Рейчел Уорд

Числа. Трилогия

Рейчел Уорд

Числа. Время бежать

1

Есть места, куда ходят подростки вроде меня. Несчастные подростки, трудные подростки, озлобленные подростки, неприкаянные подростки — подростки, не похожие на других. Знаете, где искать, — отыщете нас с полпинка: на задворках магазинов, в переулках, под мостами возле рек и каналов, в гаражах, в сараях, на стройплощадках. Нас таких тысячи. То есть отыщете, если надумаете искать, — нормальным людям это не приходит в голову. Увидев нас, они отворачиваются и делают вид, что в упор не видят. Так им легче. И не верьте в разную фигню, что вроде как каждому нужно дать шанс; про себя-то они радуются, что мы не в школе вместе с их детишками, не срываем им уроки, не портим им жизнь. Учителя думают так же. Полагаете, они расстраиваются, когда утром не обнаруживают нас в классе? Черта с два, они ржут от счастья: очень им нужны на уроках всякие раздолбай, а нам их уроки нужны и того меньше.

В основном народ тусуется группками, по двое, по трое, шляются, убивают время. А я обычно сама по себе. Люблю отыскать местечко, где вообще никого нет, где можно ни на кого не смотреть и не видеть их чисел.

Вот почему я припухла, когда добралась до своего любимого местечка возле канала и выяснила, что меня опередили. Будь это чужак, какой-нибудь торчок или алкаш, я бы повернулась и ушла, а тут — нате вам — мой однокорытник из «специального» класса мистера Маккалти: дерганый, долговязый, губастый тип, по прозвищу Жук.

Увидел меня, заржал, подвалил поближе и потряс пальцем перед моей физиономией:

— Ага, прогульщица! И чего ты сюда притащилась?

Я пожала плечами, глядя в землю.

А он не унимался:

— Что, Макак достал? Я тебя понимаю, Джем, он вообще жесть. Не просекаю, кто его из психушки выпустил.

Жук — здоровый и высоченный. Из тех, кто норовит встать совсем рядом и фиг допрет, что не всякому это приятно. Наверное, из-за этого в школе он постоянно дерется. Вечно маячит перед самым носом, изволь дышать его вонью. Можешь повернуться и уйти, а он тут как тут — мозгов не хватает сообразить, что его вежливо послали. Я его видела только частично, мешал мой капюшон. Но когда он в очередной раз на меня насел и я инстинктивно дернула головой, глаза наши на секунду встретились и я его прочла. В смысле, его число. 15122009. Вот еще и из-за этого мне с ним было не по себе. Число у этого бедолаги — отстой.

Числа есть у каждого, но, похоже, кроме меня, никто их не видит. Собственно, я не то чтобы «вижу», они не висят в воздухе. Просто возникают у меня в голове. Я ощущаю их где-то на обратной стороне глаз. И все же они настоящие. Не верите мне — и сколько угодно, а только они настоящие. И я знаю, что они обозначают. В первый раз врубилась, когда умерла мама.

Числа эти я видела всегда, сколько себя помню. Думала, все их видят. Иду по улице, встречусь с кем-нибудь глазами — и вот оно там, число. Помню, озвучивала их маме, когда она меня катала в коляске. Думала, она порадуется. Скажет, какая я умница. Дождешься.

Был случай, мы как-то шлепали во всю прыть по Хай-стрит в сторону собеса забрать ее недельное пособие. Четверг обычно бывал неплохим днем. Скоро у нее появятся деньги купить эту фигню в заколоченном доме на дальнем конце улицы, и несколько часов она будет очень счастливой. Перестанет крючиться всем телом, будет со мной разговаривать, может, даже почитает. Мы шлепали, и я радостно выкрикивала число за числом: «Два, один, четыре, два, пусто, один, девять! Семь, два, два, пусто, четыре, шесть!»

И тут мама вдруг резко остановилась и развернула коляску к себе. Присела на корточки, вцепилась в подлокотники, словно заперев меня в клетку своим телом, — вцепилась так, что на руках выступили вены, а синяки и следы уколов стали еще заметнее. Посмотрела мне в глаза — лицо перекошено от злости.

— Так, Джем, — говоря, она плевалась слюной, — я без понятия, что ты несешь, но немедленно прекрати. Башка раскалывается. Не до того сегодня. Поняла? И без тебя гнусно, так что… блин… заткнись.

Слова жалили, как рассерженные осы, она брызгала на меня ядом. И пока мы сидели лицом к лицу, на внутренней стороне моего черепа четко читалось ее число: 10102001.

Через четыре года я смотрела, как мужик в помятом костюме выводит его на бланке: «Дата смерти: 10.10.2001». Я нашла ее утром. Встала, как обычно, оделась для школы, пожевала сухой завтрак. Без молока. Достала его из холодильника, но оказалось, оно прокисло. Отставила пакет в сторонку, включила чайник и, пока он закипал, поела «шоколадных шариков». Потом сварила маме черный кофе и аккуратно понесла его в спальню. Мама лежала в кровати, как-то странно запрокинувшись. Глаза открыты, а подбородок и одеяло все в блевотине. Я поставила кофе на пол, рядом со шприцем.

— Мам? — позвала я, хотя знала: она не отзовется. В комнате никого не было. Она ушла. И ее число тоже исчезло. Я помнила его, но больше не увидела, когда заглянула в тусклые, пустые глаза.

Я простояла там несколько минут или несколько часов — не помню, — а потом спустилась по лестнице и сказала соседке снизу. Та поднялась посмотреть. Меня заставила подождать за дверью, дурища, — можно подумать, я еще ничего не видела. Пробыла она там с полминуты, потом вылетела наружу, и на площадке ее вырвало. Проблевавшись, она утерла рот платком, отвела меня к себе в квартиру и вызвала «скорую». Приехала целая толпа: люди в форме — полицейские, санитары, — а с ними мужики в костюмах, вроде того, с бланком на планшете, и еще какая-то тетка, которая разговаривала со мной как с недоразвитой, а потом просто так взяла и увела меня оттуда — из моего единственного дома.

В ее машине, пока она везла меня хрен знает куда, я все крутила и крутила это в голове. Не числа, а слова. Два слова. Дата смерти. Дата смерти. Если бы я заранее врубилась, что обозначает это число, я бы сказала маме, сделала бы что-то, ну, сами понимаете. Изменило бы это что-нибудь? Если бы она знала, что вместе нам жить всего семь лет? Фиг, она бы все равно ширялась. Ничего бы ее не остановило. Не заставило слезть с иглы.

Мне было паршиво у канала с Жуком. Да, мы были на воздухе, но с ним мне казалось — я в ловушке, взаперти. Он заполнил все пространство своими длиннющими конечностями и все время двигался — а точнее, дергался — и еще вонял. Я поднырнула ему под локоть и выскочила на дорожку.

— Ты куда? — крикнул он мне вдогонку; голос отскакивал от бетонных стен.

— Пойду погуляю, — буркнула я.

— Ну и классно, — сказал он, нагоняя меня. — Погуляем, поболтаем, — добавил он. — Погуляем, поболтаем.

Подошел поближе, к самому плечу, даже касаясь одеждой. Я шагала опустив голову, надвинув капюшон, под кроссовками мелькала тропинка, усыпанная гравием и мусором. Ну и видок у нас, видимо, был — я совсем мелкая для своих пятнадцати, а он — как черный жираф, да еще обкурившийся. Он попытался заговорить, но я молчала. Все надеялась, что ему станет скучно и он свалит. Дождешься. Похоже, чтобы он отвязался, его нужно послать, да и тогда, может, не уйдет.

— Так ты у нас новенькая? — Я передернула плечами. — Что, вышибли из старой школы? Плохо себя вела?

Да, вышибли из школы, вышибли из последнего «дома», а до того еще из одного, а еще раньше из другого. Нигде я не приживаюсь. Никто не может поняты мне нужно одно — не перекрывайте мне кислород. А меня вечно поучают, что и как делать.

Думают, что, если я начну слушаться, соблюдать режим, мыть руки, говорить «спасибо» и «пожалуйста», все будет хорошо. Ни хрена они не секут.

Он сунул руку в карман:

— Курнуть хочешь? Вон, у меня есть.

Я остановилась, смотрела, как он вытаскивает мятую пачку.

— Ну давай.

Он протянул мне сигарету, щелкнул зажигалкой. Я потянулась вперед и втягивала, пока сигарета не загорелась, заодно надышалась его вони. Тут же отпрянула, перевела дух.

— Пасиб, — буркнула я.

Он тоже закурил — можно подумать, ничего лучше на свете не бывает, потом театрально выпустил дым и улыбнулся. А я подумала: Ему сроку меньше трех месяцев, всего-то. Все, что осталось в жизни этому придурку, — это прогуливать школу и курить у канала. И это называется жизнь?

Я присела на груду старых железнодорожных шпал. Никотин меня малость успокоил, но Жуку все было нипочем. Он слонялся туда-сюда, взбирался на шпалы, спрыгивал, раскачивался у самой кромки набережной, опираясь на пятки, отскакивал назад. Про себя я подумала: Этим он и кончит, идиот, спрыгнет с чего-нибудь и сломает свою дурную шею.

— Ты всегда так вот дергаешься? — поинтересовалась я.

— Так я же не статуя. Не восковая хряпа у Мадам Тюссо. Из меня, чел, энергия прет.

Он что-то сплясал на тропинке. Я не хотела, а улыбнулась. Когда я последний раз улыбалась? Он осклабился в ответ.

— Клёвая у тебя улыбка, — сказал он.

Совсем охамел. Не люблю, когда ко мне пристают.

— Вали, Жучила, — сказала я. — Двигай отсюда.

— Не парься, чел. Я же не в обиду.

— Да, но… я такого не люблю.

— И смотреть на людей тоже не любишь, да? — Я пожала плечами. — Народ считает, ты с приветом: вечно смотришь вниз, никому не заглядываешь в глаза.

— Это мое личное дело. Есть причина.

Он отвернулся, столкнул ногой камень в канал.

— Как знаешь. Ладно, больше не буду говорить про тебя ничего хорошего, уговор?

— Ладно, — согласилась я.

В голове у меня зазвонили тревожные колокольчики. С одной стороны, мне больше всего на свете хотелось обзавестись приятелем, хоть немного побыть как все. С другой — что-то верещало: уноси ноги, не ввязывайся. Только привыкнешь к человеку, он тебе вроде как даже понравится — и тут он сваливает. Все сваливают рано или поздно. Я посмотрела, как он перепрыгивает с ноги на ногу, как подбирает камни и швыряет в воду. «Не лезь, Джем, — сказала я себе. — Через три месяца он умрет».

Пока он стоял спиной, я тихонько поднялась со шпал и побежала. Без объяснений, без всяких «до свидания».

Я слышала, как он кричит у меня за спиной:

— Эй, эй, ты куда?

Мысленно я приказывала ему: стой на месте, не догоняй. Голос его затихал, расстояние увеличивалось.

— Ну ладно, как знаешь. Завтра увидимся, чел.

2

Макак нынче совсем озверел. Кто-то, видимо, довел его с утра пораньше, вот он и отыгрывался на нас. Не возиться, не болтать, опустить головы, проверочная работа (изложение) на тридцать минут. Вся беда в том, что, когда мне велят что-то сделать, меня переклинивает. Хочется сказать: пошли-ка вы, когда захочу, тогда и сделаю. Даже если речь о том, что мне в принципе нравится. А уж тут — куда там. Вы не подумайте, читать я умею, но не слишком быстро. Мозгам нужно время, чтобы оприходовать каждое слово. Если я стараюсь читать быстрее, слова начинают путаться и лишаются смысла.

Надо сказать, в этот раз я старалась как могла. Честное слово. Карен, моя нынешняя приемная мать, выдала мне за прогулы по полной программе. Ну вы же знаете, как оно звучит, чего повторять? «Пора взяться за ум… получить хоть какое-то образование… жизнь у каждого только одна…» Она уже пообщалась и с учителями, и с моей соцработницей — в общем, с кем обычно, и я подумала: хватит мне приключений на свою голову. Сделаю вид, что прониклась, затихарюсь, отдышусь немного.

Все остальные для разнообразия тоже присмирели. Сообразили, что Макак сегодня встал не с той ноги, и решили его не доводить. Шаркали ноги, раздавались вздохи, но в принципе все сидели спокойно и трудились — или делали вид, что трудятся, — когда в классе без всякого предупреждения будто бы прогремел взрыв. Дверь распахнулась, грохнула об стену, и в класс влетел Жук — будто ядро из пушки. Споткнулся, чуть не бухнулся на пол. Тишины тут же как не бывало. Народ загоготал, заорал и завопил.

Макак не обрадовался.

— Разве так можно входить в класс? Выйди в коридор и войди как цивилизованный человек.

Жук, громогласно вздохнув, шагнул вперед и закатил глаза:

— Да ладно вам, сэр. Я же уже вошел. А то нет?

Маккалти говорил негромко, но с нажимом — если вы понимаете, о чем я, — будто вот-вот и взорвется:

— Делай, что я сказал. Войди заново.

— Да зачем вам это, сэр? Мне тут делать особо нечего, но я пришел. Хочу учиться, сэр. — Ехидный взгляд на всех остальных, встреченный ответным гоготом. — За что вы меня так обижаете?

Макак глубоко вдохнул:

— Я не в курсе, с какой такой радости ты решил сегодня осчастливить нас своим обществом, но ведь, зачем-то ты сюда пришел? И если ты хочешь попасть на урок, а я надеюсь, что хочешь, тебе придется выйти, нормально войти, так, как я тебя просил, и потом мы продолжим работу.

Долгая пауза — они таращились друг на друга. Остальные затихли, дожидаясь, чем кончится дело. В кои-то веки Жук почти не дергался, стоял и пялился на Макака, только одна нога подрагивала. Потом он повернулся и вышел, вот так вот просто. Все глаза, какие были в классе, проводили его до двери, а потом продолжали таращиться на пустой проем. Он свалил окончательно? Когда Жук появился снова, выпрямившись во весь рост, спокойный, как танк, по классу пронесся гул. На пороге он задержался.

— Доброе утро, сэр, — сказал он и кивнул в сторону Макака.

— Доброе утро. Доусон. — Маккалти смотрел на Жука с подозрением, не понимал, чего это тот так легко сдался. Беспокоила его такая легкая победа. Потом он положил листок с заданием, бумагу и ручку на парту Жука: — Садись, парень, и покажи, на что ты способен.

Жук проскакал к своей парте, а Маккалти вернулся на кафедру и встал там, повернувшись к классу:

— Так, а теперь все угомонились. Осталось двадцать пять минут. Посмотрим, как вы справитесь.

Но после появления Жука нам уже было не уняться. В классе теперь стоял гул. Все ерзали, перешептывались, ножки стульев скребли по полу. Маккалти то и дело делал замечания, пытаясь восстановить дисциплину:

— Смотрите в свои тетради, пожалуйста. Не размахивайте руками.

Победа ему уже не светила.

А что касается меня — слова теперь плыли и прыгали перед глазами. Полная бессмыслица, набор букв на непонятном языке, каком-нибудь китайском или арабском. Потому что я никак не могла отделаться от мысли: неужели Жук притащился ради меня? Там, у канала, мне показалось, что между нами возникла какая-то приязнь, и меня это напугало. С тех пор я избегала его, но мне-то казалось, что сам он после того дня обо мне и не вспомнил, а вот теперь я в этом засомневалась. Потому что — чтоб мне провалиться — когда он скакал к своей парте, он мне подмигнул. Вот хам. Что он о себе думает?

После обеда у Макака все-таки случился перебор. Он что-то бубнил сквозь шум, смех, болтовню — и вдруг умолк.

— Так, убрали учебники, ручки, тетради. Все, я сказал. Живо! — Так, чего он там еще придумал? — Давайте шевелитесь. Всё убрали с парт. Нам нужно поговорить. — Закаченные глаза, зевки — допрыгались, сейчас начнет читать мораль. Мы покидали свои причиндалы в сумки или рассовали по карманам и приготовились к стандартной скукотище: «Безответственное поведение… низкая успеваемость… неуважение к учителю». Ничего такого не последовало.

Вместо этого он принялся прохаживаться между партами, останавливаясь рядом с каждым из нас и произнося по одному слову:

— Безработный. Кассирша. Мусорщик. — Дойдя до меня, он даже не остановился. — Уборщица, — произнес он и двинул дальше. Прошелся так по всему классу, развернулся к нам лицом. — Ну, и что вы при этом почувствовали?

Кто смотрел в парту, кто в окно. Почувствовали мы именно то, чего он и добивался. Почувствовали себя дерьмом. Мы и так знаем, что за будущее ждет нас после школы, незачем всяким надутым козлам вроде Макака напоминать об этом к месту и не к месту.

А потом Жук выпалил:

— А я ничего такого не почувствовал, сэр. Это ведь только ваше мнение, верно? Мне-то что с того? Я кем захочу, тем и стану.

— Не станешь, Доусон, в том-то все и дело, и я хочу, чтобы вы все прислушались к моим словам. Судя по вашему отношению к делу, участь ваша решена. Но стоит немного постараться, собраться, поднапрячься сейчас, в выпускном классе, и все может сложиться иначе. Вы получите нормальный аттестат, нормальную характеристику — и сможете добиться гораздо большего.

— А у меня мама кассирша. — Это Шармен, через две парты от меня.

— И в этом нет ровным счетом ничего плохого, но ты, Шармен, если захочешь, можешь стать директором магазина. Всего-то и нужно — взглянуть на вещи пошире, понять, как многого ты можешь добиться. Какими вы себя видите в будущем? Ну чем вы будете заниматься через год, через два года, через пять лет? Лора, начинай.

Он обошел весь класс. Практически никто не имел ни малейшего понятия. Вернее, почти все соображали, что он по большому счету прав. Когда дело дошло до Жука, у меня перехватило дыхание. У этого парня нет будущего, и что, интересно, он скажет?

Жук, разумеется, выдал Макаку по полной. Уселся на спинку стула, будто обращается к целой толпе:

— Через пять лет я буду раскатывать на собственном черном «БМВ», слушать в динамиках классную музыку, а в кармане у меня будут деньги.

Другие мальчишки загоготали.

Маккалти бросил на Жука испепеляющий взгляд:

— И как ты собираешься этого добиться, Доусон?

— Да уж как-нибудь, помаленьку. Купи-продай.

У Маккалти аж физиономию перекосило.

— Воровать будешь, да, Доусон? Торговать наркотиками? — спросил он ледяным тоном. Покачал головой: — У меня просто нет слов, Доусон. Совершать преступления, жить без совести. И это всё, к чему ты стремишься?

— А как еще, блин, можно в этом мире разжиться деньгами? Вы на чем ездите, сэр? На этом мелком «опеле-астре», который стоит на парковке? После того как двадцать лет отпахали в школе? Ну уж нет, я не собираюсь ездить на «астре».

— Доусон, сядь на место и закрой рот. Давайте следующий. Джем, а ты что думаешь?

Откуда мне было знать, что со мной будет дальше? Когда я даже понятия не имела, где буду жить через год. Почему этот скот издевается над нами, заставляет нас нести чушь? Я глубоко вздохнула и ответила как можно вежливее:

— Я, сэр? Я знаю, чего я хочу.

— Уже хорошо. Продолжай.

Я заставила себя взглянуть ему в глаза. 25122023. Сколько ему сейчас? Сорок восемь? Сорок девять? Выходит, он помрет, как только выйдет на пенсию. Да еще и на Рождество. Да, жизнь — жестокая штука. Испортит своим родным праздник до конца их дней. Так ему и надо, скотине.

— Сэр, — сказала я, — я хочу быть такой… как вы.

На секунду он расцвел, на губах начала проступать улыбка, а потом понял, что я стебусь. Лицо замкнулось, он дернул головой. Рот превратился в тонкую линию, он так стиснул челюсти, что все кости повылазили.

— Доставайте учебники математики, — рявкнул он. — Зря я на них трачу время, — пробормотал он. — Совсем зря.

Выходя из класса, Жук хлопнул меня поднятой ладонью в ладонь. Я обычно таким не балуюсь, но тут рука поднялась ему навстречу помимо моей воли.

— Клево ты его, чел, — сказал Жук, одобрительно кивая. — Так и надо. Высший класс.

— Спасибо, — сказала я. — Жук?

— Ну?

— Ты ведь не колешься и не нюхаешь, а?

— Да не, ничего серьезного, просто хотел его завести. Он же с полоборота заводится. Ты домой?

— Нет, меня после уроков оставили.

Мне нужно было отстать от остальных, подождать, пока толпа рассосется. Карен будет ждать меня возле ворот. Она тогда провожала меня в школу и встречала из школы, пока я не «завоюю ее доверия». Еще не хватало, чтобы однокласснички увидели меня с ней.

— Ладно, тогда пока.

— Пока. — Он пинком выбросил школьную сумку за дверь, а сам ломанулся следом, и, глядя на него, я подумала: «Не колись и не нюхай, Жук. Жук, я тебя очень прошу. Наркотики — опасная штука».

3

Был такой серый октябрьский день, когда и светать-то толком не светает. И не то чтобы шел дождь, просто в воздухе висели капли, они оседали на лице, размывали все вокруг. Я чувствовала, как вода просачивается под «кенгурушку», как промерзают плечи и спина. Мы торчали на задворках торгового центра, там, где бетонные стены смыкаются с тускло-зеленоватой полоской канала.

— Пошли внутрь, там хотя бы сухо, — предложила я.

Жук двинул плечами, шмыгнул носом. Даже он сегодня особо не дергался, будто мерзкая погода и из него высосала энергию.

— Денег нет. Да и охранники меня уже знают.

— Я тут торчать не намерена. Холод, вонь и скука.

Жук перехватил мой взгляд:

— А еще чего?

— Всё достало.

Он уважительно хмыкнул, потом развернулся и зашагал по тропинке:

— Ладно, давай ко мне. Там только бабуля, а она у меня нормальная.

Я задумалась. Как-то так вышло, что, с тех пор как Карен дала мне немного воли, мы повсюду околачивались вместе — после уроков и в выходные. Впрочем, не все время, иногда Жук тусовался с парнями из нашей школы. Получалось оно, похоже, так: он примажется к ним, а потом они переругаются, даже подерутся, и он на некоторое время отвалит. У мальчишек всегда таким путем. Как у зверей да у обезьян или у львов — вечно они выясняют, кто первым жрет добычу, кто в стае главный. Ну не знаю уж почему, но в ту субботу он к ним не пошел, ошивался вместе со мной, и мы дохли от скуки. Делать было вообще нечего.

Для меня приглашение в чужой дом было делом нешуточным. Собственно, раньше меня никогда никуда не приглашали. Даже в детстве я была не из тех девчонок, которые выскакивают из класса парочками — держась за ручки, хихикая, стреляя глазами. Дом у нас с мамой был не тот, куда можно привести подружку на чай.

— Ну, не знаю, — пробурчала я. Мне вообще неприятно знакомиться с новыми людьми, я никогда не знаю, смотреть на них или нет. Другим кажется, что я нелюдимка, потому что я не смотрю никому в лицо, а на самом-то деле я просто пытаюсь не залезать в их жизнь, не узнавать лишнего.

— Как знаешь, — сказал он, засунул руки в карманы и зашагал прочь.

Дождь теперь бил в лицо, это было совсем противно.

— Эй, стой! — крикнула я и побежала следом. Мы пошли вместе, надвинув капюшоны, по раскисшей лондонской грязи.

До его дома оказалось минут пять. Это была одна из безликих невысоких построек, разделенных на блоки, перед Парк-Эстейт. Квартира Жука была в середине дома, на первом этаже, перед входом — клумбочка. Клумбочка еще та — трава да несколько цветочков, зато вокруг полно совершенно улётных фигурок: гномики, зверюшки. Отвал башки.

— Классный садик, — сказала я и сама не поняла: восхищаюсь или издеваюсь. Жук скорчил рожу.

— Бабка наставила, — сказал он. — Она у меня чокнутая.

Он перескочил через невысокую ограду и начал пробираться сквозь цементную толпу. Хотел было лягнуть ногой особенно уродского гнома.

— Эй, не смей! — крикнула я. Жук замер. — Они классные. Не бей их.

— Блин, и ты туда же. — Он покачал головой и дождался, пока я открою калитку из облупившихся металлических трубок и пройду по дорожке. Потом распахнул дверь — она, похоже, была не заперта — и проорал:

— Это я, бабуль! Другана привел.

Я, конечно, нервничала, но отметила, что он сказал «друган». Мне это понравилось.

Узкая прихожая, а потом сразу большая комната. Все полки, вообще все поверхности уставлены всякой дребеденью: фарфоровые зверюшки, тарелочки, вазочки. Представьте себе все барахолки в мире, всё, что зависает там, потому что никому не нужно, — и картинка перед вами. Табачиной при этом воняло — будь здоров. Окна, похоже, не открывались. Облако дыма тянулось из соседней комнаты, и я вслед за Жуком двинула туда. Бабуля его сидела на высокой табуретке у барной стойки, перед носом газета, в руке чашка чаю, в зубах сигарета. На внука она была совсем не похожа. Маленькая, белая, как я, с коротким ершиком волос, выкрашенных в темно-бордовый цвет. Лицо морщинистое, суровое. Я заметила, как Жук нагнулся чмокнуть ее в щеку, и подумала, что, встреть я их на улице, никогда бы не подумала, что они родственники. Но теперь ведь оно всегда так, верно? Дни семейных фотографий — мама, папа, двое детишек, все при параде, все на одно лицо, они вообще когда-то были? Они еще где-то остались? Уж точно не здесь. Здесь семьи такие, какие есть, типа одна бабуля, как у Жука, или вообще никого, как у меня, — будь ты черный, белый, коричневый, желтый или какой угодно. Так уж оно.

Жук отступил на шаг, и бабуля посмотрела на меня.

— Привет, — сказала она. — Я Вэл.

Я старалась не поднимать глаз, но почему-то все-таки взглянула ей в лицо, и она тут же поймала мой взгляд. Отвернуться было никак. Глаза у нее оказались удивительные — орехового цвета радужки и яркие, чистые белки, несмотря на курение. И она не просто смотрела, не так, как все остальные. Она разглядывала меня, высматривала всю подноготную. Я прочла ее число: 2022054. Курит как паровоз, а проживет еще сорок пять лет. Респект.

— Ну и кто ты такая? — спросила она. Слова прозвучали неприветливо, хотя она, наверное, ничего такого не имела в виду.

Я никак не могла собрать мысли в кучу, даже имя свое не могла вспомнить. Будто кролик, попавший в прожектор ее глаз.

Жук пришел мне на помощь:

— Ее зовут Джем. Мы вместе посмотрим телик.

— Обожди. Не сбегай сразу. Присядь-ка, Джем. — Она кивнула в сторону еще одной табуретки.

— Ба-аб, оставь ее в покое. Не приставай.

— Ты язык-то не распускай, Терри. Не слушай его, садись. — Она похлопала по табуретке: ладони у нее были маленькие, с длиннющими, загнутыми желтыми ногтями. Я покорно влезла на табуретку. Бабуля Жука была не из тех, с кем можно препираться, а кроме того, было в этом и что-то еще. Я это чувствовала, между нами будто бы проскакивали электрические искры. Это было и страшно, и интересно. Я все не сводила с нее глаз, и когда подвинулась на табуретке, чтобы поймать равновесие, она отложила сигарету и взяла меня за руку. Я не люблю, когда меня трогают, это вы уже знаете, но тут я не отдернула руку. Не смогла, и мы обе почувствовали: когда ее кожа соприкоснулась с моей, раздалось гудение, треск.

В нос мне ударил табачный перегар. Аж затошнило. Я и сама люблю курнуть, но вдыхать чужую табачину?.. Вообще жесть.

— Ты удивительный человек, я еще таких не встречала, — продолжала она, а я подумала: «Уж это-то точно, только тебе откуда знать?» — Ты знаешь, что такое аура? — спросила она.

Жук, который снова вошел в комнату, в ответ возмущенно фыркнул:

— Да отвяжись ты от нее, баб. Отстань, дура старая.

— Рот закрой! — Бабуля снова повернулась ко мне, и ее слова, произнесенные медленно и отчетливо, вошли мне в самое нутро, будто я слушала всем телом, а не только ушами: — Я еще не видела такой поразительной ауры, как у тебя.

Я понятия не имела, о чем она, но разобраться хотелось.

— Аура, Джем, — это твоя внутренняя энергия. Она разноцветная, и каждый человек излучает ее наружу. А рассказать о человеке она может больше, чем все остальное. Есть она у всех, да только далеко не все ее видят. Только те, кому повезло. — Старухины глаза сузились: — Ты ведь ее тоже видишь, да?

— Нет, — ответила я честно. — Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

— Бред она несет, только и всего, — вклинился Жук.

— Эй, сынок, ты меня сейчас доведешь! Рот заткни! — Бабуля наклонилась ко мне еще ближе и понизила голос: — Мне ты можешь сказать, Джем. Я пойму. Это одновременно и дар, и проклятие. Знать то, чего знать совсем не хочешь.

У меня аж живот подвело. Выходит, она знает, каково это. Я впервые встретила человека, который меня понял. Блин, как же мне хотелось все ей выложить, страшно хотелось, вот только пятнадцать лет хранить тайну — это немалый срок. И захочешь никому не скажешь, потому как привык молчать. А еще в глубине души я знала: стоит мне начать об этом говорить, хотя бы вот даже с бабушкой Жука, — и всё изменится. А я не была к этому готова. Тогда не была.

— Нет. Ничего такого, — пробормотала я. Умудрилась вырваться из когтей ее пронзительного, всевидящего взгляда.

Она откинулась назад и вздохнула — я, почитай, видела, что она выдыхает, столько в ней было табака.

— Как знаешь, — сказала она, зажигая очередную сигарету. — Ты теперь знаешь, где меня искать. Я здесь. Я всегда здесь.

Я слезла с табуретки и отправилась в комнату Жука; почти чувствовала, как она сверлит мне спину взглядом.

Жук развалился поперек кресла, свесив длинные ноги; стопы его подергивались.

— Ты на нее не обращай внимания. У нее несколько лет назад крыша окончательно съехала. Так ведь, бабуль? — проорал он. — Чего смотреть будем, спорт? — спросил он у меня, переключая каналы.

Я пожала плечами, потом заметила на полу черную коробочку:

— PlayStation?

Жук выкарабкался из кресла, плюхнулся на ковер и начал перебирать коробочки с играми:

— Давай в «Угон автомобилей»? — предложил он.

Я кивнула.

— Только шансов у тебя ноль, — предупредил он. — Я в этом деле не лох. И езжу так, что просто дым коромыслом.

Он не соврал. Я могла бы и заранее сообразить. Стрелять и гонять на машинах такие парни умеют. У них это с рождения, надо думать. Я, разумеется, не собиралась сдаваться, но по быстроте и напору мне было до него как до луны. Он вкладывал в игру всю душу, сосредоточивался так, будто от этого зависит его жизнь, играл прямо всем телом. Я делала что могла, но он каждый раз выигрывал.

— Для девчонки неплохо, — поддразнил Жук.

Я показала ему задранный указательный палец.

Жук улыбнулся, и мне вдруг показалось, что в доме 32 по Карлтон-Виллас мне самое место.

Потом мы немножко посмотрели телик, но показывали всё какую-то чушь. Фигню вроде «Фабрики звезд». Бездарные идиоты стоят как бараны в очереди в надежде, что выбьются в звезды. Придурки. Даже те из них, кто умеет петь. Они и правда думают, что мир ждет их с распростертыми объятиями — вот вам слава, деньги и все остальное? Всякие жадюги вроде Саймона Коуэла выкачают из них столько денег, сколько получится, а потом вышвырнут обратно в канаву. Какое уж тут будущее? Так, потешить собственный эгоизм. Отстой. И все же мы с Жуком неплохо провели время, дружно хохоча над ними. Оказалось, нас смешат одни и те же вещи. И вообще, в этой комнате было здорово, несмотря на табачный дым и на то, что от Жука, как обычно, воняло — хотя меня ни на миг не оставляла мысль, что бабка его так и сидит там на кухне как какая-то птица, кондор или ястреб, что-то в этаком роде. Хищная птица. Слушает нас. Выжидает.

— Мне пора, — сказала я через некоторое время.

Жук выкарабкался из кресла.

— Я тебя провожу.

— Да ладно. Тут недалеко.

— Давай отвезу, у меня тачка есть. — Он запнулся. — Вернее, можно достать.

Я посмотрела на него в упор. Он говорил серьезно — судя по всему, пытался произвести на меня впечатление. Я пошла к выходу. Еще не хватало впутываться в такие дела. Мало мне приключений на голову. Я слышала, как бабка его возится в кухне — хлопнула дверца микроволновки, раздался писк — она устанавливала таймер.

— Тебе ужинать пора, — сказала я. — Давай, до скорого. До свидания! — крикнула я от дверей его бабке: мне совсем не хотелось идти обратно на кухню и снова вступать с ней в разговор. Тут ее лицо возникло в кухонном дверном проеме. Между нами, соединяя нас, сверкнула молния, и глаза наши снова встретились.

— Пока, лапа моя, — сказала она. — Еще увидимся.

Она в этом, похоже, не сомневалась.

4

— Опишите лучший день в своей жизни. Не зацикливайтесь на орфографии и пунктуации. Главное — быстро. И пишите то, что думаете.

Очередной пример жестокости Макака — знает, как напомнить нам про мерзость и бессмысленность нашего существования. И чего он ждет? «День, когда папа подарил мне нового пони»? «Как мы на каникулах ездили на Багамы»? Лично я не люблю вспоминать прошлое. Какой смысл? Прошлое — оно в прошлом, там ничего не изменишь. И не выберешь из него один день, не скажешь: вот этот — самый лучший. Уж легче выбрать самый худший, тут несколько претендентов, хотя фиг я стану рассказывать про них Макаку. Какое его собачье дело? Я подумала: вот возьму сейчас и откажусь. Что он со мной сделает? А потом внутри у меня что-то щелкнуло, и я подумала: «Ладно, сейчас напишу, сам напросился». Я взяла ручку и начала писать.

— Время! — Протестующие вопли. — Прекратили писать. Не закончили — не важно. Сдавать мне не надо, будете читать вслух.

Открытый бунт — крики: «Фиг вам!», «Да пошел!..» Внутри у меня все похолодело, я поняла, какого сваляла дурака.

— Я хочу, чтобы вы по очереди вставали и зачитывали вслух то, что написали. Смеяться над вами никто не станет. Все в одинаковом положении. Попробуйте.

Op попритих.

— Эмбер, ты первая. Давай, выходи к доске. Не хочешь? Ладно, можешь с места, читай громко, отчетливо, чтобы все слышали.

И так одного за другим. Каникулы, дни рождения, праздники. Чего тут еще ждать? А один парень, Джоэл, описал тот день, когда родился его младший братишка, — и тут в классе что-то изменилось. Все вдруг навострили уши: Джоэл рассказывал, как помог маме дойти до ванной, как завернул малыша в старое полотенце. Пара девчонок шумно выдохнули, когда он закончил, друзья хлопали его ладонь в ладонь, когда он возвращался на место. Что же, все по-честному, он поступил правильно, но у меня внутри все сжалось — при мысли о беззащитности, о хрупкости, о том, что их конец прописан с самого первого дня. Нет, это слишком. Маленькие дети — это не мое.

Следующим вышел Жук. Он долго топтался на кафедре, переминался с ноги на ногу, пялился в свой листок. Было ясно: ему хочется одного — свинтить.

— А это, блин, обязательно? — спросил он, прижимая листок к боку и закидывая голову, чтобы задрать глаза в потолок.

— Обязательно, — твердо ответил Маккалти. — Давай, мы все слушаем.

Тут он был прав. Класс стих, всех проняло.

— Ладно. — Жук поднес листок к глазам, чтобы не видеть нас и чтобы мы не видели его. — Лучший день в моей жизни — это когда бабушка возила меня к морю. Это место называлось Вес- тон-на-чем-то-там, балдежное название. Мы несколько часов ехали на автобусе, я заснул. Потом приехали — я никогда в жизни не видел такого простора. До моря было несколько миль, и еще там был огромный пляж. Мы ели чипсы и мороженое, а еще там были ослы. Я покатался на осле, было странно, но прикольно. И мы прожили там дня два вдвоем с бабушкой. Круто было.

На задней парте кто-то заржал, однако беззлобно. Жук сгорбился от облегчения. Дело сделано. Он вернулся на место.

А вскоре настала моя очередь. Кожу покатывало, я прочувствовала все нервные окончания в своем теле, пока дожидалась, когда Макак назовет мое имя. И вот наконец:

— Джем, теперь твоя очередь.

Я пошла к доске; одетая, я чувствовала себя голой. Повернулась, не поднимая глаза: не хотелось видеть, что все на меня смотрят. Наверное, нужно было что-нибудь придумать прямо на месте, притвориться такой же, как все, изобрести какую-нибудь слюнявую историю про замечательное Рождество, подарки под елками, какую-нибудь такую фишю. Но я не умею соображать так быстро — всяко не тогда, когда на меня смотрят. С вами так не бывает? Только потом до тебя доходит: можно было сказать вот это, ответить вот так вот, сразить их, чтобы они больше уже не встали. Но я стояла у доски, перепуганная, растерянная, и мне ничего не оставалось, только прочесть написанное. Я глубоко вдохнула и начала:

— Лучший день в моей жизни. Встала утром. Позавтракала. Пришла в школу. Обычная скучища. Обычная мысль: что я тут делаю? Никто меня не замечает, ну и ладно. Сижу в одном классе с другими недоумками — наш специальный класс.

Зря трачу время. Вчера было то же самое, но вчера прошло. Завтра может и не настать. Есть только сегодня. Лучший и худший день моей жизни. Хрень, короче говоря.

Когда я закончила, повисла тишина. Глаз я не подняла, прислонилась к доске, сгорая со стыда. Тишина звенела в ушах, оглушала. А потом кто-то крикнул:

— Ладно, не хнычь! Может, и не помрешь!

И понеслось: вопли, гогот.

Что-то грохнуло — я непроизвольно подняла глаза. Жук перескакивал через стулья и парты. Добрался до шутника, сидевшего в заднем ряду — его звали Джордан, — заломил тому руку и хряснул по физиономии. Класс взревел — Джордан отбивался, остальные мальчишки превратились в тявкающую стаю, сбились в тесный, агрессивный клубок. Маккалти бросился к месту битвы, пробиваясь сквозь толпу, расталкивая плечи, протискиваясь между телами.

Я смяла свой листок и уронила его на пол, потом выскользнула за дверь и побежала по коридору. У меня была одна мысль: исчезнуть, найти какую-нибудь дыру, где можно побыть одной. И чтобы никогда больше не возвращаться в эту пыточную камеру. Я несколько часов проболталась по улице где попало — по всяким местам, где тебя никто не видит и всем на тебя наплевать, — а потом мне надоело болтаться по темноте.

Я вернулась к Карен, подошла к кухонной двери. Я думала, что Карен уже спит — было уже за полночь, — но оказалось, что она сидит за кухонным столом, стиснув в ладонях чайную чашку, и лицо у нее блекло-серое. Карен чего только в жизни не перевидала: младенцы, малыши, «трудные» подростки вроде меня. На ее попечении перебывало двадцать две сироты. Она крепко вымоталась. Я в очередной раз проверила ее число: 1472012. Ей осталось три года.

— Джем! — сказала она. — У тебя все в порядке? Ты где была?

— Гуляла, — ответила я. У меня не было сил ей все объяснять. Да и с чего начать?

— Иди сюда, Джем. Садись. — Она не казалась рассерженной. Только усталой.

— Я хочу спать.

Она открыла было рот, будто все же собралась меня повоспитывать, однако передумала, шумно выдохнула и кивнула.

— Ладно, поговорим утром. Обо всем поговорим. — Это была угроза, не обещание. — Пойду позвоню в полицию, я заявила, что ты пропала. Вот, возьми. — Она протянула мне чашку, полную на три четверти.

Я поднялась наверх, поставила чашку на столик у кровати и, не раздеваясь, залезла под одеяло. Оперлась на подушки, потянулась за чашкой. Только когда теплая сладкая жидкость проникла в кровь, я поняла, как внутри холодно и пусто.

Я устала как собака, но заснуть не могла. И я просидела всю ночь, закутавшись в одеяло по самую шею, пока сквозь занавески не начал пробиваться свет; на грани между бодрствованием и сном я встретила начало нового тусклого дня.

5

Класс мистера Маккалти все еще гудел. Мне предстояло справляться с одноклассничками в одиночку — Жука на три недели отстранили от занятий. Собственно, больше он в школу так и не вернулся. Думаю, знай он об этом заранее, он бы не ограничился тем, что поставил Джордану фингал под глазом и рассек губу. По классу гуляли слухи: Жука забрали в полицию и все такое, строились догадки, что Джордан с ним сделает, когда они снова окажутся в одном помещении. Пока же, за неимением лучшего, однокласснички решили поизмываться надо мной.

— И как ты теперь без своего дружка? Кто же будет защищать твою честь?

— Джем и Жук — сладкая парочка!

Я, разумеется, послала их куда подальше, но это не помогло. Они кидались на меня, как собаки на кость.

Пару дней я терпела, а потом поняла: всё, не могу. Уходила в школу как обычно, потом спетливала на задворки магазинов, забиралась в парк или спускалась к каналу и там болталась сама по себе. Жалеть меня не надо, мне было не привыкать. Я делала то же самое, где бы ни жила, в какую бы школу ни ходила. Сколько-то вы можете терпеть, но рано или поздно терпение лопается, и хочется единственного — побыть одной. Оно так со всеми подростками, но со мной в особенности. Ведь в школе ты постоянно среди других, как в инкубаторе, а я, как вам уже известно, плохо переношу других людей. Мне куда легче, когда я сама по себе.

Все эти дни я, кроме того, старательно — и небезуспешно — избегала встреч с Жуком. Пару раз я его видела, но он меня нет — я об этом позаботилась. Мне было стыдно за ту историю в школе. Что он вообще себе думал, какого черта в это полез, выставил нас обоих идиотами? Когда я об этом думала, мне делалось грустно. Ведь несколько недель мне казалось: у меня есть приятель — или вроде того. Но эта ситуация, как и все остальное в моей жизни, слишком запуталась и сошла на нет. Если история с Джорданом что мне и прояснила, так только то, о чем я и сама догадывалась: от Жука одни неприятности, а мне они ни к чему. И все же я по нему скучала.

И вот надо же, не удалось мне выпихнуть его из своей жизни. Как дурной запах, который ползет за вами повсюду, как старая жвачка, приставшая к подметке, Жук скоро снова возник на моем горизонте. Короче говоря, мне было от него не отвязаться. Короче говоря, никуда мы друг от друга не делись.

В общем, в ту среду я маленечко отвлеклась. Засмотрелась на одного старого бомжа. Он подкатился ко мне минут на десять раньше, попросить денег, и я почему-то пошла за ним по Хай-стрит. Теперь он копался в мусорном бачке на другой стороне улицы, а я стояла, прислонившись к стене, и смотрела, и вдруг в нос мне ударила знакомая вонь и чей-то голос гаркнул в самое ухо:

— Как жизнь?

Я вся сосредоточилась на старом хрыче, так что поворачиваться не стала, просто сказала, будто бы мы расстались минут пять назад:

— Жук, какое сегодня число?

— Хрен его знает, кажется, двадцать пятое.

Старый хрыч выкопал что-то из бачка — половинку гамбургера в обертке. Быстренько осмотрелся, не претендует ли кто еще на его добычу, и на миг глаза наши встретились. И я снова увидела его число: 25112009.

Бомж сунул гамбургер под мышку, прижал локтем и побрел дальше. Я двинула следом.

— Ты это куда? — озадаченно спросил Жук.

— Куда хочу, туда и иду.

Он нагнал меня.

— А зачем?

Я остановилась, не спуская глаз со старикана, который пробирался сквозь толпу, и ответила совсем тихо:

— Хочу проследить за тем типом, стариком в свитере.

— Это еще зачем? Воровать по мелочи нам ни к чему, Джем. Деньги у меня есть. — Он похлопал себя по карману. — Если тебе чего надо, говори.

— Я не собираюсь его грабить, просто пошли за ним. Будто мы шпионы, — быстренько выдумала я, пытаясь превратить всё в игру.

На физиономии у Жука было написано: «Совсем с катушек съехала», однако он пожал плечами и сказал:

— Ну ладно.

Мы пошли. Немного ускорились, когда старикан впереди свернул за угол. Он теперь топал по боковой улочке, там было не так людно. Мы подобрались к нему метров на десять, тут он обернулся и приметил нас. Он знал: я видела, как он вытаскивает гамбургер из бачка. Испуганно, воровато отвернулся и почти бегом припустил дальше.

— Засекли нас, чел, — сказал Жук. — Что будем делать?

Мне просто хотелось посмотреть, что с ним будет дальше, я совсем не собиралась пугать этого доходягу, в его последний-то день.

— Давай немного отстанем. Он, похоже, целит в парк. Проводим его до туда — и хватит. Курнуть хочешь?

Мы закурили и вразвалку пошли в сторону парка. В дальнем конце улицы все поспешал куда-то наш дедок. Он дошел до пересечения с широкой улицей — парк находился на другой стороне. Пошарил под мышкой — да, гамбургер на месте, потом оглянулся через плечо. Мы были довольно далеко, но видеть он нас видел и явно встревожился. Я как раз собиралась сказать Жуку: ладно, валим отсюда, но тут старикан, продолжая пялиться через плечо, шагнул на мостовую.

Машина ударила его с глухим и страшным звуком. Он распластался по капоту, потом взлетел в воздух. Это напоминало телевизионную рекламу про соблюдение правил дорожного движения, только там-то снимают манекены — да? А тут все было на самом деле — настоящее тело, отчаянно дрыгающиеся руки и ноги, голова, дернувшаяся вперед, потом назад, удар об землю.

На несколько секунд мы застыли. Послышались крики, вокруг начали собираться люди. Жук бросился в ту сторону.

— Пошли, посмотрим, как он там.

Я не двинулась с места. Я не хотела больше ничего видеть. Если он еще жив, то скоро умрет. Не позднее полуночи. Сегодня — его день. С этим ничего не поделаешь.

Жук уже добежал до конца улицы и тянул шею, пытаясь заглянуть через чужие головы. Я подошла тоже. Рядом со мной кричала женщина — визгливо, непрестанно. Подруга увела ее. Порой мне удавалось разглядеть тело. Груда поношенных разномастных тряпок и что-то внутри. Не кто-то — уже не кто-то. Этот кто-то ушел. Ушел туда, куда уходят все, где теперь моя мама. На небо? Если говорить про мою маму, так уж скорее в ад. Или никуда. Уходят — и всё.

Я потянула Жука за руку:

— Пошли.

Он выбрался из толпы, и мы зашагали к его дому. Жучила примолк, только иногда тряс головой:

— Это мы его напугали, чел. Он с перепугу.

— Знаю, — сказала я тихо. Он произнес вслух то, что крутилось у меня в голове: это мы виноваты. Это из-за меня он выскочил на дорогу. Не будь тут меня, он сидел бы сейчас в парке и жрал бы этот паршивый гамбургер. Может, от него бы и загнулся — подавился бы куском булки с котлетой. Или у него бы случился инфаркт. И тут вылезла мысль, которую я вечно гнала, а она все возвращалась: может быть, ему и не предназначалось сегодня умереть. Может, он умер, потому что встретил меня.

Я и не заметила, как мы пришли к Жуку домой. У калитки я остановилась.

— Я, пожалуй, пойду к Карен, — сказала я. Мне нужно было побыть одной, переварить все это.

— Не, чел, давай-ка зайди. После такого, знаешь, не сидят в одиночестве.

Была у меня и другая причина не заходить. Эти ореховые глаза, которые видят всю мою подноготную.

Ну еще бы: Вэл сидела на кухне, на своей табуретке. Жук нагнулся и поцеловал ее.

— Чего-то ты сегодня рано вернулся, — сказала она, глянув на кухонные часы.

— Что? Половина второго. Баб, ты же знаешь, что меня временно выгнали из школы. Совсем крыша поехала? А у Джем… свободный график. — Он осклабился, Вэл улыбнулась в ответ. Видно, поняла что к чему.

— Может, посидите дома, почитаете маленько? — Она перевела взгляд на меня: прямой, всевидящий, не спрячешься.

— Дай сперва очухаться. Тут при нас одного старикашку сбила машина.

Вэл опустила сигарету.

— Он жив?

— Не, насмерть. Откинул копыта прямо на дороге, там, возле парка. Мы всё видели.

Голос его подрагивал. Похоже, не такой уж он крутой и непрошибаемый.

Вэл слезла с табуретки и, шаркая, побрела ставить чайник.

— Ну надо же. Эй, садитесь. Я вам чайку заварю. Крепкого, сладкого, вам сейчас такого и нужно. Машины эти, мать их так. И дорогу-то не перейдешь.

Она принялась заваривать чай, а мы устроились в гостиной. Скоро она пришла с подносом, принесла три кружки и печенье. Поставила поднос на пуф в середине комнаты, а сама, пыхтя, опустилась в кресло.

— Эти кресла — не для моей спины. Давайте пейте.

Я отхлебнула горячего чая, а Жук с бабушкой тем временем одну за другой запихивали в рот печенины, запивая чаем и глотая сладкую кашицу.

— Это как: шли вы, шли и такое увидели?

Я поймала взгляд Жука. Зря волновалась, он тоже не горел желанием рассказывать, что последние минуты жизни этот бедолага провел в страхе, что мы его сейчас ограбим.

— Да, вроде того.

— Жуткое дело, а? Никогда не скажешь, что тебя ждет за следующим углом.

Жук отвалил в сортир, оставив меня с бабкой наедине. Она поерзала в кресле и нагнулась ко мне поближе:

— Ты там как, Джем? Мало приятного в таком зрелище, а?

Я кивнула:

— Да.

— Видела уже когда покойника? Или впервой?

Блин, она что, меня допрашивает?

Надо было ей просто ответить: не хочу я про это. Но я уже говорила, что в ней было что-то особенное — не посопротивляешься.

— Маму, — сказала я тихо.

— Рот у нее округлился, и она кивнула — будто заранее про это знала. Мне это понравилось — понравилось, что она не смутилась, не начала восклицать, как это страшно и ужасно. Просто кивнула. Поэтому я продолжила:

— Я ее сама и нашла. Она умерла во сне. От передозировки. Не специально. В смысле, я так не думаю. Просто не повезло.

Бабка снова кивнула.

— Не повезло. Как и моему Сирилу. Помер в одночасье, в сорок один год. Инфаркт хватил беднягу. Никто и подумать не мог, что у него сердце не в порядке. Никаких симптомов. Вон он, смотри, на камине.

Я посмотрела на деревянную полку над камином. И верно, среди фарфоровых собачек и медных подсвечников красовалась фотография в рамке из тех выпендрежных, что делают в ателье. Снимок черно-белый, только голова и плечи. Красавец, в глазах искорки. Всего-то бумажка в рамке, но почему-то она притягивала, хотелось улыбнуться в ответ.

— Давай, лапа, достань-ка его. — Неохотно, настороженно я подошла к камину. — Давай бери. — Я потянулась к рамке. — Да нет, не фотографию, Джем, — резко остановила меня старуха. — Прах, вон он там, в урне.

Что за…

И верно, фотография стояла рядом с крепким деревянным ящичком. Я помедлила.

— Давай, он тебя не укусит.

Я отодвинула пару фигурок, взяла ящичек в руки. Он был на удивление тяжелый — плотное, гладкое дерево, а сверху металлическая табличка: «Сирил Доусон, скончался 12 января 1992 года в возрасте 41 года». Я осторожно сделала несколько шагов и поставила ящичек на пуф, рядом с подносом. Вэл нагнулась над ящичком, провела ладонью по крышке.

— Все говорят: скверно умирать молодым, но он прожил прекрасную жизнь, молодую жизнь. Никаких вот этих, — она положила руку на поясницу, — болей и болячек, дряхлости, тупости. Нет, он жил полнокровной жизнью, жил как лев и умер — как свет погас. Так-то. — Она щелкнула пальцами. — И ничего в этом нет плохого. — Она снова опустила ладонь на ящичек, погладила большим пальцем табличку. — Вот только мы по ним уж очень тоскуем. По умершим. Тоскуем, и всё.

Жук отлепился от дверного косяка, на который опирался, и обхватил бабушку руками:

— Это ты так решила подбодрить Джем? Дура ты старая.

— Эй, полегче. — Она вскинула руку, пытаясь влепить ему оплеуху. Он перехватил руку на лету, чмокнул бабушку в щеку. Когда он отпустил ее ладонь, Вэл, опуская руку, мимоходом погладила внука по щеке. — Он вообще-то хороший парень, Джем. Очень хороший. Поставь дедушку на место, сынок.

— Вэл, — я заговорила, толком не подумав, — а какая аура была у него? У Сирила?

На лице у нее отразилось удивление, а потом она улыбнулась, показав полный набор кривых порыжелых зубов.

— Много бы я дала, чтобы знать, лапа. Но видеть их я начала только после его смерти. Горе и все такое — видимо, во мне и открылся какой-то духовный канал. А до того я их не видела.

А потом — сразу же тихим, задушевным голосом:

— Но ты видишь, Джем? — Я вжалась в спинку дивана. — Что ты видишь? Я же знаю, что видишь. Мы одного поля ягоды, Джем. Обе знаем, что такое потеря.

Она поймала меня врасплох. Так хотелось все ей рассказать. Страшно тянуло взять ее костлявую руку в свои, почувствовать ее силу. Я знала, что она мне поверит. Я поделюсь своей тайной, сброшу хотя бы часть своего одиночества. Я медлила на самом краю — она тянула меня к себе. Сейчас все случится…

— Бабуль, если ты вот так будешь мучить всех моих гостей, у меня друзей не останется. Хватит, оставь ты ее в покое. — Голос Жука, как мечом, рассек протянувшиеся между нами энергетические линии. Я будто выскочила из ловушки. — Пошли, чел, покажу тебе свой новый музыкальный центр. Полный отпад.

Он повел меня к себе в комнату.

Выходя из гостиной в прихожую, я обернулась. Вэл так и не отвела от меня глаз, все сверлила взглядом, пока нашаривала пачку и зажигала новую сигарету.

6

На лестнице грохотала музыка. Я пробиралась между ног и тел. Меня едва замечали: народ ширялся, оттягивался, совокуплялся.

Я вообще-то пришла поискать Жука.

— У База в субботу вечером собирается народ, — сказал Жук на следующий день после гибели бомжа. Мы снова сидели у канала, швыряли камешки в консервную банку. — Меня туда звали. Еще бы не звали. И ты подваливай, в любое время после десяти. Найтингейл-хаус, третий этаж.

Я не знала, что ответить. Жук произнес все это будто бы между прочим, но приглашение на субботнюю вечеринку слишком уж смахивало на свидание, а я не собиралась играть во все эти слюнявые игры. Я только-только привыкла к тому, что у меня есть приятель, с которым можно погулять, переходить к чему посерьезнее пока было рано. И вообще, вслух-то я этого никогда не произносила, а про себя думала: если уж заводить серьезные отношения, то с человеком порядочным. Я, понятное дело, подумывала о таких отношениях, хотя и довольно редко, и всегда воображала себе кого-нибудь симпатичного, ну, может, не на все «пять», но уж на твердую «четверку». Уж всяко не такого, как Жук, — долговязого, тощего, дерганого да еще и вонючего. Которому, кроме всего, жить осталось пару недель.

Надо бы разобраться, кто он вообще такой, может, придурки-однокласснички вообще-то и правы.

Только сделать это по-тихому, чтобы ни мне, ни ему не попадать в глупое положение. Я же не стерва.

— Жук? — сказала я, изобразив голосом знак вопроса.

— Ну?

— Слушай, тогда, в школе… зачем ты это? Зачем полез?

Жук нахмурился:

— Так он тебя оскорбил, Джем. Я же слышал: ты говоришь то, что думаешь. То, что чувствуешь. Какое он имел право над этим прикалываться?

— Ну, знаю я, что он придурок, но ты-то тут при чем? Выставил себя непонятно кем. Да и меня тоже.

— А что, я должен был стоять и смотреть?

— Не знаю, только мне не нужен рыцарь-защитник. Я сама могу за себя постоять. — Он вроде как улыбался. Я сделала паузу. — Ничего смешного. Мне от этого только хуже, — добавила я. — Теперь они все постоянно трындят про нас с тобой. Что мы, мол, парочка.

Жук отвернулся, поразглядывал руки. Костяшки на правой почти зажили.

Во рту у меня пересохло, но нужно было доводить дело до конца:

— А ты ведь знаешь, что мы никакая не парочка, да, Жук?

Он посмотрел на меня:

— Что?

— Мы не… не это самое. Мы просто друзья.

Он как-то странно помрачнел и ответил:

— Ну да, конечно. Просто друзья. Друзья — это хорошо.

У меня сложилось впечатление, что думает он как раз обратное. Внутри я вся кипела, проклинала тот день под мостом. С людьми вообще ужасно трудно. Какого фига я с ним связалась?

Он встал, подошел поближе, протянул руку. «Сейчас, блин, полезет обниматься, — подумала я. — Он что, вообще ничего не слышал?» Но рука вдруг сжалась в кулак, и он несильно стукнул меня в плечо.

— Слушай, чел, я же тебя просекаю. Я уже сказал: не буду я говорить тебе ничего хорошего. А теперь, как ты мне мозги прочистила, так и делать не буду. Уговор? Ежели кто тебя станет обижать, не мое дело. Будут грабить на улице, пройду мимо. Увижу, что ты горишь, даже и не поссу на тебя. Уговор?

Я ухмыльнулась; мне полегчало. Так-то оно лучше — с шуточками и без соплей. И вообще-то он прав: он начинает меня просекать. Никому еще не удавалось вот так вот меня поддразнить, заставить улыбнуться. Я только что его оттолкнула, а тут мне вдруг почти захотелось потянуться к нему, обнять. Почти. Я, понятное дело, не стала. Вместо этого руки наши встретились в воздухе, соприкоснулись костяшками, кулак к кулаку.

— Живем, чел.

— Да, Жук, — ответила я. — Живем.

— Ну, так ты придешь в субботу?

Никакая это не свиданка, просто тусовка. По-дружески.

Пока не знаю. Поглядим.

Я много об этом думала. Собственно, каждую минуту с того момента, как он меня пригласил, и до того, как через пару дней я стала подниматься по этой лестнице. Сто раз говорила себе: не пойду. Куча причин, почему идти не стоит: во-первых, я не люблю людей, а они не любят меня; во-вторых, Баз — известный козел и вообще бандюган; и, наконец, Карен никуда меня не отпустит так поздно. С другой стороны, меня никогда еще не приглашали ни на одну вечеринку, и мне в принципе хотелось пойти, хоть раз поступить как нормальный человек. И я сказала себе: зайду ненадолго, погляжу, как оно там. Не понравится — можно и не задерживаться. А что до Карен — главное, чтобы она ничего не узнала.

Я выскользнула через черный ход, пока она смотрела в гостиной телевизор: туфли несла в руках, чтобы не грохотать по лестнице. Шла быстро, низко надвинув капюшон. В глубине кармана рука оглаживала пластмассовую ручку ножа. Его я прихватила на кухне, просто чтобы чувствовать себя поувереннее — у меня никогда не хватит духу пустить его в ход, я вообще-то не агрессивная, но ежели кто станет на меня наезжать, покажу им лезвие, пока они там разберутся, успею удрать. Словом, именно нож в кармане помог мне переступить порог и шагнуть в темноту. Еще одна маленькая, но полезная тайна.

Жилище База я отыскала без труда; чем выше я поднималась по лестнице, тем громче гремела музыка, тем больше торчков встречалось на моем пути. Я рассчитывала отыскать Жука прямо на лестничной площадке, но куда там. Придется входить. Впрочем, вокруг тусовалось столько народу, что войти в квартиру оказалось непросто, пришлось проталкиваться. Если учесть, что я тут никого не знала, а прикасаться к людям не люблю и принципе, задачка оказалась не из легких, но отступать я теперь не собиралась. Да и вообще, я мелкая для своих лет, так что довольно легко просочилась сквозь толпу — никто на меня даже не обиделся.

Внутри было даже хуже, чем я предполагала: духотища, музыка гремит так, что мысли не соберешь, народу толпа, в морду постоянно тыкаются вонючие подмышки, несет табаком, наркотой и потом. И каждую секунду передо мной — числа, совсем рядом, не спрячешься.

Говорят, продолжительность жизни растет, да, только к подросткам из нашей округи это явно не относится. По большей части им предстояло дожить до сорока — пятидесяти; многим светило и того меньше. Следствие вот такого вот образа жизни, подумала я, — автомобильные аварии, алкоголь, наркотики, безысходность. Лучше такого, конечно, не знать, но когда бы я умела отключать свои способности.

Я продвинулась метра на три, и тут меня охватила паника: меня зажали между каким-то парнем в мокрой от пота футболке и его подружкой — сплошные духи и лак для волос. Я понятия не имела, как двигаться дальше, а просвет за спиной тоже закрылся. Дышать было нечем, а шум стоял такой, будто гремело прямо в голове и звуки пытались вырваться наружу через уши, нос и глаза. Голова поплыла, ноги обмякли, но я сообразила, что не очень-то они мне нужны: окружающие держали меня на весу.

И тут сквозь малюсенькую щелку я увидела знакомый принт на спине желтой футболки — футболка подпрыгивала вместе со своим владельцем в такт музыке. Жук! Я вдохнула полную грудь воздуха, опустилась на пол и стала понизу пробираться сквозь частокол ног. Выбралась наружу рядом с Жуком, постучала его по плечу.

Он полуобернулся, осклабился и завел длинную руку мне за спину, на уровне талии. Я помнила про наш разговор, но не противилась. Ткнулась ему в бок — привычный запах его тела на сей раз показался почти приятным; он придерживал меня, дав возможность немного отдышаться.

При этом он что-то говорил, но я ничего не слышала. Тогда он нагнулся и заорал:

— Тут прикольно, чел! Вот… — Другой рукой он протянул мне здоровенный косяк. Я, похоже, была так оглушена всем предыдущим, что взяла не раздумывая. — Давай! — гаркнул Жук мне в ухо. — Классная штука.

Я глянула на косяк в своих пальцах — над кончиком вился голубоватый дымок. Обычная травка, ничего серьезного. А потом я вдруг вспомнила про маму, в какой странной позе она лежала, когда я ее нашла. Может, и она начинала вот так же? Курнуть для забавы? Нет, меня не заманишь на эту дорожку. Я вернула косяк Жуку.

— Ты чего? — удивился он.

— Да так. Тут жарковато, мне бы попить.

— Сними ты куртку, Джем, а то расплавишься.

Тут он был прав. Я чувствовала, что по лбу катится пот. Вывернулась из рукавов, стараясь никого не пихать локтями, стянула «кенгурушку» через голову. Про нож я, понятное дело, забыла. Он упал на пол. Я замерла, гадая, как на это отреагируют. Многие заметили, и ничего — только рассмеялись.

— Эй, а вот этого тут не надо, мы разбойники честные. — Кто-то наклонился, подобрал нож и протянул мне.

— Жук, кого это ты привел? Ишь какая крутая сосиска!

Говоривший подмигнул — я поняла, что надо мной смеются. Пятнадцать лет, росту метр пятьдесят — чего меня бояться.

Жук осклабился:

— Так это Джем. С ней лучше не связываться. Мелкая, но свирепая.

Я вообще-то не люблю, когда меня обсуждают, но тут, в этой толпе, все выглядело так, будто говорили о ком-то другом. Меня это не касалось.

Через некоторое время подвалил какой-то громила, перекинулся с Жуком парой слов. Он был сплошь в татуировках, именно что сплошь. Руки, шея, лицо — абсолютно всё. Собственно, обалдела я от татуировки на лице — в жизни ничего такого не видела. Жук нагнулся ко мне и проорал:

— У меня тут одно дельце. Сейчас вернусь.

Они на несколько минут скрылись в какой-то дальней комнатушке, а я осталась стоять, соображая. Подойдя к Жуку, татуированный тип оглядел меня с ног до головы. И теперь в мозгах у меня плавало его число, а я пыталась сообразить, что бы это значило; я хоть и не затянулась тем косяком, но, видимо, надышалась дыма. Мозги ворочались со скрипом — я не то чтобы перестала соображать, но делала это очень медленно. 11122009. Что бы это могло значить? Потом я все-таки сосредоточилась. Получается, одиннадцатое декабря этого года. В этот день Татуированный откинет копыта. За четыре дня до Жука. Блин, да что здесь такое творится?

Жука рядом не было, новое число прожигало мне мозги, так что я здорово завелась. Прибилась к этим новым приятелям Жука, но они не знали меня, а я — их. Закрыла глаза, сделала вид, что слушаю музыку, прикинула, сколько я здесь еще продержусь, заметит ли Жук, что я свалила, а если заметит, что об этом подумает.

А потом что-то заставило меня открыть глаза — шум стал каким-то другим или кто-то меня толкнул, не знаю. В другом конце комнаты обстановка накалялась. Несколько парней, в том числе и Татуированный, кого-то пихали. Руки, плечи, локти — все шло в ход. А в самой гуще возвышался Жук. Здоровенный, как каланча, но было понятно, что происходит. На него наезжали, над ним стебались. Он вскинул руки, будто хотел сказать: «Да ладно вам, ребята», — а они бесновались вокруг как гиены. Жук — он длинный, но при этом кожа да кости, и, когда я на него глянула, комок подкатил к горлу. Такой беззащитный.

Через пару минут из комнатушки вышел еще какой-то тип, в бейсболке и темных очках. На первый взгляд ничего особенного, но было в нем что- то такое, в осанке, что ли. Представлять его мне было не нужно: явно Баз, здешний главный. Он что-то сказал, и от Жука мигом отстали. Жук начал благодарить, было видно, что он просто рассыпается в благодарностях, голова трясется, как у фарфоровой собачки. Потом он вернулся ко мне.

— Давай, Джем, нам пора.

Он ухватил меня за плечо, а я, вместо того чтобы вывернуться, позволила ему довести меня до дверей: мне очень хотелось наружу, я давно пожалела, что пришла.

— У тебя все в порядке? — спросила я.

— А то, еще бы. Просто класс. Просто класс. Давай, сваливаем. — Пока мы пробирались сквозь толпу, он продолжал трясти головой и что-то бормотать. Теперь мне не пришлось прокладывать дорогу: перед нами расступались. Все ведь видели эту потасовку в углу, на Жуке теперь стояла особая печать.

После этой духовки, Базовой квартиры, воздух снаружи показался просто ледяным. Мы молча спустились по лестнице. Жук, похоже, не собирался мне ничего объяснять, пришлось спросить самой:

— Что там, блин, приключилось?

— Ничего.

— Не держи меня за дуру, Жук. У тебя вдруг — ни с того ни с сего — появляется новый музыкальный центр, заводятся деньги, тебя приглашают к Базу, а три недели назад он бы на тебя и не чихнул, даже если бы от этого зависела твоя жизнь. Видела я этих типов вокруг тебя. Ты во что вляпался? В какую хрень?

— Да нет, Джем, ничего такого. Вернее, ничего такого, с чем я не разберусь. Они… просто хотели убедиться, что я не сдрейфил. А я и не сдрейфлю. Все будет классно. Всех-то делов — отнести кое- куда один пакетик, принести другой обратно.

— Пакетик? — Сердце у меня упало. — Блин, Жук, на что это они тебя подрядили?

— Да я так, помогаю немножко. — Мы теперь шлепали по главной улице. Жук торопливо осмотрелся, потом метнулся к дверям какого-то магазина и поманил меня за собой. Такой, понимаешь, весь таинственный — просто умора. Если бы нужно было со всей улицы выбрать одного типа, у которого совесть нечиста, все бы дружно указали на него.

Я втиснулась с ним рядом. Жук распахнул куртку, выпустив в ночь облако знакомого запаха.

— Ты чего?

Он улыбнулся как человек, у которого есть тайна и которому просто не терпится ею поделиться. Сунул руку во внутренний карман, достал какой-то конверт. Наклонился ко мне и сказал почти шепотом:

— У меня тут две штуки.

Я выглянула из нашей щелки. Вроде поблизости никого, кто мог услышать.

— Рот закрой, — сказала я.

Жук фыркнул:

— Честное слово. Две тысячи. Видишь, Джем, мне доверяют. Вон чего доверили.

— А если тебя по дороге ограбят или еще чего?

Даже в темноте было видно, как он осклабился.

— Сейчас, ограбят. У меня вон какой охранник, еще и с ножом. Будешь моим телохранителем.

— Отвали, — сказала я. Я теперь чувствовала себя полной дурой, что притащила этот ножик. — Просто без ножа в темноте как-то неуютно.

— Да я ж тебя не ругаю, чел. Дело хорошее. У меня тоже есть.

— Убери ты этот чертов конверт, пока кто-нибудь не увидел, и пошли.

Он засунул конверт обратно, мы пошли. Жук так и пыжился, словно кот, объевшийся ворованной сметаны. Я не хотела портить ему настроение, но, с другой стороны, не хотелось, чтобы он вляпался во все это еще глубже.

— Жучила, он тебя просто использует. Не было бы это опасно — он бы сам все сделал; правда, я без понятия, чего ты там делаешь. Но арестуют-то тебя. В тюрягу захотелось, да?

— Да чего со мной случится? Я же не младенец. Потусуюсь с ними несколько месяцев, ну, пару лет, а потом завяжу. Когда у тебя деньги в кармане, тебе все дороги открыты.

