор, пока рабочие не принимались хохотать над невероятными эпизодами. Спокойно переждав смех, Фома продолжал свое повествование. Снова журчал, журчал ручеек… Так бывало прежде.

Но на этот раз рабочие были недовольны его болтовней.

То ли Фома очень сильно устал, то ли был чем-то озабочен, но говорил он вяло и скучно, сбиваясь, возвращаясь к уже рассказанному. Он поминутно останавливался, поднимал голову и слушал, как хрустит овсом Чалый, привязанный к колу, вбитому в землю.

Гжиба, раздосадованный нескладным враньем Фомы, сердито выругался и, захватив дробовик и вещевой мешок, вышел из палатки: видно, решил ночевать у костра. Фома сразу оживился, захихикал и прошептал тоном заговорщика:

— Ушел, чертяка! Это я нарочно его допек. Знаю, чем отвадить невежу. А теперь послушайте, ребята, какой это есть вредный человек…

— Это ты про Гжибу так? — недоверчиво спросил Панкрат. — Смотри, он тебя вместо понюшки табаку меж пальцев разотрет и в нос сунет.

— Видали таких! — презрительно протянул Фома. -

Вот послушайте лучше, как я его на место поставил. Век будет помнить! — Отпустив по адресу Гжибы несколько нелестных слов, Фома рассказал, как, проходя однажды по лесу невдалеке от деревни, услышал сердитый голос охотника, который ругал кого-то на чем свет стоит.

Вышел Фома на полянку и видит: стоит Гжиба возле красивой кудрявой липки, а кругом него ободранные деревья. Видно, лыко драл: топорик у него за поясом, и липовая кора горкой громоздится в стороне.

— А возле него, братцы, девочка-китаяночка, сиротка, — рассказывал Фома.

— Ну-у, и как? Ведь это Настя, значит, была, — взволнованно заговорил Миша, приподнимаясь. — Это он на нее кричал? За что же?

— А вот слушай дальше. Обхватила она, сердечная, руками деревцо и твердит: «Не дам! Моя липка!» А Гжиба на нее: «Уходи, такая-сякая!» И гляжу, волосенки ее на кулак наматывает, чтобы от липки девчонку оттащить. Тут я не вытерпел. Выхожу из-за дерева. «Не трожь, — говорю, — дите! Нашел, на ком силу свою показывать!» А он дерзко так глазищами в мою сторону повел, будто ножом полоснул.

— Да, да, он умеет так, — подтвердил Миша, вспоминая встречу с Гжибой на берегу реки.

— «А ты, — говорит, — откеле свалился? Хочешь битым быть?» — «Это, — говорю, — еще неизвестно, кто бит будет, а только за слабого да за обиженного всегда заступлюсь». Да и пошел на него, а сам по дороге рукава засучиваю. «Эх, — думаю, — была не была, пострадаю за униженных и оскорбленных». И что бы вы думали! Устыдился. И лыко бросил. Так и пошел, слова не сказав.

— Ай да Фома! Ну, молодец! — воскликнул Миша. — Вот ты, значит, какой!

Он пытливо заглянул возчику в лицо.

— А ты, часом, не врешь?

— Да нет, что ты! Не сойти мне с этого места!

— Ну ладно, при случае напомню Гжибе про его поступок.

Фома сокрушенно вздохнул:

— Зачем же человека расстраивать, глаза ему колоть?

— Ладно, не буду глаза колоть! — Миша отвернулся от Фомы. — У меня, Владимир Николаевич, есть проект, давно хотел с вами посоветоваться.

— Что-нибудь насчет тайги?

— Да, это касается тайги и вообще всех пространств, которые еще мало заселены. — Миша перевел дыхание, как бы собираясь с силами. — Вот если бы объявить широкое переселение в Сибирь, пригласить к нам Из других стран всех угнетенных, всех задавленных кабалой, погибающих от бесправия, голода… — Миша задумался, не закончив фразы. Он представил себе на минуту бескрайние, дремучие, никем еще пока не заселенные пространства Сибири: вместят ли они всех жаждущих освобождения и земли?

— Ну и что тогда? — поинтересовался Кандауров, беря трубку в кулак и пряча улыбку.

Миша с беспокойством взглянул на землемера.

— Думаете, ничего из этого не выйдет?

Кандауров выразительно покачал головой.

— Не нужно этого, — сказал он, — это будет неправильно.

Миша вздохнул.

— Значит, не согласны? Жаль. А мне казалось, что это дельная мысль. Считаю, что нам нужно привлекать сюда как можно больше людей правдивыми рассказами о богатствах тайги. Вот если бы я сумел так же красочно и ярко описать наш Дальний Восток, как это сделал по отношению к Дальнему Западу Лонгфелло! Помните его стихи?

Всех зверей язык узнал он,

Имена их, все их тайны:

Как бобер жилище строит,

Где орехи белка прячет,

Отчего резва косуля;

Часто с ними вел беседы,

Звал их: «Братья Гайаваты».

— Здорово, правда? — Миша тряхнул головой, весь раскрасневшись от удовольствия.

— Братья Гайаваты? — переспросил землемер, с усмешкой глядя на практиканта.

— Да, — подтвердил Миша. — А что?

— Если верить Лонгфелло, Гайавата звал братьями и американских колонизаторов. Вот они и дали волю своим «братским чувствам»! Теперь потомков Гайаваты там только в музеях показывают. Правда, видел я одного такого, случайно уцелевшего, на улице города в штате Делавер.

Кандауров незадолго до революции бежал из царской ссылки в Америку и скитался там год или два. Но рассказывал он об этом неохотно и мало. Видно, жилось ему там хуже, чем в ссылке. Ну-ну, и что же? — заинтересовался Миша. — Чем ои занимался, этот потомок Гайаваты?

— Шнурками и трубками торговал на улице, — невозмутимо пояснил землемер. — Смотрю, жалкий, сгорбленный бродяга с потухшим взглядом. Разговорился с ним, оказалось — индеец, ирокез… Правда, трубки у него были забавные… самой необыкновенной формы…

— Так вот откуда у вас «смерть комарам»! — Миша впился глазами в трубку, с которой никогда не расставался землемер. Трубка как трубка, но если приглядеться, то кажется, что это птичья лапка с пальцами, собранными в комок. — Тонкая работа! Искусный мастер, видно, вырезал ее. О-о-о! Настоящая индейская трубка!.. — Миша покачал головой и укоризненно причмокнул. — И вы до сих пор молчали о ее происхождении!..

— Но вот же ты узнал все-таки об этом. — Глава землемера потемнели. Он сердито кашлянул. — Индейца того давно уже к в живых нет, а подарок его не угасает, горит…

— А вы знаете, товарищи, — сказал вдруг Миша, поднимаясь на локтях, — что рассказывают в деревне об американцах-интервентах?

— Это ты про склад, верно? — вмешался молчавший до того Панкрат.

— Да, да… Ты тоже слышал? Понимаете, Владимир Николаевич, — горячо заговорил Миша, — ходят слухи, что где-то в тайге запрятали интервенты немало оружия. Видно, надеются еще сюда вернуться, тогда, мол, оно и пригодится. Пусть сунутся только!..

— Ну, ладно, что об этом толковать, — сказал с неудовольствием землемер. — Кончайте разговоры, спать пора. — Он выколотил трубку о донышко котелка и сунул ее в вещевой мешок, служивший ему подушкой. — Туши свет, Миша! Зря время дорогое тратим.

«Что это с ним? — подумал Миша о Кандаурове. — Почему он рассердился?»

3

Разговоры умолкли. Рабочие устраивались поудобнее на ночлег.

— Кто это ходит там? — прошептал вдруг Панкрат, который давно уже к чему-то прислушивался. Он схватил дробовик и выбежал наружу. Кандауров и Миша последовали за ним.

— Тише! — погрозил им Панкрат. — Кто-то ходит по лесу.

— Гжиба, наверно, — сказал Кандауров, кивнув в сторону костра: — видишь, нет его.

— Гжиба, само собой, — бросил Панкрат. — Сначала слышу, кто-то крадется мимо палатки, а потом Гжиба поднялся и пошел. — А ну, замри!..

Кандауров, Миша и Панкрат затаили дыхание. Мерно хрустел овес на зубах Чалого. Конь переступал, обмахиваясь хвостом. Кандауров поднял глаза на Панкрата.

— А тебе не почудилось?

— Кто-то ходит по лесу, — повторил Панкрат. — Постойте-ка тут. — Он пошел в темноту. Миша хотел последовать за ним, но землемер удержал практиканта. Скоро силуэт рабочего скрылся за деревьями. Слышно было лишь, как потрескивали ветки под его сапогами. Потом все смолкло.

Землемер постоял еще минут пять и хотел уже вернуться в палатку, как вдруг в лесу раздался выстрел и жалобный человеческий крик. Кандауров, Миша и все остальные бросились в лес и вскоре увидели Гжибу, который нес что-то на руках.

— Девчонка, — сказал Гжиба глухо. — Увязалась-таки, а! — Он подтолкнул ее к костру. — Ну, испужалась, глупая? Да ты не дрожи: я же вверх стрелял.

Настя глядела затравленным зверьком, но не плакала.

— Вот видите, не хотела у Пелагеи Семеновны остаться, — взволнованно сказал Миша, — убежала за нами в лес!

— Что с ней делать теперь? — спросил Петр.

Землемер помедлил, подумал.

— Пускай с нами идет. Не бросать же ее в тайге!

ЗЫБУН

1

На следующий день к вечеру отряд достиг Долгоозерного. Для бивуака была выбрана большая поляна на склоне сошки, в самом центре участка. Это было веселое, сухое и тихое место, высокие деревья защищали поляну от северного ветра, а с южного края ее открывался чудесный вид на сопки и тайгу. Палатку разбили на берегу горячего источника, который разлился, образовав небольшой пруд. Видимо, источник вытекал глубоко из-под земли. В холодные дни над ним поднимался пар.

С утра приступили к отводу участка. За четыре дня обошли его границы, поставили межевые столбы, началась съемка. Первые два дня стояли теплые, на третий ударил мороз. Быстрее начал осыпаться пышный, праздничный наряд тайги. Но зато рабочим не докучали теперь тучи комаров, надоедливая мошкара, алые оводы. Палящий зной не валил с ног, не лишал аппетита — все были здоровы, веселы. Только Гжиба поглядывал на всех так, словно был чем-то недоволен. С особым рвением работал Петр. Ему нравился именно тот участок, который они теперь отводили. Петр решил закрепить его за своей артелью и по вечерам у костра подолгу толковал с землемером, советовался со всеми и составлял письмо домой, в Донбасс, с описанием Долгоозерного.

Настя пыталась помогать Фоме, но тот очень ревниво относился к своим обязанностям кашевара.

— Ладно, ладно, — говорил он, — иди лучше гуляй, без сопливых обойдемся…

Мишу не покидало все это время ощущение нависшей над ними опасности. И как это Гжиба сумел опутать землемера? Почему Владимир Николаевич нанял именно его?

Миша замечал, что землемер несколько раз уже пытался вызвать охотника на откровенный разговор. Но тот отмалчивался. Видно было по поведению Гжибы, что в нем нарастает глухое раздражение.

2

Поужинав еще до захода солнца и захватив дробовик, землемер отправился на охоту. С ним пошла Настя.

Эта молчаливая, задумчивая девочка сразу как-то привязалась к Кандаурову. Может быть, была благодарна ему за то, что не прогнал из отряда и всегда был ровен, ласков с ней.

Вскоре землемеру удалось убить фазана. Подстреленная птица упала на землю, скользя среди веток и сбивая сухие листья.

Кандауров с удовлетворением взвесил добычу на руке. Начало было удачным. Теперь в нем пробудился охотничий азарт.

Кандауров осторожно шел по тайге, тихой и светлой в этот предвечерний час. Рядом так же бесшумно скользила Настя, посматривая время от времени на землемера внимательным, изучающим взглядом. Путникам встретился замерзший ручеек. Недавние морозы прочно сковали его.

Землемер пошел по прозрачному льду, как по узкой извилистой тропинке.

Ручеек иногда пропадал, прячась под выползшими на землю, растопыренными, как птичья лапа, корневищами дубов. Землемер осторожно обходил их и снова ступал на лед. Подо льдом просвечивали разноцветные камешки. Кандауров долго шел так и, наконец, попал в совершенно незнакомую часть тайги. Ручеек исчез.

— Досадно, — оказал землемер, оборачиваясь к Насте. — Хотел проследить, куда же он впадает. Впрочем, наверно, стекает в ту лощину, — он указал рукой вниз, на дно крутого, густо поросшего кустарником оврага. — Отыскать ручей не так уж трудно. Давай отыщем его, хочешь?

Девочка посмотрела на Кандаурова и ничего не ответила. На лицо ее как будто легла тень.

— Ты что? — спросил землемер. — Устала?

Настя отрицательно покачала головой.

— Или, может быть, не знаешь, что каждая дорога к жилью приводит, а каждый ручеек в речку впадает? — с ласковой настойчивостью расспрашивал девочку Кандауров. — Ты училась в школе?

— Два года, — отрывисто сказала Настя.

— Хочешь, устроим так, что эту зиму ты будешь учиться? — предложил Кандауров. — И не только эту, а много-много зим…

Настя подняла голову и посмотрела на землемера так, будто раздумывала, шутят с ней или же говорят серьезно.

— Ну, так как же, спустимся в овраг и попробуем пройти вдоль ручья? — предложил землемер.

Настя отрицательно покачала головой. На лице ее теперь было ясно заметно беспокойство.

— Туда нельзя, — сказала она. — Почему?

— Нельзя в ту сторону, ну, нельзя, — твердила девочка, потупив глаза, — я знаю…

— Что ты знаешь?

— Там плохое место — Мерзлая падь.

— Чем же плохое?

— Плохое! — с особым значением повторила девочка. Глаза ее потемнели, губы упрямо сжались. — Не могу объяснить, очень плохое. Ах, плохое! — сказал Кандауров таким тоном, как будто только сейчас до него дошло значение этого слова. — Если плохое, не будем туда ходить.

Он сел на пень и стал разжигать трубку. Девочка опустилась рядом на землю, устланную толстым, мягким ковром из опавшей листвы. Опершись острым подбородком на смуглую ладонь, Настя подняла глаза к верхушкам сосен, отчего лицо ее приняло мечтательное выражение.

— Миша говорил: придет такое время, что не останется ни одного, который бы голодал… — прошептала Настя. — И сирот, говорит, не будет… У кого умерли отец и мать, о тех будут заботиться самые известные и добрые люди.

Кандауров посмотрел на девочку и задумчиво кивнул. Правильно говорит Миша. Так это и будет.

— Хорошо здесь, — со смущенным видом, как бы

признаваясь в своей слабости, сказала Настя. — Здесь всякие мысли приходят.

— Любишь это место? — удивился землемер. — Значит, оно тебе знакомо?

— Угу, — подтвердила Настя. — Мы здесь охотились и рыбу ловили. Там, за лесом, озеро. — Девочка задумалась, глядя вдаль.

Перед ними расстилалась земля, желтая от опавших листьев и полосатая от длинных вечерних теней. Метнулась с дерева юркая белка, побежала по земле. Она вспыхивала, словно охваченная огнем, выбегая на солнце, и гасла, попадая в тень. Так она и скользила через полянку, вспыхивая и угасая, и вот нырнула за корявый красный пень. И стволы берез были красные, и небо пылало. Закат.

— Я Потому и убежала к вам. Учиться хочу, — сказала вдруг Настя.

— Знаю. Ну что ж, будешь учиться.

Кандауров, прищурив глаза, рассматривал приплюснутое солнце, исчезающее за лесом.

— Ну, будет, — сказал он таким тоном, будто упрекал себя в чем-то. — Пора идти!

Оглянувшись на Настю, Кандауров свистнул по-фазаньему.

— Я тоже умею так, — сказала девочка и, вытянув губы, в точности воспроизвела тот же звук.

Они пустились в обратный путь.

Острым взглядом таежницы Настя приметила легкие следы на земле.

— Рысь, — сказала она радостно. — Видите, рысь, — повторила она, подбегая к кривой березке и впиваясь глазами в кору дерева, пересеченную глубокими царапинами. — Вот какая рысь, — Настя показала ее рост.

Прошли еще несколько шагов.

— Бёрд! — воскликнула Настя, заметив на ветке дуба синицу.

Землемер остановился.

— Бёрд? Вот как! А кто тебя научил этому слову?

Настя посмотрела на него и ничего не ответила.

По дороге Кандауров настойчиво расспрашивал девочку о Ли-Фу, о Гжибе, о ее прежней жизни. На некоторые вопросы она отвечала, другие оставляла без ответа, только качала головой.

За полкилометра до лагеря Кандауров увидел Мишу, который бежал навстречу, прижав локти к бокам. Это была его вечерняя прогулка. Миша приблизился к землемеру и сказал, покосившись на Настю:

— Вот вы где! А знаете, Гжиба что-то замышляет. Увидите, натворит он дел!

Землемер выколотил трубку о твердый, как камень, пень и взглянул на небо. Над соснами теснились тучи.

— Ладно, в лагере поговорим, — сказал он, пряча трубку в карман.

Я знаю, вы боитесь Гжибы, — воскликнула Настя, — а я не боюсь! Он, правда, страшный… Он человека убил.

Миша вздрогнул и повернулся к Насте.

— Человека? За что же?

— Этот человек ногами на него затопал, а Гжиба схватил табуретку и ударил его, а потом в тайгу ушел.

— Вот видите, Владимир Николаевич, — возмутился Миша, — для него это пустое дело: взял и убил человека ни за что. И ничего ему не было? — снова обратился Миша к девочке.

— Нет. Он сразу в тайгу ушел. А потом вернулся. Только избу его спалили-

Миша усмехнулся:

— Дешево отделался!

Подходя к лагерю, Миша шепнул землемеру:

— А в отношении Гжибы это новость для меня. Может быть, это просто слухи или Настя путает…

— Нет, не путает. Был такой случай, — спокойно сказал землемер. — Я знаю о нем. Как-нибудь расскажу подробности.

3

Вечером Кандауров сидел у костра, просматривая и выправляя абрис (полевой чертеж). Некоторые рабочие уже спали, другие докуривали самокрутки, готовясь ко сну.

У костра против землемера сидел Гжиба и молча зашивал ичиги. В палатке переговаривались, а здесь была глубокая тишина и даже костер горел бесшумно. Воздух был недвижим, сильнее обычного мерцали звезды в холодном небе.

К Кандаурову подошел возчик и остановился в выжидательной позе.

— Чего тебе, Фома? — спросил землемер, не отрываясь от работы.

— Что же это такое? — заговорил возчик, понижая голос, чтобы не услышали в палатке, и лицо его приняло обиженное выражение. — Это разве позволено, человека изводить? Задирает всякий, кому не лень…

— Ну-ну, оставь, Фома. Никто тебя не задирает, — успокоительно проговорил землемер, не взглянув даже на возчика.

Фома любил подсмеиваться над людьми, но сам был очень обидчив и всегда на кого-нибудь жаловался. А вот и задирают, — уныло продолжал Фома. — Чудаком, слышь, зовут. А чудак — это хуже черта. Обидно-то как!

— Кто же тебя чудаком зовет?

— Петр. Вы его уймите. Я смирный, смирный, а ведь тоже осерчать могу.

— Хорошо, — пообещал землемер. — Я не знал, что чудак — хуже черта. Будет он тебя Фомой Лукичом звать. Какие еще претензии?

— И еще есть. — Фома склонился к землемеру и зашептал на ухо, опасливо косясь в сторону костра: — Опять же Гжиба… Тот уж известно вам, как зовет… «Недотепа», — говорит. Это что ж, и ему, значит, в ножки поклониться?

— Ну хорошо, иди, — сухо сказал землемер, — займись чем-нибудь. А я приму меры, больше этого не будет. — Кандауров спрятал абрис в полевую сумку и достал оттуда книгу в темном переплете.

В костре обрушились, затрещали поленья, полыхнул огонь, и снова — тишина.

— Все с газетками? — вдруг спросил Гжиба. В его голосе было столько вызова и насмешки, что Кандауров нахмурился и внимательно взглянул на охотника. Гжиба спокойно продолжал шить, не поднимая головы, словно и не он задал вопрос.

— Это не газетка, а книга. Разве ты не видишь?

— Я все вижу, землемер. А только ни к чему это. Ты вот за тыщу верст хочешь все усмотреть, а под носом не чуешь, что творится.

Кандауров промолчал, глаза его сузились. Казалось, он обдумывает сказанное Гжибой.

— Я вот разговор ваш слышал, — продолжал охотник. — Жалуется недотепа, а чего жалуется? Пустое дело, и народ пустой. — Гжиба отложил работу и вдруг с силой ткнул шилом в колоду, на которой сидел. — До чего пустой народ! Гнус людской, шалопуты. Смотреть тошно.

Глаза Гжибы странно блестели. Он поднялся во весь рост.

— Ты чего ерепенишься? — опросил землемер, с любопытством глядя на охотника. — Я сам знаю, каков Фома.

— Тогда зачем подачку ему даешь? Вишь ты, прозвали не так! Да он для меня — пустое место. А туда же, уважения требует…

— Нет, Гжиба, ты не прав. — Глаза землемера утратили теплоту. — Трудящийся человек достоин уважения, даже если у него и есть некоторые недостатки.

— Так это разве трудящийся? — с презрением прогудел Гжиба.

— А как же! Фома честно выполняет свое дело. А то, что он не хочет мириться с неуважительным отношением к себе, — это хорошая черта. Никому в нашей стране не позволено попирать человеческое достоинство ее граждан. Только человек с низменной душой способен незаслуженно обидеть другого.

— Неподходящие вы люди для тайги, — проговорил Гжиба, не слушая землемера. — Фома — это так… мусор, не человек. Об нем и говорить не стоит. Ну, а остальные? Практикант твой — несурьезный какой-то: все разговоры разговаривает. А Петр боязлив. Звал я его с собой на волков, отговорился: «Некогда, — говорит, — письмо домой пишу». Тоже мне дело! Письмо! А еще селиться здесь удумал, да и не один, всей деревней. Ну, не знаю, как его тайга примет. Был бы я царь лесной, всю бы тайгу дыбом поставил, а таких людей сюда не допустил! — Гневный огонь все ярче разгорался в диковатых глазах охотника.

Фома, опасливо выглянувший из палатки, снова юркнул в нее.

— Зверей бы на них натравил, огнем опалил!..

Кандауров слушал, не перебивая. Потом спокойно заключил:

— Так бы и было, если бы да кабы… Но цари-то — и лесные, и земные, и небесные — в отставку вышли, а потому вот и ты не препятствуешь нам, а помогаешь. И не хочешь, может быть, а помогаешь… Любопытно тебе, что мы за люди, верно? Ну вот. — Кандауров насмешливо прищурился, пристально, с глубоким интересом всматриваясь в замкнутое, хмурое лицо охотника, и закончил тоном приказа: — А дразнить Фому категорически запрещаю. И о практиканте и о Петре неверно говоришь. Ты их еще не знаешь!

— Не знаю! Ну что ж, присмотрюсь я еще, погожу уходить. Только помни, землемер: надоест к вам присматриваться, макну рукой и уйду. А если я от вас уйду, то и вы лучше из тайги уходите. Добром предупреждаю!..

Гжиба сверкнул глазами и, что-то бормоча, ушел в палатку.

4

Небо хмурилось, ждали снега. А в бессолнечные дни, глубокой осенью, сурова, неприветлива тайга. Багровая листва кажется черной. Сумрачно и тихо под высокими соснами. Молчат птицы. Слышен только стук дятла. Низкие тучи нависают над деревьями.

Поднявшись чуть свет, позавтракав и вооружившись геодезическими инструментами, топорами, лопатами, отряд отправился отводить усадебные места.

Землемер шел впереди своим легким, быстрым шагом, жаким мог пройти километров двадцать не уставая.

— Ну и ну! — сказал Петр, догоняя Кандаурова. — Вот это, скажу вам, участочек! Чего только тут нет! Хороший участок я выбрал! — Лицо Петра сияло, он раскраснелся от быстрой ходьбы. — А какие луга, озера!..

Землемер с удовольствием смотрел на радостное лицо старшего рабочего.

— Вот и переселяйтесь скорее!

— Этой же зимой начнем строиться. Золото — не земля… А такого, Владимир Николаевич, и не видал никогда. Что за диковина? — Петр подал Кандаурову кусок пушистой, очень легкой коры. — Хоть шубу из нее шей. — Он смеялся и радостно повторял: — Дери с дерева и шубу шей.

— Бархатное дерево, — пояснил Кандауров. — Где ты его нашел?

— А я в падь опускался. Гляжу, стоит там деревцо, аккуратненькое, словно девушка, в меха одетая…

— В какую падь?.. В эту? Знаешь, как она называется? Мерзлая падь, — сказал землемер.

Они шли сейчас вдоль оврага, у которого не так давно землемер сидел с Настей. Но сегодня обширная поляна выглядела хмуро, неприветливо, а лощина, заросшая орешником, имела совсем зловещий вид.

— Мерзлая? — переспросил Петр. — Ну что ж, и Мерзлую освоим, и Мерзлая в хозяйстве пригодится.

— А Настя почему-то ее не любит, — вспомнил землемер. — Говорит, плохое место.

— А у нас не будет плохих мест. Каждому овражку найдем свое применение. — Петр осмотрелся. — Богатство, приволье какое! Заживем мы здесь! — Он то и дело сворачивал с тропинки, внимательно глядя под ноги, мял землю между пальцами, исследовал старые пни, рассматривал увядшие листья.

— Цветочки собираете? — послышался голос.

Они оглянулись. Их догонял Гжиба.

— А ну-ка, пойдем со мной! Вот я местечко тебе укажу… — обратился он к Петру, загадочно усмехаясь. — Жив останешься, век будешь помнить.

Гжиба тянул Петра в лощину, туда именно, куда не пускала землемера Настя.

— Да ничего, — сказал Петр, видя беспокойство землемера. — Что я, маленький?

Гжиба и Петр опустились по крутому склону и стали пробираться среди орешника.

— Интересуешься? — спросил Гжиба и указал Петру на лужайку, которая просвечивала сквозь кусты. — Ты там проверь землицу. Землица-то с фокусом. Сумей его раскусить.

Петр покосился на охотника, ему не понравился пренебрежительный тон Гжибы. Но лужайка заинтересовала его: она заросла пыреем и казалась ржавой, обгоревшей под солнцем.

— А что? — опросил Петр. — Хорошая земля?

— А вот определи, цветошник.

Петр смело перебежал прогалину, сделал шаг-другой по лужку — и вдруг земля ушла у него из-под ног. От неожиданности он вскрикнул, присел и раскинул руки, цепляясь за траву.

Земля ходуном ходила под ногами, но он не тонул: тонкий пласт почвы, в котором переплелись корни многолетних растений, держал его, хотя и прогнулся под тяжестью. Петр колыхался в яме, а кругом него земля вздувалась бугром, как тесто.

С презрением глядел Гжиба на старшего рабочего, пока тот, качаясь, как на морских волнах, добирался до берега.

— Э-эх, шалопут! — сказал Гжиба. — Волков ислужатся, зыбуна испужался, скоро Чалого пужаться начнешь. По такому зыбуну все вы здесь ходите. Остерегайтесь, однако, чтобы не провалиться!

«ЧТО ТАКОЕ ПОЭМА»

1

Вечер спустился теплый, тихий; облака, точно одеялом, окутали тайгу. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Все в лесу притихло, насторожилось, но дождь не шел.

Кандауров, Саяпин и Петр чуть свет отправились за пять километров, на сопку Магистральную, как называл ее Миша, с тем чтобы пораньше, с утра приступить к определению истинного азимута. Эта процедура должна была отнять целый день. Руководство отрядом на это время было передано Мише.

Все больше темнело небо. Тайга засыпала. Лишь из редка доносилось протяжное верещание пролетевшей птицы и трепыхание ее невидимых крыльев. Казалось, со всего леса, из-под всех деревьев сбегались на поляну ночные тени, все ближе подступая к костру. Повеяло холодом, стало сыро.

Где-то зловеще закричала сова, нагоняя тоску.

— А, чтоб ты пропала! — воскликнул Мешков, вздрогнув от неожиданности. — Принесла тебя нелегкая…

— Ишь, как ухает! — испуганно сказал Фома- К чему бы это она, братцы?