И тут я подумала, похолодев: Нет для тебя никаких дорог, дружище. Тебе осталась пара недель в этой дыре. И мне стало грустно, невыносимо грустно. Дело в том, что между Жучилой и мной происходило что-то странное. Я впервые в жизни не просто наблюдала за человеком. Я переживала за него. Я вдруг начала надеяться, что не так прочла его число, что это просто выдумка, что оно — ненастоящее. Хотя прекрасно знала: настоящее. Хочешь не хочешь, а он через две недели умрет. А я — Господи, прости — так хотела ему помочь. Больше того — я хотела спасти его.

7

Когда я вернулась, Карен, разумеется, поджидала меня, и я получила обычную взбучку. После этого, чтобы ее немножко успокоить, я снова начала ходить в школу, но через неделю случилась новая заморочка, похуже первой. Не буду врать, однокласснички от меня отцепились по большей части. Кто-то засек меня на той вечеринке, и то, что меня приглашают к Базу, прибавило им почтительности. Хорошо иметь друзей в высших кругах. Кое-кто еще прохаживался про нас с Жуком и про наши с ним отношения, но теперь это был просто смех, не насмешки, причем не без некоторой почтительности.

— Ты Джем не трогай. Она теперь гангстерша. Подружка гангстера!

Я поняла, почему Жук так разважничался. Приятно чувствовать себя не последним человеком.

Но Джордан с его дружками все время маячили поблизости. В понедельник после вечеринки у База он снова появился в школе, держался от меня в стороне, но я чувствовала, что он за мной наблюдает. Ждет своего часа. Сидит за своей партой через три ряда от меня и прожигает мне череп взглядом.

Выдал он себя на одной утренней перемене. Я шла мимо кабинетов химии и биологии и вдруг почувствовала, что меня преследуют. Обернулась, увидела двух дружков Джордана. Подумала: «Ну нет, не побегу» — и продолжала идти шагом, повернула за угол и налетела на самого Джордана. Он вытянул руку и сильно толкнул меня в грудь.

— Ты куда, гангстерша?

— Не твое собачье дело. Дай пройти.

— Подожди, есть разговор.

— Не о чем мне с тобой говорить.

Тоном я этого не показывала, но чувствовала, что попалась; сердце колотилось как бешеное. Они затиснули меня в уголок, всего их было пятеро. Шансов не было, разве прибегнуть к помощи тайного дружка. Я крепко сжата в кармане рукоятку ножа.

— Ты мне не нравишься, Джем, и твой дружок тоже.

— Он не мой…

— Заткнись. Сейчас я говорю.

Ему нравилось чувствовать свою власть. Меня это взбесило. Вот ведь козел, собрал целую банду, чтобы запугать меня. Я понимала: нужно опустить глаза и молчать, — ну, стукнут пару раз, на том все и кончится. Да вот только достал он меня, и соображала я уже плохо. Поэтому выхватила нож и вытянула перед собой:

— Нет, это ты заткнись. Не хочу я тебя слушать. Просто дай мне пройти и больше не приставай.

Они замерли. Все смотрели на нож. Воспользовавшись этим, я проскользнула мимо Джордана — он не удерживал. На долю секунды я почувствовала огромное облегчение, а потом впилилась прямиком в Маккалти. Он тут же схватил меня за запястье и сжал так, что нож упал на пол. Не выпуская моей руки, он достал из кармана платок, нагнулся, подобрал в него нож — прямо как коп в телевизоре, когда собирает улики. Было сразу видно — он торжествует. Он поймал меня. С поличным. Сука.

— Сейчас прозвенит звонок. Ступайте на уроки, — рявкнул он. — А ты, — обратился он ко мне с тайным торжеством, — пойдешь со мной.

Не выпуская моей руки, он поволок меня в кабинет директора. Мы не стали, как обычно, ждать снаружи. Маккалти протащил меня мимо секретарши, сидевшей в своем кабинетике, стукнул в директорскую дверь и вошел, не дожидаясь ответа, просто лопаясь от самодовольства.

— Господин директор, у нас тут серьезная проблема. Джем Марш на моих глазах угрожала другому ученику ножом. Это произошло на территории школы.

Он положил нож на директорский стол.

Директор, который до того подписывал какие- то бумаги, аж отшатнулся, будто Макак сунул ему под нос бомбу с часовым механизмом.

— Понятно, — сказал он, быстро переводя взгляд с Макака на меня и обратно. Потом снял трубку: — Мисс Лестер, пожалуйста, позвоните в полицию и попросите их приехать. У одной из учениц изъяли нож. Да. Спасибо. И позвоните к мисс Марш домой. Пусть придет ее опекунша.

И началось: вопросы, нравоучения, обвинения, нотации. Директор, полиция, потом вызвали еще Карен и мою соцработницу Сью. Когда они все собрались, в кабинете стало не повернуться.

— Ты, наверное, не понимаешь, насколько это серьезно — ношение холодного оружия, угрозы, и по помимо того, что ты вызывающе ведешь себя и классе, хамишь, задираешь одноклассников…

И понеслось, и понеслось. Я попросту отключилась, — говорите, сколько хотите. Надеялась, что, если буду сидеть тихо, они рано или поздно выдохнутся и на этом все закончится, да только было понятно, что на сей раз так просто все не закончится. Нож лежал на столе у меня под носом — молчаливый свидетель. Зря я притащила его в школу, думала я не переставая, ох, зря. Вот и огребла. Вляпалась по самые уши.

Наконец было решено продолжить допрос в полицейском участке. Когда меня увозили в полицейской машине, по школе прошел гул возбуждения, — я это слышала. Ученики высовывались из окон, толпились в дверях. Когда меня выводили, я подумала: «Наверное, я здесь сегодня в последний раз». Но на школу да и на одноклассничков мне было плевать. Только когда я подумала про Жука, у меня на миг скрутило живот. Если меня посадят под замок, увижу ли я его снова?

Всё раскрутили по полной программе: завели протокол, меня обыскали, взяли отпечатки пальцев. Наверное, они пытались меня напугать, но мне-то было по фиг. Я просто ушла в себя. Вроде как спряталась в панцирь — я тут, я все вижу, но ничего не чувствую.

Я молча терпела, не протестовала, но говорить отказывалась. Поначалу меня увещевали:

— Ты пойми, ходить с ножом очень опасно. Его же могут использовать и против тебя. Давай выпьем чая, обсудим это.

Потом запугивали:

— Если дойдет до суда, ты получишь срок. Таких паршивцев надо перевоспитывать.

Они ничего не добились.

Карен и Сью подкатывались ко мне по очереди. Тоже пытались меня разговорить. Карен особенно старалась хоть что-нибудь из меня вытянуть — шансы, что именно она исправит мой характер, от нее стремительно ускользали. А она не привыкла сдаваться.

— Джем, очень важно, чтобы ты сказала все, как оно есть. Я ведь знаю, ты не драчунья. Дома ты никогда не дерешься. Что-то случилось, да? Расскажи, мы ведь должны понять.

Ее слова начали пробиваться через кирпичную стену и просачиваться мне в мозг. Она вроде как достучалась до меня, я почувствовала, что меня слушают, — только с чего начать? С Джордана, с Маккалти, с Жука и с той вечеринки, с мамы, с ощущения собственной беззащитности — того, что все когда-нибудь закончится, сегодня, завтра, еще через день? Нет, не смогу, это как выколупывать мягкую плоть из улиточной раковины. Когда я все это выложу, я останусь совсем без защиты. Я опустила глаза в пол, пытаясь больше не слышать ее голос, оставаться сильной.

Прошло пять бесконечных часов, и меня отправили домой к Карен, приказав через три дня снова явиться в участок: мне объявят, завели на меня дело или нет. Кроме того, меня на месяц отстранили от занятий. Социальная служба пошла думать, что со мной делать дальше, а меня пока запихали обратно к Карен. Мне оставалось только сидеть и ждать, зная, что впереди у меня новый переезд, очередное «начало», где-нибудь далеко отсюда, от Жука, от моего единственного друга.

Я сидела в своей комнате и бесилась. Ведь это несправедливо. Джордану-то все сошло с рук. Почему они привязались именно ко мне, я ведь только защищалась? Почему они думают, что в другом месте у меня все пойдет по-другому? Когда тебя передают новому опекуну, это ничего не решает, просто сваливают тебя с одной больной головы на другую.

Я врезала кулаком по кровати. Звука почти не было, кулак отскочил — жест получился жалкий. Я встала, провела рукой по крышке комода. Щетка для волос, сережки, пара книжек разлетелись по всей комнате. Этого оказалось мало. Я разодрала футболку. Чуть полегчало. Я переломала что смогла, остальное разбросала. В плейере орали «Чили пепперс». Я дотянулась до него, содрала со стены. Вилка выскочила из розетки, и я со всех сил швырнула плейер в зеркало. Зеркало разлетелось на куски, а плейеру хоть бы что. Я подобрала его и метнула в стену. Осколки пластмассы брызнули во все стороны, но раскололся только корпус. Остатки разлетелись, когда я распахнула окно и швырнула плейер подальше. Упав на дорожку, он взорвался, точно бутылка с молоком.

В комнату влетела Карен. Увидела, что там творится, — вместо вспышки гнева в глазах ее я увидела ледяную ярость.

— Глупая ты, — сказала она. — И что теперь у тебя осталось?

После этого она вышла. Слушая ее тяжелые шаги на лестнице, я сползла по стене, обхватила руками колени. У меня и так-то было немного вещей, а теперь я и те разгрохала, остались только шмотки, что на мне, — считай, всё. Не так уж много.

Я устала от самой себя. Вся эта хрень, с которой я мирилась столько лет — бегая от людей, живя в одиночестве. Только хоть что-то начало налаживаться — и опять нате вам. Я сидела на полу, тугой комочек черной ярости. А потом в голову мне вдруг вползла неожиданно утешительная мысль: у меня больше ничего нет, значит, мне все позволено. Все что угодно. Мне нечего терять.

8

Я проснулась на полу, в окружении обломков моих бывших вещей. Та, последняя мысль, мелькнувшая в голове перед тем, как я заснула, так никуда и не ушла. Мне нечего терять. Что еще они мне сделают, кроме того, что уже решили сделать?

Я посмотрела на часы — идут, хотя стекло и разбито: без двадцати семь. Разогнула затекшие ноги, встала, пробралась к двери. Потом на площадку, потихонечку вниз. Налила апельсинового сока из пакета, сунула хлеб в тостер; когда он поджарился, намазала сверху арахисового масла и вышла, жуя на ходу.

Народу на улицах было немного, хотя все равно стоял тихий гул. В Лондоне он никогда не стихает. Я перелезла через изгородь, слямзила с чужого крыльца бутылку молока — запить хлеб.

Так хорошо мне уже давно не было. Я понимала: рано или поздно меня поймают — будут воспитывать, посадят под замок, переведут к другому опекуну, — но все это будет потом, а сейчас — свобода.

Я спустилась к каналу и выпила молоко, усевшись на шпалы, — там, где у нас с Жуком состоялся тот первый разговор. Краешек неба озарился светом. Свет становился все ярче, все вокруг посерело: здания, стены, вода, небо. Можно было сделать цветной снимок, и он показался бы черно-белым. Прямо как мое настроение — спокойное, приглушенное: я жила в «сейчас», не думая про «потом».

Я допила молоко — ну, почти допила, — поставила бутылку на край набережной, подобрала горсть камешков. Один за другим швыряла их в бутылку. Некоторые пролетали мимо, было слышно, как они плюхались в воду. Другие попадали в цель — бутылка качалась, накренялась, но не падала. Я поковыряла кроссовкой землю, отыскивая камни покрупнее. Нашла парочку, сосредоточилась. Первым я промазала, он шлепнулся в канал. Второй попал прямо в горлышко, и бутылка на раз рухнула с набережной, с плеском упала в воду. Я встала, подошла посмотреть. Бутылка лежала на боку, из горлышка все вытекали остатки молока, и ее постепенно относило влево, в сторону Темзы. Я подумала: «Нужно было положить в нее какое-нибудь послание». Мне это почему-то показалось прикольно: а ну как какой мой ровесник во Франции или в Голландии выловит из моря мою бутылку, вытащит из нее бумажку и прочтет мое послание: «Да пошел ты!» С приветом из Англии.

Бутылка уже отплыла метров на двадцать. Мне вдруг стрельнуло: а не прыгнуть ли следом, поглядим, куда нас обеих снесет, вот только не хотелось тратить на это последние часы свободы, до того как меня поймают. Мне хотелось попрощаться со своим другом, поэтому я свернула на тропинку, вившуюся по задам магазинов, и двинула к Жуку. Была половина восьмого, в доме никаких признаков жизни. Я подошла к дверям, поднесла палец к кнопке звонка, помедлила. Может, не стоит? Явлюсь вся такая несчастная, нуждающаяся в помощи, да еще в такую рань. Тихонько потянула дверь, так, на всякий случай. Она подалась, и в образовавшуюся щель выплыло облачко табачного дыма.

Я распахнула дверь и вошла, и нате вам — вот она, Вэл, сидит в кухне на своей обычной табуретке, в одной руке чашка с чаем, в другой, как всегда, сигарета. Блин, она что, и дрыхнет прямо здесь?

— Ты там как, лапа? — спросила она. Можно подумать, она меня ждала. — Давай, входи. — Я шагнула поближе. — Эк ты нынче рано. Стряслось чего? — Я кивнула. — Там в чайнике есть чай, возьми себе в раковине кружку, лапа, иди сюда и садись.

В таком виде Жучила нас и застал. Он поднялся ближе к девяти: мы с Вэл сидели рядышком у стойки, допивали второй чайник чаю, а в пепельнице было навалом окурков. Жук ввалился в кухню в семейных трусах и в старой заляпанной футболке; глаза как щелочки, можно подумать, он проспал пару сотен лет. Он и в лучшие-то времена выглядел неопрятно, а уж тут ну вообще, будто его как следует смяли и выбросили в мусорное ведро.

— Это вы чего? — осведомился он, когда до него наконец доперло, что бабка его в кухне не одна.

— Джем к тебе зашла. У нее неприятности, да, лапа?

Жук посмотрел на меня, и я сказала:

— Дела мои дерьмовые, Жук. Меня опять переселяют. — Сама не пойму отчего, но, когда я на него посмотрела, подбородок у меня задрожал. Я отвернулась, почувствовав себя ужасно глупо. А потом он, молодчага, сказал именно то, что нужно:

— Да наплюй ты на них, Джем. Пошли погуляем. У меня даже деньги есть. — При этих словах Вэл бросила на него проницательный взгляд. — Здесь тебя будут искать, так что поехали в центр. — Тут он начал пританцовывать на носках, из него, как всегда, перла энергия. Хлопнул в ладоши. — Давай, двинули! Бабуль, сооруди мне чашку чаю, а я пойду кроссовки надену.

— Мне кажется, Терри, у тебя есть время помыться и переодеться в чистое. В шкафу полно выстиранного белья.

На лице у Жука появилось отвращение, приправленное испугом.

— Да и так хорошо, бабуль. Не приставай.

— Ничего хорошего, от тебя воняет, хоть топор вешай! — Она зажгла еще одну сигарету, потом повернулась ко мне: — Уж эти мне мальчишки! Что с ними поделаешь?

Жук хоть и возмутился, а куда-то слинял и потом вернулся в джинсах и в чистой футболке. Правда, что до помыться — фиг бы он так быстро это успел. Быстро высосал чай, нагнулся к бабушке, поцеловал.

— Мне, наверное, нужно бы отправить вас, раздолбаев, в школу, но раз уж вы оба отстранены от занятий, — тут Вэл подмигнула своим зорким ореховым глазом, — ступайте и повеселитесь как следует. Если сюда кто придет, я ничего не скажу.

Она посмотрела на меня без улыбки, но во взгляде была теплота, и я подумала: «Повезло же тебе, Жучила, что у тебя такая бабуля». Будь у меня кто-нибудь такой, жизнь бы точно сложилась по-другому.

Жук по пути прихватил в прихожей «кенгурушку», крикнул: «Пока, бабуль, мы скоро!» — и мы двинули.

Все уже проснулись и куда-то понеслись — поток машин, толпы людей. Раньше, утром, казалось, что город, со всей его тишиной и покоем, принадлежит только мне, мне одной. А теперь мы с Жуком оказались букашками в миллионном городе, всего-то. А еще взошло солнце. Похоже, нас ждал яркий, погожий зимний день.

— Сегодня можно ноги не сбивать, поедем на метро. А если хочешь, возьмем такси. Ну, попробуем.

— Сколько у тебя в кармане, Жук?

— Шестьдесят фунтов, мои собственные. — Жук ухмыльнулся. — Правда, к вечеру мне нужно вернуться. Опять дела. Зато весь день — наш, — добавил он, раскидывая руки и кружась. — Ты куда хочешь?

— Ну, не знаю. Давай на Оксфорд-стрит?

— Заметано.

Он выпрямился во весь рост, потом вытянул вперед руку, будто указывая мне путь, и совершенно идиотским, зато очень громким голосом проверещал:

— Мадам желает пройтись по магазинам? Так ведь?

На нас начали оглядываться.

— Заткнись, Жучила! — Он сразу сник. — Ну, ладно, балда, ты хорошо придумал. Двинули.

И я побежала к метро, а он бежал рядом, и, конечно, со своими длинными ногами запросто меня обогнал и первым оказался у кассы.

— Вот ведь обдираловка, чел. Шестнадцать фунтов, чтобы прокатиться на этой фигне?

Жук ткнул пальцем в колесо обозрения «Лондонский глаз», из всего его тела, до кончиков пальцев, брызгал праведный гнев. Почти все наличные мы потратили на Оксфорд-стрит на всякую фигню: темные очки, шляпы, гамбургеры. В Лондоне спустить шестьдесят фунтов — раз плюнуть.

Прохожие таращились на Жука. Собственно, с непривычки там действительно есть на что потаращиться: негритос ростом метр девяносто пять отплясывает посреди улицы. Вся очередь пялилась на него, как на клоуна, можно подумать, он пришел их поразвлекать. Я подумала: «Еще минута — и ему начнут кидать деньги». А народ отпихивал друг друга локтями, переговаривался, смеялся. Хамы почище Джордана.

— Да ладно, — сказала я, чтобы выпутаться из этой ситуации. — Больно мне нужна эта фиговина. Пошли куда-нибудь еще.

Но Жук завелся — не остановишь.

— В этом поганом городе все для туристов. А как же мы? Что делать нормальным людям, у которых нет шестнадцати фунтов, чтобы прокатиться на этой штуковине?

Зрителям, похоже, становилось неловко, они отступали, тревожно переглядывались. Вот это мне уже нравилось. Жук их достал.

Я пробежалась взглядом по очереди — да, им явно делалось не по себе. Парочка японцев в одинаковых голубых куртках, шерстяных шляпах и перчатках, глянули в нашу сторону. Доля секунды — глянули и снова отвели взгляд, — но я успела прочитать их числа, и меня будто ударило током. Числа были одинаковые. Странно, подумала я, умереть в один день — как это можно умудриться? А потом меня словно жахнули по башке. 8122009. Сегодняшнее число. Какого фига…

Я попробовала еще раз взглянуть им в глаза, но выходки Жука сделали свое дело: к нам повернулись спинами, в надежде, что мы все-таки слиняем. Ошиблась, наверное, подумала я. Нужно проверить. Я пошла вдоль очереди, решив, что зайду с другой стороны, взгляну еще раз. Жук и не заметил, что я ушла, было слышно, как он матерится вполголоса, точно запеленутый в свою злобищу.

Народ в очереди стоял плотно. Я просочилась в крошечную щель между каким-то парнем в спортивном костюме, с рюкзаком на спине, и старушенцией в плотном твидовом пальто и с плетеной сумкой из соломы.

— Простите, — сказала я, подходя к старушке. Могла бы и не трудиться, та всяко отступила. — Ничё, — сказала я, протискиваясь мимо. Она бледно улыбнулась, прижимая к себе свою сумку; я видела, какое у нее перепуганное лицо, — и тут глаза наши на миг встретились. Я прочла ее число и застыла. Против воли уставилась ей в лицо. 8122009.

Не может быть. Что же это такое? По всему телу, покалывая кожу, потек пот. Я стояла, будто приросла к месту, и таращилась на бабульку.

Та глубоко вдохнула. Глаза у нее округлились от страха.

— У меня мало денег, — сказала она тихонько, и голос ее чуть-чуть дрожал. Она так крепко прижимала к себе сумку, что костяшки пальцев побелели.

— Что? — не поняла я.

— У меня мало денег. Я долго копила с пенсии, хотела устроить себе праздник…

Тут я въехала: бедняжка решила, что я собираюсь ее ограбить.

— Что вы, — сказала я, делая шаг назад. — Не нужны мне ваши деньги. Не в том дело. Простите.

При этом я толкнула стоявшего впереди парня, он обернулся и въехал мне по спине краем своего рюкзака. Блин, вся в синяках буду, подумала я. Попятилась в ту сторону, где ждал Жук.

— Прошу прощения, — выдавила я, не поднимая глаз, не вытаскивая рук из карманов. — Я не специально.

— Ничего. Никакой проблемы. — Он говорил с акцентом, и это привлекло мое внимание. Я глянула на него из-под капюшона. Странно, он выглядел таким же перепуганным, как и я, — лоб блестит от пота, темные волосы взмокли и прилипли к черепу. — Все хорошо, — добавил он и кивнул, явно для того, чтобы я это подтвердила.

— Да-да, все хорошо, — откликнулась я, сама поразившись, что могу говорить нормальным голосом. А внутри мой настоящий голос просто орал, внутри метался отчаянный вопль ужаса. Потому что в его глазах было то же самое. 8122009. Его число.

Со всеми этими людьми что-то случится.

Сегодня.

Здесь.

Я развернулась и, спотыкаясь, кинулась обратно к Жуку, который продолжал добросовестно материться.

— Жук, сваливаем. — Он меня и не заметил, слишком был увлечен своим делом. Я схватила его за рукав. — Эй, приятель, послушай меня. Нужно отсюда сваливать.

Он что, не слышит ужаса в моем голосе? Не чувствует, как дрожит моя рука?

— Никуда я не пойду, чел. Я тут еще не закончил.

— Закончил, Жук. На остальное наплюй. Давай, сваливаем.

С каждой секундой, пока мы пререкались, надвигалось то ужасное, что должно было унести жизни всех этих людей. Сердце стучало в груди как молоток, того и гляди выскочит из-под ребер.

— Не, я пойду поговорю со здешним начальником, с самым главным. Нужно же, чтобы кто-нибудь сказал им правду. Хватит уже с этим мириться. Мы…

Он ничего не слышал. И заставить его было невозможно.

— Сколько еще нас будут держать в этой стране за дерьмо? Мы как какие-то граждане второго сорта. Мы…

Не успев подумать, я вскинула руку и закатила ему крепкую пощечину. Действительно крепкую. Бамс! Он осекся на полуслове и замер в обалдении. Потом поднял руку, коснулся щеки.

— Ты это, блин, чего?

— Чтобы ты услышал. Нам нужно отсюда сваливать. Жук, ну пожалуйста, уведи меня отсюда. Пошли. — Я схватила его за вторую руку и тянула, пока наконец он не сдвинулся с места. Я перешла на бег, тащила его за собой, в конце концов он тоже пустился бегом. Войдя во вкус, выпустил мою руку и рванул вперед — руки работают в такт длинным ногам. Оторвавшись метров на пятьдесят, остановился, подождал меня, и дальше мы уже бежали рядом — по набережной Темзы, через мост Хангерфорд. Добежав до середины, перешли на шаг, потом встали и оглянулись туда, откуда пришли. Все там было в порядке, без проблем.

— Что случилось, Джем? Что с тобой?

— Да ничего. Просто ты достал всех в очереди. Еще пять минут — и кто-нибудь бы вызвал полицию.

Вполне похоже на правду, а? Но я еще и не договорила, а уже поняла, что звучит это фальшиво и Жука этим не проведешь.

— Лапшу мне не вешай. На себя посмотри — что-то явно случилось. Ты бледная, как привидение, чел. Даже бледнее обычного. Что с тобой такое?

Мы стояли на мосту, глядя на Темзу, вокруг шумел обычный городской день, и я вдруг почувствовала себя полной дурой. Слова, крутившиеся в голове, даже мне самой казались полным бредом — числа, даты смерти, катастрофа… Чушь, какая-то идиотская выдумка. По всей видимости, так и есть, мозги у меня повредились, вот я и навоображала.

— Да ничего, Жук. Просто мне стало там не по себе, паника накатила. Теперь-то порядок — ну, не порядок, но уже лучше. — Я попыталась вернуться к разговору про него. — Прости, что ударила. — Я подняла руку к его лицу, подержала пару секунд. — Больно?

Он растерянно улыбнулся:

— Побаливает. Вот уж не подумал бы, что ты меня так треснешь. — Он фыркнул, потряс головой. — Повезло Майку Тайсону, ему с тобой не драться.

— Прости, — повторила я.

— Да ладно тебе, — сказал он все так же с улыбкой.

Так мы и стояли на мосту, облокотившись на перила, глядя на воду, когда раздался взрыв и «Лондонский глаз» взлетел на воздух.

9

Вы, наверное, раз сто смотрели все это по телевизору, так что сами знаете, что мы тогда увидели: ослепительная вспышка, обломки разлетаются во все стороны, густое облако дыма, одна кабинка полностью разрушена, остальные повреждены или покорежены. Люди вокруг все замерли и обернулись в сторону «Глаза». Над водой зазвучали крики.

Мы с Жуком сказали в один голос:

— Господи!

Слова эти повторили все, кто стоял рядом, для некоторых это, возможно, было призывом к Всевышнему, для большинства из нас просто возгласом изумления. Минуту-другую мы стояли и смотрели: облако пыли осело, взвыли сирены. Я будто онемела. Несколько минут назад я засомневалась в числах, понадеялась, что все это выдумка, дурацкая игра моего воображения. Теперь стало ясно: никакая это не игра. Числа — реальность, мне известно будущее других людей, будет известно всегда. Я вздрогнула.

— Пошли отсюда, Жук, — сказала я. — Двигаем к дому.

Чего бы там меня ни ждало у Карен, все лучше, чем смотреть, как из-под обломков достают мертвецов. Я повернулась и зашагала через мост, но Жук не двинулся с места.

— Давай! — окликнула я его. — Пошли.

Он все так же стоял, прислонившись к ограждению, глядел на меня, морща лоб. На лице было написано недоумение, но обвинения там не было. Я знала, что последует. Это было неизбежно. Глядя мне прямо в глаза, он выпалил:

— Ты знала. Ты знала, что будет.

Между нами было метров пять. Говорил он громко, так, что услышала не только я, но и несколько прохожих. Некоторые тут же обернулись и уставились на нас.

— Заткнись, Жучила, — прошипела я.

Он покачал головой:

— Вот и не заткнусь. Ты про это знала. Что за хрень, Джем?

Он выпрямился и пошел на меня.

— Ничего. Заткнись!

Жук подошел вплотную, попытался меня схватить. Я поднырнула ему под руку и бросилась бежать. На мосту было полно людей, приходилось прокладывать себе дорогу. Жук бегал куда быстрее меня, но он был здоровенный, неуклюжий, — я слышала, как на него орут те, на кого он натыкался. Я перебежала через мост и помчалась, не разбирая дороги, дальше. Жук быстро меня нагнал, схватил за руку, развернул к себе.

— Откуда ты узнала, что произойдет, Джем?

Оба мы тяжело дышали.

— Ниоткуда. Ничего я не знала.

— Брось, Джем, знала. Все ты знала. Да что же это такое?

Я попыталась вырваться, но он крепко сжимал мою руку. Высоченный, сильный, вонючий — казалось, он окружил меня со всех сторон, не удерешь. Я попыталась его стукнуть, но он схватил меня за обе руки. Попробовала боднуть, но он угадал мои намерения и отодвинул меня, не выпуская, подальше. Стало совсем хреново. Я лягнула его. Он поморщился, но рук не разжал.

— Ну, нет, чел, сперва ты мне все расскажешь.

На нас таращились. Я перестала брыкаться, обмякла. «Я больше не хочу оставаться с этим один на один, — пронеслось в голове. — Больше не могу быть одна».

— Ладно, — сказала я ему. — Только не здесь. Знаешь короткий путь к каналу?

Мы прошли по Эджвер-роуд и выбрались на задворки магазинов, а там и к каналу. Наконец-то вокруг никого. Силы у меня вдруг кончились, ноги задрожали.

— Дай присяду, — сказала я слабо и рухнула на сломанную скамью. Одна доска была выдрана, того и гляди провалишься. Жук уселся рядом.

— Цвет лица у тебя какой-то странный, чел. Опусти голову между колен или еще что.

Я наклонилась, в ушах раздался громкий шум. В голове полыхнуло красным, потом почернело.

— Эй, дружище, ты чего?

Голос Жука звучал будто издали, с другого конца туннеля. Когда я открыла глаза, все оказалось не на своих местах. Я не сразу сообразила, что просто лежу. Скамейка впивалась в тело — удивительно, что я не провалилась в эту дырку, но голова лежала на подушке; та была вонючей, но мягкой: а, это Жучилова куртка. Он вышагивал взад-вперед по дорожке, тряс головой, щелкал пальцами, что-то бормотал.

— Эй, — окликнула я почти беззвучно. Он перестал шагать, присел со мной рядом.

— Ты там как, чел? — спросил он.

— Нормально.

Он медленно помог мне сесть, сам уселся рядом. Меня трясло. Он схватил свою куртку, протянул мне:

— На, надень.

— Не надо, мне и так хорошо.

Еще не хватало, чтобы эта провонявшая тряпка касалась моей одежды, моей кожи. Я снова вздрогнула, он завел свою руку мне за спину. Я не сразу поняла, чего он затеял, хотела было послать его подальше, и только потом сообразила, что он набросил куртку мне на плечи. Завернул меня в нее. Я вспомнила, как мама кутала нас обеих в одеяло на диване, когда квартира совсем промерзала, как в ее светлые дни мы лежали там обнявшись. Что-то мне попало в глаза: острое, колкое, горячее. Перелилось через край, побежало по правой щеке. Блин, да я плачу. Я никогда не плачу. Не плачу, и всё. Я шмыгнула носом, вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Теперь ты мне скажешь?

Я уперлась взглядом в землю перед собой. Если и был у меня в жизни друг, так это Жучила. Могу я ему довериться? Я глубоко вдохнула.

— Да, — ответила я.

И все ему рассказала.

10

Между нами повисло молчание, только оно было не пустым, а полным мыслей и чувств, несказанных слов и странных ощущений. Мы сидели, в полумиле от нас гремел лондонский хаос: выли сирены, гудели машины, пролетали вертолеты. Меня будто оглушили и тем, что случилось на наших глазах, и тем, что я наконец открыла кому-то свою тайну. Тело и голова будто развалились на куски. Я так и не подняла глаз на Жука — смотрела в землю и говорила. Жутковатое ощущение, будто слышишь чужой голос.

Он сидел, подавшись вперед, опершись локтями о колени, и внимательно слушал. По-моему, так тихо он на моей памяти еще никогда не сидел. Наконец выдохнул — долгий выдох сквозь сжатые губы.

— Врешь ты, чел, врешь.

Казалось, он растерян, даже напуган.

— Не вру, Жук. Честное слово. Я знала: что-то случится, потому что у них у всех были одинаковые числа. Вот оно и случилось.

— Бред какой-то. Ты мне голову дуришь.

— Знаю, что бред. И живу с этим уже пятнадцать лет.

Опять эти чертовы слезы подступили к глазам.

Вдруг он хлопнул себя по лбу:

— А этот старикан, который попал под машину, — ты увидела его число, да? Поэтому и пошла за ним?

Я кивнула. Опять повисло молчание.

— А бабка моя тебя просекла, да? Вы с ней одного поля ягоды, верно? — Он потряс головой. — А я-то всегда думал, что она несет полную чушь, что у нее мозги не в порядке. Но она сразу вычислила, что ты не как все. Ведьмы вы! Блин!

Я распрямилась, попыталась выровнять дыхание. По каналу плыла пара уток — два коричневых комочка, безразличных к происходящему. Я смотрела, как они медленно поднимаются вверх против течения. Хорошо быть птицей или зверем: живешь сегодняшним днем, понятия не имеешь, что когда-нибудь умрешь.

Жук вскочил и принялся расхаживать взад-вперед по плоским камням, которыми был выложен берег канала. Что-то бормотал — слов я не разбирала, — пытаясь, надо думать, осмыслить мои слова. Набрал пригоршню гальки, начал бросать камешки в уток. Похоже, попал, потому что они внезапно взлетели, короткие коричневые крылышки рассекали воздух.

Жук развернулся ко мне:

— А ты у всех видишь числа?

Я снова опустила глаза в землю. Знала же, что без этого не обойдется.

— Да, если гляну в глаза.

— Значит, ты и мое знаешь, — произнес он тихо. Я промолчала. — И мое знаешь, — повторил он настойчивее.

— Да.

— Блин, чел, я сам не пойму, хочу я его знать или нет. — Он бухнулся на землю, скорчился, обхватил голову руками.

«Только не спрашивай, — взмолилась я про себя, — никогда не спрашивай, Жук».

— А я тебе и не скажу, — ответила я быстро. — Не могу. Это нечестно. Я никому не говорю.

— В смысле? — Он смотрел на меня в упор. И когда глаза наши встретились, число всплыло опять: 15122009. Мне захотелось выдрать его из головы, уничтожить, будто я его никогда и не видела.

— Если я тебе скажу, у тебя точно крыша съедет. Ни к чему это.

— А если кому осталось совсем недолго? Будет человек знать — успеет сделать то, что всегда хотел сделать.

Я с трудом сглотнула:

— Да, но это как жить под смертным приговором, верно? С каждым днем все ближе и ближе. Ну, нет, чел. Никого нельзя заставлять жить с таким.

Вот только все мы так и живем. Каждое утро просыпаемся — и знаем: мы на день ближе. Только сами дурим себя, что ничего такого нет.

Жук вскочил, поскреб в затылке, столкнул еще пару камешков в воду.

— Мне нужно подумать. Ты меня совсем заморочила. — На соседней улице взвыла сирена. — Давай, сматываем отсюда.

Я протянула ему куртку, и мы зашагали вдоль канала. Под ногами хрустел гравий, мы проходили мимо изрисованных граффити стен. Дома вокруг были по большей части обшарпанные, но попадались и свежее отремонтированные, в которых открыли офисы, рестораны и бары — островки блеска в море запустения. Чем дальше мы уходили, тем тише становился вой сирен, вокруг повисла странная тишина, будто бы весь мир взял и остановился.

Ближе к своему району мы выбрались на главную дорогу. У витрины магазина, где продавали телики, стояло несколько человек, мы тоже остановились. Дюжина экранов, на всех одно и то же.

«Лондонский глаз» не вращался. Один сектор был выломан, будто от колеса откусили кусок; одна кабинка разрушена полностью, соседние помяты и перекручены, на земле кучи мусора. Только это был не просто мусор, а погибшие люди и их вещи. Камера помедлила на куске голубой материи — остатках чьей-то куртки, что-то заколыхалось на ветру: краешек плетеной сумки, разодранной взрывом. По низу экрана бежали слова: «ТЕРРОРИСТИЧЕСКАЯ АТАКА НА „ЛОНДОНСКИЙ ГЛАЗ"… ЧИСЛО ПОГИБШИХ И ПОСТРАДАВШИХ ПОКА НЕ ИЗВЕСТНО… ПОЛИЦИЯ ПРОСИТ ПРОЯВЛЯТЬ БДИТЕЛЬНОСТЬ: ВОЗМОЖНЫ НОВЫЕ ПРОВОКАЦИИ…»

Мы простояли там целую вечность. Жук все повторял у моего плеча:

— Охренеть, чел. Блин горелый!

Новости повторяли снова и снова, сопровождая все теми же кадрами. Я стояла и чувствовала, как в желудке что-то вздымается. Попыталась сопротивляться, но в конце концов пришлось уйти в темный уголок и освободиться: кисловатая масса хлынула изо рта на землю.

Жук разыскал меня:

— Ты нормально, чел?

Я откашлялась, сплюнула, пытаясь прочистить рот.

— Да, — сказала я. Вытащила из кармана салфетку, утерлась. — Жучила?

— Ну?

— Я ведь могла что-то сделать. Знала ведь — что-то случится. Могла их предупредить, уговорить остановить эту фиговину. Ну, не знаю.

— Ну ладно, остановили бы, все ринулись бы к метро, а там бы рвануло?

Наверное, он прав. Так или иначе, сегодня был предначертанный им день: и японцам, и старушке, и парню с рюкзаком. Но меня придавливало к земле это чувство, чувство, что я могла что-то изменить.

— Пошли ко мне, — предложил Жук.

— Не знаю. Ладно.

Мне хотелось в какое-нибудь спокойное место. Тут бы сказать: «Ладно, я домой» — только у меня не было своего дома.

Вдруг я вспомнила про Сью, про полицейских — это еще большой вопрос, что меня ждет у Карен. Да, уж лучше сейчас к Жучиле.

Мы дотащились до Карлтон-Виллас, вошли. На обычной табуретке Вэл не было — она сидела в гостиной перед большим телевизором. Увидев нас в дверях, она приподнялась.

— Терри, ты? Ах!.. — Она рухнула обратно в кресло. — А я тут психую с тех самых пор, как сообщили о взрыве. Вы— порядке?

Жук нагнулся и, как обычно, чмокнул ее в щеку, потом облапил и, согнув ножищи, присел перед бабушкиным креслом. Крепко прижался.

— Вы ведь были там, да? — спросила Вэл. — Я знала. Знала. — Одну руку она положила ему на спину, другой притиснула к себе его голову, зарывшись желтыми от никотина пальцами в его курчавые волосы. — Ну ничего. Главное, ты, сынок, цел.

Я топталась у двери, понимая, что вообще-то сцена не для чужих глаз. Примерно через минуту Вэл посмотрела на меня:

— Иди поближе. Садись, лапа. Ты, похоже, перепугалась. — Я села с ней рядом, она взяла меня за руку. — Как же я рада вас обоих видеть.

Жук высвободился, сел на пятки. Потер запястьем глаза, но я успела заметить, что в них блестят слезы.

— Мы как раз перед тем там и были, баб. Я немножко распсиховался, потому что у нас не осталось денег прокатиться, а Джем… она… — Он замялся, бросил на меня быстрый взгляд. — Она сказала, что не до того, нужно сматывать. Мы были на Хангерфордском мосту, когда эта штука взорвалась. Мы всё видели. Всё видели, бабуль.

— Значит, ты его спасла. Ты спасла моего мальчика. — Она схватила обе мои руки, заглянула мне в глаза. — Спасибо. Спасибо, что привела его живым. Он, конечно, хулиган, но для меня — самая дорогая кровиночка. Спасибо.

Я не знала, что ответить.

— Нам просто повезло, — пробормотала я, но Жук на это не повелся.

— Ничего не повезло. Она меня спасла, бабуль, именно так, как ты говоришь. — Я бросила на него строгий взгляд, но шок и облегчение от того, что он опять дома, развязали ему язык. — Она как ты, баб. Она знала: что-то случится.

Я попыталась встать, но Вэл еще крепче вцепилась мне в руки.

— Ты что-то почувствовала? Что именно?

Я мотнула головой:

— Что-то такое, сама не знаю. Что случится какое-то несчастье. — Глаза ее так и сверлили меня, она сидела и ждала. Сердце у меня колотилось как бешеное, кровь била по ушам, оглушала. — Я знала, что многие погибнут.

Вэл тихо выпустила воздух, будто до того долго не дышала.

— Я знала, что в тебе что-то есть, — произнесла она негромко. — Знала, что у тебя дар. — Она так и держала мои руки, слегка встряхивая, точно пытаясь меня успокоить. — Ты не просто так появилась здесь, Джем. Ты спасла моего Терри. Благодарю тебя.

Глаза ее сверкали, а я подумала: «Все ты не так поняла. Жук мог никуда и не бегать — он бы все равно сегодня не умер. Может, был бы ранен, и от этого я его спасла, но он бы не умер. А спасти его я не могу. Очень хочу, но не могу, ему осталось недолго, а потом ты скажешь, что это моя вина».

Но я не могла сказать ничего такого, не могла открыть, что ждет Жука в будущем. Поэтому я перестала вырываться, мы все — Жук, Вэл и я — затихли, а диктор на телеэкране сообщил, что полиция разыскивает двух молодых людей: за несколько секунд до взрыва видели, как они убегают от колеса. На обоих джинсы и куртки с капюшонами, рослый чернокожий юноша и маленькая белая девушка.

У меня подвело живот. Вчерашние неприятности показались мне ерундой. Теперь мы с Жуком вляпались по самые уши. Мы все переглянулись,

Вэл крепко сжала мою ладонь одной рукой, а другую протянула Жуку.

— Вы ничего не сделали. Против вас ничего нет, — сказала она твердо.

Только нам обоим и раньше приходилось иметь дело с полицией, там не станут слушать байки про сверхъестественные способности. Жук через бабушкину голову посмотрел на меня, и я прочла его мысли. Нельзя просто сидеть и ждать, когда нас заберут. Надо бежать.

11

— Так, слушай, я уйду ненадолго, по делам надо, я тебе уже говорил, а как вернусь — сразу сваливаем.

— Но…

Я попыталась возразить, но Жук не стал слушать:

— Нам нужны деньги, верно? Пока меня нет, собери жратвы на дорогу.

— Ладно, а если тебя остановят?

— Не остановят. — Он надел поверх флисовой куртки кожаную, натянул на курчавые волосы шапочку. — Ты не переживай, Джем. Кто меня тронет? — Он сжал кулак, вытянул руку в мою сторону, я сделала то же самое. Костяшки соприкоснулись. — Живем, Джем. Скоро вернусь. — И он хлопнул входной дверью.

Вэл все это время наблюдала за нами без единого слова. А теперь поднялась с кресла.

— Тут тебя не тронут, сама знаешь. Против тебя у них ничего нет. Ты ничего не сделала.

Я пожала плечами. Они и за нож-то меня вон сколько гнобили, а здесь совсем другое дело.

— Удерживать я вас не стану, не переживай. Поступайте так, как ты считаешь нужным. Прежде всего, — она сделала шаг к двери, — тебе нужно переодеться. Дай-ка посмотрю, что там у меня есть. А ты поройся в кухне по шкафам, бери, что приглянется.

Я прошла на кухню и стала одну за другой открывать дверцы шкафов. Там почти ничего не нашлось — несколько банок с горошком, фасоль, пакет сухого пюре. Пачку крекеров я прихватила.

— Шоколадное печенье нашла? У меня где-то было шоколадное печенье, — сказала Вэл, входя в кухню с целой охапкой шмоток. — Вот, — добавила она, протягивая их мне, — иди, примерь.

Я забрала шмотки в гостиную, перебрала, поняла, что скорее умру, чем надену такое. Вэл худая и маленькая, так что по размеру они подходили, но табачиной от них, понятное дело, несло будьте-нате, а кроме того, врать не буду, они были страшно уродские.

— Чего рожи корчишь? Вашей светлости не подходит? — Вэл меня застукала. — Ладно, тебе всего-то нужно, что пару футболок и еще что-нибудь теплое. По ночам на улице такая холодина. Вот этот свитерок… — Она покопалась в куче и вытащила широченное розовое страхолюдство с висячим воротом, — и еще какое-нибудь пальтишко. Вот. — Она бросила мне светло-зеленый пуховик и какие-то перчатки.

— Я… пойду наверх, примерю.

Я влезла по ступеням, отыскала сортир, свалила шмотки на угол ванны, закрыла дверь на задвижку. Пописала, а потом целую вечность сидела и просто дышала, пытаясь осмыслить произошедшее и происходившее. Казалось, мир вокруг куда-то ускользает, а я пытаюсь его ухватить, собрать обратно в кучу.

Посидев, я встала, сняла «кенгурушку». Хочешь не хочешь, придется примерять бабкины шмотки. Надела, повернулась к зеркалу. На вид — обычная я, но вырядившаяся как старушка. Умереть — не встать. Но делать-то что-то надо, верно? Этот вонючий коп, который допрашивал меня накануне, живо сообразит, что разыскивают именно меня, даже если Карен им и не позвонит, а ведь за ней не заржавеет. То есть у них будет мое описание, даже фотография. Карен пару раз щелкнула меня вместе с близнецами, когда я у нее только поселилась. И искать они будут маленькую тощую девчонку с длинными волосами мышиного цвета.

Я открыла шкафчик над раковиной. Среди болеутоляющих, тюбиков мази от геморроя и таблеток от несварения желудка валялись ножницы для ногтей. Я схватила их и, не размышляя, принялась отхватывать прядь за прядью. Ножницы были хреновые, резать удавалось, если только как следует натянуть волосы. Но я продолжала кромсать, отхваченные прядки уже не помещались в руку. Я бросила их на пол. На полдороге глянула в зеркало. Да уж, ну и видок. Что я, блин, натворила? Да чего теперь, раз начала — придется доделывать. Больше я в зеркало не смотрела, пока не состригла всё.

Видели вы этот фильм — «Английский пациент»? По-моему, дикая скукотища. Карен однажды заставила меня его посмотреть; он длинный как я не знаю что, а она под конец ревела будто последняя дурища. Ну, короче, там одна героиня, медсестра, отрезает себе волосы и выглядит потом на все сто. Вот так — взяла, оттяпала, пригладила пятерней и стоит — ну прямо топ-модель. Я, считай, сделала то же самое. Только получилось — мама не горюй. В таком виде из дому-то не выйдешь, а уж тем более не сбежишь. Я посмотрела на разбросанные по полу прядки, к горлу подкатился ком. Может, удастся приставить их на место?

Вэл постучала в двери:

— Ты там как? Джем, ты в порядке?

Я отодвинула задвижку и распахнула дверь.

— Господи, Твоя воля! — Я не ошиблась, мама не горюй. — Ничего, вполне прилично, — быстро добавила Вэл, пытаясь меня подбодрить, хотя мы обе прекрасно знали, что к чему. Что все просто ужасно. — Знаешь, лапа, лучше уж тогда состричь всё подчистую. У меня где-то валялась старая машинка. Дай-ка гляну под раковину.

Она посадила меня на табуретку посреди кухни. Я невольно жмурилась, когда машинка начинала жужжать в самое ухо, чувствовала себя призывником.

— Не дергайся, лапа, а то порежу.

В конце концов бабка отступила на шаг полюбоваться своей работой.

— Ну вот, так оно лучше.

Я подняла руку к голове. Пусто. Можно спокойно ощупывать череп.

— Я не слишком коротко, лапа. Под четвертый номер. Иди глянь.

Я вернулась в ванную, помедлила у двери, собираясь с духом. Уставилась на девицу в зеркале, она на меня. Я ее знаю? Я привыкла, что лицо мое занавешено волосами, наполовину скрыто, а теперь все было на виду: глаза, брови, нос, рот, скулы. Выглядела я лет на десять, десятилетним мальчишкой. Оскалилась, этот в зеркале оскалился в ответ. Хоть и мелковат, но лучше не связываться. Видна свирепость. Оказалось, у меня пристальный взгляд, крепкие скулы, по сторонам лица просматривались мышцы челюстей. Да, с меня будто содрали защитный слой, но под ним обнаружилась достаточно сильная личность. Ну ладно, похоже, можно жить. Я провела ладонью по волосам, и «ежик» показался мне приятным на ощупь.

Я пошла обратно в гостиную, Жук уже вернулся. У него отвалилась челюсть. В буквальном смысле.

— Блин, меня не было-то всего полчаса, ты чего натворила? — Он обошел меня вокруг, рассматривая со всех сторон. — Елки-метелки! — Тут он рассмеялся. — А прикольный видок! — Протянул руку, потрогал мои волосы.

— Отвали!

Я ему не общественная собственность, он отскочил, поднял обе руки, будто защищаясь.

— Ладно, ладно. — Еще посмеялся, потом вдруг посерьезнел. — Ну, нам надо двигать. Чем скорее, тем лучше.

— И куда вы, сынок? — спросила Вэл.

Жук потоптался на ковре, глядя в пол.

— Лучше бы тебе не знать, бабуль…

— Ну хорошо, но вы ведь мне позвоните? Скажете, что у вас все в порядке?

— Постараемся.

Вэл покидала в мешок всякого барахла: жратву, спальник, одеяло. Я пошла наверх, забрала свои «настоящие» шмотки и сунула в сумку, которую мне нашла Вэл. Минутку мы неловко постояли, потом Жук кашлянул:

— Ладно, пора.

Обернулся, обнял бабулю. Она прижала его к себе. Я пыталась не думать о том, что, скорее всего, они видятся в последний раз.

Жук взял вещи и двинул к дверям. Вэл схватила меня за руку:

— Ты уж последи за ним, Джем. — Ореховые глаза заглянули в самую глубину моих. Я переглотнула, но ничего не сказала. Ведь не могла же я ей ничего пообещать! — Последи за ним. — Я отвернулась, и она тут же впилась ногтями мне в плечо: — Ты что-то знаешь? Про Терри?

Я тихо зашипела: было действительно больно.

— Нет, — соврала я ей.

— Посмотри на меня, Джем. Ты что-то знаешь?

Я сжала губы, помотала головой.

— Господи Боже, — пробормотала она, и зрачки ее расширились от ужаса. — Ну, ты уж постарайся, Джем.

Она отцепилась от меня, мы вышли в прихожую. Жук чуть приоткрыл дверь и выглядывал наружу.

— Так, — сказал он, — будем считать, что никого. Пошли!

Он подскочил к красному автомобилю, припаркованному двумя колесами на тротуаре, открыл багажник, забросил туда вещи.

— Чего?.. Твоя, что ли? — изумилась я.

Жук посмотрел на меня, ухмыльнулся:

— Теперь моя. Давай садись.

Он оглядывал улицу в обе стороны и дергался как сумасшедший.

Вэл порылась в кармане, вытащила пятерку.

— На, — сказала она, пытаясь всучить ее Жуку. — Держи.

Он улыбнулся, всунул пятерку обратно ей в руку.

— Да ты не переживай, бабуль. Деньги у нас ест.

— А мне плевать, Терри. Это мои деньги, всё, что имеется. И я хочу отдать их тебе. Забирай. — Она запихала пятерку ему в карман.

— А ты как же?.. — Даже в такой момент он думал про бабушку.

— Не переживай, у меня завтра пенсия по инвалидности. Проживу. Забирай. Купите чипсов или еще чего.

— Спасибо, баб. — Он нагнулся и еще раз обнял ее. Она снова прижала его к себе, прикрыв глаза. — Жди вестей, и мы скоро увидимся, да?

— Увидимся, сынок.

Мы залезли в машину, Жук сунул руки куда-то под руль и копошился там, пока не заработал двигатель. Мы тронулись, и я оглянулась. Вэл стояла на тротуаре и смотрела нам вслед, приподняв одну руку. В голове у меня звенели ее слова: «Ты уж постарайся, Джем». Я подумала: возьму и прикажу Жуку остановить машину, прямо сейчас. Мне хотелось выскочить и убежать, бежать, пока сердце не разорвется или пока кто-нибудь меня не поймает и больше от меня вообще ничего не будет зависеть. В глубине души я знала: что бы я ни делала, я не смогу уберечь Жука, его срок близок, остались уже не недели, а считанные дни.

— Включи радио, найди какую-нибудь музыку. — Голос его прервал мои мысли.

Я посмотрела на Жука. Энергия из него так и била, ему все это страшно нравилось — побег, поездка по Лондону. Будь он собакой, приспустил бы стекло и высунул голову так, чтобы уши хлопали на ветру. Я стала перебирать радиостанции. Сплошная чушь, так что я полезла в бардачок поискать диски. Наборчик оказался хоть плачь: «Би-джиз», Элтон Джон, «Дайн стрейтс». Кроме того, там было полно всякого другого хлама — квитанции, старая расческа, какие-то бумаги. Я вытащила одну бумажку: фигня, какой-то счет. Хотела было бросить его на пол и тут заметила. Наверху стоял адрес получателя: мистер Д.-П. Маккалти, Кресент-Драйв, 24, Финсбери-парк, Лондон.

— Ни фига себе, Жучила! Это же Макакова тачка! Ты что, сдурел?

Глаза у него так и блестели.

— Не смог удержаться. Ловко, а?

— Ты что, был в школе?

— Ну вроде того. Там как раз последний урок. Возиться не пришлось — «астры» что запирай, что не запирай.

— Он наверняка уже сообщил в полицию. И нас уже ищут.

— Ну, я об этом подумал. Лучше нам не соваться на автострады, там копы со своими камерами. Выиграем время, а там бросим ее и добудем другую.

Меня это впечатлило — он обо всем подумал. А еще он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. И каждый раз машина при этом виляла.

— Ты чего делаешь?

— Проверяю, нет ли хвоста.

— Мы же услышим сирены, разве нет?

— Когда бы так просто, Джем. У них есть и обычные машины. Всякие…

— А куда мы вообще едем?

Раньше я не задавала этого вопроса, положилась на Жука — он, похоже, знал, что делает.

— Пытаться сбежать за границу, по-моему, глупо. Во всех портах нас ждут. Так что будем двигаться вперед, пока не найдем какое-нибудь местечко, где можно отсидеться. Если не возражаешь, поехали на запад, может, доберемся до моря.

Меня озарило. «Лучший день моей жизни».

— До этого Вестона-как-его-там?

Он улыбнулся:

— Да. По крайней мере, поставим себе такую цель.

— А он, блин, где?

Врать не буду: в географии я полный ноль.

— На западе, где-то за Бристолем. Когда будем заправляться, куплю карту. Я в них не очень разбираюсь, но вряд ли это так уж трудно.

— Так у тебя есть деньги?

— Вот уж денег у меня хоть завались. — Он похлопал рукой по нагрудному карману. — Деньги есть, тачка есть, так что вперед!

Он издал какой-то идиотский вопль и громко заржал.

И вдруг я на минуту забыла про бомбу, про полицию, про то, что я сижу в краденой машине с чуваком, у которого полные карманы чужих денег. Мне показалось, что после пятнадцати лет непонятно чего наконец-то начинается моя жизнь. Впереди настоящее приключение, и мы так здорово едем.

12

Из Лондона мы выбирались по какой-то дороге — прямо из научно-фантастического фильма. Проехали по виадуку, через какие-то офисные здания из города будущего, поднятые метров на пятнадцать над землей. Сплошной бетон, стекло и небо. Мы двигались в потоке машин, выползавших из города. Глядя на длинную цепочку красных фар впереди, я подумала, что ведь во всех машинах сидят люди, каждый со своей историей. Они едут с работы, счастливы, что скоро будут далеко от этой бомбы, от сутолоки, что вернутся в пригород к своим детям, два целых четыре десятых на каждого. Только такой истории, как у нас, нет ни у кого, спорим? Два подростка в бегах, в краденой тачке. Я живу во сне, мы с Жучилой — кинозвезды. Захватывающее, опасное приключение — так классно, что даже не верится.

Жук перестроился, чтобы обогнать грузовик. Тут же оглушительно загудел гудок, и в правом ряду на нас чуть не навалилась какая-то громадина.

— Блин! — Жук крутанул руль, и мы вернулись в крайний ряд. Машина, ехавшая справа, поравнялась с нами, водитель размахивал руками и орал, сверля Жучилу взглядом.

— Пошел ты, козлина! — отозвался Жук. А тот действительно слетел с катушек.

— Да ладно тебе, Жучила. Не смотри на него. Смотри, говорю, на дорогу, а то мы куда-нибудь врежемся!

Вел Жук как сумасшедший, руль крутил не попятно как. В конце концов тот водила нажал на газ и уехал, все еще не успокоившись. Я облегченно вздохнула.

— Нельзя привлекать к себе внимание. Угомонись.

— Да я знаю, но он же полный придурок! Чуть меня не подрезал.

— Слушай, давай сваливать с этой дороги, найдем какую поспокойнее.

— Ладно, на следующем повороте. — Он все не мог утихомириться но, по крайней мере, держал руль обеими руками.

Скоро показался знак, обозначавший съезд. Мы свернули в рукав, завизжали тормоза — Жук пытался сбросить скорость и вписаться в крутой поворот. Мелькнул знак, предупреждавший, что впереди круговое движение, но мы ничего толком не рассмотрели. Застопорились, разглядывая указатели: «Хаун-слоу… Сло… Хэрроу…» Блин, а нам куда? Сделали полный круг — уже решили, что останемся тут навеки, — а потом дернули в первом попавшем направлении: нам уже сигналили справа, слева и сзади. Мы поползли дальше в том же сплошном потоке.

— А они все так же крутились, Джем? Все ехали за нами?

— Мне-то почем знать?

— Да ты хоть в зеркала-то смотри! Для этого мозгов не надо!

По лбу у него катился пот. Я чувствовала, ему приходится нелегко, но это еще не повод.

— Рот заткни! — рявкнула я. — Я вижу одни фары, а они все одинаковые. Как я, блин, разберу, за нами они едут или нет?

Он утер ладонью лоб, провел ею же по волосам.

— А мы где?

— Без понятия, едем дальше. Там еще будут указатели.

— От них проку мало. Нам нужна карта.

— Мне лично без надобности, я в них не разбираюсь.

— Ничего, научимся. Слушай, мне надо передохнуть.

Жук свернул в «карман», остановился. Заглушил двигатель и как мог вытянулся на сиденье, потом потер ладонями лицо и шумно выдохнул сквозь пальцы.

— Блин! Нелегко, однако.

— Машину водить?

— Да, столько всего надо держать в голове, смотреть во все стороны. Уф.

Он снова вытер пот со лба, на сей раз рукавом. Запрокинул голову, закрыл глаза.

— Жучила, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — ты ведь не в первый раз за рулем, а?

— Ну еще бы, — откликнулся он, не открывая глаз, — Спенсер мне как-то дал покататься по пустырю.

— А я думала, ты уже сто раз угонял машины, и…

— Угонял, Джем, только я отвечал за зажигание. А за руль меня не пускали.

Я строго посмотрела на него:

— Ничего себе… ну ты даешь! Мы тут катаемся по самым забитым дорогам в мире, а он за рулем в первый раз! Ни фига себе!

Я поняла, что хохочу — облегчение грозило перерасти в истерику.

Жук открыл глаза.

— Чего? Ты чего ржешь? Я же досюда доехал!

Я сделала паузу, чтобы отдышаться.

— Да я не над тобой смеюсь. Честное слово. — Он, похоже, действительно обиделся. Я положила руку ему на плечо. — Сюда-то ты нас довез. Ты молодчина. Правда молодчина, Жук. Слушай, давай глянем, чего нам положила твоя бабуля. Перекусим.

Он вылез, пошел к багажнику, вытащил сумку и швырнул мне на колени. Я порылась там. Всякая хрень — крекеры, шоколадное печенье, какие-то консервные банки, а открывашки-то нет. Впрочем, гам нашлась пачка сигарет, а на дне лежало что-то тяжелое. Я просунула руку ко дну, нащупала горлышко бутылки. Вытащила ее. Лицо у Жука просветлело.

— Ну уж нет, дружище, — сказала я, запихивая водку обратно. — Сейчас нам это совсем ни к чему.

— Очень пить хочется. Там есть что-нибудь еще?

Я порылась.

— Не-а.

— Паршивый куш, — заметил Жук и фыркнул от смеха.

— Чего?

— Ну так ведь говорят, когда тебе почти ничего не досталось? Так, смешно звучит.

Его почему-то эти слова действительно рассмешили, он просто зашелся хохотом. Это оказалось заразительно. Я плохо понимала, над чем он смеется, но тоже расхохоталась. И вот мы сидим и ржем как два идиота.

А когда мы отсмеялись, у нас будто совсем кончились все силы — ушли в хохот. В машине повисло молчание. До нас дошло, как обстоят дела: как вот глотнешь чего-то холодного — и оно медленно скатывается в горло и дальше. Я перестала понимать, на что мы рассчитываем. Премся неизвестно куда, не взяли с собой ничего полезного, а нас при этом ищут. Не хотелось мне этого говорить, но как-то само вырвалось:

— Может, вернемся? — спросила я. — Вернемся, сдадимся сами, наверное, нас не так сильно накажут.

Жук тряхнул головой:

— Я не вернусь. Не могу, Джем.

— Что значит «не могу»? Ну ладно, помучают нас — переживем. Допросят про этот взрыв; хорошо, мы еще и машину угнали — но что уж такого они с нами сделают? Посадят?

— Да нет, Джем, я не из-за полиции, хотя меня-то точно посадят, они давно ищут предлог. Только не в них дело. Вот, смотри. — Он сунул руку в карман куртки и вытащил бурый конверт, большой, сложенный пополам. Протянул его мне.

— Это еще что?

— Сама посмотри.

Я отогнула край, глянула внутрь. Там лежали деньги, толстая пачка денег. Я вытащила ее. Чтобы мне провалиться, в жизни не видела такой кучи.

— Это наше будущее, Джем. В смысле, на следующие несколько недель.

Я взяла деньги в одну руку, а другой перелистала, как вот перелистывают книгу. Сотни помятых пятерок и десяток. Сотни фунтов.

— Ты чего, банк ограбил?

Он погрыз ноготь, посмотрел на меня, промолчал.

— Что ты натворил, Жук? — спросила я негромко.

Он опустил глаза, взъерошил волосы.

— Не донес последнюю передачу.

— Так это деньги База? Ты его ограбил? Ты обалдел, Жук? Нас же замочат!

Он продолжал грызть ноготь.

— Не найдут — не замочат. Но возвращаться мне точно нельзя. Теперь только ты и я, Джем. У нас одна дорога. Найти новое место. Начать сначала.

Я закрыла глаза. Да, обратного пути не было. Почувствовала на плече его руку.

— Ты в порядке? — Я не ответила, не знала, что сказать. — Если хочешь, я тебя где-нибудь высажу. Я не могу вернуться, но ты-то можешь. Ты можешь вернуться, Джем.

Я дождалась, когда до меня дойдет смысл этих слов. Он говорит серьезно: если что, он поедет дальше без меня. А куда мне возвращаться? К полиции, к соцработникам, к Карен? Я открыла глаза — он смотрел на меня в упор, смотрел по-настоящему. Многие ли люди видели во мне хоть что-то, кроме странной зачуханной девчонки в надвинутом капюшоне? Многим ли я была интересна? А Жук был другой: веселый, дурковатый, непоседливый, безбашенный. Нормальный.

— Нет, — ответила я. — Порядок. Я еду с тобой. Очень хочется посмотреть на этот Вестон-как-его-там.

Жук ухмыльнулся, кивнул:

— Тогда едем дальше по этой дороге, найдем заправку, купим нормальной еды и карту, в общем, разберемся.

— Ладно, — согласилась я. — Заметано.

Мы выполнили разворот в двадцать три приема и вернулись на главную дорогу. Минут через десять показалась заправка, мы подъехали к колонке. Повозившись, Жук нашел, как открыть крышку бензобака, и заправился. Потом мы двинули в магазин, я сходила в туалет, а Жук набрал кучу всякой жратвы: кока-колу, чипсы, шоколад, несколько бутербродов. Хватит на несколько дней. На нас поглядывали с недоумением. «Блин, — подумала я, — они запомнят: явились два подростка и накупили кучу жратвы».

Очередь ползла страшно медленно.

Мужик за прилавком слушал радио. Музыка оборвалась, начались новости.

— Лондон еще сотрясает после взрыва на колесе обозрения… семеро погибших, множество раненых… полиция разыскивает двух подростков, чернокожего юношу высокого роста и девушку пониже, худощавого телосложения.

Кожу покалывало. Мне казалось: над головой у меня светится огромная вывеска с указующей стрелкой: «ВОТ, ЭТО ОНИ». Я поняла, что Жук тоже слышал: он смотрел в пол, переминался с ноги на ногу, жевал губу. Я все ждала, что прозвучат страшные слова, что нас схватят. Ужасное чувство. Больше всего мне хотелось бросить покупки и рвануть прочь, но я перебарывала себя. «Спокойно, спокойно». Мы продвигались вперед. Новости кончились, снова заиграла музыка, мы подошли к кассе. Мужик на нас даже не взглянул, только спросил номер колонки и пробил наши покупки. Жук заплатил наличными, и мы выскочили вон.

По дороге к дверям я заметила, что в углу, под потолком, висит камера. Одну секунду я смотрела на нее в упор, а она смотрела на меня немигающим взглядом. «Ну, вот и конец», — подумала я. Теперь у них есть мое изображение, в дурацкой бабкиной куртке, со стрижеными волосами. Прежде чем забраться в машину, я сняла эту паршивую куртку и бросила на заднее сиденье. Жук уже заводил двигатель.

— Давай, двинули. Вот, посмотри на карту, может, разберешься, где мы.

Он бросил мне на колени толстую книгу.

Я стала возражать, но он оборвал меня:

— Джем, нам надо сматывать. Вопрос жизни и смерти. Пожалуйста, разберись.

Я листала страницы, пока не нашла большую карту юга Англии. Сосредоточилась, пытаясь разобраться в паутине каких-то линий, потом нашла Лондон, посмотрела левее. Страшно обрадовалась, обнаружив Бристоль. Между двумя городами тянулось множество дорог, оставалось лишь отыскать одну из них.

— Поехали до следующего указателя, Жук. Там уж я разберусь.

И вот так, не без запинок, мы выбрались из города, время от времени останавливаясь, чтобы свериться с картой, иногда сбиваясь с пути и возвращаясь назад. А я все прислушивалась, не взвоет ли сирена, смотрела в зеркало, не появится ли сзади «хвост». В какой-то момент я определила по карте наше положение и потом держала на ней палец, отслеживая, куда мы едем.

В Бэзингстоке мы съехали с кольцевой и встали на тихой улочке. Жук вышел отлить, а потом мы устроили в машине небольшое пиршество: бутерброды, чипсы, кока-кола.

— Машину, пожалуй, пора бросать. Слишком заметная, ее уже небось только ленивый не ищет, — сказал Жучила с набитым ртом, из которого разлетались крошки от чипсов.

Мне стало жалко:

— А мне она нравится.

— Знаю, но, если мы ее не сменим, не сегодня завтра нас поймают. Давай-ка найдем какое тихое место, соснем, потом, рано утром, угоним другую. Я выдохся.

Мы немножко поездили по округе, потом отыскали тихий проселок, где не было фонарей. Встали в какой-то тупичок, заглушились, погасили фары. Было темно, как в гробу, жутковато.

— Мне не по себе, Жучила. Больно темно. Давай найдем место, где есть фонари. А тут какая-то жуть.

— Нельзя, чел. При свете нас засекут. Ахнуть не успеешь. Ты закрой глаза, тогда не будет никакой разницы. Полезай-ка назад, ложись, ты там поместишься.

— А ты?

— А я тут подремлю. — Его длинные ноги едва помещались под рулем, голова упиралась в потолок.

— Мне и тут нормально, я откину сиденье. А ты лезь назад, там посвободнее.

На галантного рыцаря он не тянет. Сразу же согласился и перелез назад. Протянул руку, пошарил в багажнике, передал мне одеяло.

Я завернулась, повозилась, пытаясь устроиться. Закрыла глаза, но перед ними все мелькали телевизионные кадры: пустота там, где раньше на колесе была та кабинка, обрывки голубой куртки, разодранная плетеная сумка. Я снова увидела очередь, обращенные ко мне лица. Открыла глаза, но это не помогло: не на чем было сосредоточиться, только непроглядная тьма. Такая непроглядная, что в ней могло таиться что угодно. Какой-нибудь громила с ножом метрах в двух от машины (мы его и не увидим, пока он не шагнет вперед, не прижмется лицом и руками к стеклу — морду от этого перекосит) не распахнет дверцу и…

— Жук, ты спишь?

— Нет. — Я слышала, как он ворочается. — Устал как собака, а заснуть не могу. Мозги не отключаются, будто нюхнул чего.

— Мне страшно. Мне здесь не нравится.

Я почувствовала, как он протянул сзади руку, похлопал меня по плечу. Я выпростала из одеяла ладонь, переплела пальцы с его пальцами. Ладонь у него была в два раза больше моей — длинные фаланги, узловатые суставы. Он ласково погладил мне кожу большим пальцем, будто успокаивая без слов. Я, похоже, отрубилась, потому что следующее, что я помню — машину заливает серо-серебристый свет, окна запотели, а Жук забирается на водительское сиденье.

— Пора, Джем. Найдем тачку покруче и двинем дальше, пока никто не проснулся.

Он развернулся, и мы покатили обратно в сонные пригороды. Внезапно Жук ударил по тормозам, меня швырнуло вперед. Дорогу прямо перед нами перебегала лисица, здоровенная, зараза. Она скрылась за изгородью, и Жук осклабился:

— Рад, что не сбил подлюку. Он — как мы с тобой, Джем. Воришка вышел на дело с утра пораньше. Респект, мистер Лис.

Мы поехали дальше и скоро оказались на тихих пригородных улочках, заставленных машинами. Рань была жуткая, но у Жука сна не было ни в одном глазу, он так и зыркал по рядам машин, высматривая подходящую. Через некоторое время остановился и указал на другую сторону улицы, где стоял здоровенный пикап.

— Берем вот эту, Джем. Распихай шмотье по сумкам. Давай быстро и без шума.

Он прижал костлявый указательный палец к губам и подмигнул. Ему все это явно нравилось.

13

— Подожди, пойду осмотрюсь.

Жук вылез из машины и перебежал через улицу. Быстренько обошел пикап по кругу и вернулся.

— Подходит. Никаких секреток и блокираторов. Забирай вещи, одеяла и все остальное.

— Подожди секунду.

Я открыла бардачок и вытащила одно из писем, адресованных мистеру Маккалти. Поискала ручку, нашла огрызок карандаша. Написала на уголке, так мелко, как смогла: «Все кончится 25122023». Держи подарочек на прощанье, козел бессердечный.

— Ты чего там возишься? — прошипел Жук. — Надо сматывать, а то народ начнет просыпаться! Давай!

Я бросила письмо на пол, собрала пожитки и вылезла из машины. Жук уже возился у водительской двери новой тачки, ковырял какой-то фиговиной в замке. Тот щелкнул, Жук залез внутрь и открыл мне пассажирскую дверь. Я забросила вещи на заднее сиденье, быстренько села и, стараясь не шуметь, захлопнула дверь. Жук копался под рулевой колонкой; скоро двигатель заработал, и мы двинулись, плавно скользя по спящим улицам, без шума, без задержек.

Выбирались мы из Бэзингстока целую вечность. Просто кошмарный город: улицы там специально проложены так, чтобы вы застряли навеки. Мы минут двадцать мотались кругами, как идиоты, пока я наконец не углядела указателя на Эндовер — я видела его на карте, это был следующий городок к западу. Мы рванули туда, Жук облегченно вздохнул.

— Они бы лучше разбомбили этот чертов Бэзингсток, а Лондон не трогали, — высказался он.

Даже в половине седьмого вокруг было много машин.

— Включи радио, выясни, что там происходит, — предложил Жук.

Мне не хотелось этого знать; пусть внешний мир живет своей жизнью, а мы с Жуком будем сидеть в машине и двигаться дальше, но я все же включила радио и тыкала кнопки наугад, пока не нашла программу новостей.

— Количество жертв взрыва в Лондоне за ночь возросло до одиннадцати, еще двадцать шесть человек остаются в больницах, двое в критическом состоянии. Криминалисты обследуют место происшествия, разбирают завалы в поисках следов виновников, а также предметов, которые помогут установить личности погибших. Полиция снова обращается к двум молодым людям, которые, по свидетельствам очевидцев, убежали с места происшествия перед самым взрывом, с просьбой связаться с властями. Утром состоится пресс-конференция, на которой будут обнаровованы их фотороботы.

— Выключай, Джем. А про машину ничего, да? Может, они нас пока и не вычислили.

— Ты думаешь, они будут рассказывать все, что знают? Они быстро управятся. Карен наверняка уже подала заявление, что я пропала, еще у них есть фотороботы…

— Нам нужно найти укрытие, пожить где-нибудь в лесу. Где люди, там и опасность.

Сердце у меня упало. Да мы ни черта не умеем жить в лесу. Мы же выросли в Лондоне.

— Жук, а ты когда-нибудь бывал в лесу?

— Не-а, только чего в этом такого? Наберем побольше воды и жрачки, да еще одеял, найдем, где укрыться. Поживем как партизаны, ага?

Я рассмеялась:

— Я не умею партизанить.

— Да это просто, балда, живешь себе на подножном корме. Охотишься, питаешься ягодами. Что, не справимся?

— Да мы завтра же загремим в больницу, если будем жрать в лесу что попало. Отравимся. Или замерзнем насмерть.

Я мрачно посмотрела в окно на незнакомый пейзаж, поля и изгороди. Приветливо, ну просто как на Марсе: ни магазинов, ни домов, ни людей, никакой жизни. Да, Лондон, конечно, дыра, но там все-таки есть какая-никакая цивилизация, а не эта бесконечная, мокрая, тускло-зеленая пустошь.

— Может, останемся в машине? Поставим ее где-нибудь в тихом месте.

— Может, ты и права. Слушай, давай проедем еще с полчасика, а потом постоим на обочине, пока не стемнеет. В темноте нас вряд ли засекут.

Мы покатили дальше мимо бесконечных унылых холмов. То тут, то там мелькали фермы. Иногда возникали кучки домов и магазинчик-другой. У них были названия, но обозвать их населенными пунктами язык не поворачивался. Совершенно безликие. Попадались дома с соломенными крышами, будто ты в каком гребаном средневековье.

Я вспомнила сказку про трех поросят, которую мне когда-то читала мама. Придурочный третий поросенок построил себе дом из соломы, пришел злой серый волк, дунул на него — и нету. Волка, как вы помните, потом сварили в котле, а поросята остались жить-поживать в кирпичном домище. Не знаю, зачем малышам вешают на уши такую лапшу. Не нужно особого ума, чтобы понять: в реальной жизни побеждает всегда серый волк. У поросят вроде нас с Жуком шансов ноль.

— Ты о чем думаешь?

Я вздрогнула. Нет, я не спала, просто так ушла в свои мысли, что обо всем забыла.

— О поросятах.

— Ты их видела? — Он резко крутанул головой, отчего машину повело вправо.

— Нет. Смотри, куда едешь. Угробишь нас, чего доброго. Да и вообще, я думала не про настоящих поросят, а тех, что в книжке… ладно, проехали.

Показался указатель — на нем был нарисован стол для пикника. Мы свернули и обнаружили большую площадку, с дороги ее было не видно. На площадке стоял грузовик, мы пристроились за ним, поели печенья, глотнули коки. Вдоль грузовика прошел какой-то мужик. Остановился, закурил, проверил, хорошо ли затянута веревка на заду машины. Я заметила: он все время смотрит на нас. Делает вид, что не смотрит, но ведь всегда видно, когда человек вроде как смотрит на одну вещь, а на деле уголком глаза разглядывает другую. Я инстинктивно вжалась в сиденье — он вернулся в кабину, залез на водительское место.

— Видел его?

Жук выковыривал из зубов крошки печенья.

— Кого, водилу?

— Да, ты видишь его в кабине?

— Ну, вижу, в его боковом зеркале. А чего?

— Что он делает?

— Курит и разговаривает по такой маленькой рации.

По коже у меня поползли мурашки.

— Он нас вычислил, Жучила. Звонит в полицию.

— Да ладно тебе. Дальнобойщики вечно треплются друг с другом по рации.

— А если вычислил? Что нам делать?

— Бросать тачку и добывать другую. В любом случае давай сматывать.

Он завел двигатель и, плавно переключая передачи, понесся, набирая скорость, обратно к шоссе. За рулем он чувствовал себя все увереннее.

Я оглянулась. Вдалеке трясся грузовик. Он явно нас преследовал.

Как поглядеть, грузовики были повсюду: один впереди, отделенный парой других машин, примерно раз в минуту какой-нибудь грузовик попадался навстречу. Если этот придурок нас вычислил и оповестил своих дружков, наше дело труба. За нами будут следить на каждом шагу. К нам приближался очередной грузовик, я взглянула в кабину: водитель на миг встретился со мной глазами и тут же их отвел. На голове у него была телефонная гарнитура, он в нее что-то вещал.

— Жук, надо сматывать. Нас засекли. Водила того грузовика поглядел на меня. Ты заметил?

— Не, чёл, я смотрю, куда еду, как ты велела.

— На следующего обрати внимание.

Через пару минут показался очередной грузовик. Водитель нас явно приметил. Жук видел тоже.

Он выругался и резко свернул на следующую же отворотку. Мы покатили по узкому проселку. Одной рукой я цеплялась за дверцу, другой — за торпеду и молилась про себя, чтобы нам никто не попался навстречу. Жук притормозил, а потом и вовсе остановился там, где в сторону уводила дорожка, слишком узкая для машины.

На ней стоял зеленый указатель: «Пешеходная тропа». Сердце у меня упало.

— Хватай шмотки, дальше двинем пешком.

— Еще чего. Куда? Как?

— Заберем вещи, пройдем несколько миль по этой дорожке, найдем место для ночлега, а там я спроворю очередную тачку. Уведу с какой-нибудь фермы. Давай собирай шмотки.

Мы напихали чего могли в полиэтиленовые пакеты. Я лихорадочно перелистала атлас, выдрала те страницы, где была эта местность, и вообще все, что могли довести нас до Вестона.

— Это ты здорово сообразила, подруга.

Было видно, что адреналин из Жука опять так и прет. Со мной, видимо, было то же, но мы были как две стороны одной медали. Жук в восторге от предстоящего приключения, а меня грыз страх — погоня ведь все ближе.

Все в пакеты не поместилось. Я надела куртку — так проще, чем нести в руках, — а Жук намотал одеяло на плечи; потом, бросив последний взгляд на машину, мы зашагали по дорожке. Видок у нас, надо думать, бы еще тот — парочка придурков. Мы совсем были не похожи на туристов с рюкзаками, в походных ботинках, просто пара подростков с кучей пакетов и в прикиде из комиссионки.

С пакетами вышла куча заморочек. Один все бил меня по ноге, ну хоть плачь. Я попыталась его развернуть, перекинуть в другую руку, — никакого толку. Шлеп, шлеп, шлеп. Ручка врезалась в ладонь — резкая, противная боль. Ноги постоянно разъезжались во все стороны. Тропинка была вся в рытвинах: две колеи, выложенные камнями, большими и мелкими, а между ними — полоска травы, и все это на разных уровнях. Поначалу я шла по колее, но нога то и дело подвертывалась на камнях, тогда я перебралась на траву. Там было получше, только иногда нога соскальзывала вниз или попадала в рытвину и опять же подворачивалась. И всю дорогу — шлеп, шлеп, шлеп, черт бы побрал этот пакет. Он быстро меня достал, точно по колену сбоку бьют кувалдой.

Мы тащились по этой дороге добрую половину утра, а потом я встала и бросила оба пакета. Поднесла руки к глазам, посмотрела на ладони: они были ярко-красными, исчерченными толстыми белыми полосами там, где ручки пакетов врезались в кожу. Жук шагал себе, ему было по фигу. Можно подумать, он слушает музыку: шлепает себе под какой-то свой внутренний ритм, трясет головой, подскакивает на каждом шаге — только никакой музыки он не слушал, разве что она звучала у него в голове. Через несколько секунд до него доперло, что я отстала, и он обернулся:

— Ты чего?

— Не могу больше. Выдохлась. Можно передохнуть?

Жук глянул на часы:

— Мы идем ровно шесть минут. Если вернуться вон к тому повороту, снова увидим машину.

Я пнула один из пакетов:

— Я не могу! Не люблю я ходить пешком!

— Мы же с тобой часами шлялись по Лондону, вдоль канала, по улицам. По много миль проходили, чел. Ты можешь.

— Ну, так то Лондон, цивилизация. Там тротуары, асфальт. А тут? Нога болит. И чертов пакет по колену колотит, а руки — вон, погляди!

Я протянула ему ладони.

— Послушай, — сказал Жук, не заводясь, — нам нужно как молено быстрее уйти как можно дальше от машины и где-нибудь спрятаться. Предлагаю пройти по этой дороге час, посмотреть, куда она ведет.

— Ты что, не слышал? Я НЕ МОГУ!!! — От ярости у меня вырвался вопль, возможно, я далее затопала ногами. Потом схватила один пакет обеими руками и отшвырнула прочь. Он описал в воздухе плавную дугу и приземлился прямо на живую изгородь, метрах в двух над землей.

Жук метнулся ко мне, зажал мне рот рукой.

— Ш-ш-ш! Балда, они же сейчас все сюда сбегутся!

В глазах у него плясали чертики, рот растянулся в улыбке. Он надо мной смеялся.

Смеялся.

Надо мной.

Он.

Я прямо с катушек слетела — замахала ногами и кулаками, заверещала как ненормальная:

— Только попробуй надо мной прикалываться! Только…

Вместо того чтобы отступить или дать мне сдачи, он обхватил меня сразу и руками и ногами, будто бы спеленал, и прижал к себе. Руки у меня оказались притиснуты к бокам, ногами было не пошевельнуть. Он держал меня крепко-крепко, лицом я уткнулась в его вонючую подмышку, и он будто бы выдавил из меня всю ярость. Я чувствовала, как она уходит, как тело мое обмякает. Жук положил подбородок мне на голову, и вот так мы и стояли, просто дыша.

— Успокоилась? — спросил он через некоторое время.

— Нет.

Хотя я успокоилась, по крайней мере, мне полегчало.

Жук выпустил меня и пошел снимать пакет с изгороди.

— Давай по дольке шоколада — и двигаем дальше. Я понесу твои мешки.

Этого я не могла ему позволить — у меня все-таки есть какая-никакая гордость.

— Пошел ты, я сама понесу.

— Ну давай.

В конце концов мы порешили на том, что он понесет неудобный пакет, и с этим двинулись дальше, а сквозь ветви и листья у нас над головой уже начал сочиться мягкий утренний свет, а со стороны шоссе долетел вой сирен.

14

Дорожка уперлась в калитку, запертую на деревянный засов. Мы поставили пакеты, перевесились через калитку, посмотрели вперед. Дорожка шла через какое-то поле. Дальше начинался уклон, там ничего не было видно, а за ним вздымались все новые поля, насколько хватало глаз. В жизни не видела столь унылой картины: полная пустота.

— И куда мы, блин? — спросила я.

Жук пожал плечами:

— Подальше от брошенной машины. Куда — не важно.

— Тут мы не пройдем, — я кивнула на эту безжизненную сельскую местность.

— Почему?

— Да ты сам погляди, придурок! Ни деревьев, ни изгородей. Нас будет видно, как на ладони.

— Ты предлагаешь вернуться? Сидеть в машине, пока нас не обнаружат, не вытащат оттуда и не бросят на землю лицом вниз, приставив пистолет к затылку?

— Какой еще пистолет?

— Они же думают, что мы террористы.

Я опустила лицо на руки и закрыла глаза. Я плохо себе представляла, каково это — быть в бегах, но представление у меня было совсем не такое. Я ужасно устала, мучительная тяжесть разливалась по рукам и ногам.

— Можно мы посидим тут немного? — спросила я, не поднимая головы; рукав заглушал мои слова.

Жук покачал головой:

— Мы слишком близко к машине. Нужно уйти подальше. — Он сделал паузу. — Смотри, вон там, на холме, кучка деревьев. Давай дойдем до них и спрячемся до темноты.

Я подняла глаза. На вершине холма милях в двадцати от нас действительно что-то темнело.

— Чего? Дойдем вон туда?

Жук кивнул:

— Да, на это уйдет полчаса, максимум сорок минут. Это мы сможем.

Он подхватил все мешки, перекинул через калитку, потом и сам перешагнул — его длинным ногам это было нипочем.

Я вздохнула и полезла следом. Деревяшка закачалась у меня под ногой, я пискнула. Жук рассмеялся и поддержат меня одной рукой. Я ухватилась за него, перекинула ногу, отпустила, покачнулась, ухватилась за деревянный столбик, перебросила вторую ногу. Пока попа моя болталась в воздухе, деревянная опора так и норовила подломиться, а на ладони у меня вдруг оказалось что-то липкое. Отпустив столбик, я поняла, что вляпалась в птичье дерьмо.

— Блин! — Я слышала, что за спиной у меня Жук хохочет во все горло. — Ничего смешного, я теперь вся в дерьме! — Я опустила ногу, нащупывая землю. Оказавшись наконец на земле, развернулась и увидела, что Жучила аж пополам согнулся от смеха. — Ты чего?

— Ну просто умора, вообще! Ты прям звезда!

— Отвали!

Я попыталась вытереть об него руку, но он увернулся. Я немножко погонялась за ним вокруг пакетов, а потом он ухватил меня за запястье, пригнул к земле и как следует оттер мне ладонь о траву. Большая часть дерьма осталась на ней, остальное я обтерла о брюки. Мы сели поодаль друг от друга. Я никак не могла отдышаться, легкие рывками втягивали воздух, но постепенно тело успокоилось, дыхание выровнялось.

Жук пошарил в одном из пакетов, вытащил коку, хлебнул, протянул ее мне. Кока была теплая, выдохшаяся, но мне показалась нектаром. Потом мы собрали наше барахло и зашагали по тропке в это безлюдье.

Вы себе просто не представляете, насколько не по себе было мне в этом поле. После всех этих рассуждений про пистолеты, я постоянно чувствовала точку у себя между лопаток, куда снайпер, того и гляди, всадит пулю. Чем дальше мы уходили от калитки, тем беззащитнее я себя ощущала. Если бы я топала по этой тропинке голышом, мне и то не было бы так неловко. Вокруг не было ровным счетом ничего, только трава и небо. Я в жизни не видела столько неба, его было просто неприличное количество. В городе как-то не понимаешь, какую огромную часть пространства занимают здания. Убери их, и останется одно только небо, огромное и пустое. И нет ничего между твоим затылком и бесконечным пространством, одна лишь сила тяжести не дает взлететь ввысь, подальше от земли. Меня это страшно напрягало. Единственное, что оставалось, — смотреть на дорожку и ставить одну ногу строго перед другой.

А Жук шагал впереди своей обычной пружинистой походкой. Я поняла, что приглядываюсь к тому, как он идет: длинные ноги при каждом шаге практически достают до тощей задницы. В школе и на улице он всегда казался каким-то дерганым, словно вся его энергия не вмещалась в стены, улицы и здания. А здесь ноги его будто бы пожирали расстояние. Этот долговязый лондонский негритос здесь выглядел как дома. Тут все было как раз его масштабов.

Другое дело — я. Он подпрыгивал, а я ползла, и в голове крутились сплошные: «Не могу… не хочу… вот ведь блин». Стоило добраться до вершины холма и подумать, что мы уже почти на месте, как перед нами тут же вставал следующий холм. Они накатывали, как волны, и тянулись, насколько хватало глаз.

В конце концов мы оказались на краю поля. С одной стороны дороги тесным строем росли деревья. Где-то журчала вода. Жук остановился, поставил пакеты.

— Погоди минутку.

Он отбежал в сторону и перескочил через изгородь из колючей проволоки.

— Ты куда? — заорала я, но он не откликнулся, и я осталась в поле одна как дура. Я села, глядя в ту сторону, откуда мы пришли. Вот сейчас увижу преследователей — и что мне делать? Впрочем, ответа я так и не придумала, потому что передо мной возник Жучила, страшно довольный собой.

— Там спуск, Джем, а внизу речка. Как раз то, что нам надо. Пройдем немножко по воде. Тогда, если они с собаками, они нас не нагонят. Потеряют след. Я такое в кино видел.

Ну я тоже видела, а толку? Только его фиг остановишь:

— Давай, перекидывай мешки, а потом я помогу тебе перелезть.

Я бросила ему поклажу, потом посмотрела на изгородь:

— Ну не знаю… — сказала я с сомнением.

— Давай, ставь ногу на проволоку, руку на столб, потом подтягивайся. Я тебя поймаю.

Лучше я ничего не придумала и сделала так, как он сказал. Проволока прогнулась под моим весом, но я решила: «А, будь что будет» — и полезла дальше. Тут Жук протянул руки, ухватил меня под мышками, перетащил на другую сторону и в целости-сохранности поставил на землю. Мы улыбнулись друг другу, хлопнули ладонь в ладонь. Потом собрали вещи и зашагали между деревьями.

Уклон был довольно крутой. Внизу явно текла речка, шириной метра три-четыре, очень быстрая и мутная.

— Там глубоко? — спросила я.

— Без понятия, придется проверять. Давай перебросим вещи на тот берег, а потом я слазаю, проверю.

— Может, ты сперва проверишь? Если там слишком глубоко, мы же через нее не переберемся, верно? Толку нам тогда от вещей на том берегу.

— Джем, — сказал Жук очень серьезно, — мы должны перебраться. У нас просто нет выбора. Все будет хорошо, обещаю. — Он поднял первый пакет, связал ручки, раскачал его как следует, а потом, крякнув, метнул вперед. Пакет пролетел над водой и приземлился на другом берегу. Жук ухмыльнулся и взялся за следующий. Все перелетели благополучно, кроме последнего. Жук не рассчитал, пакет взлетел слишком высоко и бухнулся в воду.

— Блин горелый! — рявкнул Жук, быстро сел и начал лихорадочно стаскивать кроссовки и носки. Закатал джинсы и соскользнул с берега прямо в воду.

— Мамочки! — взвизгнул он, ну прямо как девчонка. — Холоднющая!

Пакет проплыл метров десять вниз по течению и застрял, зацепившись за что-то возле дальнего берега. Жук двинул к нему вброд. Вода едва доходила ему до колен.

— Кидай мои кроссовки на ту сторону, а потом свои. Можешь переходить, вода ледяная, а так порядок! — проорал он.

Я запихала его носки в его же кроссовки и один за другим перекинула их через речку. Жук приближался к пакету. Я нагнулась и тоже начала разуваться.

— Упс! — Жук дошел примерно до середины и внезапно взмахнул руками. — Скользко, так что ты поосторожнее!

— Ладно! — крикнула я в ответ, продолжая сражаться с затянувшимся узлом на шнурке. Жук бултыхался, поругивался, как и всегда, — я на него не смотрела. Наконец, сняв носки и кроссовки, я встала, чтобы кидать их через речку. Пакет лежал на прежнем месте, покачивался — вода пыталась унести его дальше. А Жука не было. Он исчез.

15

Я обшарила глазами противоположный берег. Никого. Оглядела поверхность воды — ни следа. Все это казалось совершенно нереальным. Я почувствовала, что в голове что-то соскользнуло, переместилось: я одна, Жука никогда не существовало, потому что если существовал, куда же он мог деться?

И тут я заметила, что слева от меня в воде образовалось какое-то странное завихрение. Что-то показалось над поверхностью — колено, локоть или еще что. Жук был уже метрах в тридцати, и течение уносило его все дальше. Я бросилась бежать по берегу. Вода вертела его, как тряпичную куклу, на поверхности показывалось то одно, то другое — рука, спина, затылок, только не лицо. Лицо оставалось под водой.

Я в полной панике неслась со всех ног. Ветки хлестали по лицу, хотя я и пыталась уклоняться и подныривать. Наконец я с ним поравнялась. Бегу и одновременно ору. Он не слышит. Я лихорадочно заозиралась в поисках хоть чего-нибудь, чем можно бы было его подцепить. Согнула длинную ветку, попыталась ее сломать — сил не хватило. Жука опять отнесло дальше. Я подумала, что он совсем беспомощен, что набирает в легкие все больше воды, и у меня у самой чуть не остановилось дыхание. Так ведь не должно быть! Его срок — 15122009, до него еще почти целая неделя! Что тут, блин, творится? Я понеслась дальше.

Забежала на десять — пятнадцать метров вперед. Вокруг — никого. Некому и нечему прийти на помощь. Выбора нет. Я спрыгнула с берега в воду. Поразил меня даже не столько холод, сколько сила течения. Вода била по ногам с ошеломляющей силой. Она была разве что повыше колена, но мне с трудом удавалось удержаться на ногах. Кроме того, отсюда было гораздо труднее разглядеть Жука. Я отчаянно обшаривала воду глазами и наконец заприметила какое-то темное пятно, двигавшееся в мою сторону. Его пронесет от меня слева: нужно зайти подальше, иначе я его пропущу. Я сделала шаг, там оказалось глубже. Двигалась я медленно, покряхтывая от усилий. Теперь до Жука было всего несколько метров — блин, я ведь его упущу. Я рванулась вперед. Успела, но под ногами оказалась скользкая глина, и, когда тело Жука ударило мне по ногам, я поскользнулась и тоже полетела в воду.

Теперь все смешалось: верх и низ, вода и воздух, Жук и я. Я билась в потоке, но при этом не выпускала его куртку. Что бы ни случилось дальше, это случится с нами обоими — я ни за что от него не отцеплюсь. Удалось выдернуть лицо на поверхность, глотнуть воздуха. Я отчаянно брыкалась, пытаясь нащупать дно, но течение было неумолимо. Жук казался мертвым грузом — бился об меня, тянул вниз. Я хотела было поднять его повыше, чтобы голова оказалась над водой, но не вышло. Мне и самой-то с трудом удавалось сделать вдох. Не выпуская Жука, я перевернулась на спину, лицом вверх. Попыталась и его перевернуть, но не смогла. Нас несло дальше по течению, мы уже миновали два изгиба. Я подумала: мы, наверное, так и поплывем, пока не окажемся в море, но тут по спине что-то проскребло и я резко остановилась. От толчка на секунду выпустила Жука, но тут же снова схватила.

Больше мы оба не двигались. Река неслась дальше, а мы застряли на каком-то каменном гребне, который выдавался от одного берега в воду. Жук лежал лицом вниз, придавив мне ноги. Я перекатила его на спину, схватила за подмышки, проволокла по гребню, вытащила из воды. Он был тяжеленный и совершенно безжизненный. Я встала с ним рядом на колени, глядя на него с недоверием. Глаза закрыты. Как мертвый.

Все это не так, все это совсем не так. Не должно оно так быть.

— Жучила, очнись! — проорала я. — Очнись! — Никакой реакции. — Очнись, говорю! Не можешь ты, блин, меня бросить! Не имеешь права!

От отчаяния я врезала ему кулаком по груди. Рот у него открылся, оттуда потекла вода.

Я подобралась поближе, нагнулась над ним и обеими руками нажала ему на живот. Снова полилась вода. Я нажала еще. И еще. И еще. Вдруг изо рта у него хлынул целый поток, будто кит пустил фонтан, и Жук издал какой-то совершенно невероятный звук — втянул в свое напитанное водой тело Бог знает сколько воздуха.

Когда он пустил этот фонтан, я от неожиданности отскочила в сторону; некоторое время сидела на корточках, глядя, как грудь его поднимается и опадает. Он открыл глаза, похоже, пытался сосредоточиться. Потом спросил:

— Ты чего ревешь? Чего случилось?

Я и не заметила, что реву, но тут утерла лицо рукой, и на ней остались горячие слезы и сопли.

— Да так, — ответила я. — От счастья.

Жук закрыл глаза, потом снова открыл:

— Не врубаюсь. Что происходит-то?

— Ты упал в воду. Я тебя вытащила.

— Ага! — сообразил он. — Вот почему я мокрый и мне холодно. А я ничего не помню. Мне-то казалось, что мы всё идем по полю, и вдруг — бац! — я лежу на спине, весь мокрый, а ты ревешь, вернее, радуешься. — Он попытался сесть, озираясь с таким видом, будто только что прилетел с другой планеты. — Ничего себе, а ты тоже вся мокрая, — сказал он, а потом лицо его постепенно растянулось в широкой улыбке. — А ты мне делала искусственное дыхание? Губы в губы?

— Нет. Заткнись.

— Делала ведь, да?

— Нет! Я тебе тыкала кулаками в живот, пока из тебя не полилась вода, но уже начинаю об этом жалеть, придурок.

Жук протянул руку и провел по моим стриженым волосам, улыбка его выцветала, потому что он постепенно соображал, что произошло.

— Ты меня спасла. Спасла мне жизнь. Ни фига себе, Джем! Я теперь твой должник.

Я сбросила его руку.

— Забудь ты об этом. Любой поступил бы так же.

— Да вот только здесь больше-то никого не было, верно? Одна ты. Только ты и могла меня спасти. И спасла.

— Закрыли тему, ладно? Подумаешь, велика важность. Между прочим, мы теперь на правильном берегу. Пошли назад, к шмоткам. Переоденемся. Я лично замерзла как собака.

Что верно, то верно. Меня всю трясло, Жука тоже.

Мы помогли друг другу подняться, добрели до берега и пошлепали обратно. Жук шел первым, как и всегда, но то и дело останавливался, оборачивался, улыбался, тряс головой и только потом двигал дальше. А у меня мозги кипели, как паровозный котел. Выходит, числа все же не врут. Сегодня не его день. Но не будь тут меня, он бы наверняка утонул. Когда я его вытащила на берег, в нем жизнь-то едва теплилась. И Жук все понял правильно: я его спасла. Он жив благодаря мне.

Голова пошла кругом: а что, если ему было предназначено умереть сегодня, но я сумела это изменить? Все последние две недели я терзалась виной за этого старого бомжа. Я же не хотела ему зла, но факт остается фактом: получается, это мы выгнали его на дорогу. Но, кто знает, может, числа — обоюдоострый меч? Может, я не только могу толкать на погибель, может, я могу и спасать? И если я спасла Жука сегодня, может, спасу и пятнадцатого?

16

Пакеты наши всё лежали на прежнем месте. Жук взял ветку и выудил тот, который упал в реку, мы достали сухие шмотки и, повернувшись друг к другу спинами, переоделись. Я слишком замерзла — зуб на зуб не попадал, — чтобы проверять, подглядывает он там или нет, и слишком торопилась одеться в сухое, чтобы подглядывать самой. Я в спешке не взяла у Вэл никакого нижнего белья — честно говоря, мне страшно было подумать, что она там носит под одеждой, — так что мокрые трусики и лифчик снимать не стала, переодела только джинсы и футболку. Нацепила сверху все, что нашлось сухого, поверх — куртку Вэл, мокрые тряпки мы запихали в один из пакетов и двинули дальше, замерзшие, ошалевшие, трясущиеся.

Отошли от реки, там снова потянулись холмы. Они простирались как волны, до самого горизонта. После приключения в реке на меня навалилась жуткая усталость. Ноги, казалось, налились свинцом, я их с трудом переставляла. Неудивительно, что и Жук тоже стал менее прыгучим.

Нашей целью оставалась рощица на вершине холма. Я уже начала думать, что она — что-то вроде миража в пустыне, который исчезает, когда подойдешь к нему ближе, но вот наконец Жук взобрался на очередной холм и крикнул: «Эй, дошли!» — и действительно дошли. Мы спустились вниз, в последний раз вскарабкались по склону и очутились в относительно безопасном древесном укрытии.

Я опустилась на землю у первого дерева и оглянулась на пройденный путь. Какая невероятная даль.

— Гляди-ка, сколько мы прошли! Тут любой устанет.

Я откинулась назад, на что именно, мне было плевать.

— Если нам все это видно, значит, и нас видно тоже. Пойдем дальше.

Я вообще не понимала, что творится с Жуком. Будто ему сделали прививку здравого смысла.

Я со стоном поднялась на ноги и потащилась за ним дальше в чащу. Жук собрал все пакеты и нашел удобное место между четырех стволов. Если встать, поля было видно по-прежнему, но, если сидеть, всё скрывали кусты и подлесок. Нам удалось спрятаться.

Земля была жесткой и бугристой. Жук снял с плеч одеяло и расстелил. Комья и бугорки все равно чувствовались, но стало помягче.

Жук сел, прислонившись к стволу дерева, а я легла на спину и стала смотреть вверх, на деревья. Странное дело. Я знала, что стволы прямые, а казалось, что они смыкаются у меня над головой, там, в небе. Листья казались черными на ярком фоне, сплетались в какой-то сложный узор, в нем невозможно было разобраться. Прямо гипноз какой-то. Стоит задуматься, и в голове все смещается, начинает казаться, что ты где-то высоко и смотришь вниз, на далекие листья. Ветер шуршал в ветках, звук был нездешний, удивительный — то ли потер, то ли вода, то ли шуршание шин; меня он успокаивал.

— Я вообще не понимаю, как нам это удалось, — сказала я через некоторое время.

— Что?

— Протопать такое расстояние.

Жук фыркнул:

— Да, если надо, человек обалдеть на что способен. Может, мы дойдем пешком до самого Вестона.

— А туда далеко?

— Без понятия. Наверное, прилично.

Я снова застонала, прикрыла глаза и сосредоточилась на шорохе, на одном шорохе…

Когда я проснулась, голова раскалывалась, а вкус во рту был отвратный — сушняк, губы все липкие. Я с трудом сообразила, где я, потом села, огляделась и все равно не могла врубиться, утро сейчас или вечер. На часах было пять минут пятого, похоже, ближе к вечеру, но запросто могло быть и следующее утро, фиг его знает. Жук похрапывал, повернувшись ко мне спиной, свернувшись, как младенец. Мне был виден его профиль. Во сне он казался совсем маленьким — тихим, совершенно невинным. На минутку я прикинула на себя ощущение, каково это быть мамой. Мне сделалось страшно — нет, это не для меня. Не потяну я такой ответственности, а кроме того, как же я смогу заглянуть в глаза ребенку — своему собственному ребенку — и увидеть там, когда закончится только что начавшаяся жизнь? Некоторые люди не созданы для таких вещей. Я из них. Ну и ладно.

Я потерла глаза, потом лоб, но боль не проходила. Протянула руку, пошарила по пакетам — искала какое-нибудь питье. Кока-кола, конечно, вещь, но я бы не отказалась от чего-нибудь горячего, от хорошей чашки чаю или горячего шоколада. От чего-нибудь успокаивающего. Жук, видимо, услышал, как я шуршу пакетами, потянулся и обернулся ко мне:

— Который час?

— Начало пятого.

— Блин, мы весь день проспали. — Он медленно сел. — У меня все болит.

Я передала ему бутылку с кока-колой:

— Мы сегодня ничего не ели и не пили.

Жук присосался к бутылке.

— Угу, уже лучше. Погони не видать?

— Не знаю. Ничего не слышно, это уж точно.

— Сейчас поглядим. Только сперва давай пожуем чего-нибудь.

Мы снова полезли в пакеты и перекусили чипсами, крекерами, печеньем и шоколадом.

Жук ел стоя. Он осмотрел нашу рощицу: дошел до одного конца, потом вернулся в середину еще за печеньем, потом до другого конца.

— Я ничего не вижу, — проговорил он с полным ртом. — По-хорошему, надо бы уйти подальше, но ведь скоро стемнеет. Наверное, стоит здесь переночевать, а завтра двинуть с утра пораньше.

Возражать я не стала. Я бы не отказалась вообще больше никогда никуда не ходить.

Итак, мы приняли решение остаться, и вдруг оказалось, что впереди у нас двенадцать часов, а занять их решительно нечем. Нам почему-то было не присесть, не расслабиться, а о сне даже и речь не шла. Мы немножко побродили среди деревьев, посмотрели, какой там вид с разных сторон. Я долго стояла и смотрела на плывущие облака. Казалось, они движутся совсем медленно, но если некоторое время смотреть на облако, а потом ненадолго отвести глаза, оно окажется дальше, чем тебе казалось. Прямо как мы. Мы тоже шли через эти поля и двигались совсем медленно, будто две букашки, ползущих по телу планеты, а потом обернулись и увидели, что преодолели огромное расстояние.

— Я никогда не видела столько неба, — сказала я. — Просто обалдела, пока мы шли по полям, а над головой всё небо и небо.

— Как привыкнешь, тебе понравится. Тут столько воздуха — сколько ни вдыхай, все мало. — Жук широко раскинул руки. — Вот и на море так же. Огромный плоский пляж, море и небо. Тебе понравится, Джем. — Он повернулся ко мне лицом. — Найдем какой-нибудь пансион, будем каждое утро есть рыбу с жареной картошкой. А еще гулять по пирсу, писать всякие слова на песке, просто смеяться.

Он попытался влезть по стволу, но довольно быстро ноги у него начали скользить. Попробовал еще — то же самое. Небо постепенно гасло, из него по одному уходили цвета. Становилось все холоднее.

— Скоро стемнеет, — сказала я, передернувшись. — И что мы тогда будем делать?

— Да просто ляжем спать.

— Сейчас только половина пятого.

— Знаю, чел, а ты чего предлагаешь? Посмотреть телик?

Тут на меня навалилось понимание происходящего. Я подумала о холоде, о темноте. Не хотела я оставаться тут на ночь. И в машине-то было хреново, но там по крайней мере были четыре металлические стены и крыша.

— Не будем здесь ночевать, Жучила. Пойдем поищем что-нибудь другое.

— Поздновато уже будет. Ты чего-нибудь видишь? Искать придется не один час, идти-то надо будет в темноте, А у нас даже фонарика нет.

Мир вокруг превращался из цветного в черно-белый. Скоро останется одна чернота. Я понятия не имела, что происходит в сельской местности по ночам. Дикие звери? Охотники с ружьями? И выяснять у меня не было ни малейшего желания. Тут меня понесло:

— А почему это у нас нет фонарика? Почему? Это же вообще тупизм — припереться сюда без фонарика.

— Это я, по-твоему, без мозгов? А ты? На себя посмотри, Джем. Нас тут двое, и ни один не догадался захватить фонарик. Не я во всем виноват!

Мы стояли лицом к лицу и орали друг на друга. Слюна его брызгала мне на щеки, в глаза, но мне даже на это было плевать. Мне хотелось его убить за то, что он притащил меня сюда, довел до такого.

— Как это я должна на себя посмотреть? Тут даже зеркала нет, блин. Вообще, блин, ничего нет!

— Так, послушай: уж что есть, то есть. Завтра я попробую добыть машину, а сегодня мы здесь, и точка.

— А я не хочу здесь быть, до тебя это не доходит, придурок? Не хочу здесь быть. Мы вообще не знаем, что делаем! Вообще без понятия!

— Да блин же! Ты меня сейчас доведешь. — Он стоял почти вплотную и грозил мне длинным пальцем. — Хватит тут младенца разыгрывать. Ты уже взрослая, чел! Что на тебя нашло? В Лондоне ты была нормальной девчонкой. Знаешь, пошел-ка я отсюда, а то сейчас скажу или сделаю что-нибудь не то.

Он зашагал прочь, тряся головой и размахивая руками.

— Правильно, вали, козлина!

— Сама козлина! — рявкнул он, не оборачиваясь.

Понятное дело, идти ему было некуда. Мы застряли на этом крошечном островке. Мне его было видно — такой непоседливый персонаж из мультика на фоне чернильного неба. Хотелось крикнуть: «Только попробуй бросить меня тут одну!» — но я прикусила губу и попыталась успокоиться, распутать в голове накопившуюся злость и посмотреть на вещи здраво. Только как ни смотри — мы вляпались по самые уши. Я вернулась в наш лагерь, улеглась на прежнее место, набросила куртку, закуталась в одеяло.

Закроешь глаза и сразу видишь тела и предметы: старый бомж летит по воздуху, обрывки голубой болоньи на земле, мама. Поэтому глаза я решила держать открытыми, таращилась на то, что было прямо перед ними — на причудливый узор из веток, сучков и листьев. Смотрела, как какая-то букашка карабкается по стеблю травы, раскачивается на кончике — крошечные листочки прогибаются под ее весом. При мысли о том, что ночью по мне начнут ползать всякие жуки и пауки, закололо кожу. Блин, как же мерзко в этом лесу.

Я услышала, как Жук ломится обратно через подлесок. Он хлопнулся на землю и полез рыться по мешкам. Похоже, выудил еще одно одеяло. Было слышно, как он копошится на одном месте, пытаясь устроиться поуютнее; потом опять шорох пакетов и какой-то скребущий металлический звук.

Я сказала себе: «Не буду я с ним разговаривать, пусть делает что хочет, пошел он подальше», но теперь каждый мой нерв прислушивался к нему, пытаясь понять, что он там затеял. Через некоторое время щелкнула зажигалка, во мраке вспыхнул огонек. Чуть слышный треск подожженной сигареты, потом долгий вдох и удовлетворенный выдох.

Я села, голос Жука произнес:

— Я так и думал, что ты не спишь. Хочешь затянуться?

Мерцающий кончик сигареты придвинулся ближе, Жук протянул ко мне руку. Я взяла, затянулась. Дым подействовал успокаивающе: было в нем что-то нормальное, привычное, уютное.

— Здорово, — сказала я, имея в виду не сигарету, хотя и она пришлась кстати: здорово было снова чувствовать его рядом. Я уже успела понять: мы сейчас не можем позволить себе скандалы.

Мы посидели, затягиваясь по очереди, почти не говоря, просто проживая миг за мигом. Потом Жук спросил:

— Как ты думаешь, а бывают фермеры-негры?

— Не знаю, но, по-моему, вряд ли. А чего?

— Нравится мне тут. Нравится то, что у меня под ногами. И то, что видно вокруг на много миль.

Это он вывел из всего одного дня блуждания по полям?

— Брось, Жучила, ничего из этого не выйдет.

— А почему? Фермеру что, нужно высшее образование? Или аттестат? И ему обязательно быть белым?

— Ну не знаю, не знаю. Вот деньги-то ему точно нужны. Много денег.

— Да необязательно покупать свою ферму, можно и на чужой работать. По-моему, быть на побегушках у База или еще у кого — не слишком завидная работа. Не хочу я этого. Нужно придумать что-то другое. — Голос его в темноте зазвучал истово: — Вот я сбежал оттуда. Мы оба сбежали. И теперь я хочу начать новую жизнь, без возврата к старому.

Меня тронули эти слова. Он говорил от всего сердца.

— Макак, между прочим, был прав, — продолжал Жук.

— Да ладно чушь пороть.

— А вот и был. Для таких, как я и ты, будущее прописано с самого рождения. Очереди за пособием, место за кассой или на стройке, жизнь на улице. То есть никакого будущего. А я так не хочу.

— Решил вернуться в школу, получить аттестат? — спросила я, совершенно в это не веря.

— Нет, с этим я, пожалуй, опоздал. И все же я хочу что-нибудь сделать. Стать другим. А не обыкновенным среднестатистическим молодым негром.

Пока он говорил, внутри у меня все сжималось в комок, а теперь комок дернулся и скрутил меня физической болью. Когда он начинал говорить про будущее, мне делалось непереносимо. Как я могу сидеть и слушать его, мальчишку, которому осталось жить всего неделю? В том, что он говорил, был смысл, была надежда. Только он опоздал. Если числа не врут. Если…

Я поняла, что еще немного — и проговорюсь. Мне хотелось рассказать ему все. Вот поделюсь, и, может, вместе мы придумаем, как это можно изменить. Только ведь нельзя, совсем нельзя. Я никому не должна открывать их числа, кроме подонков вроде Макака. Да у него, скорее всего, не хватит мозгов сообразить, о чем там речь. Я с трудом сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Сменить тему, заполнить пустоту словами.

— А как так вышло, что ты живешь с бабулей? Ничего, что я спрашиваю?

— Да чего там, чел. Какие тайны? Мама свалила с каким-то типом, когда я был еще совсем мелким. Я ее и не помню. И вряд ли много потерял: бабуля-то всегда была рядом.

— Бабуля у тебя просто супер.

— А то. Старая ведьма.

— Слушай, может, стоит ей позвонить? Сказать, что у тебя все в порядке?

— Не, звонить опасно. Ты же знаешь, звонок могут отследить. С бабулей ничего не будет. Честное слово.

Перед глазами мелькнула картинка: Вэл стоит у обочины и смотрит нам вслед. Неужели это было только вчера?

— Я слышал, как ты рассказывала бабуле про свою маму, — тихо сказал Жук. — Я тебе сочувствую и все такое.

— Ты-то тут ни при чем.

— Знаю, но…

— Пожалуй, без нее даже и лучше. Она была… непростая.

Я осеклась. Это было враньем, и я прекрасно, это знала. Как бы там мы с ней ни жили, лучше уж так, лучше иметь какой-никакой дом, чем мотаться с места на место, как я моталась после ее смерти. Ничейный ребенок.

Так мы и говорили, час за часом. В безбрежном пространстве голоса звучали совсем слабо, но пока мы не молчали, неведомые призраки и чудища, затаившиеся в темноте, в бесконечности, протянувшейся во все стороны, не решались приблизиться. Постепенно паузы становились все длиннее — мы по очереди уплывали в сон.

Видимо, я уже совсем задремала, когда меня разбудил жуткий вопль. Я открыла глаза, да только от этого мало что изменилось: непроглядная тьма, хоть открой, хоть закрой.

— Слышал? — прошептала я.

— Тут и покойник бы услышал. — Вопль прозвучал еще раз, надрывный, пронзительный крик, разорвавший ночь, такой громкий, что, казалось, он доносится сразу со всех сторон, сверху, даже изнутри. Сон пропал, я боялась пошевелиться. Жук придвинулся ближе, я слышала, как он перекатывается по сухим веткам и листьям; запах его тоже приблизился.

— Что это такое, по-твоему? — спросил он очень тихо возле самого моего уха.

— Не знаю.

— Ты веришь в ведьм?

— Заткнись!

Ну да, я верю в ведьм. А еще в призраков, в оборотней и всю прочую ночную нечисть.

Новый леденящий кровь вопль, за ним на сей раз последовало громкое уханье.

— Да это сова, Джем. Я ее раньше живьем не слышал. Вот ведь расшумелась, а? Нет там какого-нибудь каменюки?

Он сел, пошарил вокруг, потом встал, метнул что-то в крону соседнего дерева. Я слышала, как посыпались сучки и листья. Через несколько секунд вопли зазвучали снова, но постепенно начали стихать. Сова, видимо, решила поискать себе убежище поспокойнее.

— Ну прям настоящий сельский житель. Кидает камни в сову.

— Это верно, сельские жители всегда кого-нибудь стреляют или натравливают собак, а те потом рвут на клочки. Это как раз по мне.

Сова продолжала протестовать, но теперь где-то далеко. Голос ее точно усиливал наше одиночество, безграничность окружавшей нас пустоты. Мы прислушивались, и тут я почувствовала, что замерзаю. Одну ночь мы тут как-нибудь перекантуемся, а завтра придется искать что-нибудь другое.

Сна у меня теперь не было ни в одном глазу. Оставалось лежать, вслушиваться и по мере сил поменьше думать.

Я решила, что Жук уснул, но через некоторое время вдруг почувствовала, как рука его пробирается под мое одеяло, ищет мою руку. И потом мы лежали так, рука в руке, и ждали, пока в небе затеплится утренний свет. Ни он, ни я не спали, когда в тяжелом ночном воздухе раздался еще один звук — гул вертолета.

17

— Слышал? — спросила я. Идиотский вопрос.

— Угу.

— Думаешь, это просто вертолет?

Он прекрасно понял, что я имею в виду. Просто вертолет, который летит и везет кого-то из точки А в точку Б.

— Не знаю.

Жук отодвинулся, пополз куда-то сквозь подлесок. Было еще темно, но, оглянувшись туда, откуда вчера пришли, мы увидели в небе первую просинь. Именно оттуда и доносился гул.

— Он завис на одном месте, Джем. Светит вниз прожектором. И еще там другие огни. — Я слышала, как он на ощупь пробирается обратно, и вот он оказался рядом и принялся складывать одеяло. — Пошли, Джем. Нужно двигать отсюда. Похоже, нас настигли.

— Жук, темно же еще. А у нас нет фонарика, помнишь?

— Придется идти так. Да по темноте оно и лучше.

— Да, но…

Я хотела напомнить ему про лужи, про изгороди, колючую проволоку, но тут послышался другой звук. Собачий лай. Он тоже доносился сзади. Прожекторы, вертолеты, собаки. У меня скрутило желудок. Настоящая травля. Я заткнулась и начала собирать вещи.

Мы на ощупь вылезли из рощицы и побрели вниз по склону холма. Ногу приходилось ставить наугад, а земля была такой неровной, что мы оба то и дело спотыкались и поскальзывались. Я попала правой ногой в какую-то яму, взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие. Что-то попало под правую руку, я уцепилась, но опора подалась, одновременно что-то впилось мне в ладонь, и я, не удержавшись, полетела лицом вперед. Расцарапав щеки, рухнула на землю и выдала полный набор подходящих слов.

— Ты где? — долетел из темноты голос Жука.

— Здесь! Откуда мне, блин, знать, где я?

— Не двигайся. Я иду.

Он начал пробираться ко мне. Сначала на темном фоне замаячила какая-то черная масса. Когда он подошел ближе, я увидела, что лицо его пошло морщинами от тревоги:

— Господи, Джем, ты вляпалась прямо в колючую проволоку. Давай. — Он протянул руки и помог мне подняться.

Я вскрикнула и снова выругалась, когда он сжал мою расцарапанную правую ладонь.

— У тебя есть платок или чего в таком роде? — спросил он.

Я пошарила в кармане и нашла мятую салфетку. Жук взял ее и аккуратно обтер мне лицо. Боль была жуткая. Ладонь тоже горела огнем. Жук порылся в пакете, вытащил одну из своих футболок, оторвал от нее лоскут. Обвязал мне руку, затянул узлом. Он снова взял руководство на себя и старался как мог, и тем не менее меня покидало последнее мужество.

— Нам конец, да, Жучила?

— Это ты о чем?

— Нас сейчас поймают. Теперь уж и подавно. Собаки учуют мою кровь, верно?

— Этого я не знаю. Мне казалось, кровь чуют только акулы. И вообще, у нас отрыв, да еще мы на другом берегу реки. Давай пошли дальше, найдем укрытие. Лучше какую-нибудь постройку, чтобы нас не заметили с вертолета. У них же там специальные камеры, да? Вычисляют человека по его теплу. Только вряд ли они видят сквозь стены. Так, — он поднял мои пакеты, — дальше я сам понесу. Сможешь пройти еще немного?

— Вроде да.

Жук двинул дальше, я теперь пыталась держаться с ним рядом. Свет прибывал по капле, потому что небо заволокли тучи. Я оглянулась, но вершина холма по-прежнему заслоняла вид. Хотя толку оглядываться? Чтобы увидеть преследователей? Я в очередной раз нагнала Жука, и мы побрели дальше через поле.

Вчера я тоже чувствовала, что мы на виду, а сегодня чувство это стало в десять раз сильнее. Если вертолет прилетит до того, как мы отыщем какое-нибудь укрытие, тут-то все и закончится. Кожу на загривке покалывало, я все ждала услышать рокот вертолетных лопастей, все ближе и ближе. Мы, не присаживаясь, прошагали все утро, обливаясь потом в теплых одежках, хотя дул пронизывающий ветер, не обменявшись ни словом — сказать нам было нечего. Нам попалась парочка ферм, но все постройки там стояли в одной куче: дом, сараи, амбары. Обыскать их займет пару минут. Нужно найти что-нибудь понадежнее.

Только через несколько часов нам попался какой-то коровник. Он стоял на краю поля и был построен из металла: высокие опоры, гремучая металлическая крыша, а стен вообще нет. Но он стоял сам по себе, рядом с еще одной рощицей, и поблизости не было никакого жилья. Собственно, вместо стен высились груды сена, такие лохматые желтые кирпичи, только стен было не четыре, а две. Когда мы подошли ближе, увидели кое-что еще: покосившийся металлический забор, а за ним — коров. Те, увидев нас, задрали головы, зафыркали, стали принюхиваться. Я в жизни не подходила близко к корове и вообще видела их только по телику. Так вот, они оказались здоровенными.

— Ни за что, — сказала я Жуку. — Не сюда. Не к этим зверюгам.

— Они же за забором, — сказал он без особой уверенности. Я видела — он боится их не меньше моего.

— Ты сам посмотри, он держится на одной веревке.

Коровы продолжали таращиться, как будто ждали от нас чего-то. А потом ни с того ни с сего одна вдруг взбрыкнула, пнула соседку — по всему стаду будто волна побежала, коровы разбрелись, снова собрались в кучу.

С меня этого хватило.

— Мы здесь не останемся. Нас затопчут.

— Да разве у нас есть выбор, Джем? Тут, по крайней мере, есть где спрятаться. Ну смотри, если они вылезут из-за забора, мы вскарабкаемся на сено. Коровы же не умеют лазать.

— Без понятия.

Мы уселись на сено и стали смотреть на коров. Парочка все еще таращилась на нас, остальные принялись снова жевать сено. Одна, не переставая жевать, задрала хвост, из-под него вылетела струя коричневатой жижи. В жизни не видела ничего противнее. Я инстинктивно зажала рот ладонью — пустой желудок выворачивался наизнанку. Я отвернулась, а Жук разинул рот и в ужасе таращился на корову, будто зачарованный.

— По-моему, у нее понос, — заключил он, не отводя взгляда. — Или ее сдуру накормили карри. Когда я последний раз ел карри, блиц…

— Заткнись! — успела выдавить я, и меня опять стало выворачивать. Я согнулась пополам, выбралась из коровника, встала в сторонке и, упершись руками в колени, попыталась успокоить желудок и вдохнуть свежего воздуха. Через некоторое время рядом раздались шаги Жука:

— Ты там в порядке?

— Нет.

Я почувствовала, как он положил ладонь мне на спину. Она чуть полежала, потом задвигалась вверх-вниз — он меня успокаивал. Я сосредоточилась на его прикосновении, и спазмы понемногу утихли. Но, несмотря на это, распрямилась я не сразу: мне не хотелось сбрасывать его руку. Я не большая охотница до чужих прикосновений, но от его руки шли тепло и покой. Когда я выпрямилась, оказалось, что Жук стоит рядом, не глядя на меня, взгляд его устремлен куда-то вдаль. Он уронил руку с моей спины. В поле свистел ветер, слегка завывая.

— Лучше? — спросил он, не поворачиваясь.

— Нет, то есть да. — Я хотела сказать ему «спасибо» за то, что он мне помог, успокоил и утешил, но это ведь было бы слюнтяйством. Вместо этого я посмотрела туда же, куда и он, — в ту сторону, откуда мы пришли. — Как ты думаешь, сколько у нас времени? Когда они нас нагонят?

— Не знаю. Вертолета больше не слыхать.

Мы постояли еще немного, пытаясь расслышать низкий раскатистый гул. Может, просто ветер разгулялся и погасил далекие звуки, но, похоже, гул затих. Меня затрясло, Жук обнял меня рукой за плечи.

— Пошли. Поищем, куда спрятаться. Полезли подальше, прямо в сено.

Перед Жуком опять стояла конкретная задача, и он рьяно взялся за ее исполнение. Энергия, блин, так и брызжет. Он раскидывал тюки сена, складывал в кучи, выкрикивал мне указания. Похоже, он сооружал какой-то туннель: то исчезал, уползал куда-то на четвереньках, то снова появлялся, волоча очередной тюк. Наконец вылез окончательно — на физиономии широкая дурацкая ухмылка.

— Давай залезай. — Я, видимо, скорчила рожу, потому что он добавил: — Да порядок. Лезь, а то я сам тебя затащу.

Я встала на четвереньки, пригляделась и полезла внутрь. Ставить больную руку на землю было больно, так что на правой я опиралась только на кончики пальцев, так понемногу и продвигалась. Внутри было темно, но не то чтобы полная темнота, да и сам туннель оказался не особо длинным. Пять-шесть метров — и я уже в комнатушке, а точнее говоря, в пещерке. Места было — только нам с Жуком усесться бок о бок. Видеть я его толком не видела, а носом чуяла. Он ведь потрудился, перетаскивая тюки, до того отшагал много часов, а кроме того, уже хрен знает сколько не мылся — если не считать падения в грязную речку, — словом, его обычная вонь превратилась в настоящую вонищу.

— Ну, как тебе? Класс, да? Осталось только заложить еще одним тюком вход, и порядок. Хочешь, я прямо сейчас заложу — увидишь, как это просто?

От мысли, что мы окажемся с ним заперты в тесном пространстве, мне снова поплохело, и я опять полезла в туннель.

— Пока не стоит. Потом заложим, если понадобится.

Я выбралась на воздух. Глубоко вдохнула. Даже коровье дерьмо пахло не так ужасно, как Жук.

Он тоже вылез из туннеля — прямо какой-то двухголовый пес. Не хотела я его обижать, но рука совсем разболелась, к этому добавились испуг и усталость. Я и выпалила то, что крутилось в голове, выпалила, не подумав:

— Жук, если нас тут найдут, это конец, да?

Выражение его лица тут же переменилось, будто внутри погасили свет. Мне стало стыдно своих слов.

— Да, Джем. Если нас найдут, мы окажемся в западне. Как крысы в бочке. — Он поднялся на ноги, подошел, уселся на сено. Нагнулся вперед, уперся локтями в ноги, свесил голову. Говорил тихо, напряженно: — Я так просто не сдамся, Джем. Я буду драться, Джем. Буду драться.

Я знала: у него при себе нож. Из его слов поняла — он пустит его в ход.

Кровь запульсировала в жилах.

— Оно того не стоит, Жучила. Если нас поймают, будем сдаваться. Что у них, в конце концов, против нас есть? По колесу обозрения мы чистенькие. Тут на нас ничего не повесишь. Да, ты свистнул чужие деньги, но вряд ли об этом заявили в полицию. Ну угнали пару тачек. Подумаешь. А вот если ты полезешь в драку и кого-нибудь поранишь — дело другое. Тут-то тебя и упекут.

— Джем, как бы оно там ни вышло, меня все равно посадят. Тебе, может, все и сойдет с рук, ты же машин не угоняла. Ну была эта история с ножиком, но ты же белая девчонка, Карен и социалка на твоей стороне, на учете не состоишь, к тебе вязаться не станут. А на меня только глянут — и готово дело: типичный несовершеннолетний правонарушитель, тяну по всем статьям. И думать не станут, сразу упекут на несколько месяцев или там на год. Против системы не попрешь. — Он провел пятерней по волосам. — А я не могу, Джем. Не хочу за решетку. Не хочу стать очередным парнем, сломанным этой гребаной системой. — Он жахнул кулаком по соломе. Я уже один раз видела, как его сносит с катушек, если он себя накрутит, но тут посмотрела ему в лицо и увидела: он сморщился, того и гляди заплачет. Злится — да, но, кроме того, ему очень страшно. — Не пойдет, Джем. Лучше драться и умереть.

— Не говори такого, дружище. Никогда не говори.

А сама я все время думала: «Неужели так оно и случится?» Положила руку ему на спину, поводила вверх-вниз, как он раньше. Какой тощий, сквозь одежду прощупываются все косточки на узловатой спине.

Жук шмыгнул носом, утерся рукавом. Потом выпрямился и посмотрел мне в лицо:

— Сегодня, да, Джем?

Я тупо уставилась на него, делая вид, что не врубаюсь.

— Что?

— Сегодня все должно для меня кончиться? Ты ведь знаешь, да? Нас поймают? Всадят в меня пулю, как в того чувака в подземке?

В глазах защипало от слез.

— Не спрашивай, Жук. Ты же знаешь — я не могу сказать.

— Господи, — прошептал он.

Приложил обе ладони к губам, будто молился. Дыхание отяжелело, взгляд прыгал туда-сюда, в глазах откровенная паника. Невыносимо было на это смотреть. Я не могла так это оставить и нарушила обычное правило.

— Не сегодня, — сказала я тихо. — Жук, ты меня слышишь? Не сегодня.

Он уронил руки, глянул на меня. Глаза были красными.

— Спасибо, — сказал он, потом кивнул. — Я не должен был спрашивать и больше не стану. Честное слово.

Он сказал это как маленький мальчик, серьезно, торжественно.

Мне хотелось обнять его и сказать, что все будет хорошо. Тут я вдруг подумала про Вэл, про ту, что вот так же утешала его, когда он был маленьким, и слова, которые она сказала мне — неужели всего два дня назад? — колоколом зазвенели в голове: «Ты уж последи за ним, Джем». Слишком глубоко я во всем этом увязла, мне такого не потянуть.

Мы доели то, что у нас оставалось, примостившись на тюках сена. Я повернулась спиной к коровам, чтобы они не портили мне аппетит. Поделили последний пакет чипсов, съели по шоколадке, допили кока-колу. Ели медленно, пытаясь сделать вид, что это не перекус, а настоящий обед. Проглотили последнюю крошку, и тут поняли. Всё. Еда кончилась. Выбора у нас больше нет. Завтра придется действовать. Это единственный путь.

Поели, и заняться опять стало нечем. Немного поболтали, но темы как-то иссякли. Мы понимали, что дело дрянь, и на нас это давило. Через некоторое время заползли в пещеру, которую соорудил Жук, расстелили одеяла и свернулись калачиком чуть поодаль друг от друга.

Стемнело, совсем стемнело, хотя времени было, наверное, около пяти. Мы лежали, иногда переговаривались, прислушивались к коровам. Если отогнать мысль о том, какие они здоровенные и отвратительные, слушать их становится довольно приятно: как они выдувают воздух сквозь большущие волосатые ноздри, ворочаются, непрерывно жуют. Каждый раз, как одна из них пукала, Жук прыскал от смеха. Некоторым только палец покажи.

Не знаю, сколько мы там провалялись. Я никак не могла устроиться поудобнее. Тюки были совсем жесткие, сухие травинки кололись даже сквозь одеяло. Кожа, покрытая двухдневным слоем грязи, страшно чесалась, голова тоже. Я была вся липкая, просто кошмар.

— Сейчас бы в ванну или хотя бы в душ, — сказала я, ерзая, пытаясь почесать спину о землю.

— А мне оно фиолетово, — высказался Жук.

— Понятное дело, — ответила я.

— В каком смысле?

— От тебя воняет, Жучила. Не обижайся, только так и есть. И от меня теперь тоже воняет, только мне это не нравится.

Пока мы вели этот разговор, снаружи набирал силу какой-то звук. Теперь, в наступившем молчании, я услышала, как что-то барабанит по жестяной крыше. Пошел дождь. Звук был оглушительный, вода грохотала по металлу. Я снова пролезла по туннелю, уселась на тюк, стянула через голову футболку, расстегнула джинсы.

— Ты чего? — Жук тоже вылез наружу.

Кроссовки застряли в джинсах; я принялась дергать за шнурки.

— Я хочу помыться. Пошли, пошли наружу.

Я осталась только в трусиках и в лифчике. Босиком.

Выскочила на улицу. Дождь так и хлестал. Капли ударялись о землю, на ноги летела мокрая земля и всякая дрянь. И плевать. Было так здорово. Ледяные уколы свежести на открытой коже. Я задрала лицо к небу, потерла руками щеки, потом ежик на голове. Зуд прекратился. Я втирала дождь в кожу, в каждый ее сантиметр, потом встала, подняв лицо, открыв рот, ловя языком капли.

Оглянулась на коровник. Различила в темноте силуэт Жука. Он привалился к металлической подпорке; улыбался, тряс головой.

— Ты окончательно спятила, чел! — проорал он. — Однозначно спятила!

— Не-а! — заорала я в ответ. — Тут здорово! Давай ко мне!

— Ну нет. Только не я. Мне вчерашнего купания хватило.

Я побежала к нему смеясь, поскользнулась в грязи, чуть не упала. Он отшатнулся, но я схватила его за рукав, потом за обе руки, вытащила под дождь. Он понял, что так и так промокнет, перестал сопротивляться, сбросил одежки, покидал их под крышу.

— Какого фига нам это нужно? Дурь какая-то!

Я снова выскочила наружу, закружилась, раскинув руки, растворилась в толще тьмы и дождя. Жук, в одних трусах, опасливо подобрался ко мне, согнувшись пополам, втянув живот, пытаясь собственным телом защитить себя от холода. Какой же он тощий! Все мышцы видны, не потому, что они такие уж прокачанные, а потому, что их не скрывает никакой жир. Он стоял, заслоняясь руками. В глаза мне не смотрел. Мне было уже не до стеснения — восторг не оставил для него места, — Жук же прямо остолбенел от стыда.

— Холодрыга, блин! — пискнул он.

Я расхохоталась:

— Освежает!

— Как иголки колются!

— А ты разотри кожу. Вотри в нее воду, и будет хорошо.

Он неловко потер предплечье, потом плечо.

— А и верно, ты права.

Он вошел во вкус, ерошил пятерней волосы, задирал голову, как и я, прикрывал глаза. Что-то радостно проорал, а я смотрела, как он вытирает лицо, плечи, грудь — и тут до меня вдруг доперло: он красив.

От этого озарения у меня будто огонь вспыхнул в теле. Можно подумать, я увидела его впервые, увидела не только то, что видят все: дерганого, невоспитанного, агрессивного, нескладного подростка.

Я поняла, что и он смотрит на меня.

— Чего? — спросил он.

— Ничего.

— Замерзла?

— Да не, порядок.

— Двигайся, а то окоченеешь! — Он внезапно сорвался с места, заскакал как ненормальный, издавая громкие вопли. Я не отставала — пританцовывала, подпрыгивала, смеялась до полного изнеможения. Он схватил меня за руку, закрутил, потом притянул к себе, обнял за талию, и мы пустились в вальс, как два полных идиота. А дождь лил не переставая. Все это было безумием, настоящим безумием.

— Кто-то там наверху тебя любит! — проорал он мне в ухо.

— Ты это о чем?

— Ну, ты захотела душ — и тебе его сразу устроили. Что, нет?

— Это просто дождь. Никого там нет наверху.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, последние пятнадцать лет никто оттуда обо мне не заботился, с чего бы теперь?

Мы остановились, но руки с моей талии он не убрал.

— А я всегда буду о тебе заботиться, — сказал он.

Эти слова пронзили меня до самого нутра. Желудок скрутило. Защипало глаза. Для этого пацана не существует никакого «всегда». Я отвернулась, чтобы он не заметил моих слез.

— Я не вру, Джем.

— Я знаю, — ответила я, и голос сорвался.

Он поднял руку, взял меня за подбородок, мягко повернул, чтобы снова оказаться лицом к лицу. Ростом мы, мягко говоря, не совпадали, глаза мои оказались на уровне его груди. Он приподнял мое лицо, нагнулся ближе.

Я едва успела подумать: «Этого не может быть» — и тут же почувствовала, как его губы мягко коснулись моих. Я закрыла глаза. Он слегка шевельнул губами, ткнулся носом в мой нос. Я почувствовала, что он отстраняется, открыла глаза. Лицо его было совсем близко, даже искажено этой близостью, но число стояло там же, на своем месте. Когда он отодвинулся, лицо снова обрело знакомые черты, черты Жука, которого я так хорошо знала. Он нахмурился, выпустил меня, поднял обе руки.

— Прости, — сказал он. — Прости меня.

— Ничего, — сказала я быстро. — Ничего страшного.

Подняла руку, положила ему на затылок, притянула к себе, и мы поцеловались снова. Растворились друг в друге, в нежности, в чертах лица, которые, как нам раньше казалось, мы так хорошо знали. Стоя под дождем, в темноте, в каком-то совсем ином измерении.

18

Я откинулась на одеяло, инстинктивно прикрыла грудь руками. Он пытался туда добраться — потрогать, поцеловать. Я знала, что руками вроде как отталкиваю его, на самом деле я не хотела его отталкивать, но было себя не пересилить. Если мы сейчас это сделаем, твердила я себе, придется ему довериться, пустить его к себе в душу. Я заставила себя убрать руки, поднять их над головой, ладони легли на сено. Это был совершенно сознательный жест — я полностью раскрывалась перед ним. Он тут же накинулся на меня: целовал, покусывал, сосал. Замечательные ощущения. И ошеломительные. Слишком новые, слишком странные. Я чувствовала, как здравый смысл отступает в сторону. Я превратилась в стороннего наблюдателя, и абсурдность происходившего: мы вдвоем, голые, в вонючем коровнике, незнакомые ощущения на коже и внутри, общее напряжение — все это вылилось в приступ истерического смеха.

Жук оторвался от своего занятия и посмотрел на меня. Его лицо было абсолютно серьезным. Я еще не видела его таким серьезным.

— Ты смеешься.

— Нет.

Но мне никак было не унять нервного хихиканья.

— Я что-то сделал не так?

— Нет, что ты. Просто… я… пока не привыкла. Прости.

Смех затих, и я поняла, как сильно его обидела.

— Всё в порядке, — сказала я. — Понимаешь, я никогда раньше этого не делала. Вот и психую. Ничего страшного. Иди сюда.

Я уже готова была разрыдаться — все чувства взяли и вылезли на поверхность. Притянула его к себе, нежно поцеловала, заставляя губами вернуть мне поцелуй. Когда мы целовались, становилось лучше. Мягкая влажность губ как бы распускала внутреннее напряжение. Она вернула меня в мое тело. Я опять была рядом с Жуком.

Он ласкал меня, гладил, из кончиков пальцев так и била нервная энергия. Потом покопошился в темноте, и мы это сделали. По-настоящему — на колючем одеяле, среди сенной трухи и запаха навоза. Тюки сена, наверное, немного покачались, а земля не стронулась с места. Вышло все неловко, механически, да и длилось-то всего какую-нибудь минуту: было бы из-за чего переживать. Но после этого мы стали другими. И изменил нас не секс, а новая близость, интимность. Мы как могли укрылись двумя одеялами и старой зеленой курткой, прижались друг к другу. Дождь смыл кисловатый запах Жука, осталась лишь легкая, уютная терпкость. Я устроилась с ним рядом, положив ему голову на грудь.

— А ты раньше уже пробовал? — спросила я.

— А то. Миллион раз. — Ложь была слишком откровенной. — Ну, вернее, однажды. — Я ждала. — В общем, было один раз. С тобой.

Я улыбнулась, прижалась теснее.

И даже после всего этого энергия из него так и била, он не мог успокоить руки. Одной ерошил мои стриженые волосы, другой гладил мне плечо, живот, бок. Передвинулся так, что теперь мы лежали лицом к лицу, нежно водил пальцем по моей скуле.

— Вот интересно, а стриженая ты больше похожа на девочку. Лицо можно рассмотреть. — Он поцеловал меня в лоб, в нос, в подбородок — опускаясь сверху вниз. — И оно такое красивое.

Меня еще никто никогда не называл красивой. И я уверена — никто никогда так не думал.

— Я же просила не говорить про меня ничего хорошего.

— Ну конечно, и я тебе пообещал. Только это не считается.

— С какого перепуга? Обещание есть обещание.

— Да, только то было до того, как я в тебя влюбился.

Это было слишком. Слишком неожиданно. Я отреагировала как всегда. Сказала то, что всегда говорила:

— Да иди ты!

— Ладно, проехали.

Обида его была столь сильна, что ощущалась почти физически, будто черная луна нависла над нашим ложем.

Господи, что же я наделала?

— Прости, прости. Я просто не знала, что ответить.

— Да ладно, Джем.

Но руки он отнял, а сам отодвинулся.

— Ничего не ладно. Я просто дура.

Если бы я сказала в ответ, прямо тогда, если бы сказала, что люблю его. Если бы… если бы… если бы.