Немного спустя завыл волк. Видимо, беспокойство, разлитое в воздухе, передавалось животным.

Огромные кругляши в костре жарко пылали. Пляшущим конусом взвивались в небо огонь и дым. Конус то растягивался, и тогда из темноты выступали угол палатки, хвост Чалого, телега, закрытая брезентом, то опадал, и тогда темнота подползала к ногам сидевших у костра. Гжиба чистил дробовик. Фома и Яков Мешков курили, развалившись на полушубках. Настя сидела, поджав под себя ноги и устремив в огонь глаза. Она смотрела на пламя, затаив дыхание, с таким настороженным и опасливым вниманием, как будто ожидала, что из огня выскочит и набросится на нее какое-то диковинное животное.

У всех было подавленное настроение. Даже Миша чувствовал себя не совсем хорошо. «Что это они так приуныли? — подумал он. — Надо их расшевелить».

— Добро сгорает, — начал Миша.

— Какое добро? — спросил Фома и подозрительно оглядел костер. — Никакого добра не вижу.

— Береза, ель, — пояснил Миша.

— Ель? Э, значит, ты ели не знаешь, — Фома снисходительно усмехнулся. — Да ее чем больше руби, тем больше вырастет. Она как волосы на щеке. А ты ее жалеешь. И нам того добра хватит и детям нашим.

— А внукам, правнукам?

— Далеко хватил, — Фома растянул рот в насмешливой улыбке. — И внукам кое-чего останется.

— А это как станем тайгу использовать.

— Как там хочешь! Руби, жги, сплавляй по рекам… Ишь, чащобина! — Фома указал на лес, обступивший поляну. — Лисой оборотись — не обскачешь, коршуном — не облетишь. Глушь, сила, ни троп, ни дорог! Пойди выруби!

— Эх, Фома, нерасчетливый ты, я вижу, человек, — сказал Миша. — Не думаешь ты о завтрашнем дне. Ты знаешь, к примеру, что из этого чурбанчика можно получить? — Миша показал на сосновое полено. — Смолу, деготь, бумагу, спирт.

Фоме стало скучно. Он взял щетку, скребницу и принялся чистить Чалого. Мешков протяжно и заунывно запел, склонившись к костру:

Бродяга к Байкалу подходить,

Рыбачью там лодку береть…

Мешков взял очень высокую ноту и тоскливо тянул ее, словно плел тоненькую бечевку. Он покачивал головой, осоловело глядел в огонь. А бечевка вилась и вилась в воздухе, оплетала сидящих у костра.

Из темноты вышел Фома, сжимая в руках скребницу и щетку.

— Ты грудью бери! — крикнул он с досадой и замахал на Мешкова скребницей. В костер полетел конский волос, треща и вспыхивая на лету. — Тоже певун. Я б такого певуна… Вот в Фомичевке у нас певали! Это да! Там глотки луженые, запоют — хоть стой, хоть падай.

Фома стал объяснять, как в Фомичевке поется песня о Байкале. Сам затянул ее по-своему. Но ничего не вышло, только всех насмешил. Казалось, что Фома дует в надтреснутую жестяную дудку.

— Ай замечательно! Вот это спел! — проговорил, улыбаясь, Миша, а затем предложил: — Знаете что?

Организуем самодеятельный шумовой оркестр! Лесной оркестр. Вот будет здорово!

— А инструменты где? — поинтересовался Фома. — На губах играть будем?.

— Ну как ты не понимаешь! — заволновался Миша. — Ведь оркестр шумовой. Вот инструменты: гребенка, сковородка, котелок.

— Спать пора, — протянул Мешков, зевая и похлопывая себя ладонью по широко открытому рту.

— Стойте! — крикнул Миша. — Погодите спать. Я вам прочту сейчас поэму о тайге. Свою собственную. — Ему вдруг пришла в голову мысль, что прежде чем показывать свое произведение землемеру, лучше проверить его на рабочих. Миша сбегал в палатку.

— Увидите, какая судьба ждет тайгу, — заговорил он, вернувшись. — Это у меня все описано. — Миша рылся в палках, листки разлетались от его резких движений, падали ему на колени, на землю.

— Про тайгу? Это я люблю. Очень интересно, — оживился Мешков. — А что такое поэма?

— Поэма — это, видишь ли, нечто такое… обстоятельное… — Миша сделал неопределенный жест рукой, подбирая слова.

— Что же, вроде доклада?

— Да нет, не то… Ну, как тебе объяснить? Допустим, тебе кто-то перебежал дорогу. Ты готов его на клочки разорвать. Но потом узнаешь, что ты ему всем обязан, и не Только ты, но многие люди. Он, скажем, насадил кругом чудесные сады, осушил болота… И климат изменился к лучшему, и земля стала давать невиданные урожаи. Выясняется, что и злишься-то ты на него по недоразумению. Тут у тебя раскаяние, сожаление, уважение к нему, в общем тысяча чувств и переживаний. Тебе уже кажется, что ты самый счастливый человек на свете. Вот если начнешь все это описывать — и свою радость, (ведь это счастье, что у тебя такой друг) и жизнь этого человека, тогда у тебя и получится поэма… Ну, да ты сам сейчас увидишь, что это такое. — Объясняя, Миша торопливо подбирал листочки.

Мешков оглянулся на Гжибу: он-то понял, что такое поэма? Охотник, демонстративно отвернувшись, зашивал рукавицу. И даже кусок его колючей бороды, который был виден Якову, сердито топорщился.

— Чудно, — усмехнулся Мешков, крутя. Половой, и повторил:- Поэма!..

— Что же тут чудного? — возмутился Миша. — Я вот приехал в тайгу — глазами хлопал, злился на нее, на ее дикость, на топкие болота, на комаров, да мало ли на что… А потом пригляделся. «Ах ты, черт!» — думаю. И сел поэму писать. Владимир Николаевич называет это романтикой. Ну и что же, что романтика! Она нам тоже нужна. Так же, как нужны лесопильные заводы, гудронированные шоссе, железные дороги, комбинаты лесохимические. И все это будет. В лесных массивах, набитых зверьем, мы создадим заповедники, у быстрых рек и целебных источников построим санатории, курорты. Мы осветим тайгу электричеством, наполним гулом машин!

— Ишь, распалился, — сказал Мешков, сочувственно поглядывая на раскрасневшееся лицо юноши. — Ну-ну, подавай свою поэму, а то спать пойду.

2

— Ну, слушайте, — сказал Миша. — Итак, «Поэма о тайге».

Он торжественно откашлялся и уселся поудобнее. У него радостно и тревожно забилось сердце.

— А я не желаю слушать, — сказал вдруг Гжиба. Нагнув голову, он враждебно смотрел на Вершинина.

— Ну и пожалуйста, — вырвалось у Миши.

— Ишь, расхвастался, — заговорил охотник тем же презрительным тоном. — Тайгу они оборудуют, машины сюда приволокут, то да се… Хвалилась синица море зажечь… Добро бы люди были — охотники, крепыши, а то ведь только заповедные места запакостите, зверя и птицу распугаете… Да и кто вам это позволит, тайгу губить?

— А мы и спрашивать никого не станем! — отрывисто проговорил Миша.

— Ан спроситесь! — с мрачной издевкой прогудел Гжиба. — Еще как спроситесь у матушки-тайги! Она вас нипочем не допустит до себя. Зубы Обломаете! Ишь, герои! Уходили бы лучше отселя. Не место вам здесь. Тайгу они заполонят! До богатств до ее добираетесь, до золота, до зверя, до птицы… Вот для чего вы сюда пришли. Нажиться хотите. А все остальное, что ты говоришь, — это просто муть одна!..

— Так вот что ты о нас думаешь!.. — Голос у Миши дрожал и прерывался от негодования. Подозревать его в каких-то низменных намерениях! Как он смеет! — Знаешь что, Гжиба, — сказал Миша, стараясь изо всех, сил говорить спокойно, — одно из двух: либо тебе наговорили на нас, и ты теперь поешь с чужого голоса, либо ты очень плохой, низкий человек…

— Ну, кто из нас низкий, это пускай матушка-тайга рассудит, — прервал Мишу Гжиба. — Вот погоди, — пообещал он зловеще, — сыграет она еще над вами шутку!

— Нет, я вижу, тебе с нами не по пути. Это тебе не место в тайге, а не нам. — Миша говорил каким-то чужим, ломающимся голосом. Он сел, затем снова встал. Его томило острое, гнетущее чувство.

Гжиба смерил Мишу презрительным взглядом.

— Не место в тайге? Может, в другое место меня определишь? — Гжиба покачал головой и с мрачной силой произнес: — Нет, брат, не выйдет. Меня ни царь Николашка, ни япошки, ми атаман Семенов из тайги не выжили, хоть и добивались того.

— Верно, сам у Семенова служил, там таких мыслей я набрался! — крикнул Миша.

— Да, служил, — вызывающе подтвердил охотник. — Целую неделю служил по мобилизации, а потом убил казачьего есаула и обратно в тайгу ушел. Что, взял?!.

«Так вот о каком случае Настя рассказывала», — подумал Миша.

— Ну, а теперь от нас уйти задумал? Что ж, уходи! Мы тебя не держим. Скатертью дорога!

Это были именно те слова, которых не следовало произносить.

— Хорошо, уйду, — медленно, как бы в раздумье, проговорил Гжиба. — Гонишь, так уйду. Давай расчет.

— Расчет? — Миша сердито посмотрел на Гжибу. — Не я тебя нанимал. Придет землемер, с ним и говори.

— Ага, на попятную! — Гжиба мрачно расхохотался. — Вот он, твой характер!

Но Миша уже овладел собой. Он молчал, показывая всем своим видом, что больше не потеряет самообладания.

— А ведь от меня не отвертишься, — настаивал Гжиба. — Прогнал, так давай расчет. Не желаю больше с вами дела иметь.

На помощь практиканту подоспел Мешков.

— Как же без землемера! — укоризненно проговорил он, качая головой. — Неладно ты надумал, Гжибушка. Дождался бы товарища Кандаурова, вот тогда бы уж…

Гжиба и не глянул на старика, упрямо ждал, не сводя с практиканта тяжелого взгляда.

— Да у него и денег нет, — продолжал Мешков. — Чем рассчитываться?

— Денег? — Гжиба помолчал, потом расправил усы, прищурился. — Хорошо: нет денег, другим возьму. — Решительно повернувшись, он пошел к палатке и исчез в ней.

Миша последовал было за ним, но Гжиба уже вылезал обратно, поддерживая одной рукой брезентовый полог, а другой крепко прижимая к груди тяжелый мешок, в котором хранилась соль.

— Вот чем возьму расчет — солью, — проговорил он, меряя Мишу с ног до головы насмешливым взглядом. — Согласен, хозяин?

— Как же! Так я и позволил ее взять! Положи обратно! — крикнул Миша повелительно. — Ну? Кому я говорю?!

Он бросился в палатку и выскочил оттуда с дробовиком. Ему заступил дорогу Мешков.

— Чего ты с ним схватываешься? Видишь, взбесился человек. Обойдемся как-нибудь. — Яков миролюбиво улыбался, оглаживая практиканта по спине, по шее, как уросливого коня. — Упрямый человек, что пчела: дороги ему не заступай — ужалит.

Миша молча отстранил Мешкова и поднял дробовик.

— Положи соль обратно! — приказал он тонким, звенящим голосом. — Я не шучу, буду стрелять!..

Так они стояли, отделенные расстоянием в несколько шагов. Но Мише казалось, что его отделяет от этого человека пропасть и не заполнить эту пропасть никогда и ничем. Вот когда, наконец, решился охотник на открытое выступление. Выбрал момент, когда в лагере нет ни Кандаурова, ни Петра, ни Панкрата!

— Брось ружье! — сказал Гжиба, делая шаг вперед. — Ну, не балуй! Молод еще на меня замахиваться.

— Положи соль, — повторил Миша, вскидывая дробовик к плечу и целясь Гжибе в грудь. — Еще шаг — и я стреляю…

Столько решимости, гнева, твердости было в его голосе, что Гжиба остановился.

— А храбер ты, однако, ничего не скажешь, — произнес он с ноткой уважения в голосе, — храбер. Не испугался на этот раз. Не каждый бы этак… Ну, на, коли так! Принимай! Выдержал проверку.

Гжиба размахнулся и бросил к ногам практиканта мешок с солью.

— А ведь молодец! — крикнул он, ударяя себя по бедрам. — Ей-богу, молодец! Устоял… — Гжиба оглушительно захохотал. — Скушный вечер выдался. Вот мы с тобой и повеселили народ. Ты мне свое про тайгу-то, матушку, я тебе свое. Ну, ничего… — Гжиба внезапно оборвал смех и сказал уже серьезно: — Правильно сделал, хвалю. Но не думай, парень, что напугал меня. Проверить тебя хотел. Вот если б ты сробел, не удержал бы тогда меня ни просьбами, ни криками. Так и ушел бы я с солью…

Но что бы ни говорил Гжиба сейчас, Миша-то знал, что победа осталась за ним.

Он указал на лежащую у его ног соль и кивнул Фоме:

— Убери!

3

Вернувшись в лагерь и узнав о случившемся, Кандауров отозвал в сторону Гжибу и строго отчитал его.

— Недостойные шутки, — закончил он отрывисто и резко. — В следующий раз не так с тебя взыщу.

Досталось и Якову Мешкову. За того взялся практикант.

— «Обойдемся как-нибудь. Отдай ему соль!» Так? Да?.. Такие, как ты, все дело портят…

— А чего я напортил? — миролюбиво возражал Мешков. — Урезонить его тихим словом, он бы и смирился. Все чинно, благородно бы обошлось. — Добродушно посмеиваясь, Мешков поглаживал бороду. — Ты лаской, душевностью бери. Доброта и благородство, знаешь, это самая сильная сила в мире. Против нее ничто не устоит.

— Да, как же! Проймешь такого благородством! Тоже мне советчик. Что ж, хорошо. Вот нападут на нас волки, отберу я у тебя дробовик и пошлю к ним безоружного для душевного разговора, — посмотрим, чем они тебе ответят на твое тихое слово да на ласку.

Мешков нахмурился.

— Ну, волки. Это не пример.

— Почему не пример? Другой человек хуже волка.

— Да, может, и так, — проговорил в раздумье Мешков, поеживаясь, будто ему стало холодно. — Но огорчительно бывает человека обидеть.

— А ты разобраться должен, что за человек. Если он сам готов уничтожать людей сотнями для своего благополучия? Такого тоже пожалеешь?

— Ну, уж будет, будет тебе!.. — Мешков огорченно махнул рукой. — Зачем нам с тобой схватываться? Хорошо обошлось, и ладно. И соль с нами, и Гжиба присмирел.

Похоже было на то, что Гжиба в самом деле раскаивается в своей вспышке. Он молча выслушал землемера, не оправдывался, не возражал.

Но смирения его хватило ненадолго. На следующий день, когда отряд вел просеку, Гжиба остановил проходившего мимо Кандаурова.

— Слушай, землемер, — сказал он, — а ведь тебе все же со мной не совладать: ни тебе, ни твоему практиканту. Приручить меня хотите, вижу. Ну, это вряд ли удастся… Я здесь как дома. Хочу — работаю, хочу — гуляю, песни пою, в пляс иду. Моя тайга, я здесь хозяин! — Он засмеялся, но смех его был отрывистый, сердитый. И непонятно было: шутит он или угрожает. — Тайга, как норовистый конь, не всякого признает, — снова свернул он на свое. — И вам служить не станет, ежели я того не захочу. Вот оно как! Да, а шутки понимать надо.

Он взялся, посмеиваясь, за топор, поплевал на ладонь и принялся подрубать могучую сосну, стоявшую на просеке.

— Объезжал я норовистых коней, — проговорил землемер. — И как служили мне они потом!

Гжиба на мгновенье прекратил работу и пробормотал, словно про себя:

— Ну-ну, посмотрим, поглядим…

— Да, силы много в тебе, — сказал задумчиво землемер, — и рука крепкая, и глаз меткий, но это еще не все в жизни. Погоди, — остановил он охотника, который больше чем наполовину подрубил огромную сосну и, зайдя с другой стороны, уже взмахнул топором, чтобы десятком точных ударов свалить ее. — Хочу тебе кое-что показать. — Землемер отвел охотника от подрубленного дерева. — Ты, Гжиба, ястреба бьешь на лету. Вот какой у тебя глаз! Ну-ка, определи мне ее высоту! — Кандауров кивнул в сторону сосны.

Гжиба искоса взглянул на дерево. Ответить нетрудно, но стоит ля отвечать? Видно, подвох готовит землемер.

— Пятнадцать сажен, — сказал он, наконец, пренебрежительно.

— Это, выходит, тридцать два метра, — подсчитал Кандауров. — А ты что скажешь, Миша? Сколько, по-твоему?

Практикант нехотя взял вешку. С одной стороны, он считал для себя оскорбительным и постыдным участвовать в соревновании с этим человеком, с другой стороны, ему очень хотелось сбить спесь с охотника, проучить его, поставить на место.

— С инструментом? — опросил Гжиба насмешливо.

— Нет, с палкой, — сказал отрывисто Миша. — Какой же это инструмент! — Он быстро отсчитал от сосны тридцать шагов и воткнул вешку. Затем отыскал на земле место, куда падала зрительная линия, проходящая через вершину дерева и конец вешки, Измерил это расстояние и прикинул в уме.

— Тридцать девять метров! — громко крикнул он.

— Ишь, какие фокусы, — оказал Гжиба.

Миша и не взглянул на охотника, только бросил через плечо:

— Не фокусы, а подобие треугольников.

— Вали ее, — крикнул Кандауров, — сейчас проверим!

Гжиба, как бы играючись, ударил несколько раз топором, и могучее дерево, с гулом и свистом разрезая воздух, рухнуло на землю.

— Вот это громадина! — воскликнул Саяиин, измеряя лентой сосну.

— Тридцать восемь и две десятых, — произнес торжественно Петр, помогавший ему.

Панкрат прищелкнул языком.

— Видал? Вот она где. точность!

— А отсюда мораль, — оказал назидательно землемер и смеющимися глазами посмотрел на Гжибу. — Хоть и таежный ты житель, а мог бы у нас многому такому поучиться, что пригодилось бы тебе в тайге.

Гжиба нахмурился, но промолчал. Это был уже второй урок, который он получил за последнее время. Весь день он усердно работал, может быть, даже усерднее обычного, а ночью, видно, опять заскучал и вздумал развлечься. Принявшись чуть свет готовить завтрак, Фома обнаружил, что исчезла соль. Бледный от страха, он разбудил землемера.

— Гжиба начудил, — докладывал он на ухо Кандаурову: — стащил тайком соль и где-то спрятал. Это что же такое? Надо из тайги уезжать?

Рабочие принялись осматривать место происшествия, обследовали ближайшие кусты. Миша даже заглянул украдкой в вещевой мешок Гжибы. Соли нигде не было.

— Ты бы уж лучше что-нибудь новенькое придумал, а то это старо. — Негодующе крикнул Миша.

Гжиба презрительно отмалчивался, будто не замечал никого вокруг, и все о чем-то думал, мучительно морща лоб и поглаживая его рукой. К нему подошел землемер:

— Гжиба, это ты сделал?

Миша сердито пожал плечами, как бы говоря: «Что за вопрос? Кто же еще? Может быть, я?»

— Гжиба, где соль?

Охотник рассеянно посмотрел на землемера и отвернулся.

— Гжиба, — в третий раз обратился к нему Кандауров, — что же ты молчишь?

— А что тебе сказать? Помолчу пока… Авось, так-то лучше будет…

Гжиба долго еще сидел на одном месте, о чем-то раздумывая, хмурился, мял бороду.

— Ага… Так… Ну, ладно… — бормотал он, не отрывая взгляда от земли.

Потом решительно встал, застегнул полушубок, собрал свои вещи и, не попрощавшись, не сказав ни слова, ушел в лес.

— Вот он, ваш Гжиба! — вырвалось у Миши. — Предупреждал я вас, Владимир Николаевич, а вы не верили!

Фома фыркнул и, прикрыв рот рукой, подошел к Мешкову.

— Да, это объездили конька! Как же!.. — зашептал он ему на ухо. — Этакого зверя не взнуздаешь.

— А ты чего радуешься? — укоризненно сказал Мешков. — Эх, ты!..

СЛЕД НА ПЕСКЕ

1

Настя попробовала суп, поморщилась и выплюнула.

— Не нравится? — ласково спросил Мешков.

— А тебе нравится? — буркнул Панкрат.

— Да нет, где уж! Я не к тому… — Мешков помолчал, потом добавил, покачав головой: — А ведь выходит, что Гжиба сполна получил за работу. Вот оно как, в тайге-то… На всякий предмет своя цена. В тайге и жизнь человечья иначе ценится.

— А ну ее к чертям собачьим, такую жизнь! — Панкрат, схватив миску, сердито выплеснул суп в костер.

— Ах, народ! Все недовольны, все ругаются, — говорил с сокрушением Мешков, стряхивая с себя капли супа. — А ты Привыкай без соли: человек ко всему привыкает.

Но привыкнуть к пресной пище никто не мог. Второй день они обходились без соли. И что это были за тяжелые дни! Только теперь они узнали, как необходима человеку эта скромная приправа. Пресное мясо и картофель были отвратительны на вкус. Жирный суп вызывал тошноту.

Как-то Настя принесла из лесу целый котелок брусники, и Фома приготовил кислый соус к мясу, чтобы оно не казалось таким противным. Но ни кислые, ни сладкие приправы не могли заменить соли. Правда, в отряде были консервы. Они не нуждались в подсаливании, и рабочие ели бычки в томате и консервированную лососину, как лакомство. Но запас консервов был невелик. Каждый раз теперь, задавая коню корм или ведя его к озеру на водопой, Фома с мрачным видом принимался подсчитывать вслух, сколько раз кормил его солью.

— Ишь, ненасытный, — укорял он коня, — все сожрал. Лучше бы я припрятал ту соль. Скотина ты, скотина!

Кандауров, казалось, не слышал брюзжания Фомы, не видел осуждающих глаз Миши, которому очень хотелось оказать: «Если бы вместо Гжибы у нас работал Ли-Фу, ничего бы этого не случилось». Да и самый уход Гжибы землемер воспринял с непонятным спокойствием. Только иногда в его глазах, обращенных на Мишу, мелькала хитроватая искорка, словно бы он что-то знал, но до поры до времени должен был молчать. Как и прежде в свободные минуты Кандауров сосал с безмятежным видом свою неразлучную трубку «ли перечитывал книгу Чехова о Сахалине.

После одного откровенного разговора с землемером Миша понял, что Кандауров далеко не так спокоен, как это казалось окружающим. Он легче других переносил отсутствие соли, так как был очень нетребователен к пище, но недовольство рабочих удручало и его.

— Эх, надо было нам задержать Гжибу и заставить вернуть соль! — сказал как-то Миша.

— Да, конечно, если бы мы точно знали, что это он ее взял, — ответил Кандауров.

2

Однако не время было предаваться бесполезным сожалениям. События требовали решительных действий.

Вечером к Кандаурову подошел Фома. Своим развязным видом он старался замаскировать некоторое смущение.

— Так что, товарищ землемер, кончать бы пора, — заявил он, глядя в сторону и пощипывая бороду. — Надо сниматься с этих мест. Все одно не успеете в срок уложиться. А там река станет, вовсе беда вам, хоть зимуй у нас. Ну, останется участочек до будущей весны, большое дело!..

— По дому заскучал? — спросил землемер с деланным сочувствием. — По пельменям, по теплой избе?

— Какие там пельмени! — Фома замахал руками. — Ичижонки, гляди-ка, вдрыэг поизносились. Опять же пища пресная. Чалому овса недостает. И потом…

— Ах, вот оно что!.. Пресной жизни напугался, — перебил его Миша. — Спасовал.

— А ты не указывай, — огрызнулся Фома. — Знаю, что делаю. Да и Гжибу взять, — продолжал он, обращаясь к землемеру. — Легко сказать, с кем связались!.. Ведь он теперь допечет нас. Грозился-то не зря. Ведь это до чего упорный мужик!..

— Нет, Фома, — сказал Кандауров. — Пока не отведем участка, не вернемся в деревню.

— А до чего я за Чалого боюсь! — пожаловался Фома. — Уведет Гжиба коня. А нам как бы не было и того хуже- Змею-то ведь он подослал. Это как пить дать. Ну его к ляду! Ведь он как считает? «Моя, — говорит, — тайга». Возьмет, к примеру, медведя или тигра на нас напустит…

Петр засмеялся.

— Полно тебе, Фома! Что он — колдун?

— А я почем знаю? Может статься, колдун. Говорю, уходить (надо.

— Так. — Землемер вынул трубку изо рта. — Все оказал?

— Да не один я, все так думают, — забеспокоился Фома, оглядываясь на рабочих. — Это общее такое решение: кончать пора.

— Не ври, не ври, Фома, — сказал Петр, — ничего мы не решали. И Панкрат и Мешков согласны работать, пока не отведем участка.

— Да я разве не хочу работать? — закричал жалобно Фома. — Пожалуйста, всей душой. Но ведь нет никакой возможности.

— Ну что ты за человек? — не выдержал снова Миша. — Вот есть у Ли-Фу охотничья собака, зовут ее Ласка. Лучшего имени для нее не ‘Подберешь. Гибкая, как вьюн. Посмотришь на нее — она улыбается, ластится, виляет хвостом, напивается всем телом, а сама тем временем норовит за ногу цапнуть. Так и ты.

— Это что ж такое? — Фома обиженно заморгал. — С собакой равняет… — Он оглянулся на рабочих- Слыхали, братцы?

— Вот-вот, подбери свидетелей и в суд на меня подай, — посоветовал, презрительно усмехаясь, Миша.

— Ну, хватит! — остановил практиканта Кандауров. — Все выскаэались. Мнение отряда мне известно. — Кандауров взглянул на Фому. — И тебя выслушал внимательно. Претензии принимаю. Положение наше в самом деле осложнилось. Во-первых, Гжиба ушел, рабочего нам не хватает. Во-вторых, сидим на пресной пище. — Тут землемер позволил себе даже пошутить. — Оказывается, солоно бывает и без соли. Одним словом, нужно что-то сделать. И решение мое такое: Мешков захватит с Собой Настю, ей здесь делать нечего, и пойдет в деревню. Вернется с солью и с новым рабочим, который заменит Гжибу. Срок — четыре дня. Вот и все. — Землемер сжал зубами трубку. — Доволен, Фома?

Тот переминался с ноги на ногу, вздыхал.

— Ах, да! — вспомнил землемер. — Еще одно: предлагаешь прекратить работу. Сейчас обо всем договоримся. Все будет очень просто, понятно. Задам тебе вопрос; ты кем поступал в отряд?

— Возчиком, кашеваром, — угрюмо процедил Фома, чуя подвох.

— Верно, — подтвердил землемер. — Вот ты и вари нам кашу. А об отводе участка я позабочусь. Понимаешь? Давай так и договоримся. Ты со своим справляйся делом, я — со своим. Хорошо? Ты тут обмолвился: «Пора работу кончать». Это уж дудки! Поручат тебе руководство отрядом, тогда и решай такие вопросы. А пока не обессудь. Иди вари кашу! — Кандауров похлопал Фому по плечу. И, опустившись в последний раз, рука землемера так тряхнула Фому, что тот покачнулся.

— Иди же! Иди! — повторял все так вне приветливо Кандауров. — Вари кашу и больше не являйся с такими речами.

Фома с хмурым видом поплелся к костру.

3

Утром на следующий день случилось новое происшествие: исчезла Настя. Убежала она чуть свет. Еще ночью Мешков видел ее на обычном месте. Настю звали, искали повсюду, но ее и след простыл.

— К вечеру объявится, — успокаивал Мешков. — Вот как уйду я, так и знайте, назад вернется. Не любит она в деревне жить.

Подождали еще часа два, даже работу начали с опозданием. Все, рассыпавшись по тайге, ходили, кричали, но без толку. Особенно беспокоился Миша. Он попытался было отыскать ее по следам, но почва подмерзла, и Миша ничего не обнаружил.

Так и ушел Яков один.

Проводив Мешкова, Кандауров направился со своим поредевшим отрядом на съемку.

Рядом с землемером шел Миша, все время озиравшийся по сторонам.

— Вот видишь, Миша, сколько нам хлопот с Настей, — сказал землемер, жмурясь.

— Сегодня же вернется она, обязательно вернется, — пообещал Миша. Он и в самом деле был уверен в этом.

День выдался холодный, ветреный. Рабочие продрогли И радовались, когда приходилось идти тайгой. На открытых местах резкий ветер обжигал лицо, вырывал вешки из рук. Но в самую чащу он не мог пробиться, разбиваясь о густые вершины лиственниц, о мохнатые лапы елей. Деревья раскачивались и сердито шумели, словно негодуя на ветер, который обнажал тайгу, срывая с дубов и кленов последние багряные листья.

Рабочий день кончался. Кандауров надеялся, что, пока светло, они еще успеют пройти небольшую съемочную линию. В лесу стучали топоры, звенела пила, с шумом и треском падали деревья, и этот шум заглушал удары ветра. Рабочие торопились закончить просеку, мечтая о горячем чае и теплой палатке.

Среди деревьев обозначился просвет, и вскоре отряд вышел к озеру, покрытому льдом. Здесь тайга была стиснута между большим кочковатым болотам, лишенным растительности, и длинным, или «Долгим», как его здесь называли, озером, от которого пошло и название участка.

Время от времени Миша принимался звать Настю. Хотя они работали сейчас в другом конце участка и отошли от лагеря очень далеко, то… вдруг откликнется! Может быть, она бродит где-нибудь поблизости.

Миша вышел из осинника, который тянулся узкой лентой между озерам и болотом, соединяя два больших массива тайги, окинул взглядом топкую ложбину, окаймленную крутым, словно бы искусственным валом, приложил ко рту ладони в виде рупора и крикнул:

— На-астя! На-астенька-а!..

И вдруг издалека довольно явственно кто-то отозвался.

«…астя-а… астенька-а-.." — услышал Миша. Эхо! Но какое точное, ясное! Будто сама тайга, заразившись волнением Миши, помогала ему искать пропавшую девочку.

— На-астя-а! — еще раз крикнул Миша, и эхо послушно повторило: «…астя-а…»

«Неужели же мы не отыщем ее? — подумал Миша. — Нет, не может этого быть!»

— Мы тебя отыщем, Настя-а! — крикнул он.

«…тыщем… астя-а…» — повторило эхо.

Миша постоял еще несколько минут, осматривая расстилавшееся перед ним болото, и вернулся к отряду.

Миша застал Кандаурова за измерением угла.

Землемер уже сделал один отсчет и теперь согревал пальцы дыханием. Голые руки одеревенели от холода, а в перчатках писать неудобно.

Вдруг внимание его привлек след на песке. Все еще согревая пальцы дыханием, землемер наклонился.

— Эге-ге, — сказал он протяжно, — вот кто здесь бродит… — И подозвал Панкрата. — Приходилось тебе видеть такие следы?

— Видал… Тигр… — бросил спокойно Панкрат. — Этим нас не удивишь.

— Где, где тигр? Следы тигра увидели? — закричал взволнованно Миша, бросаясь к ним.

Он опустился на колени и, дрожа от нетерпения и любопытства, нагнулся над отпечатком широкой мягкой лапы.

— Неужели тигр? Вот так так! — Миша даже присвистнул от удивления.

— Полосатый хозяин, — со снисходительной усмешкой подтвердил Панкрат. — Бывает, заглядывает и сюда.

Миша все не мог оторвать завороженного взгляда от слабого отпечатка на песке. Да, этот след мог оставить, конечно, только тигр. Шел он, наверно, очень осторожно и только в одном месте ступил на рассыпчатый песок. Кругом были мох, трава, опавшие листья, и Миша не нашел больше ни одного отпечатка.

— Ну вот что, товарищи, — сказал землемер, — с тигром шутки плохи. Если мы его не убьем, сами можем пострадать. Особенно за Настю боюсь…

— Совсем свежий след, — сказал Панкрат. — Полосатый хозяин поблизости бродит.

— Если пойдем к озеру и нам удастся отыскать полынью, там и сделаем засаду. Тигр не случайно здесь прошел. На водопой ходит. Ну как, согласны? — Землемер обвел испытующим взглядом своих подручных. — Дело опасное…

— Волков бояться — в лес не ходить, — сказал рассудительно Петр.

— Побыстрее, братцы! — взмолился Панкрат, торопливо собирая инструменты. — Это же подлец из подлецов. Уж поверьте мне. — Поперечная пила выскользнула из его дрогнувшей руки и, упав на ящик от теодолита, издала такой протяжный жалобный стон, как будто и у нее были свои счеты с владыкой тайги. — Во, видали? Говорить спокойно о нем не могу, о душегубе проклятом. Это же людоед, злодей, убийца…

— Час от часу не легче, — с отрывистым смехом ввернул Миша. — Ах, Настя, Настя, заешь тебя комары! Ну куда тебя понесло!

Вместо тревоги за девочку в груди его ширилось и росло чувство непонятного веселого задора. Оно казалось ему неуместным, постыдным в такой момент. Ведь Насте угрожает смертельная опасность. А что если встреча уже произошла?..

Откуда оно взялось, это чувство? Как будто Миша спирту хлебнул и хмель ударил ему в голову. Да так ударил, что практикант уже не мог отвечать за себя.

МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ

1

Отряд собрался в течение двух минут. Лопаты, кирки, лом, пила были сложены в кучу и завалены хворостом. Топоры Панкрат посоветовал взять с собой, чтобы отбиваться от зверя, если откажет ружье.

Рабочие шли быстро, почти бежали, все время настороженно вглядываясь в лесную чащу и прислушиваясь к каждому звуку.

Возле ветвистого дуба Панкрат остановился и указал ружьем в сторону замерзшего ручья.

— Еще след, — сказал он.

След был хорошо виден на песчаной почве.

— И вы сюда пожаловали? — раздался вдруг густой знакомый голос. К ним шел Гжиба своей легкой, уверенной походкой. Откуда он взялся? Может быть, давно уже наблюдал за ними? Миша демонстративно взял наизготовку ружье.

С удивлением и откровенной враждой смотрели на охотника Петр и Панкрат. Кандауров сурово взглянул на Мишу, и тот опустил ружье.

— Ну как, надумали? — спросил насмешливо Гжиба. — В тигра будете стрелять или в меня?

Он подошел ближе. Миша нахмурился и отвернулся.

— Что же вы это? — сказал Гжиба. — Обидели девчонку? Ушла от вас…

— А ты откуда знаешь? — настороженно спросил землемер. — Видел ее в лесу, что ли?

— Видел, — подтвердил мрачно охотник. — Метнулась, как белка, и — в кусты. Звал ее, искал — словно сквозь землю провалилась… Ну, коли добра ей желаете, кончайте разговоры. Тигрица скоро на водопой пойдет… Здоровая самка, — добавил он, — пудов на десять, ростом с теленка, прихрамывает на заднюю левую ногу.

Миша проследил за взглядом охотника и заметил на коре дуба клочок светло-желтой шерсти. Так Гжиба определил рост тигра, но как он узнал все остальное? Верно, догадался по положению примятой травы, по сдвинутым с места камешкам, по растоптанным на тигриной тропе листьям.

2

Миша и Петр лежали в засаде возле орехового куста. Шагах в восьмидесяти от них расположились Кандауров и Панкрат, а Гжиба пошел дальше и вскоре исчез за деревьями.

— Хоть бы издали увидеть тигрицу, — мечтательно сказал Миша.

— Не болтай, — прошептал Петр. — Лежи и молчи.

Сердце Миши билось неровно: то замирало, то начинало быстро колотиться. Вдруг сзади, совсем не с той стороны, куда приказал смотреть Гжиба, раздался шорох. Миша повернул голову. То, что он увидел внизу под бугром, поразило его. Огромный гибкий зверь осторожно крался вдоль озера. Довольно четко выступали полосы, пересекавшие могучее желтое тело. У Миши одеревенели руки, державшие дробовик, и пересохло в горле.

Он испугался бы, наверно, еще больше, если б кое-что не показалось ему в этом звере смешным. Вершинин слышал, что тигр похож на гигантскую кошку, но этот чем-то напоминал огромную собаку с широкой мордой и толстыми лохматыми лапами. Подумав так, Миша усмехнулся, и страх его почти исчез.

Что-то знакомое было в этой эластичной походке, в этих вкрадчивых движениях головы, лап, спины.

Все новое для себя Миша привык сопоставлять с тем, что уже знал. Вот почему, всматриваясь в гибкое тело медленно ступавшего хищника, Миша обнаружил в нем сходство с собакой Василия Ивановича. Тигрица была похожа на Ласку как бы свойствами характера, проглядывающими в ее притворно-ленивых, обмачиво-добродушных движениях.

Вот если бы Ласка благодаря какому-нибудь чуду выросла во много раз!. Наверно, почувствовав свою силу, она вела бы себя точно так же. Она не виляла бы заискивающе хвостом, не ползала бы на брюхе. Куда делись бы ее смешная, собачья улыбка и преданный взгляд! Суетливость и угодливость сменились бы коварной вкрадчивостью, как у этого опасного зверя.

«Не пора ли стрелять? — спросил себя Миша, прикидывая расстояние и вспоминая наставления Панкрата. — Нет, рано. Не попадешь, только раздразнишь».

Тигрица вдруг насторожилась. Видимо, учуяла что-то. Ее оскаленная морда выражала злобу и жадность. Проследив за взглядом хищника, Миша с ужасом увидел, что кто-то шевельнулся в кустах. И в то же мгновение могучее тело зверя почти безо всякого усилия взлетело в воздух и обрушилось на жертву.

Миша и дробовика не успел поднять. Жалобный стон пронесся в воздухе.

— Настя там! — вырвалось у Миши.

Не помня себя от жалости, не думая об опасности, он вскочил на ноги и закричал что было сил, стараясь отвлечь внимание тигрицы на себя. Зверь угрожающе взревел и повернул голову. В тот же момент над самым ухом Миши что-то треснуло со страшной силой.

— Вовремя крикнул, — спокойно сказал Петр, опуская дымящийся карабин. — Нужно было, чтоб она голову повернула.

Зверь как-то слепо, неуклюже полз по траве, содрогаясь всем телом и тяжко дыша. Это были предсмертные конвульсивные движения, но Мише они казались грозными и ужасными. Практикант вскинул ружье.

— Не трать пороху, — сказал Петр, — пуля у тигрицы в мозгу.

Практикант был охвачен отчаянием.

— Эх, опоздали, раньше бы! — горестно воскликнул он и, держа ружье наперевес, бросился к кустам.

— Эй, берегись, не подходи к зверю! — послышался сзади голос Гжибы. — Ожить еще может.

Миша, не слушая его, обежал по склону. Он споткнулся о вытянутую лапу тигрицы, но удержался на ногах.

Что же это? Земля вокруг была усеяна пухом, перьями. В кустах лежала большая птица с распластанными поломанными крыльями и длинной гибкой шеей.

Так вот кто это был! Лебедь прятался в кустах, а Миша подумал, что там Настя. Охотник ли ранил птицу, заболела ли она и не могла улететь со стаей, кто знает?

Судорога перехватила Мише горло. Он опустился на землю, на глаза его навернулись слезы.

— Фу, черт! Что это со мной? — смущенно бормотал Миша. — В самом деле, как пьяный. Стыд какой! — Усилием воли он подавил судорогу, сжимавшую горло.

— Ты чего над лебедем колдуешь? — раздался над ним голос Петра.

— Понимаешь, думал — это Настя.

Миша облегченно вздохнул и вскочил на ноги, пряча лицо от Петра, чтобы тот не заметил его мокрых глаз.

Возле тигрицы собрались все, кто принимал участие в охоте.

— Ай да Петр! Ну молодец! — повторял Кандауров, попыхивая трубкой. — На таком расстоянии, и прямо в глаз!

— Хороша! — похваливал Панкрат, оглядывая могучее тело тигрицы. — А что, если б чуточку повыше взял? Только б раздразнил ее. Не сдобровать бы нам тогда!

— Снайперу не положено выше брать. — Петр улыбнулся.

Сдержаннее всех вел себя Гжиба.

— Аккуратный выстрел, — сказал он, подняв голову зверя и показывая кровавую рану «а месте правого глаза. Он критическим взглядом смерил Петра с ног до головы. — Аккуратно пальнул, — повторил он, — ничего не скажешь. — И с явной завистью добавил: — А я жду в засаде, жду… Другим путем чертовка пошла.

— Вот кто мне помог. — Петр стиснул сильной рукой Мишино плечо и рассказал, как это все было.

3

Пока снимали шкуру с убитого зверя, прошло больше часа. Кандауров пригласил Гжибу переночевать в лагере. Миша переглянулся с Панкратом и пожал плечами. «Зачем Владимир Николаевич его зовет? Хочет уговорить разбойника?»

В лагерь пришли затемно.

У костра сидела Настя, живая и невредимая. Видимо, она |Не чувствовала за собой вины. На все расспросы отвечала: ‹«Не хочу в деревню». Потом призналась, что бегала по тайге, пока не увидела следы титра.

— Эх, ты! — сказал Миша. — Не ожидал я от тебя… — Он махнул рукой и отвернулся.

Землеустроитель и его помощники были чрезвычайно довольны охотой, без конца рассказывали друг другу подробности и рассматривали с восхищением великолепную шкуру зверя. Только Фома сокрушенно повторял:

— Ой, не к добру это, не к добру, братцы! — Он боялся, что в тайге бродит тигр-самец, который придет по следам охотников и нападет на лагерь. Недоволен был Фома также появлением Гжибы. Что-то сердито бормоча, он принялся разливать по тарелкам перестоявшийся, остывший суп.

Гжибе, как и всем, дали пресного мяса и сладкой картошки. Он молча ел.

После ужина они остались у костра вдвоем: Гжиба и Кандауров. Из палатки слышались нестройные, дикие звуки. Кто-то колотил в сковородку, кто-то наигрывал на гребенке, как на губной гармошке, кто-то пищал на самодельной дудочке из тростника. Вразнобой стучали, ударяясь друг о друга, деревянные ложки. Гжиба и Кандауров услышали, как захохотал Панкрат, и Миша возбужденно сказал:

— Да не так, не так! Следите за моей рукой. Ну, разом, начали!

— Что это? — опросил Гжиба.

— Оркестр Миша организовал. Сыгровка у них.

— Ишь ты! — сказал глухо охотник. — Весело живете.

Кандауров достал из походной аптечки бутылку спирта. Прозрачная жидкость казалась розовой в отсветах костра.

— А не выпить ли по случаю встречи? — предложил он. — Помянем тигра…

— Вижу и понимаю, — с расстановкой сказал Гжиба, откладывая в сторону дробовик, который чистил до этого, — он никогда не сидел без дела. — Очень даже понимаю, к чему это. — Однако взял стакан и залпом осушил его.

Вышил и землемер. Закусили пресным мясом.

— Свалить меня хочешь? А где же твоя наука? — Гжиба, прищурив угрюмый глаз, с вызовом поглядывал то на веточку, которую вертел в руках, то на землемера, как бы измеряя его рост. — Что же это так? Ты и человека на корню познавай, как сосенку.

— Он сам себе налил и выпил. Я и так тебя знаю, — с деланным равнодушием сказал землемер. — Изучил от корней до самой шапки.

Он тоже пил, но наливал себе лишь на дно кружки…

— Что же это ты, Гжиба? Хочешь один всей тайгой владеть? Получается так: одного живоглота сбросили, а на его место рвется другой. Ты же партизаном был. А теперь что? Государь всея тайги? Новый самозванец? Видала уже таких матушка Русь.

— Эх, землемер, не понимаешь ты меня.

— Это ты нас не понимаешь. Если бы понимал, не жалел бы для нас тайги.

Охотник усмехнулся.

— Я не тайгу, а мужиков жалею, что сюда идут. Ну куда суются? Не сдобровать им тут, не привыкнуть; только тайгу разорят и уйдут. Изгадят все, повырубят, поразгонят птицу лесную, зверя таежного — и поминай как звали…

Гжиба задумался.

— А если мужиков жалеешь, помоги им. Ишь какой: «Моя тайга!» Да она никогда твоей и не была. Сам знаешь, кто здесь властвовал: контрабандист, скупщик пушнины, золота, пантов, женьшеня. По дешевке в обмен на спирт, на опиум, на гнилую мануфактуру забирал он все у охотников, у старателей. Все были у него в долгу. Это был такой же опасный и злобный хищник, как тот тигр, которого мы сегодня убили. Так же беспощадно грабил тайгу, держал ее в страхе и повиновении…

Гжиба молчал. Хмурился, разглаживал бороду.

— И к нам ты несправедлив, — продолжал землемер, наблюдая за Гжибой. — Боишься, что в тайгу придут бездельники, хвастуны, вздорные люди. Но ведь это неверно. Ты вот считал Петра недотепой. Сегодня ты убедился, на что он способен. Думаешь, просто повезло ему? Верно, тигров вот так, нос к носу, он еще не встречал. И все-таки у него не дрогнула рука. Человек не растерялся, потому что уже немало перевидал на своем веку двуногих душегубов и знает, как себя с ними вести. На такого можно положиться. Нужно будет, он богатырский подвиг совершит, на смерть пойдет за нас с тобой. И сделает это спокойно, уверенно, без суеты, без хвастовства. Недаром ему сам Буденный доверял. Лихим он был конармейцем в гражданскую войну. Ты присмотрись получше, что это за человек: отважный, великодушный, решительный. А сколько таких у него в артели! Да и Миша мой не зря ест хлеб. Неуравновешен он еще, это верно, — резковат, порывист, способен на необдуманные поступки. Но зато и бескорыстен, думает прежде всего о других. Он хотел, окончив среднюю школу, поступить в вуз, но мать у него зарабатывает мало, отца нет. И вот он стал кормильцем семьи в восемнадцать лет, поехал работать в тайгу, а мечту о вузе пока отложил.

Землемер умолк и некоторое время сидел неподвижно, потом порывисто встал, отошел от костра и, спрятав в аптечку бутылку с остатками спирта, прислонился к телеге. Лицо его смутно белело в ночных сумерках.

— Вот ты говорил, что он несерьезный какой-то, слишком много разговаривает, — снова начал Кандауров вполголоса. — Верно ли это? Ты ведь сам убедился, что он способен не только на разговоры. Однако отчасти и ты прав. В нем нет пока еще настоящей твердости, закалки. В прежнее время из Миши вышел бы никчемный фантазер, а вот в условиях Советской власти он, безусловно, превратится в полезного члена общества. Миша добьется своего, пробьет себе дорогу. Он проявляет большое упорство, когда бывает уверен в своей правоте, в своих силах. А если он и ошибется, мы, большевики, его поправим и поддержим, — Кандауров кивнул в сторону палатки. — Вот таков мой Миша! Нет, не шалопут он, как ты его называешь. Не наговаривай на парня. Ведь я его знаю… Я отвечаю за него, — закончил землемер с силой и твердостью.

— Ну, а еще что?

Землемер удивленно покосился на Гжибу и ничего не сказал.

— И это, выходит, все?

— А чего бы ты еще хотел?

— Про соль ничего не спросишь?

Землемер молчал.

— Ну; спасибо! Это я ценю, землемер. Значит, угощал ты меня от чистого сердца. — Гжиба с облегчением отбросил от себя веточку, с которой так долго не расставался. — И завтра об этом не опрашивай. Ничего пока не могу объяснить… Если сказать тебе, что не я взял соль, все равно же не поверишь. Вот удастся того человека сыскать, другое дело.

Гжиба завернулся в полушубок, лег у костра и вскоре заснул. В палатку он не захотел идти, хотя Кандауров и приглашал его.

СТРАШНЕЕ ТИГРА…

1

На следующий день Миша проснулся в превосходном настроении. Еще все спали. Он выбежал Из палатки в одних трусах и полюбовался на шкуру убитого тигра. Она висела на дереве и казалась неправдоподобно большой. А где же Гжиба? Видимо, он уже ушел.

Было холодно. Солнце еще не встало, над поляной стлался туман, иней покрывал землю, стволы сосен, серую нахохлившуюся палатку. Миша принялся прыгать, энергично взмахивая руками, то сжимаясь в комок, то распрямляясь, как пружина. Прыжки, похожие на замысловатый танец, не входили в число обязательных упражнений утренней зарядки, но сейчас были необходимы для того, чтобы согреться и прогнать остатки сна.

Затем Миша облился холодной водой и докрасна растер тело мохнатым полотенцем. Заглянув в палатку и разбудив Фому, он совершил довольно далекую прогулку бегом. Назад в лагерь возвращался не торопясь, ощущая приятную бодрость во всем теле-

Занималось чудесное солнечное утро. Такие рассветы — свежие, искрящиеся, с крепким запахом осени — бывают только в октябре. Тайга купалась в дымчатом голубоватом тумане, но он уже таял, редел, открывая вымытые, сверкающие от инея стволы елей.

В лагере готовились к завтраку.

Из-под крышки закипевшего на костре чайника вырывался пар. Фома, надув с важным видом щеки и пыхтя, будто выполнял очень трудную работу, лил в котел с кашей подсолнечное масло.

Миша с большим удовольствием наблюдал эту мирную привычную картину.

Он сдержанно поздоровался со всеми, а Насте погрозил пальцем: «Не забывай, мол, я еще на тебя сердит», потрепал по шее Чалого, угостил его черным хлебом, затем подсел к костру и осведомился у Фомы, что тот видел во сне.

— Тут увидишь, — буркнул Фома. — Столько за ночь перетерпел, не дай бог! Только под утро и уснул-

Выяснилось, что с вечера еще он не мог успокоиться, боялся за лошадь, выходил к ней раз пять. Вдруг тигр ее утащит или Гжиба уведет? Охотник расположился у костра в двух шагах от Чалого.

Незадолго перед рассветом Фома не вытерпел и подошел к охотнику. Гжиба не спал, сидел и курил, что-то обдумывая. Костер уже догорал, подергивался пеплом. Кругам был непроглядный мрак. Фоме показалось подозрительным, что Гжиба не поддерживает догорающий костер.

«Колдует, — подумал с ужасом Фома, заметив, что охотник что-то шепчет про себя. — Сейчас второго тигра на нас напустит. С первым ничего не вышло, — спасибо Петру, не растерялся, — так он второго вызовет».

Долго Фома переминался с ноги на ногу, кряхтел и, наконец, заговорил с охотником напрямик.

— Гжибушка, голубчик, ты уж на нас не гневайся, — попросил Фома ласковым голосом. — С тиграми-то шутки плохи. Хватит с нас и одного.

Гжиба презрительно посмотрел на него, качнул головой, сказал сердито:

— Тигр, это что… Есть кое-кто и пострашнее тигра…

Охотник долго еще дымил самосадом, не произнося ни слова, потом встал, отряхнулся и зловеще бросил:

— Запомни мои слова: беречься вам надо! Смотри!

Он постоял у костра, разглаживая бороду. На фоне темного, закутанного в тучи неба смутно маячил его черный силуэт.

Потом силуэт стал уменьшаться, сереть и пропал, слился с тайгой. И если б не шорох травы, такой отчетливый в ночной тиши, Фома мог бы поклясться, что Гжиба не ушел, а растаял в воздухе, испарился, как это делают колдуны.

— Нет, воля ваша, — закончил свой рассказ возчик, поднимая к землемеру расстроенное лицо, — зря мы судьбу дразним. Это что же такое? Беспременно несчастью быть. Вы вот уйдете, а я один в лагере. Тут-то он и заявится.

— Кто это он? — поинтересовался Кандауров.

— Ну, тигр или тот, который пострашнее тигра. Эх, кончать бы работу и до дому скорей!

— Опять за старое, Фома! — рассердился Миша. — Выбрось ты эти мысли из головы.

2

После удачной охоты на тигра Миша долго размышлял о странном поведении Гжибы. Землемер рассказал ему о своем разговоре с охотником, о его печальной молодости, о несчастной любви. Лет десять назад у Гжибы заболела жена. Батрачкой была, надорвалась на работе, пока Гжиба воевал на Карпатах «за веру, царя и отечество». Вернувшись с фронта в семнадцатом, он уже не застал ее в живых. Был человек и нет его, как будто она ему во сне приснилась. Каму какое дело до одинокой солдатки и угрюмого защитника родины, который сумел полюбить только один раз в жизни, да и то уже в зрелых Годах.

«Печальная история, что и говорить, — подумал Миша. — Жаль, конечно, человека…» А что если в самом деле Гжиба не враг им? Как близкое, родное, живое существо, любит Гжиба тайгу и ревниво оберегает ее от случайных пришельцев, которые того и гляди могут повредить ей.

Сейчас охотник присматривается к отряду, изучает людей, испытывает их. Стоит Гжибе убедиться, что они несут с собой не разорение этому привольному краю, а счастье, изобилие, и он превратится в преданного союзника, друга, помощника.

Но так ли это? А ядовитая змея в ичиге? Ведь это только Гжиба мог подбросить гадюку.

Нет, Миша не имеет права поддаваться чувству жалости. Совершенно ясно, Гжиба ведет двойную игру. Иногда он дает волю своей ненависти, грозит, запугивает, а иногда, чтобы усыпить их подозрения, прикидывается обиженным жизнью. Хочет войти в доверие, только и всего. Кандауров обязан был написать об этом негодяе куда следует и передать заявление с Мешковым. Пусть они возьмут Гжибу за жабры. Уж там-то разберутся, что к чему.

В тот же день, сидя у костра после работы, Миша поделился с землемером своими соображениями. Он говорил горячо, страстно, подкрепляя свои слова энергичными взмахами кулака; глаза его горели, голос звенел, как будто он выступал перед большим собранием.

— Опять двадцать пять, — сказал с неудовольствием Кандауров. — Уж. больно ты грозен, как я погляжу. Значит, сразу к стенке «коварного злодея»? Но в чем же проявилось его коварство?

— В том, что выдает себя не за того, кем является!

— Это не доказано.

— В том, что завлек Петра в зыбун.

— Ну, это ничего. Петр даже ног не замочил.

— В том, что забрал у нас соль и сделал это ночью, предательским образом.

На последнее замечание Миши Кандауров ответил не сразу. Он зажег спичку и долго раскуривал отсыревший табак.

— Да, с солью нехорошо получилось, — согласился землемер, выпуская густую струю дыма после глубокой затяжки. — Это-то происшествие и мне кажется непонятным. Тут против Гжибы много, я сказал бы, даже слишком много улик…

— Как? Вы все еще думаете, что соль взял не Гжиба? Кто же тогда?

Землемер вздохнул.

— А ты знаешь, по какой причине происходят самые ужасные судебные ошибки? Это бывает, когда улики против человека слишком очевидны, когда они лежат на поверхности, сами просятся в руки. Нет, этого недостаточно для приговора. Я убежден, что Гжиба не способен лукавить, действовать коварно, исподтишка.

— Ну и оставайтесь при своем мнении, а я считаю его негодяем, способным на любую подлость.

— Как ты поспешно судишь о людях. Гжиба никому не верит, кроме самого себя. Вот почему он такой. Это плохо, очень плохо. Но ведь и ты… Ты тоже относишься к людям с подозрением. Это в восемнадцать-то лет! Старика-охотника немало обижали его ближние. А ты-то почему так недоверчив к ним?

— Кому это я не доверяю? Гжибе только одному. Он заслужил это.

— Ты возненавидел его с первого взгляда. Еще тогда, когда он сказал тебе на берегу Амура, что ты держишь удилище не за тот конец.

Миша вспыхнул, хотел ответить дерзостью, но сдержался.

— Да, я обиделся тогда на него, но дело не в этом. Ему нужно запугать нас. И змею в ичиг это он положил. Он, он, что бы вы ни говорили. Все улики против него. Ну что же делать, если они на поверхности лежат. И Ли-Фу… Он жалеет Гжибу, вот точно так же, как и вы, но он догадывается, кто это сделал.

— Вот еще мне свидетель обвинения!

— Да, свидетель! Честный и неподкупный. А вы… а вы… — Миша совсем разволновался. Подумать только: его сравнили с Гжибой, все его доводы высмеяли. — Жалостливы уж больно. Вот он, тот крючок, на который ему удалось вас поймать. Уж он-то знает, этот пройдоха, за какой конец нужно держать удилище, чтобы рыбка не сорвалась.