Без его тепла под одеялом сразу сделалось зябко, холод, до того таившийся в руках и ногах, расползся по всему телу, и меня затрясло. Я села и принялась нашаривать одежду, снова ругаясь по поводу отсутствия фонарика. Напялила все, что отыскала — ни лифчика, ни трусов, всего один носок, да и тот, кажется, был Жучилин, свитер, свои джинсы. Остальное подождет, пока не станет светлее. Примерно в метре от меня Жук проделывал то же самое. Похоже, что-то сломалось в наших отношениях. Я все убила своим длинным языком.

Я свернулась калачиком, но даже в одежде мгновенно окоченела. Впрочем, если подумать — потанцуйте-ка голышом под дождичком в середине декабря, а потом покатайтесь в коровнике по соломе с голым задом, — тут любой замерзнет, верно? Да еще и в животе было пусто. Я слышала, как Жук возится примерно в метре от меня, пытаясь устроиться поудобнее. Он вздохнул. Может, просто выдохнул, но я услышала в этом вздохе растерянность, гнев и печаль. Мне захотелось протянуть к нему руку, но стало страшно, что он ее оттолкнет.

Мы полежали в молчании. Даже коровы попритихли. Улеглись в сено и в собственное дерьмо, чуть слышно жевали и дышали. Холод не давал заснуть, да и не удалось бы, пока между нами стоит эта стена молчания. Я не могла без него.

— Ты не спишь? — прошептала я. Голос почти полностью затерялся во тьме огромного сарая.

— Не.

— Жутко холодно.

— Знаю. Мне тоже. — Пауза. Очень длинная пауза. — Давай иди сюда.

Я придвинулась ближе, он повернулся. Закинул длинную руку мне за плечо, я прижалась к нему.

— Прости, — сказала я. — За те слова.

— Да ладно, Джем, забей. Забыли.

— Да, но… я этого не имела в виду. Не хотела тебя обижать.

— Знаю. Порядок. Все хорошо. Милые бранятся — только тешатся. Так ведь?

Он поцеловал меня в кончик носа, нашел губами мои губы, и вдруг все опять сделалось хорошо.

Мы вдыхали дыхание друг друга, я запустила руки в его кучерявые волосы и подумала: «Милые. Да, мы теперь — милые». Мы всплыли, чтобы отдышаться, лежали, тесно прижавшись. Руки у меня так и не согрелись, он взял их и засунул себе под одежду, прямо к коже на груди и на животе, поделился своим теплом.

— Правда, было бы здорово, если бы можно было начать все сначала? — спросила я. — А то мне кажется, что жизнь еще и не начиналась, а уже пошла черт знает как.

— Кому ты рассказываешь? — Он снова повернулся ко мне лицом, я передвинула руки, обхватила его. — Только мы ведь и начинаем сначала, Джем. Потому что если бы я не встретил тебя, что бы меня ждало? Травка и колеса, косячки и игла. Тюрьма. Больница. Так вот все бы и было, но ты меня от этого спасла. И теперь все будет по-другому.

Я впилась ногтями ему в спину, чувствуя, как на глаза, наворачиваются слезы.

— Ай! Ты чего? Решила пометить меня своим клеймом?

— Нет, просто держу покрепче.

Он тоже прижал меня покрепче, и мы сделали это снова, только на сей раз это была не игра, а настоящая любовь, нежная и неспешная. И я не просто лежала, я принимала участие: двигалась, целовала, поглаживала, постанывала. Как будто это была не я, хотя — неправда. Это как раз была я, настоящая я, а Жук был единственным человеком, который сумел отыскать, увидеть меня настоящую. И я тоже его увидела. Увидела в нем красоту.

Потом я лежала на сгибе его локтя, опустив ладонь ему на грудь, и он был абсолютно неподвижен — не подпрыгивал, не дергался. Нам было тепло и спокойно вместе, и я заснула, чувствуя на лице его теплое дыхание, а рядом биение его сердца.

19

Просыпалась я медленно, досматривая сон, с трудом разбираясь, где явь, а где нет. Я слышала теплые утробные звуки — это переговаривались между собой коровы. В ноздри бил запах земли и навоза — запах овощей и животных. Я, как всегда, лежала на боку, свернувшись калачиком, но спине было тепло, сверху на мне лежало что-то тяжелое, я чувствовала, что заключена внутри чего-то. Я открыла глаза и увидела сплошное сено. Посмотрела ниже — Жучилина рука обнимала меня за талию. Он тоже лежал на боку, повторяя своим телом изгибы моего.

Светало. Коровы поднимались на ноги, разбрасывали сено, видимо, это меня и разбудило. Я положила ладонь на Жучилину руку и прижала ее покрепче. Это движение его и разбудило, он ткнулся носом мне в затылок, поцеловал.

— Пора вставать, уже утро, — прошептала я.

Жук застонал.

— Ладно, — сказал он. — Еще пять минуток — и подъем.

И мы еще немного полежали рядом. Я уже совсем проснулась, в голове закрутились события прошлой ночи. Неужели это было наяву? Неужели я стала другой? Жук снова уснул, я поняла это по тому, как отяжелела его рука, каким ровным и глубоким стало его дыхание.

Я начала волноваться — вдруг нас здесь застукают. Ведь придет же кто-нибудь заняться коровами. Разве их оставляют без присмотра на несколько дней? Я перевернулась под рукой Жука, потерла ему грудь, чтобы он проснулся.

— Давай, пора двигать.

Он лениво приоткрыл глаз:

— Чё спешить-та?

— Пора сматывать. Уже светает.

Я вывернулась из-под его руки, села. Спали мы не в нашей пещерке, а просто на тюках. Одежда была разбросана повсюду, носки втоптаны в грязь. Да уж, это точно явь.

Я собрала свои шмотки, оттерла, как могла, от грязищи, потом разделась, чтобы одеться как следует. В холодном свете дня я опять стала стесняться — быстро натянула футболку, а уже потом стала под ней напяливать лифчик.

— Ты это зачем? — осведомился сонный голос. — Я теперь все видел. Незачем прятаться.

— Знаю, — ответила я. — Просто очень холодно. Ладно, вставай. Вот… — Я скомкала его носок, в котором спала, и швырнула ему.

— Да, да.

Мы оделись, и больше делать было нечего, только двигать дальше. Никакого завтрака, даже попить нечего. Коровы выстроились вдоль загородки и разглядывали нас с любопытством, от их дыхания в студеном воздухе поднимался пар. Мы запихали одеяла в пакеты и зашагали прочь. Планы на день даже не обсуждались — нужно отыскать какую-никакую цивилизацию, — и мы зашагали по тропинке обратно к шоссе. Жук тащил все пакеты. Когда мы двинулись, он перебросил всё в одну руку, а в свободную нежно взял мою ладонь. Так мы и шли рядышком не разговаривая. Когда дорожка сужалась, он перемещался вперед, но руку мою не выпускал, и мы продолжали идти, я — вытянув руку вперед, он — назад. Звучит слюняво, да, будто мы впали в этакое «мальчик с девочкой дружил»? Не было ничего подобного. Просто мы были вместе. По-настоящему вместе.

Мы шли вдоль шоссе, голосуя всякий раз, когда сзади раздавался шум мотора. Мы дошли до точки, когда приходилось рискнуть: признают — и ладно. Только никто не останавливался. Все торопились, неслись по узкой лесной шоссейке, будто это гоночная трасса, только виляли от неожиданности, завидев нас. Пару раз нам погудели — мол, нечего вам делать на проезжей части. А где, скажите, нам топать? По канаве? Придурки.

Дождь перестал, но земля была совсем мокрая, по краям дороги на асфальте стояли лужи. Джинсы мои становились все тяжелее — в них впитывалась вода. Переставлять ноги на пустой желудок было нелегко. Они у меня и так-то устали, капитально устали, и тело бунтовало против того, к чему я его принуждала. У меня началась изжога, но в ней не было привкуса вчерашней еды — одна едкая, кисловатая пустота.

В двадцать минут девятого мы остановились. Присесть было негде — слишком мокро, — так что мы встали в нескольких метрах от шоссе, на дорожке, ведущей к ферме. Жук поставил на землю пакеты и зажег чуть не последнюю оставшуюся сигарету. Мы молча выкурили ее, с деревьев на нас падали капли.

— Невесело, да? — наконец спросил Жук. Я только кивнула. — Может, рискнем, позвоним? Вызовем такси?

— Не выйдет, нас засекут. И все будет кончено, Жучила.

— А что нам еще делать? Не помирать же в этой глуши.

— Не знаю, но они ведь только и ждут, чтобы мы куда-нибудь позвонили, разве нет?

Жук бросил окурок, затоптал каблуком.

— Жрать хочется, Джем. И я замерз.

— Знаю. Я тоже.

Мы зажгли еще одну сигарету и затягивались по очереди, хоть какое утешение в этом беспросветном мире. Через пару минут мы услышали, что по дорожке едет машина. Переглянулись. Удрать не успеем, да и бессмысленно. Из-за поворота показался огромный джип. Увидев нас, водитель ударил по тормозам, потом опасливо объехал. Я успела разглядеть, кто за рулем, — женщина, лет тридцать с небольшим, с виду ничего, волосы завязаны в хвост, во рту, точно клюв, торчит кусок поджаренного хлеба. На заднем сиденье двое ребятишек. В огромной машине они казались куклами.

Женщина глянула на нас удивленно, сердито, кажется, даже слегка испуганно, потом доехала до перекрестка и свернула влево по главной дороге. Через несколько метров остановилась, сдала назад, вновь поравнялась с нами. Опустилось переднее стекло, она вытащила хлеб изо рта и перевесилась наружу:

— Вы кого-нибудь ждете? — Голос резкий, точно мы в чем-то провинились. Ты чужак — и в этом твоя вина. Ты молод — и в этом твоя вина.

Жук вскинул руки:

— Ждем, когда подвезут. До города.

Это был блеф — ни он, ни я не знали, есть ли поблизости город и далеко ли до него.

Она оглядела нас с подозрением, плотно, сурово поджав губы.

— Ясно. Простите. Ничем не могу помочь.

Стекло опустилось, машина отъехала.

— Сука, — сказала я.

Жук кивнул и еще раз затянулся.

Метрах в трех машина снова остановилась, еще раз дала задний ход. На сей раз ее нагнала другая — водитель оголтело загудел. Тетка снова опустила стекло.

— Залезайте, — сказала она неприветливо. — Я еду в город. Вещи в багажник. Кому-то из вас придется сесть сзади, посередине.

Мы с Жуком переглянулись, потом он открыл багажник и закинул туда шмотки. Я распахнула заднюю дверь. У детишек глаза стали как шары, они решили, что мамаша рехнулась. Я пыталась не смотреть им в лицо — нет хуже, чем видеть в детских глазах числа. Пробирает до печенок. На них была такая вся из себя школьная форма — блейзеры, рубашки и галстучки, понимаете, о чем я, — и смотрели они на меня как на инопланетянку.

— Гм… простите… можно?..

Мальчик, сидевший ближе, поджал ноги и откинулся назад. Я пробралась мимо него и устроилась посередине. Девочка, сидевшая дальше, отшатнулась.

Жук захлопнул багажник и уселся спереди.

— Вот уж спасибочки, никогда не забудем. Классно, классно. Машина — супер. Класс. Прикол. — Он отчаянно тряс головой. Хотелось сказать ему: заткнись, не корчи идиота. — Очень хорошо, что вы нас подобрали. Такая, блин, холодрыга.

Я услышала, как мальчик испуганно втянул воздух. Видела его боковым зрением — глаза как блюдца, рот разинут. Тетка заговорила, очень медленно и отчетливо:

— Послушайте, я с удовольствием вас подвезу, но попрошу выбирать выражения. В этой машине ругаться не принято.

Жук зажал рот ладонью.

— Господи! Я извиняюсь. Извиняюсь. Ничего такого не имел в виду, леди. Всё ведь в порядке, ребята? — Он обернулся к малышам, улыбнулся от уха до уха. — Такие слова употребляют только козлы. Только козлы.

Девочка, кажется, пискнула. Я посмотрела на нее. Она жутко перепугалась. Возможно, даже трусики намочила. Скорее всего, она еще никогда не видела негра, тем более двухметрового чернокожего придурка, который ругается нехорошими словами. У Жука и в лучшие-то времена видок еще тот, а после пары ночевок черт знает где он вообще превратился в страшилу.

Жуку, похоже, было не унять разгулявшиеся нервы. Его понесло:

— Какая вы молодец, что подобрали нас. Просто молодчина.

— Всегда пожалуйста. — Было понятно, что она уже давно раскаялась в своем добром порыве и больше никогда не даст такого маху. — Вам куда надо?

Желудок у меня дернулся: мы же не сговорились, что будем врать. После двух дней вдвоем мы снова оказались среди людей. Жук, не задумываясь, понес что придется:

— Мы едем в Бристоль, у меня там тетя. Да, она в этом, в Бристоле.

— Как же вас занесло в Уайтуэйз?

— Ну, мы ехали автостопом. Высадили нас на шоссе, а потом мы пару дней шли пешком.

Пока он говорил, я заметила, что рядом с теткой лежит недоеденный кусок поджаренного хлеба. Она положила ее возле ручки переключения передач и забыла о нем. Рот наполнился слюной. Мне было не оторвать от этого куска глаз. Черт. Что же. Это. Я не выдержала, наклонилась вперед, протянула руку, схватила хлеб, выпрямилась и запихала его в рот, сложив пополам, чтобы все влезло. Хлеб был холодный, раскисший и вкусный как я не знаю что. От солоноватого масла слюна хлынула с новой силой, потекла по подбородку. Я продолжала жевать.

Мальчишка этого не вынес.

— Мама, — пискнул он, — он съел твой хлеб!

Он?

— Да? — отозвалась мамаша. — Ничего страшного, Фредди. Я больше не хочу.

Я вытерла подбородок рукавом, неохотно сглотнула. Хотелось держать хлеб во рту целую вечность.

— Простите, — сказала я. — Я просто… проголодалась.

— Ничего страшного, — ровным тоном ответила тетка. Девочка заплакала, тихо всхлипывая со мной рядом. — Ничего, дети. Мы сейчас приедем. Сейчас приедем. — Ей необязательно было добавлять «слава Богу» — это и так было понятно.

Мы въехали на окраину города. Слов нет, чтобы выразить, как здорово было опять увидеть дома, осознать, что где-то поблизости есть кафе и магазины.

Тетка остановилась у тротуара.

— Нам к школе, вон туда. Я высажу вас здесь. До центра пять минут ходьбы. И там есть железнодорожная станция.

— Угу, вот уж спасибо, спасибо. Вы нам очень помогли. — Я пролезла мимо Фредди, который так распластался на сиденье, что стал как лист картона. Мы выудили из багажника свои вещи и остались на тротуаре, а машина влилась в поток движения.

— Вот ведь повезло, — прокомментировал Жук.

— Больше она в жизни никого не подберет.

— Это еще почему?

— Да так. Вроде как мы с ней совсем разные люди.

— Это верно. — Он рассмеялся. — А мелкие, похоже, приняли тебя за пацана. Нужно им зрение проверить.

— Жук, думаешь, она нас опознала?

— Не, если бы опознала, не стала бы подвозить, верно?

Мимо несся поток машин, и я почувствовала себя еще беззащитнее, чем когда мы шли через поля. Мы два дня прожили в отрыве от цивилизации. Что за это время про нас успели наплести? Что люди видели по телевизору, что прочли в газетах? Может быть, водитель одной из этих машин прямо сейчас тянется к телефону, чтобы позвонить в полицию? Мне стало не по себе, совсем не по себе.

— Пойдем найдем какой-нибудь магазин, а потом валим отсюда, Жук. Нельзя тут болтаться.

— Сам знаю.

Он подхватил пакеты и зашагал вперед, стремительно переставляя длинные ноги. Мне пришлось бежать за ним следом. Мы дошли до ближайших магазинов — высматривали какой-нибудь киоск, маленькую продуктовую лавку или что-нибудь в этом духе, и вдруг увидели рекламную доску с надписью: «Кафе "У Риты" — готовим завтраки целый день».

Жук остановился. Таращил глаза на доску и облизывался. Я прочла его мысли и заранее поняла, что он мне скажет:

— Я знаю, нужно отсюда сматывать, но, черт возьми, Джем, очень уж хочется жрать. Ты чего думаешь?

Мы оба знали, что нужно держаться основного плана — зайти в какой-нибудь киоск, прикупить бутербродов, шоколадок, воды, всякой такой дряни, а потом отыскать сарай, гараж или что в таком духе и там перекусить, — но ни у одного из нас не хватило духу пройти мимо этого кафе.

— А, хрен с ним, — сказала я. — Даже приговоренному напоследок дают поесть, верно?

Жук снова осклабился — и клянусь, по подбородку у него потекли слюнки.

— Правильно мыслишь, — сказал он, подхватил шмотки и рванул к Рите.

20

Не бывала я в Африке, не видела, как гиена вгрызается в труп антилопы, но, полагаю, с виду это похоже на то, как Жучила уписывал горячий завтрак. Вилкой он работал как лопатой, даже на вдох-выдох не давал себе передышки, просто подхватил-закинул, подхватил-закинул. Посмотрел на меня. Я еще и кусочка не проглотила.

— Да ты чего? Только не говори, что не проголодалась!

Из уголка его рта потек яичный желток.

— Проголодалась. Просто смотрю и радуюсь — красота-то какая.

Оно и верно, красота. Мы ведь столько проболтались черт-те где, питаясь чипсами и шоколадом, так что на стол было просто смотреть больно: парочка пухлых сарделек, блестящих от жира; идеальная яичница — белый белок и желтый желток; хрустящие полоски поджаренного бекона; горка фасоли — подливка постепенно растекается по тарелке.

Жук фыркнул, яичный пузырь лопнул и потек по подбородку.

— Ненормальная. Давай лопай. — Он махнул вилкой тетеньке за прилавком — судя по всему, это и была Рита, — и крикнул: — Простите, а можно нам еще поджаренного хлеба?

— Иду! — откликнулась она с готовностью (явно из тех женщин, которые радуются, когда их стряпню едят с аппетитом).

Я отрезала кусочек сардельки, против воли замычала от удовольствия, когда он коснулся языка, а потом принялась методично опустошать тарелку. Рита вперевалочку вышла из-за стойки, принесла юрку поджаренного хлеба. Она была поперек себя шире, огромная грудь, едва помещавшаяся в клетчатую мужскую рубашку, выпирала над фартуком. Ноги под квадратной юбкой из джинсухи были голыми, обута она была в пушистые шлепанцы — кое-где искусственный розовый мех слипся, видимо, на него попал жир от бекона.

— Долить вам? — Она кивнула на наши кружки с чаем.

— А то! — сказал Жук, пододвигая кружку к краю стола. Рита дотрюхала до стойки и приволокла серебристый чайник. В кружки, дымясь, хлынула золотистая жидкость. Кроме нас в кафе никого не было, так что Рита, похоже, не спешила вернуться за стойку.

— Спали где попало? — спросила она. В тоне не было упрека, скорее дружеская заинтересованность.

— Ага, — ответили мы хором.

Рита опустилась на стул за столиком через проход.

— Вам, ребятки, никому не надо позвонить? Можете с моего телефона, денег не возьму.

Жук положил вилку на край тарелки:

— Да не, у нас мобильники есть.

А я сразу подумала о Вэл, как она сидит на своей кухонной табуретке, в пепельнице гора окурков, а в глазах то же выражение, что и когда мы уезжали.

— Если где-то кто-то ждет от вас известий, уж вы позвоните. Просто скажите: всё в порядке. Уж поверьте мне, ребятки. Я знаю, каково это — сидеть и смотреть на телефон и ждать, когда же он зазвонит. От такого и сердце может разорваться.

Она больше не смотрела на нас с Жуком; взгляд переместился на одну из картинок на стене, но мне казалось, что она и ее не видит. Она была где-то в другом месте — месте, где много боли.

Я смолкла и сделала вид, что читаю газету, лежавшую рядом со мной на столе. Терпеть не могу слушать чужие плаксивые истории. Жук был слишком занят — возил по тарелке ломтем поджаренного хлеба и кусками отправлял его в рот, от него тоже не последовало вопросов, но Рита приняла наше молчание за желание ее выслушать:

— Со мной именно так и вышло. С моим Шони. Мы, конечно, поругивались — с кем не бывает? Случалось, он уйдет из дому на несколько часов, а потом поостынет да вернется. Кто же мог подумать, что он сбежит навсегда? — Лицо ее все взмокло, то ли от кухонного жара, то ли от того, каких усилий ей стоило рассказывать нам о своем сыне. Она утерла лоб краем фартука. — Короче, так и случилось. Мы с ним как-то повздорили, я теперь уж и не припомню из-за чего, и он шасть за дверь. Я даже и не встревожилась — думаю, скоро вернется. Приготовила ему ужин, поставила в духовку, чтобы не простыл. Утром смотрю, а он там и стоит, все пересохло и пристало к тарелке. Мясная запеканка и овощи. Я ему это обычно и готовила. Любил он мясную запеканку. Ну, позвонила в полицию. Они и не почесались. Мол, семнадцать лет. В семнадцать лет и не такое вытворяют. Позвонила его дружкам, во все места, где он мог быть. Ничего. Пропал — и всё тут. Больше я его и не видела. Даже не знаю, жив ли. — Голос ее задрожал, она умолкла и сидела, глубоко дыша.

Мне было за нее неловко, я не отводила глаз от стола, от этой самой газеты, и тут наконец в глаза мне бросился огромный заголовок: «ТЕРАКТ В ЛОНДОНЕ: ПОЧЕМУ ОНИ УБЕЖАЛИ?». А под ним — размазанная экранная картинка, очередь в магазине. Камера, похоже, висела под самым потолком, потому что вид получился сверху, лиц не разглядишь, только один человек поднял голову и глядит прямо в камеру. Это, понятное дело, я. На той заправке. На первой газетной полосе.

Жучила положил последний кусочек хлеба на тарелку.

— Ужас, — сказал он. — Я вам очень сочувствую.

Рита кивнула, будто благодаря.

— Вот. — Он протянул ей измызганную салфетку.

— Спасибо, не надо. У меня где-то платок был. — Она порылась в кармане фартука, выудила здоровенный белый мужской платок и шумно высморкалась.

— От такого и не хочешь, а жизнь переменится, — продолжала она тихо. — На улицу больше не хочется выходить — вдруг телефон зазвонит. Спать толком не спишь, всё прислушиваешься, не скрипнет ли ключ в замке. Иногда и вовсе дуреешь: увидишь со спины кого похожего, услышишь, как кто-то сзади смеется, словно его голосом, поворачиваешься — а это и не он. — На лбу у нее опять показались капли пота, она задрала фартук, на секунду полностью закрыв лицо, утерлась. — Так вот, ежели где-то кто-то из ваших терпит такое, чего я натерпелась, позвоните домой.

Я почувствовала, что не только на лбу, но и под мышками скапливается пот, но по другой причине. Ее слова влетели в одно ухо и вылетели в другое, я прочитала под заголовком:

«Это первые фотографии двух молодых людей, которые, по свидетельству очевидцев, во вторник убежали от „Лондонского глаза" за несколько минут до взрыва, устроенного террористами. Источник в полиции подчеркивает: на данный момент они являются главными свидетелями и могут располагать крайне важной информацией. Полиция настоятельно просит их выйти на связь».

Рита умолкла и сидела, тиская фартук в мокрых ладонях. Повисла тишина.

— Дело-то вот в чем, — сказал Жук. — Ведь можно вычислить, откуда звонят, верно?

— А, вы не хотите, чтобы вас нашли. — Она быстро взглянула на нас по очереди, без всякого осуждения, и я подумала, что ее Шон — полный идиот, если сбежал от такой мамы.

Прочла ее число. Еще пятнадцать-шестнадцать лет жизни. Увидит ли она сына, или ее ждет пятнадцать неотпразднованных дней рождения, пятнадцать одиноких сочельников? Я решила об этом не думать — мое-то какое дело?

— Вот что: если вы оставите номер телефона, я позвоню, когда вы уйдете, — сказала Рита. — Могу через пару часов, могу и вовсе завтра, как скажете. Просто передам, что видела вас и у вас всё в порядке.

Жук кивнул:

— Да-да, это было бы клево. Дайте нам время свинтить.

— Пойду принесу бумагу и ручку. — Рита, кряхтя, поднялась.

Я перегнулась через пластмассовый столик и прошипела:

— Ты че, обалдел?

— А чего?

— Хочешь дать ей бабулин номер?

— Ну, она же сказала: позвонит завтра, мы будем уже далеко. Нормально.

Я ничего не ответила, просто подтолкнула к нему газету.

— Что?.. — начал было он, потом увидел фотографию. — Блин.

Мы посмотрели на стойку. Рита стояла к нам спиной, нашаривая ручку под толстой стопкой бумаг. Я сунула газету в карман куртки, мы молча и как можно тише собрали наши пакеты, встали со стульев, стараясь не скрипнуть ножками по полу.

Я оглянулась уже у двери. Жук все торчал у стола. Ему тут что, игрушки? Полез в карман, вытащил из своего конверта пару пятерок. «Блин горелый! — чуть не заорала я. — Нет у нас на это времени!» Нажала на дверную ручку, потянула дверь на себя — только бы там не было какого-нибудь колокольчика, который нас выдаст. Все прошло гладко, я выскользнула на улицу, Жук тут же оказался рядом.

— Не беги, Джем. Идем шагом. Спокойно.

Мы отошли всего на несколько метров, когда вслед нам полетел Ритин голос:

— Да что же?.. Эй, вернитесь!

Мы ускорили шаг.

— Не оглядывайся, Джем. Шагай.

Мне и не надо было оглядываться. Я прекрасно видела ее мысленным взором, как она постояла на пороге, глядя нам вслед, как повернулась, взяла деньги со стола и, зажав их в потной ладони, опустилась на стул. Тяжело дыша, думая о нас, думая о Шоне… а потом заметила, что газеты на столе больше нет, смекнула, что к чему, и потянулась к телефону.

21

На главной улице полицейских шпионов было как грязи. У каждого прохожего имелись пара глаз и мобильник. Пока мы сидели в глуши, мне казалось, что это просто заворот наших мозгов, паранойя такая — беги и прячься. Но когда мы увидели мое фото на первой полосе, стало ясно, что не в завороте дело. Все это по-настоящему. Нас ловят. Мы шли по тротуару и чувствовали, что далеко не уйдем. Даже в крохотном захолустном городке, где всего-то и есть, что базар на центральной площади, вокруг шляются сотни людей, и эти люди смотрят новости, лазают в Интернет, читают газеты.

У меня была еще одна неприятность. Я старалась не смотреть людям в глаза, но ведь хочешь не хочешь, а иногда взглянешь, и вот они вам снова — числа. Рассказывают про всяких посторонних людей, суют под нос смертные приговоры. Мне хотелось идти с зажмуренными глазами, чтобы от этого избавиться. Зачем напоминать мне каждую минуту, что всем им суждено умереть? А главная причина шла рядом, взяв меня за руку. Жук. Впервые в жизни рядом оказался человек, с которым не хотелось расставаться. Дата в газете словно хлестнула меня по лицу: одиннадцатое декабря. Осталось всего четыре дня.

— Слушай, — сказал Жук настойчивым тоном, — давай затаримся жрачкой и смоемся куда-нибудь. Тут мы у всех на виду.

И он не врал. Может, и были какие люди, которые проходили или проезжали мимо, погрузившись в свои мысли и не обращая на нас внимания, но по большей части все только и делали, что глазели. Собственно, зрелище, конечно, было еще то: двое оборванцев, один длинный, как жердь, другой рядом — просто гномик. Ну и потом, я тогда в машине сообразила верно: большинству из них вряд ли доводилось хотя бы раз в год видеть негра. Других черных лиц нам не попадалось, это уж точно. Было похоже на передачу, какие показывают по телику, только наоборот: ну, про белого, который приезжает в африканскую деревушку, к нему сбегаются ребятишки, дотрагиваются до белой кожи, щупают его волосы. К нам, впрочем, никто не сбегался. Обращали на нас взгляд, потом отводили. Одна тетка, которая шла навстречу, приметила нас и велела своему малышу взять ее за другую руку, от нас подальше. Я подумала: «Да пошла ты, сука, мы, блин, не заразные».

Мы отыскали газетный киоск. Жук вытянул из конверта несколько десяток и послал меня внутрь. Я хватала продукты как можно быстрее — несколько шоколадок и пакетиков с чипсами, а кроме того, на сей раз и кое-чего попрактичнее: воды, соков, зерновых батончиков.

В киоске, затиснутом между антикварной лавкой и овощным магазином, воняло пылью. Помещение было до самого потолка набито пакетами, бутылками, газетами и журналами — каждый второй порнуха. Как будто отрезали кусочек Лондона и зафигачили в эту глушь. Пока я выбирала, мужик за кассой читал газету. Было видно, что он за мной следит.

Я сложила еду на кассу. Курево располагалось у него за спиной, я попросила шесть пачек, и тут заметила еще кое-что: три-четыре фонарика, затиснутых на полку. Я купила два, а к ним батарейки. Мужик сложил мои покупки в пару пакетов, внимательно следил, пока я перебирала купюры. «Все знает, — пронеслось у меня в голове, — он все знает».

Мужик взял у меня деньги.

— М-да, — произнес он хрипло, наверное, голосовые связки ссохлись от пятидесяти лет курения. Я повернулась к дверям, и тут он вдруг выкрикнул: — Эй!

Тут я поняла: игра окончена. И что он теперь с нами сделает? Вряд ли эта старая развалина сумеет меня догнать. Я не стала останавливаться.

— Эй, ты! — выкрикнул он еще громче. Я повернулась. — Сдачу-то возьми.

Я вернулась к кассе и молча сгребла монетки.

Выйдя на улицу, я отдала один пакет Жуку, пусть несет. Второй рукой он схватил мою руку.

— Двинули, — сказал он. — Сматываем отсюда.

Мы нырнули в какой-то проулок между двумя магазинами. Он извивался по задворкам, между пустых участков, а потом вывел нас к каналу. Мы пошли по тропинке вдоль берега. Сбоку выросла стена, за ней прогрохотал поезд. Мы подошли к туннелю. Тропинка стала совсем узкой: с одной стороны влажная, холодная стена, с другой — ограждение, мешающее упасть в воду.

Жук выпустил мою руку:

— Шагай вперед. Я сзади. Было темно, ставить ноги приходилось вслепую, у меня то и дело подвертывалась лодыжка.

Примерно на полдороге меня начал пробирать страх. В дальнем конце появилась какая-то фигура — большой темный силуэт, почти полностью заслонивший доступ свету. Я оглянулась через плечо, не появился ли кто-нибудь и сзади: самое что ни на есть подходящее место для западни — сбежать некуда, криков никто не услышит.

Да нет, порядок, сзади никого, кроме Жучилы. Так что никакая это не западня, просто какой-то мужик решил погулять вдоль канала.

Мы сошлись в темноте. Похоже, он меня даже не заметил, так и шел напролом по самой середине, будто сейчас возьмет и просто сметет меня в сторону. Силуэт его обрисовывался на фоне дальнего выхода, но черты лица было не разглядеть. Когда он подошел ближе, я подумала: «Черный — поэтому физиономию его и не видно». А когда он оказался метрах в шести, я вдруг с ужасом поняла, что лицо у него не черное, а синее.

Синее, все изрисованное татуировками.

Я отшатнулась.

— Жук, бежим! Давай, давай, давай!

Он расслышал ужас в моем голосе и не стал задавать вопросов, развернулся, и мы оба побежали. Я слышала за спиной шорох шагов Татуированного по гравию, слышала его тяжелое дыхание. Туннель был совсем узкий, пакеты задевали за стену и за ограждение.

Жук чуть замедлил бег, я нагнала его.

— Бросай мешки, Джем! Бросай!

Я бросила поклажу, и Жук пропустил меня вперед, а потом швырнул свои мешки в глубину туннеля, прямо в Татуированного. Я услышала на бегу, как тот закрякал, подминая под себя полиэтилен и жестяные банки. Мы выскочили из туннеля и понеслись по дорожке — тем же путем, которым пришли лишь несколько минут назад. С помощью мешков преследователя удалось задержать, но ненадолго. Был он здоровущий, но проворный. Оглядываться не хотелось, но и удержаться я не могла: как ни погляжу — он прет за нами по пятам, точно регбист-нападающий.

— Сюда! — Жук схватил меня за руку и дернул влево. Мы скатились вниз по какому-то склону, оказались на другой тропинке, которая отходила от главной. Вела она к пешеходному мосту через железнодорожные пути — мрачной темной конструкции из ржавого металла, исписанного граффити. — Давай!

Мы рванули вверх по ступеням. Пока перебегали через мост, под нами пронесся поезд, видимо, экспресс, потому что он буквально промелькнул мимо, только в ушах остался звон металла. Шаги Татуированного потонули в шуме, но, когда мы начали спускаться с другой стороны, я почувствовала дрожь моста — преследователь был близко. Совсем рядом.

Мост вывел нас на улицу: с одной стороны длинный одноэтажный дом, с другой — железная дорога. Где дом, там и люди — не станет же он убивать нас при свидетелях? Или станет? Не останавливаясь, я закричала:

— Помогите! На помощь! Позвоните в полицию! Помогите!

Никакой реакции. То ли в домах было пусто, то ли их обитатели, услышав мои вопли, только поудобнее развалились на диванах и прибавили звук в телевизорах.

Жук развернулся:

— Ты че? Замолчи! На фиг нам полиция? Нужно сбежать. Давай!

— Он нас убьет, Жук! Нам нужна помощь!

Дрогнула занавеска — или показалось? На нас все-таки смотрят?

— Не собираюсь я вас убивать! — Голос Татуированного раскатился по всей улице. — Просто есть один разговор, ребятки, и всё.

Я обернулась через плечо. Громила остановился. Застыл посреди улицы, наклонившись вперед, но при этом глядя на нас, упершись ладонями в ляжки, пыхтя. Пытался, видимо, отдышаться, но глаз не сводил. Я, понятное дело, разглядела его номер. Да я его и раньше видела, на той вечеринке. 11122009. За четыре дня до Жука. Та самая дата, которую я увидела в газете. То есть — сегодня.

Теперь в крови у меня бушевал не только адреналин — страшное озарение пробежало по жилам, как первая доза самого что ни на есть сильного наркотика. Что же это значит?

Что бы ни произошло дальше, Жук выйдет из этого живым, а Татуированный — нет. Ну про саму себя я, разумеется, не знаю. Может быть, выживет только Жучила…

Мы с Жуком тоже остановились. Одновременно посмотрели на преследователя, потом друг на друга, понятия не имея, что делать дальше.

— Чего надо? — выкрикнул Жук.

— Уж ты-то прекрасно знаешь, чего мне надо. Отдай то, что тебе не принадлежит. Мой друг попросил вернуть это обратно. Деньги. Давай обсудим без психа, по-культурному. Спектакли устраивать, приятель, ни к чему.

Он теперь шел нам навстречу, очень медленно. Он приближался, а я чувствовала, как в ушах стучит кровь. И тут, справа, открылась дверь. Дядечка средних лет, держит за ошейник здоровенного пса.

— Что там происходит? — выкрикнул дядечка.

Татуированный остановился, развернулся к нему, вскинул обе руки:

— Ничего такого. Семейное дело. Сынишка мой набедокурил. Вот я и помогаю ему выпутаться. Дети! Сами знаете, что это такое.

Дядечка вглядывался в него, пытаясь просечь, что к чему:

— Полицию вызвать?

Татуированный улыбнулся:

— Нет, приятель. Не настолько все плохо. Сами разберемся.

Пока они говорили, Жук нагнулся ко мне и прошептал:

— Отходим.

Мы осторожно сделали несколько шагов назад. А когда стало ясно, что разговор подходит к концу, развернулись и снова побежали, быстро, на сей раз совсем быстро, со всех ног.

— Эй!

Он снова гнался за нами, но мы ушли в хороший отрыв. Прямо летели по улице. Жук на ходу стягивал куртку.

— Ты чего?

— А вот.

Он перебросил куртку через остроконечный забор слева от нас, подставил ладони, чтобы я могла опереться ногой, и почти перебросил меня на другую сторону. Приземлилась я неловко, подвернув колено. Жук подтянулся, взгромоздился на забор, спрыгнул. Сграбастал куртку, помог мне встать:

— Порядок?

Я кивнула: не хотела говорить, как мне больно.

— Тогда давай дальше, — сказал он и рванул вперед по набережной.

Я пыталась бежать с ним вровень, но боль была адская. Я встала на четвереньки и передвигалась так, чтобы поменьше веса приходилось на ногу. Жук оглянулся:

— Ты чего?

Он был уже у подножия холма, у самой железной дороги.

— Ушиблась. Колено, — сказала я, попыталась встать и ойкнула.

— Чего ж ты молчала?

Он пошел в мою сторону, и тут я услышала сзади глухой удар. Татуированный переплюхнулся через забор.

Запаниковав, я поползла к Жуку. Он рванул вперед — и в тот же миг я почувствовала, что лечу по воздуху: меня крепко схватила за талию чья-то сильная рука. А к горлу прижалось что-то холодное и твердое. Этот подлец вытащил нож.

Жук дернулся ко мне, а потом замер, будто спринтер, дожидающийся выстрела стартового пистолета.

— Не-не, чел. Вот этого не надо. Убери нож. Давай поговорим. Сможем же договориться.

— Больше нам говорить не о чем. Давай деньги, и я отпущу твою подружку.

Жук выпрямился. Татуированный стиснул меня еще крепче. Я едва могла дышать. Собственно говоря, когда он меня схватил, я так перепугалась, что висела у него в руках как тряпичная кукла; теперь же я начала вырываться, в ответ он только крепче притиснул лезвие к моему горлу.

— Не подходи.

— Ладно, ладно, порядок. — Жук отступил. Теперь он стоял на рельсах.

— Жук, отдай ему деньги. — Голос показался мне чужим.

Жук глянул на меня — на лице отражалась отчаянная мука.

— Не могу, Джем. Это же наше будущее. Наше с тобой. Номер в гостинице, большая двуспальная кровать. Пинта пива в баре, рыба с жареной картошкой на причале. Как же мы, где же мы все это возьмем без денег?

В горле у меня застрял комок. Он уже все это себе представил, все, чего хотел для нас. Господи, ведь не так уж много, верно? Только ничего этого не будет. Даже такой малости у нас никогда не будет. Я заплакала. То были горячие слезы отчаяния и тоски, слезы ненависти к беспощадно тикающим часам.

— Прости, — сказал он. — Прости меня. Я ничего этого не хотел. Не хотел, чтобы тебя пугали. Ты права, Джем. Это всего лишь деньги. Найдем другие. Отпусти ее, — обратился он к Татуированному, — и деньги твои.

— Ага, рассказывай, сосунок. Думаешь, я вчера родился? Давай деньги — тогда отпущу.

— Тогда одновременно, да?

— Нет, сперва давай деньги, — сказал Татуированный ровным голосом, — а потом я ее отпущу.

Я хорошо знала Жука и догадалась, что будет дальше. Будто проиграла всю сцену в голове, как в замедленной съемке, но Татуированный ни хрена не понял. Он отчаянно вскрикнул, когда Жук вытащил деньги из конверта, снял резинку, завел руку назад и швырнул всю пачку вперед и вверх — купюры взметнулись в небо.

Хватка Татуированного ослабла. Он выронил нож, выпустил меня и рванул по набережной К железной дороге.

Я бросилась к Жуку, он подхватил меня на полдороге. Прижал к себе, вдавив лицом в грудь, вцепился в волосы.

— Порядок, ты здесь. Ты здесь, Джем. — Голос звучал глухо, он и сам готов был разрыдаться. — Давай, уходим. Пусть сам разбирается.

В воздухе кружились купюры. Они продолжали падать, когда мы зашагали по набережной. Я оглянулась — Татуированный, согнувшись пополам, подбирал купюру за купюрой. Было видно, что он зол, страшно зол: бормочет что-то себе под нос, пыхтит, топчется, опустив лицо в землю.

Жук обнял меня обеими руками. Когда мы забрались на холм, он помог мне снова перелезть через забор. Я ждала, когда он перелезет тоже, но он застрял, положив на забор одну руку.

— Давай, валим отсюда, — сказала я.

Он оглянулся через плечо. Я застонала:

— Слушай, не надо. Это всего лишь деньги.

— Ну, я только сотню, Джем. Только подумай, на что нам этого хватит.

Я просунула между прутьями руку и ухватила его за рукав:

— Жук, не смей.

Он вырвался, потом поцеловал мои пальцы.

— Я сию секунду вернусь, — пообещал он и рванул обратно.

— Жук, не смей! Не смей! — закричала я.

Он уже бежал по тропинке. Татуированный поднял на него глаза:

— Тебе чего, добавки захотелось?

— Дай мне немножко. Мою долю, мне же полагается.

— Ничего тебе не полагается, засранец. Вали к своей подружке и не зли меня, а то мало не покажется.

Жук выпрямился:

— Меня не запугаешь.

— Надо же, именно это твоя бабка и сказала, когда я к ней наведался.

— Что?

— Просто хотел выяснить, куда ты подевался. Пришел, так сказать, за информацией. Бабка твоя не очень рвалась мне помочь. Даже хамила, прямо как ты. Правда, когда я уходил, разговорчивости у нее поубавилось…

— Сука! Что ты с ней сделал?

Жук бросился на Татуированного, въехав головой тому в живот. Татуированный упал, и они покатились по набережной в сторону железнодорожного полотна. Они перекатывались, боролись, били друг друга всерьез — жуткий звук ударов тела о тело. И на фоне их звериного рычания и воя нарастал другой звук: стук колес далекого поезда, а еще — сирены, много сирен, и они звучали все ближе и ближе.

— Жук! — крикнула я. — Отпусти его! Сматываем!

Не знаю, услышал он или нет.

И тут вдруг все начало происходить разом. На дорогу вылетели две полицейские машины и фургон, встали, визгнули тормозами, из них посыпались люди в форме. Они начали прыгать через забор. А в пятидесяти метрах показался поезд, он приближался, неотвратимо.

— Жук, беги! — В этом звуковом хаосе мой голос звучал совсем пискляво. Жук не услышал, потому что не слушал. Я не могла больше смотреть. Отвернулась и опустилась на землю, поджав колени, крепко зажмурив глаза.

Вокруг раздавались крики, вопли. Страшный визг ударил по ушам — машинист отчаянно давил на тормоз. Казалось, он звучал несколько часов. Я дождалась, пока он не стихнет. Теперь придется посмотреть: должна же я знать, что случилось. Я попыталась успокоиться — три глубоких вдоха, три выдоха, — а потом обернулась.

Сквозь прутья забора было видно поезд. Он остановился, последний вагон стоял как раз напротив меня. Полицейским удалось обездвижить Татуированного. Тот еще дергался, хотя на него навалились трое, пытаясь утихомирить. Жука не было видно, я непроизвольно опустила глаза на рельсы, под вагоны. Полицейские, видимо, мыслили в том же направлении: некоторые шагали вдоль вагонов, заглядывали под них. Во рту у меня пересохло. «Нет, только не это», — выдохнула я.

А в дальнем конце набережной что-то двигалось, перекатывалось от куста к кусту. Сперва я подумала, что это какой-то зверек, потом пригляделась: человек на четвереньках. Жук.

Он уходил вверх по склону, вправо. Когда кусты кончились, распластался на животе и пополз по-пластунски. Я поднялась и зашагала по дороге в том же направлении. Прихрамывала, но боли даже не замечала. Не сводила глаз с Жука и вскоре поняла, что он тоже на меня смотрит. Я подняла два больших пальца, он сделал то же. Добравшись до конца набережной, он поднялся и перепрыгнул через забор.

Кто-то заорал издалека:

— Эй! А вон и второй! Держи его!

Жук бросился бежать, я тоже — ну, если только это можно было назвать бегом. Некоторое время мы бежали рядом, потом он исчез из виду, скрылся за деревянным забором. Мы снова поравнялись на переходе через пути, в нескольких сотнях метров. Он схватил меня за руку, и мы понеслись дальше, вслепую, куда глаза глядят.

22

Багажа у нас больше не было, ничто не мешало, а адреналин так и бил. Несколько изгибов и поворотов дороги, и мы оказались в городском парке. Самое то: вокруг почти никого, разве что несколько старушенций с собачками. Мы пошли по дорожке, подыскивая, где бы спрятаться. Жук постоянно гонял меня в просветы между кустами:

— Слазай посмотри, чего там!

— Сам лезь!

— Не торгуйся. Ты меньше меня. Иди, разведай.

Я раздвинула ветки и начала протискиваться внутрь.

— Такие, как ты, сто лет назад гоняли таких, как я, чистить трубы. Только потому, что я мелкая, — сказала я напоследок.

— Не, чел, сто лет назад какая-нибудь фифа, вроде той, которая нас подвозила, наняла бы нас обоих мыть ей полы, или чистить обувь, или подтирать задницу. Особенно меня. Я был бы чьим-нибудь рабом.

Я врубилась.

Тот просвет нам не подошел, но через пару минут мы обнаружили другой. Наклоняешься, подползаешь под куст с плотными, будто резиновыми листьями, а там прогалинка возле какой-то старой стены. Места достаточно, чтобы нам обоим усесться, земля сухая. Никто нас не видит. Можно передохнуть.

Мы сели рядом, прислонились спинами к стене. Только я опустила задницу на землю, как все силы куда-то ушли. Устала жутко. Я закрыла глаза.

— Курнешь?

— Не, не хочу.

Мне не хотелось ни думать, ни чувствовать, ни видеть. Не хотелось бежать и скрываться.

— Ты как там? — Голос долетел из какого-то густого тумана. Я, похоже, задремала, вот так вот, в одну минуту. А теперь открыла глаза.

— Просто устала.

Он обнял меня, притянул поближе.

— Слышала, что сказал этот гад?

— Про твою бабулю?

— Да. Я должен был его убить, Джем, возможность-то была. А я так озверел, что кинулся на него как попало. Просто забыл, что у меня есть нож, надо было вытащить и покончить с этим придурком.

— И какой бы от этого был прок? Убил бы — и что? Только вляпался бы еще сильнее.

— А плевать. Он, гад, ничего другого не заслуживает. Какое он имел право…

— Знаю. А только я рада, что ты его не убил. В любом случае…

Я чуть не сказала: «В любом случае он сегодня умрет», но вовремя остановилась. Уж всяко если Татуированному суждено умереть, он должен умереть: Жук ли пырнет его ножом, размозжат ли ему голову во время драки с полицией, попадет ли он под поезд. Я ведь помню его число, помню, что это сегодня. Нет, до конца я все равно не врубаюсь. Как оно на самом-то деле — числа все-таки моя выдумка или они реальны? Если я сама их придумала, тогда класс: можно не обращать на них внимания, менять их как захочется. Я могу остановить часы, прекратить обратный отсчет жизни Жука. С другой стороны, если они реальны, значит, с бабулей его все в порядке — ей еще жить да жить. В голове у меня все перемешалось. Ладно, как бы там ни было, успокоить Жука я могу только одним способом:

— Бабуля твоя в порядке, Жучила.

— Ты так думаешь? А я даже не знаю, жива ли она.

Я повернулась к нему лицом:

— Жук, я знаю, что она в порядке.

— Число, да?

— Да.

— А если не ты одна видишь числа? Если кто- то тоже видит, но совсем другие? Если ее число взяло и поменялось?

— Числа не меняются. — Я помедлила, еще раз проверила число Жука — да, на месте и то же самое. — Они не меняются.

— Выходит, день твоей смерти определяется в день твоего рождения. Ты это хочешь сказать?

Он пытается сбить меня с толку. Я-то хотела его немножко утешить, а он лезет с дурацкими вопросами. На которые у меня нет ответа.

— Ничего я не хочу сказать. — В голосе, помимо воли, звучала злость. — Это ты что-то такое несешь.

— Я хочу услышать это от тебя, потому что, на мой взгляд, это полная чухня.

— Что именно?

— То, что все определено заранее. Получается, что бы я ни делал, это не имеет значения, конец все равно один.

— Может, так и есть. Хрен его разберет.

— Я хотела замять разговор, но ничего не вышло.

— Так все известно заранее? Будет так, как будет?

— Не знаю.

— Бомба должна была взорваться. Этот подонок должен был избить бабулю. Но как же так, Джем? Это же несправедливо. — Он почти кричал. Снял руку с моего плеча и принялся ею размахивать, В тесном закутке он, казалось, стал еще больше.

— Конечно несправедливо.

— Все это какая-то чушь. — Его слюна попала мне на лицо. Эк он разошелся.

— Так я то же самое и говорю.

— Что?

— Вся наша жизнь — полная чушь. Полная бессмыслица. Родился, пожил, умер.

Вся моя философия в трех словах.

Это ненадолго заткнуло ему рот. Мы сидели плечом к плечу, упершись спинами в стену, скрестив руки. Правда, я сидела неподвижно, а Жук без остановки мотал головой из стороны в сторону, от этого все его тело сотрясалось, и он подталкивал меня плечом. А я ведь теперь знала, каким спокойным он может быть, когда счастлив и безмятежен, и видеть его возбуждение было мучительно. Чувствовалось — он сам не свой от волнения. И мне показалось: вина за это на мне. Захотелось достучаться до него, как-нибудь снять этот стресс.

— Жук, послушай. Может, я и не права.

Мне самой было страшно от того, что я собиралась произнести. Слова выползали изо рта, как тихие мышки.

Он продолжал дергаться, погрузившись в свой собственный темный, безумный мир. Я встала на колени, лицом к нему, положила руки ему на плечи.

— Жук.

Он меня не слышал. Я дотянулась до его лица, крепко взяла обеими руками, замедлив, но не прекратив тряску.

— То, что я сказала. Это тоже неправда.

Наконец он, похоже, услышал. Лицо застыло, он поднял на меня глаза — затравленные, горестные.

— Почему?

— Не может все быть полной бессмыслицей. — Я глубоко вздохнула. — Потому что было же мне суждено встретить тебя, а тебе — меня.

Глаза его наполнились слезами. Без единого слова он отцепил руки от своей грудной клетки и опустил мне на талию, зарывшись лицом мне в плечо. Стоя на коленях, я прижимала его к себе и гладила — спину, волосы, — и мы вместе плакали. Не было таких слов, чтобы высказать наши чувства, слезы всё выразили за нас: ужас, облегчение, любовь, печаль, всё вперемешку с солью.

Прошло время — очень долгое время, — прежде чем мы расцепились и сели прямо. Смеркалось, в нашей затененной листвою пещерке Жук теперь стал лишь смутным силуэтом.

— Нужно сматывать, Джем, — сказал он. — Это же постараться надо привлечь к себе столько внимания.

— Да, знаю.

У меня совсем не осталось сил. Болело колено, болела рука. Мне совсем не хотелось, чтобы нас поймали, но было бы так просто сейчас свернуться у Жука в объятиях и просто дожидаться неизбежного.

— Лучший способ свалить отсюда по-быстрому — добыть еще одну машину.

— И что потом?

— Поедем в Вестон. Мы, наверное, уже от него в двух шагах. Тебе там понравится.

Хотя и было темно, я поняла, что он опять улыбается. Я хотела разделить его радость, честно хотела, но не могла. В груди были холод, затравленность, испуг.

— А что мы будем делать в Вестоне, Жук? Там, вообрази себе, тоже есть и телевизоры, и газеты, а кроме того — полицейские, собаки-ищейки и…

Он прижал длинный палец к моим губам.

— Я тебе уже говорил. Будем есть мороженое, рыбу с жареной картошкой и гулять по взморью.

Он говорил это так, будто верил. А может, и правда верил.

Я мягко отвела руку, прижатую к моим губам, положила на раскрытую левую ладонь и принялась поглаживать его худые пальцы.

— Ты чего делаешь?

— Ничего. У тебя руки красивые.

— Ладно, хватит сопли разводить. — Он наклонился и нежно поцеловал меня. — Так, — добавил он, похоже, приняв какое-то решение. — Я знаю, ты устала, так что посиди здесь, а вот когда я за тобой приду, будь готова еще побегать. Тачку я добуду, не переживай. Скоро вернусь.

Он полез наружу.

— Жучила.

— Ну?

— Будь осторожен.

— А то. А ты будь готова, ладно? Я живо — одна нога здесь, другая там.

Он исчез. Там, где он проталкивался между ветками, они немного покачались. Я смотрела, как они движутся все медленнее, замирают. А потом осталась сидеть в сгущающейся темноте и ждать.

23

Я сидела, вслушиваясь; все во мне было готово снова сорваться с места и бежать. Я ждала его шагов, шороха листвы, произнесенных шепотом инструкций. Фоновый шум внезапно исполнился глубокого смысла — гул машин, какой-то крик вдалеке, вой сирены. Что там, блин, происходит? Где он?

Две минуты обернулись десятью. Десять — двадцатью. Время шло, и я постепенно будто окаменела в одной позе: колени у подбородка, голова на руках. Я заставила себя дышать медленнее, чуть ли не загнала себя в транс, пытаясь выключиться из жизни, пока Жук меня не позовет.

Сколько времени прошло, прежде чем я поняла, что он не вернется? Не знаю, но постепенно понимание это впиталось в меня, как холодный дождь, который закапал с ветвей и потянул сыростью от земли. С ним что-то случилось. Случилось не на моих глазах, поэтому шока я не испытала — по крайней мере, в тот момент; просто вокруг и внутри образовалась тьма, еще непрогляднее, чем ночь, и холод заполз в самые кости. Я не двигалась, не издавала ни звука, просто сидела, свернувшись комочком, только слегка покачивалась взад-вперед.

А потом я, наверное, заснула, потому что очнулась, лежа на земле и с единственной мыслью в голове: его больше нет. Я лежала в грязи, промокшая, окоченевшая. Подняла руки к лицу, закрыла ими рот и нос. Лицо согрелось от дыхания, а я всё повторяла: «Господи, господи». Я понятия не имела, что теперь делать, даже заплакать не могла от испуга.

Мой собственный шепот заполнил уши до краев, но вдруг до меня долетели еще какие-то голоса, а с ними какой-то непонятный звук — хлещущий, шуршащий. Кто-то прочесывал кусты.

— Одного поймали, второй вряд ли далеко.

— Не каждый день удается словить террориста, а?

— Ты правда так думаешь? Он террорист? Такой-то пацан?

— А кто его знает, их теперь, говорят, и таких вербуют.

— Когда его вели в участок, мне показалось, умом он не особо вышел.

— А на что террористу ум? Без него даже и лучше. Забивают им головы всякой дрянью — эти чернокожие парнишки, они во что хочешь поверят. Ты пойди пойми, чего там у них в мозгах происходит.

Вот оно как. Похоже, Жука схватили. Я почувствовала, как что-то поднимается к горлу. Сглотнула. Голоса приближались. А еще показался свет. Свет фонарей метался во все стороны.

— Сейчас закончим в парке, потом на пустырь за школой на Мэнор-Роуд.

— Идет.

Я вытянулась в струнку и попыталась распластаться вдоль стены. Хлещут ветки, шуршат листья теперь всего в нескольких метрах. Я задержала дыхание — глупость, конечно, но, когда тебя загнали в угол, трудно соображать.

И тут что-то скользнуло по листьям в тридцати — сорока сантиметрах от моего лица, на меня посыпались дождевые капли. Палка — они шарят палкой по кустам.

— Пониже еще попробуй, по самой земле.

— Сейчас.

Палка высунулась опять, теперь у самой земли. Появилась она довольно далеко, но постепенно приближалась, вычерчивая полукружья. Я как можно сильнее втянула живот. Палка прошла в сантиметре от меня, потом скрылась. Воздух внутри и так-то уже был сжат до предела, а тут я еще надавила животом. Мне казалось, я сейчас лопну. Не раскрывая рта, я выдохнула через нос, стараясь делать это постепенно, — и все же без легкого шмыганья не обошлось. В моих ушах оно прозвучало точно взрыв атомной бомбы, но на фоне шелеста листьев и голосов этих придурков, видимо, прошло незаметно. Они и ухом не повели. Я слышала, как они пошли дальше.

Я не то чтобы расслабилась, но дышать стало легче. Впрочем, в мозгах не утихала паника: я теперь одна, по-настоящему одна. Наши с Жуком отношения, наше общее приключение — все это длилось каких-то три дня, а мне казалось, что мы всю жизнь вместе. За эти несколько дней мы пережили столько, сколько другие переживают за весь свой век. Более того, я привыкла полагаться на него — ведь, чего там скрывать, с того самого момента, как мы пустились в бега, именно он обдумывал ситуацию и принимал решения. А теперь мне придется жить своей головой.

Я медленно села, по-прежнему стараясь не шуметь. Эта парочка с палкой, может, уже далеко, но кто же поручится, что за ними не придут другие? Я знала — сейчас я в безопасном месте, или в относительно безопасном. Здесь можно пережидать, сколько потребуется. Только чего пережидать-то? Жук уже не вернется.

Я попыталась представить: а как бы он хотел, чтобы я поступила? Только вот стоило его представить, и я видела одно: драка, руки и ноги, мелькающие в воздухе. Я видела, как его хватают, швыряют на землю, я видела его, избитого, скорчившегося в углу тюремной камеры. Мне не хотелось думать о нем так — хотелось видеть, как он шагает по бесконечным полям, хотелось видеть его рядом со мной, кожа к коже, — но Жук израненный, Жук пойманный и заточенный снова и снова вставал у меня перед глазами. Нет уж, если я здесь останусь, у меня съедет крыша. Надо двигать отсюда, двигаться дальше.

Чтобы его не подвести, я должна продолжать наш общий путь. Он говорил о Вестоне как о каком-то Священном Граале. Он верил в него — верил, что там оба мы будем счастливы. А раз он верил, то и я должна. Пойду дальше, уцеплюсь за надежду, что там мы еще встретимся. Он уж как-нибудь поймет, где я, и мы там обязательно встретимся. Как это произойдет, я не имела понятия, а вот когда, знала точно: раньше пятнадцатого числа; мы увидимся перед тем, как все будет кончено.

Я дождалась, когда стихли все звуки, кроме гула дорожного движения — никаких шагов, никаких низких голосов, никаких вертолетов или собачьего лая. Усталость и отчаяние отступили, мне опять не сиделось на месте. Я уже не могла дождаться того момента, когда вылезу из кустов, пыталась вообразить, каково это будет — выползти в пустой темный парк. Одна часть моего существа кричала — поскорее, другая — тряслась от страха.

Я поползла вперед на четвереньках, осторожно раздвигая листья лбом, стараясь не думать про то, что на эти кусты многие годы писали все здешние собаки. Темень стояла почти непроглядная; горка и качели на детской площадке казались какими-то призраками на краю лужайки. Никого, но я все же помедлила немного. Грустно было покидать наше убежище — последнее место, где мы еще были рядом. Мне это кажется или его едкий запах еще остался на листьях?

— Пока, Жучила, — проговорила я, не раскрывая губ. — Увидимся в Вестоне.

24

Я как можно быстрее зашагала по дорожке к центру города. Вглядывалась в темноту перед собой, не таится ли там опасность. Даже не заметила, что по мокрой траве кто-то идет, а когда заметила, было уже поздно.

— Ой! Тут тебя только ленивый не ищет. В том числе и мой папенька, — прозвучал голос слева от меня. Девчоночий голос с интонацией, какую слышишь только по телику — у всяких дурищ из сериалов. Я встала как вкопанная и развернулась в ту сторону.

— И что?

Покажи, что ты не из слабаков, не выказывай страха. Теперь я их видела — из темноты шагнули три девчонки. Примерно моего возраста, и одеты так же — джинсы, «кенгурушки».

— И заработает сверхурочных будь здоров. Надо будет на этой неделе стрясти с него пару лишних фунтов.

Обе ее приятельницы рассмеялись. Две девчонки с проколотыми носами и колечками в губе. Подошли поближе, смерили меня взглядом.

Случись это раньше, я бы, наверное, попыталась удрать или, может, сгорбилась бы и уставилась в землю, но сейчас я и не сморгнула — смотрела на них в упор, и все. Понятное дело, тут же всплыли их числа. У всех было впереди по шестьдесят — семьдесят лет, так что пирсинг — это лишь знак подросткового бунта против сытой жизни, этих девчонок ждет комфортная жизнь и, наверное, по мужу и два целых четыре десятых ребенка на каждую.

— А ты не похожа на террористку, — снова заговорила первая. — Ты правда взорвала эту бомбу?

— Конечно нет.

— Чего же тогда скрываешься?

— Копов не люблю. Прости, без обид, — добавила я, вспомнив про ее папашу.

— Какие там обиды. — Она почти что улыбнулась. — Но ты сбежала же после взрыва.

— Ну да, так уж вышло, сама понимаешь.

— Не понимаю. Как вышло?

Сил на вранье у меня не осталось.

— Да так… в общем… я почувствовала, что случится беда.

— Она и случилась.

— Ага.

— Ты, что ли, часто чувствуешь, что должно случиться?

— Ну, вроде того.

— Так, выходит, ты знаешь, заложим мы тебя или нет?

Я помолчала. Не собираюсь я ничего у них вымаливать.

— Вроде как не заложите, — сказала я ровным голосом.

— А чего бы и нет?

— Не похожи вы как-то на падл.

Это был комплимент, рассчитанный на то, чтобы подольститься. И он сработал.

— Да, я не падла. Тут ты права. — Пауза. — Только если ты пойдешь в эту сторону, через пять минут тебя сцапают. Через центр тебе не пройти. Там слишком людно. Да и куда ты, кстати, намылилась?

— Мне вообще-то к западу, в сторону Бристоля.

Говорить про Вестон не хотелось: это только наш секрет, мой и Жука.

— Автобусом?

— Пешком.

— Пешком? Ни фига себе! Голодная?

Питались мы в последние дни так странно, что я уже и сама не понимала, голодна я или нет. Потом припомнила: после завтрака я ничего, по сути, и не ела, а с завтрака прошло лет сто.

— Есть немного.

— Ладно, у меня мысль. Давай проберемся по задворкам к моему дому.

Подруги посмотрели на нее как на ненормальную.

— Слушай, по-моему, это не самая хорошая идея, — наконец произнесла одна из них.

— Заткнись, идея просто отличная. Уж там-то точно не станут искать.

— А если станут? Мало тебе не будет.

— Да не станут. Все будет клево. — Она оборвала разговор, резко развернувшись и зашагав назад через лужайку. — Догоняй! — прошипела она.

Я двинула следом, две ее приятельницы шли за мной. Я так и не поняла, можно ли ей доверять; впрочем, особого выбора у меня не было. Шагали мы быстро, в полном молчании. Она вела нас по каким-то задворкам и закоулкам, между заборами и игровыми площадками. Потом вдруг остановилась, подождала, пока мы нагоним.

— Пойду разведаю, что там и как. А вы ждите. — Свернула за угол и исчезла. Мы остались втроем, сказать друг другу нам было решительно нечего. Девчонки явно относились ко мне с опаской, а я так устала, что мне было на них наплевать.

— Порядок, — сказала, возвращаясь, первая. — Папа еще не вернулся, а мама приклеилась к телику. Пошли с заднего хода.

Приятельницы ее переглянулись.

— Бритни, ты, похоже, с дерева упала. Мы по домам.

— Бросаете меня? — Девицы кивнули. — Ладно, дело ваше, только слушайте сюда. Никому ни слова. То есть вообще никому.

— Это-то понятно.

— Ладно, завтра увидимся.

— Давай.

Они зашагали прочь.

— Им можно доверять? — спросила я.

— А то, они люди надежные. А кроме того, знают: проболтаются — я их урою. Так что у них пороху не хватит. Вперед.

Мы обогнули угол дома и вошли через заднюю дверь, пробрались через кухню, поднялись наверх. На дверях спальни висела табличка — рамочка из роз, а в середине слова: «Комната Бритни». Ниже имелась свежая приписка: череп и перекрещенные кости и крупная надпись: «Не соваться». Внутри стены были выкрашены в темно-красный цвет и густо увешаны плакатами и вырезками из журналов — Курт Кобейн, «Фу файтерс», «Гэллоуз». На кровати лежали груды подушек и не то одеяло, не то покрывало, черное, пушистое. В принципе довольно клевая комната. Я вспомнила свою последнюю комнату, у Карен, свои немногочисленные вещички, которые истребила.

— Хочешь — садись на кровать, хочешь — на бин-бег.

Я неловко примостилась на краешке кровати. Бритни села рядом.

— Ну? — сказала она. — Я — Бритни, а ты… Джемма?

— Джем, — ответила я.

Вот теперь, когда мы оказались в ее комнате, понт с нее маленько слетел. Собственно, было видно, что она нервничает, а значит, тот фасад, которым она ко мне повернулась в парке, был всего лишь фасадом. А на деле она трусит не меньше любой другой. Мы просидели в молчании целую вечность, а потом она поставила какую-то музыку и пошла раздобыть еды, а я осталась одна.

Сидела, осматривалась. Клевая комната. Кроме всех этих плакатов, был там настоящий туалетный столик с косметикой и коробочками для всяких побрякушек, а еще — куча фотографий в рамочках: родственники, домашние животные. На парочке фотографий Бритни была с мальчишкой, явно младше нее, — на одной у него были густые кудряшки, а на другой он оказался совсем лысым, только улыбка осталась той же, от уха до уха. Выходит, у нее где-то есть еще и брат?

После нескольких дней на свежем воздухе в комнате с центральным отоплением оказалось нечем дышать. Я начала потеть и сообразила, что несет от меня будь здоров. Сняла зеленую куртку, но сильно уютнее не стало. Стянула «кенгурушку», положила ее на куртку сверху. Теперь они лежали одинокой кучкой на ковре — то еще безобразие. Грязнущие — будьте-нате; впрочем (я посмотрела вниз) джинсы и кроссовки не лучше. Нельзя сказать, чтобы в комнате у Бритни было так уж чисто, но я все равно почувствовала себя не на месте, как кусок дерьма на ковре.

Бритни вернулась с большой пиццей на тарелке, бутылкой кока-колы и стаканами. Запах пищи одновременно пробудил и голод, и тошноту. Она протянула мне тарелку:

— Простая, только сыр и помидоры, ничего?

— Да нормально.

Я взяла кусок, все еще не решив, стоит мне есть или нет. Бритни уже жевала, поглядывая на меня и в то же время стараясь не поглядывать. Я откусила маленький кусочек, медленно разжевала, проглотила. Вроде ничего, скользнул в желудок, да там и остался, тогда я доела свой ломоть и потянулась за вторым. Так мы и сидели, жевали и пили. Просто сюр какой-то. Вроде бы подростки как подростки — сидят у себя в комнате, лопают пиццу, запивают кока-колой. Вот только мы не хихикали, не болтали про мальчишек и про косметику. Мы сидели, остро ощущая установившееся молчание, подыскивая, что бы сказать.

Где-то на самом донышке моих мыслей оставался страх, что все это может быть западней. И тогда я спросила ее напрямик:

— Зачем ты это делаешь? С какой радости мне помогаешь?

Она положила свой кусок на тарелку:

— Так я в жизни не общалась со знаменитостями. Ну, если не считать этой актрисы из «Истэндерс», которая пару лет назад приезжала зажигать рождественскую елку; только она стерва.

— Знаменитость? — повторила я. — Ты это о чем?

— Ну, может, ты не знаменитость. Но про тебя все знают. Весь город только о тебе и говорит. Да и вся страна. В Интернете о тебе ходят всякие сплетни, вывешивают фотографии, рассказывают, что якобы видели тебя в наших краях, кстати, довольно многие. Вот я и подумала, что ты, наверное, тут объявишься. «Главный свидетель» — вот кто ты такая.

— Я обычная девчонка. Я ничего не сделала.

— Да, но они-то этого не знают, верно? Может, ты ничего и не сделала, зато что-то видела. Можешь выступить свидетелем. — Бритни откусила еще кусок пиццы. — А ты действительно что-то видела?

Я вернулась мыслями в тот день. Сейчас казалось, это было год назад. До того, как мы угоняли машины, часами шли по бездорожью, спали в лесу, до того, как отыскали этот коровник…

— Эй, ты чего? У тебя лицо стало странного цвета.

Похоже, тепло, пища и усталость сделали свое дело: комната поплыла у меня перед глазами.

— Голова закружилась.

Бритни вскочила с кровати, взяла мою тарелку.

— Давай приляг. Сейчас пройдет.

Я легла, но стало только хуже. Я не успела встать и дойти до туалета — меня вырвало пиццей и кока-колой, прямо на ее пушистое черное покрывало. Она пришла в ужас — я, честно говоря, тоже. Она проявила ко мне доброту, которой я ну никак не ждала, а я взяла и перепачкала ей комнату. Я села.

— Прости. Прости, пожалуйста, — пробормотала я. Блин, понятно, почему меня никогда никуда не приглашают.

— Да ничего, сейчас разберемся. — Бритни выскочила из комнаты, я же встала и распахнула окно, чтобы выветрился запах. Прислонилась к оконной раме, втянула студеный ночной воздух. Бритни вернулась с ведром и тряпкой, я забрала у нее тряпку, намочила и стала вытирать блевотину с искусственного меха. Безнадежное занятие.

— Слушай, давай ты сходишь в душ, а я пока тут приберу. Насчет шума не заморачивайся, мама решит, это я моюсь.

Она показала мне, где у них ванна, пустила воду.

— Погоди, сейчас принесу тебе что-нибудь чистое. — Она исчезла и скоро вернулась со стопкой чистых, проглаженных шмоток, а еще с большим пухлым полотенцем. — Только давай недолго. Мамина передача закончится через десять минут.

Бритни опять испарилась, я заперла дверь. Ванная постепенно заполнялась паром. Я провела мочалкой по зеркалу над раковиной. Из зеркала на меня кто-то смотрел, но я не узнавала эту девчонку. Почти лысая, под глазами огромные круги, на вид лет двадцать, а то и все двадцать пять, футболка перемазана блевотиной. Я отвернулась, скинула с себя грязное, шагнула в душ.

По телу потекли ласковые теплые струйки. Я вдохнула пар, подставила под воду лицо. Вслепую нашарила ближайшую бутылку с шампунем, выдавила, взбила пену на стриженой голове, потом по всему телу. Комки пены скатывались по коже, оседали в поддоне, и я чувствовала, что становлюсь все чище. Я потерла под мышками, между ног, и тут вдруг подумала: «Я ведь смываю его» — и мне стало грустно. Последние сутки я носила на себе лапах Жука — на коже, внутри. А теперь он по спирали утекал в водосток.

Я выключила воду, шагнула на мокрый пол. Обмоталась чистым полотенцем, нагнулась, концом вытерла голову.

В дверь негромко стукнули.

— Ты там как? — прошептала Бритни.

Я открыла задвижку, приотворила дверь. Мы неожиданно оказались лицом к лицу и обе чуть- чуть отскочили.

— Сейчас иду, — прошептала я.

Закрыла дверь, быстренько вытерлась, оделась. Шмотки были что надо — именно то, что я и ношу. Чуть великоваты, но несильно. Я собрала свои грязные вещи, подхватила полотенце и на цыпочках пошла по коридору в комнату Бритни.

Она, как могла, навела порядок, но след от блевотины все равно остался.

— Прости, — сказала я еще раз.

— А, ерунда. Тебе лучше?

— Ага.

— Я вот подумала: лучше всего тебе будет отоспаться тут немного, а с рассветом двигать дальше.

Я уставилась на нее. Она что, совсем тронутая? Или просто удерживает меня тут до возвращения папочки?

— Нет, мне нужно идти.

— Ты же ничего не увидишь. А так двинешь пораньше — за пару часов до того, как все встанут.

Она была права, но мне не хватало воображения представить, что я проведу эту ночь в доме у копа.

— А сюда никто не придет? — спросила я.

Она улыбнулась.

— Пусть попробуют. Во-первых, я сказала им: не лезьте. Во-вторых, они страшно боятся тут чего-нибудь обнаружить. Собственно, обнаруживать-то нечего: никаких наркотиков, презервативов, таблеток, даже сигарет нету. Одна только я. Может, меня-то они и боятся. Мои родаки не больно секут в подростках. Так что оставайся, тут абсолютно безопасно.

Она, похоже, меня чуть ли не упрашивала. Видно, не понимала, что власть-то в ее руках. Моя безопасность висит на серебряной ниточке, на паутинке. Ее даже и резать не нужно — только дунуть, паутинка натянется и разорвется. Бритни достаточно только слегка напрячь горло, крикнуть маме — и готово дело.

— А твой брат не придет?

— А… нет, он умер в прошлом году.

Не умею я придержать язык.

— Прости. Я просто увидела его на фотографиях. Прости.

— Да ладно. Откуда тебе было знать?

«Ну, — подумала я, — могла бы догадаться по его лысой голове».

Бритни возилась с подушками и одеялами.

— Ты давно последний раз спала в постели? — спросила она.

Пришлось посчитать.

— Три ночи назад, — ответила я.

Теплый душ и сама роскошь того, что я в доме, как-то меня размягчили. Сейчас и помыслить было страшно выходить на холод, в темноту. Только не сегодня.

— Ты спи здесь, а я рядом, на полу.

Она подтащила бин-бег и принялась оборачивать его одеялом.

— Да ладно тебе. Это твоя комната. Я так не могу.

— Еще как можешь. Тебе нужно выспаться. Как следует.

— Нет, не могу. Так нечестно. Чем выгонять тебя из собственной кровати, я уж лучше уйду. Правда.

— Ну ладно.

Она встала, залезла в постель, а я свернулась калачиком на бин-беге — и тут же об этом пожалела. Неудобно было — жуть.

Бритни погасила свет.

— Спокойной ночи, Бритни, — сказала я.

— Спокойной ночи, Джем.

Меня качало на волнах усталости и тошноты. Я боялась, что меня снова вырвет. В голове крутились события прошедшего дня — только сегодня утром я проснулась у Жука в объятиях. Сейчас казалось, это было много лет назад. Слишком много всего наслучалось.

Сквозь тонкие занавески пробивался свет уличных фонарей, я лежала на неудобном бин-беге, широко раскрыв глаза, разглядывая комнату. Каково было бы быть этой девчонкой, у которой есть мама и папа, клевая комната, друзья-подружки? А еще — мертвый братик. Никакой уют не в силах отменить реальность. От смерти не уйти: она рано или поздно придет к каждому. И это возвращало меня обратно к Жуку. Ну и где он теперь? Я лежала, и мне до боли хотелось убедиться, что с ним все хорошо. До боли хотелось оказаться с ним рядом.

Где-то мерно тикал будильник, тиканье наполняло комнату, каждый звук казался ударом молотка по голове. Осталось три дня.

25

Я лежала без сна в мягком сумраке комнаты Бритни. Бритни свернулась калачиком на кровати, глаза закрыты. Дышала она ровно, но я не могла понять, спит она или нет. Сама я устала, как собака, а сна ни в одном глазу. Мне не хотелось ее тревожить, но лежать на этом бин-беге было чистой мукой.

Прошло минут пятнадцать, и она, к моему облегчению, сама зашептала:

— Ты не спишь?

— Нет.

— Я тоже.

— Чего-то не заснуть.

— Слушай, залезай сюда. Клади подушку на тот конец — можем спать «валетом».

На бин-беге мне все равно ни в жизнь не уснуть, так что я послушалась, с благодарностью натянула одеяло, поджала ноги, чтобы не занимать слишком много места. Еще несколько дней назад я бы ни за что так не поступила, ни за что не легла бы с кем- то в одну постель, но теперь это было вроде как и нормально: нормально находиться с кем-то рядом, доверять кому-то.

— Когда мы были маленькими, мы часто ложились вот так с братом, а мама читала нам книжку. У тебя есть семья?

— Я живу у приемной матери, а с нами два малыша, близнецы.

— А какая она? Твоя приемная мама.

Слова вылетели сами собой — рефлекторно:

— Карен? Сука.

— Правда?

И тут — правда, между делом — я подумала про Карен. Какая там она на самом деле?

— Ну, если подумать, наверное, не сука. Она вроде как хорошо ко мне относилась, хотела помочь. Вот только… не такая мне нужна помощь. Она меня не понимает, не сечет.

В полутьме я увидела, как Бритни согласно кивнула:

— Не мне рассказывай. Мои родаки, кажется, вообще никогда не были молодыми — так и родились ближе к старости.

— Но так-то они ничего?

— Ну, в общем, ничего. Им крепко досталось. Я, пожалуй, слишком многого от них хочу.

— Бритни, ты если что, скажи — и я заткнусь, но… но… если бы ты знала, что твой брат проживет всего несколько лет, ты бы вела себя с ним по-другому?

Она вздохнула, и мне показалось, что я в очередной раз переступила черту, но потом она ответила:

— Мы, собственно, всё знали. Вернее, родители знали — мне-то они сказали уже в самом конце. Только я думаю: знай мы, когда именно он умрет, это вряд ли бы многое изменило. Даже когда он заболел, мы жили как обычно, развлекались, когда ему становилось лучше, путешествовали, ездили отдыхать, все такое. — Она смолкла, но я не стала встревать, чувствовала, что она скажет еще что- то. — А с по-настоящему важными вещами мы и так разобрались: Джим знал, что я его люблю, а я знала, что он любит меня. Не какой-то там глупой любовью, с цветочками и сердечками, а как положено брату с сестрой. Он, правда, иногда меня доводил — до самого того момента, когда… когда…

— Прости, не хочешь — не надо…

— Да нет, я спокойно про это говорю. Смерть — нормальная вещь, не понимаю, почему все так от нее шарахаются. Каждому приходится с ней иметь дело. Почти все люди хоть кого-нибудь да теряли, но почему-то не говорят об этом.

В темноте говорить было проще. Я перестала стесняться, слова выскакивали сами собой. А может, дело было в Бритни: она умела говорить, я умела слушать. Я вдруг почувствовала, что могу сказать ей что угодно.

— У меня мама умерла. — Слова вылетели как бы непроизвольно. — Мне было семь лет, но я не почувствовала того, что чувствовала ты. Скорее… ну, не знаю… злость, пустоту. Будто она меня бросила. Взяла — и ушла.

— Она болела?

— Нет. Передозировка. Случайно. То есть я почти уверена, что случайно. Вряд ли она хотела умереть, но, с другой стороны, жить ей тоже не особенно хотелось. Для нее главным было раздобыть очередную дозу. Я всегда это знала, хотя никому и не говорила — я для нее не представляла особой важности, всяко не была на первом месте. Она променяла меня на героин.

— Но вряд ли она сознательно выбирала, Джем. Ты сама только что сказала — она была наркоманкой. И это было не в ее власти. Она была больна, как и Джим.

— Все равно я не прощу, что она меня бросила.

— За столько лет могла бы и простить. Постарайся, отбрось злые мысли.

Я попробовала осмыслить ее слова, дать им закрепиться в сознании. Вообще-то, похоже, она просто насмотрелась сериалов. В жизни все совсем не так просто. Непросто двигаться вперед, если движет тобою одно — озлобленность.

Вот только теперь у меня была не одна озлобленность — еще был Жук, и я должна его увидеть, должна его спасти, ведь он дал мне что- то еще.

Тут снизу раздался какой-то шум, резкое бряканье — и мы обе подскочили как ошпаренные.

— Папа вернулся. Схожу посмотрю.

Бритни вылезла из кровати, накинула халат и побежала вниз. Дверь она оставила приоткрытой — я взяла с прикроватного столика будильник, пристроила его в луче света, проникавшего с лестничной площадки, и разобрала время. Пятнадцать минут третьего. Снаружи доносились голоса: тихое бормотание Бритни и глубокий басовитый голос ее папы. Я разобрала лишь несколько его слов, но они заставили меня выпрыгнуть из-под одеяла и приникнуть к двери. Сердце бухало где-то в горле.

— С катушек слетел… мы ввосьмером… ну и силища…

Я приоткрыла дверь пошире, вслушиваясь изо всех сил. Голоса, долетавшие снизу, мешались с голосом Жука, звучавшим у меня в голове: «Я так просто не сдамся, Джем. Я буду драться, Джем. Буду драться».

Что же он натворил?..

— Умер в камере. Расследование…

Господи… Значит, он устроил потасовку, как и собирался. Я же ему говорила — не надо! Говорила — оно того не стоит. Как же это могло произойти? Как получилось, что точка поставлена на три дня раньше срока? Мне хотелось кричать, плевать я теперь хотела, обнаружат меня или нет. Если Жук умер, мне больше ничего не нужно. Тело превратилось в крик, по коже пробегали искры. Нас обманули, лишили последних нескольких часов вместе, возможности попрощаться — и это было непереносимо.

Голоса приблизились и теперь звучали возле самой двери. Я и не заметила, как они поднялись по лестнице.

— Спокойной ночи, малыш. Иди, ложись. А я приму душ.

— Ладно, спокночь, папа.

Бритни вернулась в комнату. В руке у нее была кружка, увидев меня у двери, она ахнула. Я увидела, что глаза у нее расширились и она торопливо прижала указательный палец к губам. Закрыла дверь — я сползла вниз по косяку, по лицу беззвучно катились слезы. Бритни опустилась на пол со мной рядом.

— Ты чего? — прошептала она.

Я не могла выдавить из себя ни слова.

Он умер.

Все кончено.

— Слушай, расскажешь через минутку, когда папа пустит воду. Ложись в кровать, я вон чая принесла. Давай.

Она поставила кружку, помогла мне подняться, отвела в кровать.

Чай я пить не смогла, мне даже дышать удавалось с трудом — по всему телу разлилось черное отчаяние. Через минуту-другую хлопнула дверь спальни, в душе потекла вода. Бритни подвинулась под одеялом, положила ладони мне на ноги.

— Теперь можно говорить, но только давай потише. Что случилось-то?

— Он погиб, да? Я все слышала. Его больше нет.

Слова выходили какие-то увечные, смазанные, но Бритни сумела понять.

— Да нет же, балда, это тот, другой.

— Что?

— Второй парень, которого они арестовали. Папа сказал: здоровенный и весь в татуировках.

Так значит Татуированный?

— На него в камере что-то нашло, он принялся крушить все вокруг. Они ввосьмером стали его утихомиривать, а он взял и помер.

— Помер?

— Пока непонятно: то ли кто-то его ударил, то ли у него просто случился сердечный приступ. В общем, в полицейском участке полный дурдом. Папа был одним из восьмерых, и его временно отстранили от работы.

Татуированный, не Жук. 11122009.

— Бритни?

— Да?

— А ты знаешь, когда это случилось? В котором часу?

Незадолго до полуночи. В самом конце папиной смены.

Качнувшийся мир медленно вставал на свое место. Земля выскользнула у меня из-под ног, ход вещей перестал подчиняться правилам, а теперь все возвращалось к привычной действительности: скверной, даже кошмарной, но привычной. Числа — реальность. Жук жив, но ему осталось всего три дня.

— Ты в порядке?

— Да, вроде того.

— Тебя пожалеть?

Я не ответила, но она все равно придвинулась и обхватила меня руками. Я одеревенела, она, наверное, почувствовала это, но не отстранилась.

— Все хорошо, — сказала она. — А будет еще лучше. Давай, глотни чаю.

Она передала мне кружку — горячий сладкий чай, я давно не пробовала ничего такого вкусного. Я выпила всё до последней капли, а потом мы легли, свернулись на разных краешках постели, соприкасаясь ногами. Чай меня успокоил, а голова была набита так, что думать уже не было никакой возможности. Вот теперь я почувствовала, как вымоталась. Ощущала, как по телу прокатываются волны сна.

— Бритни? — тихо позвала я в темноту.

— М-м?

— Спасибо.

— Да ладно.

— Я серьезно.

— Заткнись и спи.

Последние слова заставили меня улыбнуться, я будто услышала свой собственный голос. И тогда я заснула — мгновенно, без сновидений, и на несколько часов оказалась очень далеко от этого мира, от часов, неуклонно отсчитывающих секунды: тик, тик, тик.

26

Я нашарила будильник, поднесла к глазам. Почти половина седьмого. Снаружи еще темно, но скоро начнет светать. Я поерзала под одеялом, пытаясь понять, как там мои травмы.

— Проснулась? — прошептала Бритни.

— Да.

Честно говоря, чувствовала я себя паршиво. Да, я крепко проспала несколько часов, но усталость не прошла, голова кружилась.

— Нам совсем, совсем нельзя шуметь.

— Ладно.

Спали мы не раздеваясь, так что просто встали в темноте и крадучись пошли вниз.

— Я первая, чтобы не встревожить Рея.

Что еще за Рей?

Она приоткрыла кухонную дверь, я услышала ее шепот. Так, выходит, все-таки ловушка. Я могла бы и сразу догадаться, что таких чудес не бывает. Все и всегда предают. Я окинула глазами коридор. Еще можно выбраться через парадную дверь.

— Порядок, входи. — Бритни поманила меня в кухню.

Я еще раз посмотрела на парадную дверь, но какой-то внутренний голос твердил: этой девчонке можно доверять. Подошла к квадратику света, обозначившемуся в дальнем конце коридора. Бритни стояла в кухне согнувшись и держала за ошейник огромного пса, здоровенную лохматую немецкую овчарку. Животные — это не ко мне. Своих у меня, понятно, никогда не было, и я совсем в них не разбираюсь. И вообще не просекаю, с какой радости некоторые с ними возятся, да еще и разговаривают. Бред, да? Они просто не понимают, что животные — другие, не похожие на нас, не люди.

— Закрой за собою дверь, — прошипела Бритни. — Это Рей, папин служебный пес.

Блин! Угораздило — заперта в комнатушке два с половиной на три метра, рядом с гребаным полицейским псом.

— Он тебя вчера тоже искал, правда, Реюшка? Ну вот, а теперь нашел, да? Умница. Поздоровайся с ним, — обратилась ко мне Бритни, — тогда будет порядок.

— Привет, — сказала я, пытаясь не смотреть псу в глаза и вообще его не злить.

Бритни сдавленно хихикнула:

— Да нет, не так, погладь его. По холке, не по голове. Давай, тогда он поймет, что ты своя.

— А он меня не укусит?

Бритни улыбнулась и качнула головой.

Я подошла поближе, опасаясь, что пес подскочит и схватит меня за руку своими здоровенными зубами. Медленно, медленно нагнулась, положила руку на шерсть у начала шеи, задержала ее там. Под шкурой я чувствовала его крепкое тело, теплое, полное жизни, а сама шерсть оказалась просто невероятной, такой чистой и мягкой. Можно было подумать, что я трогаю рукой льва. Я чуть пошевелила рукой.

— Привет, Рей, ты хороший пес.

Слова вышли такими же деревянными, как и движения. Рей понюхал мою ногу, а потом стремительно, даже агрессивно потерся огромным твердым носом о мои джинсы, едва не свалив меня с ног.

— Чего это он?

— Да ничего. Ты ему понравилась, вот он и метит тебя своим запахом.

Мешать ему я не собиралась, стояла и смотрела, как он оставляет на мне свою метку. Если подумать, выходит, что умом собаки не отличаются. Он не врубился, что принял в свою стаю врага.

Бритни возилась в углу, ко мне спиной. Потом она развернулась и торжествующе продемонстрировала мне рюкзак — черный, но весь в нашивках и значках.

— Я сложила сюда всякое. Твои одежки, кое-что из еды, воду тоже. У меня есть одеяло, но оно не влезло, я его привяжу сверху.

Она порылась в ящике, вытащила моток бечевки и начала обвязывать скрученное одеяло. Я даже не знала, что ей сказать.

— Это твой рюкзак?

— Мой, школьный.

— А как же ты?

— Да куплю новый, скажу — лямка порвалась. Делов-то.

Сверху долетел хлопок двери в ванную. Мы переглянулись. Я хотела бежать в ту же секунду. Бритни подняла руку и удержала меня. Спустили воду, потом сверху раздался мужской голос:

— Кто там внизу? Бритни, это ты?

Сердце у меня опять подкатилось к горлу. Бритни открыла кухонную дверь и крикнула

— Да, пап, это я! Рей тут скулил. Пойду его выведу.

— Давай. Спасибо, малыш.

Бритни вернулась, привязала одеяло к рюкзаку, потом прицепила поводок к ошейнику Рея и пошла к задней двери, поманив меня следом. Я аккуратно притворила дверь — холодный воздух хлестнул в лицо. В помещении мне было душно, не по себе, но теперь предстояло вернуться под открытое небо, и вся неприглядная реальность такой жизни снова встала перед глазами.

Бритни потащила меня задворками. Она вела Рея на поводке, я несла рюкзак. Шли мы молча. Тропки были такие узкие, что идти в любом случае приходилось гуськом: пес, Бритни, потом я. Попетляв и покрутившись несколько минут, мы добрались до ворот между двумя изгородями. Бритни спустила Рея с поводка, он одним махом перепрыгнул через калитку. Мы перелезли следом. На свободе, в открытом поле, пес казался гораздо менее предсказуемым. Я все ждала, что он соберет мозги в кучку и схватит меня, как ему и положено.

— А ничего, что он так?

— В смысле — как?

— Ну, бегает сам по себе.

— Да нормально. Я позову — и он вернется.

— В смысле, с ним не опасно?

Только тут она врубилась.

— Конечно нет. Ты теперь для него своя, он тебя не тронет. Просто погоняется за кроликами, только покакает сначала. Тропинка ведет туда, в тот угол.

Я-то думала, что теперь Бритни повернет обратно, но она пошла со мной рядом — пес то отставал, то нагонял нас снова. Мы почти не говорили: всё важное было сказано накануне вечером, но идти с ней рядом было хорошо.

— И куда ты теперь? — спросила она, помолчав.

— Этого я тебе не могу сказать. Так будет лучше. Не потому, что я тебе не доверяю.

— Ну конечно. Я все понимаю.

— Я вообще-то в одно место, о котором мы говорили с ним, с Жуком. Да, его повязали, но я все-таки двинусь туда. Доберусь сама, а он — я знаю, я в это верю — тоже там окажется. И мы встретимся.

— Очень надеюсь, Джем. Буду кликать тебе удачу. — Мы прошли еще немного, потом Бритни сказала: — Канал в той стороне. Перелезь через ворота, и там дальше есть мост. Перейдешь, потом иди по левому берегу и выйдешь на дорогу. Она ведет до самого Бата. Километров восемнадцать. А нам с Реем пора назад: скоро родаки проснутся.

Вот и добрались. Пора прощаться.

— Спасибо, — сказала я. От всей души.

— Да чего там. — Бритни отвернулась к каналу. — Удачи тебе, Джем. Я тебя не забуду. Было здоровско.

Мне очень захотелось ее обнять, но я не знала как, стеснялась. Бритни, похоже, чувствовала то же самое, вот мы и стояли, опустив руки, глядя в землю, и через некоторое время нам самим это стало казаться бессмысленным и глупым. Тогда я кивнула, пытаясь перехватить ее взгляд.

— Пора мне, — сказала я. — Я тебя тоже не забуду, Бритни.

И я пошла по тропинке к воротам в изгороди.

Взобравшись на них, я оглянулась. Бритни не двинулась с места, все смотрела мне вслед. Я помахала, она помахала тоже, и на душе стало легче: вроде как попрощались по-настоящему, а не просто разошлись в разные стороны. Она немного задержала поднятую руку, потом кликнула собаку и повернулась. Я спрыгнула с ворот и, вскинув на спину рюкзак, зашагала через мост.

27

Дорожка вдоль канала сильно облегчала дело. Один-единственный путь, по прямой, не нужно принимать решений и делать выбор, иди себе и всё. Я понимала: раз уж Жука замели, меня тоже поймают — это теперь только вопрос времени. Признаться честно, меня это почему-то не особенно волновало. Самое худшее уже случилось, нас разлучили с Жуком, нас лишили крова, нас оставили без денег. И тем не менее первые полсуток я уже продержалась. И не просто продержалась, а еще и обзавелась новой подругой. Что, плохо?

Шла я весь день мимо небольших скоплений лодок, мимо редких деревушек. На ровной дорожке попадались бегуны трусцой, велосипедисты. Я их просто не замечала: голова опущена, переставляю ноги по очереди, в глаза не смотрю.

Интересно, что это, пожалуй, был первый день, когда я просто шла и шла — не прячась, не отдыхая. Похоже, переживания и не-пойми-какая еда сделали свое дело, физически я уже была никакая, но не останавливалась. Будто зомби — от усталости и отупения мысли едва ворочаются, просто топаю по дорожке, дальше и дальше. Кстати, с рюкзаком идти оказалось гораздо легче. Блин, ну и усложнили же мы с Жучилой себе жизнь: похватали, что подвернулась под руку, и напихали в полиэтиленовые мешки. Чистые придурки. Стоило подумать о нем, и в глазах защипало. Где он? Что с ним делают? Пережить это можно только одним способом: шагать дальше, переставлять ноги, вперед и вперед, на запад.

Я поняла, что неподалеку город — на дорожке стало многолюднее: целые семьи, детишки на велосипедах или с собаками, пожилые парочки рука об руку наслаждаются субботней прогулкой под зимним солнышком. По-прежнему не поднимая глаз, я все же чувствовала их настороженность — матери отгоняли от меня ребятишек

Какой-то карапуз ткнулся-таки мне в ноги и застыл, глядя в глаза. Я почти ощутила, как волосы стали дыбом. Стоит эта малявка, глядя мне в лицо огромными доверчивыми карими глазами, под каждой ноздрей по сопле. 432053. Этот малыш, который еще и не знает, что такое смерть, умрет, не разменяв полтинника.

Я шагнула в сторону, освобождая ноги от его прилипчивых ладошек, и потопала дальше, а за спиной у меня родители поругивали его, но ласково, в стиле «он же у нас такая лапочка». Прошло две минуты, а мне казалось, что я все еще ощущаю сквозь джинсы влажное тепло его рук.

Мне опять стало не по себе. Скопление людей — это опасность. Если их один-два, с ними еще можно разобраться, а в толпе ты совершенно беззащитен. Попыталась ускорить шаг, но это оказалось не по силам. Я весь день держалась на одном: двигаться дальше, дойти до цели, какой бы она ни была. А теперь я выдохлась, снова наползал страх. Солнце покатилось вниз, за холмы.

Окрестный пейзаж менялся, свет угасал. Слева и справа к склонам холмов льнули бледные здания. Загорались уличные фонари, окрашивая оранжевым каменную кладку, очерчивая контуры пальцев города, протянувшихся в сторону холмов. Скоро здания обступят меня со всех сторон. Я почти в Бате. Но сегодня мне хотелось, чтобы свет дня не гас. Было жутковато оставаться одной в темноте.

Я вообще-то почти не пугаюсь, правда, не забывайте: самое страшное, что может выкинуть с тобой жизнь, со мной произошло еще в семь лет, но за последние месяцы это как-то переменилось, а уж за последние дни тем более. Теперь мне хотелось одного: найти какое-нибудь безопасное место для ночлега, свернуться калачиком и уснуть. Хотелось просто отключиться, уйти ненадолго из этого мира. Меня вдруг пробрал холод. А не тем же самым занималась моя мама, когда ширялась? Сбегала от реальности на несколько минут? Потому что не могла совладать с жизнью? В одиночестве растить дочь? Жить в занюханной квартирке? Снова и снова сталкиваться с предательством? Раньше я этого никогда не могла понять. В смысле — почему она. А теперь до меня постепенно начало доходить, почему можно мечтать о забвении. Вот только не хотелось мне искать его там, где искала она…

Что-то в этом городе было странное. В моих краях каналы — замусоренные речушки, текущие по задам складов и фабрик. А тут не так. Вдоль канала тянулись металлические ворота, выкрашенные белой краской, то и дело попадались симпатичные мостики, украшенные резным камнем.

Скоро дорожка свернула от канала, я вышла на улицу. И оказалась на холме — ничего себе, а ведь вроде весь день шагала по ровному месту. Дорога шла вправо и влево, вверх и вниз, а канал тек себе по равнине, внизу, на другой стороне холма. Я подошла ближе, к каменному мосту, посмотрела на другую сторону. Видно уже было неважно, но я различила силуэты катеров у причала. Тут вряд ли удастся спрятаться. Лучше уж поищу какой-нибудь парк или тихое местечко в чьем-нибудь саду. Я зашагала по улице, потом свернула на другую, поуже. Она была прямо как в кино, декорация для фильма — мощеный тротуар, красивые дома.

Час был тот, когда свет в комнатах уже зажгли, а занавески еще не задернули. Каждое второе- третье окошко было чистый экран телевизора: яркое пятно в сгущающейся тьме, которое поневоле притягивало взгляд. Люди сидели у компьютеров или у телевизоров, кто-то читал.

Я увидела эту картинку чужих жизней, и мне сделалось совсем одиноко. Другие сидели в тепле, в безопасности, из кухни долетали вкусные запахи, скоро ужин, у них были близкие, был свой круг. Я заставила себя пойти дальше; какой смысл размышлять, у кого там что есть, мне нужно найти место для ночлега.

Дома по одной стороне улицы закончились. По краю поля тянулась изгородь. Я стала искать, где бы пролезть через нее — не хотелось еще раз напороться на колючую проволоку. Я так устала, что двигалась будто в тумане. Поднялся ветерок, холодом от него пробирало до самых костей. Нужно найти какое-нибудь укрытие, а то утром меня обнаружат замерзшей.

Я перешла через улицу и зашагала вдоль забора. В нескольких метрах показались ворота, я перелезла через них, точнее, перевалилась, после целого дня ходьбы ноги совсем не слушались. Поднялась с земли и тут же во что-то вляпалась. В большую скользкую лужу, вонючую как я не знаю что. Вот класс, опять коровы, только на сей раз разгуливают на свободе.

Травянистый склон поднимался передо мной и исчезал в темноте. Я пошла вдоль изгороди — там земля была поровнее да и видно под уличными фонарями было получше — и наконец уперлась в угол поля, дальше ничего не оставалось, кроме как повернуть от улицы в темноту. Небо будто пропало, отгороженное склоном холма, а я вдруг увидела небольшую рощицу. Она была по ту сторону изгороди, но рядом оказались еще одни ворота, так что я перевалилась через них и побрела вперед — кустарник так и цеплялся за джинсы; вот и местечко поровнее, под деревьями, собственно, даже углубление в земле, какая-никакая ямка. Я, как могла, огляделась, нет ли и в ней навоза, а потом рухнула на землю.

Свернулась калачиком в одеяле, которое дала мне Бритни, завернувшись прямо с головой. Оно совсем не спасало от ветра. Я подумала, что опять не засну: в голове был Жук и только Жук. Что он сейчас, спит? Или лежит, как и я, без сна, а грудь вздымается и опадает? Сколько вдохов ему осталось? Но когда я перестала дрожать, согрев воздух внутри одеяла своим теплом, меня сморило, окружающий мрак хлынул в голову, отключил мысли.

28

За мной кто-то гнался, совсем по пятам: я слышала пыхтение, чувствовала его дыхание на загривке. Бежала я так, как еще не бегала никогда. Грудь разрывалась, а я все бежала, бежала, а он нагонял, и спасения не было. Это было ужасно, полная безнадега. Я рывком выскочила из сна, сообразила, где нахожусь, приоткрыла глаза и увидела, как занимается серый рассвет.

Значит, это всего лишь сон. Вот только звук никуда не делся, совсем рядом, так близко, что я слышала каждый вдох и выдох, вдох и выдох. Жук? На какую-то секунду мне привиделось, что это он. Неужели?.. Я перекатилась на другой бок. Надо мной навис какой-то черный силуэт, какое-то животное, оно принюхивалось. Корова? А я думала, коровы на другом поле. Нет, не корова, а собака: огромная черная псина засунула нос в мой рюкзак.

Я застыла. Может, Рей и оказался овечкой в волчьей шкуре, но все равно не доверяю я собакам, а эта оказалась огромной зверюгой, рослой и поджарой, хотя на холке и задних лапах отчетливо проступали мускулы.

Тут раздался еще один звук, женский голос:

— Спарки! Ко мне! Ко мне!

Псина дернула ухом. Она явно расслышала хозяйкин зов, вот только остатки хлеба, который Бритни сунула мне в рюкзак, казались ей интереснее. Голос приближался, и вот его обладательница вывернула из-за угла: резиновые сапоги, толстое пальто, шарф. Увидев нас, она рванула бегом:

— А, черт! Спарки, ко мне!

Пес поднял голову, потом снова зарылся в рюкзак. Понимал, что времени у него мало. Последний шанс хапнуть еще кусочек. Тетка ухватила его пальцами за ошейник и дернула на себя.

— Простите, простите. Еду почуял. Любит он так промышлять. Господи, он съел ваши припасы! Какой ужас!

Голос был взволнованный и фальшивый.

Повисло неловкое молчание. Я так и лежала на земле, еще не очухавшись от сна. Тетка с псиной нависали надо мной. Тетка ждала, что я скажу, явно боялась скандала. Я села и прямо на попе отодвинулась от них подальше.

— Простите, он вас разбудил? Перепугал? Он не кусается. Ему только еда нужна. Послушайте, я тут живу совсем рядом, идемте, я накормлю вас завтраком, налью чая.

Непохоже, чтобы она приглашала меня от души; просто хотела, видимо, хоть как-то отмазаться.

— Нет, — наконец выдавила я. — Ничё страшного.

— Но он съел вашу еду. Может, принести вам чего-нибудь?

— Да правда не надо. Ерунда.

— У меня, кажется, нет с собой денег. — Она пошарила по карманам. — Вот, смотрите, этого хватит, чтобы позавтракать.

Она протянула мне какую-то мелочь. Я хотела одного — чтобы от меня отстали. Чтобы она забрала свою псину, свою казенную любезность, свою дежурную жалость и свалила отсюда.

— Мне на фиг не нужны ваши деньги. Сама разберусь.

Это сработало. Она явственно отшатнулась, покрепче сжала ошейник.

— Хорошо, ладно. Ладно. Простите.

Шагнула назад, нагнулась пристегнуть поводок.

Они спустились с холма, описали широкий полукруг, прошли через ворота на соседнее поле, гам ненадолго остановились. Тетка отстегнула поводок, покопалась в кармане, оглянулась на меня. И тут пес внезапно сорвался с места и длинными прыжками помчался по полю. Тело его зыбилось, будто по нему одна за другой проходили волны, он был похож на маленькую черную скаковую лошадь. Тетка зашагала по тропинке, а я стояла и смотрела им вслед. Пес сделал три больших круга, потом подбежал к хозяйке и затрусил рядом — в утреннем свете было видно, что от него поднимается пар. Глядя на эту пару, я почувствовала себя еще более одинокой. Кто бы мог подумать, что это возможно.

От двух фигур, которые уже достигли дальнего конца поля и стали совсем крошечными, взгляд мой переместился дальше. Вчерашний ветер стих. Небо над головой сияло чистой бледной лазурью, в нем еще стояли последние звезды. А ниже, почти на уровне земли, над полями пролетали ослепительно-белые, пушистые ватные облака. Кое-где их протыкали шпили и башни медового цвета: острова посреди волнующегося моря. Я в жизни ничего такого не видела. Где-то, укрытые толщей тумана, люди спали, пробуждались, пукали, почесывались, шли пописать, но над слоем тумана словно возник какой-то Диснейленд.

Еще вчера мне было страшновато соваться в город. Но тут я внезапно почувствовала прилив уверенности. В таком месте со мной просто не может случиться ничего плохого. Я свернула одеяло, привязала к рюкзаку. Озябшие пальцы слушались плохо. Все вещи, в том числе и одежда, промокли от росы.

Я зашагала вниз по склону к воротам, оставляя на тропинке третью цепочку следов, рядом со следами тетки и ее собаки. Потянувшись к воротам, чтобы их открыть, я увидела на столбе стопочку мелких монет. Оставила все-таки свою мелочь. Я сунула деньги в карман. Брать их было неприятно — не то что брать вещи у Бритни. Это напоминало благотворительность, а мне на фиг никакая благотворительность не нужна.

Я вышла через дальние ворота, перешла улицу. Вокруг никого. Прошла по переулочку между двумя рядами одноэтажных домиков: держала путь в центр. Дорожка нырнула под железнодорожный мост, и я вдруг опять оказалась в двадцать первом веке, рядом с шумной магистралью, по которой неслись легковушки и грузовики, сбивая меня с толку светом фар, вызывая грохотом звон в ушах. Я все еще не до конца проснулась. Посмотрела — вроде бы в потоке наметился просвет — и ринулась напролом.

Справа взревел гудок, вызвав резкий выброс адреналина, заставив сердце подпрыгнуть, а нош задвигаться проворнее. Да что это, блин, такое? Пора уже собрать мозги в кучу. Еще примерно минуту я бежала, потом перешла на шаг, переправилась по мосту через мутную бурую речку. На другой стороне маячили отели и бары, а дальше магазины, не обычные, а те, в которых толкутся туристы. Обдираловка. Во всех витринах стояли елки, горели лампочки — блескучая, пошлая дешевка. Все закрыто.

Я глянула на часы. Всего-то без десяти восемь. В самом центре стали попадаться хоть какие-то люди: мойщики окон, мусорщики, опустошавшие бачки, кто-то открывал магазин, кто-то просто торопился мимо, упрятав подбородок в шарф, от некоторых пахло дымом первой утренней сигареты. На меня никто даже не взглянул. В это время дня чужие проблемы всем до фени. Если ты поперся на улицу в такой час, значит, у тебя есть дело, тебе куда-то надо, и некогда глазеть по сторонам.

Колено у меня все еще болело, но я решила не останавливаться и быстро прошагала через центр. На каких-то ступеньках расположилась группа бомжей, они потягивали на завтрак пиво.

— Как жизнь, подруга? — окликнул меня один из них, протягивая пивную банку.

«Он решил, что я такая же, как они, — подумала я, — бомж приветствует бомжиху. Да он и прав, разве я не бомжиха?»

— Нормально, — ответила я, снова опуская глаза на тротуар, на автомате избегая его взгляда, не останавливаясь, перешагивая через банки, которые валялись возле ступенек.

Потом я шла по главной улице, обвешанной всякими рождественскими украшениями, в конце оказалось единственное место, открытое в такой час, — «Макдоналдс». Денег мне хватило на чашку чаю и маффии с яйцом. Мне всегда нравился особый запах в «Макдоналдсах», но тут, пока я ждала, когда кассир принесет мне заказ, меня начало мутить. Я забрала еду, вышла на улицу, радуясь свежему воздуху, и побрела дальше.

Впереди замаячила какая-то арка. Она вела на площадь, где стояло множество скамеек, а в центре росло огромное дерево. А прямо передо мной оказалась здоровенная церковь с башней. Нормальное место, ничем не хуже других. Я села, поставила стакан с чаем на скамейку рядом с собой.

Развернула маффин. Желток лопнул и растекся. Я оголодала, но это есть не могла. Положила маффин на скамейку, взяла чай, сняла пластмассовую крышку. Отхлебнула: во рту сделалось так горячо, что я поняла, как сильно замерзла.

Посмотрела на здание, возвышавшееся слева. На обоих углах висели таблички: «Батское аббатство». В середине — здоровенная деревянная дверь. Над ней — громадное полукруглое окно. А по обеим сторонам, до самого верха, в камне вырезаны горизонтальные полочки, а на них стоят фигурки, точно люди на лестнице. Собственно, так оно, наверное, и есть: каменная лестница, а по ней карабкаются каменные человечки. У некоторых отколоты руки-ноги-головы, отчего они похожи на смазанный рисунок, а у тех, что уцелели, есть еще и крылья. Ангелы? Явно пытаются забраться наверх, хотя некоторые при этом перевернулись вверх тормашками и того и гляди навернутся. Вот придурки, у них же есть крылья, взлетели — и все дела.

Я пила чай и рассматривала эти странные фигурки. Горячий напиток согрел меня, и я снова почувствовала себя человеком. Взяла маффин. Он успел заледенеть, а желток затвердел. Откусила кусочек, но желудок тут же взбунтовался. Не пройдет номер. Я выплюнула булку обратно в обертку.

Вокруг начали появляться люди. Все они направлялись куда-то к углу аббатства: сквозь наскоро сколоченную арку я разглядела там какие-то деревянные ларьки — видимо, рыночек. Я заметила, что на меня поглядывают, мне опять сделалось не по себе, я почувствовала свою беззащитность. Пора двигать, найти какое-нибудь местечко потише и уж там посидеть, сообразить, что же делать дальше. Я встала, вскинула на спину рюкзак. Собиралась уже уйти, а потом вдруг вспомнила — взяла пустой стаканчик, чертов маффин, все еще в обертке, и бросила в урну, стоявшую совсем рядом.

— Спасибо, — сказал мужик в длинном пальто и шарфе, как раз проходивший мимо, — что вы не мусорите во дворе аббатства.

Он приподнял руку, точно приветствуя меня, и зашагал к дверце, расположенной сбоку от главного входа; на поясе у него побрякивала большая связка ключей. Я отвернулась и пошла налево, к переулку, подальше от площади.

В дальнем конце переулка стоял человек в форме.

Я резко развернулась и зашагала обратно к арке.

Навстречу мне шли два мужика в костюмах — может, какие-нибудь менеджеры топают на работу; только они в упор смотрели на меня.

Блин, похоже, готово дело. Я-то думала, меня никто не замечает, а какой-то проныра меня-таки вычислил, а может, и не один. Или та тетка в полях. Вот ведь подлюка. Хотелось крикнуть: «Нет!» Чтобы эхо заскакало по всей площади. Я оглянулась, нет ли кого за спиной. Мужик с ключами уже вошел, как раз захлопывал за собой дверь. Я бросилась к нему:

— Стойте, постойте. Ну пожалуйста!

Он испуганно поднял голову, а потом положил ладонь на ребро двери, не давая ей захлопнуться.

— Пожалуйста, помогите мне. Мне страшно. Пустите меня, пожалуйста.

Голос у меня срывался. Его бледно-голубые глаза глянули прямо в мои, потом куда-то дальше. Одну жуткую секунду он колебался, потом схватил меня за локоть и втащил внутрь. Я, спотыкаясь, рухнула в пустоту, а он обеими руками пихал тяжелую дверь, пока та не захлопнулась. Потом заложил засов. С другой стороны донесся топот, кто- то забарабанил по дереву.

Потом крики:

— Откройте! Полиция!

Когда глаза привыкли к темноте, я увидела, что мой спаситель развернулся, прислонился к двери. Потом прижал обе ладони к губам.

— Что я наделал? — ахнул он, глядя на меня в упор. — Господи, что же я наделал?

29

Он смотрел на меня.

— У тебя всё в порядке?

Я кивнула.

— Это действительно полиция?

Он имел в виду громил, которые колотили в дверь с другой стороны.

Я снова кивнула.

— Вообще-то я бы должен отпереть и впустить их.

Я закрыла глаза. И после всего этого он все- таки меня выдаст?

— У тебя изнуренный вид. Тебе нужно передохнуть? Собраться с мыслями?

Я не знала, что он хотел сказать последней фразой, но передышка мне бы не помешала.

— Да.

— Можешь войти через эту дверь в храм и посидеть там. Я им скажу, в чем дело.

Стоит ли?..

— Не бойся. Иди.

Я потянула за большую металлическую ручку и открыла внутреннюю дверь. Шагнула вперед, полагая, что попаду совсем в полную темноту, но выяснилось, что сама церковь просто залита светом. Я оказалась в высоченном помещении; каменные колонны уходили высоко-высоко к потолку, а там крепились к чему-то наподобие огромных каменных вентиляторов. Те окна, что пониже, были из цветного стекла, а верхние — совершенно прозрачные, и за ними синело ослепительное небо. Я сняла рюкзак и села на деревянную скамью. Спинка так и впилась мне в спину. Было слышно, как где- то сзади отворяют засов наружной двери. Еще минута — и эти типы будут здесь. Мне не хотелось видеть, как именно это произойдет. Я снова закрыла глаза и стала ждать. Гул голосов, но разобрать слова не удавалось. Снова бухнула дверь, опять лязгнул засов. Потом шаги, открылась внутренняя дверь.

— Они подождут. Без особой радости, но подождут. Я сказал, что ты попросила убежище в Господнем храме, и сюда им ходу нет. Ложь, разумеется, — добавил он, застенчиво усмехнувшись, — однако из самых лучших побуждений.

Я открыла глаза и тупо уставилась на него. Он не сразу, но просек, что я совершенно не понимаю, что он там несет.

— Ведь именно это тебе и нужно? Убежище? Укрытие, — объяснил он. Он оказался моложе, чем я подумала в первый момент. Меньше тридцати. Худой, с волнистыми каштановыми волосами, разделенными сбоку пробором. Его кадык нервно ходил взад-вперед, глаза были очень бледной синевы.

— Да, — пробормотала я, — мне нужно убежище.

Он нахмурился:

— А ты позволишь мне задать вопрос: почему тебя преследует полиция? В смысле, если не хочешь, можешь не отвечать.

— Они думают, что я совершила преступление, но я ничего такого не делала.

— Что-то серьезное?

— Они думают, что это я взорвала «Лондонский глаз».

Складка между его бровей сделалась глубже.

— А, понятно. — Он сглотнул, кадык прыгнул вверх-вниз. — Ты та самая девочка из Лондона, которую все разыскивают. Тогда дело серьезно. Тебе правда стоило бы поговорить с ними, — добавил он ласково. — Прояснить все.

— Да, только разве они станут меня слушать? Им просто нужно все на кого-то свалить: преступник наказан, дело закрыто. Вы же их видели, они действительно думают, что я во всем виновата, но я ничего такого не делала. Никогда…

Голое мой зазвенел, разнесся эхом по огромному залу.

— Они действительно хотят с тобой поговорить, но не как с подозреваемой, а как со свидетелем.

— Они меня точно подставят, они уже забрали моего друга, и…

— Ну ладно, ладно. Послушай: настоятель… Мой начальник, — добавил он поспешно, — скоро придет служить утреннюю службу. Я с ним переговорю. А сейчас я должен приготовить храм к богослужению. Ты не могла бы посидеть тут, подождать? Или, если хочешь, пошли со мной. Не помешаешь.

Спинка этой их скамьи только что не сверлила мне лопатки. Сидеть тут лишнего совсем не хотелось, поэтому я встала и стала ходить за ним хвостом, а он всё суетился: щелкал выключателями, отпирал двери, зажигал свечи.

— Да, кстати, я — Саймон. — Полуобернувшись, он протянул мне руку. Я взяла ее, мы обменялись неловким пожатием. Рука у него была теплая, тонкая и, для такого тощего деятеля, на удивление мягкая. — А ты…

— Гм… Джем. Меня зовут Джем.

— Джем. Рад знакомству.

Ну и выраженьице. Похоже, так его воспитали: хорошие манеры и вся эта дребедень. Понятия не имею, что на это положено отвечать, поэтому просто промолчала.

— Рука у тебя холодная. Спала на улице?

— Да.

Мы как раз добрались до передней части церкви; с правой стороны стояла какая-то деревянная перегородка.

— Если хочешь, посиди в часовне. Там под скамейками воздуходувы, через них идет теплый воздух. Согреешься. Мне нужно еще кое-что доделать, но я скоро вернусь, Джем.

Я села там, где он указал: на обитую тканью приступочку в уголке выгороженного пространства. У стены стоял стол, на нем — золотой крест. Посередине — какой-то черный столбик, а на нем свеча. По стене вилась какая-то надпись. Я встала, чтобы рассмотреть ее: Dona nobis pacem. Черт его разберет, что это значит. Фиг ли они пишут на непонятном языке, на котором умеют читать только всякие задаваки? Будто говорят нам, остальным: а вы пошли-ка подальше. Я прочитала про себя эти слова: как ни крути — непонятно.

И тут вздрогнула, потому что поняла, что в дверях часовни кто-то стоит.

— Это всего лишь я, — сказал Саймон. — Не хотел тебе мешать. Молись дальше.

— Я не-молилась, — ответила я. — Так… читала.

Он улыбнулся:

— Ну разумеется. Дивные слова. Какая в них сила!

Я не успела спросить, что же они все-таки означают, потому что где-то распахнулась дверь; звук разнесся по всему гулкому залу. Я испуганно вскинула глаза на Саймона.

— Не бойся, это настоятель. Жди здесь.

Он вышел в основную часть церкви. Я встала, подошла к деревянной перегородке, посмотрела в щелку. В помещение через боковую дверь вошел человек — низенький, но внушительный, лысоватый, в очках, — больше похож на банковского служащего, чем на священника. Он вертел головой вправо-влево, глаза прочесывали помещение, как два прожектора.

Саймон просеменил к нему, и тут же под сводами раскатился громкий бас:

— Господи, Твоя воля! Что здесь такое творится, Саймон? Под стенами храма — вооруженные полицейские. Мы окружены.

Саймон поднял руки, будто обороняясь от этого голоса:

— Она еще дитя, святой отец. Она пришла к нам за помощью, просить убежища.

— Меня обыскали, Саймон! Обыскали! Прежде чем пропустить в мой собственный храм!

— О… понятно.

— Перестань ерничать, я говорю серьезно. Все это надо немедленно прекратить. Передать девочку представителям власти. Где она?

Я забилась в дальний угол часовни.

— Она в часовне, но… — И тут же раздался стук приближающихся шагов. — Вы не можете вышвырнуть ее за дверь! Она ребенок.

— Кто знает, Саймон, может, на ней кровь многих жертв. И в своем храме я волен поступать как мне угодно. В конце концов, я настоятель.

Они подошли совсем близко.

— Это Господень храм.

Шаги замерли. Эхо угасло под сводами, наступила тишина.

— Что ты сказал?

Слышала я уже раньше такой тон. «Вот и конец», — подумала я. Саймон вляпался по самые уши, а я и подавно.

— В смысле, я хотел сказать, что Господь здесь хозяин. А мы только служители, нам тут ничего не принадлежит. Да, мы печемся об этом храме, но…

Он и так-то говорил с запинкой, а тут и вовсе смолк.

— Что ты хочешь сказать?

— Просто… просто… мы должны заглянуть себе в душу и поступить так, как поступил бы Иисус.

«Нашел, что ляпнуть, — подумала я. — Все, моя песенка спета». И ведь ничего подобного: похоже, Саймон сказал именно то, что надо, те единственные слова, которые могли меня спасти.

— Как поступил бы Иисус, — медленно повторил настоятель. — Да, как бы Он поступил? Где она?

Голос его зазвучал мягче.

— Здесь, — сказала я и вышла из-за перегородки.

Он взглянул на меня, и я прочла его будущее: еще сорок с лишним лет, почтенная, уютная, достойная старость. Не знаю, что он увидел, взглянув на меня. На лице ничего не отразилось, но, помолчав немного, он сказал:

— Ладно, идем и помолимся вместе.

Он прошел вперед, встал на колени.

— Простите, но я… — Расслышав эти слова, Саймон прижал палец к губам, качнул головой, повел меня с собой рядом, и мы тоже встали на колени.

Настоятель завел молитву — по сути, какое-то непонятное бормотание, можно подумать, он с кем- то общается, о чем-то просит, только в церкви, понятное дело, не было никого, кроме нас троих. Потом он смолк. Я понятия не имела, куда себя деть. Подняла руки перед грудью, соединила ладони, чувствовала себя при этом дура дурой. Даже не знала, закрыть глаза или оставить открытыми, на всякий случай исподтишка покосилась на этих двоих, что они там делают. Стоят на коленях, как два ангелочка с рождественской открытки, глаза плотно зажмурены, оба погрузились в какой-то свой мир. Колени у меня начали болеть, особенно то, которое я потянула, перелезая через забор. Я заерзала, устраиваясь поудобнее, а потом и вовсе села и стала ждать, скоро ли мне объявят, что будет дальше.

Прошло несколько часов — или минут? — и они, не сговариваясь, разом открыли глаза и встали. Я тоже поднялась. Настоятель шагнул ко мне, взял обе мои ладони в свои.

— Милости просим в Господень храм, дитя мое. Ты искала убежища, и ты его обрела. На какое-то время. — Саймон, стоявший у него за спиной, так и сиял. — Всем нам придется нелегко. И я первым делом прошу тебя дать мне чистосердечный ответ. Есть у тебя при себе какое-то оружие?

Я потрясла головой:

— Ничего нет.

— Ни пистолета, ни ножа? Никаких взрывчатых веществ? — спросил он, косясь на рюкзак, который я сбросила на пол.

— Нет.

— Позволишь ли мне или Саймону взглянуть?

Мне на самом деле совсем не хотелось ничего такого им позволять. Вещи-то не мои, а Бритни, и вообще это все, что у меня есть на свете, да только не в моем положении было спорить. Поэтому я живо раскрыла рюкзак и вывалила содержимое. Вещи рассыпались по выложенному плиткой полу: еда, бутылки с водой, сигареты, чистые трусики, которые положила Бритни.

— Курить у нас не разрешается. Надеюсь, ты это понимаешь.

Я пожала плечами.

— А в карманах? Ты не могла бы вывернуть карманы?

Я сунула руки в карманы куртки и джинсов и добавила к куче на полу мятые салфетки, зажигалку и последнюю оставшуюся монетку. Мне пятнадцать лет, и это все, что у меня есть в этом мире.

— Боюсь, придется тебя обыскать.

Я бросила на него упреждающий взгляд. «Так, допрыгались, — подумала я. — Нашел повод сунуть руки туда, куда не просят. Старый развратник». Решила: начнут лапать — буду защищаться. По большому счету, я с ними обоими управлюсь без труда.

— Саймон, — сказал настоятель. — Сделай одолжение…

Судя по виду, Саймон перепугался еще сильнее меня. Шагнул поближе.

— Прости, пожалуйста.

Он слегка похлопал меня по плечам, потом провел под мышками, вдоль боков. Нагнулся, постучал по очереди по обеим ногам, старательно отводя лицо от моей ширинки, что не помешало ему покраснеть. Когда он закончил, на лбу у него блестели капли пота — от смущения, как я понимаю. К гадалке не ходи — редко ему приходится иметь дело с женщинами.

— Все в порядке, — сказал он, распрямляясь. — Ничего нет.

— Вот и хороню. Ладно, собирай вещи. Саймон… проводи нашу гостью…

— Джем, — быстро вставил Саймон.

— Проводи Джем в ризницу, а я побеседую с полицейскими, попрошу их снять осаду. Пора открывать храм, прихожане снаружи заждались начала службы.

Он торопливо зашагал к главному входу: ему не терпелось ввести день в нормальную колею.

Саймон отвел меня в боковую комнатку. Там стояли стол и несколько стульев, а еще большая вешалка, на которой висели накидки и еще какие- то шмотки.

— Положи свои вещи здесь. — После обыска он явно стеснялся посмотреть мне в глаза. — Знаешь, поставлю-ка я чайник. Молока, боюсь, у нас нет, но черный кофе или обычный чай я могу приготовить. Сейчас, только воды принесу.

Он скрылся в туалете, но дверь за собой не закрыл. Вода текла довольно долго, и я слышала, как он намыливает руки; только потом по звуку стало ясно, что он наполняет чайник. Я прекрасно понимала, что после ночевок черт-те где об меня запросто можно перепачкаться, но что-то подсказывало, что смывает он не только землю и травинки.

Вернувшись, он одарил меня широкой улыбкой:

— Так-то лучше. Тебе чаю или кофе?

30

— Говорить с ними я буду только при одном условии: пусть отпустят Жука, в смысле, моего друга. Я должна с ним повидаться. Он ни в чем не виноват. Если его отпустят, я буду говорить. Так им и передайте.

Настоятель выдохнул, словно пар выпустил из паровоза.

— Неужели так необходимо устраивать всю эту волокиту? Ваше положение, юная леди, весьма серьезно. Но если вы ни в чем не виноваты и вам нечего скрывать, почему не переговорить с полицейскими? Ничего с вами не будет, если вы скажете им правду.

Я фыркнула:

— Ага, конечно.

У настоятеля раздулись ноздри:

— Ваша позиция мне не по душе. Случилась страшная трагедия. Погибли ни в чем не повинные люди. Необходимо выяснить правду. Найти виновных. Тут не до шуток.

— А я и не шучу, — ответила я. — И все равно — говорить с ними не буду. Я им не верю. Да и с чего бы? Они арестовали моего друга.

— Он был под подозрением, — проговорил настоятель: губы его двигались очень медленно — так говорят с совсем маленькими детьми или с иностранцами. — Понятно, что его арестовали. Но если он ни в чем не виноват, если станет говорить правду, его отпустят. Бывает… — Голос его смягчился. — Бывает, нам кажется, что мы прекрасно знаем человека, а на деле это не так. Возможно, твой… твой друг не все тебе рассказал. И ты оказалась втянутой в историю, в которой ничего не понимаешь.

— Нет! — крикнула я так, что эхо заметалось по всей комнате. — Ничего подобного! Вы такой же, как все. Вы подтасовываете, вы пытаетесь приписать ему неизвестно что! Это не он сбежал от «Лондонского глаза». Это я.

Теперь оба они смотрели на меня в упор:

— Продолжай.

— Я ничего не делала. Просто знала, что в тот день что-то должно случиться. Поняла, что сразу многие люди погибнут.

— Откуда ты это знала?

Он явно думал, что я сейчас скажу: это я все устроила. Я подложила бомбу.

— Я смотрю на людей и вижу, в какой день они умрут.

Они быстро переглянулись.

— Вот и вам я могу обоим сказать, когда, когда для вас все кончится, только не скажу. Я никому не говорю, ни к чему это. А тогда я увидела, что многим людям суждено умереть в один и тот же день, в тот самый день, — и перепугалась. Не хотела оказаться в их числе. Вот мы и сбежали.

— Как это ты «видишь» день смерти?

— Смотрю на человека и вижу число. Оно будто бы внутри и снаружи моей головы одновременно. И это число — дата.

— А откуда ты знаешь, что именно значат эти числа?

— Я видела достаточно смертей. Так что знаю. В любом случае тогда, с «Лондонским глазом», я же не ошиблась, верно? И правильно сделала, что сбежала.

Они переглянулись.

— А почему ты не пошла в полицию, не рассказала?

— А вы как думаете, почему? Все вот так просто, да? Сказал правду — и все стало хорошо. Может, у вас тут так оно и есть, но там, где я живу, все, по-другому. Там видят черного подростка с деньгами в кармане — и он сразу наркоторговец. Видят парня с девчонкой, которые просто тусуются или общаются, — и они сразу карманники. Если им нужно найти преступника, уж они его найдут, кого-нибудь подозрительного, подходящего, а виноват он или нет — дело десятое. Там правда и ложь — всё перемешано. Мне бы никто не поверил.

— Это безусловно… неожиданное признание. — Настоятель осторожно подбирал слова. — То, что ты нам сказала. Но если ты в этом уверена, ты так и должна им сказать. Они проведут экспертизу и с тебя снимут все подозрения: например, проверят твою одежду на следы взрывчатого вещества.

— Да уж найдут, не сомневайтесь.

Пришла его очередь разозлиться.

— Нет! — крикнул он, врезав кулаком по двери. — В этой стране все совсем не так устроено. Существует следствие, свидетельства, обоснования. Ты должна доверять системе. На то у нас и цивилизованная страна.

Я закрыла глаза. Ну что ты скажешь таким вот людям, которые и сами часть системы или настолько наивны, что верят во все эти байки про справедливость и правосудие? Спорить с ними в любом случае было бессмысленно. Я бы не сумела найти слова, которые заставят их выслушать меня, поверить мне: я не говорила на их языке.

Ну, понятное дело, полицейских впустили — поговорить со мной, — и они, как обычно, приволокли с собой соцработника. Надежда, что Саймон с настоятелем смогут защитить меня от всей этой мутоты, испарилась во время лекции про наше «цивилизованное общество», и тем не менее я сочла, что меня предали. На вопросы я отвечать отказалась, только повторяла снова и снова, хотя бы даже для того, чтобы их довести: «Я ничего не скажу, пока не привезут моего друга. Вот увижу Жука — и буду говорить».

Они испробовали все свои стандартные приемчики: хороший коп, плохой коп; добрый коп, сердитый коп; сочувствующий коп, запугивающий коп. Мне было решительно по фиг — голоса просто плескались вокруг, как волны, и по ходу дела полицейские раздражались все сильнее. Привели еще и врача, но с ним я тоже отказалась разговаривать. Тут уж сомнений не было: стоит мне завести речь про числа, мне и глазом не дадут моргнуть, упекут в какую-нибудь психушку подальше, запрут и обколют транквилизаторами.

Снаружи долетел какой-то шум. Дверь распахнулась, и вошла еще одна женщина: Карен. Должна сознаться, я не в первую секунду вспомнила, где ее раньше видела. За последние дни столько всего случилось, я словно прожила целую жизнь с тех пор, как ушла из ее дома.

— Джем! — воскликнула она и чуть не бегом бросилась ко мне, раскинув руки. Прижала к себе, и в тот же миг я будто опять очутилась у нее на кухне на Шервуд-роуд, я словно стала той, кем была до всей этой заварухи. Она долго меня не выпускала. И в этом объятии были сильные, настоящие чувства. Меня это удивило, сделалось противно, но я не стала вырываться. Да уж, можно подумать, она действительно переживала — ври больше, небось страшно обрадовалась, что можно несколько дней пожить спокойно.

В конце концов она меня выпустила, чуть отстранилась:

— Ну как ты? В порядке? Я так волновалась! Ты бы мне сказала…

На лице у нее отражались боль, тревога.

— Я в порядке, — сказала я, но голос при этом предательски дрогнул.

— А выглядишь такой измученной, такой бледной. — Она погладила меня по щеке своей пухлой рукой. — Ну теперь все будет хорошо, Джем. Вернешься домой. Наверное, полицейские завтра тебя еще порасспрашивают, но я пойду к ним с тобой. А сегодня едем домой.

Домой. Я подумала про Шервуд-роуд, про квартирку Карен, про близнецов, про возвращение к нормальной жизни.

— Я без Жука никуда не поеду.

— Да почему же, Джем? Ты и так вон сколько натерпелась! Давай теперь я о тебе позабочусь. А ты передохнешь.

— Я остаюсь здесь.

Она нахмурилась:

— Вряд ли это получится, Джем. В таких местах не живут.

— Прекрасно получится, и я остаюсь здесь. Остаюсь, пока мне не вернут Жука. Вы меня не увезете. Не заставите.

Она между делом успела положить руку мне на плечо.

— Никто не собирается тебя никуда увозить против твоей воли. Я тебя просто прошу — просто прошу, Джем, — поехать домой.

Я стряхнула руку. Лицо ее болезненно сморщилось.

— Я никуда не поеду, Карен. Я останусь здесь.

Она вздохнула, покачала головой:

— Не такая уж ты бездушная, Джем. Когда-нибудь ты это поймешь. И в этот день я буду с тобой рядом.

Она подняла с пола свою сумку и пошла наружу, к остальным. Я не слышала, о чем они там переговариваются, да мне, по сути, было наплевать. Могут говорить обо мне что угодно. Саймон, сам того не ведая, подарил мне очень ценную вещь, очень мощное оружие, единственную пулю, с помощью которой я могу себя защитить, — слово «убежище».

Тут они вернулись — Карен, Имоджен (соцработница), Саймон и настоятель.

— Оставить тебя тут одну мы не можем, — сказал настоятель устало.

— Да почему?

— Ты несовершеннолетняя. Так не положено.

— Я много дней провела одна.

— Давай говорить здраво, Джем, — вмешалась Карен.

— Я никуда не пойду. Прекрасно могу поспать здесь. Это всяко безопаснее, чем на улице.

Они переглянулись.

— Мне нужно домой, — сказала Карен. — Я попросила соседку приглядеть за малышами, но… Ладно, давайте я позвоню туда, спрошу, сможет ли она переночевать с ними.

Карен посмотрела на Саймона, на настоятеля. Тот кивнул:

— Если вы сможете остаться, Карен, мы соорудим вам какие-нибудь постели.

Карен позвонила в пару мест, опять пошли какие-то шушуканья. Поганая привычка взрослых — говорить так, будто меня рядом нет. Настоятель понес какую-то ахинею о том, что я могу попортить их церковь, но Карен остановила его:

— Я буду с ней. И я за нее ручаюсь. И я вам говорю, в глубине души она хорошая девочка. Да, в школе у нее были неприятности, но мне кажется, ее просто спровоцировали. Здесь она ничего не тронет.

Я сидела молча, щупая складку кожи на большом пальце. Потом подняла глаза, Карен поймала мой взгляд. Она смотрела спокойно, но я знала: обе мы думаем о моей комнате в ее доме, которую я за день до ухода разнесла вдребезги.

Тут явилась жена настоятеля Энн с парочкой одеял и подушками, они с Карен постелили на полу на двоих. Энн принесла еды: какие-то пакетики и свертки; их она положила на стол.

После этого настоятель, Саймон и Энн стали прощаться. Саймон втолковывал Карен какие-то хозяйственные мелочи, и я ненадолго отключилась. А когда снова прислушалась, оказалось, что он говорит, понизив голос, но я все равно расслышала.

— Если что случится, — говорил он, — если возникнет такая необходимость, в ризнице есть запасной комплект ключей. В ящике стола. К ключу от боковой двери привязана желтая ленточка.

— Поняла, — сказала Карен. — Спасибо.

Они тихо вышли и гуськом пошли через зал, а потом скрылись за боковой дверью. В открытом проеме на миг предстал внешний мир: снаружи собралась здоровущая толпа и целая куча полицейских. Когда дверь открылась, разом засверкали фотовспышки — прямо цветомузыка на дискотеке. Блин, что там такое творится? Люди орут, все какие-то возбужденные. Выходившие из аббатства, казалось, тоже опешили, а я быстренько спряталась, чтобы меня не видели.

Последним выходил Саймон, в руке у него позвякивала большая связка ключей. Перед тем как захлопнуть дверь, он приостановился, оставив щелку сантиметров в пять:

— Спокойной ночи, дамы. Добрых снов.

На лице промелькнула нервная улыбка, он затворил дверь, послышался скрежет большого металлического ключа — странный, потусторонний звук.

Снаружи, за окнами, небо полыхало, будто там пускали фейерверк, озаряя заодно и внутренность аббатства. Я прислонилась к двери и вслушивалась в шум.

— Ну ладно, — сказала Карен. — Давай посмотрим, что там принесла Энн, а? Вообще, будет интересно, как будто мы с тобой в походе. Ты когда-нибудь ходила в поход, Джем?

31

Мы развернули пакеты с едой. Энн принесла бутерброды, самодельный пирог, чипсов. Карен налила нам по чашке чаю, и мы уселись по разные стороны стола.

Я все ждала расспросов, ждала, когда Карен потребует объяснений, но поначалу она просто болтала про близнецов, про шумиху в газетах. Оказалось, что репортеры просто встали лагерем у них под дверью. Я подумала: она ведь, наверное, спросит про числа, небось слухи до нее уже дошли, но она, понятное дело, задала вопрос, какой обычно задают все мамы:

— А что там у вас с Терри — с Жуком, а? Вы теперь не только друзья?

Мне не хотелось о нем говорить — уж всяко не с ней, — но тут я сообразила, что хорошо бы залучить ее на свою сторону. Кто знает, а вдруг она поможет мне снова с ним увидеться? Поэтому я не послала ее куда подальше, хотя в первый момент собиралась сделать именно это.

— Только друзья, — пробормотала я. — Очень хорошие друзья.

По лицу расползлась предательская краска, черт бы ее подрал. Блин, как это паршиво, когда тебя выдает твое собственное тело. Карен все заметила, улыбнулась.

— Но он тебе нравится, — сказала она игриво.

Внутри жгло, как огнем. Да, он мне нравится.

Каждую минуту каждого дня я думаю только о нем. Без него мне больно. Я люблю его. Только все это мне ни за что не сказать вслух — никому, кроме, может быть, него.

— Да, нравится, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, пытаясь остудить пылающую кожу лица и снова обрести нормальный вид. — И мне обязательно нужно его увидеть. Это очень важно, Карен. Мне нужно его увидеть.

Она понимающе улыбнулась мне, подмигнула:

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Тоже, знаешь, когда-то была молодой. — Сколько этих расхожих фразочек пожилых теток она еще собирается на меня вывалить? — Ты его скоро увидишь, Джем. Да, его задержали, но никто же не думает, что бомбу подложил один из вас. Тебя хотят опросить как свидетельницу. Ну и потом, эта история с угнанными машинами — и что вы там еще натворили за последние дни. Кроме того, мы так пока и не знаем, что они решили по поводу этого ножа в школе… — Она вздохнула. — Я не хочу сказать, что все так уж распрекрасно, потому что на самом деле все довольно паршиво, но со всем этим можно разобраться. От тебя требуется одно: честно рассказать все полиции, и потом, рано или поздно, ты увидишься с Жуком.

— Потом меня не устраивает, — выпалила я.

— Надо учиться терпению. Знаю, это нелегко…

— Просто нет времени ждать! Мы должны увидеться до пятнадцатого!

— Перестань глупить. Вам по пятнадцать лет. У вас вся жизнь впереди.

— Да нет же! Вы ничего не понимаете!

— Тогда расскажи, как оно на самом деле.

Выбора не было, и я рассказала. Про числа, как рассказала Жуку в тот день, когда «Лондонский глаз» взлетел на воздух.

Пока я рассказывала, Карен было явно не по себе, она мяла в пальцах фольгу — обертки от пищи, а когда я закончила, она рассмеялась, нервно и пронзительно.

— Да ладно, Джем. Ты действительно в это веришь?

— Дело не в том, верю я или нет. Просто все так и есть.

Она фыркнула и посмотрела на свои пальцы, беспокойно тискавшие и складывавшие кусок фольги.

— Все это выдумки, Джем. В жизни такого не бывает.

— Бывает, Карен. Я с этим живу уже пятнадцать лет.

— Джем, у всех случаются трудные моменты. Я знаю, как тебе досталось. У тебя в жизни было слишком много несчастий, слишком много перемен. Я все это знала, когда согласилась взять тебя к себе. Так бывает, когда человек запутался, он пытается отыскать в сложившейся ситуации какой-то свой смысл, чтобы хоть как-то с ней справиться…

Так она ничего и не поняла.

— Я это не придумала! Вы что, считаете, мне самой нравится так жить?

— Ну ладно, успокойся. В любом случае ты это придумала не нарочно. Я другое хочу сказать: иногда наш мозг играет с нами вот в такие игры.

— Так мне нужно в психушку?

— Нет, тебе нужен нормальный, надежный дом. Ничего с тобой такого, что нельзя вылечить — стабильностью, тем более любовью. Словом, теми вещами, которые я и пытаюсь тебе дать.

Она робко подняла на меня глаза. Уже привыкла, что вот такие вот слова я обычно швыряю ей обратно.

Но дело в том, что хотя я разве что не орала от злости и беспомощности, я прекрасно ловила ход ее мысли. Если бы мне кто рассказал вот такую историю, я бы решила, что человек нагло заливает, ну или у него крыша поехала. Фиг бы я поверила. Мир Карен был четко расписан по строгим правилам. Ее ноги тридцать восьмого размера крепко стояли на земле. Понятное дело, ей мой рассказ показался бредом. И вот теперь она смотрит на меня и ждет удара под дых, какой получила бы несколько недель назад, — только какой смысл в этом ударе?

— Знаю, что пытаетесь, Карен, — сказала я. — Знаю.

Она сжала губы — сдержанная полуулыбка, в которой были благодарность и понимание того, каких усилий стоили мне эти слова.

— Хочешь еще чая, моя хорошая?

Я кивнула.