— Так!.. Все выложил? — Кандаурову на этот раз изменило его привычное хладнокровие. Голос его вздрагивал от сдержанной ярости. — А теперь послушай, что я тебе скажу, и постарайся запомнить, запомнить на всю жизнь. — Он жадно затягивался и передвигал трубку из одного угла рта в другой. — Смотри, Миша, ты стоишь на распутьи. Если и дальше будешь чуть что подозревать людей во всех смертных грехах, поддаваться предвзятому мнению, злобному навету, первому неблагоприятному впечатлению, все хорошее, что в тебе есть, прахом пойдет и через десяток-другой лет… э, да что говорить! Увижу я тебя на улице и отвернусь, сгорю со стыда из-за того, что одна нас с тобой земля носит. Ишь ты… Чуть что, хватается за ружье. Себе, значит, не доверяешь. А ведь доброе, чуткое слово, сказанное к месту и вовремя, оно получше ружья стреляет, бьет без промаха, но не насмерть, заставляет человека задуматься, спохватиться, если он еще не окончательно потерял себя.

Миша с обидой и запальчивостью начал было возражать, но землемер отвернулся, не слушая его. Он был, бледен, тяжело дышал.

— Уходи, пожалуйста! Не обижайся, но видеть тебя, сегодня больше не хочу.

3

На другой день отряд постигла новая беда. Пока все были на работе, со склада припасов пропал ящик с консервами.

— Как ты это допустил? — допрашивал Кандауров совершенно обескураженного Фому. — Ты же охраняешь лагерь.

— Да я только на полчаса отлучился, пошел с Настей в лес за дровами, — объяснял Фома. — Прихожу, а продуктов нет.

Миша на этот раз только руками развел. О Гжибе ничего не сказал.

— Почему костер переложен? — спросил землемер.

— Да будь оно проклято, то место! — заговорил злобно Фома. — Какого я там страху натерпелся с этим Гжибой, когда он ночь коротал у костра.

— М-да… — протянул Петр. — И чего он к нам цепляется? Придется, видно, проучить разбойника.

Попыхивая трубкой, Кандауров подошел к вырытому возле палатки погребку и внимательно осмотрел его.

Зверь не мог утащить продукты. Во-первых, яма была прикрыта тяжелыми бревнами, связанными вместе; во-вторых, зачем медведю или рыси консервы? Да и следов звериных не видно вокруг оклада.

— Послушай, Фома, здесь что-то не так. Ты путаешь, — обратился к возчику землемер. — Видишь, возле склада много золы, и земля, как раскрытая книга, — все понятно грамотному человеку. Утром ты подмел здесь и вот смотри: кроме тебя, никто не подходил к складу.

Фома обошел вокруг погребка, с недоумевающим видом пожал плечами.

— Ну, я там не знаю насчет следов. А ваших консервов я не брал. Тоже скажете!.. — Он обиженно засопел. — Может, Гжиба еще прошлой ночью ваял, пока мы в палатке были. Сами позвали его ночевать. Вот он и воспользовался. Положил себе в мешок и ушел. А мне глаза отвел. Он на все способный.

— Подожди-ка! Ведь ты обнаружил пропажу не вчера, а сегодня днем. Как же он мог прошлой ночью взять?

— Ну что ж, заметил-то я сегодня, это верно, только это ни о чем не говорит, потому как вчера я не лазил в погреб. Я оттуда продукты раз в два дня достаю. Бревна тяжелые, что же, прикажете надрываться? Выходит, ночью он и взял, отвалил аккуратненько заслон и снова привалил. Я вчера утром ничего и не заметил, подмел вокруг, вот они, следы-то его, и пропали.

А вечером, перед оном, расстроенный Фома снова — в который раз — рассказывал о том счастливом, но, увы, коротком периоде своей жизни, корда он был самым богатым человеком на сто верст в окружности. Рыская с другими старателями по тайге с деревянным лотком под мышкой и котомкой за плечами, он вдруг напал на сказочную золотую россыпь. Целую неделю удачливые старатели буквально загребали золото лопатой. Вот жизнь началась!

В их жалкий шалаш явился собственной персоной таежный богатей, скупщик золота, и принялся угощать спиртом, вином, одаривать всякими диковинными вещами. Как это он только пронюхал об их удаче?

— Хорошо пожили! — хвалился Фома. — На всю жизнь память!

Но кончилось все очень быстро. Через две недели они спустили пронырливому скупщику не только намытое в этом счастливом месте, но и добытое прежде. В Общем, уплыло от них все золото, скопленное в течение целого года лишений, поисков и каторжного убийственного труда.

«Ничего, — думал Фома, — еще набреду на такой же тайник». Но никогда уже больше не находил он заповедного места.

— Да, бывает, — подтвердил Саяпин. — Говорят, вот так же с Силантием получилось. После Того он и пить начал.

— Сохранил бы то золото, всю бы жизнь в богатстве провел и у вас бы здесь не работал, — бурчал Фома, — а то, туда же, попрекают консервами, будто я их взял. А на что они Мне!..

ВОЛЧЬЯ ЯМА

1

В последнее время Мишу словно подменили. Юноша стал замкнут и молчалив. Он снова взялся за свою поэму о тайге.

Теперь он решил никому не подражать. «Песнь о Гайавате», может быть, и хороша, но она возникла на далекой, чуждой ему земле. Миша отказался от спокойного описания «девственных прелестей тайги». Не «завлекать», «е «манить» в тайгу должна его поэма, а вооружать читателя, воспитывать его, вселять бодрость и уверенность в своих силах. Землемер в пылу гнева оказал Мише, что из него, может быть, ничего не получится, «все прахом пойдет». А поэма? Она-то останется! Обязательно должна остаться.

Свободного времени у Миши было мало, и он работал над поэмой урывками. Он очень уставал за день, тянуло после ужина сразу же броситься в постель, но Миша подавлял в себе это желание, брался за перо и вскоре, увлекшись работой, забывал об усталости.

После исчезновения консервов Фома стал еще более ворчливым.

Его вечерние истории заканчивались теперь жалобами и вздохами; рабочие слушали его уже без интереса, а иногда и вовсе не хотели слушать.

Тогда, попыхивая трубкой, принимался рассказывать землемер. Его истории были куда интереснее историй Фомы. Он рассказывал о людях добрых и злых, смелых и нерешительных, судьбы которых переплелись с его судьбой, об опасных или веселых приключениях (они подстерегали его на каждом шагу).

Много произошло событий за пятнадцать лет его работы в таежном краю. Однажды весь отряд с лошадью и телегой провалился в полузамерзшую речку. На следующий год начальника партии, друга Кандаурова, помял медведь. Лето 1912 года было таким дождливым, что постели в палатках были всегда сырыми, а мокрицы заползали в карманы, в готовальни и планиметры. В довершение всего разлились реки и надолго отрезали отряд от населенных мест. Кандаурову и рабочим его отряда приходилось испытывать жажду, зной, холод.

Люди при этом вели себя по разному. Чем ничтожнее оказывался человек, тем тяжелее переносил страдания, так как беспокоился только о себе и был убежден, что именно ему приходится хуже всех.

Землемер рассказывал рабочим о том, как важно каждому человеку изучить свой характер, свои возможности, чтобы не растеряться в трудную минуту, заранее подготовить себя к любым испытаниям.

Иногда землемер задавал забавные психологические задачи.

— Как думаете, что сделает Фома, если в наше отсутствие на лагерь нападет медведь? — спрашивал он.

— Убежит со всех ног, — говорили рабочие в один голос.

Фома спорил, сердился, доказывал, что будет защищать лагерь до последней капли крови.

— Вот видишь, — говорил землемер, обращаясь к Фоме, — тебе не верят. А почему? Подумай над этим.

Глуховатый, спокойный, размеренный голос землемера звучал теперь и в палатке, и во время переходов в тайге, и на съемке, и перед сном у костра. Оказывается, он был не таким уж молчаливым человеком.

В отряде недоставало двух человек. Рабочим надоела пресная пища, и все же съемка участка продвигалась быстро, и настроение у всех, кроме Фомы, было бодрое. Но последние дни небо стало хмуриться. Того и гляди, мог пойти снег, а это намного осложнило бы работу.

2

— Милый мой, а ведь ты похудел, — сказал Миша, приглядевшись к Фоме, когда тот одевался. — Владимир Николаевич, — крикнул Миша, — вы только поглядите, что с ним сталось! Брюки не держатся.

Миша сейчас же раскаялся в своих словах, потому что Фома стал жаловаться на судьбу.

— Скоро кожа да кости останутся, — бормотал он, — и так уже щеки втянуло. На чахоточного похож.

Петр улыбнулся и рассказал об одном своем знакомом, таком же «чахоточном», который не мог пролезть в калитку, и жене его всегда приходилось открывать ворота, когда он возвращался домой.

Все смеялись, потому что Фома продолжал оставаться достаточно толстым и крепким и щеки у него были такие жирные, что тряслись, когда он сердился или торопливо ел.

— Послушай, Фома, — сказал землемер, — ну как тебе не стыдно? Что ты нос повесил? Ведь вот ни Петр, ни Миша не унывают. А меня ты видел когда-нибудь расстроенным, сердитым?

— Так то вы… — уныло оказал Фома.

— Ай-ай-ай, Фома! Что ж, ты из другого теста сделан?

— Ну, вы, известно дело, люди большие, — бубнил свое Фома, — с вас спрашивается: потому, как вы за всех в ответе, а нам хоть бы в щелочке прожить, да зато всласть.

— Нет, Фома, в щелочке-то теперь как раз и не проживешь. Время такое, все щелочки сквозным ветром продувает. Пастой, пастой, а что это у тебя такое? — Землемер удержал собравшегося уходить Фому и, распахнув его полушубок, стал рассматривать потемневший, заскорузлый от засохшей грязи мех. — И брюки вымазаны и даже шапка, — добавил он укоризненно. — Что это с тобой произошло?

— Не отчищаются, — сказал Фома, растерявшись и покраснев. Он помялся, помедлил и, видя, что никого не удовлетворил его ответ, нехотя пояснил: — В трясину попал. Еле вылез… Есть здесь такие окаянные болота — и зимой не замерзают. Видно, теплые ключи в тех местах под землей бегут.

А кому какое дело до его полушубка! Схватив с недовольным видом ведро, Фома побежал поить Чалого.

Панкрат нахмурился и покачал головой.

— Чудит Фома… — отрывисто бросил он.

Миша вопросительно взглянул на Кандаурова, который что-то рассматривал в углу палатки, и пожал плечами.

3

Миша лег поздно и вдруг проснулся с ощущением, что проспал. Время было еще раннее: только четыре часа. Спать бы еще да спать. Но Миша решил больше не ложиться. Он разжег железную печурку. В палатке стало теплее. Вынув папку со своими записками, практикант крутнул фитиль в фонаре и погрузился в рукопись.

Прошло довольно много времени. Миша так увлекая, что уже не сознавал, где он и что его окружает. Лишь время от времени до него доносились посторонние звуки.

Они раздражали его. Кто-то подкидывал дрова в печь, рядом гремели посудой (по-видимому, Фома готовил завтрак), потом в палатке стало как-то очень тесно и шумно, Мишу задевали то локтем, то рукавом полушубка. Он, видимо, всем мешал, но отвлечься от работы и пересесть не мог.

От поэмы его оторвал заливистый, с жалобным подвыванием лай. Он узнал собаку Ли-Фу.

Что это значит? Ли-Фу пришел? Вот так новость! Миша бережно положил папку с поэмой на постель и выскочил из палатки. Уже совсем рассвело, и отряд был на ногах. Столпившись у костра, все что-то рассматривали.

Миша подбежал к рабочим и увидел, что около чурбанчика, на котором Фома обычно рубил мясо, сидела Ласка с высунутым языком и тяжело дышала. Поджарые бока ее ходили ходуном.

— А где же Ли-Фу? — воскликнул Миша, оглядываясь вокруг.

— Вот то-то и оно! — оказал Панкрат. — Собака здесь, а хозяин потерялся.

— Ласка, Ласочка! — позвал собаку Миша. — Где же твой Василий Иванович?

Ласка сорвалась с места и начала суетливо носиться вокруг Миши, повизгивая, преданно виляя хвостом и всем своим видом показывая, как она огорчена тем, что сразу не узнала Мишу.

Вдруг Миша увидел незамеченный им прежде предмет: около кучки сухого хвороста, собранного Фомой, лежала знакомая Мише тросточка с натянутой на нее шкурой змеи. Уходя с отрядом в тайгу, он подарил ее дунгану.

Все стало ясно. Ли-Фу находится поблизости, и с ним стряслось что-то, он нуждается в помощи. Увидев просеку или межевой столб, Ли-Фу послал собаку по следу в лагерь. Палка, принесенная ею в зубах, была призывом о помощи. Придя к такому выводу, Миша не стал терять времени. Он быстро набросил на себя полушубок, взял дробовик.

— Владимир Николаевич, — сказал Миша решительным тоном, — что-то случилось с Ли-Фу. Может быть, он погибает сейчас один, без помощи. Я постараюсь обернуться как можно быстрей.

— А тебя где потом разыскивать? — поинтересовался землемер. — Неизвестно, куда заведет тебя собака. Нет уж, пойдем вместе. Возьми-ка ее на поводок, а я пока оденусь. — И землемер направился в палатку.

— Фома, дай-ка кусок веревки или ремешок, — попросил Миша, подходя к собаке.

Но Ласка, которой, по-видимому, надоело ждать, сорвалась с места и побежала в лес.

— Владимир Николаевич, Ласка уходит, я не хочу ее упустить! — крикнул Миша.

…Ласка будто играла с Мишей. То подпускала совсем близко, и они бежали почти рядом, то кидалась во всю прыть. «Только бы не упустить ее из виду, только бы не отстать!» — думал Миша, стараясь дышать равномерно.

Время от времени собака садилась и минуту или две поджидала Мишу, нетерпеливо оглядываясь назад, потом снова бежала дальше.

Вершинин начал выбиваться из сил. Сколько времени еще продлится эта бешеная гонка?

Раза два Миша падал, споткнувшись, о пень или корягу, но торопливо поднимался и старался наверстать потерянное время.

Куда его ведет собака? Как будто в сторону Мерзлой пади. Но что могло случиться, там с Ли-Фу? Впрочем, что бы ни случилось, Миша спасет его. В крайнем случае дотащит на себе до лагеря. А как бы это было замечательно, если бы он выручил из беды своего друга, этого благородного человека.

Ласка подскочила к огромной куче бурелома и, радостно повизгивая, завиляла хвостом.

Миша не поверил своим глазам: приветливо улыбаясь, навстречу ему шел Василий Иванович. Значит, он жив и здоров!..

— Ну, спасиба, Миша, — горячо сказал дунган, обеими руками пожимая руку практиканту. — А моя уже думай: тебе забывай бедный Ли-Фу.

Дунган был растроган. Лицо его сияло.

Миша нахмурился.

— Проверить вздумал, помню ли я тебя? Э-эх, Ли-Фу!.. А ведь я летел сломя голову. Думал, с тобой несчастье…

— Зачем проверяй!.. — Дунган прищурил глаза. — Моя сегодня много танга ходи, ваша участок посмотри… И молодой капитана вспоминай…

— Ну и Шел бы к нам, — прервал его Миша. — Приняли бы, как дорогого гостя.

Дунган вздохнул и покачал головой.

— Начальника не люби бедный Ли-Фу. Зачем моя туда ходи?

«А ведь верно, — подумал Миша, — недолюбливает его Владимир Николаевич».

— Тебе не сердиса, Миша, — сказал проникновенно дунган. — Моя тебе добра, желай.

— Ну что ты, Василий Иванович! Я вовсе не сержусь.

— Не надо сердиса. Моя тебе важный дела вызывай. Вот смотри.

Василий Иванович взял практиканта за руку и повел в глубь леса. Минут через пять они вышли на знакомую Мише просеку, проложенную несколько дней назад.

Ли-Фу поднял с земли большой булыжник и бросил на середину просеки. Ветки, устилавшие землю, затрещали, подломились под тяжелым камнем и вместе с ним рухнули куда-то вниз.

Миша увидел волчью яму, довольно глубокую, с отвесными стенами и заостренным колом.

— Худой люди тебе зла желай, — пояснил Ли-Фу, — его тебе ловушка готовь. Куда ни пойди, его тебе подстерегай. Шибко опасный твоя работа…

4

Беседа с дунганом продолжалась довольно долго. Миша поблагодарил его за предупреждение об опасности и рассказал о Насте. Ли-Фу был очень доволен, узнав, что девочка попала к ним и прижилась в отряде, и в знак благодарности поделился с Мишей своим открытием: он случайно напал на золотую россыпь. Ли-Фу подробно рассказал, как ее можно отыскать. Золото находилось не так уж далеко от лагеря. Дунган показал Мише кожаный мешочек, набитый золотым песком, и сказал, что если Миша хочет, то может намыть себе столько же.

Простившись с дунганом, Миша поспешил в лагерь, зная, что о нем беспокоятся. Но, к несчастью, у него разболелась нога, которую он сильно ушиб о корягу, когда бежал за Лаской.

Миша шел, прихрамывая и опираясь на палку. Вскоре он встретил Кандаурова и Петра. Оказалось, что они Добежали следом за ним, но отстали, потеряв из виду, и потом больше часа разыскивали его в тайге.

Землемер был сердит на Мишу за то, что он убежал, не дождавшись их. Увидев, что практикант хромает, Кандауров осмотрел его ногу и еще больше помрачнел.

— Завтра не пойдешь на работу, — сказал он. — Вот результат твоего легкомыслия!

Миша рассказал Кандаурову о встрече с Ли-Фу. Кандауров ничем не выразил своего отношения к рассказанному, как будто это его совершенно не касалось. А узнав о золотой россыпи, погрозил Мише пальцем.

— Никому ни слова! — приказал он. — Сам понимаешь: Фома все бросит и сейчас же побежит туда. И про Чалого своего забудет…

Миша пожал плечами.

— Следовало бы пойти в Мерзлую падь и проверить, что там за россыпь. Если что-нибудь значительное, заявили бы потом в породе…

— Ну так вот, — прервал его землемер, снова начиная хмуриться: — категорически запрещаю даже близко подходить к тому месту.

5

Когда Кандауров и Петр привели в лагерь прихрамывавшего практиканта, их встретил негодующий Панкрат. Он был без полушубка, в неподпоясанной кумачовой рубаке, с расстегнутым воротом и засученными рукавами. Видно, только что занимался земляной работой.

— Ну, что теперь делать будем? — крикнул Панкрат. — Сами с ним расправимся или пускай его в уезде народный суд судит? Эх, моя бы воля, я б показал этому Фоме! — Панкрат отбросил лопату, которую держал в руках, и погрозил в пространство кулаком. При этом на руке у него повыше локтя обозначились могучие мускулы, которым, видно, тесно было под засученным рукавом рубахи. Крупное, угловатое лицо Панкрата пылало от возмущения, зубы были стиснуты, на скулах выступили желваки.

— Ну-ну, — сказал землемер. — Чего ты раскипятился? Что случилось?

— Да ведь жестянки-то с мясом нашлись! Закапаны были, — Панкрат показал на то место, где недавно пылал костер. Теперь там зияла довольно глубокая яма. — В землю их, злодей, упрятал, — объяснил Панкрат, искоса посматривая сердитыми глазами то на Кандаурова, то на Петра, то на Мишу, словно проверяя, как отнесутся они к этой новости.

— Поглядите сами, — продолжал он, подводя их к ящику с консервами. — Трех жестянок с мясом не хватает. Мы на преснятине сидим кусок в горло не лезет, а он обжирается, ворюга, за нашей спиной.

— В самом деле, каков негодяй! — воскликнул Миша. — Мы его теперь проучим. Век будет помнить.

— Вот что, Миша, — сказал землемер, — иди и ложись, мы и без тебя обойдемся. И не спорь, пожалуйста, — добавил он строго. — Если сегодня не отлежишься, выйдешь из строя на неделю. А ты, — он повернулся к Панкрату, — объясни, где Фома и Настя, и вообще расскажи юсе по порядку.

— Я уж к нему давно приглядываюсь, — начал сердито Панкрат, резкими, сильными движениями ладони счищая с брюк приставшую к ним глину, — а нынче, когда вы ускакали за собакой, решил его проварить. Сказал Фоме, что покараулю лагерь, а он пусть идет в лес и соберет подходящего материала для починки телеги, а то и кузов, и оглобли, и ход — все как есть в ветхость пришло, побилось, потрескалось. Он ушел, Настю на подмогу взял, а я давай копать под костром. И вот откопал!

Землемер с сожалением покачал головой.

— Все-то ты испортил. Думаешь, я не видел, как он с костром колдует? Если этот хитрец задумает что прятать, так не станет мерзлую землю долбить, а выберет, где земля талая, мягкая, то есть именно под костром. Это все так, но надо было выждать, с поличным его поймать.

— Да, брат, поторопился ты! — крикнул Миша из палатки. — Он отопрется теперь. Так и знай…

— Не отопрется, — возразил Панкрат. — Увидит яму, испугается…

— А совесть у него давно нечиста, — вставил Петр. — Ох, нечиста!.. Я примечаю, — Петр вздохнул и с сожалением покачал головой, — как пропала у нас соль, человек просто спокойствия лишился: приуныл и работать стал спустя рукава, все у него недоварено, недожарено, в лагере не подметет, дров не заготовит. И все пугается, прислушивается. Ветка хрустнет, он уже сам не свой!

— Видишь, какой подлый человек! — сердито воскликнул Панкрат. Он был сбит с толку: хотел сделать как лучше, а им недовольны. — Такой плут этот Фома, и еще церемониться с ним!

— Да вот он сам идет, — проговорил землемер.

Вдали среди могучих сосен мелькали две фигуры. Фома нес на плечах тяжелую гладкую плаху. Настя волокла следом две очищенные от коры жерди.

— Ну, смотрите, — предупредил землемер, — не говорите лишнего.

Фома издали заметил: в лагере что-то неладно. Он сбросил тяжелую ношу и побежал что есть мочи к костру, смешно загребая воздух руками. Подбежав вплотную к яме и уставившись на ящик с консервами, Фома всплеснул руками и воскликнул:

— Чего это такое? Это откуда такое?

— Ах ты, разбойник! — закричал Панкрат и, рванувшись к Фоме, попытался ухватить его за шиворот. Но возчик отскочил и спрятался за землемера.

— Погоди, — сказал суровым голосом Кандауров и, положив тяжелую руку на плечо Саяпина, отодвинул его в сторону. — Драться я вам не позволю.

— А что же он подличает! — продолжал кричать Панкрат. — Такая тля! Украл, да еще притворяется.

— Кто украл? Я украл? — Бороденка Фомы обиженно затряслась. — А ты видел? Да я тебя за это к суду! Ты докажи! Ишь, какой! Не пойман — не вор. Знаешь?

— А костер зачем перекладывал?

— Да я его и перед тем раз пять перекладывал. Ветер меняется, вот я и перекладывал.

— У тебя самого ветер в голове, — оказал сердито Миша; он не выдержал и вышел из палатки. — Что это за дурацкие проделки? — Миша указал пальцем на яму.

— Нет, не дурацкие! — поправил его Панкрат. — Это он прикидывается дурачком, а на самом деле — хитер мужик. Уж больно ему по вкусу консервы пришлись.

— Да ей-богу, да вот не сойти мне с этого места! — стал божиться Фома. — Выдумают тоже… Ну погода, — крикнул он, — разоблачу я тебя, вражья сила!

— Кого это так? — поинтересовался Кандауров.

— Кого же больше? Гжибу… — жалобным голосом пояснил Фома. — Вишь, как ловко все подстроил. Взял все ночью, унес, а днем вернулся, когда я за дровами уходил, да и закопал под костром.

— Будет тебе врать-то, — не выдержал Миша. — Зачем ему это делать?

— А чтобы посмеяться. Он ведь такой. Шутник. Нарочно подстроил, чтобы потом сказать: «Потеряли концерны, и невдомек вам, глупым, что под ногами они у вас».

— Складно врет негодяй, — шепнул Миша Петру.

— Хитер! — согласился тот. — Землемер верно сказал, такого надо с поличным ловить.

— Ну, допустим, так и было, — оказал с непроницаемым видом Кандауров, — но с этого дня, Фома, ты будешь помогать нам на съемке. В лагере не могу тебя больше оставлять.

— Вот те раз! — воскликнул изумленный возчик. — А как же с обедом?

— Обед Настенька приготовит. Подумаешь, премудрость: суп или кашу сварить! — Землемер ласково погладил девочку по голове. — Сумеешь, Настенька? Видела, как Фома пищу готовит?

— Сумею, еще бы! — пообещала Настя. — Я хорошо вас буду кормить. — Глаза ее радостно засверкали. — Я бы постаралась.

— Вот видите, — сказал удовлетворенно землемер, — она справится. А то нам не хватает рабочих. Если у Насти что-нибудь не будет получаться, ей Миша поможет. Он сегодня нездоров и остается в лагере.

Но Фома был недоволен.

— Да что это вы, Владимир Николаевич? Мыслимое ли дело! — причитал возчик. — Где это видано, чтобы глупая девчонка стряпала обед, за конем ходила!.. Опять же, если Гжиба явится в ваше отсутствие, ведь он тогда что захочет, то и сделает.

— Допустим, явится при тебе, что ты сделаешь? Убежишь в кусты? — Землемер махнул рукой и обратился к рабочим: — Ну, собирайтесь на съемку. Мы сегодня очень задержались со всеми этими происшествиями. Придется наверстывать! Работу нужно кончить точно в срок.

СОЛЬ НАЙДЕНА

1

Отряд мало сделал за этот день. Поздно вышли на съемку, да и рабочие были рассеянны, приходилось по нескольку раб объяснять одно и то же. Фома, в сущности, только мешал работать. Его послали выставить вешку у столба. Передвигаясь вперевалочку, он еле-еле одолел за четверть часа пятьсот метров, повергнув Панкрата в мрачное бешенство. Ему поручили вести промер вместе с Саяпяным. Но и тут дело пошло не лучше, Фома спал на ходу. Споткнувшись о пень, он наступил на стальную мерительную ленту и сломал ее. Хорошо еще, что землемер взял с собой необходимые инструменты. Тут же Кандауров соединил обломанные концы ленты полосками стали и заклепал. Это задержало съемку почти на час. А ведь дорога была каждая минута.

Петр не выдержал и обругал Фому растяпой. Фома отвернулся с пренебрежительным видом.

— Ну-ну, — сказал он, потягиваясь и притворно зевая-

Кандауров ваял Фому за плечи и заглянул ему в глаза.

— Ого-го! — сказал он, прищелкнув языком. — Дело серьезнее, чем я думал. Сонная болезнь. От нее одно спасание — бессонница. Не дадим тебе сегодня Спать.

— Не имеете права, — испугался Фома, — лучше расчет давайте.

— Нет. Я тебя научу работать, — сказал землемер. — Ты у меня не отвертишься.

2

Миша, оставшись в лагере, долго раздумывал о случившемся. Вот как все повернулось. Ну и подлец же этот Фома! Если юн мог похитить консервы, то, возможно, он же взял и соль, а если так, то не он ли и змею подложил в ичиг?..

Впрочем, ведь у них нет неопровержимых доказательств, что именно он закопал консервы. Конечно, подозрение падает на него, но этого недостаточно для того, чтобы сказать: «Во всем, что случилось с нами, виноват Фома». Ох, уж этот Панкрат! Своим непродуманным поступком он окончательно все запутал. Консервы исчезли, конечно, не без участия Фомы, но, вероятнее всего, он был только послушным исполнителем, а главный виновник всех бед Гжиба. Тот и не скрывает своей вражды к ним. Запугал Фому или подкупил, вот и все. И волчью яму, конечно, Гжиба выкопал. Больше некому. Эх, напрасно — все-таки землемер заступается за него. А не поговорить ли с Настей? Не знает ли она что-нибудь о Фоме?

Миша позвал девочку и усадил рядом с собой.

— Ну, как у тебя дела, поваренок? Все в порядке? — спросил он, с интересом рассматривая смуглое лицо девочки, озаренное радостно сияющими, но все же чуть-чуть настороженными глазами. Видно было, что она гордится ответственным поручением.

Настя кивнула.

— Я лапшу варю.

— А я твоего отца видел, — проговорил Миша и рассказал Насте о своей встрече с Ли-Фу. Девочка довольно равнодушно отнеслась к этому известию. «Какая скрытная», — подумал Миша.

Он начал расспрашивать девочку о Гжибе, о Ли-Фу, о Фоме. Но Настя отвечала односложно, иногда отрицательно качала головой. Мише удалось узнать лишь одно важное обстоятельство: не Гжиба обидел девочку, когда она защищала понравившуюся ей липку, а Фома. Это он драл лыко и чуть не за волосы оттаскивал девочку от дерева, а Гжиба заступился за нее и прогнал Фому.

«Ну и плут! — подумал Миша о Фоме. — Обманул он, значит, нас. Такой может сделать любую подлость! Нет, видно, в самом деле Фома не в ладах с Гжибой. Иначе зачем ему наговаривать на него?»

— Как считаешь, Фома друг нам или нет? — спросил Миша напрямик.

Лицо девочки затуманилось. Она молча отвернулась.

«Что-то знает, но не хочет сказать», — решил Миша.

— Хорошо, не отвечай, если не хочешь, — сказал он. — Но все-таки ты должна нам помочь.

Настя помолчала, подумала, глядя вдаль.

— Хорошо. Помогу… — Она помедлила и добавила, как бы решившись на откровенность: — Давно бы помогла, если бы не Фома… — После этого нахмурилась и умолкла, давая понять, что более точного объяснения Миша от нее не добьется.

Отпустив девочку, Миша достал папку с поэмой и так углубился в работу, что уже через десять минут забыл обо всем на свете.

3

Когда начало темнеть, Миша услышал голоса возвращающихся рабочих. Он собрал листочки, сложил в папку и, не без труда поднявшись с постели, вышел ив палатки. Его мучили угрызения совести. Что, если Настя не справилась с заданием? Ведь он ни разу не проверил ее. Тогда отряд останется без ужина. Но, кажется, все было в порядке. Настя поила Чалого. Жарко пылал костер. Бурлила вода в котле, и язычки огня старательно лизали его шершавые, закопченные, прогнутые боке. Крышка огромного чайника стучала, подпрыгивая, из-под нее вырывался пар. Миша облегченно вздохнул.

Его не покидало сознание, что все вокруг них полно не разгаданных еще тайн. Юноша был озабочен этим, и все же его вдруг охватило чувство безотчетного восторга.

Ловкая, подвижная девочка, напоив лошадь и кинув веселый взгляд в сторону Миши, будто давая понять, что она разделяет его радость, подбежала к костру и принялась помешивать лапшу в котле.

Все как-то изменилось за последнее время, и сам он уже не тот Миша, что любил отплясывать по утрам индейский танец. Он почувствовал себя возмужавшим, закалившимся в опасностях и трудах. Да и Настя выглядела сегодня не такой, как всегда. Движения у нее были уверенные, в глазах лукавство. Что же, собственно, произошло?

Миша, удивляясь своему настроению, смотрел на рабочих.

— Костер-то, костер! — закричал Фома, который рыскал по лагерю, ища к чему бы придраться. — Костер загасишь. Снимай чайник! Вишь, льется в огонь.

Землемер, осведомившись у Миши, как тот себя чувствует, подошел к девочке и ласково потрепал ее по плечу.

— Ну, хозяюшка, — оказал он, — управилась вовремя? Сейчас попробуем твоей стряпни.

— Все одно — отравит, — бурчал между тем Фома. Он сновал теперь возле Чалого, проверяя, накормлен ли конь. — Я и чаю-то не буду пить. Набросает туда волчьих ягод. Да мало ли здесь пакости в тайге! Вот у нас подле Фомичевки трава растет такая — красавка: цветы синие-синие, красивые, пахучие. А понюхаешь — и ослепнешь. И ягода у нее крупная, блестящая, как вишня. На возьмешь в рот — и всего тебя в дугу сведет, корчит, помертвеешь с головы до пят, да и поминай как звали, дух ион.

Миша не слушал Фому. Он внимательно наблюдал за Настей. «Молодец девочка, — думал он, — толк из нее выйдет. Перестала дичиться. Но что-то угнетает ее… Что бы это могло быть?» Миша посмотрел на Кандаурова. О том же, видно, думал и землемер. Трубка его давно погасла, а землемер машинально сосал ее и рассеянно уминал табак пожелтевшим пальцем.

Уже все было готово к ужину. Миша подошел к костру. Фома, хоть и говорил, что не будет есть, первый положил себе полную тарелку лапши. И то сказать, кушанье выглядело очень аппетитным. С обиженным и мрачным видом покопавшись в дымящейся тарелке, возчик вытянул оттуда самую маленькую лапшинку и долго опасливо нюхал. Потом положил ее в рот и сидел, не шевелясь, не закрывая рта и выпучив глаза с таким видом, как будто лапшинка эта могла взорваться от неосторожного движения. Фома нерешительно прижал ее языком к щеке и боязливо сморщился, отчего вся кожа со лба собралась у него возле переносицы. Но ничего неприятного он не почувствовал. Наоборот, челюсти непроизвольно сжались, и неразжеванная лапшинка проскользнула в глотку.

Это произошло так неожиданно, что у Фомы даже вырвалось испуганное:

— Ух!

Он секунду подождал, закатив глаза и прислушиваясь к тому, что творилось у него в животе, и уже смелее, но вое с таким же видом, словно его заставляют есть под страхом пытки, снова склонился над тарелкой.

— Вот еще есть у нас в Фомичевке такая крапива, — забормотал Фома, набивая рот лапшой, — чуть тронешь ее и… — Но в этот момент он поперхнулся, закашлялся и выплюнул лапшу на землю.

— Отравлена! — закричал Фома. — Я ж говорил, а вы не верили: еда отравлена. — Он плевался, стонал, хватался за голову.

— Ну вот еще, — сказал недовольно Миша, — выдумываешь! — и покосился на Панкрата, который инстинктивно отодвинул от себя тарелку.

— Не ешьте, — кричал Фома, — бросьте, бросьте, отрава! — Он протянул руку и чуть не выбил миску из рук землемера, подскочил к котлу и вывалил бы содержимое в костер, если бы Миша не схватил возчика за плечи. Фома вырвался и погрозил Насте кулаком.

— Говори, глупая, чего в лапшу подсыпала?

— Ну, чего вы расшумелся? — оказал Кандауров. — Пища присолена, вот и все. И это действительно странно. Настя достала где-то доли. — Он испытующе взглянул на девочку. — Не кричите на нее. Она нам все расскажет.

Но Настя была обижена, испугана. Она глядела исподлобья и ничего не хотела объяснять.

Видя, что землемер ест охотно, рабочие взялись за еду. Только Фома все еще отплевывался. Он был очень испуган, сердито глядел на девочку и жаловался на резь в животе.

Неизвестно, что за приправу нашла Настя в тайге, но лапша в самом деле оказалась соленой. Она была посолена даже сверх меры. Настя пользовалась приправой без сноровки.

Миша успокаивал Настю и вое пытался узнать, где она раздобыла соль.

— Оставь ее, — сказал землемер. — Иди-ка ешь.

— Ой, ой! — застонал опять Фома. — Смертушка приходит! Не ешьте, братцы. Отравитесь. Не соль это, а зелье проклятое. Всех наведет, злодейка!

Но на него уже никто не обращал внимания. Рабочие ели и похваливали. После того как им в продолжение долгих дней пришлось довольствоваться пресной пищей, пересоленное блюдо казалось всем необыкновенно вкусным. Один лишь Фома наотрез отказался от всего, к чему прикасалась девочка. И даже чаю не пил. Он лежал в палатке, держась за живот. А когда рабочие стали ложиться Спать, вышел, постоял у костра, уныло посмотрел на Чалого и зашагал к лесу, что-то бормоча.

— Странно ведет себя Фома, — шепнул Кандауров Петру. — Глянь-ка, куда пошел!

Петр побежал за Фомой. Тот шел по лесу, сгорбившись, будто высматривая что-то у себя под ногами.

Ночь была лунная, и тени сосен казались совсем черными на отливающей серебром земле.

— Что это ты ищешь? — окликнул Фому старший рабочий.

— И чего ты увязался? — оказал с беспокойством и раздражением возчик. — Горюн-траву ищу. Она раны лечит, от болезней хранит. Жжет у меня внутри, отравила меня китаянка. Ну уж, отравила! Все здоровехоньки, один ты пострадал.

— Не знаешь ты, — оказал Фома, таинственно понизив голос и боязливо оглядываясь, — это она вам глаза отводит. Все вы отравлены, да только час не подошел, не видите своей участи. Ну, сделай милость, отстань от меня. Горюн-трава двоим не дастся, ее в одиночку искать положено. Ужо погоди, найду и с тобой поделюсь.

— Дурак ты, Фома, совсем дурак!

Петр не отставал от возчика.

Тот плюнул с досады, выругался и поплелся назад.

— Ла-адно, — тянул он, вышагивая. — Жизнь вам не мила, так пропадайте, а я за что гибну?

Он улегся на свое место и долго еще бранился, жаловался и стонал

4

Между тем Миша, лежа рядом с Панкратом, поучал его. Говорили они шепотом, чтобы не мешать отдыху рабочих.

— Ты не думай, Панкрат, — торопливо шептал Миша, — все это говорю не для того, чтобы лишний раз упрекнуть тебя. Я и сам часто поступаю неосмотрительно, — вот сегодня, видишь, как неудачно получилось — ногу ушиб. Пришлось целый день отлеживаться. Я попадаю иногда впросак потому, что нетерпелив. Сначала сделаю что-нибудь, а потом начинаю обдумывать, и оказывается, что поторопился, сделал не то. А ты… Знаешь, в чем твоя главная ошибка?

— Ну, в чем? — спросил Панкрат нарочито равнодушным тоном, делая вид, что его совершенно не интересует мнение Миши.

— Ты парень сильный и смелый, — горячо зашептал Миша. — А Фома сегодня сильнее тебя оказался. Это потому, что ты без смекалки действуешь.

— Видно, такой уродился.

— Нет, неправда, ты человек неглупый, Только с ленцой, — продолжал настойчиво убеждать Миша. — Не сердись, я это для твоей оке пользы говорю. Ты как-то не стараешься приобретать знания, ученье тебя не интересует, с мнением людей, которые имеют больше опыта и образования, ты не считаешься, не советуешься с ними, а это уже из гордости. Тоже нехорошо.

Панкрат беспокойно заерзал и поднялся на локтях. — Это ты к тому, что я с тобой не посоветовался насчет Фомы?

— Лежи, лежи! И кричать ни к чему, — остановил его Миша, — людям покой нужен. Думаешь, сила тебе все заменит: я знания и смекалку… Вот и лезешь, как медведь, напролом. Считаешь, что так скорее толку добьешься. А вот и неправда. Сила без знания никакого значения не имеет. Только вред Может принести. Ленин, знаешь, что сказал? «Учиться, учиться и учиться!» А у тебя теперь большие возможности есть для этого…

— Не всем же учеными быть, — возразил Панкрат.

— Ну, ученый из тебя, может, и не выйдет, — согласился Миша. — Это не каждому удается. А вот образованными, смекалистыми мы все должны стать. Землемер говорит, что я в людей не верю. Нет, я верю. И в тебя вот, и в Петра, и даже, может быть, в Фому. Он тоже еще может стать человеком. Только нужно овладевать знаниями. Знания — это же лучшее оружие против наших врагов. Дать тебе образование… да ведь ты тогда горы свернешь!

— Эго верно. Я упорный, въедливый. Мне бы только спервоначалу Помогли.

— Что ж, и помогут. Я первый помогу. Только гордость свою отбрось. Чего не знаешь — спроси, посоветуйся.

— Это у тебя, что ли, спрашивать?

— А хоть бы и у меня. Что ж тут обидного? А не будешь пополнять свои знания, не будешь учиться, тебя не то что Фома, каждая курица заклюет, несмотря на всю твою силу.

— Ладно уж попрекать-то! — бросил Панкрат, сверкнув глазами.

— Да я не попрекаю. — Миша с досадой махнул рукой. — Только мне обидно за тебя. Такой парень, лучше не надо, а за какое бы дело ни взялся — испортит. Попробуй выведи теперь Фому на чистую воду!..

Некоторое время они молчали.

— Людям, говорит, не доверяешь, — снова начал Миша и вздохнул. — А как им доверять, вот такому Фоме?

— А кто тебе оказал, что меня ученье не интересует? — прошептал Панкрат, и голос его вздрагивал от обиды.

5

На следующий день Миша, как всегда, поднялся раньше всех и разбудил Настю. Нога уже не болела. Он сам принес воды, пока девочка разжигала костер, помогал ей и подбодрял веселыми замечаниями.

— Суп с тобой сварим, — оказал Миша, подмигивая Насте. — Объедение, а не суп! Вот только несоленый. Такая беда! Нет соли.

Девочка встрепенулась.

— Есть, — сказала она, лукаво улыбаясь. — Я нашла.

— Ну как же, рассказывай! Нет соли. Без соли будем суп есть.

— Нет, с солью. Я нашла, — повторила девочка. — Погоди, посолю.

Настя побежала в лес, Миша последовал за ней.

Неподалеку от лагеря она юркнула в густые заросли орешника и принялась копаться там, как крот, шурша хвоей. Через минуту среди веток показалось ее смуглое лицо. Настя протянула к Мише свои ладони. Они наполнены были белым кристаллическим веществом.

— Вот сколько, — сказала девочка, смеясь. — И еще есть. Я много принесла.

— Соль! — воскликнул Миша. — Откуда же ты принесла соль?

Он раздвинул кусты и увидел, что на земле стоит туго набитый сталью мешочек. Миша с недоумением пожал плечами. Гжиба ли спрятал в кустах часть забранной у них соли, бродяги ли устроили здесь тайную кладовую?.. Когда Миша вернулся в лагерь, навстречу ему вышел Петр.

— А ведь Фома на самом деле заболел, — сказал он с беспокойством. — Совсем сошел на нет наш возчик, как получил отставку — похудел, потемнел. Что это была за приправа в лапше?

— Вот она, — Миша Показал мешочек. — Обыкновенная соль. Гжиба спрятал ее в кустах, а Настя нашла.

Появление в лагере соли было радостным событием. Теперь уже все хвалили Настю. Панкрат посолил кусок хлеба и отнес его Чалому.

— Вот тебе, работяга, лопай! — задорно кричал он и вызывающе посматривал в сторону Фомы, — знай мою доброту. А то хозяин тебя только попрекать любит.

Чалый благодарно ржал и бил копытом о землю, как бы принимая участие в общем веселье.

Кандауров очень заинтересовался мешочком, в котором лежала соль. Он долго рассматривал его, исследовал с помощью лупы и при этом хмурился, качая головой. Он тщательно завернул мешочек в бумагу и спрятал в ящик с особо важными документами. Миша не приставал к нему с расспросами, зная, что землемер сам расскажет ему о своих наблюдениях и выводах, когда сочтет это нужным.

Трудно было понять, притворяется Фома или в самом деле занемог. Лицо возчика пожелтело, он морщился и стонал, ворочаясь на постели.

— Не соль это, — оказал жалобно Фома, когда Кандауров вошел в палатку. — Ей-богу, не соль. Девчонка глаза вам отводит.

— Ну, опять за свое. — Землемер с досадой макнул рукой.

Когда рабочие завтракали, Фома выполз было из палатки, но тут же сделал кислое лицо и, вернувшись на свое место, укрылся с головой тулупом. Все же ему слышно было, как заскрипел под ножом мерзлый хлеб, заскрежетала жесть (это открывали консервы); он уловил даже плеск супа и звон ложек, ударявшихся о жестяные тарелки.

Отряд ушел на работу без Фомы. На пол дороге Кандауров остановился и сказал Мише:

— Мало взяли бланков. Вернись-ка за ними. Попутно проверь: все ли благополучно в лагере и как чувствует себя Фома.

Миша понял, почему землемер посылает его в лагерь. Деле, конечно, не в бланках. Мало ли какой сюрприз может им готовить возчик!

Он быстро шагал, размахивая руками и ловко перепрыгивая через поваленные деревья. Как легко здесь дышится!.. Миша вспоминал на ходу милые его сердцу просторные, заросшие боярышником дворы и широкие прямые улицы родного Благовещенска. Он скучал о матери, о городе, о друзьях, но в то же время его не покидало радостное чувство. Удивительно, что прежде он мог проводить круглый гад в городе и не томиться по этому вольному ветру, торжественным лиственницам!.. Оказывается, природу можно полюбить, как близкое существо. Даже тысяча прочитанных книг не приблизила бы его так к тайге! А как интересна и значительна работа землеустроителей! Они — передовой отряд преобразователей тайги. Их деятельность подобна открытию новых стран. Разве не они первые прослеживают течение извилистых таежных речек, определяют очертания неисследованных лесов и болот, крутизну безыменных гор и оврагов?

6

Раздумывая так, Миша подошел к лагерю. Еще издали он услышал ржание Чалого. «Ишь, доволен, что хозяин Дома», — подумал Миша. Возле костра он увидел Фому. Тот сидел на чурбанчике и жадно ел что-то из котелка.

— Что, Фома, набрался храбрости?

— А я свое, — отрезал Фома, недовольно взглянув, на Мишу, — сварил сушеных грибов и ем.

— Ну, зачем ты себя мучаешь, Фома? Что ты за человек! Перестал бы уж притворяться, хитрить!

— А чего я хитрю? — угрюмо пробубнил возчик. — Тебе бы только наговаривать.

— Вот на работу не пошел, сказался бальным, а как только мы ушли, давай себе обед готовить. Ну, доедай да собирайся на съемку.

— Никуда не пойду. Я к вам кашеваром нанимался.

— Нет, пойдешь! На твоей обязанности лежала и охрана имущества, а ты с этим не справился, то и дело куда-то надолго уходил. Поэтому тебя и разжаловали из кашеваров. А работать обязан, Пока участка не отведем.

— Эх-хе-хе! — вздохнул Фома, продолжая сидеть на чурбанчике. — Беда мне с вами!

— А это у тебя зачем? — спросил Миша, сразу насторожившись. Сейчас только он заметил деревянный лоток для промывки золота, лежавший около палатки.

— Да так, посушиться вынес, — небрежно сказал Фома. — День солнечный, а в палатке он вовсе заплесневел. Того и гляди, сгниет…

— Врешь! — гневно воскликнул Миша. — Эго ты хотел идти золото мыть. Для того и бальным притворился.

— Ладно уж наговаривать, — огрызнулся Фома, но сразу засуетился и начал торопливо переобуваться, давая понять, что согласен пойти на съемку.

«Неужели он тоже знает о золотой россыпи, открытой Ли-Фу? — подумал Миша. — Но, откуда? Я не говорил ему об этом. Может быть, просто хотел побродить по тайге с лотком, ваять несколько проб в разных местах, как делал это и раньше».

— Выздоровел? — спросил Кандауров Фому.

— Вылечили, — ответил за него Миша и сердито усмехнулся. — Мы с ним горюн-траву нашли.

Пока землемер намерял угол, рабочие присели закурить.

— Ни одного дождя за всю осень. Повезло нам, — сказал Петр, переобуваясь.

— Теперь уже не дождя ждать — снега, — вставил Миша. — Снег, морозы, метели нагрянут. Готовы к метелям, друзья?

— Нам их только подавай! — Панкрат с задорным видам крутил головой. — Ну, еще что скажешь? — проворчал Петр.

— А то, что благодать погодка.

— Хороша благодать! — забубнил Фома. — И лето было засушливое, и осень баз дождей. Это не благодать, а беда. Вон сухостоя сколько!.. Закуришь, где не положено, и то ле!с вспыхнет, и пойдет тогда красный петух деревья клевать. Земля, и та, кажись, займется, если побогаче костер разжечь.

— Но что же произошло с Яковом Мешковым? — гадал Петр. — Самое позднее еще позавчера должен был прийти.

— Мало ли чего… — Саяпин пожал плечами. — Может, приболел — все-таки старичок, а может, и что похуже. Тайга! Всякое бывает…

— В трясину попал. Вот что-.. — авторитетно заявил Фома.

— А ты откуда знаешь? — с тревогой спросил Миша.

— Да уж знаю. Будьте уверены. Сам еле спасся из такой. В этой Мерзлой пади есть вовсе гиблое место. Полянка, как полянка, а только ступишь, так сразу по пояс и уйдешь в болото, и славно тебе черт в ноги вцепился, тянет и тянет вниз. Хорошо, что я с шестом был, а то бы беспеременно утонул.

— Так вот куда ты ходишь золото мыть! — сказал землемер.

— Это почему же такое? — спросил Фома и растерянно уставился на Кандаурова. — Про золото ничего сказано не было. В Мерзлой пади подходящего материала искал, чтобы, значит, телегу починить.

— Нет, погоди, — остановил его землемер. — Позавчера ты говорил нам, что в трясину провалился, только не сказал, где. Я тогда сразу понял, что ты ходил куда-то золото мыть. Посмотрел на лоток, он был мокрый, грязный, — значит, догадка моя была верна. А теперь ты проговорился, что тонул в Мерзлой пади, значит там и золото собирался мыть. Кто же тебе это место указал?

Фома сидел бледный и хмурый.

— А никто! — ответил он дерзко. — Ну, мыл золото… Что ж такого? Пошел материалу на телегу поискать и лоток с собой прихватил на всякий случай. Может, удача улыбнется.

— Нет, Фома, ты завяз. Лучше уж признайся, с какой целью консервы спрятал измерительную ленту сломал… Так или иначе, если б ты и не проговорился сейчас, все равно бы мы тебя вывели на чистую воду. Мне и без того было ясно, что последние дни ты не нам служишь, а кому-то другому. Теперь же я совершенно точно знаю, кому ты служишь.

— Никому я не служу! — закричал вдруг Фома истошным голосом. — Взъелись на меня!

— О том, что в Мерзлой пади есть золото, знают у нас только Миша, Петр да я, — проговорил медленно и веско землемер. — Но от них ты не мог этого узнать. Они тебе ничего не сказали. И мне теперь ясно: он и направил тебя в Мерзлую падь.

— Кто это он?

— Знаешь, о ком говорю… Эх, Фома, Фома!.. Предупреждал тебя. — Землемер вынул трубку изо рта и покачал головой. — Разбогатеть все мечтаешь… Вот видишь, вместо золотой россыпи угодил в болото, чуть голову там не оставил. И ведь это не случайно… Так это и задумано, чтобы всех нас заманить в трясину. Там и золота-то, конечно, никакого нет. Что же ты молчишь, Фома?

Фома растерянно озирался, губы его дрожали.

— Ничего не знаю, — сказал он, машинально поглаживая вздрагивающую бороду. — Чего это вы такое говорите, «я пойму вас-..

— Ну, Миша, извини, что не поверил тебе вначале, — сказал землемер, повернувшись к практиканту, который изумленно посматривал то на Кандаурова, то на Фому. — Ты был прав. Змея не сама заползла в мой ичиг. Ее положил туда Ли-Фу.

«НИКОГО НЕ БОЮСЬ»

1

— Так-то, Миша, — говорил землемер, когда они возвращались с работы. — Видишь, как можно ошибаться в людях…

Они шли, отстав от рабочих, чтобы никто не мешал их разговору. Миша был удручен и подавлен. Фоме он давно уже не доверял, но Ли-Фу… Неужели же добродушная улыбка, бескорыстная помощь больному, разговоры о сельскохозяйственной артели — все это было сплошным лицемерием? Неужели все это нужно было Ли-Фу только для того, чтобы завоевать их доверие и, поступив в отряд, погубить их всех?.. Как трудно поверить, что Ли-Фу — злобный и коварный драг!..

Миша вспомнил один из своих разговоров с Ли-Фу.

«Моя так думай: его мала-мала пугай. Когда один люди помирай, другой шибко боиса, все бросай, уходи из тайга», — говорил дунган.

Но на что же он рассчитывает? Ведь Ли-Фу умен. Он должен понимать, что если ему даже удастся запугать их или устранить, то вместо Кандаурова пришлют другого землеустроителя, и участок вое равно будет отведен. Нет. здесь что-то не то…

— Владимир Николаевич, — оказал Миша после раздумья, — а вы не ошиблись? Может, кто-нибудь другой нам пакостит?.. Я понимаю, эта история с золотом и трясиной… Подозрительно в самом деле!.. Но надо бы сначала проверить, убедиться, а вы как-то уж очень быстро вывели заключение… Людям нужно доверять! Не вы ли мне это говорили?

Кандауров сорвал на ходу сухую ветку, сломал ее пополам и отбросил далеко от себя.

— Нет, Миша, — сказал он отрывисто. — Ошибки теперь уже быть не может. Ли-Фу следует за нами по Пятам и тайно наблюдает за каждым нашим шагом.

— Вы так уверенно об этом говорите, как будто видели его следы подле лагеря.

— Да, видел. Но эти следы не на земле. Все его проделки, все его фокусы похожи один на другой. Наблюдательному человеку достаточно разгадать один из фокусов, чтобы понять и остальные.

— Значит, вы убедились в этом сегодня, после того, как разоблачили Фому?

Землемер покачал головой.

— Нет, Миша, я подозревал это давно. Разговор с Фомой — только заключительное звено. Сегодня цепь замкнулась. Долго объяснять, каким образом, шаг за шагом, я укреплялся в своих подозрениях… Скажу только, что во многом мне помогла Настя. Что вы говорите! — удавился Миша. — А мне она ни слова не сказала, как я ее ни расспрашивал.

— Иное молчание красноречивее слов. Случайная оговорка, выражение досады на лице, растерянный взгляд, испуганное движение — все это так много говорит человеку, который уже кое-что знает, а об остальном догадывается.

Миша нетерпеливо передернул плечами.

— Но что же вы могли знать, о Ли-Фу, когда познакомились с ним? Одно лишь хорошее. Ведь я так расхваливал его. А между тем вы как-то сразу насторожились по отношению к нему. Это мне непонятно.

— Что же здесь непонятного? — Кандауров искоса посмотрел на Мишу. — Первые же слова Ли-Фу, когда он пришел к нам на вечеринку заставили меня насторожиться.

— А что он сказал? Я не помню.

— Это-то и плохо, что не помнишь. Тебе это показалось мелочью, но именно такие мелочи и раскрывают человека. Ли-Фу говорил, что родился в Китае, прожил там долгие годы, а вспомни, с каким презрением он отзывался об обычаях этой великой страны. Едва переступив порог, начал открещиваться от нее, доказывая, что он не китаец…

— Я как-то не придал значения его словам, — смущенно признался Миша. — Но перед тем он говорил мне, что хочет вернуться в Китай и помочь своему народу бороться с произволом помещиков и чиновников.

Кандаурюв пренебрежительно махнул рукой.

— Это говорилось для маскировки. Одно с другим не вяжется: хочет помочь своему народу, а между тем ненавидит и презирает его. Где же логика? Да, людям нужно верить. Но как можно верить человеку без родины? Это — выродок, существо безнравственное и опасное!

— Но почему же без родины? — не сдавался Миша. — Он всегда с гордостью говорил: «Я — дунган!»

— Да какой он там дунган!.. — Землемер нахмурился. — И не китаец он и не дунган…

Миша уставился на Кандаурова.

— Кто же он?

— Чем больше я присматривался к этому человеку, тем больше недоверия чувствовал к нему, — продолжал землемер, оставив без ответа вопрос Миши.

— Почему? Ведь он вел себя вежливо, скромно…

— Не в этом дело. Помнишь, к нам вломился Силантий? Если бы не Ли-Фу, разыгрался бы скандал. Этот пьянчуга для того и пришел, чтобы подраться, побуянить. А как быстро усмирил его Ли-Фу! Пьяный хулиган даже Извиняться начал. Неужели тебе это не показалось подозрительным. В глазах Силантия я прочел в тот момент испуг и какую-то собачью покорность. Нетрудно было догадаться, что между ними существуют особые взаимоотношения, взаимоотношения господина и слупи. А какую роль играл Силантий в нашем отряде, сам знаешь: ссорился со всеми, пробовал спаивать кое-кого. Я объяснял это свойствами его характера, но теперь догадываюсь, что действовал он так по заданию Ли-Фу…

— Но почему Ли-Фу использовал именно Силантия? — удивился Миша. — Он должен был знать, что этот пьяница долго не удержится в отряде.

— Ну, выбор-то у Ли-Фу был невелик. Люди, подобные ему, не брезгуют никем. Вербуют себе помощников из самой последней швали. Одних подкупают деньгами, других своим вкрадчиво-любезным обхождением. Он и Гжибе как-то помог, одолжил ему в трудную минуту несколько сот рублей, для того чтобы закабалить и держать в руках. Но с Гжибой, по-моему, он просчитался.