— Да. Пойду пройдусь, пока чайник закипит.

— Давай.

Я встала и вернулась в церковный зал, меня снова поразили его огромные размеры, все это пространство вокруг. На полу повсюду лежали камни, на которых были вырезаны какие-то надписи. На одном из них я стояла: памятник какому-то мужику, который помер двести тридцать лет назад. Стены тоже были как лоскутное одеяло: слова, написанные сотни лет назад, имена людей, про которых никто давно не помнит. Меня окружали мертвые кости и призраки.

Я пошаталась по церкви, время от времени останавливаясь и читая надписи. Вроде как должна была накатить жуть. Не накатила. Мне даже понравилось: здесь числа представали со всей честностью. Камни сообщали голые факты: дата рождения, дата смерти. Так что числа были в порядке, а вот от слов становилось не по себе: скончался, почил в мире, вернулся к Создателю, отошел в лучший мир. Перед последней надписью я остановилась. Что это — слабая надежда, вера или даже уверенность? Если бы мне поручили делать эту надпись, я бы выкинула три последних слова. Оставила бы просто «Отошел».

Потому что именно это и происходит — по моим представлениям. С чего они взяли, что случается что-то другое?

От этого чтения я задумалась: а где теперь моя мама, вернее, где то, что от нее осталось? Что стало с ней после того, как ее увезли от меня в той машине? Ее где-то похоронили? Или кремировали? Были ли похороны, пришел ли на них хоть кто-то? Или торчков, алкашей и бомжей просто скидывают в одну общую яму? Мне вдруг страшно захотелось, чтобы у нее все-таки была могила. Хотелась, чтобы ее зряшняя, никчемная жизнь завершилась по-человечески.

По телу пробежал холодок. А как они поступят с Жуком? Было просто невозможно поверить, что через двадцать четыре часа и ему потребуется надгробный камень. Как может человек, настолько полный жизни и энергии, вдруг взять и перестать быть?

Я почувствовала, как внутри нарастает паника. Что бы там Карен ни думала, для Жука отсчет уже идет на часы, может, даже минуты. Я столько раз видела его число… Оно не изменилось. Оно — реально. Он умрет в камере, в каком-нибудь полицейском застенке. Может, его забьют до смерти. Или он уже болен. Уже сейчас болен, его пожирает какая-то болезнь — всем кажется, ничего особенного, а на самом деле она смертельна. Не в силах я просто пережидать эти часы, пока кто-нибудь не придет и не сообщит мне новость. Нужно надавить на них посильнее, сделать так, чтобы Жука выпустили.

— Чай готов! — Голос Карен заметался под сводами.

Я вернулась в ризницу, твердо решив повидаться с Жуком, чего бы это ни стоило. Я всю жизнь плыла, куда волны понесут, меня швыряло из дома в дом, меня никто не спрашивал, чего я сама хочу. Пора брать жизнь в свои руки.

Мы выпили чая и готовы были ложиться спать. Карен продолжала болтать — старалась развеселить меня. Но я так устала, что прямо падала с ног. Поэтому позволила ей уложить себя, подоткнуть одеяло, а потом слушала, как она, пыхтя и кряхтя, залезает под свое.

— Ничего, удобно, да? — сказала она бодрым, неунывающим голосом.

— Гм… не очень. Но лучше, чем спать под забором.

— А ты спала под забором?

— Мм.

— Ладно, ты покемарь, а завтра решим, как отвезти тебя домой, чтобы ты наконец нормально выспалась в своей постели. — Послышался шорох одеяла, Карен ворочалась. — Да, Джем, похоже, ты права, вряд ли я смогу проспать здесь и вторую ночь, больно уж пол жесткий…

Ага, только не прошло и пяти минут, как она начала похрапывать. Провалилась в сон.

Может, будь я одна, я бы и заснула, но ее мерное хриплое дыхание, вдох-выдох, словно заполняло комнату. И жутко меня раздражало. Кроме того, мне было завидно. Хорошо этой тетке: вот так вот взяла и вырубилась. А у меня голова лопалась от последних событий, а сверху еще громоздились события предстоящие. Примерно через полчаса я поняла, что лучше мне встать или я просто ее убью. Убийство, даже на мой взгляд, было уж слишком крутой мерой, так что я потихоньку откинула одеяло и поднялась.

Вспомнила слова, которые Саймон прошептал Карен перед уходом, подобралась на цыпочках к столу, бесшумно вытянула один из ящиков. Вот они ключи — здоровенная, тяжелая связка. Я потянула их на себя, они звякнули — резкий металлический лязг. Я натянула полу «кенгурушки», обернула их тканью, глуша предательский звук. А потом крадучись вышла из ризницы в темный провал церкви.

32

Темнота в главном зале была не совсем непроглядной. Сквозь витражные стекла с улицы проникал свет фонарей. Как глаза попривыкнут, можно различить контуры предметов: скамьи, статуи, колонны — всё в сером цвете. Я знала, что двери сбоку и в дальнем конце ведут наружу, но решила не выходить, понимала, что, оставаясь внутри, сохраняю свои козыри в переговорах. Но осмотреться мне хотелось. Я отыскала в углу, сбоку от алтаря, какую-то дверь и стала пробовать ключи, не подойдет ли какой.

Подошел третий. Я открыла дверь и попала в комнатенку, забитую всяким хламом, вернее, мне показалось, что хламом: какими-то старыми каменюками и досками. Тут было совсем темно, но мне удалось различить еще одну дверь в дальнем конце. К ней тоже подошел один из ключей. За этой дверью было еще темнее, свет лишь смутно обрисовывал нижние ступени лестницы, спиралью вившейся вокруг толстого столба. Я помедлила. Накатывала жуть. Я подумала, что вряд ли смогу подняться наверх в темноте. Шагнула внутрь, положила ладонь на холодную каменную стену. Там обнаружился какой-то выступ: выключатель. Я щелкнула им, лестница осветилась — она уходила кругами куда-то вверх.

— Ну давай, — попыталась я подначить саму себя. Слова отскочили от каменных плит. И в лучшие-то времена человек, который говорит сам с собой, выглядит психом. А уж в церкви и подавно.

Я начала подниматься. Ноги были ватными, колено по-прежнему болело, но я понемногу карабкалась, ступень за ступенью. Видно было лишь на несколько шагов вперед, и, когда низ скрылся из виду, стало казаться, что эта лестница бесконечна. Все тут было холодным: камень под ногами — я ведь пошла в одних носках, — стены, даже воздух был студенее. Я уже подумывала, не вернуться ли за курткой и кроссовками или не вернуться ли вообще, и тут лестница кончилась. Я просто оказалась на последней ступеньке, уткнулась в глухую стену; впрочем, сбоку я увидела дверь. Снова пригодились ключи. Я распахнула дверь, в лицо ударил порыв холодного воздуха. Я перешагнула порог и не удержалась от улыбки: я стояла на крыше.

Высоты я совсем не боюсь, по счастью, но когда я вышла на крышу, меня замутило, закружилась голова. Дышала я тяжело — сказывался подъем. Я села, свесила голову. Морозный воздух ножом резал легкие. Я попыталась дышать через нос, чтобы воздух успевал немного согреться. Это помогло. Медленно, очень медленно я очухалась. По обеим сторонам крыши шло невысокое каменное ограждение. Как и всё в этом здании, оно было покрыто узором — здоровенными дырками. Даже сидя я видела сквозь них другие крыши, всюду вокруг. Держась за камень, я встала на ноги.

Господи, какая красотища! Даже мне это было ясно. Совсем другой город. Отсюда не различаешь грязи на улицах, сплошные крыши, трубы, шпили, площади и арки. В оранжевом свете уличных фонарей бледный камень казался теплым, здания только что не светились, хотя снаружи стояла холодрыга, было видно перекрестья светящихся гирлянд на маленьких улицах. Во дворе рядом с аббатством собралась порядочная толпа: некоторые сидели на скамейках или прямо на земле, некоторые стояли под деревом, тут и там мелькали полицейские в форме. Да уж, эти туристы полные идиоты, вольно же торчать на улице в такую ночь.

На другом конце крыши возвышалась башня. Не поднимая головы я стала подбираться к ней ближе и скоро обнаружила еще одну дверь. И на сей раз связка ключей не подвела, я вошла внутрь, нашарила выключатель. Еще одна лестница, но с этой можно попасть в разные комнаты. В первой, в которую я попала, оказались сплошные канаты, свисавшие с потолка. Все их концы были связаны в одном углу. Я не просекла, что это такое, пока не увидела на стене фотографию с подписью: «Звонари аббатства, 1954». Это колокольные веревки — у меня аж пальцы задрожали, так захотелось их отвязать и как следует дернуть.

Из этой комнаты вели еще какие-то двери.

Я выбрала ту, за которой начиналась еще одна лестница. Выше, выше, открывая все двери на пути. Одна комната оказалась не похожей на остальные. Посередине лежал деревянный настил, приподнятый над уровнем каменного пола, в настиле повсюду торчали какие-то странные выступы. Я не сразу сообразила, почему он похож на негатив потолка главного зала. Собственно, так оно и было, это обратная сторона узора, похожего на вентиляторы, в потолке аббатства. Волосы у меня на загривке встали дыбом — я будто попала в какой-то колдовской мир.

В конце коридора еще одна дверь. За ней крошечная комнатушка, тупик. На дальней стене я увидела большой белый диск, подсвеченный уличными фонарями. По краю его шли метки, а еще я увидела две палки — стрелки часов. Я оказалась рядом с башенными часами, с обратной стороны. Вдоль боковых стен шли каменные выступы. Я присела на один из них, не отводя глаз от часов — помимо воли, я улыбнулась, я в жизни не была в таком странном месте. Будто сидишь на внутренней стороне луны. И тут одна из прикрепленных к часам металлических тяг щелкнула, минутная стрелка сдвинулась. Прошла еще одна минута, внутри у меня все скрутило, мысли вернулись к Жуку.

По всему миру часы отсчитывают секунды, минуты, часы. Ход их необратим. Тысячи, может, даже миллионы часовых механизмов. Будь у меня под рукой кирпич, я запустила бы им в круглый белый циферблат так, чтобы осколки стекла хлынули в ночь. Я сейчас готова была расколотить все часы в мире. Только какой толк? Гонца убивать бесполезно, так, кажется, говорят.

И вот, сидя там, я поняла: я не туда сваливаю вину. Я смотрю изнутри наружу, а всем остальным прекрасно видно, в чем корень проблемы. Во мне. Я ведь — единственная, кто видит числа. Я вижу то, чего не видит никто другой. Это мои глаза, мой разум. Я. Не важно, реальность они или выдумка, числа — это я, а я это они.

Не будет меня — не станет и их?

Металлическая штанга у стены снова дрогнула, минутная стрелка качнулась вперед. Я поняла, что нужно немедленно бежать. Мне душно в этой комнате, останусь еще на миг — и умру. Я вскочила и бросилась обратно — по настилу, к лестнице, вперед, вслепую, на самый верх.

На лестнице тоже было довольно холодно, но воздух снаружи опять пробрал до самых костей. Здесь, наверху, не было ничего, только плоская крыша и пустой флагшток. По краю тоже шло каменное ограждение. Вид отсюда был даже лучше: оранжевые огни города разбегались по окрестным холмам. На одной крыше я увидела бассейн, бирюзовая вода, подсвеченная изнутри. А прямо подо мной еще один бассейн, зеленый квадрат, окруженный статуями. Над ним поднимался легкий пар. Отсюда казалось: прыгни с башни и ныряй. Можно прыгнуть и стереть абсолютно всё: память, боль, чувство вины. Всего-то и надо — встать на каменное ограждение и — вниз…

Снизу долетел голос:

— Вон она!

Залитые светом лица во дворе как одно повернулись кверху. Отсюда, с высоты, все они казались одинаковыми — толпа кукол. И тут до меня дошло: никакие это не туристы, они высматривают меня.

Кто-то закричал, их ужас долетел до меня за долю секунды, заразил, наполнил паникой. Казалось, земля внизу колышется, люди сливаются в какой-то странный узор, перед глазами все плывет, перемещается.

Ноги подкосились, я села. Фиг ли врать самой себе? Никуда я не прыгну, нет у меня больше ни решимости, ни сил. Ноги так ослабели, что и по лестнице не спустишься. Я плюхнулась на задницу и поползла со ступеньки на ступеньку. Сколько на это ушло времени, не имею понятия; двери за собой я не заперла, вот так, переплюхиваясь, переползая, добралась до главного зала, а потом потащилась по холодному полу в ризницу.

Свернулась на своей походной постели рядом с Карен, плотно зажмурилась, но числа по-прежнему стояли перед глазами: мамино, Карен, старого бомжа, погибших при взрыве.

И с ними — число Жука.

33

— Не пугайся, Джем, это только мы с Саймоном.

Я всплыла на поверхность, пробилась сквозь зеленые воды сна к свету. Со мной говорил женский голос, память вернулась из какой-то бесконечной дали и начала по кусочкам собирать картинку реальности. Я села, протерла заспанные глаза, сглотнула горечь, скопившуюся в горле. Энн стояла у стола; Карен уже поднялась.

— Я принесла вам сока, — сказала Энн. — Чайник поставить? Вы бы с Карен выпили чая. Саймон, тебе тоже налить?

В голосе у нее слышалась странная дрожь — я не могла понять, откуда она. Энн пыталась говорить обыденные вещи обыденным тоном, но эта дрожь выдавала какой-то дикий страх. Чего она боится?

Мне стало стыдно: меня же застали в постели, черт знает в каком виде. Я поставила ноги на пол, не без труда встала. В глазах покраснело, потом потемнело, я вцепилась в краешек стола, чтобы не упасть.

— Встала слишком резко? — Энн полуобняла меня рукой, поддерживая, но при этом не давая нашим телам соприкоснуться. Мне показалось — будь у нее щипцы, она взяла бы меня щипцами. — Присядь вот сюда. У тебя голодный вид. Съешь-ка тост. Вот, держи.

Она развернула фольгу. Там лежало несколько ломтей поджаренного хлеба, разрезанного на треугольники. Я поняла, что не смогу проглотить ни кусочка: от одного вида еды меня начинало выворачивать. Я ведь только проснулась. Я прикрыла хлеб фольгой, чтобы не видеть.

— Мм… Я пока не голодна. Лучше потом.

— Ну, хотя чая выпей. Давай, пошли.

Она поставила на стол четыре кружки, села рядом со мной и Карен.

Саймон остался стоять. Он был даже бледнее вчерашнего и, похоже, так и решил топтаться на месте. То и дело облизывал губы, хмурился. И наконец выдавил:

— Тебя видели вчера ночью, Джем. На башне.

— Что? — так и ахнула Карен.

— Джем вчера видели на крыше, на башне. Похоже, она взяла ключи. Это очень опасно — подниматься туда в одиночку. Нам стали задавать всякие вопросы. Стивен скоро придет.

— В чем дело? — осведомилась Карен.

Я вздохнула:

— Когда вы заснули. Мне было никак не отключиться. Мысли разные лезли в голову, вот я и пошла погулять. А вы разве сами никогда туда не поднимались? — Этот вопрос я задала Саймону.

— Ну, конечно поднимался, — ответил он. — Но это ведь совсем другое дело. Ты ребенок, а я взрослый человек… сам за себя отвечаю.

Он стоял переминаясь с ноги на ногу и тиская пальцы — трудно было представить, что человек его возраста может выглядеть таким трогательным и беззащитным.

Мне он нравился, правда нравился, но было что-то в этом «сам за себя отвечаю». Я расхохоталась.

Его бледно-голубые глаза удивленно расширились — он не привык, чтобы над ним смеялись, — а потом в них показались слезы. Да что я такое творю? Этот парень меня спас, в самый последний момент предоставил мне убежище.

— Простите, — сказала я торопливо. — Я не должна смеяться. И я, конечно, не имела права брать ключи. Я не хотела ставить вас в трудное положение. — Он пристально смотрел на меня, постепенно смаргивая нанесенную обиду. — Саймон, вы мне очень помогли. Без вас мне бы совсем кранты. — Он сморщился, но глаз не отвел. — Мне вчера просто очень захотелось осмотреться. У вас тут так здорово.

Лицо его смягчилось.

— Да, — сказал он. — Это верно. — Взял ключи, так и лежавшие на столе. — Ладно, пойду проверю, все ли заперто, а потом пора готовить храм к службе.

Он ушел. Энн налила нам еще чая.

— Скоро полицейские вернутся, — сказала она. — Ты бы поела немножко…

Я промолчала, поплотнее натянув фольгу, крепко запечатав пакетик. Хотелось сказать: отвяжись ты от меня, когда захочу, тогда и поем, но в то же время какой-то внутренний голосок твердил: придержи язык, она просто желает тебе добра. В результате я просто промолчала, а для меня это — крупное достижение. Впрочем, Энн, наверное, все равно сочла меня грубиянкой. Я посмотрела на нее: стоит с обиженным видом, можно подумать, я ее послала или что еще. Блин, велика важность, какой-то там паршивый тост.

Впрочем, не только тост. В этот момент глаза наши впервые встретились; я пыталась не смотреть, но вот ведь оно, яснее ясного. Ее число. 862010. Ей осталось меньше года. И тут я поняла, откуда эта ее перешуганность. Она, может, и сама этого не осознает и все-таки боится того, что я знаю. Она посмотрела на меня как кролик, попавший в свет фар, громко сглотнула и отвернулась.

Потом, разумеется, снова явились полицейские, а с ними соцработница Имоджен. Пришли и другие: мужики в темных костюмах, которые сидели в дальнем углу комнаты и слушали. Карен осталась со мной во время допроса; полицейские талдычили все то же, что и накануне. Первое время я прикидывалась дурочкой, пытаясь понять, что же им на самом деле нужно. Да, они продолжали задавать вопросы про тот день возле «Лондонского глаза», про Жука, но появились и новые вещи. Похоже, кто-то сболтнул им про числа. И вот полицейские оставили меня в покое, а один из темных костюмов подошел и уселся за стол.

— Мы тут слышали про тебя кое-какие вещи, Джем. Интересные вещи. Например, почему ты тогда убежала с набережной. Говорят, ты умеешь предсказывать будущее. Можешь сказать, когда человек умрет. Это так?

Я опустила глаза и молчала. Один из них вытащил из портфеля стопку фотографий:

— Посмотри вот на эти снимки и скажи, что видишь. Сколько осталось жить этому человеку? А этому? Скажешь?

И так раз за разом, пока в голосах их снова не зазвучали страх и раздражение.

И вот тогда я заговорила.

— Я могу вам сказать. Сказать все, что вы хотите знать.

Тут они все выпрямились на стульях, переглянулись — быстро, торжествующе, — потом снова уставились за меня.

— Да, я была тогда у «Лондонского глаза» и, кажется, видела мужика, который нес бомбу. Даже говорила с ним. Я могу вам его описать. Могу рассказать про этого типа с татуировками и почему он нас преследовал. Даже про эти фотографии могу рассказать. — Теперь они так заинтересовались, разве что слюни не пускали. — Могу сказать и скажу, но сначала привезите сюда моего друга, Жука. Я расскажу все, о чем вы меня спросите, а потом вы дадите нам машину и еще денег, тысячи, наверное, хватит, позволите спокойно выйти отсюда и вообще оставите в покое.

Мужик в костюме нагнулся ко мне:

— Ты, похоже, не понимаешь, в какую скверную историю вляпалась вместе со своим приятелем. Тебя обвиняют в серьезном преступлении. Не тебе с нами торговаться.

Фиг ему удалось меня припугнуть. Я их видела насквозь: им главное, чтобы я заговорила.

— А я буду торговаться. Я знаю, вам нужно раскрыть это преступление. Что, не так? А еще вы очень хотите знать, сколько еще протянет ваш премьер-министр, да? Проживет ли он еще десять лет или в него попадет снайперская пуля. Вам ведь это интересно, да?

— Мы должны обсудить твои требования.

Он отодвинул стул, царапая ножками по полу, и вышел вместе с остальными. Карен осталась со мной.

— Что ты делаешь? — спросила она. — Что ты такое говоришь?

— Я же вам вчера все рассказала. А вы не поверили.

— Джем, нужно это немедленно прекратить. Все эти выдумки — ты слишком далеко с ними зашла, Джем. Перестань пороть эту чушь. Давай я увезу тебя домой и буду о тебе заботиться.

— Нет! Я не согласна. Мне нужно, чтобы сюда привезли Жука, и пока этого не произойдет, они ничего от меня не добьются.

Карен вздохнула, я поняла: она сейчас пустится в очередное нудное нравоучение, но тут дверь снова раскрылась. Вернулись мужики в костюмах.

— Ладно, — сказал один из них. — Мы согласны.

У меня аж желудок подпрыгнул. Кто бы мог подумать: я победила!

— Вы привезете Жука сюда?

Он кивнул.

— После того как ты ответишь на все наши вопросы.

— Дадите нам машину и денег, как я сказала?

Он снова кивнул, но два полицейских у него за спиной как-то подозрительно переглянулись, и я засомневалась.

— Вы должны написать это все на бумаге, — быстро добавила я. — И подписать. Официально.

И я получила от них эту бумагу, черным по белому. Я рассказываю полицейским все, что они хотят знать, а они привозят ко мне Жука до пятнадцатого декабря и обеспечивают нам возможность свободно покинуть аббатство. Читаю я медленно, так что просидела над этой бумажкой довольно долго, но, казалось, всё на месте. Я попросила Карен посмотреть тоже, но она отказалась.

— Это полная глупость, Джем. Я не хочу в это ввязываться. — Она проследила, как я подписываю документ, а потом сообщила: — Ладно, я возвращаюсь домой, к мальчикам. Им я тоже нужна. Завтра опять приеду.

Перед тем как уйти, она обняла меня:

— Имоджен и Энн будут с тобой. А если вдруг что — сразу звони.

— Ладно, — ответила я. Признаюсь честно, когда она уходила, мне даже сделалось немного жалко. Мы, конечно, расходимся во многих взглядах — и, скорее всего, никогда не сойдемся, — но она хочет мне добра, это я теперь знала точно. Но я в любом случае, я должна была прежде всего думать о другом. Пока всё шло по плану. Мне осталось одно: рассказать им, что они хотят знать, а потом им придется выполнить свою часть сделки.

Привезти Жука.

34

Я выдала им в точности то, что они хотели услышать. Кое о чем, разумеется, умолчала. Не их свинячье дело, что там было у нас с Жуком. Это касается только нас. Но все остальное они получили плюс кое-какие «сведения» о людях с фотографий.

Все наши разговоры записывались на магнитофон, а потом они все это переписали на бумагу и дали мне подписать. Я подписала, даже не задумываясь. Это было частью плана, еще одним шагом в нужном мне направлении.

— Ну и когда я увижу Жука? — спросила я, подписав протокол.

— Тут сперва нужно кое-что уладить — его все еще допрашивают. Его увезли назад в Лондон, в Паддингтон-Грин.

— Погодите-ка минутку…

— Да все в порядке, солнышко. Я отвезу твои показания в Лондон, посмотрю, как там у них дела, и сразу вернусь. И Доусона привезу.

Выходит, еще несколько часов ожидания. И ничего с этим не поделаешь.

Они собрали свои бумажки, застегнули портфели и свалили. Выходя, пожали мне руку, будто мы какие деловые партнеры, блин. Хороший знак, подумала я. Они демонстрируют, что заключили со мной сделку. Теперь придется им доверять — а что мне еще остается?

Настало время обеда, Энн, жена настоятеля, принесла мне тосты с яичницей — в обертке из фольги они даже не остыли. Сама она со мной не ела, просто валандалась поблизости: можно подумать, чего-то ждет. И вот в конце концов она будто через силу выдавила:

— Джем, можно с тобой поговорить?

Я передернула плечами. Да пожалуйста, мне- то что.

Она подошла к двери и закрыла ее, мы остались в ризнице вдвоем, она и я. «Будет уговаривать меня свалить отсюда, я обуза ее мужу», — промелькнуло у меня в голове, вот только я ошиблась.

— Говорят… говорят, ты можешь сказать, когда кто умрет.

Лицо ее перекосилось, она настойчиво заглядывала мне в глаза.

Я пыталась не смотреть, но ничего не вышло: слишком упорно она искала моего взгляда. 08062010.

— Ну? — проговорила я, надеясь, что не услышу никаких вопросов.

— Я больна, Джем. Очень больна. Стивену я пока не говорила, так что, пожалуйста… не надо…

Когда имя настоятеля, ее мужа, слетело с ее губ, я вдруг стала относиться к нему не с такой нетерпимостью; даже подумала: может, я ошибалась на его счет. Да, он проживет еще тридцать с лишним лет, но годы эти будут не такими уж безмятежными. Будут тоскливые вечера, еда из забегаловок, вареные яйца — в одиночестве, в пустом доме.

— Видишь ли… мне очень нужно знать. Сколько мне осталось. Ну, чтобы все подготовить, чтобы у детей все было устроено, и у Стивена тоже.

— У детей? — Еще один шок.

— Ну они уже, конечно, не дети. Девятнадцать и двадцать два. Но я должна убедиться, что у них все в порядке, что выплачены кредиты за их учебу. Ну сама понимаешь. — Она, видимо, сообразила, что не понимаю, потому что снова нервически рассмеялась. — Ну, может, и не понимаешь; словом, мне будет легче, если после меня не останется недоделанных дел. Легче… не значит — легко…

Она смолкла.

— Я не могу вам сказать. Это будет нечестно.

— Однако ты знаешь.

Я закусила губу.

— Знаешь, — повторила она. — И нечего мне так бояться, верно? Ибо те, кто верует в жизнь вечную… — В уголках ее глаз заблестели слезы, грозя сорваться, покатиться по щекам. — Почему я не нахожу в этом утешения?

Вот уж этот вопрос точно не ко мне. Она немного посидела, погруженная в свои мысли. И тут я вдруг вспомнила про Бритни, про то, как она и ее родители выстояли во время болезни ее брата.

— Мне кажется, вы должны все ему рассказать, — сказала я.

— Стивену?

Я кивнула.

— Знаю. Я все время это откладывала. Во-первых, то, что держишь в тайне, не кажется таким уж реальным. Иногда мне удается убедить себя, что ничего такого нет, на час или около того — ну, скорее на несколько минут. Ну а кроме того, это разобьет ему сердце. — Голос ее дрогнул. — Я знаю, он любит поважничать, любит пристрожить, но у нас хорошая семья, крепкая. Как же он без меня-то?..

Она навалилась на стол и прижала платок к глазам, будто пытаясь удержать слезы там, внутри.

Я дождалась, пока все это кончится, пока она снова не сядет прямо.

— Мне жаль, но я ничем не могу помочь, — сказала я.

И мне действительно было жаль. Я чувствовала: от меня никакого толку.

— Да ты уже помогла мне, Джем, правда помогла. Вот я рассказала тебе все, и стало легче. Мужества прибавилось.

Она схватила меня за руки, я едва удержалась от того, чтобы не вырвать их. Сказать мне было нечего. Я хотела одного: оставь ты меня в покое, уматывай отсюда со своей болью. Через некоторое время она так и сделала. Встала, разгладила юбку, тряхнула головой, будто бы стряхивая отчаяние. Пошла к двери, отворила.

— Спасибо, тебе, Джем. И да благословит тебя Господь.

По моим-то понятиям, я ничего не сделала. Когда она расплакалась, мне стало стыдно за нее, но при этом я едва удержалась, чтобы тоже не зареветь. Ее слезы, сама мысль о смерти как в зеркале отразили мой ужас перед новым одиночеством. Две стороны одной монеты.

И тут внезапно стены ризницы словно навалились на меня. Мне необходимо было подышать. Я вышла в большую залу. Там было довольно много народу, мне показалось, что некоторые следят за мной глазами. Я шла по надгробным камням, стараясь не ступать на имена.

Через несколько минут ко мне подошла какая- то женщина, голова повязана платком. Я сидела в часовне, в той, в которой отогревалась в первое утро, когда Саймон впустил меня.

— Простите, пожалуйста, — сказала женщина неуверенно. — Вы Джем, та девочка, о которой все говорят?

— Не знаю, — ответила я. — Меня зовут Джем, а больше я ничего не знаю.

— Про вас в новостях рассказывали, про то, как вас ловили. И в Интернете много всякого пишут. — Она стояла передо мной, и тут ноги у нее начали подгибаться. — Не возражаете, если я присяду? Видите ли, я… устала.

Если честно, я еще как возражала: у меня не было ни малейшего понятия, к чему она клонит, и я в любом случае не хотела ни во что ввязываться. Мне было нужно одно — чтобы меня оставили в покое. Я ничего не сказала, но она все же присела на каменную скамью, покрытую подушкой, совсем рядом со мной.

— Понимаете, — продолжала она, — говорят, что вы видите будущее. Будущее каждого человека. И что вы именно поэтому убежали от «Глаза».

Она смолкла и посмотрела на меня. Я встретилась с ней глазами и увидела ее будущее, точнее, ее конец. Через два с половиной года. И тогда я подумала: «Дура ты, Джем, какая же ты дура». Не должна я была никому ничего рассказывать, хранила бы свою тайну до самой смерти.

— Это все выдумки, — пробормотала я. — Знаете, люди любят болтать.

— Но ведь в этом во всем что-то есть, да? Вы даже с виду не такая как все. — Она вглядывалась мне в лицо, будто пытаясь отыскать там какой-то ответ. — Так вы видите? — продолжала она. — Вы видите будущее?

Я только ерзала на своей подушке. Старалась не глядеть на нее, смотрела себе на руки и на ноги, плотно закрыла рот. Ее это не смутило. Хуже того, она подняла руку, взялась за свой платок, размотала его — под ним оказался почти лысый череп, только тут и там клочки волос. Она выглядела совсем голой.

Потянулась, дотронулась до моей руки. Мне хотелось ее оттолкнуть, сказать — отвали. Не могу объяснить, как это было странно: рядом сидит чужой человек и хочет ко мне прикоснуться. Я всю жизнь только тем и занималась, что устанавливала дистанцию между собой и другими, строила защитные стены. Когда кто-то ко мне прикасается, я не могу не скорчить гримасу, не показать свое отвращение, не отстраниться. К Жуку это, конечно, не относится.

С ним всё не так, как с другими.

А вот эта женщина смогла остановить меня силой своего отчаяния. Видимо, в глубине души я все-таки не такой уж плохой человек. Я накрыла ее руку своей и медленно отвела в сторону. Она стиснула мою ладонь, нащупала шрам, перевернула ладонь исподом вверх, увидела красный, жестокий след от колючей проволоки и ахнула.

— Вы чего?

— Знак креста у вас на ладони.

Ну это уж слишком.

— Да бросьте вы! — фыркнула я, — Напоролась на колючую проволоку, всего-то. Ничего такого.

Она все баюкала мою ладонь в своих.

— Пожалуйста, скажите, что вы знаете. Я все стерплю.

Я качнула головой.

— Я ничего не могу вам сказать. Простите. — Я чувствовала себя загнанной в угол, беззащитной. Поднялась. — Простите, мне нужно… мне пора…

Она врубилась, тоже встала, подняла сумку и платок. Принялась снова накручивать его на голову.

— Мне очень жаль, что я не могу вам помочь, — сказала я совершенно честно. Она крепко сжала губы и кивнула, видимо, ничего не могла выдавить из себя от избытка чувств.

Я оставила ее возиться с платком, а сама побрела в главную залу. Саймон стоял в центральном проходе, ко мне спиной, и разговаривал с каким-то старичком. Увидев меня, старичок умолк на полуслове и ринулся мимо Саймона прямо ко мне.

Был он таким исхудавшим, что все кости проступали сквозь кожу, глаза казались стеклянными. Я попыталась на него не смотреть, и все же прочла его номер, пока он, пошатываясь, брел в мою сторону. Жить ему осталось месяц.

По выражению лица я сразу поняла, чего ему от меня нужно. Дату, всю правду. При этом я знала, что не могу ему этого сказать, и, не дав ему раскрыть рта, резко развернулась и зашагала обратно в ризницу. Уже у самой двери я услышала голос:

— Позвольте вам помочь, сэр. Пойдемте сюда, присядьте. Принести вам воды?

Саймон и один из служителей нагнулись над старичком, ласково уговаривая его сесть на скамью.

Я с облегчением захлопнула за собой дверь.

35

Служители, а может, и полиция, больше в тот день никого ко мне не подпускали. Хотя мне приносили еду, пытались со мной заговорить. Я позволила снять с меня кроссовки, укрыть меня одеялом, а так весь день пролежала, свернувшись клубком, уйдя в молчание; в конце концов — уже успело стемнеть — они оставили меня в покое и ушли. Все, кроме Энн, которая вызвалась со мной переночевать.

Часы на башне прозвонили восемь, и я услышала ее торопливые шаги. Повернулась на жестком матрасе.

— Я принесла супа в термосе. Хочешь?

Голова кружилась, перед глазами все плыло.

Я медленно села.

— Не знаю.

— Давай налью, может, и съешь немножко.

Она присела к столу, поставив перед собой тарелку. Я медленно встала, присела рядом. Есть вообще-то не хотелось, но я проглотила ложку супа. Невероятно вкусный, домашний. Мало-помалу я выхлебала его до конца.

— Приятно смотреть, как ты ешь, — заметила Энн, когда тарелка опустела. — Твоя ноша очень тяжела. Это, наверное, тяжкое испытание.

Я кивнула:

— Не знаю, за что мне это. Лучше бы мне не видеть этих чисел.

— Тяжело, да? Хотя, возможно, это особый дар.

Я фыркнула:

— Вы хотите сказать, кто-то сделал мне вот такой подарок? Сильно же я, блин, провинилась, если меня решили так наградить.

— Возможно, это у тебя от Бога. И возможно, это дар не тебе одной, а всем нам.

В это я совсем не въехала.

— Не понимаю, о чем вы.

— Ты напоминание, Джем. Напоминание о том, что все мы смертны. Что дни наши сочтены и времени у нас очень мало.

— Да это и так все знают.

— Да, мы знаем, но пытаемся забыть — слишком тяжело жить с этим знанием. Именно это я вчера и поняла с твоей помощью. Мы пытаемся забыть.

— Да, уж я-то в курсе. Куда я ни пойду, на кого ни гляну, чего ни сделаю — все мне об этом напоминает. Тут и свихнуться недолго. Я так больше не могу.

— Господь возлюбил тебя, Джем. Он даст тебе силы.

Ну тут она хватила через край. Я, конечно, здорово раскисла за последние дни, но прежняя Джем все равно ошивалась неподалеку:

— Это вы о чем? Если Бог так уж меня любит, какого фига он позволил маме умереть от передозировки, зачем отдал меня в руки людям, которым на меня наплевать, зачем не помешал мне вывихнуть колено или вляпаться в птичье дерьмо, зачем посадил мне этот прыщ на подбородке?

— Он даровал тебе жизнь.

На это фиг чего ответишь.

Я прикусила язык и не ляпнула, что жизнь мне даровали моя мамочка и один из безымянных мужиков, которые выдавали ей по двадцатке на наркоту. Я результат перепиха в какой-то занюханной квартирке, без любви, по-деловому. Но Энн явно не это ждала услышать, а мне не хотелось ее огорчать. Так что я просто хмыкнула и заткнулась.

Мы съели еще по тарелке супа, а потом улеглись. Но у меня все не шли из головы эти двое в церковном зале, да и сама Энн. Если бы у меня была возможность узнать дату собственной смерти, я бы на эта пошла? Ну, скорее всего, нет, верно? Больно надо всю дорогу жить с этим знанием. В любом случае, как узнаешь — все для тебя станет другим. А что, если знание того, когда именно ты умрешь, доведет тебя до такого отчаяния, что ты еще раньше этой даты покончишь с собой? Может такое быть? Можно надуть числа, умерев раньше по своей собственной воле? Может, Жучила и прав, и числа можно изменить.

Словом, как ни крути, а сообщать людям дату их смерти несправедливо. Я всегда знала это по наитию, а теперь, когда тайна моя выплыла наружу, мне это показалось еще более важным. Да и вообще, подумала я, уже проваливаясь в сон, большинство людей просто не захотят этого знать вовсе.

Утром таких желающих набралось пятьдесят человек.

Саймон пришел мне об этом сообщить, когда мы с Энн завтракали. Вернее, это она завтракала, я смогла лишь выпить глоток чаю.

— Там тебя ждет много народу, Джем.

Именно этого-то я и не хотела слышать. Я устала, чувствовала себя совсем разбитой, а самое главное — интересовал меня только один-единственный человек. Сегодня должны привезти Жука.

— Чего им от меня надо? Я обыкновенная девчонка.

Он пожал плечами.

— Не хочешь — мы их к тебе не пустим. Мы сами можем с ними поговорить, наставить их.

Энн согласилась с ним:

— Ну конечно! Утешать страждущих — нам к этому не привыкать. Я сейчас приберу тут, выйду и помогу вам.

Стоя передо мной, она выглядела совершенно обыкновенной: джемпер с высоким горлом, юбка из плотной ткани, башмаки, короткие волосы с жуткой химической завивкой. Только она не была обыкновенной. Она готова была весь день сидеть и выслушивать от других всякие ужасы, при том что едва справлялась с собственным ужасом. Издеваться над таким человеком даже я не могла. Респект. Я бы, например, ни за что не смогла так поступить.

— Дело ваше. Но я не могу с ними говорить. И не хочу. Мне им нечего сказать.

— Ну и ладно. Сами разберемся.

Саймон вышел, чтобы все устроить. Энн хлопотала — мыла чашки и прочую посуду.

— Знаешь, — сказала она, — тебе бы надо подумать, что делать дальше. Куда бы ты хотела перебраться. Здесь не слишком подходящее место.

— Я знаю, чего хочу: я хочу немного побыть со своим другом. А дальше… дальше — не знаю…

На самом деле я вообще не думала, что и как будет после пятнадцатого. А пятнадцатое уже наступило.

— Карен скоро приедет. Общее мнение — что тебе лучше бы вернуться к ней домой. Она поможет тебе разобраться с полицией, если на тебя все-таки заведут дело. Она тебя хорошо знает, Джем. И любит.

— К Карен я не вернусь.

— Тебе всего пятнадцать, Джем. Ты пока не готова жить сама по себе. Еще мала.

— Давайте не будем об этом, ладно? Вот приедет Жук, тогда я пойму, что мне дальше делать.

Тут я вдруг сообразила, что с той ночевки у Бритни ни разу толком не мылась. А мне хотелось, чтобы он увидел меня красивой. Я ушла в маленькую подсобку, разделась догола и как могла вымылась над раковиной. Теперь я по крайней мере чистая, хотя на мне по-прежнему шмотки Бритни, которые мне великоваты. Мытье меня будто бы пробудило: исчезло это тоскливое, муторное ощущение. Мне теперь страшно хотелось поскорее его увидеть — еще никогда в жизни мне ничего так не хотелось.

В ризнице снова объявилась Карен. Когда я вышла из подсобки — босиком, на голове полотенце, — она подбежала ко мне, обняла.

— Джем, ну как ты? А ты сегодня выглядишь получше.

Она чуть отодвинулась, не снимая, однако, ладоней с моих плеч.

— Там люди так к тебе и ломятся. Прямо с ума посходили, только ты бы подумала, прежде чем что-либо делать, потому что…

Договорить она не успела, потому что дверь распахнулась и в ризницу влетел какой-то гладкий мужичок средних лет — и сразу ринулся ко мне.

— Джем, привет, рад познакомиться. Вик Довел. — Он вытянул руки и рванул ко мне через комнату, только что не отпихнув Карен, схватил мою руку и яростно затряс. Он мгновенно заполнил комнату до краев собою, своей энергией. Ему явно не была нужна моя помощь. Он пришел за чем-то другим.

Заговорил он, даже еще не сняв пальто:

— Короче, Джем, я пришел обсудить с тобой твое будущее, а оно мне представляется очень даже недурным. Я уже получил несколько крайне заманчивых предложений для тебя, и, если мы как следует разыграем карты, денег тебе хватит на всю жизнь. Интервью для прессы, радио, телевидения. Наверняка удастся подписать договор с каким-нибудь крупным журналом. Этого хватит на пару месяцев, а там выпустим книгу: издатели уже стоят в очереди, чтобы с тобой пообщаться. Ты не бойся, никто не попросит тебя саму ее писать, на то есть специальные люди — ты просто поговоришь с ними, а они сделают все остальное. Главное — ты должна подписать со мной договор, а уж остальное я сделаю. Тут без руководства не обойтись: сама ты можешь перестараться, или пропустить самое выгодное предложение, но, если все сделать грамотно, денег тебе, как я уже сказал, хватит до конца жизни.

Наконец-то он умолк. Улыбнулся от уха до уха и ободряюще кивнул.

— Чего-чего? — переспросила я.

— Как ты считаешь? Сработаемся?

Я еще не очухалась от его словесного потока, поэтому просто пожала плечами и ответила:

— Не знаю.

Тогда он поехал дальше:

— Ну, я понимаю, так сразу все это не осмыслишь, да? Ты, наверное, не совсем поняла, о чем я толкую. С моей помощью ты можешь разбогатеть, Джем. Речь идет о сотнях тысяч. Ты молода, тебе есть что порассказать, о тебе сейчас кричат по всему миру. Так лови момент! У тебя будет все что хочешь: одежда, вечеринки, машины, путешествия. Всё к твоим услугам. Мир хочет услышать твои слова. Теперь только за тобой все дело.

— А вы чего хотите?

Я взглянула на его пальто верблюжьего цвета, толстое кольцо-печатку и часы «Ролекс», выглядывавшие из-под тугой белой манжеты.

— Я хочу тебе помочь.

— И что вам с того будет?

— Ну, комиссионные, разумеется. — Он уставился на меня холодными серыми глазами. Я и не хотела, а увидела: он уже не молод, а ему еще лет тридцать суетиться, трепать языком, одурачивать. — Я же не благотворительная организация. Мы будем партнерами, Джем.

— Нет. Валите отсюда.

— Что-что?

— Валите отсюда. Не нужно мне ничего этого. Не нужна мне ваша помощь. — Последнее слово я выплюнула, точно ругательство. — И деньги ваши мне не нужны. А слава тем более. Не хочу я быть какой-то там дешевой знаменитостью.

Он посмотрел на меня как на ненормальную.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь. От таких предложений не отказываются. Это полный идиотизм.

— Я знаю, что делаю. Знаю, чего хочу. А от вас хочу одного: идите отсюда вон.

Он поднял руки:

— Давай не будем спешить. Ты многое пережила, я это понимаю. Я сейчас уйду, а ты обсуди мое предложение с мамой. Подумай. Я подожду снаружи.

Карен наблюдала эту сцену сидя в углу. Я подумала о ее лондонском домишке — обои отстают от кухонной стены там, где случилась протечка. Она всю жизнь еле сводила концы с концами. Если я соглашусь, что это даст ей? Я-то знала: ей осталось жить всего несколько лет. Может быть, если я стакнусь с этим типом, эти последние годы станут лучшими годами ее жизни?

— А вы что думаете, Карен?

Она качнула головой:

— Ты прекрасно знаешь, что я обо всем этом думаю. Все и так зашло слишком далеко. Если ты начнешь давать интервью и писать книги, станет только хуже.

— Но у вас тогда будет много всего разного: ну, там, большой дом с большим садом, мальчишкам будет где бегать.

Лицо ее размягчилось.

— Да, им бы это понравилось, верно? — сказала она. — Только вот ты мне ничего не должна, Джем. Нам и так неплохо. Его мир — выдумка, там все ненастоящее. Я-то тебя знаю, Джем, тебе не это нужно. Ведь так?

Выходит, она меня и правда знает. Я улыбнулась:

— Конечно. Сдалась мне его хрень!

Карен открыла было рот, чтобы отчитать меня за нехорошее слово, потом закрыла обратно, подошла и крепко меня обняла.

— Мне ничего не нужно, — сказала я. — Просто хочу, чтобы все это кончилось. Зря я вообще проболталась.

— Ну ничего. Все будет хорошо.

Она не выпускала меня, я же стала потихоньку отстраняться.

— Да ведь не кончится. Такие вещи, наоборот, только разрастаются. Выпустил их на волю — и уже не остановишь.

— А мне кажется, ты сама можешь все остановить.

— Как?

Она посмотрела на меня прямым взглядом:

— Просто. Скажи им, что все выдумала. Что это все неправда.

36

Последний раз я выступала на публике в школе, на уроке: «Лучший день в моей жизни». Когда там это было? Месяц назад? Уже и не вспомнишь. Тогда я встала перед всем классом и сказала им правду, вернее, то, что я тогда принимала за правду. Ничего хорошего из этого не вышло. А теперь мне предстояло встать перед целой толпой незнакомых людей — больных и умирающих, журналистов, всяких там жуликов вроде этого агента, черт знает кого еще — и объявить во всеуслышание, что я распоследняя лгунья. Отречься от правды, которая преследовала меня всю мою сознательную жизнь.

— Ладно, давайте так.

Карен сжала мою руку:

— Вот и умница, — сказала она.

Мне кажется, она по-прежнему была убеждена, что я-таки соврала, а теперь решила в этом сознаться. Никогда она мне не верила и теперь вот была довольна, что я одумалась.

Мы вышли из ризницы в церковную залу. Какие там пятьдесят человек — теперь здесь было гораздо больше народу. Сотни людей клубились повсюду, все норовили протиснуться поближе к ризнице. Как только я появилась, все загудели и устремились в мою сторону. Карен провела меня через толпу ближе к алтарю, где стояли Энн и Стивен, настоятель.

— Джем хочет сделать заявление, — сообщила им Карен. — Как это лучше устроить?

— Ну… — начал было Стивен, но тут к нам протолкался давешний жулик-проныра и заткнул всем рты.

— Я настоятельно не рекомендую делать общее заявление. Имея такой информационный повод, ни в коем случае нельзя выстраивать отношения с прессой как попало. Я бы предложил дать несколько эксклюзивных интервью на особо оговоренных условиях. Пойдемте, давайте вернемся в ризницу.

Он положил руку мне на плечо. Я попыталась ее стряхнуть, но он вцепился, как лишай.

— Пустите меня! — рявкнула я. — Я не ваша собственность и не собираюсь иметь с вами никакого дела.

Он явно опешил, озадачился, будто вообще не понимал, о чем это я.

— Вы что, раньше меня не слушали?

— Я-то вас слушала. А вы меня — нет. Вы мне и слова не дали вставить. Не нужны вы мне, ясно? И уберите руку, а то я ее укушу.

Руку он убрал, но не отступился. Наоборот, придвинулся ко мне совсем близко.

— Я не понимаю, почему вы отказываетесь от такой прекрасной возможности. Вы либо крайне наивны, либо очень глупы.

Говорил он теперь совсем тихо, но Карен услышала, и другие тоже.

— Ни первое, ни второе, — твердо заявила Карен. — Она самостоятельный человек, она приняла решение. А теперь попрошу оставить нас в покое.

Мужик отошел в сторонку, однако остался в церкви, торчал где-то в задних рядах и слушал.

— Значит, ты хочешь что-то сказать? — спросил меня Стивен.

— Да, мне кажется, пора… пора прекратить отнимать у всех время.

Энн тревожно взглянула на Карен, Стивен же кивнул с видимым облегчением.

— Хорошо. Я очень рад. Вся эта комедия действительно слишком затянулась. Говорить можешь отсюда.

Перед нами была небольшая ступенька, она вела туда, где обычно сидел хор; в результате голова моя оказалась разве что чуть-чуть выше уровня остальных голов.

Я посмотрела на кафедру:

— А можно оттуда? Там и микрофон есть.

Лицо его сделалось совсем красным:

— Это совершенно не подобает… — вострубил было он, а потом вроде как передумал: — Ну ладно, если так мы сможем покончить…

Он помог мне подняться на несколько ступеней, и вот я стою на темных досках кафедры Батского аббатства. Стивен включил микрофон и представил меня, его зычный голос разнесся по всему помещению.

— Дамы и господа, попрошу всех сесть. Юная… гостья… нашего аббатства хотела бы сказать вам несколько слов.

Он протянул руку, приглашая меня выйти вперед и говорить, а сам спустился вниз.

Толпа стихла.

Я допустила ошибку: подняла глаза от пола. Передо мной всколыхнулось море лиц, море чисел. А я ничего не подготовила: ни умных слов, ни речи, ни начала, ни середины, ни конца. А сказать им я могла лишь одно — откровенную ложь.

— Здравствуйте, — начала я. — Меня зовут Джем. Хотя это вы знаете, вы поэтому сюда и пришли. — Никакой реакции. Я проглотила комок в горле и продолжила: — Хотя я-то на самом деле не понимаю, чего вам здесь нужно. Я обычная девчонка, такая же, какой была месяц назад, год назад, пять лет назад, и тогда никому до меня дела не было. А потом я вдруг взяла и стала всем говорить, будто знаю, кто когда умрет. Наверное, вы потому сюда и пришли, что думаете: я и вам скажу. Но на самом деле… на самом деле… это ложь. Я все выдумала.

Все разом ахнули.

— Я просто хотела прославиться. И смотрите, ведь получилось. Простите меня. Я все наврала. Надула вас. Так что ступайте по домам — тут смотреть не на что.

Я повернулась, чтобы спуститься вниз. В толпе послышались крики: не то они хотели от меня услышать. В основном, это были сердитые восклицания, но над ними взметнулся один крик неподдельного отчаяния, очень страшный крик. Я развернулась, посмотрела в толпу. Кричала та женщина с платком на голове, та, что вчера прикоснулась к моей руке. Да, она не имела никакого права искать у меня ответа, и все же я не могла не чувствовать какой-то вины перед ней. Я вернулась к микрофону.

— Чего вы от меня ждете? — Я смотрела на нее и говорила непосредственно с ней, однако и все остальные разом смолкли. — Ну если хотите, вы услышите то, зачем вы сюда пришли.

Я смолкла, облизала губы.

— Вы скоро умрете.

Она зажала рот руками, глаза расширились. С разных сторон снова послышались возгласы.

— И тот, что с вами рядом, тоже умрет. И тот, что за вами. И я тоже. Мы все умрем. Все, кто в этой церкви, и все, кто снаружи. Это вы и без меня знаете. А я скажу вам еще кое-что.

В дальнем конце зала распахнулась дверь. Вошло несколько человек — полицейские в форме.

— Тем не менее вы живы. Сейчас, сегодня, вы живы, вы дышите. Вам дарован еще один день. Всем нам.

Полицейские дошли до центрального прохода и зашагали в мою сторону. В самой середине шагал один куда выше всех остальных, просто настоящий дылда, и голова у него дергалась и подпрыгивала, повинуясь какому-то внутреннему ритму. Не может быть. Или может? Сердце у меня остановилось, клянусь, что остановилось, но рот не закрылся:

— Мы все знаем, что рано или поздно жизнь наша закончится, но это не должно мешать нам жить. Не должно давить на нас.

А Жук остановился почти в самом центре зала. Просто стоял и смотрел на меня задрав голову, на лице обычная широкая, дурацкая улыбка. И дальше я говорила только с ним, для меня в помещении больше никого не было, только один он.

— Особенно если вы нашли кого-то, кто вас любит, — вот это самое главное. Если у вас есть любимый, с ним рядом вы будете радоваться каждой секундочке…

Тут он вскинул руки и издал громкий приветственный вопль. Остальные зааплодировали.

Я отодвинулась от микрофона и начала спускаться с лестницы. Теперь мне было плевать, кто на меня смотрит, сколько там на меня наставлено камер и объективов. Я подбежала к нему под аплодисменты обрадованной, ничего не понимающей толпы, ноги скользили по натертым плиткам. Жук не тронулся с места, он тоже аплодировал, а потом широко раскинул руки. И я бросилась к нему, а он обнял меня, подхватил, покрутил и только потом крепко прижал к себе. Я обхватила его обеими ногами и присосалась к нему как пиявка.

— Ну чё за дела, чел? — Он рассмеялся прямо мне в волосы. — Стоит мне отвернуться на пару дней, и ты уже заделалась проповедником! Ну, — он наклонился к моему лицу, — давай, я еще ни разу не целовался со священником.

И он нежно поцеловал меня прямо у всех на глазах.

— Я соскучился, — прошептал он.

— Я тоже, — ответила я, и у нас над головами, на высокой башне, щелкнули рычаги и тяги, и огромные церковные часы начали отбивать время.

37

— Ты там как, в порядке?

Я заглянула ему в глаза, нет ли в них признаков болезни. Ничего такого, только число, неизменное, неотступное.

— А то. Правда, устал маленько. В этой тюряге толком и не поспишь. — Он провел здоровенными ручищами по лицу. — Все о тебе думал. Гадал, где ты там. Откуда мне было знать, что ты запрячешься в церковь?

— Обалдеть, да? Я тоже все время о тебе думала. Прямо охреневала от мысли, что ты там сидишь запертый в клетке. Ну да ладно, главное — тебя выпустили. Они машину уже пригнали?

Он нахмурил брови:

— Ты о чем? Какую машину?

— Так это же одно из моих условий: что тебя привезут, дадут нам машину и денег, а после этого я уже все расскажу. А потом мы двинем дальше. В Вестон. Туда всего-то километров пятьдесят.

— Не, это ты чего-то путаешь. Со мной еще не доразобрались — суда еще не было. Меня привезли всего на несколько часов — вроде как ты об этом договорилась, — а потом повезут обратно. Надо думать, и тебя возьмут тоже.

— Но они же обещали! Подпись поставили! Официально!

— И чего ты теперь будешь делать? Подашь на них в суд? — Он покачал головой. — Джем, уж пора бы понять, что никому нельзя верить. В смысле, кроме меня, конечно.

— Так они соврали? Козлы! И что нам теперь делать? Как мы отсюда выберемся?

Он вздохнул:

— Боюсь, что не выберемся, Джем. Так уж вот оно — есть у нас несколько часов, так давай используем их по полной. Ты же сама это сказала оттуда, сверху.

— Но так же нечестно, Жук! Значит, мы никуда не едем? Не едем в Вестон? А я хотела погулять с тобой по взморью, поесть рыбы с жареной картошкой, — ну всё как ты говорил…

Тут мне пришлось остановиться, слова не шли. Он обхватил меня своей длинной рукой:

— Да ты не переживай. Не обязательно же сегодня. Съездим как-нибудь в другой раз. Как ни крути, а меня все-таки посадят, да и тебя, может быть, тоже, но, с другой стороны, куда нам спешить? Я-то тебя дождусь, а ты?

— Ну конечно я тебя дождусь! Я тебя уже ждала пятнадцать лет. Могу и еще пятнадцать подождать, если надо, но…

Как найти подходящие слова? Но времени больше нет. Сегодня последний день.

— Что «но»?

— Ну… ну… не знаю. Просто, я боюсь, ничего не получится.

— Получится, еще как. Чего огород городить, все ведь просто: я люблю тебя, а ты меня. Чего нам еще? Теперь-то уж мы со всем справимся!

Почему все не может быть так просто? Он любит меня, а я его, вот только число в моей голове твердит: сегодня его не станет. А числа еще никогда не врали. Прижавшись к нему, вдыхая его терпкий запах, я вдруг как провалилась в какую-то яму. Вот Жук, он жив и здоров. Не лежит избитый в тюремной камере. Не болен. Татуированный мертв, больше никто не станет гоняться за нами с ножом или с пушкой.

А угрожает ему одно-единственное — я. Это ведь я все подстроила — я притащила его к себе обратно именно пятнадцатого декабря 2009 года: 15122009. Я увидела его число, я твердо знаю, что именно так все и будет. Пока существую я, существует и число. Я — это число, а число — это я. Не знаю, есть ли на свете еще хоть один человек, который видит эти числа, — и видит ли он те же числа, которые вижу я, — но стоит мне увидеть число, и песенка спета. Числа не меняются, не исчезают. Энн права: я — послание, только, может, это не послание общего характера. А послание, сообщающее о кончине определенного человека в определенный день.

И есть только один способ с этим покончить, единственный способ убрать число — устранить человека, который его видит.

Я медленно встала, огляделась. Глупо было предполагать, что ключи так и лежат в ризнице в ящике стола, но я знала, что Саймон всегда носит другой комплект при себе. Он в это время разговаривал с Энн в боковом проходе — толстая связка поблескивала у него на поясе. Я подбежала к нему, рванула ключи. Он даже не сообразил, что происходит, а я их уже отцепила. Отпихнув Саймона, бросилась к двери на башню. Ключей было много, очень много, но я отыскала нужный со второй попытки. Я не оглянулась ни разу, просто проскользнула внутрь, захлопнула дверь и заперла, отрезав гул возбужденных голосов, даже и тот голос, который мне так хотелось слышать. Прежде всего тот, который мне так хотелось слышать. И все же он, не прекращая, звучал в голове, пока я мчалась по винтовой лестнице:

— Какого хрена, Джем?.. Джем!

Я вылетела на крышу, в лицо хлестнули струи косого дождя. Заперла дверь, которой заканчивалась лестница, добралась до подножия башни. За несколько секунд я промокла насквозь, брюки прилипли к ногам. Оказавшись в башне, я сразу поняла, что мне делать. Не обращая внимания на двери, я шла вперед и вперед, пока не добралась до той комнаты, где висели колокольные канаты, потом — наискосок через нее, ко второй лестнице. Последнюю дверь я решила не запирать — и других трех-четырех хватит, чтобы они уже ничего не успели. Когда они сюда доберутся, будет уже поздно. Дышала я быстро, тяжело, в груди жгло от перенапряжения. Ноги после подъема сделались ватными, ветер едва не сдувал меня своим напором. Чтобы не упасть, я положила руки на каменное ограждение.

Снизу долетали какие-то крики. Я не позволила себе посмотреть в ту сторону. Смотрела на крыши, на холмы вдалеке.

Постояла немного, отдышалась, но не стала дожидаться, пока в крови поубавится адреналина. Не отводя глаз от горизонта, подпрыгнула и изо всех сил, что еще остались у меня в руках, подтянулась на каменную стенку. Посидела там секунду, скрючившись, ловя равновесие, а потом медленно встала, раскинула руки.

В том бассейне на крыше плавало несколько человек, им, видимо, было наплевать на проливной дождь. Теперь я знала наверняка: меня среди них никогда не будет. И я уже никогда не стану никем другим, никем, кроме девочки, которая пятнадцать лет несла всем вокруг смерть и разрушение. Девочки, которая по своей непроходимой глупости вдруг уверовала в любовь, и которая теперь наконец открыла единственный способ спасти мальчика, которого любит.

А может, я все-таки увидела свое число?

Потому что все это время оно отражалось в глазах Жука. 15122009.

День последнего прощания.

38

Я поджала в кроссовках пальцы ног — можно подумать, это поможет удержаться за мокрый камень. Попыталась выпрямиться во весь рост, принять смерть с достоинством, вот только ветер и дождь продолжали свои насмешки. Они-то знали, что в общем строе вещей я — мелочь, я — ничто, и, сдувая меня, не оставляя на мне ни одной сухой нитки, они указывают мне мое место. Даже просто стоять там было невероятно тяжело: прямо передо мной вовсю бушевала буря, норовя швырнуть меня обратно, на плоскую крышу. Можно даже было опереться на ветер — не упадешь, но он вдруг менялся, стихал, — и тогда я принималась размахивать руками, шатаясь на краю, еще сильнее поджимая пальцы ног.

Меня подвели размышления. Нужно было просто влезть на ограждение и прыгнуть не раздумывая. Но мне оказалось слабо, мне почему-то понадобилось там постоять, подумать о том о сем. Если я прыгну, не может ветер забросить меня обратно? Сколько времени я буду падать? Будет больно, когда я упаду на землю? И вообще, я упаду на землю или рухну на нижнюю часть крыши? Нужно ли вообще это делать? Мне что, изначально было предначертано прожить всего пятнадцать лет? Или у меня все-таки есть будущее — лежит где-то там, дожидается, а я сейчас возьму и от него откажусь?

Я попыталась сосредоточиться, свести все эти малозначительные мысли к одной, самой важной: если я сейчас наберусь храбрости и со всем этим покончу, я избавлю от боли очень многих людей. А самое главное — я, возможно, спасу Жука. Если никто больше не будет видеть его число, может, и само число перестанет существовать.

Я должна это сделать, и сделать все нужно с достоинством, будто ныряешь в бассейн. Я встала на цыпочки, раскинула руки. Начала считать. Цифры и числа будут со мной до самого конца. Три… два…

— Джем!

Я оглянулась через плечо. Господи, да это же он — вылезает из дверей, этакий неопрятный клубок мелькающих ног и рук.

— Джем! Нет, нет, не надо!

Голос его срывался от ужаса.

— Отойди, Жучила. Не приближайся ко мне. Я должна.

— Да почему? Я ничего не понимаю… прошу тебя, не надо. Господи, ну пожалуйста, ну не надо!

Он подходил все ближе.

— Не приближайся!

Голос сорвался на визг, его унес ветер. Жук остановился, вскинув руки:

— Да не так уж все будет плохо, Джем. Ну отсидим. Да переживем как-нибудь. А потом начнем все сначала. С чистого листа. Джем, я тебя прошу! У нас все получится!

— Не в том дело. Я не могу объяснить. Прости, прости. Я должна.

Я снова балансировала на краю.

— Я ничего не понимаю, Джем. Зачем ты меня бросаешь? Зачем ты это делаешь?

Он снова шагнул в мою сторону. Даже сквозь ветер и дождь я различала запах его пота — он заполнил меня до краев, вернул вспять, к нашей первой встрече под мостом, к той ночи в коровнике.

— Зачем ты меня бросаешь, Джем? Я ничего не понимаю.

Уж это-то я точно ему должна. Должна все объяснить.

— Мне нужно покончить с числами, Жук. Только я одна их вижу. Они у меня внутри. Мне от них не избавиться.

Я понизила голос и теперь говорила не столько с ним, сколько с самой собой:

— Я должна это сделать. Другого выхода нет.

Он ничего не понял. Полна голова слюнявой романтики.

— Но неужели все должно кончиться вот так, Джем? Мы же теперь можем быть вместе!

Слова эти были почти непреодолимым искушением. Он один во всем мире знал, что мне сказать, что именно я хочу услышать.

Я заплакала.

— Ты ведь тоже этого хочешь, да, Джем? Я знаю, что хочешь. Ты же не станешь говорить, что для тебя все это полная фигня и ничего не значит, правда? Только не говори мне этого…

И он тоже заплакал.

А я вообще не выношу, когда мужчины плачут. Что-то в этом есть неправильное, верно? Лица у них для этого не приспособлены, они как-то разом скукоживаются, очень больно на это смотреть.

Он был уже совсем близко, совсем рядом со мной. Протянет длинную руку — и схватит. А я этого не хотела: я должна была довести дело до конца. Совершить самый важный поступок во всей своей жизни.

Три… два… и все же, все же… дотронуться до него еще раз, почувствовать на себе его руки, один-единственный, самый последний раз — эта мысль удерживала меня на краю.

— Подожди, ну пожалуйста, ну одну минуточку…

— Я должна, Жук. Ты просто ничего не понимаешь.

Капли дождя мешались на лице со слезами, с соплями под носом.

— Да, не понимаю. Вообще не понимаю, чел. У нас такое было. Да и еще будет! У нас с тобой, Джем.

— Нет, так не бывает. Не бывает никаких счастливых концов. Это вранье, Жук. С такими, как мы, этого не бывает.

Он осел на пол, скрючился, вцепился руками в свои курчавые волосы. Рыдал и одновременно говорил не переставая. Я толком не слышала. Вот тут-то мне и нужно было прыгнуть, пока он не видел, тут-то и нужно было, но я не могла уйти, пока не расслышу, что он говорит. Не хотела ничего оставлять недоделанным.

— Что? Что ты говоришь, Жук?

Он поднял на меня глаза:

— Я не смогу без тебя жить, чел. У меня ничего не останется. — Он поднялся, протянул мне руку. — Давай лапу, Джем. Помоги мне влезть.

«Уловка, — подумала я. — Хочет меня провести».

Ничего не сказала, ничего не сделала.

— Ты что, даже не хочешь мне помочь? — спросил он. — Потому что я с тобой.

Быстрым, ловким движением он вскочил на стену рядом со мной. Поймал равновесие, сопротивляясь ветру.

— Ух, красота-то какая! — На физиономии у него снова появилась широкая улыбка, ничего он не мог с собой поделать. — Ты только посмотри, чел! Видно-то как далеко! Уу-ух!

Этот его «у-ух!» унес ветер.

— Ты чокнутый. Я давно поняла, что чокнутый, — сказала я.

Он схватил меня за руку.

— Спокойно, чел, спокойно. Раз уж ты решила, я с тобой. Давай вместе. Я тебя люблю, Джем. Мне больше никого и ничего не надо.

Вы хоть знаете, каково это — услышать такие слова? Услышать от человека, которого любишь без памяти, что он тебя любит тоже? Если не знаете, надеюсь, вам это еще предстоит.

— Мне с тобой просто обалденно, Джем. Эти последние несколько недель были лучшими в моей жизни. Пожалуйста, не надо без меня. Я тебя люблю.

Он к этому готов. И мы можем нырять вместе.

То есть число его все-таки окажется правильным, а мое — тем же самым.

И тут я вдруг подумала: «Пошли они, эти числа, куда подальше». Многим ли удается отыскать именно того человека, который им нужен? Пересидит он сегодняшний день дома, в безопасности — может, нам и удастся надуть эти чертовы числа. А вдруг Карен была права, и все это только у меня в голове, а на деле числа вообще ничего не значат? Если не обращать на них внимания, в один прекрасный день они возьмут и исчезнут. И у нашей с Жуком истории все-таки будет счастливый конец.

— Я тебя тоже люблю, Жук. С тобой мне ничего не страшно. Пошли внутрь, я жутко замерзла.

Он улыбнулся, выпустил мою руку, а свою сжал в кулак.

— Живем, — сказал он.

— Да, живем.

Я согнула колени, оперлась ладонями о верхние камни и медленно перелезла обратно. А потом взглянула наверх. Жук танцевал на парапете, легко, непринужденно, наслаждаясь движением — так же как танцевал на железнодорожных шпалах там, у канала, перед нашим первым разговором.

— Слезай, дурачина, шею, блин, сломаешь.

Он резко развернулся ко мне — на физиономии глупая улыбка от уха до уха, вот сейчас спрыгнет. Взгляды наши встретились и долго не размыкались; я видела в его глазах отражение моей нежности, моей любви. Все будет хорошо.

А потом нога его соскользнула с мокрого камня и он потерял равновесие.

Долю секунды он качался на краю, не сводя с меня взгляда, отчаянно взмахивая руками… а потом исчез, упал спиной вперед, с выражением бесконечного удивления на лице.

Как быстро, как нереально. Я даже не крикнула — крикнул кто-то внизу. А я просто смотрела, как он снова и снова переворачивается в полете, машет руками, отчаянно пытается хоть за что-нибудь уцепиться.

Он не упал на землю. Полет его завершился на крыше. Завершился сломанным позвоночником. Он лежал, безжизненно раскинув руки, глядя ввысь. Я в последний раз посмотрела ему в глаза. Они всё еще были широко открыты, в них еще читалось удивление, но они больше не смотрели на меня. В них уже никого не было.

И числа не было тоже.

39

Всю дорогу моросило, но, когда мы заехали на стоянку, дождь перестал. Мы пошли по причалу — ветер баламутил море со всех сторон. Облака неслись по небу, будто кто-то там перематывал пленку в ускоренном темпе.

Карен все спрашивала меня:

— Ты как там?

— Нормально.

Трудно даже представить, чтобы кому-то было менее «нормально», но вы понимаете, о чем я. Просто хотелось, чтобы она отстала.

На полдороге Вэл просунула руку мне под локоть. Ей-то не было нужды задавать мне всякие дурацкие вопросы; она прекрасно понимала, что я испытываю. Вот, она ведь дождалась, пока меня выпишут из больницы. Кремация прошла без меня — ну, понятно, не могли же они столько это откладывать, — но урну с его прахом она хранила, пока не было решено, что я достаточно окрепла и смогу это выдержать.

Вэл навещала меня в больнице. Когда она пришла в первый раз, я не смогла ей ничего сказать — я тогда вообще не говорила. Голова все не могла справиться со случившимся. И в глаза ей я тоже не могла смотреть. Она ведь просила меня его сберечь, доверила мне его жизнь. А я ее предала. Увезла его, зная, что больше он к ней никогда не вернется. Вот только на меня она почему-то не злилась — черт ее знает почему. Злилась на него:

— Ну и что же он натворил, дурачина? Ишь ты, решил повыпендриваться! Попадись он мне, я бы ему шею свернула… — Руки дрожат на коленях, мнут незажженную сигарету. — Слушай, Джем, тут нет курилки, куда мы могли бы пойти? А то я сдохну…

Она пришла снова, хотя в первый раз я даже не раскрыла рта, а тогдашнюю мою компанию никак нельзя было назвать приятной: молчаливые и крикливые, буйные и депрессивные. И на этот второй раз я все-таки сумела выговорить одно слово. Целыми днями складывала его в уме, пытаясь вспомнить, с чего начать, как надо двигать ртом, чтобы получился звук. Вэл что-то говорила, но я ничего не слышала, я изо всех сил сосредоточилась на том, что должна сделать. Она разом смолкла, когда увидела, что я наклонилась вперед, увидела, как я шевелю челюстью, пытаясь заставить несговорчивый рот работать.

— В-в… В-в-в…

— Что ты хочешь сказать, Джем?

Она тоже наклонилась вперед, дыша мне в лицо табачным перегаром.

— В-в… в-в-иновата.

— Лапа, да кто тебя в чем винит? Тут никто не виноват. Вернее, если кто и виноват, так только он, дурачок несмышленый. Ты-то откуда могла об этом знать? Он ведь вечно всякие фокусы выкидывал.

Я хотела сказать, что я-то как раз знала. И все случилось именно так, как, по моим мыслям, и должно было случиться: очень быстро, так, что не остановишь, и очень медленно, так, что из каждой минуты неизбежно вытекала следующая. Столько возможностей что-то изменить, свернуть с выбранной дорожки на другую. Я уже тысячу раз проиграла все в голове. Я должна была его уберечь. Должна была… должна… должна…

— Ты ведь знаешь, я его видела в полицейском участке, — продолжала Вэл. — Сидела с ним, пока его допрашивали. Они меня гнали — до того ведь и меня допросили, — но я настояла. Я же как-никак за него отвечала. Кроме меня, у него никого не было. Только ты. — Она поковыряла кончик пожелтевшего от никотина ногтя большого пальца указательным. Кожа покраснела, почти растрескалась. — Он мне сказал, что вы пробирались в Вестон. Я прямо опешила, честное слово. Никак не думала, что он помнит. Понимаешь, я его как-то туда возила, он еще был совсем маленьким. Ну, вроде как на отдых. Хорошо, что он запомнил…

Голос стих, она умолкла, и мы долго сидели, а в углу палаты другой пациент раскачивался в своем кресле — вперед-назад, вперед-назад.

— Я вот что подумала, Джем. Как ты маленько оклемаешься, отвезем его туда. В Вестон. Попрощаемся по-человечески. Но только когда ты оклемаешься. Спешить-то некуда.

Мне самой не казалось, что я оклемываюсь. Каждый следующий день был похож на предыдущий: унылый, пустой, придавленный неподъемным грузом. И тем не менее через несколько недель все вокруг стали говорить, как стремительно я выздоравливаю. Я уже могла, когда хотела, связать вместе несколько слов, а когда приносили еду, мне удавалось проглотить по несколько ложек. Я все еще просыпалась по ночам от мучительных кошмаров — перепуганная так, что даже не крикнешь и не позовешь на помощь, — и лежала часами, не в состоянии снова закрыть глаза. А днем медсестры всё уговаривали меня порисовать, как-нибудь выпустить свои чувства на волю. Ну, мне чего — я не возражала против того, чтобы посидеть с фломастером над листом бумаги; сидела и рисовала часами.

Карен тоже приходила ко мне регулярно. В этом ей не откажешь — сколько я ее ни пинала ногами, она всякий раз являлась за новой порцией. И вот в один прекрасный день она сказала:

— Джем, врачи говорят, тебе пора сменить обстановку. Поехали-ка домой, радость моя. Поехали вместе домой. Я немножко за тобой поухаживаю.

Моя бывшая комната так и осталась свободной.

— Давай я специально сделаю в ней ремонт. Начнем все сначала. Ты какого цвета хочешь стены?

Вот так я и вернулась на Шервуд-роуд, и стены покрасили в цвет «крем-карамель», теплый, медовый — именно такого цвета камень в Бате. Я сидела у себя, слушала музыку и смотрела в стену, а потом в один прекрасный день, когда, судя по звукам, Карен повезла близнецов в школу, я начала рисовать. Первый рисунок — прямо над кроватью: ангел, который смотрит на меня, оберегает. Начав, я не остановилась, пока не изрисовала всё — и стены, и потолок крылатыми существами, которые карабкались вверх и падали вниз. У некоторых не было лиц, у других не хватало руки или ноги. У одного оказались до смешного длинные конечности и курчавые негритянские волосы — его я поместила на самый верх, он летел, раскинув руки, по потолку. А в самом низу, у плинтуса, я изобразила безволосое существо, скрючившееся, завернувшееся в собственные крылья.

Когда Карен принесла мне ужин, она в буквальном смысле выронила поднос. Томатный соус от спагетти брызнул на стены.

Я схватила тряпку и принялась его стирать:

— Поаккуратней нельзя? Картину мою испортила, сука!

После этого я снова загремела в больницу, а когда вернулась «домой», стены были окрашены по новой, на сей раз в «голубоватую дымку»: она, видимо, считалась более успокаивающей. И все же некоторые ангелы проступали сквозь краску, и меня это утешало. Я знала, что они рядом, и кошмары стали мне сниться реже.

Прошло, наверное, пять или шесть месяцев, и вот мы стоим на дальнем конце причала в Вестоне.

Некоторое время висело неловкое молчание, потом Вэл проговорила:

— Ну, это…

Отвинтила крышку урны.

— Может, ты, Джем?

— Да я не знаю. А что нужно делать?

— Просто переверни ее. Вытяни руку в сторону моря и переверни.

Глаза изнутри покалывало от слез. Я так долго не позволяла им пролиться, но теперь они резали изнутри, будто крошечные лезвия.

— Не могу. Я не могу. Лучше ты, Вэл.

Она плотно сжала губы, стараясь не давать себе воли, шагнула вперед.

— Погодите-ка, — сказала она. — Ветер-то у нас откуда дует? Не приведи господи, если он… ну, если все это полетит прямо на нас.

Карен лизнула палец, подняла вверх.

— Ветер вон оттуда. Давайте в эту сторону, тогда все будет хорошо.

— Ну ладно.

Вэл глубоко вздохнула. Налегла всем телом на ограждение, вытянула руку с урной как можно дальше.

— Прощай, Терри, золотце мое. Прощай, внучек мой любимый.

На последних словах голос ее пресекся, она всхлипнула и быстро перевернула урну. Из нее хлынул сероватый пепел. По большей части он упал в воду и на воду, но шалый порыв ветра подхватил его часть и швырнул в нашу сторону. Пепел полетел нам в лицо, на одежду.

— Мать вашу за ногу, мне в глаз попало! Гляньте-ка, чего там, Карен.

Вэл, пошатнувшись, отступила назад — в одной руке она держала пустую урну, другой терла левый глаз.

— Давайте, Вэл, посмотрим.

Пока Вэл промаргивалась и сопела, а Карен таращилась ей в лицо и тыкала в глаз платком, я смотрела, как пленка пепла медленно уплывает вдаль. Это все, что от него осталось.

Я опустила глаза на свою куртку, вздувшуюся на животе, провела рукой по ткани. И снова почувствовала внутри то же трепетание. Наверняка я не знала, но что-то мне подсказывало, что это будет мальчик. Он постоянно вертится, постоянно в движении. Как и его отец.

Когда я проводила по куртке руками, на кончиках пальцев осталась бледная полоска пепла. Я соскребла ее другой рукой и зажала в ладони.

Жук.

Как мы могли это сделать? Вот так взять и выбросить его? Он должен быть рядом, со мной.

— Вернись! — крикнула я в сторону моря. — Вернись, не бросай меня!

Карен и Вэл обернулись и тут же подбежали ко мне.

— Давай-давай, девочка, — сказала Карен. — Не держи это в себе.

— Ничего вы не понимаете, мы поторопились. Я еще не готова с ним проститься.

Вэл обняла меня за талию:

— А ты никогда не будешь готова. Не бывает для таких вещей подходящего времени.

К этому моменту я уже плакала в открытую, да и они тоже. Все мы обнялись — грустный треугольник, куртки трепещут на ветру. Я положила свою ладонь Вэл на поясницу, но кулака не разжала. Пока хоть одна частица Жука остается в моей ладони, мы еще живем.

Живем.

Пять лет спустя

Я больше не болтаюсь по задворкам, где тусуются неприкаянные подростки. Выросла из этого — можно и так сказать. Теперь место мне на детских площадках, на пляже, у городского центра досуга, еще случается ждать возле школы. Все это — часть нормального порядка вещей, верно? Подростки вроде меня вырастают в родителей вроде меня. А наши дети тоже станут подростками, а после и у них пойдут дети. И так до бесконечности.

Теперь я, видимо, больше похожа на других. Жук успел изменить мою жизнь, и не только очевидным образом — я не просто повзрослела, влюбилась, потеряла невинность и все такое. Он еще показал, чего мне не хватает, без чего я прожила целых пятнадцать лет; показал, каково это — иметь настоящих друзей, с которыми можно посмеяться; каково это — научиться доверять людям, открыться им, хоть слегка. Я стала совсем по-другому смотреть на жизнь — до того я так была повернута на этих своих числах, что жила будто в параличе; теперь-то я это ясно вижу. Числа как бы держали меня за горло. Но Жук, да и все остальные — Бритни, Карен, Энн, Вэл — все это изменили, доказав, что я попусту растрачиваю отпущенное мне время.

Да, написать бы здесь, что я совершила нечто грандиозное: ну, стала микрохирургом, учительницей или еще чем в том же духе, да ведь вы бы мне все равно не поверили, верно? Так вот, оглядываясь назад, я могу сказать, что пока, пожалуй, совершила две важные вещи. Первое: я осталась с Карен и ухаживала за ней после того, как с ней случился инсульт. Я, как вы помните, знала, что жить ей осталось всего три года, так что для меня этот инсульт не стал сюрпризом.

Я тогда пыталась обзавестись своим жильем; собственно, я как раз смотрела квартиру, которую мне предоставил собес, когда раздался телефонный звонок из больницы. Карен упала прямо на улице. Обширный инсульт, с одной стороны ее почти полностью парализовало. А еще у нее отнялась речь — мозги-то были в порядке, а вот сказать хоть слово ей удавалось с огромным трудом. И выяснилось: оно вроде как само собой разумеется, что я буду за ней ухаживать. Близнецов у нее отобрали — собес отправил их в какой-то другой дом, — и это ее здорово подкосило. Но все почему-то решили, что я останусь с ней и буду за ней ухаживать. Это вроде как даже и не обсуждалось.

Было нелегко, действительно нелегко, управляться с Адамом, а еще одевать и кормить Карен, водить ее в туалет. У меня как бы оказалось сразу два ребенка. И сказать вам не могу, сколько раз меня подмывало попросту сбежать. Случалось, даже вещи собирала. И все же не могла решиться. Я знала: Карен осталось совсем немного. Кроме того, она ведь не бросила меня в трудную минуту — и во время беременности, и потом, когда я привезла Адама домой. Очень мне помогла: учила ухаживать за младенцем, брала его к себе, когда у меня начинала ехать крыша. Так что я была у нее в долгу.

Под конец выпадали совсем тяжелые дни. Видите ли, хотя я больше и не видела чисел, но я их помнила. А числа пропали во время моей беременности, пока я раз за разом попадала в психушку, где меня глушили всякими транквилизаторами и прочими лекарствами. Даже и не помню точно, когда это произошло, но в один прекрасный день я вдруг сообразила, что больше их не вижу. Исчезли. Я погрустила: ведь я, можно сказать, лишилась самой важной части своей личности. А потом пришло облегчение. Меня освободили от того, чего я так страшно боялась, — от необходимости глянуть в глаза своему новорожденному младенцу и увидеть там дату его смерти. В тот день я поняла, что готова принять будущее, чего бы оно там для меня ни готовило. У меня родится ребенок Жука, и у нас с ним будет одна общая жизнь.

Но как бы там ни было, тех чисел, что я видела раньше, я не забыла. Поэтому я знала, что прописано для Карен. Ну а она этого, понятное дело, не знала, и ее страшно терзала ее болезнь, ее положение инвалида. В последние недели жизни она была страшно подавлена. Просто впала в отчаяние. Инсульты случались у нее один за другим. Только немножко оклемается — и на тебе новый, и все ее достижения насмарку. Ее это страшно пугало, я это чувствовала.

Она умоляла меня помочь ей покончить со всем этим, с трудом выдавливая слова:

— Пожалуйста, Джем. С меня хватит.

И в глазах — мольба. Я просила ее не говорить ерунды. А я что буду делать без нее? Вон как Адам любит свою бабулю. Глаза ее наполнялись слезами. Она его тоже любила, любила до умопомрачения, вот только логика ей отказывала, она оказалась совсем одна в страшном и темном месте.

Видимо, напряжение и усталость все-таки сказывались на мне. По ночам я лежала без сна, терзаясь всеми этими невыносимыми мыслями. А что, если вот так оно и суждено? Если мне придется все-таки помочь ей уйти из жизни?

Приближался тот самый день, мне становилось все более не по себе. А Карен как заведенная твердила одно, больше ни о чем не хотела говорить. Когда я последний раз повела ее в туалет, это простое дело обернулось страшным мучением. Когда я наконец ее усадила, она просто сползла на пол, рыдая в три ручья от унижения. Да, наверное, больше так все-таки нельзя. Надо сходить в собес, попросить помощи. Оглядываясь теперь назад, я понимаю, что мы обе просто окончательно выбились из сил.

Я отвела ее обратно в кровать. Она все не могла успокоиться. Да и я тоже. Она попыталась повернуться, подцепить одну из подушек.

— Просто подержи, Джем.

Она попробовала поднести подушку к лицу, но не смогла.

— Не надо, Карен. Прекратите.

— Джем, пожалуйста. Я устала.

Я забрала у нее подушку. Это было бы так просто: прижать к лицу, навалиться всем телом. А она только этого и хотела.

Тут в комнату вошел Адам:

— Мам, пить хочу. Дай попить.

Я будто очнулась. Помогла Карен наклониться вперед, аккуратно подперла ее со спины подушками.

— Мы все хотим пить, малыш, — сказала я. — Пойду поставлю чайник.

Я налила Адаму сока в детскую кружку, а в другую такую же — чая для Карен: как я уже сказала, у меня, почитай, было двое детей. Я села с ней рядом, поднесла кружку ей ко рту.

— Ну вот, — сказала я. — Выпьем чайку, и все будет не так грустно.

Она слегка улыбнулась той половиной лица, которая ее еще слушалась.

— Печенье хотите?

Она кивнула, я обмакнула печенье в свою чашку, чтобы оно было помягче, положила ей в рот. И вот тут всё и случилось. Карен подавилась. Я отбросила все и принялась колотить ее по спине. Она хрипела, пыталась вдохнуть. Я ничем не могла ей помочь. Бросилась в прихожую, схватила телефон. «Скорая» приехала через десять минут, но было уже поздно. Карен умерла.

Все это случилось у Адама на глазах. Надо было, конечно, вывести его из комнаты, но я была слишком занята Карен.

— А что с бабулей? — спросил он.

Я отвела его в гостиную, усадила к себе на колени.

— Ее больше нет, малыш. Она умерла.

— Как папа?

Я часто рассказывала Адаму про его отца. Хотела, чтобы он знал, кто был его папа, каким он был замечательным.

— Да, как папа.

Это вот, видите ли, вторая вещь, которую я совершила в этой жизни. Я ращу Адама, я стала для него и матерью, и отцом. Ну да, знаю, я не одна такая. На земле тысячи, даже миллионы матерей-одиночек, но когда речь идет лично о вас, а ваше собственное детство было далеко не розовым, вы чувствуете, какая это ответственность — заботиться о своем пятилетнем сыне, знать, что он растет здоровым и счастливым. Если бы вы пять лет назад сказали мне, что я буду матерью, притом хорошей матерью, я бы просто рассмеялась вам в лицо, да вот только, знаете, у меня действительно очень неплохо получается. Я мама. Мама Адама, и очень этим горжусь.

Наверное, спроси любого, и он скажет: мой ребенок — особенный. Что касается Адама, я это знаю точно. Он очень похож на отца. Вэл говорит: вылитый папаша, когда тот был маленьким, и я ей верю. Во-первых, он рослый не по годам, с длиннющими руками и ногами, даже в младенчестве был таким же. А еще он страшный непоседа. Глаз с него нельзя спускать ни на секунду — сразу что-нибудь натворит. Именно поэтому я стараюсь с ним побольше гулять. Если продержать его целый день в четырех стенах, сама свихнешься. Он из тех ребятишек, из кого энергия так и бьет, им нужно покачаться на качелях, побегать по парку. Отчасти из-за этого после смерти Карен мы перебрались сюда, в Вестон. Жук был прав: пространства здесь — немерено. Можно целый день гулять по взморью, и под конец дня, отшагав многие и многие мили, Адам выдыхается и смирно ложится в кроватку.

Ему трудно сидеть на одном месте, он плохо сосредоточивается. Я уже не раз слышала это от его учителей. Ему бы полазать или попинать мячик, а не сидеть над книжкой. Так что по учебе он немного отстает, хотя я из-за этого не слишком переживаю: нагонит рано или поздно. Голова у него светлая.

В школе они сейчас как раз проходят алфавит и учатся считать до десяти, повторяют снова и снова. Учителям, видимо, кажется, что Адам пока не очень хорошо все схватывает. Но на прошлой неделе у нас случился небольшой прорыв. Адам вышел из школы и сказал, что учительница хочет со мной поговорить. Я подумала: господи, ну чего он там еще натворил? Но все оказалось не так плохо — вернее, плохо не в том смысле, которого я опасалась: подрался, надерзил или еще что-нибудь в этом духе.

Мы пошли в их класс, и учительница показала мне последний рисунок Адама. Очень красиво — яркие цветные карандаши, цвета лета. На рисунке два человечка, большой и маленький, держались за руки. Они стояли на полоске желтого песка, в небе над ними сияло солнце, на лицах у них были широкие улыбки.

— Мы ведь об этом хотели поговорить, об этом замечательном рисунке, да, Адам? — сказала учительница.

Адам горделиво кивнул.

— Это ведь ты и твоя мама, да? — спросила учительница.

— Да, — ответил Адам. — Это мы с мамой у моря.

— Мне кажется, он пока еще путает цифры и буквы, — сказала учительница, — но посмотрите, как твердо он держит карандаш.

И действительно, над головой у фигурки повыше, выгнутые дугой, будто радуга, стояли какие-то знаки.

— Ты ведь хотел написать «мама», да, Адам?

Адам покачал головой и нахмурился.

— Нет, мисс, — ответил он. — Я же вам уже говорил. Это не имя. Это число. Число моей мамы.

Рейчел Уорд

Числа. Хаос

Посвящается Оззи, моей половинке

Июнь 2026 года

Адам

В дверь стучат рано утром, только стало светать.

— Откройте! Откройте! У нас эвакуационный ордер на эти квартиры. Отправление через пять минут. Все на выход, пять минут!

Слышно, как шагают по коридору, колотят в двери, повторяют одни и те же распоряжения. Я-то не спал, но бабуля задремала в кресле и теперь встрепенулась и ругается.

— Черт побери, Адам… Который час?

Дряхлая, сморщенная — такой фиолетовые волосы совершенно не по возрасту.

— Полшестого, баб. За нами пришли.

Бабуля глядит на меня — усталая и перепуганная.

— Пришли, значит, — говорит она. — Давай-ка собирайся.

Я гляжу в ответ на нее и думаю — фиг тебе. Никуда я не пойду, а с тобой тем более.

Мы этого ждали. Четыре дня просидели взаперти в квартире, глядя, как на улице прибывает вода. Всех предупредили, что дамба скорее всего не выдержит. Ее построили сто лет назад, до того как повысился уровень моря, а теперь еще и талые воды нахлынули по весне и шторма зарядили один за другим.

Мы думали, вода поднимется и схлынет, а она так и осталась.

— Наверно, в Венеции тоже было так же, пока ее не смыло, — мрачно заметила тогда бабуля. И швырнула окурок за окно, в воду. Он поплыл себе вдоль улицы туда, где раньше был бульвар. А бабуля закурила следующую сигарету.

Свет отрубили еще в первый вечер, а потом из крана потекла коричневая жижа. По улице бродили какие-то люди и кричали в мегафоны, что воду из-под крана пить нельзя и что они дадут нам воду и еду. Ничего они не дали. Нам пришлось обходиться чем было, но без тостера и микроволновки, да еще когда молоко в холодильнике скисло, уже часов через двенадцать мы страшно проголодались. Когда бабуля ободрала целлофан с последней пачки сигарет, я понял — дело плохо.

— Когда они кончатся, сынок, придется сматывать удочки, — сказала она.

— Никуда я не пойду, — ответил я.

Это был мой дом. Все, что осталось от мамы.

— Нельзя же здесь оставаться, когда все так.

— Я никуда не пойду. — Констатация факта. — А ты езжай в свой долбаный Лондон, если так приспичило. Ты же давно мечтаешь.

Так и есть. Ей здесь всегда было не по себе. Она переехала к нам, когда мама заболела, и осталась присматривать за мной, но так тут и не прижилась. От морского воздуха она кашляла. От просторного голубого неба — жмурилась и юркала в дом, будто таракан.

— Выбирай выражения, — сказала она, — и складывай рюкзак.

— Ты мне не приказывай. Ты — не мама. Не буду я собираться, — сказал я — и не стал.

В результате у нас на все про все пять минут. Бабуля поднимается и начинает что-то запихивать в большой черный мешок для мусора. Исчезает в своей комнате и появляется с охапкой шмоток и полированной деревянной шкатулкой под мышкой. По квартире она шастает на удивление быстро. Меня колотит. Не могу я отсюда уехать. Я не готов. Так нельзя.

Беру из кухни стул и прислоняю к двери. Ее так не заклинишь, поэтому я хватаю все что попало и строю баррикаду. Пододвигаю к двери диван, ставлю сверху кухонный стул, потом журнальный столик. Пыхчу, как загнанный, по спине течет пот.

— Адам, какого черта?..

Бабуля дергает меня за руку, хочет остановить. Длинные желтые ногти впиваются мне в кожу. Я отпихиваю ее.

— Отвали, баб. Я никуда не пойду!

— Не дури. Собирай вещи. Нельзя же ехать без ничего.

Делаю вид, что не слышу.

— Адам, хватит корчить из себя идиота! — Она снова вцепляется в меня, и тут в дверь стучат.

— Откройте!

Я застываю на месте и гляжу на бабулю. В ее глазах видно число — 2022054. Ей осталось еще без малого тридцать лет — а поди догадайся. С виду-то она вот-вот концы отдаст.

— Откройте!

— Адам, будь любезен…

— Нет, баб.

— Отойдите от двери! В сторону!

— Адам!..

По замку бьют кувалдой. Потом сама дверь разлетается в щепки. В коридоре стоят два солдата: один — с кувалдой, другой — с ружьем. Оно наделено прямо в квартиру. В нас. Солдаты быстро обыскивают остальные комнаты.

— Вот что, мэм, — говорит тот, который с пистолетом. — Вынужден попросить вас разобрать это заграждение и покинуть здание.

Бабуля кивает.

Я гляжу в дуло. Не могу отвести глаз. Еще секунда — или даже меньше — и все, может быть, будет кончено. Может быть, вот оно. Всего-то нужно двинуться ему навстречу. Если сегодня мой час, мой последний день, — вот оно.

Какое у меня число? А вдруг сегодня?

Ствол ружья такой чистый, гладкий, прямой. Интересно, я увижу, как вылетает пуля? Пойдет ли дым?

— Вали отсюда, — говорю. — Забирай на хрен свое долбаное ружье и вали.

Тут происходит все сразу. Тот, который с кувалдой, бросает свою кувалду, отпихивает диван и бросается в комнату, словно игрок в регби — в потасовку на поле, тот, который с ружьем, поднимает дуло в потолок и следует за ним, а бабуля бьет меня по лицу, наотмашь.

— Слушай, ты, придурок мелкотравчатый, — шипит она, — я обещала твоей маме, что присмотрю за тобой, и слово свое сдержу. Я твоя бабушка, и ты будешь делать все, что я велю. Хватит тут выкобениваться. И выбирай выражения, я тебе уже говорила!

Щека так и горит, но идти на попятный я не готов. Это мой дом. Нельзя же вот так взять и выгнать человека из дому!

Оказывается, можно.

Солдаты хватают меня с обеих сторон под локти и выволакивают из квартиры. Я отбиваюсь, но они огромные, их двое. Все происходит так быстро. Я и оглянуться не успеваю, как меня протаскивают по всему коридору и по пожарной лестнице и сажают в надувную лодку, которая ждет у лестницы внизу. Бабуля садится рядом, сгружает свой набитый мусорный мешок к ногам и обнимает меня за плечи, и мы уплываем — медленно-медленно ползем по затопленным улицам.

— Все нормально, Адам, — говорит бабуля. — Все будет нормально.

Кое-кто в нашей лодке тихонько плачет. Но у всех остальных лица пустые. Меня по-прежнему корчит от унижения. Все это просто в голове не укладывается.

Я ничего с собой не взял. Не взял записную книжку. Меня снова окатывает волна паники. Надо сбежать и вернуться за ней. Нельзя мне без записной книжки! Куда я ее засунул? Где я видел ее в последний раз? Тут я чувствую в кармане что-то жесткое, лезу туда рукой. Конечно, она здесь. Никуда я ее не задевал, ношу при себе, как всегда.

Я вздыхаю с облегчением. И тут до меня наконец доходит. Мы уезжаем. Мы бросили квартиру. Может быть, я ее никогда больше не увижу.

В горле застревает ком. Я пытаюсь его проглотить, но не получается. Чувствую, как набегают слезы. Солдат, который правит лодкой, смотрит на меня. Нет, не буду я плакать — при нем, при бабуле, при всех в лодке. Не дождутся. Со всей силы впиваюсь ногтями в ладонь. Слезы не отступают, так и грозят показаться. Впиваюсь ногтями еще сильнее, чтобы боль вытеснила все остальное. Не буду плакать. Не сдамся. Не дождетесь.

В транзитном центре мы встаем в очередь на регистрацию. В одну очередь встают те, кому есть куда ехать, в другую — те, кому некуда. Мы с бабулей не чипированы, поэтому должны показать удостоверения личности, и бабуля заполняет анкеты на нас обоих для переправки в Лондон. Нам к одежде прикалывают бумажки с номерами, как будто мы собираемся бежать марафон, а потом сгоняют в какой-то зал и просят подождать.

Раздают горячую еду и питье. Мы снова встаем в очередь. Когда очередь уже подходит и я вижу еду и чувствую запахи, рот наполняется слюной. Остается три человека, и тут в зал входит очередной солдат и выкрикивает номера, в том числе наши. Наш автобус уже подогнали. Пора ехать.

— Баб!..

Я голодный как волк. Мне бы перекусить, хоть что-нибудь, иначе я с ног свалюсь.

— Извините, — говорю, — вы нас не пропустите?

Никто и ухом не ведет. Все притворяются, будто не слышали.

Солдат начинает повторять номера, и я еще раз прошу нас пропустить. Ничего не происходит. Я в отчаянии. Кидаюсь вперед, просовываю руку в просвет между двумя людьми и лихорадочно шарю. Рука что-то нащупывает — вроде бы тост, — и я его беру. Кто-то хватает меня за запястье и больно стискивает.

— Здесь очередь, — твердо говорит этот кто-то. — Мы — англичане. Мы умеем стоять в очереди.

— Простите, — говорю. — Это для моей бабушки. Она проголодалась, а нас сейчас отправляют.

Гляжу в лицо человеку, который меня схватил. Средних лет, полтинник или около того. Седой, угрюмый — сразу видно, что с ног валится от усталости, но меня потрясает не это, а его число. 112027. Ему осталось всего полгода. А еще я на мгновение вижу его смерть — ужасная, жестокая, удар по голове, кровь, мозги…

Роняю тост на тарелку и пячусь. Человек отпускает меня, он думает, будто победил, — но, похоже, и он что-то во мне заметил: лицо у него смягчается, и он протягивает руку, берет тост и дает мне.

— Это для твоей бабушки, — говорит он. — Беги, сынок. Не опоздай на автобус.

— Спасибо, — мямлю я.

Так хочется сунуть тост в рот — прямо здесь, целиком, — но тот человек смотрит на меня и бабуля тоже, поэтому я бережно выношу тост на улицу, и когда мы с бабулей устраиваемся в автобусе, отдаю его ей. Она ломает тост пополам и половину возвращает мне. Мы ничего не говорим. Я запихиваю свой кусок в рот и заглатываю в два счета, а бабуля растягивает вкусняшку надолго, до тех пор пока мы не выезжаем из города на автостраду, которая ведет на восток. Автострада проходит по насыпи, окруженной целыми милями затопленных полей. Наконец-то показывается солнце и превращает воду в серебряное полотно, яркое-яркое — смотреть больно.

— Баб, — говорю. — А вдруг весь мир затопит? Что нам тогда делать?

Бабуля вытирает рукой с подбородка капельку масла и облизывает пальцы.

— Построим ковчег, наверно, ты да я да мы с тобой. И позовем на него каждой твари по паре. — Она с усмешкой гладит мне руку — теми пальцами, которые только что облизала. Там, где я в лодке впился в кожу ногтями, остались ярко-красные полумесяцы.

— Чего это ты? — спрашивает бабуля.

— Ничего.

Бабуля глядит на меня и хмурится. Потом легонько пожимает мне руку.

— Не переживай, сынок. Мы отлично устроимся в Лондоне. Там и защитные дамбы есть, и все прочее. В Лондоне свое дело знают. У нас все будет хорошо. Старый добрый Лондон…

Она откидывается на спинку, закрывает глаза и вздыхает — довольна, что наконец-то едет домой. Зато мне расслабляться нельзя. Надо записать число человека из очереди, пока я его не забыл. Меня снова встряхивает. Когда видишь числа всю жизнь, начинаешь их заранее чувствовать. А у этого человека число какое-то неподходящее. Мне не по себе. Запишу — сразу станет легче.

Достаю из кармана записную книжку и вношу туда все, что успел запомнить: словесный портрет (лучше, конечно, указывать имя), дата, место, его число, как именно он умрет. Я все тщательно записываю, и с каждой буквой, с каждым словом мне становится спокойнее. Теперь все здесь, в книжке, никуда не денется. Можно будет потом перечитать.

Убираю записную книжку. Бабуля начинает тихонько похрапывать. Хорошо ей. Гляжу на остальных пассажиров. Некоторые пытаются поспать, но кое-кто — как я, на взводе, нервные. С моего места видно человек шесть-семь, которые не спят. Мы ловим взгляды друг друга, а потом молча отводим глаза — мы же чужие.

Но мне хватает всего одного взгляда, одного мига, чтобы заметить их числа, у каждого свое, — даты смерти.

Вот только у этих числа совсем не разные. У пятерых они кончаются на 12027, а у двоих — вообще совпадают: 112027.

Теперь сердце так и колотится у меня в груди, я дышу мелко и часто. Лезу в карман, снова нащупываю книжку. Руки у меня трясутся, но все же удается достать книжку и открыть ее на нужной странице.

Эти люди — как тот человек в очереди: им тоже осталось всего полгода.

Они все умрут в январе следующего года.

Они все умрут в Лондоне.

Сентябрь 2026 года

Сара

— Ты сама знаешь, почему здесь оказалась. К такому ты не привыкла, но у нас не осталось вариантов. Здесь твоих штучек никто терпеть не станет — так что не вздумай опаздывать, прогуливать, грубить. Это шанс начать новую жизнь, на этот раз сделать все как положено, взяться за ум. Пожалуйста, Сара, не подведи нас. Не подведи саму себя.

И та-та-та, и бу-бу-бу. Завел шарманку. Я так устала, что слышать ничего не хочу, вот и пропускаю все мимо ушей. Сегодня я почти не спала, а когда задремала, мне снова приснился тот сон, и пришлось силой заставить себя проснуться. А потом я лежала и прислушивалась к домашним шорохам, пока не рассвело.

Я ему ничего не говорю, даже не прощаюсь, — вылезаю из «меркьюри», и все. С силой хлопаю дверью — и представляю себе, как он морщится, так и слышу, как он ругает меня, и от этого мне становится легче — на секунду.

Прохожие оборачиваются на «меркьюри», как всегда. На подъезде к школе машину увидишь не каждый день, тем более такую роскошную громадину, как папина. Теперь они и на меня оборачиваются. Супер — еще ничего не началось, а я уже выделилась из толпы. А, плевать.

Кто-то свистит, а потом тянет мне вслед: «Ки-и-иса» — этак с оттяжечкой.

Поглазеть на меня остановилась компания мальчишек — человек шесть-семь. Меряют меня взглядами, облизываются, будто волки. Ну и что мне теперь, интересно? Испугаться? Порадоваться, что нравлюсь им? А пошли они. Показываю им средний палец и иду в ворота.

Кажется, для районной школы тут не так уж и плохо. По крайней мере, все новенькое и чистенькое, а не обшарпанное, как я ожидала. Новенькое, правда, только потому, что старое здание подожгли во время волнений 2022 года, а репутация у «Форест-Грин» осталась прежней: крутой режим, крутые детки. Когда мама с папой сообщили, что определили меня сюда, сердце у меня екнуло, а потом я подумала: «Какого дьявола? Школы — они все одинаковые. Школа, дом — один черт, все равно тюрьма, так ведь? Везде тебя подгоняют под стандарты». Где я, не важно — голова моя при мне, и что в ней делается, никто не проконтролирует.

И вообще, не важно, куда меня послали, я все равно здесь долго не задержусь. У меня свои заботы — ну, то есть одна большая забота или, лучше сказать, маленькая забота, которая растет с каждым днем. А значит, пора думать своей головой, планировать, решать.

Надо стать самой себе хозяйкой.

Больше ждать нельзя.

Пора бежать отсюда.

Адам

Он первый начал. Я не виноват.

Когда я выходил утром из дому, бабуля просила не нарываться на неприятности, да я и сам не собирался. Всего-то хотел — явиться, зарегистрироваться, сделать что скажут, и вернуться к бабуле.

Я заранее знаю, что там будет прорва «двадцать седьмых», потому что их везде прорва. Я засекал их все лето. Записи в книге показывают одно и то же, где бы я ни побывал.

«Килберн-роуд. 84».

«Винный магазин, шерри для бабули. 12».

Их так много, что я больше не записываю подробностей. Не могу. Я только фиксирую, сколько когда видел. Тех, у кого другие числа, или знакомых я записываю как полагается. Мне от этого сразу легчает — хоть немножко. По крайней мере, раньше легчало. Но чем дольше я живу в Лондоне, тем отчетливее понимаю: мы с бабулей крепко облажались. Не надо было сюда приезжать. Здесь опасно. Скоро погибнет много народу.

Вот я и решил: буду держаться тише воды ниже травы, делать все как следует, чтобы бабуля была довольна, но только до тех пор, пока не разберусь, как унести отсюда ноги и куда податься. Надо найти место, где нет «двадцать седьмых». Если никто не собирается погибать в январе 2027 года, так, наверно, и у меня больше шансов выжить — своего-то числа я не знаю, вот в чем дело. Не знаю — и все. Узнать его можно только одним способом — найти другого человека, который тоже видит числа, — а я почти уверен, что я такой один.

В дверях у стойки регистрации давка. Не люблю толпу и никогда не любил — много народу, много смертей, — но все равно заставляю себя пройти в ворота и встать в очередь. Моргнуть не успеваю, как позади набирается толпа, словно стадо в загоне, деваться мне некуда, меня колотит. На верхней губе и под мышками пробивается пот. Оглядываюсь в поисках выхода. Кругом числа, числа, все кончаются на 2027, и вдруг это все обрушивается мне на голову — грохот, хаос, застрявшие руки и ноги, сломанные кости, тьма, отчаяние.

Надо брать себя в руки. Мама меня научила.

«Дыши помедленнее, — говорила она. — Надо себя заставлять. Вдох через нос, выдох через рот. Ни на кого не смотри. Гляди под ноги. Вдох через нос — два, три, четыре, — выдох через рот — два, три, четыре».

Стараюсь не смотреть по сторонам, гляжу вниз, в лес ног, ботинок, сумок. Если не видеть числа, это ощущение пройдет. Я приду в норму. Дышу я неровно и мелко, воздуха не хватает, чтобы наполнить легкие.

«Вдох через нос, выдох через рот. Давай. Все получится».

Не помогает. Только хуже. Сейчас меня вырвет… или я хлопнусь в обморок…

Кто-то бьет меня по спине. Я упираюсь подошвами в землю и стою на месте.

«Дыши медленнее».

Почему не помогает?!

Сзади напирают сильнее. Какой-то парень так и лезет, пытается меня обойти. Сейчас повалит на фиг — и все, меня затопчут, раздавят в лепешку. Наверно, это он специально — но я такой смерти не хочу и не собираюсь сдаваться без боя.

Вот, опять!

Я разворачиваюсь и врезаю ему под дых локтем.

— Блин! Гляди, куда прешь!

Он так и выплевывает эти слова — парень чуть ниже меня, с кривыми зубами и стрижкой бобриком. Я сделал ему больно, и теперь по его взгляду видно: он хочет сделать мне больно в ответ. Знаю я этот взгляд — сто раз уже видел. Надо бы мне собраться, напрячься, приготовиться к первому удару, — но его число так и жжет меня. Не такое оно, как у всех, — странное. Парню осталось всего три месяца. 6122026. В мозгу у меня вспышка — нож, горячий металлический запах крови, — и от этого меня тошнит еще пуще. Не могу пошевелиться — его число, его смерть вцепились в меня мертвой хваткой. Закрываю глаза, пытаюсь отогнать эту картину, развеять чары. Открываю — за долю секунды до того, как его кулак бьет меня в лицо.

Кто-то, наверное, его толкнул: он задел мне только ухо, да и то слегка, но мне хватило, чтобы вернуться к реальности. Сжимаю кулак и бью его в живот. Ему больно, конечно, но до нокаута далеко — парень снова лезет ко мне, лупит под ребра раз, другой. Кругом визжат и хохочут, но это не важно. Важно — это мы с ним, он и я.

Даю ему сдачи. Теперь я уже хочу, чтобы ему было больно. Хочу прогнать его отсюда. Хочу все это прогнать подальше — этого парня, эту толпу, эту школу, бабулю, Лондон.

— Хватит, ребята, брейк!

Это охранник — размером с небольшую ropy. Пробирается сквозь толпу и хватает нас обоих за шкирятник.

Крысорожий пытается протестовать.

— Ничо я не делал! А он взял и как навалится на меня! Ну и чо мне было делать, а?

В ответ его только еще разок встряхивают и велят заткнуться.

Нас волокут вперед, толпа расступается. Заставляют по одному пройти через рамку-металлоискатель, а по ту сторону еще и обыскивают. Потом нас конвоируют по коридору в какой-то кабинет, где нас ждет завуч.

— Судя по вашему сегодняшнему поведению, мы напрасно приняли вас в нашу школу.

Завуч весь такой в рубашечке и галстучке — из тех, кто не говорит, а только выступает. Зачитывает нам «Закон об антиобщественном поведении», но я не слушаю. Смотрю на перхоть у него на плечах, на обтрепанный рукав пиджака.

— Драться в первый же день — стыд и позор, стыд и позор! Что вы можете сказать в свое оправдание?

Думаю, крысорожий — оказалось, его зовут Джуниор — уже бывал в таких кабинетах. Знает, как положено себя вести. Мы оба сначала стоим молча, а секунд через десять мямлим:

— Нет, сэр, ничего, сэр.

— Не знаю, что вы там не поделили, но я требую, чтобы вы помирились, раз и навсегда. Пожмите друг другу руки, мальчики.

Мы глядим друг на друга — и снова его число застилает все остальное, и я оказываюсь рядом с ним в тот миг, когда нож входит в тело. Так и чувствую его испуг, неверие, жгучую боль.

— Жми мне пять, козел, — шипит на меня Джуниор.

Я прихожу в себя: вот они, кабинет, учитель, Джуниор. Джуниор протягивает мне руку. Я беру ее и пожимаю. Он стискивает мне пальцы так сильно, что кости хрустят. Я не показываю вида, только стискиваю ему руку в ответ.

— Отведите их обратно к стойке регистрации. Мальчики, я не хочу больше видеть вас в этом кабинете. Понятно?

— Да, сэр.

Нас конвоируют обратно и ставят в конец очереди. Я стою перед Джуниором. Он наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо:

— Это была самая большая ошибка в твоей жизни, дебил.

Я делаю полшага — лишь бы подальше от него — и задеваю девчонку, которая стоит передо мной.

— Извини.

Она глядит на меня через плечо — девчонка как девчонка, сантиметров на пятнадцать ниже меня, длинные блондинистые патлы. Наверно, собиралась прищуриться на меня по-злому — и тут замирает как вкопанная, и глазищи у нее делаются как тарелки.

— О господи, — шепчет она.

Знаю, многие думают, будто я чокнутый — из-за того, что я так на них гляжу, да еще и подолгу. Я стараюсь ни на кого не таращиться, честно, но иногда меня переклинивает, вымораживает из-за их чисел, худо из-за них становится, как с Джуниором. Но на эту девушку я не таращился. Я вообще только-только в очередь встал.

— Чего ты? — спрашиваю. — Что случилось?

Тут она разворачивается, ко мне целиком — и глаз с меня не сводит. Глаза у нее голубые, самые голубые-голубые на свете, но под ними темные круги, а щеки бледные и ввалившиеся.

— Ты, — слабым голосом говорит она. — Это ты. — Белеет еще сильнее и неловко пятится от меня подальше, из очереди, отступает, все так же не сводя с меня глаз, и вдруг весь мир словно тает.

Ее число и ее смерть разом сносят мне крышу.

Она проживет еще больше пятидесяти лет — и я вижу, как она легко и незаметно расстается с жизнью в море любви и света. Я это чувствую — всем телом и еще внутри, в голове. И она не одна. Я с ней, она — это я, я — это она. Здрасьте, приехали!..

Тут она отворачивается и пускается бежать по коридору. Один из охранников замечает ее и кричит, но она не останавливается.

— Оба-на! В бега подалась! — цедит за спиной Джуниор. — Ничего, без регистрации далеко не убежит.

Так и есть. Входы-выходы заперты. Я вижу, как девушка в отчаянии дергает все ручки по очереди. Камеры в потолке следят за каждым ее движением. А ее скрутило по-крупному — молотит кулаком по стеклу, брыкается… Потом охранники хватают ее под локти с обеих сторон и тащат обратно в нашу сторону — но не в очередь, а куда-то в боковую комнату рядом со стойкой регистрации. Девушка визжит и отбивается, лицо ее перекосилось от ярости, но когда она на миг открывает глаза и снова видит меня, в них яснее ясного написано не только число.

Она боится до смерти.

Она боится меня.

Сара

Они хотят знать, какая муха меня укусила, почему я пыталась убежать. Что мне им сказать? Что сказать, чтобы не показаться чокнутой? Что я тут в очереди увидела парня, который снится мне в страшном сне? Что ночь за ночью я вижу, как мы с ним попадаем в какую-то адскую западню и он хватает ребенка — мою дочку — и тащит в огонь?!

И вот он оказался здесь, в моей новой школе. Этот дьявол. Эта тварь, которая существует только в моей голове, — вот он, тут как тут.

Так что теперь я убедилась — это не просто страшный сон. Здесь все по-другому, по-настоящему.

Вот уж все обрадуются. Папа всё им обо мне рассказал — от и до: как и откуда меня исключали, и временно, и насовсем. Теперь и здесь уразумеют: я не просто «трудная», а еще и двинутая.

Вот я и молчу. Никаких оправданий. Никаких извинений. Мне читают стандартную нотацию. Тут обо мне всё знают — из каких школ меня выгнали пинком под зад и за что именно мне там дали пинка под зад. Видимо, то, что меня сюда вообще пустили, — большая честь. Я должна считать это шансом начать новую жизнь с чистого листа.

Стою и думаю: «Ни хрена вы обо мне не знаете» — и чувствую, как жмет в поясе юбка. «Никто ничего не знает. Никто не знает всей правды».

Меня ведут обратно к стойке регистрации, приставляют ко мне какого-то ботана, который обязан проследить, чтобы я благополучно добралась до кабинета и не подалась в самоволку по дороге. Оглядываю коридор — нет ли там того парня, парня из моих снов. Останавливаюсь на пороге кабинета и рассматриваю соучеников. Если этот парень здесь, в моем классе, я сюда ни ногой. Но его тут нет. До поры до времени мне ничего не грозит. Вот я и сажусь на свободное место и сижу себе, преданно глядя на классного руководителя, который нудит у доски. Ни слова не слышу. Думаю только об одном: этот парень — он настоящий? Кто он такой? Что он здесь делает? Время идет, и я уже почти уверена, что выдумала его, что я на самом деле двинутая и подсознанка решила портить мне не только ночи, но и дни.

Потом, на перемене, я вижу его опять.

Он сидит в сторонке, на низкой перегородке перед закутком с кабинетами физики и химии. С моего места можно наблюдать за ним так, чтобы он не заметил. Я пытаюсь вытряхнуть из головы весь перепсих и смотрю на него, как нормальный человек на нормального. Изучаю.

Он из тех, кто не может сидеть спокойно под страхом смертной казни. Сидит на перегородке — а нога у него все время дергается. И головой дергает, будто музыку слушает, но никаких наушников у него нет.

Еще бы он не сидел в сторонке. Он странненький, не такой, как все, — и двигается не так, и вообще не такой. Чего я только испугалась? Обычный псих, урод, никто.

А потом он вытаскивает из кармана записную книжку и принимается в ней что-то писать — нагнулся вперед и локтем заслонился. Не знаю, что он там пишет, но явно не хочет, чтобы кто-то подсмотрел. Значит, у него свои тайны, у этого парня, — это мне даже нравится. Еще мне нравится, что у него записная книжка и он пишет на бумаге: мне самой нравится рисовать на бумаге, ощущать в руке карандаш, а больше, наверное, никто бумагу и в руки не берет — есть же тач-скрины и распознавалки для голоса. А он не такой, как все. Не такой, как все, — это нормально. И вообще мне ужасно интересно, что он там пишет.

Когда он пишет, то ерзает на месте, и на левую сторону его лица падает свет. Да он, оказывается, очень даже ничего — и не просто ничего, а самый настоящий красавец: овал лица, глубоко посаженные глаза, четко очерченная линия челюсти, изгиб губ. А какая кожа. Теплого бежевого цвета, можно сказать, медовая, такая гладкая и чистая… это неправильно. Парень из моего сна — тот, кого я испугалась, — весь в шрамах, лицо у него в таких отметинах, что прямо чувствуешь, какое оно шершавое.

Это не он.

Этого не может быть.

Я хмыкаю и трясу головой. Выставила себя дурой и влипла по уши в первый же день — вообще нипочему. Молодчина, Сара.

Наверное, он заметил движение краем глаза — оборачивается и видит меня. Захлопывает свою книжку, пихает обратно в карман, не сводя с меня глаз. Вид у него виноватый — и я тоже чувствую себя виноватой: я на него пялилась, а он меня застукал. Но я не отвожу взгляд — и, когда мы смотрим друг на друга, у меня перехватывает дух. Между нами есть какая-то связь.

Я не двинутая.

Я знаю его, а он знает меня.

Господи, что происходит?!

Адам

— Ну, все ничего?

Когда я возвращаюсь домой, бабуля сидит на своей табуретке в кухне, как я и думал. Куда бы ее ни занесло — что сюда, что в Уэстон, — она найдет куда взгромоздиться, отыщет себе местечко и горчит себе там, хлещет чай и дымит весь день напролет.

— Типа того. — Пожимаю плечами.

Она, бабуля в смысле, вроде бы и не двигается — но при этом всегда все замечает, только я не хочу ничего ей рассказывать про школу. Рано еще. Ни к чему ей знать, что я завел себе врага и встретил девушку.

На Джуниора с его угрозами мне начхать. Таких кретинов и таких гадостей мне всю жизнь хватало. Хочет, чтобы я еще разок дал ему под дых, — дам. Я его не испугался. А вот число у него — это другое дело. Я записал его на перемене — но все равно не могу забыть. Мерзкая смерть, и так скоро. Она меня так мучает, что в голове мелькают совершенно лишние мысли. Например, может быть, я при этом буду. А может быть, это у меня в руке будет нож…

Даже сейчас, когда я стою в кухне, опираясь на скамейку, лицо мне заливает пот — будто вот-вот хлопнусь в обморок. А вдруг у меня такое же число, как у Джуниора? Вдруг это не его смерть, а моя? То, что я не знаю собственного числа, бесит меня просто жутко. Я пытался его разглядеть. Все перепробовал — и в зеркало смотрел, и в отражение в окне, даже в воде. Ничего не выходит. Надо смотреть человеку в глаза, и все тут, а единственный человек на свете, на которого я не могу посмотреть, — это я сам.

Вообще-то я именно поэтому дергаюсь из-за всех этих «двадцать седьмых». Их так много, что я запросто могу оказаться среди них. В школе их сотни. В одном моем классе тринадцать.

— Адам, очнись. Я задала тебе вопрос!

Сквозь суматоху в голове пробивается бабулин голос, мозг не успевает вмешаться, и с языка у меня срывается:

— Тринадцать.

Блин! Проболтался!

— Что «тринадцать», малыш? — спрашивает бабуля.

— Да ничего. Так просто подумал… задачка одна по математике.

Бабуля прищуривается и выдувает в потолок струйку дыма. Надо срочно ее отвлекать, поэтому я роюсь в рюкзаке и выуживаю наладонник, который мне выдали, когда я наконец зарегистрировался. Я включал его на уроках, но у меня в жизни не было своего компа, мама считала, что в доме им не место, поэтому я вечно выглядел как полный лох. Видел, как на меня косятся и смеются — мол, дикий совсем, только с пальмы слез.

Бабуля косится на наладонник, но без особого интереса. Она нацелилась в меня, и никакие халявные гаджеты не собьют ей мушку.

— Ну, ты же любишь математику, — говорит бабуля. — И числа любишь.

Я? Люблю числа?! Люблю?! Бабуля пристально смотрит на меня — и вдруг я перестаю понимать, про что она спрашивает. Я про числа никому не рассказывал, кроме мамы и еще одной учительницы в школе, когда был маленький и еще не разобрался, что это такое. Мама всегда говорила, что числа — это наш секрет и знаем о них только мы с ней. Вот я и помалкивал. Никому не рассказывал. Когда она умерла, я решил, что теперь о них знаю только я один. Один на свете. Теперь я засомневался.

— Да нет, не то чтобы люблю, — отвечаю, тщательно подбирая слова. — Просто без них в жизни ни как.

— Ага, — кивает бабуля. — Никак.

Мы таращимся друг на друга с минуту — и ничего не говорим. Бубнит радио — новости, типа правительство признало, что промахнулось по целям в Киото на несколько миль, — соседский пес тявкает, как обычно, но молчание наше так и трещит от электричества.

— Адам, я знаю — ты не такой, как все, — говорит наконец бабуля, и по спине у меня бежит холодок. — Я сразу это увидела, как только ты родился.

— Что ты увидела?..

— Я увидела — и вижу сейчас — красивого мальчика. Они в тебе оба — и папа, и мама. Господи, ты так похож на моего Терри. Иногда, честное слово, так и кажется, будто он рядом… словно ничего и не…

Она умолкает. Глаза у нее поблескивают больше обычного, а веки порозовели.

— А еще, бабуля? — Да, она что-то знает. Коротко вздыхает и глядит мне прямо в глаза, глубоко-глубоко.

— А еще у тебя такая аура — ни у кого таких не видела. Красная с золотом. Честное слово, ты ни на кого не похож. За тобой пойдут на край света. Ты из чего угодно выпутаешься. В тебе столько отваги — она так и лучится. Ты сильный — сильный духом. На что угодно спорю — у тебя предназначение.

Решаю рискнуть. Надо наконец выяснить.

— А число у меня какое?

Она хмурится.

— Сынок, я чисел не вижу. Я не такая, как ты и мама.

Выходит, она все знает.

— Откуда ты про них узнала?

— Твоя мама рассказала. Я уже давным-давно про них знаю, а когда она обнаружила, что у нее будешь ты, то сразу мне позвонила.

Тут я понимаю: придется ей рассказать про первое января — рассказать, что я держал в себе все лето.

— Баб, половина народу в Лондоне погибнет в следующем году. Я не сочиняю. Я видел их числа.

Она кивает:

— Знаю.

— Откуда?!

— Ну, Джем говорила мне про две тысячи двадцать седьмой. Предупреждала.

Хватаюсь за голову. Бабуля все знает! Мама все знала! Меня трясет, но не от страха, а от злости. Совсем обалдели — ничего мне не говорить? Как можно было бросить меня одного?!

— Почему ты мне не сказала? А она?..

Злость во мне так и шипит, так и бурлит в руках и ногах. Пинаю панель на стене под кухонными шкафчиками.

— Перестань!

Мне надо что-то разнести, иначе я сейчас лопну. Пинаю панель еще раз — она со стуком валится на пол.

— Адам! Прекрати!

Бабуля уже на ногах и кидается ко мне. Хватает за запястья. Я пытаюсь вывернуться, но она сильная, гораздо сильнее, чем кажется с виду. Несколько секунд мы боремся. Потом она молниеносно отпускает одну руку и с размаху влепляет мне пощечину.

— Здесь нельзя! — кричит бабуля. — В моем доме — нельзя! Не потерплю!

Я немного прихожу в себя. Смотрю на все со стороны — парень-подросток подрался со старухой в ее кухне, — и мне становится жарко от стыда.

— Прости, баб, — говорю. Тру щеку — там, где она мне врезала. Не знаю, куда глаза деть.

— То-то же, — отвечает бабуля и идет ставить чайник. — Если ты успокоился и в состоянии слушать, можем все обсудить.

— Ладно, — говорю.

— И вообще сам заваривай чай. Мне надо перекурить.

Садится, нашаривает пачку, — и когда она достает сигарету и прикуривает, рука у нее дрожит, еле-еле.

Чай готов, и я сажусь напротив.

— Рассказывай, баб, — говорю. — Рассказывай все, что знаешь. Про меня, про маму, про папу. Я имею право…

Она разглядывает столешницу — или притворяется, будто разглядывает. Стряхивает на пол крошечный клочок пепла — а потом смотрит на меня, выдувает из уголка рта длинную струйку дыма и говорит:

— Да, право ты имеешь, и, похоже, сейчас самое время.

Сара

Он дергает дверь.

Я перестаю дышать.

В темноте слышно, как поворачивается дверная ручка, как металл царапает дерево: я заклинила дверь стулом. Слышно, как они трутся друг о друга — это он шевелит дверь, сначала чуть-чуть, потом налегает изо всех сил. Так и вижу его лицо — сначала растерянное, потом злобное, — и отодвигаюсь подальше к изголовью, сижу прямо-прямо, уткнувшись подбородком в колени, и скрещиваю на счастье пальцы на обеих руках.

На несколько секунд в комнате становится тихо — а потом он начинает снова. Не верит. Хочет убедиться.

Потом шаги — и тишина.

Я еще сильнее обхватываю коленки и качалось из стороны в сторону. Впору кричать, визжать, плясать — но тишину нарушать нельзя. Нельзя будить остальных — Марти и Люка в соседней комнате, маму в спальне дальше по коридору.

Теперь надо поспать. Теперь можно. Распрямляю ноги, проскальзываю под одеяло. Я устала, но спать не хочется, и приходится лежать целую вечность — и все это время я и ликую, и боюсь. Битву я выиграла — но война еще не кончена. В окно барабанит дождь.

Вот бы мне поспать — восемь часов пустоты, мечта! — но, даже когда удается задремать, это не отдых. Я проваливаюсь в страшный сон, который поджидает меня каждую ночь.

Пламя пылает оранжевым.

Я горю заживо. Я в ловушке, меня завалило обломками.

Пламя пылает желтым.

Малышка кричит. Мы погибнем — мы с ней погибнем. Парень со шрамами на лице тоже здесь. Он сам — пламя, сам — огонь, он обожжен, обуглен, черная фигура среди грохочущего, трескучего, брызжущего жара.

Пламя пылает белым.

И он хватает малышку, мою девочку, и уходит, и пламя пожирает его.

Когда я силой заставляю себя проснуться, в комнате еще темно. Футболка на спине и простыня насквозь мокрые. В голове у меня число — яркое, будто неоновое, оно слепит мне глаза изнутри. Первое января две тысячи двадцать седьмого года. Такого мне раньше не снилось. Это что-то новое. Это он мне принес. Тот парень.

Тот парень из школы — и есть тот парень из моего сна. Это он. Я уверена. Сумел выбраться у меня из головы и пролез в мою жизнь. Как? Как ему это удалось? Хрень какая-то. Чушь собачья. Так не бывает.

Шарю по тумбочке, включаю свет. Тру глаза, пока они не привыкнут, и тут вижу стул, ножкой которого я заклинила дверь.

Еще как бывает, думаю я туповато. Еще и не такое бывает, сплошь и рядом.

Адам

Оказывается, они были знаменитости! Мои мама с папой. А я и не знал. Пару недель в 2009 году о них говорила вся страна и все их искали. «Разыскиваются подозреваемые». Подозревали их в том, чего они не делали, — просто оказались и ненужное время в ненужном месте. А все потому, что мама тоже видела числа — как я.

Бабуля сохранила вырезки из газет — у меня от них мурашки по коже. Мама с папой — такие молоденькие, моложе, чем я сейчас, глядят с первой страницы. Когда они завели меня, они были вообще дети. Папа так вообще про меня так и не узнал. Он погиб, когда мама еще не знала, что беременна.

Рассказали бы мне обо всем раньше — спросил бы у мамы, мы бы с ней поговорили… а так она про числа долдонила только одно — это тайна, и все тут. Никому нельзя говорить, какое у него число. Вот я и успел сказать на всем белом свете только ей — написал на той картинке в школе.

Что же с мамой после этого творилось, а? Каково ей было в последние годы — все знать? Кое-что я сейчас выясню. Рядом с моей записной книжкой лежит сложенный пополам конверт. Договорив все про папу и маму, бабуля дает его мне.

— Она хотела, чтобы ты это прочитал. Когда настанет время. По-моему, это как раз сейчас.

На конверте написано мое имя — маминым почерком, который я ни с чем не спутаю. Когда я его вижу, у меня сердце останавливается на секунду, вот честное слово. Не верится, что письмо настоящее. Оно от мамы. Оно — мне.

А бабуля, оказывается, прятала его от меня. Какое право она имела… Во мне снова вспыхивает злость.

— Давно оно у тебя? — спрашиваю.

— Она дала его мне за пару месяцев до того, как ушла.

— Почему ты не отдала его мне? Оно мое. На нем стоит мое имя.

— Я же тебе говорила, — произносит она медленно, словно к полудурку обращается, — она попросила, чтобы я сберегла его для тебя. До той поры, пока ты не будешь готов…

— А ты, конечно, прекрасно понимаешь, готов я или нет! Ты-то точно знаешь, как лучше!

Она глядит мне прямо в глаза. Не хуже меня слышит, как между нами все звенит, и отступать не собирается.

— Да, знаю, твоя мама, по крайней мере, так считала. Она мне доверяла.

Я фыркаю.

— Мне шестнадцать лет. Я и без тебя могу все решить! Ты про меня ни фига не знаешь!

— Я знаю больше, чем ты думаешь, сынок. Может, успокоишься наконец и вскроешь конверт?

Конверт. А я и забыл, из-за чего мы тут лаемся.

— Я один прочитаю, — говорю и прижимаю конверт к груди. Он мой, а не бабулин. Она явно расстроена. По всему видно — старую клячу так и корежит от любопытства. Потом она громко хмыкает и тянется за очередной сигаретой.

— Естественно, — говорит она. — Естественно, читай. Потом приходи, поговорим. Я буду здесь, никуда не уйду.

Уношу письмо в комнату и сажусь на кровать. Это моя территория, моя личная комната — только на самом деле она не моя. У меня же своего — раз, два и обчелся. А остальное тут папино — то есть того мальчишки, который был моложе меня, мальчишки, которого я никогда не видел и который так обо мне и не узнал. Я тут как в музее — в окружении его барахла. После смерти папы бабуля ничего здесь не трогала, и было ясно, что селить меня сюда для нее нож острый, но мне было больше некуда деваться.

Кладу конверт на колени и таращусь на него. Мамин почерк. Этого конверта касались ее руки. Интересно, на нем что-нибудь осталось? Разглаживаю его пальцами. Да, я хочу прочитать письмо, но еще я понимаю: прочитаю — и все кончится. Больше у меня ничего от мамы не будет. Это как еще раз с ней прощаться.

А я не хочу, чтобы все кончалось. Я и так знаю, что уже все. Знаю, что ее нет — а теперь мне вернули маленькую ее частичку.

— Мама, — говорю.

Голос звучит непривычно, как будто чужой.

Как я хочу, чтобы она была здесь, со мной!

И я открываю конверт — и она здесь.

Как только я начинаю читать, сразу слышу ее голос, вижу, как она сидит в постели, опершись на подушки, и пишет. Волос у нее нет, никакого тела почитай что и не осталось. Отощала — даже лица не узнать. Но это все равно она. Все равно мама.

Дорогой Адам!

Я пишу это письмо, зная, что, когда ты его прочитаешь, меня уже не будет. Мне столько надо тебе сказать — но все сводится к одному. Я тебя люблю. Всегда любила и всегда буду любить.

Надеюсь, ты меня помнишь, но если начнешь забывать, как я выглядела или какой у меня голос или еще что-нибудь, то это ничего. Главное — помни саму любовь. Остальное не важно.

Жалко, что я не увижу, как ты растешь, но, раз не получится, я попросила бабулю за тобой приглядеть. Твоя бабуля — золото, веди себя с ней как следует, не хулигань и не груби.

Адам, мне надо, чтобы ты сделал одну вещь. Меня не будет, беречь тебя будет некому, поэтому я говорю тебе это сейчас. Живи в Уэстоне или где-нибудь еще в маленьком городке. Адам, не езди в Лондон. Когда я росла, то видела тамошние числа. Мы с тобой одинаковые — видим такое, о чем больше никто не должен знать. Я кое-кому говорила — нарушала собственное правило — и ни к чему хорошему это не привело. Никому не говори. Ни одной живой душе. Никогда. Будет только хуже, честное слово, Адам, я знаю, что говорю.

Лондон — опасное место. 112027. Когда я была маленькая, то видела это число у прорвы народу. Адам, найди место, где у всех хорошие числа, и там и оставайся. Не езди в Лондон. Не разрешай бабуле увезти тебя туда и саму ее не отпускай. Так будет лучше.

Все, мне пора. Дописать, попрощаться — мне страшно даже подумать об этом. Всех слов на свете не хватит, чтобы сказать тебе, как я тебя люблю. Ты — лучшее в моей жизни. Лучшее. Не забывай.

С любовью — навеки —

Мама

ХХХХХХХ

С подбородка у меня капает слеза — прямо на письмо. Чернила расплываются, будто салют, и мамины поцелуи тают на глазах.

— Тьфу!..

Вытираю бумагу пальцем — только все порчу. Нахожу в кармане смятую салфетку и промокаю бумагу, и все это время слезы так и текут. Тогда я откладываю письмо на подушку — от греха подальше — и даю им волю.

Я уже давно не плакал — с самой маминой смерти. Теперь мне не остановиться. Будто плотину прорвало — меня уносит волной, которая сильнее меня. Я плачу всем телом и ничего не могу поделать — громкие всхлипы, слезы и сопли, рыдания и тоненький писк, — я и не знал, что во мне живут такие звуки. А потом я сжимаюсь в комочек и качаюсь вперед-назад, вперед-назад, не знаю даже, сколько времени прошло, но потом понемногу останавливаюсь. И ничего уже не осталось. Ни слез, ничего.

Оглядываюсь, как будто впервые вижу эту комнату, и меня снова одолевает злость — щекочется в кончиках пальцев, пульсирует с ног до головы.

«Не езди в Лондон. Не разрешай бабуле увезти тебя туда и саму ее не отпускай».

Так я и знал, что здесь опасно. Так я и знал, что не надо было нам сюда ехать.

Выбегаю из комнаты, хлопнув дверью, мчусь вниз по лестнице. Бабуля по-прежнему в кухне. Перед ней — чашка чаю, в зубах — сигарета.

— Она не хотела, чтобы мы с тобой ехали в Лондон! Хотела, чтобы мы остались в Уэстоне! Ты это знала? Знала? Знала?!!

Наваливаюсь на стол напротив бабули, вцепляюсь в него обеими руками, изо всех сил, аж пальцы белеют.

Бабуля поднимает руку и трет себе лоб. На миг прикрывает глаза — но когда она их открывает, в них светится упрямство и непокорность.

— Да-да, что-то она такое говорила.

— Что-то говорила — и ты все равно потащила меня сюда?!

— Да, потащила, но… — Она думает, со мной можно спорить, можно оправдаться! Совсем спятила? Да что бы она ни сказала — лучше не станет. Попалась, зараза, — оказывается, она только о себе и думала!

— Ведь я же говорил — не хочу никуда ехать! И мама говорила!

— Адам…

— Она тебе доверяла!

— Я знаю, но…

Она протягивает руку к пепельнице. Пальцы у нее дрожат, когда она тушит окурок. Пепельница переполнилась — грязная, гадостная, как она сама. Я тоже протягиваю руку, беру эту пакость и швыряю об стену. Пепельница валится на пол и разбивается. Осколки и окурки летят в разные стороны.

— Адам! — орет бабуля. — Хватит!

Ничего не хватит. Я ей еще покажу.

Хватаюсь за стол еще крепче и переворачиваю его, и он падает на бок, к мойке, битая посуда и старая заварка летят в одну кучу с пеплом и осколками.

— Господи боже мой! Адам, перестань!

— Заткнись! Не пыли мне тут!

— Как ты смеешь…

Пепельницы мне мало. Стола тоже мало. Они не виноваты. Это все она.

А значит, пора мне валить. Я-то понимаю, что теперь сделаю, — а это уже полный перебор. Так нельзя. А очень хочется, но стоит начать… если я начну, то уже не остановлюсь.

— Сволочь! Сволочь!

Выбегаю из кухни в коридор, оттуда — за дверь, пока не передумал. В лицо ударяет холод, я останавливаюсь подышать. Только мне не стоится. Во мне искрит столько энергии, я так завелся, что иду по улице, быстрее, быстрее, потом бегу. Пока я бегу, начинается дождь, и ледяные капли жгут мне лицо.

Я бегу не от нее. Я бегу от того, что мог бы с ней сделать. Так будет лучше. Нам обоим будет лучше, если я буду бежать и бежать и никогда не вернусь.

Сара

Мне с собой ничего не взять. Он всегда подвозит меня до школы и обязательно заметит лишние сумки. Значит, остается только школьный рюкзак — и деньги. На деньги все можно купить.

Когда я убегу, проверят мой счет. Попросят полицию или еще кого-нибудь проследить, что я потратила и где была. Нужна наличка. И побольше.

Я уже пару месяцев таскаю десятки у мамы из кошелька. По одной, чтобы она не заметила. Знаю, что папа держит деньги у себя в кабинете. Заходить к нему у меня не хватало духу — это его комната, она пахнет им. Даже когда я знаю, что его нет дома и еще сто лет не будет, все равно не могу себя заставить.

Теперь — другое дело. Завтра я убегу. Вытряхиваю из рюкзака все учебники — обойдусь без них, — а потом аккуратно складываю кое-какое белье, любимые футболки, спортивные штаны. Гляжу на джинсы в комоде. Ужасно хочется прихватить пару — я всегда хожу в джинсах, — но даже самые любимые, выношенные и застиранные до того, что они стали мягкие и мешковатые, сейчас уже не годятся. Незачем мне брать вещи, которые я не смогу носить.

Подсчитываю припрятанные деньги — восемьдесят пять евро, мало. У Марти и Люка наверняка что-то есть. Обокрасть родных братьев? Сейчас — пожалуйста, только они сидят у себя по комнатам. А мне нужны еще деньги. Значит, придется позаимствовать папины денежки.

Он где-то гуляет — угощает клиентов обедом. Мама в гостиной смотрит ящик. Прохожу мимо двери, приостанавливаюсь. Есть и другой выход — или нет? Мне не обязательно убегать из дому. Можно вот прямо сейчас пойти и сесть рядом с мамой и все ей рассказать. А тогда — тогда ведь ей придется что-то сделать, правда? Позвонить в полицию? Выгнать его вон? Или собрать манатки и уехать и забрать нас — и меня, и мальчишек?

А может, она и слушать не станет. Отправит меня сидеть в свою комнату за такую наглую ложь. Или вообще пожмет плечами — мол, такова жизнь и такой уж у него характер.

Вообще-то я подозреваю, что она давно все поняла. Не слепая же. Только про ребенка она не знает. Никто не знает. Вот почему я ухожу. Этот ребенок — мой. И он его не увидит. Никогда к нему не притронется. Ребенок — мой, он растет во мне. Я его сберегу.

Я даже не знаю, какой у меня срок. Месячные у меня давно были через пень-колоду, я и не заметила, когда они прекратились. Но одежда уже так жмет, что скоро я не смогу больше прятать живот. Пора уходить.

Я думала, он запер кабинет, — но нет, там открыто. Ручка поворачивается, дверь плавно открывается. Делаю шаг за порог — и меня начинает мутить. Этот кабинет — вылитый он: по стенам — сценки игры в гольф, стол и кресло красного дерева. Едва не впадаю в панику — но все равно подхожу к столу. Дергаю ящики. Заперто. Блин. Наверняка он носит ключ при себе, — значит, я влипла. Если дерну сильнее, сломаю замок, он заметит — и пошло-поехало.

В кабинете есть камин с полкой. Там он расставил семейные фотографии в рамках — сплошь счастливые лица да улыбки. Камеру не обманешь. Правда?

Вот мой портрет — снимали в какой-то поездке. Пляж в Корнуэльсе. Я в полосатом купальничке, светлые волосы падают на плечи. Глаза сощурены, потому что меня слепит солнце, улыбаюсь в объектив. Я обожала папу. Он был мой герой — большой, сильный, смешной. Все знал и все умел. А я была его принцесса. На этом фото мне семь, а когда он начал навещать меня по ночам, мне было двенадцать.

Что произошло? Почему он стал это делать? Неужели жизнь не могла остаться такой, как на этом снимке — золотой, солнечной, невинной?