— Вы думаете?

— Уверен в этом. Ли-Фу не доверяет охотнику. Если бы он рассчитывал на помощь Гжибы, то не добивался бы, чтобы его самого или его дочку взяли в отряд.

— Значит, Настя проникла к нам по его заданию?

— По-видимому, да. Но в Насте так же, как и в Гжибе, он обманулся. Запуганная девочка не решалась выдать его, но и помощи никакой не оказывала. Иначе зачем бы ему вербовать Фому?

— А как мы теперь поступим с Фомой?

— Вернемся, заявим в погранотряд. Там разберутся, что это за человек… Думаю, что и Ли-Фу не уйдет от возмездия. Мне еще не вполне ясно, кто он и чем здесь занимается.

— Наверно, имеет тайные плантации мака и собирает опиум.

— А также окупает золото, пушнину, панты, женьшень и сплавляет за границу, — добавил землемер. — Это один на тех хозяйчиков-пауков, которые опутывают население тайги тысячами невидимых, но цепких нитей. Но и это, по-видимому, еще не все. У меня есть кое^какие наблюдения и разрозненные факты… Впрочем, говорить о них пока еще рано.

— А все-таки окажите.

— В свое время скажу… Нам нужно прежде всего подумать, как организовать работу, чтобы и Фому держать под наблюдением и Настю не оставлять одну в лагере…

— Это наука всем нам, — проговорил Миша с мрачным видом. — Но я-то хорош! Попался на удочку. Все могли погибнуть. И участка бы не отвели.

— Да, так недолго и головой поплатиться, — согласился землемер. — Тяжело бывает ошибаться в людях и опасно. Поэтому развивай в себе наблюдательность, внимание к мелочам. — Кандауров покосится на Мишу, следя за его лицом. — История с Фомой и меня кое-чему научила… Ли-Фу не понравился мне с самого начала, а вот Фома… Мы считали его безвредным пустомелей, балагуром, весельчаком. И это Обезоруживало нас. Слишком благодушно мы к нему относились, думали, что глуповатый человек не может стать опасным подлецом. А ведь я знал, как неустойчив этот балагур!.. Да, сделал ошибку. Не брать бы нам его в эту поездку…

Они шли некоторое время молча.

— Меня судьба Мешкова беспокоит, — сказал в раздумье Кандауров. — Не погиб ли он в тайге?

2

Разговоры о Мешкове велись уже третий день. Строились всякие предположения, высказывались догадки. Но все оказалось гораздо проще. Яков никак не мог найти подходящего рабочего на место Гжибы. Деревня была почти безлюдна. В некоторых дворах оставались наблюдать за хозяйством старухи или девчонки, остальные обитатели охотились в тайге. Некоторые избы были заколочены, и за ними присматривали соседи. Долго раздумывал Мешков, как быть. Нанимать какого-нибудь лодыря вроде Силантия — нельзя, а все стоящие люди — в тайге. Наконец, после двух дней безуспешных поисков Яков решил взять с собой на работу сына Алексея. Парню шел только семнадцатый год, но был он крепок, силен, вынослив.

Вернулся Яков на Долгоозерный вечером на шестой день отлучки. Его очень смущало, что он так задержался. Но что же ему оставалось делать?

Чем ближе подходил Мешков к лагерю, тем неспокойнее становилось у него на душе. Он сердито посматривал ка Алешу, с лица которого не сходила довольная улыбка.

— Ну, будет тебе на тайгу глядеть. Налюбуешься еще, — говорил отец ворчливо.

Он боялся, что землемер заподозрит его в семейственности. Подумает ненароком, что Яков взял с собой сына потому только, чтобы дать ему заработать. Поэтому он решил схитрить и выдать Алешу за чужого парня. Мол, однофамилец и все. Но ничего не получилось из этой наивной затеи. Яков столкнулся с Петром и Мишей, которые отправились за дровами, — чтобы помочь Насте.

— Ну, наконец-то! Где же ты пропадал столько времени? — воскликнул Миша, бросаясь к Якову. — И сына с собой привел. Это хорошо!

Мешков остолбенело смотрел на Мишу. Он не знал, что однажды, когда Миша лежал в деревне больной, по улице шли парни, и Пелагея Семеновна указала в окно на Одного из них, пояснив: «А это Алеша, вашего рабочего,

Мешкова, сын». Миша теперь сразу узнал парня. Он шагнул к Алеше и покровительственно протянул ему руку.

— Ну, здорово! Значит, работать с нами будешь?

— Да, работать, — скромно подтвердил Алеша, с силой пожимая протянутую руку. — Я работать люблю. У нас хлеб сняли. Что делать? Дай, думаю, отцу помогу. Стал проситься. Он не хотел сначала. Ты, говорит, не справишься, ну, а потом взял.

Яков смущенно крякнул и запустил в бороду пятерню.

— Да, пришлось взять, — подтвердил он и принялся подробно объяснять, как это получилось.

Но Миша махнул рукой:

— Ладно, землемеру расскажешь, — и снова повернулся к Алеше. — Значит, местный житель? Это хорошо. И тайгу любишь? А не возражаешь, что в этих местах переселенцы поселятся? Вон он, представитель от них, — Миша кивнул на Петра. — Сюда сельскохозяйственная артель скоро прибудет.

— Артель? — переспросил Алеша, и глаза его загорелись детским любопытством-

— Вижу, ты из нашего лагеря, — сказал Миша. — Идем к землемеру, молодое поколение! — Миша показал на тропинку. Он был очень доволен появлением нового товарища. — Я тебя познакомлю со всеми и тигра покажу.

— Тигра? Что же он у вас в клетке, что ли, сидит?

— Нет, на дереве висит, сушился…

3

— Ну, а у вас как? — опросил Мешков, поведав землемеру о причинах задержки.

— Новостей много, — оказал Кандауров, хмуро посасывая трубку. — Миша тебе расскажет. Что ни день, то новость. — Он повернулся к Мише, который занят был письмами и газетами, принесенными Яковом. — А ведь Фома-то опять заболел.

— Притворяется. Это особая тактика.

— Нет, на этот раз что-то серьезное. — Кандауров отвел Мишу в сторону и шепнул ему: — Он в самом деле чем-то отравился. Ты не видал, что он ел?

— Отравился? Да что вы! Быть того не может. Он так боялся этого. — Миша побежал в палатку.

Фома лежал на своем тулупе, запрокинув голову, и что-то бессвязно бормотал; лицо у него было зеленоватое, все в тяжелых складках, глаза закатились, в уголках губ пузырилась пена. Время от времени по телу его пробегала судорога.

— Фома, а Фома! — позвал Миша, прислушиваясь к бормотанию возчика.

— Не трогай, в беспамятстве он, — пояснил сидевший рядом Панкрат. — Видал, как скрутило? В одночасье… Только вы ушли с Петром, тут его и ваяло. Уж ему землемер и рвотное давал и кофеем поил. Видно, отгулял Фома свое…

В палатку вошел Кандауров.

— Убедился? — спросил он.

— Неужели грибами? — Миша задумался. — Вы знаете, он утром съел грибов, а потом весь день работал и ни на что не жаловался. Вечером снова ваялся за грибы: у него полкотелка оставалось. Почему же в первый раз все хорошо обошлось, а после второй порции такая история?.. И ведь больше он ничего не ел, я знаю. От ужина, приготовленного Настей, отказался, боялся отравы. Даже к консервам не прикоснулся.

— Дальше в лес, больше дров, — проговорил сквозь зубы Кандауров и повернулся к Панкрату: — Позови-ка Настю!..

Миша проводил Саяпина хмурым взглядом.

— Да, вы знаете, ее нужно расспросить… Она странно себя ведет сегодня.

— Теперь она все расскажет, только ты не мешай, — предупредил Кандауров. — Уйди сам и Панкрата уведи, вон они идут. Если хочешь, сядь снаружи, у палатки, и слушай.

— Настя, — мягко оказал землемер, когда они остались вдвоем подле Фомы, — помнишь, я тебе сказал, что ты никого не должна бояться?

— Помню, — не опуская настороженных глаз с лица Фомы и почти не разжимая губ, произнесла девочка.

— А что ты ответила?

— Что я и так никого не боюсь.

— Почему же ты не хочешь рассказать все, что знаешь? Боишься?

— Нет, не боюсь, — все так же тихо и невнятно произнесла девочка. — Не боюсь, — повторила она и, оторвав свой взгляд от лица Фомы, смело взглянула в глаза землемеру. — А рассказать вам этого нельзя. Я не боюсь, не думайте, не потому. А потому… — Она запнулась, нахмурилась, щеки ее побледнели. — Здесь другое…

— Ну, если другое… тогда, конечно! Можешь ничего не говорить, — согласился землемер. — Пусть умирает Фома. Тем более, что ты на него сердишься. Ведь он к тебе плохо относился, ругал тебя, один раз чуть не побил, когда ты не позволяла ему обдирать липку…

— Нет, не думайте, я не хочу, чтобы он умер, — сказала поспешно девочка и нахмурилась так, что брови ее сошлись в тоненькую ниточку. — Но если я расскажу, что видела, то умрет не только Фома. Вы тоже умрете. И я, и вы рее…

— Ну, вот видишь? Значит, все-таки боишься. А ты не бойся. Мы тебя не дадим в обиду. И за тебя и за себя постоим… — Кандауров взял узенькую ладонь девочки, тихонько сжал. — Ведь мы твои друзья… Ну вот что, — добавил он, помолчав: — не говори, кто это сделал, Просто расскажи, что произошло в наше отсутствие.

Настя подумала, вздохнула. Ну хорошо, — сказала она-

Девочка села на край тулупа, поджала под себя ноги и принялась рассказывать, покачивая головой из стороны в сторону и посматривая то на больного, то на землемера.

— Днем вернулся Миша и увел его, — Настя кивнула в сторону Фомы. — Потом пришел он. — Девочка подняла не землемера темные раскосые глаза. — Тот самый… Я не скажу кто. Он приходил и раньше… Два, нет, три раза. Он тогда ничего не делал, только говорил со мной.

— А о чем говорил?

— Опрашивал, скоро ли уйдете из тайги. И еще заставлял узнать у вас, когда здесь селиться начнут.

— Ну, а ты что?

— Не стала вас спрашивать. Сказала, что ничего не говорите.

— Молодец! Что же дальше?

— Он что-то положил в котел, когда я отвернулась. Но я заметила. Он ушел, я заглянула в котел. Вижу, какие-то корешки плавают. Выловила их и выбросила.

— Корешки, говоришь? — Землемер нахмурился. — Так, так… Тогда все ясно. Он, видно, и Фоме в котелок положил такие же.

— Этого не видела. Он только опросил, чьи грибы в котелке.

— И ты сказала?

— Да. Потом посмотрела в котелок, но ничего не заметила: грибы и грибы. Может, он перемешал их. Когда вы пришли с работы, Фома стал подогревать свой котелок. Я ему говорю: «Грибы плохие, дядя Фома, лучше не ешь их, я вкуснее приготовила». Фома заругался и прогнал меня. А теперь болеет. Сам виноват…

— Да, это верно, сам виноват… — задумчиво повторил землемер. — Ну, а скажи, Настя, не видела ты, чтобы Фома и он разговаривали в лагере? И вообще встречались они тут или нет?

— Не видела. Когда не стало жестянок с мясом, тогда он приходил, а дядя Фома послал меня за хворостом, и я не видела, говорили они или нет.

— А где соль взяла?

— Когда вы меня искали, я к нему ходила… За солью. У него много. Я взяла столько, чтобы он не заметил. — Настя хитро улыбнулась. — Он и не знает ничего. Только я побоялась сразу вам отдать. Думаю, Фома ему расскажет.

— А это где взяла? — Землемер показал Насте белый Шелковый мешочек, в котором была соль, принесенная девочкой.

— Это тоже у него взяла.

— А откуда этот мешочек у него?

— Не знаю. Он иногда принесет такой и сразу в огонь бросает. А этот нашла в траве, наверное, он уронил его, и не заметил.

— Ну хорошо, Настя, спасибо тебе! Ты нам очень помогла. А теперь зови сюда Якова, будем Фому лечить, будем растирать ему ноги и руки, попробуем еще раз напоить горячим кофе.

— Я еще хочу что-то сказать, — проговорила Настя, доверчиво глядя на землемера, — очень важное…

— Ну говори.

— Уходите отсюда поскорее! Он все равно по-своему сделает. Кто-нибудь умрет. Это он тогда соль взял. И змею подложил тоже он. Он так хочет: пусть кто-нибудь умрет, вы тогда испугаетесь и уйдете.

— Нет, Настя, не уйдем! Это он тебе сказал, чтобы советовала нам уйти?

— Нет, не он. Но он этого хочет. И он все так делает, как хочет. И все ему удается.

— А это не удастся.

— Вы все-таки уйдите, — попросила жалобно Настя, губы ее дрогнули, и она потупила глаза. — Вы бы подальше ушли, а здесь вам нельзя. Это его земля. Я бы хотела, чтобы вы далеко-далеко отсюда уехали и меня бы с собой взяли.

— А как же Ли-Фу? Разве тебе не жалко с отцом расставаться?

Настя отвернулась и ничего не ответила.

— Он у тебя добрый, — продолжал землемер, словно бы не заметив хмурого вида девочки.

— Добрый?.. Он добрый? — с удивлением спросила Настя и покачала головой.

— Ну как же! И тебя, видно, очень любит и к другим хорошо относится. Вот он Мишу бесплатно лечил…

— Ну и что же, что лечил?.. Знаете что?.. — Настя с живостью повернулась к землемеру. — Хотите, я вам что-то покажу? Сокровище. Много денег стоит. Возьмите и уезжайте.

Землемер усмехнулся.

— Что же это за сокровище? Где оно?

— Не очень далеко. Пойдемте покажу.

— Нет, я не могу сегодня идти. Я буду Фому лечить. Пускай Миша со мной пойдет.

— Нет, Настенька. Нам не до сокровищ.

Едва Настя вышла из палатки, в нее вихрем ворвался Миша.

— Владимир Николаевич! — воскликнул он. — Что же это такое?.. Ах, какой негодяй. Не получилось у него с трясиной — решил отравить всех… И своего сообщника и даже… родную дочь. Ведь она тоже пострадала бы, если бы не заметила этих корешков и не выбросила их… Какой злодей!..

— Видимо, перестал ей доверять, — спокойно пояснил Кандауров.

— Владимир Николаевич, разрешите мне сходить с Настей, — попросил Миша. — Никакого сокровища нам не нужно, но так мы скорее узнаем, где скрывается Ли-Фу…

— Нет, Миша. Прежде всего мы должны выполнить приказ, отвести в срок участок. Позови-ка лучше Якова.

Мы займемся Фомой. Видишь, что с человеком творится-

Миша, не сказав ни слова, вышел из палатки. Он отозвал Настю и объявил, что землемер передумал. Он согласился отпустить Мишу, с ней в тайгу.

Это был обман, но Миша чувствовал, что иначе поступить никак не может. Он должен отыскать Ли-Фу и вырвать жало у этой змеи.

— Ты смелый человек? — опросил практикант у Панкрата.

— На тигра охотиться зовешь? — спокойно протянул тот, видя, что Миша заряжает дробовик медвежьей пулей.

— Тигр что!.. — Миша сердито усмехнулся, вспомнив выражение Гжибы. — Есть тут кое-кто пострашней тигра.

ТАЙНА МЕРЗЛОЙ ПАДИ

1

Настя легко и быстро перебегала через поляны, лишь в густых зарослях ей поневоле приходилось умерять шаг. Миша и Панкрат еле поспевали за ней. Ночь была светлая, над деревьями сияла луна.

— Куда же ты ведешь нас? — опросил Миша девочку.

— В Мерзлую падь.

— Опять это злосчастное место! А что, там живут?

— Там есть заимка, — уклончиво ответила Настя. А ты расскажи нам, кто там живет и что делает, — настаивал Миша: — ведь мы все равно узнаем. Будем гнать съемочную линию, все заснимем, и заимку обнаружим, и с хозяином ее познакомимся.

— Нет, вы не должны этого делать, — сказала с беспокойством девочка. — Вы возьмите, что я вам покажу, и уходите отсюда. Я бы сама принесла вам это, но не могу одна. Там лежит тяжелый камень.

Некоторое время они шли молча.

— Когда опустимся в падь и обойдем озеро, вы спрячьтесь, а я пойду посмотреть. Если на заимке горит свет, нам нельзя туда идти, мы вернемся, — предупредила девочка.

— Ну, с пустыми руками возвращаться я не согласен, — проворчал про себя Миша и пощелкал ногтем по стволу дробовика. — Это уж дудки!

Понизив голос, он рассказал Панкрату все, что узнал о Ли-Фу.

— Ничего! Видали таких ловкачей, — прогудел Панкрат. — Только бы нам не упустить его…

«А ведь молодец, — подумал Миша. — Не боится». — Вспомнив о прочитанном сегодня в газетах, принесенных Мешковым, Миша полуобернулся к Панкрату и бросил через плечо:

— А ты знаешь, капиталисты затевают новую мировую войну…

— Против кого же?..

— Ясно против кого… Собрались на международную конференцию в швейцарском городе Локарно… Хотят натравить Германию на нас…

— От них только и жди всякой пакости. Мало, видно, мы их учили. — Панкрат сердито Крякнул. — Подожди, ты куда? — крикнул он и схватил Мишу за руку. — Тебя прижмет. Если видишь, что бурелом, старайся через поваленное дерево перелезть, под него не суйся, а то в лепешку раздавит.

Все небо было усыпано звездами. Крупные и яркие, они спокойно мерцали в вышине. Тихо плыли легкие облака, освещенные луной.

По дороге встречались нагромождения бурелома, путникам приходилось взбираться на поваленные деревья, продираться через кусты.

Луна спряталась за облако, и стало темно.

— Где ты, Настя? — крикнул Миша, хватаясь руками за кусты, чтобы не упасть.

Внезапно земля ушла куда-то вниз. И они покатились, скользя по влажной от инея траве-

— Я здесь, — послышался Настин голос. — Идите сюда.

Оки сползли под откос и оказались в густых зарослях орешника. Через кусты им пришлась продираться, как сквозь тесную толпу. Гибкие прутья хлестали их по лицу, по груди. Здесь было совсем темно.

Шли гуськом, не видя друг друга, ориентируясь по шелесту веток. Наконец выбрались из чащи и облегченно вздохнули. Под ногами Миша почувствовал скользкую опору и, пощупав рукой, понял, что вышли на лед.

Из-за облака выглянула луна, осветив небольшое озеро. Миша сразу узнал его и с живостью обернулся к Панкрату:

— Вот здесь мы убили тигра.

2

В просторной избе, скупо освещенной керосиновой лампочкой, сидели Гжиба и Ли-Фу.

Гжиба сидел боком к столу, в неудобной, напряженной позе, опираясь одной рукой на колено, другой сжимая дробовик. Он не спускал тяжелого, мрачного взгляда с

Ли-Фу.

— Вот мы и встретились, Василий Иванович, — сказал Гжиба, медленно качнув головой.

— Да, моя очень рад, — ответил Ли-Фу. — Тебе долго моя искал?

— Долго… Ишь, куда запрятался! С собакой-ищейкой не найдешь…

Ли-Фу опустил веки и скосил глаза, в которых блеснул недобрый огонек.

— А тебе шибко хитрый следопыт. И собака не надо. Сам нашел.

— Еще бы не найти! Целую неделю выслеживал… Ну, вот что, Василий Иванович, давай начистоту! — Гжиба с силой ударил ладонью по столу. — Что тебе от этих людей надобно?

Ли-Фу изобразил на лице удивление:

— Какой люди? Моя не понимай.

— Ну-ну, не хитри, Василий Иванович. Видел я, как ты к ним в лагерь ходил. Я ведь давно там караулю, с того дня, как соль пропала. И на той неделе ты у них был. Только в тот раз я упустил тебя. Заприметил тигриные следы в Мерзлой пади, а ты тем временем словно сквозь землю провалился. Ну, а сегодня уж я за тобою по пятам шел до самой до заимки. Вот и окажи, чего ты с ними не поделил. Или в тайге тебе тесно?

— О-о-о, тебе шибко любопытный… — Ли-Фу закачался, как Ванька-встанька, из стороны в сторону. — Хо-хо-хо, — смеялся он, щуря холодные, алые глаза. — Тебе целый неделя недосыпай, недоедай, а это совсем простой дело. Девочка Настя там, моя проведай его.

— Ну-ну… — Гжиба недоверчиво махнул рукой. -

Тогда бы ты ходил к ним, как люди ходят, а то все крадучись, да озираясь, словно волк.

Но Ли-Фу был сегодня в хорошем настроении. Он снова засмеялся.

— Тебе дотошный люди… Все равно сыщик. Ну, моя тебе объясняй. Дочка моя отряда живи, его привыкай там, а землемер увидит Ли-Фу, сердиса, кричи: «Тебе дочка обратно забирай, моя не хочу его у себя держи». Понимай?..

Гжиба сиял руку с колена и глянул на Ли-Фу. Лицо его начало медленно краснеть.

— Ты что же, меня ребенком считаешь? — проговорил он с расстановкой и вдруг гаркнул так, что огонь в лампе взметнулся и зачадил: — А ну брось голову дурить! Не в бирюльки играем.

Ли-Фу не шелохнулся, только раздвинул губы, собрав морщинки вокруг рта и обнажив ослепительные зубы.

— Чего сердиса? Не надо лицо теряй! — Он учтиво пододвинул к собеседнику стакан. — Пей спирта, хороший спирта…

— Э, не до спирта сейчас… — Резким движением Гжиба отстранил от себя стакан. — Вот что, Василий Иванович, — сказал он твердо, отчеканивая слова: — неверный ты человек. Обманом живешь. Силантий по твоей, видно, указке наговаривал: они-де для того леса обмеряют, чтобы сплошь повырубить их и иностранцам по дешевке продать. А я, глупый, верил, думал: человек в отряде работал, значит что-нибудь такое слышал краем уха. Вот и стал я их проверять. Нет, неверно это. Не со злым умыслом они в тайгу пришли. А ты меня в их глазах подлецом представил.

— Моя ничего про тебя не говорил.

— А зачем соль у них взял? Эх, Василий Иванович, нехорошо. Видно, подслушал, как я с практикантом из-за соли схватился. Ты унес ее, чтобы они на меня думали. Поссорить нас хотел. Не много ли на себя берешь? Хозяином себя в тайге ставишь.

— Моя хозяин, твоя хозяин, — уклончиво сказал Ли-Фу. — Зачем твоя кричи? Моя хочу, как лучше. Тебе сам на них серчай.

— Не твоя это забота. Знаю, что делаю. Я у них служу, а ты против них козни строишь. Отвечай, зачем людей обижаешь?

— Какой это люди? — воскликнул Ли-Фу с раздражением. — Его плохо замышляй. Его всякий шантрапа сюда зови, а твоя-моя прогоняй.

— Врешь! Тебя-то самого кто сюда звал?

— Моя право имей.

— Ну-ка покажи свое право. А то не выпущу. Думаешь, даром я тебя, как титра, вот уже неделю выслеживаю?

Ли-Фу покосился на Гжибу, потер правой рукой висок, подумал, кивнул головой.

— Хорошо, моя тебе объясняй.

— Ну смотри, не вздумай обмануть.

— Моя истинный правда скажи. Но это — шибко секретный дело. Твоя никому не могу говори, пока перемен нету.

Ли-Фу встал, выглянул в дверь, притворил ее плотней, подошел к столу, налил себе спирту в стакан, но не выпил, а только помочил в спирте губы.

— Моя ожидай перемена, — объявил он с торжественным видом. — Американсыка люди имей интерес таежный страна. Его шибко мно… — Ли-Фу вдруг оборвал на полуслове, заметив недоброе во взгляде Гжибы, и настороженно посмотрел на охотника. — Валяй, валяй, — поощрил Гжиба и опустил глаза. — Дальше что?

— Американська люди много порядку имей, — продолжал Ли-Фу все более резким и властным голосам, который по временам срывался и переходил в визг. — Его шибко хитрый и шибко богатый. Его половина мира обмани, а другой половина купи. — Ли-Фу говорил стоя, крепко сжимая в руке стакан со спиртом, то и дело обнажая белоснежные зубы в холодной улыбке. — Тебе не надо Ли-Фу обижай, тебе слушай Ли-Фу, и тогда тебе сделайся тоже шибко богатый. Американсыка люди тебе большой участок тайга подари. Его скоро вся руссыка земля владей… Вот так…

Сказав это, Ли-Фу снова помочил губы в спирте, осторожно поставил стакан, сел и, откинувшись на спинку стула, принялся с самодовольным видом обмахиваться веером.

— Не много ли для них будет? — спросил Гжиба. — А что ежели подавятся обормоты? — Он говорил теперь спокойно и негромко, видно, взял себя в руки.

— Тебе долга твоя принеси! — потребовал Ли-Фу резким голосом. — Тебе зачем приходи? Моя тебе угощай, тебе спирта не пей. Моя тебе выгодный дела предлагай, тебе грубый слово говори. Тебе неблагодарный люди. — В глазах Ли-Фу блеснул зловещий огонек. — Тот люди плохой смертью помирай, который ей ой слово не Держи.

— Ладно, не грози!.. Долг я тебе давно выплатил, а проценты… Что же, мало я разве на тебя работал? А слово свое всегда держу. Это ты врешь, что я неблагодарный. Но теперь я ничего тебе не должен. Ты обманщик, злодей и для меня все равно, что мертвый человек.

— Барегиса, Гжиба! Придут американсыка люди, какой тебе будет жизнь!

— Э-э, не пугай! Не видать твоим американским господам земли русской. На-ка, вькуси! — Гжиба показал дунгану кукиш. — Вот, значит, зачем ты по тайге рыщешь!.. Теперь понятно, откуда у тебя новенькое ружьецо с иноземным клеймом. А ну-ка признавайся подобру, где тот склад, который ты оберегаешь?

Судорога бешенства на мгновений исказила лицо Ли-Фу, но затем оно стало каменно-спокойным.

— Моя никакой склада не знай, — процедил он сквозь зубы.

— Эх, Ли-Фу! На кого руку поднимаешь! Вот, значит, почему ты забегал, забеспокоился… Боишься, что землемер твой склад обнаружит… Как же, известно мне: злодеи здесь всласть похозяйничали. И оружия много враги наши завезли. А как улепетывать пришлось, Где-то схоронили Они его в трущобах, — надеялись, видно, что вернутся скоро. А тебя, значит, сторожем тут оставили. Так, так… Ты бы показал мне его, склад-то этот… Может, скосили бы тебе тогда наказание… А? В самом деле, подумай, Ли-Фу. Дело предлагаю. — Гжиба сделал резкое движение в сторону владельца заимки, пытаясь заглянуть ему в глаза, но тот испуганно отпрянул, опрокинув стакан со спиртом.

Долго длилось молчание. Слышно было, как падают капли со стола.

— Ну, как? Надумал? — Спросил Гжиба голосом, не предвещавшим ничего хорошего для Ли-Фу. — Все равно отыщем твой склад. Небось, где-нибудь неподалеку он, может, в этой же самой Мерзлой пади… Признайся лучше. Я ведь тебя не отпущу. А сам покажешь, будет тебе снисхождение.

Ли-Фу скорбно вздохнул и поджал губы, отчего они вытянулись почти в прямую линию.

— Тебе обижай бедный Ли-Фу, — заговорил он нараспев. — Моя не знай никакой склада. Моя видел здесь тайника. А что там, моя не знай.

— Ну вот и покажи мне его, этот тайник.

— Хорошо, моя тебе покажи. — Ли-Фу покорно склонил голову. Веер выскользнул из его рук и упал на стул. — Но тебе понапрасну туда ходи.

Гжиба надел шапку, аккуратно прикрутил фитиль в лампе и, открыв дверь, пропустил вперед Ли-Фу.

3

…Миша и Панкрат под предводительством Насти обогнули озерцо и оказались перед густыми зарослями орешника, бузины, молодого дубняка.

— Теперь подождите здесь. Сидите тихо, — шепнула Настя и скрылась в кустах. Она вернулась минут через десять.

— Можно идти. На заимке никого нет.

Лунный свет едва пробивался сквозь частый переплет ветвей, но Миша рассмотрел, что под ногами блестит засыпанный листьями ледок. Значит, они идут по замерзшему лесному ручью. Вершинин оценил предусмотрительность владельца заимки. Отыскать дорогу к ней в тайге было невозможно. Летом сюда пробирались по руслу ручья, не оставляя за собой никаких следов.

«Не та ли это тигриная тропа, которую ищет Фома, чтобы вернуться в свою Фомичевку?» — подумал с усмешкой Миша.

Друзья вышли на небольшую полянку, окруженную со всех сторон стеной непроходимо густого кустарника. Посреди стояла низкорослая избушка в два окна. Миша убедился в справедливости своих предположений. Они могли прогнать линию в двадцати метрах от поляны и не обнаружить жилья. Ловко придумано! Ручеек протекал у самого порога избушки.

Настя поднялась на крыльцо, толкнула дверь, она бесшумно отворилась. Войдя в избу, Миша включил электрический фонарик, но Настя прикрыла его рукой.

— Потуши, нельзя: увидят…

Луна снова скрылась, в избушке царила тьма. Миша задел стул, что-то с шорохом упало на пол. Практикант нагнулся и поднял упавший предмет. «Веер! Вот как. Не тот ли это веер, которым меня обмахивал Ли-Фу, когда я лежал больной?» — мелькнула мысль.

— Помоги, очень тяжело, — сказала девочка и потянула Мишу за руку. Миша опустился на колени рядом с Настей.

Пол в избушке состоял из больших грубо отесанных известковых глыб. Чтобы поднять одну из них, пришлось позвать на помощь и Панкрата, который сторожил вход в избушку.

— Теперь зажигай свет, — разрешила Настя, когда они опустились по скользким ступенькам в глубокий подвал.

Миша включил фонарь и осмотрелся. Они находились в довольно просторном помещении, выложенном плитками известняка. На полу стаяло несколько четырехугольных запаянных банок, каждая размером с ведро.

«Спирт, — подумал Миша. — А что здесь еще есть?» По углам висела паутина. На земляном полу рассыпано было несколько горстей чумизы.

— Где же твое сокровище? — опросил Миша., — Вот это оно? — И он толкнул ногой одну из банок.

— Сейчас, — сказала Настя. — Посвети мне. — Она сидела на корточках в уголке, за банками со спиртом, и разгребала руками землю. — Возьмешь не все, — сказала она. — Здесь пять или десять мешочков, но больше двух брать нельзя. Он жадный и злой, его нужно за это наказать, но ты не должен быть жадным.

Миша направил в угол луч света и увидел небольшую известковую плитку. Девочка приподняла ее и запустила в отверстие руку. Через мгновение она подняла к Мише растерянное лицо. — Он все унес… Там ничего не осталась.

— А что там было? — поинтересовался Миша, несколько разочарованный исчезновением таинственного сокровища. Он помог Насте вынуть из земли плитку, прикрывавшую небольшое отверстие, и осветил его. Там в самом деле ничего не было.

— А вот что… — Настя взяла в горсть немного земли со дна ямки и протянула Мише. Среди сероватых комков ярко горело, отражая свет электрического фонарика, несколько блестящих крупинок.

— Золото?

— Золото!

Миша стал внимательно осматриваться я подвале. В противоположном углу лежал большой тяжелый столб.

Миша подошел к столбу и, очистив заостренную его часть от паутины, прочел на стесанном окошечке аккуратно выжженную надпись: «Сия земля принадлежит американскому гражданину Лифуси. Самовольное заселение запрещено. Охота, промыслы, рубка леса запрещены. За нарушение тюрьма».

Под надписью так же старательно было выжжено изображение хищной птицы с пучками стрел в лапах.

— Ах негодяй! — воскликнул Миша. — Так вот кто он такой! Ишь на что замахивается!.. Интервенции новой ждет. И заявочный столб приготовил.

Когда Миша и Настя выбрались наверх, светила полная луна. Ясно видны были в избе тяжелый дубовый стол, на нем графин и два стакана, один из которых был опрокинут. Лунный свет искрился в небольшой лужице на полу.

«А ведь тут не так давно сидели двое», — подумал Миша.

В этот момент вдали раздался выстрел, за ним второй.

Миша выбежал на крыльцо.

— В Мерзлой пади стреляли, правда? — опросил он Панкрата, стаявшего с ружьем наперевес на берегу ручейка-

— Вон в том направлении… Версты полторы будет.

— Пойдем туда! Я уверен, это Ли-Фу. Мы должны задержать его.

Когда они выбежали из кустов, Миша повернулся к Насте.

— А ты иди домой в лагерь, — приказал он девочке.

— Вам без меня нельзя, — сказала Настя. — Утонете в болоте. Я одна знаю дорогу.

4

Они довольно долго бежали по дну оврага, продираюсь сквозь кусты, Обходя вслед за Настей топкие болотца, по внешнему виду ничем не отличавшиеся от полянок.

Лишь кое-где поблескивала ржавая болотная вода; легкий пар курчавился над нею. Это были опасные незамерзающие топи с теплой водой.

Вон и обожженная молнией осина недалеко от ручья, где находится «золотая россыпь», о которой рассказывал Мише Ли-Фу. Вдруг совсем рядом послышались глухой крик, хлюпанье воды. Среди низеньких кустов, окаймлявших небольшое болотце, засыпанное листьями, Миша увидел черную всклокоченную бороду.

— Гжиба! — воскликнул он, бросаясь к охотнику, которого уже почти по грудь засосало болото. — Держись, сейчас руку подам.

Настя схватила Мишу за полушубок.

— Нельзя! Утонешь…

— Стой, где стоишь! — крикнул Гжиба. — Здесь на каждом шагу топь.

— Но как тебе помочь?

— Возьмитесь друг за друга и тащите!..

Гжиба протянул им дуло своей двустволки. Но трясина держала его крепко. Миша, Панкрат и Настя тянули изо всех сил, казалась, что они сейчас оторвут ствол от ложа, однако охотник не двигался с места, скованный вязкой тиной. Видно было, что он сильно озяб. Руки у него дрожали, и дрожь передавалась ружью.

— Стойте, так ничего не выйдет! — крикнул Миша. — Нам неудобно держать за самый кончик ствола, руки скользят. Сейчас свяжем три дробовика. Это будет надежнее.

Ремнями, снятыми с брюк, плотно скрепили дробовики: два дробовика вместе, стволами внутрь, прикладами наружу, а третий посредине для прочности. Теперь вытягивали Гжибу рывками, по команде Миши. Наконец, совсем уже обессилев, выволокли охотника на берег.

— Вот спасибо, ребята! — пробормотал Гжиба, тяжело дыша. — Когда б не вы… — Он махнул рукой и стал бережно протирать мокрое, залепленное грязью ружье.

Пока выбирались из болотистой пади, охотник рассказал им о своей встрече с Ли-Фу и о том, как дунгану удалось бежать.

Ли-Фу шел впереди. Вдруг, поравнявшись с обожженной осиной, дунган застонал, вскрикнул и, схватившись за грудь, рухнул навзничь. Но едва Гжиба склонился над ним, Ли-Фу со всей силы ударил его ногой в живот и при этом крикнул на чистом русском языке с дикой злобой в голосе: «Вот тебе, собака, склад!»

Охотник покачнулся, отступил, стараясь сохранить равновесие, и вдруг провалился в трясину по пояс.

Ли-Фу вскочил и торжествующе засмеялся: «Говорил я тебе: берегись, плохой смертью помрешь. Вот и сдыхай, собака!..»

Он погрозил охотнику кулаком и, повернувшись к нему стайной, стал медленно удаляться.

«Погоди, я ведь с тобой еще не расплатился!» — крикнул вслед ему Гжиба. Он нащупал в тине выпавшее из рук ружье и выстрелил один раз, затем другой. Словно поскользнувшись, Ли-Фу упал на колено, но сразу же поднялся и побежал дальше, прихрамывая.

— Ранил, должно, в ногу, — пояснил Гжиба. — Далеко не уйдет. — Охотник пожал руки своим спасителям и побежал в лес.

— Подожди! — крикнул Миша. — Мы с тобой…

Но Гжиба не ответил. Через минуту он скрылся за деревьями.

ТАЙГА ГОРИТ

1

Миша с тяжелым сердцем отправился в эту рискованную экспедицию. Его угнетала мысль, что Кандауров не на шутку рассердится на него за самовольный поступок. Особенно приуныл Миша, когда сидел с Панкратом в кустах, поджидая Настю, ушедшую на заимку. Но землемеру было не до практиканта в тот момент. В лагере произошло несчастье. Умер Фома. Перед смертью к нему вернулось сознание. Он рассказал, что к исчезновению соли не имел никакого касательства, был уверен, что ее Гжиба взял. Но консервы действительно он спрятал, так как боялся Гжибы и тигра, хотел, чтобы отряд скорее вернулся в деревню.

В это время в лагерь нагрянул Ли-Фу, который, оказывается, давно уже тайно наблюдал за отрядом. Он поймал Фому на месте преступления и пригрозил, что если Фома не будет подробно осведомлять его о намерениях землемера, то он сообщит куда следует о его проделке с консервами и Фому немедленно арестуют. Если же Фома будет выполнять его приказания, то он вознаградит Фому так, как ему и не снилось. Ли-Фу говорил, Что вся эта земля принадлежит каким-то иностранцам, представителем и приказчиком которых является Ли-Фу. Скоро с их помощью все «достойные люди», вроде Фомы, получат Но большому участку в тайге в вечное пользование.

— Погубил, погубил меня, — повторял жалобно Фома: — обещал наградить, а сам отравил, как собаку.

Из дальнейших признаний возчика выяснилось, что он выполнял не все приказания Ли-Фу. Тот требовал, Чтобы Фома, будто нечаянно, уронил теодолит и сломал его, а Фома не решился. Хватило у него смелости только ленту сломать. Да и то страшно испугался, понял, что не сносить ему теперь головы: будешь приказания Ли-Фу выполнять — совсем в подлеца превратишься, а выйдешь у него из повиновения — отомстит, погубит. Чего боялся, то и вышло!..

Фома стал слабеть, захрипел, руки и ноги его свела судорога, взор потускнел. Он снова потерял сознание и через полчаса умер.

2

Всех охватило гнетущее настроение. Из-за чего погиб человек? Из-за собственной подл Ости, малодушия и жадности.

Умершего завернули в тулуп и вынесли из палатки. Такая беда в лагере! А тут еще пропали Миша, Панкрат и Настя. Кандауров, конечно, догадывался, куда они пошли, и был очень неспокоен за них.

Далеко в тайге кто-то выстрелил два раза подряд. Кандауров взял с собой Петра и пошел с ним на звук выстрела. Километрах р пяти от лагеря они встретились с Мишей и Панкратом, которые, отправив Настю в лагерь, бродили по тайге в надежде выследить Ли-Фу. Кандауров отчитал Мишу за нарушение его приказа, но несколько смягчился, узнав, что если бы не они, то несдобровать бы Гжибе.

По дороге они обменялись новостями. Миша принужден был сознаться, что Он еще недостаточно вдумчива относится к людям: жестокого, коварного человека, не имевшего Ни совести, ни чести, ни родины, он принял за доброжелателя, друга и всем сердцем доверился ему, а? человека, хотя и неуравновешенного, колючего, диковато-го, но справедливого и мужественного, горячо любящего родную страну, он считал врагом.

У Миши было такое чувство, что сегодня кончилась его юность. Он уже не наивный, смешливый, легковерный подросток. Его теперь трудно будет провести. Перемену в Мише заметил и Кандауров. Когда они вернулись в лагерь, практикант несколько рае ловил на себе его теплый, понимающий взгляд.

3

Землемер правил абрис при свете фонаря. Миша и Алеша вполголоса делились впечатлениями минувшего дня. Потом они умолкли и задумались, глядя, как отсвечивают» угли в железной печке. Было тихо. Только шуршали страницы абриса да ворочался и бормотал во сне Мешков.

— Что с Чалым? — спросил землемер, не поднимая головы.

Через брезентовую стенку слышно было, как с ноги на ногу переминался и беспокойно бил копытом конь.

— Сейчас посмотрю, — сказал Петр. — Владимир Николаевич, — Послышался через минуту его встревоженный голос, — неладное творится в тайге. Выйдите-ка наружу.

Кандауров отложил абрис и вышел из палатки. Миша и Алеша бросились за ним.

— Что бы это могло быть? — спросил Петр, указывая вдаль. — Костер, что ли, в тайге жгут?

Вдали был виден слабо мерцающий огонек. Миша стал поспешно натягивать ватник.

— Кому здесь костры жечь? Гжиба, наверно, или Ли-Фу. Нам нужно идти туда.

— Породи, Миша, не торопись, — остановил его землемер. — По-моему, это вовсе не костер.

И как бы в подтверждение его слов протяжно и как-то горестно заржал Чалый. Землемер вернулся в палатку и вышел оттуда с биноклем.

— Владимир Николаевич, вы думаете… — начал было Миша и прикусил губу.

Кандауров, опустив бинокль, выжидающе посмотрел на практиканта. Миша был очень бледен.

— Все равно нам нужно идти туда, — упрямо повторил ом.

— Идти туда незачем, — сказал землемер, принимаясь уминать табак в трубке. — Бесцельно погибнем, и участок останется неотведенным. Это лесной пожар.

— Мы пойдем туда и попробуем потушить его, — настаивал практикант.

— Не горячись, Миша! Его не потушишь, там самая сушь. Ветер дует в нашу сторону. Есть Только один шанс справиться с огнем… Буди-ка всех. Нельзя терять времени.

Землемер вынул изо рта трубку.

— Подымай-айсь! — крикнул он повелительно. — Мы должны похоронить Фому, отвезти инструменты в безопасное место и сделать все возможное для того, чтобы отстоять соседний массив леса, — объяснил землемер. — Задача ясна? Ну, а теперь за работу.

Алеша принялся запрягать Чалого, Петр и Панкрат разбросали костер и на талой земле начали рыть яму. Остальные снимали палатку, упаковывали инструменты, складывали вещи на телегу. Землемер распоряжался спокойным, твердым голосом. Тревожно рыкал Чалый, как бы подгоняя их. Настя помогала Кандаурову и Мише. Она разожгла на новом месте огромный костер, чтобы осветить все вокруг. Узкие глаза ее блестели.

— Де-е-ла!.. — протянул Саяпин, выбрасывая землю из ямы. — Ну дела!.. Вот и красный петух пожаловал. Давно ли говорили о нем?

Мешков выгребал угли из печки.

— Брось печку, — сказал Панкрат: — она ведь горячая, ее не повезешь.

— Жалко бросать, — ответил Мешков. — А я ее вот так. — Он окатил печь из ведра, вода зашипела.

— Подожгли тайгу, не иначе, подожгли, — твердил Саяпин.

Оглянувшись на неумолимо разгоравшийся огонь, землемер поднес ящик с теодолитом к краю ямы.

— Наиболее ценные инструменты тоже придется закопать, — предупредил он: — мы не можем рисковать ими.

«Это верно, — подумал Миша. — Если мы и погибнем, придут другие люди и продолжат нашу работу нашими же инструментами».

— Что делаешь? — Он взял на рук Алеши мешок с продуктами, куда тот начал складывать топоры. — Не суетись! — Миша наклонился и спросил вполголоса: — Ты что, струсил?

— Ну вот еще!.. — сказал Алеша. — Мне просто лес жалко. Эх, поймать бы того, кто это сделал!

— Это он со зла, — сказал Миша. — Видит, что у него ничего не выходит. — Ему вспомнились слова самого Ли-Фу, когда на вечеринке тот выпроваживал Силантия: «Ваша умный, его глупый, его лицо потерял». Вот так потерял сейчас свое лицо Ли-Фу. Он, видно, обезумел от стража и злобы, если решился поджечь тайгу.

Миша оглянулся. Рыжеватое пятно, мигая, растекалось между деревьями. Сосны на опушке еще более потемнели. Небо вдали порозовело, явственно ощущался запах гари.

Пожар приближался с быстротой могучей реки, прорвавшей запруду. Миша подумал, что, может быть, отряду не суждено выбраться отсюда. Что-то дрогнуло в его груди, но, стиснув зубы, он приказал себе успокоиться и усилием воли унял дрожь мускулов.

— Эх, Фома, Фома, — сказал Миша, когда тело возчика опустили на дно ямы, — прости, брат, что мы так с тобой запросто: хороним без гроба, без прощальных речей. Ты был нам плохим товарищем, но теперь что уж об этом говорить. Один великий мудрец так ответил на вопрос о том, много ли человеку земли нужно: «Три аршина». — Миша с горестным видом повел рукой по воздуху вдоль могилы. — А другой его поправил, заглядывая в недалекое будущее: — «Нет, не три аршина, а весь шар земной». Правда, Владимир Николаевич? По-моему, он так написал? Что-то в этом роде. Если бы я растолковал тебе это, Фома, а не смеялся над тобой и не грозил тебе, все могло бы быть иначе. Владимир Николаевич прав, я слишком часто хватаюсь за ружье. Глупая, злая привычка. Спохватился я, да поздно…

Миша, опустив голову, отошел от ямы и, не глядя в нее, бросил вниз несколько комков земли.

Эта коротенькая прощальная речь расстроила рабочих. Ну чего ты? — сказал Миша Панкрату, у которого вывалилась из рук лопата и упала со звоном в яму. — Сейчас закопаем яму и тронемся. И что бы ни случилось, держаться вместе, за поклажей следить!

Панкрат засыпал яму, остальные рабочие вместе с Мишей и Настей связывали последние тюки. Вдруг Кандауров, осматривавший колеса, выпрямился и принялся сбрасывать с телеги уложенные там вещи.

— Яков, распрягай Чалого, — отрывисто приказал он.

— Что случилось? — воскликнул Миша.

— Обод треснул, — пояснил Кандауров, освещая фонариком колесо, которое Фома в свое время несколько раз принимался чинить. — Днем бы, может, проехали, а ночью телега сразу выйдет из строя, стоит только зацепиться за пень. Ладно. Продукты навьючим на Чалого, все остальное закопаем. Беритесь снова за лопаты! Нужно расширить яму вдвое.

Землемер начал подрубать корни, мешавшие капать.

Миша выхватил из тюка кайло, бросил лом к ногам Мешкова.

Вдали виднелось теперь множество светящихся точек. Запах гари становился все сильнее.

Пожар разрастался, охватывал полукругом горизонт.

— Не успеем, — оказал Мешков. — Все сюда не войдет. Не земля — кремень. — Но все-таки ударил кайлом промерзшую почву.

— Должны успеть! — крикнул Миша.

Кандауров посмотрел на зарево.

— Мешкав, Панкрат, Алеша, к костру! — приказал он. — Ройте под костром! Теперь он нам не нужен.

Погас и второй костер. Багровые тени упали на землю. Широкой огненной рекой подкатывайся к опушке лесной пожар. Огонь огибал поляну. Торопясь зарыть инструменты, рабочие толкали друг друга ручками лопат. Мише прорезали лопатой сапог.

— Трамбуйте! — крикнул Кандауров. — Не то сгорит!

— Самим бы не сгореть, — прохрипел Мешков. Пот оставлял на его лице полосы, блестевшие в отсвете пожара. Казалось, что Мешков плачет.

— Нотами! — приказал Кандауров Алеше, который, растерявшись, трамбовал землю ручкой лопаты.

Внезапно хлынул испепеляющий жар. Загорелись вереск и пырей на краю поляны.

— Все. Пора! — Землемер воткнул в насыпанный холмик тяжелый лом.

Миша отвязал от столба рвущуюся и храпящую лошадь. С другой стороны ее взял под уздцы Петр.

— А где же Настя? — крикнул Миша, оглядываясь.

Девочка стояла, приоткрыв рот, зачарованная грозным зрелищем.

— Бегом! — скомандовал землемер и схватил ее за руку. Земля была красная, словно политая клюквенным соком.

— Ого! — пробормотал Миша, удерживая рвущуюся в галоп лошадь. Он был спокоен, и только в левой стороне груди размеренно покалывала тупая иголочка.

4

Вбегая в лес, Миша оглянулся. Над бивуаком клубились розовые шапки дыма. Ярко горел деревянный остов палатки. Сильно дымя, занимался столб, к которому привязывали Чалого.

Все невольно ускорили шаг.

Огонь преследовал людей по пятам. Изредка кто-нибудь, оступившись, падал, остальные поспешно помогали ему подняться.

— Держитесь вместе, — приказал землемер. — Это самое главное. Не отставайте, не забегайте вперед. Тогда все живы будем.

— А куда идем? — спросил Панкрат.

— К Долгому озеру, к тому месту, где Миша мерил сосну, соревнуясь с Гжибой…

— Там еще замечательное эхо есть, — напомнил Миша.

Он понял, в чем заключается замысел землемера. Тайга был стиснута в этом месте между Долгим озером и огромным болотом. Там будет легче бороться с огнем. Может быть, они сумеют остановить его.

Зарево освещало им путь. Налетали клубы дыма, и тогда приходилось брести вслепую, задыхаясь, кашляя, вытирая кулаками слезящиеся глаза.

— А правильно ли мы идем? — опросил Петр.

— Да, озеро в этом направлении, — сказал Миша.

Он поднял голову — в багровом небе не было видно звезд. Практикант потянулся за компасом, но вспомнил, что сумка осталась в яме. В сущности, он не был уверен, что отряд не сбился с пути.

— Постойте-ка!.. — Мише казалось, что, обойдя болото, они изменили направление. — Где же теперь озеро?

Практикант взглянул на Кандаурова, которого, как показалось ему, тоже мучили сомнения, так ли они идут.

— Ну, скорее, скорее! — крикнул нетерпеливо Мешков. — Чего стали! Идемте куда-нибудь, только бы не стоять.

— Куда-нибудь нельзя, — возразил землемер, рассматривая схему участка. — Мы должны думать не только о себе.

— Озеро на севере, ну и идемте на север! — воскликнул Панкрат. — Почему остановились?

— Мы отклонились от прямого пути, — сказал землемер. — Возьмем чуть левее.

Время от времени их обгоняли согнанные со своих мест, обезумевшие от страха обитатели тайги. Чуть ли не у самых ног Миши промчался заяц с прижатыми к спине длинными ушами. По веткам деревьев, легко перепрыгивая с одной на другую, неслись проворные белки, среди валежника иногда мелькали полосатые спинки бурундуков.

— Правильно идем! — ободряюще крикнул Миша. — Звери тоже, небось, к озеру спешат.

В лесу было душно, пламя не хотело отставать. Но вот повеяло сыростью. Деревья расступились, и беглецы сошли на лед.

5

Выбившись из сил, люди лежали минут пять на льду, отдыхая. Иссиня-черные на фоне зарева и огня стояли огромные сосны. Они казались обуглившимися, хотя пламя еще не коснулось их.

Низкий, глухой, страшный гул, нарастая, рвался из тайги. Кипело пламя, подкатываясь к озеру. Палящий жар обжигал лицо. У Миши сжалось сердце. Он вспомнил о Гжибе. Где он сейчас, что с ним? Может быть, его окружил огонь и он ползет в тлеющей одежде среди загорающегося кустарника, задыхаясь от дыма, теряя последние силы…

Вдруг из-под лохматой ели, по веткам которой плясало пламя, вырвался огромный матерый волк с оскаленными зубами. Он шарахнулся в сторону, увидев людей, и побежал по льду.

— Ну, пойдемте дальше, — сказал землемер. -

Здесь есть место, где тайга узким горлом тянется между болотом и озером. Если прибавим шагу, может быть, удастся перехватить там огонь. Тогда все! Дальше пожар не пойдет. Правда, народу маловато, но попробовать надо.

Отряд продолжал путь. Люди почти бежали по льду.

К таежному берегу уже нельзя было подступиться. Березка у самого льда засветилась, из дымчато-голубой сделалась розовой, и кора, курчавясь, вспыхнула на ней от корней до верхушки; сырые ветки трещали, шипели, сгибались. Казалось, что они корчатся и стонут в огне.

Жар сделался нестерпимым. Люди обливались потом и жались к болотистому берегу. Огромные мощные шапки дыма выкатывались из-за деревьев и, сплющиваясь, растекались над озером. Дым щипал горло и колол глаза.

Ветла, росшая четырьмя отростками на одном корню, жарко пылала и, наконец, распалась на части. Один из ее стволов упал в озеро и обдал людей искрами и пеплом. Плавился лед у самого берега, и уже нельзя было смотреть на горящий лес. Огонь жег глаза.

Особенно трудно было идти Кандаурову и Петру, которые вели под уздцы Чалого. Конь все время вскидывал голову, рвался на болотистый берег и жалобно ржал. Искры и пепел летели на одежду, горячее злое дыхание пожара опаляло лица.

— Смотри, — сказал Алеша сдавленным голосом и схватив Мишу за плечо, указал на большой дуб, росший метрах в десяти от берега. По веткам дерева металась, белка. Видно, примчалась она издалека, спасение было уже совсем близко, но тут белка попала в кольцо: с трех сторон горели деревья, а до озера допрыгнуть не могла — среди орешника на берегу уже бушевал огонь. Белка, как молния, взлетела на верхушку дуба, но в этот момент откуда-то сбоку вырвалась струя огня, опалила несчастного зверька, и он камнем полетел в пылавшие внизу кусты. Миша отвернулся. У него сжимались кулаки.

«Погиб Гжиба», — пронеслось в голове. Миша посмотрел вверх и не увидел зарева: зловещий черный дым клубился вместо неба.

Люди шли молча. Теперь они проходили мимо той части берега, где деревья только-только загорались. Путникам удалось обогнать пламя. Вдоль берега тянулись заросли осинника, ольхи, дуба, — они горели медленно и тяжко, всеми своими соками сопротивляясь злой силе огня.

— Товарищи, поднажмем, немного осталось, — упрашивал Миша, шагая впереди всех и оглядываясь через плечо. — Каждая минута много значит!

Рабочие уже выбились из сил. Алеша провалился в полынью. Его быстро вытащили. Все же он промок насквозь и озяб. Правая половина одежды понемногу высохла, а левая покрывалась ледком. Но Алеша не отставал и не жаловался.

6

— Пришли, товарищи, — объявил землемер. — Это то самое место. Сейчас за излучиной, в двух шагах… Там лес мелкий. Прорубим просеку в самой узкой части перешейка; может быть, этого достаточно будет, чтобы огонь не распространялся.

Рабочие увидели впереди знакомое редколесье. На протяжении ста, ста пятидесяти метров вдоль озера тянулся мелкий и редкий осинник, сквозь который просвечивало розоватое от зарева небо. Именно здесь заканчивался лесной массив. Если бы им удалось вырубить осинник, огонь не смог бы перекинуться на другой массив, который чернел вдали и тянулся на десятки километров.

— Да, надо попробовать, — протянул Мешков. — Успеем ли только?.. Здесь часа на три работы, огонь же через полчаса пожалует. Де-ла!..

— А ты не теряйся, — крикнул Миша. — Грош цена нам тогда… Должны успеть.

— Должны-то — должны… — подтвердил Яков. — Что же, попробуем. Отчего не Попробовать.

Отряд повернул к берегу. Но что это? Издали, из мелколесья доносились удары топора по дереву. Кто-то опередил их, кто-то уже принимал здесь меры к тому, чтобы остановить лесной пожар. Все приободрились. Значит, решение землемера идти именно к этому перешейку было единственно правильным. Миша вдруг бросился бежать, радостно крича:

— Гжиба! Гжиба там!

Это было, конечно, только его предположение. На таком далеком расстоянии нельзя было рассмотреть среди деревьев в сереющем рассвете, кто борется за спасение тайги. Все, однако, ускорили шаг.

— Кто же еще! Конечно, Гжиба, — твердил Миша на бегу. Ему страстно хотелось, чтобы это было именно так.

Миша пулей вылетел на берег и бросился в осинник, откуда слышались удары топора.

Да, это был Гжиба. Могучая фигура охотника казалась гигантской на фоне предрассветного неба. Откидываясь назад, он поднимал топор высоко над головой и вдруг обрушивал его со страшной силой на стройную осинку. Он рассекал ее надвое одним ударом и, не взглянув даже на подкошенное дерево, быстро перебегал к соседнему.

Он, видно, работал давно. Просека была завалена срубленными деревьями.

Громко и радостно заржал Чалый, почувствовав, наконец, под ногами вместо скользкого льда лесную прочную почву. Гжиба оторвался от работы и обернулся.

— А, добро пожаловать! — сказал он. — Вовремя вы. А то я уж боялся, что не поспею. — Казалось, он нисколько не удивился, увидев весь отряд на просеке. — Ну, за топоры! — добавил он. — Поднажать придется.

— А где же Ли-Фу? — опросил Миша, подбегая к Гжибе. — Не догнал его?

— Сам видишь. — Гжиба указал на зарево. — Не до него, когда тайга горит.

— Ничего, поймаем его все равно, рано или поздно, — пообещал Миша, вынимая из-за пояса топор. — Какой злодей, тайгу не пожалел, поджег… Э, да что говорить! Берись за топоры!

Кандауров уже действовал. Он быстро распаковал тючки с шанцевым инструментом, роздал топоры, приказал Мешкову отвести подальше и покрепче привязать Чалого.

Узкая просека, сделанная Гжибой, начала постепенно расширяться.

Люди знали, что только немного обогнали огонь. Сейчас он может броситься на эту полоску осинника, шутя перемахнуть через нее, как через мост, и с яростью обрушиться на огромный массив леса, торопясь проникнуть туда, где его никто уже не остановит.

И, зная это, каждый работал за десятерых. Топоры сверкали в руках, молниеносно обрушиваясь на деревья. Люди с размаху подрубали стволы двумя-тремя ударами. Одни орудовали топорами, другие лопатами, перекапывая просеку, третьи оттаскивали срубленные деревья подальше в лес.

Работали исступленно. Откуда только силы взялись. Истомленные люди, подавленные грозным зрелищем бессмысленного уничтожения многих гектаров леса, этого лучшего украшения и богатства земли, казалось бы, не способные пальцем пошевелить от усталости, вдруг преобразились. Их охватил и увлек азарт борьбы, стремление защитить, спасти то, что все они горячо любили.

— Шире, шире расчищай! — кричал Гжиба, перебегая от одного дерева к другому и сокрушая их могучими ударами топора.

Все более нарастал, подхлестывая лихорадочно работающих людей, грозный гул приближающегося пожара.

Кандауров заметил, что на них уже начинают лететь горящие ветви, а бойкие ручейки огня растекаются по засыпанной сухими листьями почве.

— Гжиба, Мешков, Петр, продолжайте рубить и оттаскивать осинник, — скомандовал он, — остальные тушите загорающиеся деревья.

Бушующее пламя почти вплотную подступило к просеке. Через нее со свистом, шипеньем, треском летели пылающие головни. Миша и Алеша бросились тушить возникающие среди срубленных деревьев и кустарников маленькие очаги пожара, забрасывали их вырытым дерном, били по загоревшимся веткам лопатами, втаптывали огонь в землю каблуками.

Жарко вспыхнул вдруг от перелетевшей горящей ветки куст шиповника с ярко-красными налитыми ягодами, росший по ту сторону просеки. Алеша быстро сбросил свой аккуратный черный полушубок и накрыл им куст, прижал к земле, навалившись сверху.

— Молодец, правильно! — крикнул Миша. — Вот это по нашему!

Он тоже сорвал с себя совсем новенький полушубок, который с любовью и заботой выбирала для него весной в магазине Анна Павловна, и принялся тушить загоревшиеся рядом кусты.

В эту минуту он не думал о матери. Он был поглощен таким сильным желанием остановить огонь, не дать ему распространиться на массив леса за своей Спиной, как будто от этого зависело спасение всего таежного края, спасение родины. Но потом, когда Миша вспоминал эти минуты, ему казалось, что его не покидала в то время мысль и о матери и о друзьях-комсомольцах в родном городе.

Ширина просеки уже достигала метров пятнадцати двадцати, но огонь подступил к ней вплотную. Он завывал с такой яростью, взмывая высоко вверх над кронами деревьев, бросаясь в стороны, фыркая, ухая, улюлюкая, будто старался запугать защитников леса и, обратив их в бегство, прорваться на новый участок. Иногда пожар словно бы стихал, пламя опадало. Но это продолжалось не больше минуты, в следующее же мгновенье на просеку обрушивалась новая лавина испепеляющего жара и огня.

На другой стороне просеки то и дело вспыхивали кусты и деревья. Бороться с огнем становилось все труднее. Кандаурову пришлось бросить на тушение новых очагов пожара всех рабочих. Теперь уже некому было расширять просеку, а ярость огня нарастала. Стоял такой оглушающий, дикий рев, так бурлило, растекаясь во все стороны, пламя, как будто происходило извержение вулкана.

— Ничего, держись! — кричал Миша. Он был весь черный от сажи, потный, руки у него были обожжены, исцарапаны, полушубок обгорел, рубашка висела клочьями. Не лучше выглядели и остальные.

С шумом, подобным пушечному выстрелу, обрушилась на просеку горящая сосна, объятая сплошным столбом пламени. От нее несло таким палящим жаром, что, казалось, подступиться к ней не было никакой возможности, но к ней бросились сразу все, кто был поблизости.

7

…Больше двух часов продолжалась борьба с огнем.

— Ну, спасибо! — сказал Гжиба, когда огонь начал, наконец, стихать. — Одолели врага. Я бы один не сдюжил.

— Вот еще придумал благодарить! — воскликнул Миша. Он укоризненно покачал головой, хотя на самом деле был очень польщен похвалой такого взыскательного человека, как Гжиба.

— А где же Фома? — спохватился вдруг охотник. — Убежал со страху, что ли?

Кандауров рассказал, что произошло с возчиком.

— Вот куда завела Фому тигриная тропа! — заключил Миша и вздохнул. — Все мечтал в свою Фомичевку вернуться с полными карманами золота.

Все долго молчали после тягостного рассказа, раздумывая о судьбе возчика.

— И человека, значит, Ли-Фу убил… Ну, теперь он назад, в Америку свою сбежит с перепугу, — заговорил, наконец, Гжиба. — Не посмеет сюда и носа сунуть. И девчонку свою бросил…

— Это она его бросила, — возразил Миша и ласково посмотрел на девочку, которая крепко спала, подложив под голову свою перепачканную, обожженную ушанку. — Настя — наш, советский человек. Не удалось ему ее запугать.

— Нет, Гжиба, — сказал в раздумье землемер, — я видел в Америке немало таких людей. Ли-Фу еще попытается вернуться сюда. И мы должны быть ко всему, готовы.

— Ну что ж, тем хуже для него, если еще раз мне на дороге попадется, — проговорил угрожающе Гжиба.

— А ведь Ли-Фу, говорят, бедняком был, жил все время в деревне, нуждался. — Миша недоумевающе пожал плечами.

— А кто это говорит? — Землемер покосился на Мишу. — Пелагея Семеновна, Ерофеевна, Бурденкова… Они-то откуда знают? Все от того же Ли-Фу. А ведь этот «бедняк» имеет солидный вклад в одном из банков Сан-Франциско. Выдает себя, негодяй, за дунгана, а на самом деле американец японского происхождения. Он очень пригодился и американцам и японцам во время интервенции, так как прокладывал им сюда дорогу, а когда их прогнали, остался здесь оберегать тайный склад с американским оружием.

— Откуда у вас такие сведения? — удивился Миша.

— Собирал по крупицам, — пояснил землемер. — Отбрасывал лишнее, случайное, пока вся картина не стала мне ясна. Однажды Настя сказала «бёрд», увидев синицу. Это английское слово. Поговорив с ней, я понял, что Ли-Фу владеет английским языком лучше, чем китайским. В другой раз Настя сказала о Ли-Фу, что он «нисеи», а так называют себя в Америке люди, родившиеся от японских иммигрантов, которых, кстати сказать, проживает там более ста тысяч человек. Приехав из Америки, Ли-Фу, или, вернее, Лифуси, долго жил по ту сторону Амура. Он хорошо изучил китайский язык и даже усвоил манеру китайцев говорить по-русски. В Маньчжурии Лифуси выдавал себя за уроженца Синьцзяна, а проникнув к нам, назвался дунганом. Ловкий авантюрист, по-видимому, работает сразу на двух хозяев: на Японию и на Америку.

— Шпион-двойник, — вставил Миша, и на его лице отразилось омерзение. — Слышал о таких… Но почему он выдавал себя именно за дунгана?

— Видишь ли, во время войны 1904 года японские шпионы, проникавшие в тыл русских армий, выдавали себя за китайцев. Но их довольно быстро разоблачали, так как сходства было мало. Не помогала и фальшивая коса, которую подвязывали некоторые из них, чтобы больше походить на китайцев, носивших в то время длинные волосы, заплетенные в косичку. Лифу си действовал осмотрительнее. Он больше похож на китайца, чем на японца. И все же для того, чтобы оградить себя от всяких случайностей, Лифуси называл себя дунганом. Это народность, близкая к китайцам и по языку, и по обычаям, и по внешнему виду, но все же кое в чем отличающаяся от них. Китайцев-то мы хорошо знаем, а дунган не встречали, они живут у нас только в Киргизии, и обнаружить подделку нам очень трудно… — Землемер помолчал, покосился на спящую девочку и закончил: — Вот так, приглядываясь к Насте, расспрашивая ее, вспоминая, сопоставляя, я и докопался до истины. А сведения о вкладе в американский банк я получил непосредственно от Фомы. Лифуси показывал ему чековую книжку и пообещал, что Фома будет иметь такую же.

— Но склад?.. Каким образом вы узнали о складе?

Колючие искорки вспыхнули в глазах землемера. Он с хитрецой посмотрел на Мишу.

— Не сразу. Сначала только предполагал, но «пресная жизнь» открыла мне глаза. О складе мне рассказал мешочек, в котором Настя принесла соль. На нем я обнаружил выцветшее американское клеймо. Это был мешочек из-под порохового заряда для крупнокалиберной артиллерии. Когда я убедился из вчерашнего разговора с Настей, что мешочек принадлежал Лифуси, мне все стало ясно.

— Убедительно, — согласился Миша.

Гжиба сердито постучал по лбу костяшками пальцев.

— Видно, упрямство мне глаза застило… — прогудел он. — Эх, темнота! Кому я помогал!.. Ну что ж… Выходит, ваша тайга… Владейте! Заработали. Завоевали. Спасибо тебе, землемер, за науку!

Вдруг Миша вспомнил о своем открытии, сделанном несколько дней назад, когда разыскивали Настю. Он окликнул Алешу, который дремал, привалившись к стволу сосны.

— Идем, я тебе что-то покажу.

Он подвел товарища к краю болота. Но вместо могучих сосен и лиственниц, нависавших прежде над болотистой ложбиной, Миша увидел почерневшие, обезображенные огнем голые стволы и дымящиеся пни.

— Что ты мне хотел показать? — нетерпеливо спросил Алеша, видя, что практикант осматривает болото с хмурым недоумением, как будто видит его впервые.

— Да понимаешь, какое дело… — растерянно сказал Миша. — Боюсь, сейчас ничего не получится. Условия не те… Но все-таки попробуем.

Он приложил ладони ко рту в виде рупора и крикнул изо всех сил:

— Эге-ге-ге-ге!..

Никакого ответа. Лес молчал.

— Жалко, — оказал Миша. — Здесь было чудесное эхо. И вот оно ушло. Ну-ка, еще раз.

Миша крикнул еще громче:

— Э-эгей!..

Приложив ладонь к уху, он напряженно прислушивался. Может быть, ветерок принесет хотя бы самый слабый отзвук из глубины тайги. Миша так ничего и не дождался. А вот Алеша (у него был более тонкий слух) уловил слабое протяжное стенание.

— Похоже, пес где-то скулит, — сказал Алеша. — Только очень далеко.

8

…Через полчаса отряд подошел к тому месту, где выла собака. На холмистой поляне, окруженной почерневшими дымящимися дубками, сидела взъерошенная Ласка. Она испускала пронзительные, душераздирающие звуки, задирая морду вверх и мучительно вытягивая шею. Подпаленная, измазанная в саже шерсть собаки стояла дыбом. У ног ее темнела большая яма, почти доверху заполненная цинковыми ящиками, в которых обычно хранят патроны. Часть ямы была замаскирована, закрыта дерном, завалена валежником, но с другой ее половины ветки были сброшены. На ящиках с патронами, славно обнимая их, лежал лицом вниз, разбросав руки, человек в синих стеганых штанах и короткой меховой куртке.

Гжиба повернул его на спину. Зто был Василий Иванович, Ли-Фу, он же американский гражданин Лифуси. Сведенное судорогой лицо, широко открытый рот показывали, что он задохнулся от дыма. Особенно неприятны были сейчас его оскаленные ослепительно-белые искусственные зубы.

— Ишь пес! Так на добре своем и подох… — сказал с ненавистью Гжиба.

Поджигатель сам себя обрек на гибель.

Миша смотрел на него, сурово сжав губы, со смешанным чувством гнева и презрения. Воображение мгновенно восстановило перед ним развернувшиеся события.

Чтобы отвлечь от себя внимание и замести следы, Лифуси поджег тайгу, а сам поспешил к складу. Видимо, хотел взорвать его, а потом бежать за границу. Но он был ранен в ногу, шел медленно, а пожар распространялся в сухой тайге с устрашающей быстротой. Когда Лифуси кое-как доковылял до склада, оказалось, что он попал в ловушку. Огонь окружил поляну. Поджигатель попытался найти спасение от иссушающего жара в яме, где хранились ящики с патронами, но не успел разбросать их, задохнулся в дыму. А собаке удалось прорваться сквозь кольцо огня и найти спасение на озере или на болоте. Когда пожар затих, она вернулась на поляну и отыскала тело своего хозяина.

— Да, — сказал Мешков назидательно, — был Василий Иванович, и нет Василия Ивановича. — Он искоса посмотрел на Настю. Девочка часто дышала и покусывала от волнения кончики пальцев, но глаза ее сияли.

— А ты-то чему радуешься? — удивился Яков. — Он ведь тебе отец!

Настя отвернулась от Лифуси.

— Не отец он, — пояснила она еле слышно. — Отчим. Он бил маму: она не хотела за море ехать… И меня бил. И мама оттого умерла. Я убегала от него и два года жила в другой деревне.

Все правильно. Чего искал, то и нашел, — с мрачным удовлетворением определил Панкрат. — Кроме собаки, и пожалеть теперь его некому. Правильно, одобряю!

— Оно так… — согласился и Мешков. — Даже имени человеческого он не стоит.

— Удивительно, что склад не взорвался, — сказал Петр. — Хотя кругом сырые деревья, дыма много, а настоящего жару не было. Одежда на трупе — и то не истлела.

— Это еще не склад, — Кандауров показал трубкой на ящики с патронами. — Настоящий склад рядом.

Подойдя к холму, возвышавшемуся посреди поляны, он сбросил с него несколько кусков дерна. Обнажился тяжелый бревенчатый настил.

— Хитро придумано!.. — сказал сердито Панкрат. — Спасибо собаке! Она нас сюда привела.

— Да, случай редкий, — согласился Кандауров. — Но мы бы все равно обнаружили этот склад. Через два дня мы будем гнать здесь съемочную линию. Занося поляну в абрис, я бы обязательно обратил внимание на странную форму этого холма, снял бы дерн, и тайна обнаружилась бы. Этого-то и боялся Лифуси.

— И даже если бы его не обнаружили мы, если бы Лифуси уничтожил наш отряд, склад нашли бы другие советские люди, — подхватил Миша. — Не понимаю, на что он рассчитывал, выживая нас отсюда?

Землемер отбросил кусок дерна.

— Ты забываешь, как все они самонадеянны, как переоценивают силы и возможности своих хозяев. Лифуси был уверен, что эти-то несколько месяцев и окажутся решающими. Весной он рассчитывал, что американцы или японцы вторгнутся к нам в сентябре, а осенью думал, что это событие произойдет в марте или апреле.

— Как знать, не является ли склад базой для диверсантов? — проговорил в раздумье Миша.

— Едва ли, — землемер с сомнением покачал головой: — слишком далеко этот склад. Кроме того, боеприпасы, которые хранятся здесь уже несколько лет без ухода, в значительной степени утратили свою взрывчатую силу.

— Вот так, так! — воскликнул Панкрат. — Зачем же их тогда охранять? Поставили бы на ник крест, и все!

— Не такие это люди! — Землемер усмехнулся. — Они оберегали склад не с той целью, чтобы использовать спрятанные здесь боеприпасы по их прямому назначению, хотя и это, конечно, имелось в виду. Главная причина, ради которой они готовы были держать здесь своего человека не три, а тридцать три года, заключалась, по-видимому, в другом. Они смотрят на склад, как на свою тайную опорную базу, которая должна будет убедить других хищников, что американцы вовсе не отказались от своего намерения завладеть этим краем, что Они вторглись сюда первыми и уже успели пустить здесь корни.

— Заявочный столб! — проговорил Миша с негодованием.

— Да, для них это своеобразный заявочный столб, подобный тому, который заготовил Лифуси, — подтвердил землемер. — Если бы интервенция повторилась, и на наши дальневосточные земли стали при этом претендовать японцы или англичане, американские империалисты сказали бы: «Нет, мы — хозяева края. На его территории имеются вещественные доказательства нашего пребывания ада советском Дальнем Востоке, куда мы приходили с целью умиротворения: снаряды, мины, гранаты, карабины, взрывчатые вещества с американским клеймом. Поэтому право на нашей стороне». А если б их упрекнули в агрессии, они стали бы доказывать, что, напротив, они — обиженная сторона, они защищают на законном основании свою военную базу, созданную еще в незапамятные времена. При этом они кричали бы на всех перекрестках, что их действия справедливы и необходимы, — больше того, насилия и разбой, чинимые ими, они постарались бы представить как замечательный вклад в дело цивилизации и прогресса.

— Вот сюда бы их всех привести. Из Лондона, из Нью-Йорка! — воскликнул Миша, сжимая кулаки. — И ткнуть всех их носом… носом! — Он указал на труп поджигателя.

НЕТЛЕННЫЕ ЗНАКИ

1

Шуга шла по реке. Она шуршала, шлифуя шероховатые доски пристани. Крошились, сталкиваясь, белые пышные ломти ее, а она все шла и шла. По светлому небу плыли облака, по реке плыли льдины. Порой казалось, что это не ледоход, а просто отражается в воде небо с бегущей в вышине вереницей нежных кучевых облаках.

— Сало плывет, — сказал Миша, подходя к землемеру, который стоял на пристани вместе с Петром, Алешей и Настей у горки тюков и ящиков. Яркий румянец играл на щеках Миши. Вершинин только что пробежал полтора километра без остановки, но дышал ровно, спокойно. Это был его обычный утренний моцион.

На речной излучине показался пароход.

— Наконец-то! — воскликнул Миша. — Я уж думал, совсем не придет. Ну, Настенька, прощайся с родными местами!

Настя беспокойно оглянулась на сосновую рощу у края деревни, молча потупила глаза.

Жители высыпали на берег. Это был последний пароход в навигацию. Уезжающие прощались с друзьями. Миша и не подозревал, что у него здесь столько друзей. Особенно жаль было расставаться с Алешей и Панкратом.

— До свиданья, — говорил Миша и пожимал десятки рук. — До скорого свиданья, товарищи! Ждите теперь весной, с первым пароходом приедем.

Среди провожающих были и Яков Мешков, и Панкрат Саяпин, и Пелагея Семеновна, и Бурденкова.

— Ну, друзья, не поминайте лихом, — сказал землемер, раскуривая трубку и поглядывая с добродушной усмешкой на провожающих его рабочих отряда.

— Прожили мы с вами целое лето бок о бок, — продолжал землемер, — поровну делили и горе, и радость, и лишения, и труды. Признаюсь откровенно, жаль мне теперь с вами расставаться.

— И мы премного вами благодарны, — сказал проникновенно Мешков, снимая шапку. — Заботу вашу помним.

— А самое главное — участок отвели в срок, — добавил с удовлетворением Саяпин. — Ну, значит, и домой можете ехать со спокойным сердцем. — Он покосился на практиканта. — Вот только у помощника вашего сердце неспокойно. От матери, небось, попадет — новенький полушубок прожег.

Миша нахмурился и с огорчением посмотрел на свой испорченный и кое-как подлатанный в деревне полушубок, подарок матери. «Ну да ничего, — подумал он, — что же делать! Иначе нельзя было».

Его сейчас волновало другое. Он все ждал, что Гжиба придет их провожать. Но Гжибы не было.

«Что же это такое?» — думал с недоумением Миша.

Землемера любить.

Надо измениться… —

вполголоса пели девушки в толпе и озорно, с вызовом поглядывали на Кандаурова, на Мишу.

— Ты бы породнился с нами, слышь, землемер! — крикнула Бурденкова, так же лукаво, как поющие девушки, блеснув глазами и поведя плечом. — Одинокий ты, я слышала, выбрал бы которую из нас, поженился и практиканта бы женил! У нас девушки веселые, удачливые. Которую бы выбрал, она бы с тобой счастье разделила…

Землемер вынул трубку изо рта, весело рассмеялся.

— Спасибо за заботу. Но я и так с вашими таежными местами породнился. Вот дочку от вас везу. — Он привлек к себе Настю. — Теперь не буду одиноким. А Миша подождет. Ему рано жениться. Ну вот еще, нашли о чем говорить, — недовольно буркнул Миша и скользнул рассеянным взглядом по лукавым, ласковым, смущенным лицам девушек. Его мысли были заняты сейчас другим. Он с радостью думал о том, что быстро пролетят зимние месяцы и весной он снова приедет сюда, встретится с Гжибой и уедет с ним и с другими рабочими в глубину тайги, в самые дебри ее. Весной у него уже будет свой отряд; он начнет самостоятельно отводить переселенческие участки. Какое это счастье — наделять людей землей!

В таких дебрях, как Мерзлая падь, скрываются еще порою от советских законов люди, подобные Лифуси. Но скоро уже все там преобразится. Разумная, справедливая жизнь расцветет и в таежной глуши. И каждый межевой столб, закопанный землеустроительным отрядом, можно назвать заявочным столбом на новую жизнь.

«Отличную специальность я себе избрал!» — решил Миша. Что это ты такой рассеянный? Все кого-то высматриваешь на берегу? — поинтересовался Кандауров.

— Меня удивляет одно обстоятельство, — признался Миша. — Смотрите, даже незнакомые люди с другого конца села пришли проводить нас, а где же Гжиба?

Кандауров улыбнулся и, наклонившись к самому уху Миши, шепнул:

— Он не придет. Мы заходили с ним вчера вечером в погранотряд, и сегодня, чуть свет, он вместе с пограничниками отправился в тайгу. Ведь Лифуси не одинок. Это только звено в длинной цепи, которая связана с остатками всяких разбойничьих банд. А начало этой цепи нужно искать на Японских островах и еще дальше, за океаном, в Америке.

Миша сверкнул глазами.

— Ничего, теперь выкорчуют из тайги эту заразу: таких, как Лифуси, Силаитий, Никита Колесников… Гжиба все тигриные тропы сам знает наизусть.

Миша оживился. Он подхватил вещи, так как пора уже было садиться, и пошел на пароход. Приятно пружинили под ногами упругие, гибкие сходни.

— Ты нам пиши! — крикнул из толпы Саяпин. — Смотри не забывай!

Алеша молча снял шайку и помахал отъезжающим.

Пароход дал гудок. Матросы взялись за сходни.

— Пишите нам, товарищ землемер! — подхватили хором детушки, посмеиваясь и обжигая Мишу лукавыми взглядами веселых, озорных глаз.

«А ведь я еще сюда приеду», — снова подумал Миша, и горячая волна радости захлестнула его.

2

Пароход крошил и дробил колесами широкие льдины. Он вышел на середину реки. Кандауров, Миша и Петр плыли мимо знакомых мест, и все, что было видно стоявшим на палубе или терялось за деревьями и линией горизонта, — тайга и болота, озера, луга — было измерено и заснято ими.

Пассажиры выстроились вдоль борта. Кандауров молча курил, наслаждаясь свежим, чистым речным воздухом и посматривая своими умными, задумчивыми глазами то на далекие сосны, позолоченные солнцем, то на легкую облачную зыбь, покрывавшую небо у самого горизонта.

Миша проследил за его взглядом и ему пришло в голову, что эти светлые кучевые облака похожи на закипающее, подернутое пенкой молоко.

— Вот, Миша, обрати внимание, — сказал землемер. — В этот край, — он указал трубкой, зажатой в кулак, на лесистый берег, — ссылали лучших людей, чтобы погубить их. Его называли постылым, окаянным, гиблым… А мы хотим его сделать изобильным, благодатными сделаем. Он будет желанным для миллионов людей.

После этого они долго молчали.

— Ну, а как твоя поэма? — спросил Кандауров, обернувшись к практиканту.

Миша улыбнулся:

— Пишу понемногу, Владимир Николаевич. Хочу так описать в ней тайгу, чтобы наши края магнитом потянули к себе людей.

— Важно, чтобы вот кому она пришлась по сердцу, — сказал вполголоса Кандауров, показав на Петра. — Многие зарятся на эти земли, много всякого сброда объявляет себя хозяевами тайга, но вот он подлинный^го, законный ее хозяин, преобразователь ее и устроитель — человек, сильный духом и телом, неутомимый труженик и борец. Для него и мы с тобой трудимся, Миша. Вот ему-то и посвяти ты свою поэму.

— Я хочу показать, что именно делает наших людей бесстрашными, почему невозможно запугать советского человека. — Миша повернул к землемеру свое горящее воодушевлением лицо. — Если мне удастся моя книга, все те, кто прочтет ее, станут еще увереннее делать свое большое дело. Вот чего я добиваюсь, — проговорил Миша с решительным и серьезным видом. — Понимаете? Когда присматриваешься к нашим, советским людям, начинаешь еще больше их ценить, и при этом появляется желание сделать так, чтобы они стали еще лучше и сильнее, чтобы они никогда ничего не боялись: ни трудностей, ни козней врагов.

Пароход, следуя по фарватеру, подошел довольно близко к высокому левому берегу, и Миша, запрокинув голову, любовался исполинскими соснами, нависшими над рекой. Их прямые, стройные, могучие стволы, уходящие ввысь, казались благодаря причудливому освещению легкими, воздушными, почти прозрачными, как бы выточенными из янтаря, как бы источающими нежный и ясный свет.

Глядя на величавые сосны, озаренные солнцем, Миша вспомнил грозный лесной пожар и подумал радостно, что скромный труд землеустроительного отряда не пропал бы

даром, даже если бы сгорели все межевые столбы, закопанные ими, и даже если бы весь отряд погиб, отстаивая от опия тайгу; по их следам пошел бы другой отряд, отыскал бы границу, которую они провели, и усадебные участки, которые они разбили, и бивуак, где они отдыхали, беседовали, мечтали, и закапанные в этом месте инструменты, абрисы, документы, схемы.

Почему-то ему вспомнилось, как они закладывали в межевую яму на определенной глубине так называемые нетленные знаки: битое стекло, кирпич, уголь. Пройдут века, межевой столб может сгнить, граница затеряться, зарасти лесом, оказаться засыпанной песком, но если сохранится план участка, то по нему можно будет легко определить и старую границу его, а затем отыскать в земле нетленные знаки и убедиться, что именно здесь стоял межевой столб, поставленный неутомимыми людьми, которые подготовили эти земли к заселению и расцвету.

Content

Н. Старжинский
Хозяин тайги

ЧЕРНАЯ ЛЕНТА 1

2

3

НАЗЛО ВРАГАМ 1

2

3

4

5

6

7

ЛИ-ФУ ПОКАЗЫВАЕТ ФОКУСЫ 1

2

3

СТРАННОЕ РЕШЕНИЕ 1

2

3

4

КТО-ТО ХОДИТ ПО ЛЕСУ 1

2

3

ЗЫБУН 1

2

3

4

«ЧТО ТАКОЕ ПОЭМА» 1

2

3

СЛЕД НА ПЕСКЕ 1

2

3

МЕТКИЙ ВЫСТРЕЛ 1

2

3

СТРАШНЕЕ ТИГРА… 1

2

3

ВОЛЧЬЯ ЯМА 1

2

3

4

5

СОЛЬ НАЙДЕНА 1

2

3

4

5

6

«НИКОГО НЕ БОЮСЬ» 1

2

3

ТАЙНА МЕРЗЛОЙ ПАДИ 1

2

3

4

ТАЙГА ГОРИТ 1

2

3

4

5

6

7

8

НЕТЛЕННЫЕ ЗНАКИ 1

2