Протягиваю руку и беру портрет. Как давно я перестала чувствовать себя девчушкой на фото, — можно сказать, между нами нет ничего общего. Я несколько секунд гляжу ей в глаза, а потом вдруг прижимаю снимок к груди. Мне хочется стать ей как мама. Мне хочется защитить ее. Мне уже поздно, думаю я, но для ребенка во мне — еще нет. Мы сможем начать все сначала, сможем прожить жизнь так, как положено.

Прямо передо мной — на уровне глаз, на каминной полке — лежит ключ. Оказывается, он хранит его за моим портретом. Беру ключ, ставлю фото на место. Я так хочу отчаянно уцепиться за этот портрет, так хочу забрать его с собой, но, если что-то изменится, если будет какой-то непорядок, он заметит — и начнет задавать вопросы. Мне нельзя рисковать. Надо вести себя осторожно.

Ключ подходит к ящикам стола. Деньги лежат в верхнем. Три пачки купюр, стянутые резинками. Как мне быть — забрать все и надеяться, что он не заглянет сюда ни сегодня вечером, ни завтра утром? Рука замирает над открытым ящиком. В конце концов я беру одну пачку, ту, которая лежит в глубине: если он приоткроет ящик, все на вид будет как раньше. Он заметит пропажу, только если выдвинет ящик до упора.

Сую пачку в карман, задвигаю ящик, запираю замок и кладу ключ обратно за собственный портрет.

— Пока, — говорю я девчушке на снимке. Закрываю за собой дверь в кабинет и иду наверх. Кладу деньги во внутренний карман рюкзака, который застегивается на молнию, и проверяю, все ли я взяла.

Да, все. Теперь я готова.

Адам

— Разбейтесь на пары и сядьте с двух сторон стола лицом друг к другу. Сегодня мы рисуем портреты, время — шестьдесят минут. Ну, ищите себе пару!

Естественно, я снова в школе. Когда я не вернулся домой, бабуля позвонила в полицию и заявила, что я пропал. Не думал, что она на такое способна — а вот ведь. На следующее утро меня находят, тащат в полицию, снимают отпечатки пальцев, фотографируют, берут мазок изо рта на ДНК — а потом чипируют меня: раз — и делают укол в шею. Я и пикнуть не успеваю.

— Какого хрена! А ну, блин, руки уберите!

Поздно. Чип уже внутри — крошечная штучка, которая расскажет обо мне все что угодно, только спроси.

— Вы не имеете права! Я ничего не сделал!

— Подано заявление о твоем исчезновении. Тебе еще нет восемнадцати. Теперь не удерешь. Мы тебя сразу найдем.

Когда бабуля приходит за мной, я с ней не разговариваю и даже не гляжу на нее. По дороге домой она пытается восстановить мир.

— Мы оба погорячились, наговорили лишнего, но убегать-то зачем? Я волновалась. Не знала, где ты. Нам с тобой надо держаться вместе, Адам. Мы с тобой остались одни на белом свете…

Одни на белом свете. Это факт, но, раз так, она мне тоже не нужна. Она мне не мама. Я ее толком и не знаю, а что знаю, то мне не нравится.

— А знаешь, что они со мной сделали?

— Кто?

— Полиция. Знаешь, баб, что они со мной сделали? Взяли анализ на ДНК! И чипировали! Только за то, что я им попался! А все ты — нечего было заявлять на меня!

— Правда? Ох, Адам, какой ужас. Я не знала. Ну, ничего страшного, ты же не собираешься нарушать закон…

— Баб, чипируют обычно собак!

— Ну, сейчас уже всех. По всей стране. И до тебя дошла бы очередь, просто получилось пораньше.

Я стискиваю зубы, чтобы больше ничего не ляпнуть, и отворачиваюсь к окну. С ней говорить без толку, вообще без толку. Ни фига она не понимает.

Опять иду в школу — все равно лучше, чем сидеть с ней дома.

Скребут по полу стулья — все меняются местами и рассаживаются по парам. Я встаю — готов идти, только позовите, — но никто не смотрит мне в глаза. Никто не хочет быть со мной в паре. В дальнем конце класса стоит в сторонке девушка — та самая девушка со светлыми патлами. Сара.

— Ладно, ты и ты, давайте ищите себе стол.

Сара поднимает голову и смотрит на меня — как будто нож метнула через весь класс. Она глядит на меня, как на врага, — прямо чистая ненависть, хотя нет, не чистая: вперемешку со страхом, который я уже видел. Что-то такое она обо мне знает — или думает, будто знает, — что-то плохое. Хуже некуда.

— Мисс, не надо, — просит она. — Пожалуйста, не сажайте меня с ним.

Кое-кто оборачивается: начинается интересненькое — или уже началось.

Учительница вздыхает:

— У нас нет времени на эту ерунду. Если никто не захочет поменяться, придется вам работать вместе. Добровольцы есть?

Все мотают головами и придвигают стулья поближе к столам.

— Ну все, садитесь.

— Я не хочу с ним сидеть.

— Или сядешь с ним, или пойдешь к директору.

А значит, позвонят домой. А значит, временно исключат из школы. Сара секунду обдумывает варианты, а потом садится за свободный стол. Лицо у нее — как грозовая туча. Я беру рюкзак, подхожу к ней и сажусь напротив. «Спокойно, — говорю я себе. — Не ляпни глупость. Не показывай, что ты псих. Веди себя нормально и вежливо».

— Привет, — говорю. — Меня зовут Адам.

— Я знаю, кто ты такой, — отвечает она, обращаясь к столу, но потом быстро-быстро стреляет в меня глазами, и тут я опять вижу ее число.

Я ощущаю его каждым нервом, каждой клеточкой, и умом, и телом — ошеломляющее ощущение теплоты, мирный переход из этой жизни в другую. А я — рядом с ней, вот честное слово, держу ее в объятиях, вдыхаю запах ее волос. Лежу рядом, чтобы побыть с ней — ради нее. Вдруг я перестаю понимать, кто это — Сара или мама. И что происходит — она меня покидает или, наоборот, приходит ко мне. По какую я сторону?!

— Перестань. Хватит пялиться.

Хлоп — я снова в школе «Форест-Грин».

— Мне же надо тебя рассмотреть, чтобы нарисовать, — говорю я.

— Что-то я не вижу, чтобы ты рисовал.

Бросаю взгляд на стол. Сара уже наметила овал лица и тонкие линии там, где будут мои глаза, нос и рот.

— Ага, — говорю. — Да-да.

Лезу в рюкзак за пеналом, пододвигаю к себе лист бумаги и начинаю рисовать контур Сариного лица. Волосы у нее до плеч и чуть-чуть волнистые. Глаза не очень большие, зато пронзительные, красивые, со стрельчатыми ресницами. Нос прямой, волевой такой, — не смешная пуговка, как у некоторых девчонок, — но лица это не портит. Чем больше я на нее гляжу, тем больше понимаю, что для меня его ничто на свете не испортит.

Я изо всех сил стараюсь нарисовать ее похоже. Ужасно хочется, чтобы рисунок ей понравился. Но передать ее как есть, воздать ей должное не получается — видно, что на портрете девушка, только это не она. Я стираю, перерисовываю — не выходит, и все. А когда я гляжу, что рисует Сара, то вообще бросаю это дело. Она работает как настоящий художник, с тенями и всякими особенными линиями, от которых рисунок становится объемный. Ей как-то удалось отключить свою ненависть. Смотрит на меня как на предмет.

Лицо на ее портрете — это лицо юноши, а не мальчика. В линии скул и челюсти видна сила, а в линии губ — мягкость. Но самое обалденное — глаза. Глядят с бумаги прямо на меня и больше никуда. Сара что-то такое с ними сделала, что видно, как в них отблескивает свет, и получилась искорка, которая их оживляет. На портрете — личность, которая умеет и смеяться, и горевать, и надеяться. Это не просто рисунок, похожий на меня, — она нарисовала, какой я на самом деле.

— Ого, — говорю. — Потрясающе.

Сара перестает рисовать — только смотрит она не на меня, а на мой рисунок. Я прикрываю его рукой, хочу спрятать.

— У меня ничего не вышло, — говорю. — Жалко, что я не могу нарисовать тебя — твое лицо — как следует. Воздать тебе должное.

Она снова стреляет в меня глазами — только не улыбается и даже не краснеет, а щерится.

— Ну, понимаешь… я хотел… — Никак не подобрать слов. — Ну, в общем, у тебя такое милое лицо…

Дурак я — надо было держать язык за зубами. Похоже, я ее обидел. Она смотрит в сторону, поджимает губы, — наверное, старается промолчать.

— …И ты так здорово меня нарисовала… Я у тебя получился… Ну, таким…

— Красивым, — говорит Сара. Прямо смотрит мне в глаза, и хотя она хмурится, но не отводит взгляд — и тут меня снова захлестывает ощущение от ее числа, теплота и покой. Мы с ней вдвоем, только мы с ней…

Вдруг она делает что-то невероятное.

— Не понимаю, — говорит Сара, и голос у нее тихий-тихий и огорченный, словно она говорит сама с собой, и она протягивает руку и нежно касается моей правой щеки. От удивления у меня отвисает челюсть, и, когда я выдыхаю, капелька слюны, которая скопилась в уголке губ, вылетает Саре прямо на большой палец.

— Сара… — шепчу я.

Она заглядывает мне прямо в душу и открывает рот, чтобы ответить… но тут кто-то присвистывает, и она отдергивает руку. Я оглядываюсь кругом — на нас смотрит весь класс.

Беспомощно гляжу на Сару — а она снова выключилась. Убирает карандаши в пенал, хватает рюкзак — и при этом лицо у нее так и пылает. Звенит звонок с урока, все начинают шебаршиться.

— Домашнее задание — закончить портреты! — кричит учительница, перекрывая шум.

Складываю вещи в рюкзак, задвигаю стул.

— Сара, — говорю я еще раз, но от нее остался только пустой стул. Она забыла на столе и пенал, и рисунок — и испарилась.

Сара

В Лондоне двадцать тысяч камер видеонаблюдения, и они, не мигая, глядят на улицы двадцать четыре часа в день. Они следят за тобой, фотографируют, считывают микрочип, записывают, что ты делал, где, когда. Я-то думала, исчезнуть — уйти и раствориться в толпе — пара пустяков, но, когда доходит до дела, выясняется, что это невозможно. Практически.

Когда я после уроков выхожу из школы, то чувствую себя очень уверенно. У меня есть одежда, деньги. Маме и папе я сказала, что после школы зайду в клуб фотографов-любителей. Они обрадовались — вроде как я ищу себе друзей по интересам. А я выиграла лишний час.

Иду прямо в Центр образовательных ресурсов, в тамошний туалет. Запираюсь в кабинке, снимаю школьную форму, переодеваюсь в свою одежду. Сначала думаю выбросить форму, она мне больше не понадобится, но в последний момент запихиваю ее в рюкзак. Одежды у меня не так уж много, можно будет надевать форму подо что-нибудь для тепла. Через две минуты я выхожу обратно на улицу. Подъезжает автобус. Бегу к остановке, вскакиваю в него, вижу свободное место в конце салона, забираюсь туда и гляжу в окно.

Мне все равно, куда он едет, этот автобус, — главное, он меня увозит и едет быстрее, чем я хожу. Сердце у меня так и колотится — приходится прикрыть глаза на минуту и взять себя в руки. Получилось! Сбежала! То есть — сбежали. Пока мы еще не в безопасности, но с каждой минутой, с каждой секундой уезжаем все дальше и дальше — от дома, от школы, от него, от Адама.

Адам.

Когда я сидела так близко, рисовала его, смотрела на него — смотрела как следует, — то все больше убеждалась, что это он — парень из моего сна. Только он вблизи совсем не страшный. Странненький, да, весь дерганый, не может сидеть спокойно, зато как посмотрит на тебя — как будто видит насквозь. Вроде бы я должна была перепугаться до икоты — а нет, наоборот, хотелось посмотреть на него в ответ.

Во сне мне страшно до смерти. Во сне он рядом со мной, а кругом бушует пламя, и он берет самое дорогое, что у меня есть, мою малышку, отнимает ее у меня и уносит в огонь. Только Ночной Адам весь в шрамах, пол-лица у него жутко изуродовано. А у Школьного Адама кожа просто фантастическая — гладкая, теплая, цвета кофе с молоком. Когда я потрогала ее, когда я протянула руку и потрогала его лицо, оно и на ощупь было такое же. Идеальное. У него идеальное лицо, и на один безумный миг я представила себе, как он наклоняется ко мне, как я заглядываю ему в глаза, как касаюсь его губами…

Автобус трясет, и я вскидываюсь. С потолка Прямо на меня глядит объектив камеры. Блин! Ну еще бы! Камеры есть во всех автобусах! Надо выходить. Срочно. Нажимаю кнопку остановки по требованию, встаю, иду к дверям. Скорее, скорее! До остановки, похоже, миль сто. В конце концов тормоза скрипят, мы останавливаемся, и я выскакиваю наружу, как только двери чуть-чуть приоткрываются, и шагаю отсюда как можно быстрее. Я стараюсь не бежать — бегущий человек сразу бросается в глаза и запоминается. Камеры вдоль дороги расставлены через каждые сто метром, а на углу — большой экран информации. На таких экранах показывают фото пропавших людей. Я их уже видела. Никогда не думала, что среди них могут быть беглецы вроде меня, те, кто не хочет, чтобы его нашли. Вдруг завтра здесь будет мое лицо? Поскорее ныряю в переулок.

На ходу лихорадочно соображаю. Что мне теперь делать? Если пойду в гостиницу или хостел, там попросят удостоверение личности. Нужно раздобыть фальшивое — или идти туда, где удостоверения не спрашивают. Нужно попасть в мертвую зону, исчезнуть.

Самой, без полезных знакомых, этого не сделать.

Тут до меня доходит, во что я вляпалась — шестнадцатилетняя девчонка из престижного коттеджного поселка, беременная, одна, в незнакомом районе Лондона с двумя тысячами евро наличными в рюкзаке. О чем я только думала? С чего я решила, будто мне такое по зубам?!

Гляжу на часы. 16.40. Минут через десять маме станет интересно, где я пропадаю. У меня нет времени! В конце улицы грохочет поезд. Можно уехать куда-нибудь на поезде. Если удастся сесть на него незамеченной, к вечеру я окажусь в пятидесяти, ста, двухстах милях отсюда — в любой точке Соединенного Королевства. Деньги у меня есть. Все будет нормально.

Точно. Надо добраться до Паддингтонского вокзала.

Плохо, что я не понимаю, куда меня занесло. Придется рискнуть — вернуться на большую дорогу и опять сесть в автобус. Часов до шести, а то и дольше, мама не станет звонить в полицию… наверное. А я к тому времени буду уже далеко.

Да, Паддингтонский вокзал — это правильно.

Выхожу на большую дорогу, и долго ждать мне не приходится. Поднимаю воротник, хотя сама понимаю, что от этого ничего не изменится, и сижу, низко опустив голову. Добираюсь до вокзала, покупаю бутылку колы, стараюсь разобраться, где стоят камеры, найти местечко, где можно посмотреть расписание и придумать, куда ехать, и при этом меня не заметят. Тут я вижу, что на меня уже смотрят.

Ко мне подваливает какой-то тип:

— Чего, приезжая? Комната нужна?

— Нет, — говорю, — все нормально. Жду приятеля.

Тип оглядывает меня с ног до головы и скалится.

— Давай я буду твой приятель.

Стоит ко мне впритирку. Прямо лицом к лицу.

— Нет, — повторяю. — Все нормально.

— Ладно тебе, — говорит он. — В таких местах девочки одни не шляются.

Мне в ноздри ударяет вонь — дешевый лосьон после бритья пополам с перегаром изо рта.

— Отвали, — говорю я храбро, хотя на самом деле меня трясет. И шагаю через зал — какие там сканеры, мне бы от этого придурка отделаться.

Надо купить билет, сесть в поезд и уехать отсюда подальше. Только я не понимаю куда, вот в чем дело. Куда мне податься. У кассы стоит девушка. Чуть старше меня. Кожаная куртка, все ухо в пирсинге. Смотрит, как я иду, удираю от подонка, который пытался меня склеить.

Останавливаюсь и отпиваю глоток колы.

— Больные какие-то, да? — говорит девушка.

— Кто?

— Да эти козлы. Думают, раз ты одна, так и пристать можно. Маньяки.

— Ага, — говорю. Протягиваю ей бутылку.

— Пасиб, — говорит девушка и тоже отпивает.

— Едешь куда-то?

— Ага, из Лондона.

— Там хорошо, где нас нет?

— Да мне все равно куда.

— А ты знаешь, что билет без удостоверения не продают?

— Ой… — Этого я не знала.

— Если тебе некуда податься, так у меня квартира. Хочешь, перекантуйся у меня несколько дней, пока все не рассосется. Есть диван…

— Серьезно?

Она кивает:

— А то. Сама в такое вляпывалась. Можешь мне не рассказывать. Нужно прийти в себя, подумать. Отсидеться.

Я ее не знаю. Не знаю, где она живет. Но она мне нравится — правильное у нее отношение к жизни. Она такая же, как я, сама так сказала.

— Ну, если на пару дней…

— На пару дней.

Возвращает мне колу.

— Меня, кстати, Мэг зовут, — говорит.

— А меня Сара.

— Пошли, — говорит она. — Прочь из этой мясной лавки.

Вот я и иду за ней по вокзалу. Нас захлестывает толпа — сотни и тысячи людей, — но это ничего: я больше не одна.

У меня появилась полезная знакомая, которая знает жизнь, и крыша над головой.

Адам

Она исчезла.

На следующий день я бегу в школу на взводе. Надо найти ее и поговорить. Не могу дождаться. Но она взяла и не пришла — ни тогда, ни на следующий день. Начинаю расспрашивать одноклассников, но никто не знает, куда она подевалась. Про нее вообще никто ничего не знает.

У меня из-за этого сносит башню. Связь между нами, это электричество — больше ни о чем даже думать не могу. Лежу в кровати вечером и чувствую прикосновение ее руки, и меня в пот бросает. Мне это не приснилось. Это было на самом деле — и меня на самом деле всего колбасит, стоит только представить себе, как я увижу ее, обниму, прикоснусь к ней…

Это нечестно! Единственный человек в школе, который понял меня, увидел, какой я на самом меле — и вот ее нет!

— Куда это подевалась твоя девушка?

— Поглядела повнимательнее — и сразу свинтила!

— Да ну его, все равно ни хрена не слышит.

Все это меня бесит — эти дебильные шуточки, — но я не обращаю на них внимания. Фигня все это. Здесь все фигня.

Сижу на уроках и прямо чувствую, как время уходит, — учителя-то ни черта не знают. С утра до вечера талдычат про историю с географией и литературу с физикой, а я-то понимаю — все вот-вот рухнет и нам кранты, осталось несколько месяцев! Слова, слова — тектонические сдвиги, глобальное потепление, предельное потребление нефти, предельное потребление воды, — разве это связано с тем, что происходит за окном, в Лондоне, сегодня? Здесь что-то началось, и теперь все переменится и половина народу в классе погибнет. В школе про это не рассказывают.

Надо разыскать Сару. Она что-то знает, зуб даю. А где она — непонятно, но не здесь, и если я буду сидеть на попе ровно, то точно ее не найду. Учительница выводит на экран классного компьютера карту мира и велит нанести границы тектонических плит на контурную карту, которую она разослала на наши наладонники.

Лезу в рюкзак за наладонником — а вместо него вытаскиваю Сарин пенал. Я взял его, когда она убежала из кабинета рисования, чтобы не потерялся, — думал, отдам на следующий день вместе с моим портретом, который она нарисовала. Расстегиваю молнию на пенале и заглядываю внутрь. Там нет ничего, кроме карандашей, ручек и стиралок, но у меня такое чувство, будто я заглянул куда нельзя. Собираюсь закрыть его, но тут мне бросается в глаза какая-то надпись внутри — ее имя и адрес, аккуратно, печатными буквами, черной ручкой. Провожу по ним пальцем, как по маминому письму, — хочу почувствовать, что это — ее. Перечитываю адрес раз, другой, пока не запоминаю наизусть. Кручу его в голове до конца урока — и когда звонит звонок, я уже знаю, что делать.

Вместо того чтобы идти домой, я вбиваю Сарин адрес в наладонник, и навигатор прокладывает мне маршрут. До Хэмпстеда больше шести километров, и я топаю туда час с лишним, но пройтись мне очень кстати. Такое ощущение, что занят нужным делом. Такое ощущение, что занят.

Когда я дохожу до ее района, то начинаю сильно сомневаться, стоило ли соваться сюда. Сплошные особняки, большие, с электрическими ворогами. Неужели Сара и правда здесь живет? Я знаю, ее возят в школу на роскошной тачке, слышал, как про это болтали, но тут совсем другая история. Ясно, почему ей больше нравится сидеть дома, а не в школу ходить. Жил бы я в таком месте — носу бы наружу не показывал.

Номер шесть прячется за высоченной кирпичной стеной с двумя видеокамерами наверху. Ворота стальные, сплошные — нипочем не подглядеть, что там внутри. Решетка домофона с кнопкой под ней. Кнопку я нажимаю — иначе за ворота не попасть. Почти тут же из решетки раздается женский голос.

— Да?

Прокашливаюсь.

— Я пришел повидать Сару. Я ее друг из школы.

— Из какой школы?

— «Форест-Грин».

Молчание. Потом ворота начинают открываться. Я решаю, что это приглашение, и шагаю по подъездной дороге — под ногами хрустит гравий. Дом у нее — полный отпад. Весь белый, спереди большие колонны. У дверей припаркован черный «мерс», рядом — красный «порше». Офонареть! Ее семейка — не просто богачи, они миллионеры!

Когда я подхожу, входная дверь открывается, но это не женщина, с которой я говорил по домофону, — это мужчина. Здоровенный такой, высокий, а кажется еще выше, потому что стоит в дверях, а я — внизу у крыльца. На ногах у него черные мокасины, блестящие, дорогущие. Темные брюки от костюма и наглаженная белая рубашка с закатанными рукавами. Галстук он распустил. Смотрит так, будто меня кошка в зубах принесла, — а я вижу его число. 112027. Еще один. Сарин папа.

Войти он не предлагает.

— Ты что-то знаешь о Саре? — спрашивает он. — Ты ее видел?

Значит, дома ее тоже нет. Подалась в бега.

— Нет, — говорю, — я ее уже несколько дней не видел. Думал, она здесь. Хотел поговорить.

— Поговорить?

— Ну да, мы… мы дружим. — Как-то коряво это у меня выходит.

— Она дружит с тобой! — Он мне то ли не верит, то ли не хочет верить. Не нравится он мне и тон его не нравится.

— Ну да, — говорю, — на рисовании вместе сидим.

— Она тебе нравится, так ведь? — На что это он намекает?

— Ну да. Я же сказал — мы дружим.

Он выходит за дверь и начинает спускаться ко мне.

— Она пробыла в школе всего несколько дней, — говорит он. — И сбежала. Что ты с ней сделал? В школе? Что ты с ней сделал?

— Ничего. И не ссорился. Мы дружим. Вот и все.

Соображаю, к чему он клонит, — видно по тому, как он набычился, — и понимаю: пора сваливать. Пячусь от него, но убежать не успеваю.

Он выбрасывает руку вперед, хватает меня за горло и прижимает спиной к колонне. Наклоняется ко мне, дышит прямо в лицо, сдавливает шею, сейчас задушит.

— Ты к ней полез, да? Полез к ней своими грязными лапами, к моей дочери!

— Нет! — выдавливаю я. — Вы что!..

— Не выдержал и руки распустил, так ведь? Ах ты, гаденыш! Гаденыш!

Тычет мне своим числом прямо в глаза. Тоже «двадцать седьмой», но не такой, как все, — смерть у него другая, она идет изнутри, боль исходит из всего тела, стреляет от самого плеча, врывает его.

— Гэри! Что случилось?

За его спиной, за порогом, появляется женщина. Наверное, Сарина мама. В халате, босиком.

— Что там? Что-то выяснили?

Папаша ослабляет хватку.

— Нет, — откликается он. — Ничего.

Я вырываюсь, растираю горло, ребра ходят ходуном — никак не отдышаться.

— Ничего, — повторяет он. Глядит, как я ковыляю по гравийной дороге, потом пускаюсь бежать. Слава богу, ворота еще открыты, — я выбегаю наружу и несусь со всех ног. Не останавливаюсь, пока не выбираюсь из этого душного пригорода и не попадаю в обычный человеческий район, где есть магазины и кафе и дома выходят прямо на улицу.

Влетаю в первую же газетную лавочку, покупаю себе колу, открываю банку, едва расплатившись.

— Э-э, в магазине нельзя! Только на вынос! — кричит парень за кассой. Ну его. Сахар из газировки шибает в кровь, трясучка понемногу унимается. Уф, хорошо, отпустило. Я уж думал, он меня убьет. Вот козел! Нет, я понимаю, он волнуется за дочку, но это же ненормально — вот так бросаться на человека, он же меня чуть не задушил!

Допиваю колу и протягиваю банку кассиру. Он кивает в сторону бачка для вторсырья и дает мне мои пять центов с таким видом, будто от сердца отрывает.

— Спасибо, чел, — говорю я ему, выхожу из лавки и двигаю к дому. Ноги устали и едва плетутся, а в мыслях по-прежнему переполох. Сары нет дома. И в школе нет. Где ее носит?!

Сара

Трехкомнатная квартира на шесть девушек, в том числе и меня. Ничего так. Девушки встречают меня спокойно, показывают уголок, где можно бросить рюкзак.

Мэг знакомит меня с остальными, потом ведет в кухню и делает нам яичницу с жареной картошкой. Умираю с голоду. По утрам кусок в горло не лезет, зато к вечеру я все смету, что не приколочено.

— По-человечески ем раз в день, — говорит Мэг. — А в остальное время диета рок-чики — сигареты, водка и… ну, сама знаешь.

При этой мысли у меня подводит живот. Я в жизни не пила спиртного, в жизни не курила — и сейчас тем более не буду.

Наверное, я скривилась, потому что Мэг добавляет:

— Придется тебе пить. Тут все пьют. Иначе кихнешься. Ну, может, не сегодня, не в первый вечер.

Почему свихнешься? Тут вроде неплохо…

Лицо у нее не меняется — только в глазах что-то мелькает. Что здесь делается? Открывается входная дверь, входит какой-то мужчина и прямиком шагает в кухню. Невысокий, всего на несколько сантиметров выше меня, но крепко сбитый, мышцы так и распирают рукава джинсовой куртки. В одной руке у него сигарета, в другой — ключи от машины.

— Все нормально? — спрашивает он у Мэг и наклоняется поцеловать ее в губы. В последний момент Мэг отворачивает голову и подставляет ему щеку. — Чего ломаешься, сука? — говорит он, и в голосе его звучит такой холод, что у меня полосы встают дыбом. Тут этот человек замечает меня — и заговаривает совсем по-другому. — А это у нас кто? — интересуется он и смотрит уже только на меня.

— Это Сара. Ей негде жить.

— Отлично, отлично. — Он оглядывает меня с ног до головы и протягивает руку. — Шейн. Добро пожаловать в наше скромное обиталище.

Пожимаю ему руку, иначе будет невежливо, а я не настолько уверена в себе, чтобы грубить этому человеку, по крайней мере пока, — а он немного затягивает рукопожатие, и мне становится неприятно.

— Небось на улице на тебя оглядываются, — говорит он.

Я пожимаю плечами.

— Не волнуйся. Здесь тебя не тронут. Никто тебя не сдаст. Я возьму с тебя плату за жилье, но не сегодня. Первая ночевка даром. Завтра.

— А, — говорю. — Ладно.

Деньги у меня есть — он не сказал сколько, но я-то собираюсь пожить здесь день-другой, наверное, в полсотни евро уложусь. Или в сотню?

Девушки куда-то собираются, красятся, причесываются. Шейн шастает по спальням. На их месте я бы выгнала его взашей, но они все терпят. Мэг устраивается на диване и хлопает рядом с собой — приглашает меня сесть.

— А ты никуда не пойдешь? — спрашиваю.

— Нет, сегодня — нет. Побуду с тобой.

— Спасибо, — говорю.

Она достает жестяную баночку травы и бумажки и сворачивает косяк. Мы смотрим телик, а когда Шейн возвращается в гостиную, Мэг протягивает косяк ему и он стоит в сторонке и курит. Глядит на нас, а не в телик. Потом смотрит на часы — большие, броские, золотые.

— Девочки, на выход! — кричит он. — Пора!

Все остальные тянутся за дверь. Шейн выходит последним.

— Скоро Винни забежит. Примешь его, хорошо? — спрашивает он у Мэг.

— А то.

Он подходит к ней, сует пачку денег. Она засовывает их в лифчик.

— Ну, пока-пока, девочки, — говорит он, а потом подмигивает Мэг и показывает ей сразу два больших пальца.

Дверь за ним закрывается.

— Какой… славный, — говорю. — Повел всех погулять.

Мэг хмыкает, наклоняется, берет с пола бутылку водки и отпивает.

— Та еще сволочь. Но не такая сволочь, как все остальные. На. — Она протягивает бутылку мне.

— Нет, спасибо, — говорю.

— Валяй, не стесняйся.

— Нет, все нормально, просто я не пью.

— А травки? Впирает! — Она сует косяк мне под нос.

— Нет. Спасибо.

Мэг глядит на меня, и лицо у нее мягчеет. Протягивает руку и поправляет мне волосы.

— Лет-то тебе сколько?

— Восемнадцать, — говорю. Она улыбается.

— А на самом деле?

— Шестнадцать.

— Сара, беги домой. Беги домой, пока не поздно.

— У меня были причины уйти из дому.

Причины у всех есть, но тут не лучше, честное слово. Я тебе помогу. Дам денег на такси и вообще…

Не надо. Деньги у меня есть… — Мэг округляет глаза. Прижимает палец к губам.

— Никому не говори. Мне тоже не говори. Надеюсь, ты хорошо спрятала — здесь одни воровки.

— Они у меня… Пойду проверю.

Рюкзак я оставила в спальне. Вскакиваю и бросаюсь за ним. Молния расстегнута. Кто-то в нем порылся. Деньги, конечно, исчезли. До последней бумажки.

— Черт! Их кто-то забрал! Ты мне поможешь их вернуть?

Мэг мотает головой:

— Все, их нет. Больше ты их не увидишь. Если у тебя есть деньги, носи их при себе. — Она хлопает себя по груди, куда она засунула деньги, которые дал ей Шейн.

— Но это же кто-то из девушек или Шейн! Он же заходил в спальни, правда? Нельзя же брать чужие вещи! Это мои деньги!

— Их больше нет. Это твой первый урок. Что, трудно? Будем надеяться, это не Шейн: если он видел вот это, все, пиши пропало. — Она вытаскивает из рюкзака мою школьную блузку с галстуком.

— И что?

— Заставит тебя завтра ее надеть. За девочку в школьной форме ему дадут в два раза больше.

Завтра. Шейн требует плату за ночлег, но какая-то зараза меня обчистила. Где мне теперь взять денег? Блин, откуда… Тут до меня доходит, что сказала Мэг.

За меня дадут денег. Завтра.

— Девушки, — говорю, — они же не погулять пошли, да?

Мэг опять прикладывается к бутылке.

— Нет, не погулять, — кивает она, — а на работу. Мне бы тоже надо, но Шейн дал мне выходной. Хочет, чтобы я за тобой присмотрела.

Присмотрела, значит. Чтобы я не сбежала. Чтобы застряла здесь до завтра. Завтра. О господи!

— Мэг, — говорю. — Я не могу… Я не могу, как остальные девушки!

При мысли об этом меня мутит. Я же от этого и убежала. Больше никогда никому не позволю со мной так поступать. Не допущу. Не…

Она снова протягивает ко мне руку. Гладит меня по голове, успокаивает, утешает.

— Можешь, можешь. В первый раз все нервничают, это ничего. Выпей водочки, покури травки, нее и обойдется.

— Да нет, я, понимаешь, я… мне нельзя! Я беременна!

Она выпрямляется, хмурится — а потом откидывает голову и хохочет.

— Господи Иисусе! Совсем слепая стала. Даже не заметила. Какой срок?

— Не знаю. — Я тоже выпрямляюсь и обтягиваю свитером раздутый живот.

— Ни фига себе пузо! Шестой месяц? Седьмой? Ну все, я тебя отсюда вытащу.

— А тебе за это ничего не будет?

— Будет, а как же, да плевать я хотела. Даже я не отправлю такого ягненочка на бойню.

— Так ведь меня такую никто… никто со мной… не захочет…

Мэг спускает ноги на пол и встает с дивана.

— Захотят-захотят, еще как. Тут такие психи водятся, мама не горюй, и Шейн всех знает. Ты точно домой не вернешься?

Мотаю головой. Что бы ни случилось, в какую бы мерзость я ни вляпалась, домой я не вернусь. Тогда Мэг подходит ко мне, приседает на корточки и обнимает меня.

— Ничего, подыщем тебе что-нибудь. Спрячем, — шепчет она мне на ухо.

В дверь звонят. Мэг отрывается от меня, тушь у нее потекла. Она проводит пальцем под глазами, моргает и громко шмыгает носом.

— Ну я даю. Совсем размякла, да? Это Вин. Сиди здесь.

Она идет открывать. Слышу два голоса — ее и мужской, они довольно долго о чем-то говорят, но слов мне не слышно. Потом Мэг возвращается ко мне.

— Это Винни, — говорит она. — Он согласился взять тебя к себе.

Из-за ее спины выходит человек. Высокий, тощий, голова — будто череп, глаза огромные.

Не знаю, что сказать, как быть. Не понимаю, кому можно верить. Я думала, Мэг нормальная. А она, оказывается, вербует девочек для сутенера. Мало ли кого она привела!

— Да не бойся ты, — говорит Мэг, — он тебя не тронет. Я бы ему жизнь доверила. И доверяю. Каждый день.

Они коротко улыбаются друг другу, потом она берет его под руку и кладет голову ему на плечо.

— Сара, он тебе ничего плохого не сделает. Разве я могу тебя подставить?

Смогла же!

Винни гладит Мэг по голове, потом высвобождается.

— Поживешь у нас в норе, — говорит он. — За так. Без базара. Шейн тебя там не достанет. И полиция. Никто.

— Почему? Почему ты соглашаешься?

Винни глядит в пол, переминается с ноги на ногу.

— Ну, Мэг сказала. Про маленького. Тебе же надо куда-то сховаться, а у меня есть куда. Все просто.

Зуб даю — все не просто, но я же понимаю, что будет, если я тут останусь. Выбор невелик, прямо скажем. Придется рискнуть.

— Ладно, — говорю.

— Выпьешь чего-нибудь, Вин? — спрашивает Мэг. — Посиди, выпьем…

Винни глядит на часы и мотает головой.

— Давай-ка двинем, цыпа. Собрались — так уж пошли. О'кей?

— Ладно, — говорю.

В дверях Мэг еще раз обнимает меня.

— Ты осторожней, — говорит она и гладит меня по животу. В первый раз кто-то, кроме меня, погладил моего ребенка. От этого все сразу становится настоящим. Во мне кто-то растет, новый человек. До меня доходит, что это значит, доходит реальность происходящего, и у меня кружится голова.

— Э, тебе плохо? — спрашивает Винни: я замираю, и меня слегка покачивает.

— Нет, — отвечаю. И делаю глубокий вдох. — Нет, все нормально. Пошли.

Адам

Иногда мне кажется, будто я ее сочинил. Сару. Помню ее такой идеальной — глаза, лицо. Закрываю глаза и чувствую, как ее пальцы касаются моей щеки. Как сон — только по-настоящему. Я знаю, что по-настоящему, — я же все тогда записал, как только добрался до дому.

Это все есть в моей книжке — и ее число, и все остальное, что я про нее помню. Целую страницу заняла. Перечитываю записи каждый день, а толку? Ее так не вернешь.

С тех пор как она исчезла, прошло уже три с лишним недели. Почти месяц.

Хожу по городу, высматриваю ее. Она же где-то есть. Была бы у меня ее фотка — показывал бы всем, расспрашивал, да только фотки у меня нет. Все только в памяти.

Вообще-то я не люблю бывать где много народу. Обычно я держусь от людей подальше, смотрю под ноги, чтобы случайно в глаза не заглянуть, но теперь другая история. Заставляю себя лезть в самую толчею. Пробиваюсь сквозь толпу, а иногда стою и смотрю — проверяю все лица. И везде на меня тоже смотрят. Обычно полиция тут же меня засекает и велит не задерживаться. И все эти хождения-брожения, все старания не приближают меня к Саре. Зато чисел у меня теперь — завались.

Число есть у каждого. И смерть есть у каждого.

Крики, стоны, удары и боль — больно рукам, больно ногам, боль сдавливает голову, боль простреливает все тело. Меня пронзает железо, на грудь наваливается такая тяжесть — не спихнешь, — я истекаю кровью — ее не остановить, легкие не дышат, пытаются втянуть воздух, а его нет. Я проживаю все эти смерти. Они мелькают во мне — и оставляют следы. От каждой меня встряхивает. От каждой я не могу опомниться и теряю силы.

Я все записываю, пытаюсь вытеснить каждую смерть или группу смертей из головы — и загнать в записную книжку. Раньше так и получалось, а теперь — нет, и смотреть на толпу я могу не больше двух часов подряд. Потом голова переполняется. Тогда надо уходить — уходить подальше от людей, их историй, их концов.

— Черт побери, Адам, на тебе лица нет. Где ты был?

Стоит мне показаться на пороге, как бабуля начинает приставать.

— Где ты был? Куда ты вообще ходишь? С кем?

Хотел бы я, чтобы мне было куда деваться, — только некуда. Это мой дом. Ну, или типа того. Коробочка, в которой сидят два человека, которым нечего делать вместе. Протискиваюсь мимо бабули, топаю прямиком наверх, в свою комнату, и закрываюсь там. Вот чего я хочу, вот что мне нужно — закрытая дверь и никаких тебе лиц, никаких глаз, никаких смертей.

Лежу на кровати, сижу на полу — в голове все равно жужжит, я выбиваю ритм пальцами по спинке кровати, или нога у меня дергается, дергается, дергается… Нет, не могу я так сидеть и ждать. Надо что-то делать.

Достаю записную книжку, пролистываю страницы. Места, числа, смерти. Перечитываю по сотому разу. Везде сплошные «двадцать седьмые». Что же тут произойдет? Что произойдет в Лондоне, почему погибнет столько народу? В одних районах каждый третий — «двадцать седьмой», в других — каждый четвертый. Сколько вообще народу в Лондоне? Почти девять миллионов? Неужели трем миллионам осталось жить всего два с половиной месяца? Неужели и мне?..

Страшные это смерти — поломанные кости и хребты, размозженные черепа. Так погибают, когда дома рушатся, или взрываются, или на них что-то падает.

Да, похоже на войну или стихийное бедствие, потому что, если бы это была эпидемия — ну, грипп там, чума и все такое, — смерти были бы размазанные, правда? Не могли бы все умереть в несколько дней. И я бы не чувствовал того, что чувствую, когда вижу числа, — были бы жар, слабость и усталость. Правда?

Я вбил себе в голову, что во всем этом есть закономерность, надо только ее увидеть. Закономерность в распределении чисел. Они хотят мне что-то сказать. Потом мне приходит в голову, что записная книжка — это только начало, с этими данными можно как-то работать. У меня есть места. У меня есть даты. У меня есть разные виды смерти. Может, нанести их на карту? Бегу в гостиную за бабулиным автомобильным атласом. Когда бабуля слышит меня, то высовывает голову из кухонной двери, начинает что-то говорить, но я делаю вид, будто не слышу, хватаю атлас и лечу обратно наверх.

Карты в атласе мелкие, в середине разворота вообще ничего не разглядишь. Начинаю со страниц с подъездными дорогами, вырываю их. Отрываются они плохо, так что, когда я раскладываю страницы на столе, не хватает кусочков из середины. Достаю пенал из школьного рюкзака и начинаю прорабатывать записную книжку. Первым делом отмечаю каждого человека точкой, но карта такая мелкая — стоило поставить десять точек, и уже получилась полная каша. Понимаю, что занимаюсь ерундой, но все-таки сдаюсь не сразу, а потом выпрямляюсь, гляжу, что у меня получилось, беру страницы обеими руками, сминаю и бросаю к дальней стене. Ничего не выходит.

На столе лежит мой наладонник. Тоже маленький, но я им уже пользовался и на уроках, для домашних заданий, и в нем тонны всяких программ. Наверняка найдется и для этого. Эх, почему мама не разрешила мне завести комп?! Типа она не хотела, чтобы дома был Интернет. Там, типа, «одно вранье». Теперь-то мне ясно: она прятала от меня правду, и все тут. Если бы я узнал про нее и про папу, то задавал бы слишком много лишних вопросов. Если бы да кабы… Теперь-то чего париться?

Беру наладонник, включаю, иду и ложусь на кровать, обложившись подушками. Загорается приветствие: «Адам, добро пожаловать в сеть „Форест-Грин". У тебя четыре невыполненных задания. Подробности и сроки…» Жму «Пропустить» и роюсь в программах. Функций — прорва, в том числе базы данных. Наверняка то, что нужно. Но не проверишь — не узнаешь.

Если чуть-чуть набить руку — раз плюнуть. Сначала создаешь такую большую таблицу с кучей столбцов. Надо только сделать так, чтобы искать можно было по любой категории и сортировать данные в любом порядке. Начинаю вбивать цифры из записной книжки. И тут я останавливаюсь.

«Адам, добро пожаловать в сеть „Форест-Грин"».

Я же в школьной сети — так, значит, все, что я тут делаю, могут подсмотреть?! Так и слышу мамин голос: «Никому не говори. Ни одной живой душе. Никогда».

Блин!

«Сохранить изменения в документе? Да. Нет».

Нет.

«Вы уверены, что хотите уничтожить эту базу данных? Да. Нет».

Да. Ввод.

Все, стер.

Выключаю наладонник и швыряю в дальний угол кровати. Чертова хреновина. В школе только и добиваются, чтобы мы все торчали в Сети, так легче держать нас под колпаком. Правильно мама говорила: лучше не иметь с этим всем ничего общего. Но насчет базы данных — это правильная мысль, я уверен.

На столе напротив меня стоит ноутбук. Настоящее ретро, наверное, папин. Интересно, может ли работать комп, которому уже шестнадцать лет? Слезаю с кровати, топаю туда, вытираю пыль с крышки рукавом, открываю ноутбук и нажимаю «Пуск».

Последним, кто нажимал эту кнопку, был папа. Бабуля называла его Терри. Мама называла его Жук. Когда он делал это в последний раз, ему было пятнадцать. Интересно, они с мамой тогда же познакомились? Может, она тоже тут была — рядом с ним, в этой комнате.

Экран загорается, из колонок, которые стоят на столе по обе стороны от ноутбука, орет музыка.

«Ты не один, я здесь, с тобой…»

Высокий пронзительный голос, от которого мурашки бегут по коже. Майкл Джексон. Он умер в том же году, когда и папа. Неужели папа это слушал — в последний раз, когда был здесь? Я то думал, он был крутой, мой папа, настоящий рокер. А тут такая слезливая попса… прямо пробирает. Закрываю глаза и слушаю песню до конца. Какой была бы моя жизнь, если бы он был здесь? Вот если бы тут был он, или мама, или кто угодно…

Ужасно трудно одному.

Сара

В комнате кто-то есть. Стоит на коленях у моего матраса… треплет меня за плечо. Это он! Он здесь! Нет уж, хватит!

Выбрасываю руку из-под одеяла — кулак врезается ему в подбородок.

— Ой! Ты чего?!

Не тот голос. Моложе и выше. Знакомый.

— Сара, Сара, это я, это Винни!

Я не дома — постель на полу, окно с другой стороны. Тут я вспоминаю, как Винни вел меня какими-то проулками к себе, в этот заброшенный дом, по лестнице на самый верх. Показал мне эту комнату — матрас на полу и больше ничего — и сказал: «Вот, это твоя, если хочешь». Я оглядела ее — дощатый пол, окно завешено простыней — и, несмотря ни на что, страшно обрадовалась. Моя комната, моя территория, мое жилище.

— Винни! — говорю. — Ты что здесь делаешь?

— Ты тут орала как резаная. Думал, тебя убивают.

Глаза привыкают к свету — неяркому желтому свету уличного фонаря, который сочится в щели по краям простыни-занавески. Сажусь. Винни поднимается с колен и тоже садится, привалясь спиной к стене у постели.

— Так чего, все нормально? — спрашивает он.

— Снилась какая-то жуть, — говорю. — Я тебя разбудила, извини.

— Да ничего, — говорит он. — Я-то не спал, просто остальные… а что приснилось-то?

— Пожар, — говорю.

— Геенна огненная? — вдруг спрашивает он.

— Чего?!

— Ну, не знаю, подумал — раз пожар, значит, огонь, раз огонь — значит, ад…

— В общем, да, только это было не в аду, а здесь.

— Здесь?

— В Лондоне. Город горит, кругом пожар, а тут я с ребенком…

— Ужас.

— Угу… и был еще кто-то. Он взял ее… ну, ребенка… у меня. И унес в огонь.

— Блин.

Мы сидим и молчим. Я еще в той фазе — полусон-полуявь, — когда не поймешь, что приснилось, а что было на самом деле.

— Я его знаю, — говорю. — Тот дьявол, который взял ребенка. Он есть на самом деле.

— Вот черт.

Винни подползает поближе и обнимает меня за плечи. Я, конечно, думаю: «Ну вот, этого-то ему и нужно. Бесплатно? Ага, щас, платить всегда приходится». Наверное, я напряглась или поежилась, потому что он убирает руку.

— Да ладно тебе, — говорит он. — Ничего такт о.

— Тогда почему ты пустил меня жить? Мне с тобой не расплатиться.

Он вздыхает — длинный-длинный выдох в тихой теплой комнате, — и мне приходит в голову, что это он выгадывает время, придумывает, как бы половчее ответить. Но когда он подает голос, становится ясно, что я ошиблась. Он даже не глядит на меня — смотрит прямо перед собой.

— У меня была сестренка, — говорит он. — Несколько лет назад она залетела, ну, как ты, тоже сбежала из дому. Пошла к врачу, а там ее послали. Теперь всех посылают, закон такой. Если только что-то с ребенком не в порядке, тогда да. А если девчонка влипла и помочь некому, так на это всем плевать. И если в петлю лезть готова, как Шелли. Ну, и она пошла и сделала нелегальный аборт и через несколько дней умерла. Мы и не знали ничего, пока нам не позвонили из больницы.

Его слова повисают в воздухе и никуда не деваются. Интересно, кому он еще об этом рассказывал. Вдруг только мне?!

— Винни, мне тебя так жалко…

— Ты тут ни при чем.

— Нуда, но…

— Ты ни при чем, я ни при чем. Только мне без нее плохо. Вот поэтому и живи тут сколько хочешь. Будет у нас еда — накормим тебя, а будут деньги — и тебе дадим, на ребенка.

Хорошо, что тут темно. Он не видит, что у меня глаза на мокром месте.

— Спасибо, это… это здорово.

— Может, у меня получится барахлишка какого-нибудь раздобыть, ну, шмотки детские. Если тебе не важно, откуда я их возьму.

— А откуда?

— А, лучше тебе не знать. Я это умею, понимаешь? Добывать все, что нужно. Вот и тебе найду.

Малышка у меня внутри проснулась и шевелится, толкается ручками и ножками, ей уже тесно.

— Хочешь потрогать? Ну, ребенка? Вот…

Беру его руку и кладу себе на живот. Пару секунд все тихо, потом малышка пинается.

— Ух ты, круто! Фантастика…

— Вот. Сначала просто щекотно, а потом становится как сейчас.

— У тебя мальчик или девочка? Во сне вроде была девочка, ты говорила «она».

— Правда? — Тут до меня доходит — так и было. — Да, говорила.

— Девочка, значит?

— Я к врачу не ходила, но… да, я знаю. Точно знаю — девочка. — Обнимаю живот, представляю себе, как укачиваю дочку.

— А, понятно. Нужно все розовое.

— Винни, да брось, это же позапрошлый век! Мальчики в голубом, девочки в розовом…

— Ну ладно. — Винни явно расстроился.

— Да ничего, — говорю, — розовое так розовое. Мне все равно.

Адам

Числа не дают никаких ответов. Они есть, и все тут. И говорят только одно: в январе в Лондоне погибнет очень много народу. Первого случится что-то такое, от чего кто-то погибнет сразу, а кто-то — в ближайшие дни.

Вбиваю все данные из книжки в папин компьютер, когда дают электричество. Со светом в Лондоне жуткие перебои — все уже привыкли, что его отключают на два часа и надо сидеть в темноте и холоде. Но в результате у меня получается только таблица. Чтобы в ней разобраться, нужен кто-то поумнее меня, университетский профессор или учитель. Учитель. Может, найти кого-нибудь в школе? Какого-нибудь вундеркинда — есть же люди, которые все это любят, компьютеры, цифры, статистику, так ведь?

Несколько дней ищу себе помощника в школе. Только как он мне поможет, если я ему не расскажу, в чем дело? Придется нарушить правило.

«Никому не говори. Ни одной живой душе. Никогда».

Распечатываю базу данных — только числа и места, больше ничего.

Решаю пойти туда, где тусуются ботаны. Видел на доске объявлений, где собирается математический кружок на большой перемене, туда и топаю. Захожу в кабинет — прямо как в какой-то салун на Диком Западе, честное слово. Все сразу застывают на месте и пялятся на меня, даже училка. Молоденькая. В рубашке и длинной хип-повской юбке.

— Здравствуй, — говорит она. Улыбается, я тоже улыбаюсь — меня застали врасплох — и гляжу ей в глаза. Еще одна «двадцать седьмая». Начинаю психовать. Опять забыл, что нельзя ни на кого смотреть! Ох и трудно мне придется…

— Здрасьте, — говорю.

— Ты к нам?

— Э-э… не знаю. Наверно.

— У нас сегодня интегральное исчисление.

Интегра… ой.

— Понятно. Э-э… извините, зашел не в тот кабинет. Простите.

Пячусь из класса. Блин, блин, блин! Мозги тут такие заряженные, что хватит всю страну осветить! На следующий день прихожу снова.

— Да? — спрашивает училка.

— Мне надо задачку решить, — говорю. Ботаники хихикают. — По математике.

— Спроси своего учителя математики, — говорит училка. — Кто у тебя?

— Нет, — отвечаю, — это не школьная задача, другая.

Кладу на стол распечатку.

— У меня есть много дат и мест, и мне нужно их увидеть, посмотреть, где…

Все сбегаются ко мне.

— А что у тебя за даты?

Я заранее придумал отговорку — такую, чтобы поверили.

— Дни рождения. Дни рождения разных людей. Я их коллекционирую.

— Зачем? Зачем они тебе? — спрашивает мальчишка в металлических очках. Мне уже хочется уйти в глухую оборону, так и вижу, как они начнут показывать, что обо мне думают, — ну, сами знаете, приставят палец к виску и ну крутить. Нет, не показывают.

— Ну так, просто интересно, и все.

Кажется, для них это аргумент, и до меня походит, что в математическом кружке коллекционировать цифры и факты — это нормально. Наверное, они все так делают.

— А почтовые индексы у тебя есть? — спрашивает очкарик. У него тик, уголок рта дергается, поэтому кажется, будто он все время ухмыляется.

Мотаю головой и показываю ему распечатку.

— У тебя тут только названия улиц и районов. В идеале нужны почтовые индексы. Я могу накачать их из онлайнового справочника, если ты мне дашь номера домов, и тогда нанести их на карту будет раз плюнуть. Давай будем помечать разные даты разными цветами, а не цифрами. Тогда сразу проявится закономерность.

Остальные понемногу разошлись, а вот Очкарика, похоже, я завербовал.

— Это домашние адреса? Эти люди там живут?

— Нет, — говорю. — Это где я их… видел.

— На улице? Ты их опрашивал, что ли?

— Ну да, типа того.

— Мм, жалко, ты индексы не спрашивал…

Что-то он уже начинает меня доставать. О'кей, я все делал неправильно, фиговый из меня социолог. Но я беру себя в руки. Без Очкарика мне никак.

— Ну как, поможешь мне?

— Помогу, но мне нужны более точные данные.

Сердце у меня падает — опять идти на улицу, опять смотреть на людей… По-моему, я больше не смогу.

— Посмотрю, может, что-нибудь и получится, если ты мне ее домой дашь, — машет он на меня распечаткой.

— Бери, конечно, — говорю. — Спасибо… э…

— Нельсон.

— Нельсон. Спасибо, Нельсон. Меня зовут Адам.

— Да ладно. Мне самому интересно.

Ничего не поделаешь, приходится на него посмотреть — и сердце у меня снова падает. Число. 112027. Он нанесет на карту собственную смерть.

Я хочу вырвать у него распечатку, забрать от греха подальше. Он мне уже не чужой, так что лучше не надо… но вместо этого слышу собственный голос:

— Где ты живешь?

— В Черчилль-Хаус.

С нова гляжу на него — и проваливаюсь, падаю, пол уходит из-под ног, лечу в темноту. Ухватиться не за что, а со всех сторон в меня летят кирпичи, обломки стен, потолочные балки, все вперемешку…

— Адам!

— А?

— Ты чего? Что ты на меня так… уставился?

— Нет, ничего. Прости, у меня бывает. Я не нарочно.

Нервная ухмылка у него то загорается, то гаснет. Дерг, дерг, дерг. Он подносит руку к лицу.

— Ну тогда до завтра, — говорит он. — А то останься. Сегодня опять интегралы.

— Нет, я пойду. До завтра.

Надеваю рюкзак на плечо и выхожу из класса, но у меня такое ощущение, что кто-то во мне, кто-то очень большой, хочет остаться. Если бы я был поумнее — если бы мог остаться и не чувствовать себя дураком, — как раз нашел бы себе отличное местечко, где нормально быть не таким, как все. Хотя бы на час.

Снаружи все разбились на кучки и компании. Парами-тройками — болтают, группами побольше играют в футбол или баскетбол. Тут быть не таким, как все, не круто.

Нахожу тихий уголок, проверяю, что никто на меня не смотрит, и достаю записную книжку. Вношу туда данные Нельсона. Я-то надеялся, это меня успокоит, — только нет. Во мне поднимается паника, я ничего не могу поделать. Нельсон — хороший парень, из тех, кто в жизни мухи не обидит. Почему он погибнет так рано? Это несправедливо. Неправильно. Ему и трех месяцев не осталось — и все. А может, и мне тоже.

Когда я беру в руки записную книжку, такое чувство, что все эти смерти взывают ко мне, умоляют, чтобы их услышали. У меня в руках будущее города — жуткое, жуткое, страшное будущее. Вся эта боль, эти голоса, предсмертные крики — они во мне, в ушах, в мозгу, в легких. Мне этого не вынести. Сейчас взорвусь. Не выпуская книжку, я поднимаю руки к голове, сдавливаю виски, накрепко зажмуриваю глаза. Пытаюсь правильно дышать — «вдох через нос, выдох через рот», — но горло так перехватило, что туда ничего не проникает, а гул в голове такой громкий, что собственных мыслей не слышно. Слов не слышно.

— Чего это ты тут делаешь, чудила?

Узнаю этот голос. Приоткрываю глаза — чуть-чуть. Передо мной — четыре пары ног, четыре человека. Голову можно не поднимать, и так понятно, кто это. Мне не надо видеть его число, чтобы ощутить запах крови и смертельный ужас. Джуниор с шестерками.

— Чего это ты тут делаешь, дебил? Что у тебя за книжка?

Сара

Я как будто перенеслась в прошлое. Наверное, так нее было в старые времена, в семидесятые, до мобильников, компьютеров и МР5-плейеров. У меня-то есть и мобильник, и барахляный налодонник, который выдали в школе, но я их не включаю: по ним меня могут вычислить, а я не хочу, чтобы меня вычислили.

Винни с приятелями высокой технологией не интересуются, кроме древнего CD-проигрывателя (да-да, CD!) и старенького телика. Я не интересуюсь даже теликом. Включишь — а там только реалити-шоу про каких-то уродов или по тридцать пятому кругу гоняют старые грустные сериалы, которые и в первый-то раз смотреть не стоило, или новости. Новости — это вообще жуть. По всему миру войны, полпланеты затопило, на другой половине засухи и все мрут без воды. Я ничем не могу помочь, так какой смысл об этом знать? Когда я в последний раз смотрела новости, там сказали, туннель под Ла-Маншем закрыли, чтобы прекратить нелегальную иммиграцию из Африки. Чего они сюда рвутся-то? Тут свои проблемы, наводнения, беспорядки, отключения электричества… так что, если кому-то сюда хочется, пусть приезжает, вот честное слово. Сразу поймет — здесь тоже не медом намазано.

Наверное, было бы хорошо, если бы побольше народу жили как мы. Наверно, вы думаете, мне не хватает всего, к чему я привыкла? Роскошный дом, тренажерный зал, домашний кинотеатр.

Единственное, по чему я скучаю, — это бассейн, потому что пузо у меня уже огромное. Так и тянет меня книзу, когда я хожу, и человеком я себя чувствую только в ванне. Да, поплавать было бы неплохо. А все остальное у меня в полном порядке.

Кроме Винни, здесь живут еще два парня — Том и Фрэнк. Оба сидят на героине. Думаете, мне страшно жить с ними под одной крышей? Нет. Никто мной не интересуется — в смысле, не пристает. Они же думают только о следующей дозе. А Винни на самообеспечении — он дилер. У него постоянные клиенты, например Мэг и ее подружки-воровки, и он сам их обходит. Здесь никто не бывает. Винни никого не пускает. В кухне внизу есть пара бейсбольных бит на всякий случай, но я тут живу уже с месяц, и пока все тихо.

В уплату за жилье я готовлю еду. В жизни не думала, что у меня это получится, — раньше-то было не нужно. В первый день я захожу в кухню. Бардак. То есть не то слово. Начинаю разгребать. Все равно заняться нечем. Вечером варю на всех макароны и тру туда сыр. Больше ничего в холодильнике не нашлось.

Наутро Винни притаскивает гору овощей.

— Тебе полезно есть овощи и фрукты, — говорит он. — И зелень.

— Откуда это ты нахватался таких познаний?

Он пожимает плечами:

— Не знаю, а что? Когда человек беременный, ему надо хорошо питаться.

— Наверно, только я не представляю себе, что с этим делать.

— Свари супчик, — советует Винни. — Покроши — и в кастрюлю.

Я так и поступаю. И получается у меня — вкуснятина. Все едят. Вообще-то мои соседи — те еще обжоры. Иногда за весь день ни крошки не проглотят. А я — да. Дело не в том, что я должна есть за двоих. Когда сам готовишь еду, начинаешь ее ценить.

И вообще мне это нравится — возиться в кухне, наводить порядок, готовить на троих соседей. Странно — вообще-то меня бесит все это средневековье, что, мол, женщина должна сидеть дома и ухаживать за мужчинами. Как моя мама — всю жизнь. Прислуживать другим. Бегать, суетиться, чтобы все было идеально — чистенький дом, чистенькая одежда, обед на столе. Меня от этого мутит. А теперь я делаю то же самое, но это совсем другое дело. У нас другая семья. Семья, где половину времени ни у кого нет сил даже есть. Семья, где никто не спрашивает, откуда взялась еда. Семья, где всех время от времени рвет во дворе, но никто не жалуется.

Но еще это семья, где никто никого не осуждает, где никто ни к кому не лезет в трусы, где, несмотря ни на что, чувствуешь себя в безопасности. В этом домишке на Джайлс-стрит мне уютно, как никогда в жизни.

Когда я не готовлю и не убираю, то рисую. Нашла старые обои и начала развлекаться. Винни это замечает.

— Цыпа, да это же просто супер! — кричит он и приносит мне скотч, чтобы приклеивать картинки на стену. Рисую все подряд — что видела, что помню. Один раз застала Винни с ребятами вповалку спящими в гостиной внизу — нарисовала и их. Решила, что им понравится — так и есть. Они вешают рисунок на стену. Но Винни от него становится грустно.

— Это же моя жизнь, Сара. Ты нарисовала мою жизнь.

— Ты такой довольный, когда спишь. Спокойный.

— Я не сплю, я под кайфом. И никакой я не довольный — это раньше был. А теперь дозу раздобыл — уже радость.

— Все равно. Мне бы такое спокойствие.

Лицо у него темнеет, как будто солнце скрылось за облаком.

— Ни к чему оно тебе. Если бы я решил, Сара, что ты сама можешь тут заторчать, я бы тебя тут же выставил. Тебе не положено. У тебя ребенок будет.

— Да я не об этом…

Или об этом? Если подумать, жизнь у меня дерьмо. Такую реальность никому не посоветуешь. Значит, если есть способ ее приукрасить — травка, колесо, игла, — почему бы и нет?

— Хочешь быть чистым — для начала не пачкайся. Не начинай. Не делай первого шага!

— Умей говорить «нет»?

— Вот ты смеешься, а это не смешно! Все мои друзья, все до единого, на чем-то торчат. Большинство из нас так и не слезут. Кто-то помрет. Ты не такая. Ты самая незадолбанная из всех, кого я знаю. Не надо меняться.

— Я и не собираюсь. Не буду ничего пробовать. Просто хотела нормально выспаться, и все. Проспать всю ночь по-человечески безо всяких снов.

— Слушай, а ты это нарисуй, а?

— Что?

— Свои сны. Нарисуешь — и выведешь из организма, может, и перестанет сниться…

Мне страшно. Такое чувство, что я выношу этот ужас на свет. Теперь он отравит мне дни, а не только ночи. Только кого я обманываю, спрашивается? Я все равно постоянно об этом думаю, выходит, Винни дело говорит — надо мне все это нарисовать.

Беру новый рулон обоев и начинаю рисовать. Карандаш не годится. Прошу Винни принести мне угля. Нужны жирные черные линии. И наверное, будет правильно рисовать тем, что уже обожжено огнем. Рука у меня трясется, когда я делаю набросок. Ничего не выйдет. Закрываю глаза — и я снова там. Кошмар у меня в голове, он переполняет меня, а потом вырывается наружу — свет и тень, лица, огонь, страх. Я начинаю рисовать не открывая глаз, а когда открываю — на меня с бумаги глядит лицо.

Человек с ребенком на руках.

Это он.

Это Адам.

Адам

Они отняли ее у меня — записную книжку. Отняли и не отдают. Джуниор просматривает ее, листает страницы.

— Это что такое? Твои секретишки? Никак ты всех их поимел? Вот извращенец!

— Заткнись! Отдай!

— Ух ты, тут и девочки, и мальчики! Так и знал, что ты больной. Да тебе столько не поиметь, даже за миллион лет. А наверное, хочется!

Пытаюсь отобрать книжку, но он поднимает ее высоко над головой и пляшет.

— Джуниор, это мои записи. Отдай книжку. У тебя что, ничего своего нет?

— Теперь есть. Твоя кни-ижечка!

— Отдай, кретин! Тебя это не касается!

Я в отчаянии. Ему нельзя туда смотреть. Лучше было бы разорвать ее или сжечь! Кровь бурлит от адреналина. Их четверо, а я один, но это уже не важно. Мне надо получить книжку назад, и я ее получу. Джуниор уже отбежал метров на двадцать, а его шестерки меня держат. Изо всех сил пытаюсь их растолкать, пихаюсь локтями. Одного отодвинул, но еще двое никуда не делись. Из-за их спин вижу, как Джуниор останавливается. Листает медленнее. Если я не доберусь до него за две секунды, я попал. Он прочитает заголовки колонок, прочитает описания. Найдет знакомые имена. И себя.

Ударяю самого высокого головой в живот, следующему врезаю коленом куда не надо, пролетаю мимо них, бросаюсь на Джуниора, даю ему под дых, валю на землю. Мы падаем на асфальт.

— Отвали, урод!

Книжка по-прежнему у него. Вцепляюсь ему в руку, разгибаю пальцы по одному. Он начинает визжать, как девчонка: без шестерок-то он уже не такой крутой. Три пальца — и он выпускает книжку. Она падает рядом с нами, я хватаю ее и отползаю от него. Поднимаюсь на ноги и засовываю книжку за пояс брюк. Джуниор валяется на земле, держится за пальцы другой рукой.

— Ты мне пальцы переломал, козел! Переломал на хрен!

Похоже, кто-то вызвал охрану — нас окружаю. Один охранник наклоняется к Джуниору и осматривает его руку, остальные два хватают меня за локти и волокут в школу. Ноги у меня почти не касаются земли. Уже у дверей слышу, как один из шестерок Джуниора врет про меня с три короба.

— Так и налетел на нас. Как бешеный. Как зверь. Будто обдолбанный!

Меня тащат в приемную директора и там первым делом обыскивают. Я надеюсь, что книжку они не нащупают, она совсем плоская, легко прятать, — но ее, конечно, находят. Просят достать. Я не хочу. Тогда мне говорят, что сами достанут, если я не хочу. Приходится залезть в брюки и вытащить книжку. Она слегка потрепалась и обмялась по форме моей задницы.

— Положи на стол.

Кладу — но заглядывать в нее не позволю. Это не их записи. Им туда смотреть не положено.

— Это не тетрадь. Что это?

— Записная книжка.

— Записная книжка, а дальше?!

— Записная книжка, сэр.

— Охранник протягивает руку к книжке, но я успеваю ее выхватить.

— Доусон, положи книжку.

— Нет, сэр.

Охранник цитирует устав школы:

— Учащимся запрещается проносить в школу личные вещи, кроме тех, которые необходимы для учебного процесса. Если подобные личные вещи…

Слышу, как сзади открывается дверь. Кто-то входит. Мне даже думать не нужно — разворачиваюсь и пулей вылетаю наружу. Через три секунды воет сирена, в ушах гудит. Всю школу подняли по тревоге. Блин, как мне отсюда выбраться? Приемная у самого входа, но двери заперты, и моим удостоверением личности их, само собой, не открыть. Девушка за стойкой регистрации, разинув рот, глядит, как я мчусь по коридору прямо к ней. Я перепрыгиваю через стойку, и девушка визжит.

— Какая кнопка? — ору я ей в лицо. — Какая кнопка открывает двери?

Она не отвечает, но стоит посмотреть на кнопки, и все становится ясно. Черная квадратная кнопка слева. Нажимаю ее — двери раздвигаются. Девушка тут же нажимает другую кнопку — вызова охраны, и сирена воет опять. Плевать. Я уже на улице. Сбежал.

Мчусь по тротуару сломя голову. В школе вызовут полицию, меня мигом найдут. Не зря же меня чипировали. Теперь стоит только посмотреть на спутниковую карту или дать задание вертолету, которые в лондонском небе так и кишат. Тут же и засекут. Но я не хочу, чтобы еще кто-нибудь сунул нос в мою книжку. Держать ее при себе становится опасно. Нужно или уничтожить, или спрятать.

До самого бабулиного дома я лечу не останавливаясь. Сворачиваю в подъезд, бросаюсь к двери. Бабуля стоит на пороге в пальто. Протягивает руки вперед, чтобы я ее не сшиб.

— Я как раз собиралась к тебе. Из школы позвонили.

Я не сразу могу говорить, надо отдышаться хотя бы минуту, но мне приходит в голову, что, может быть, именно через эту минуту и явится полиция. Поэтому я заталкиваю бабулю в дом и закрываю дверь.

— Ладно-ладно, нечего тут толкаться. Опять в драку полез, да? — спрашивает бабуля. — Говорила я тебе…

Отдышаться мне не удалось, но больше тянуть нельзя.

— Мне надо кое-что спрятать, — пыхчу я.

— Что?

Вытаскиваю книжку из кармана.

— А-а, твою книжку.

— Ты про нее знаешь?!

— Я, конечно, старая и туповатая, но не слепая! Давай ее сюда.

Я не решаюсь.

— Адам, мне можно доверять. Я на твоей стороне. Да, ты так не считаешь, но я на твоей стороне.

Раздается стук в дверь и крик:

— Откройте! Полиция!

Бабуля жестом велит мне помалкивать.

— Адам, мне можно верить.

Вручаю ей книжку. Она поворачивается ко мне спиной и засовывает ее к себе в лифчик.

— Там никто уже лет тридцать не бывал. Надежнее, чем в сейфе.

Потом она как ни в чем ни бывало подходит к двери.

— Миссис Доусон?

— Да.

— Мы ищем Адама Доусона. Он здесь?

— Да, он здесь.

— Мы должны задержать его.

— Хорошо. Он пойдет с вами. Я тоже. Не хочу упускать его из виду.

Мы проводим в участке пять часов. Масса вопросов — обо мне, Джуниоре, книжке. Я молчу. Ни слова. И ни на кого не смотрю. В полиции хотят, чтобы я в чем-то признался, извинился, но признаваться мне не в чем, и подлизываться я не желаю. И все это время бабуля держится просто отпадно.

— Ему всего шестнадцать, — нудит она. — Шестнадцать. Ну, не поладил с мальчиками в школе, подумаешь. Наверняка с вами такое тоже бывало, хотя бы разок-другой.

Сначала они хотят обвинить меня в нападении, но в результате бабуля подписывает соглашение привести меня в полицию через неделю. Мол, за это время я одумаюсь, может, решу что-нибудь рассказать. Бабуля ставит закорючку на всех бумагах, и мы едем домой.

Дома мы оказываемся только после десяти, и на коврике у входной двери лежат два конверта — один адресован мне, другой бабуле. Бабулин — из школы. Меня исключили на шесть недель. После этого мне предстоит собеседование с директором — он решит, пускать меня обратно или нет. А пошли они! Отвязались — и это главное.

Свое письмо я вскрываю у себя в комнате. Почерк я не узнал, и на секунду мне приходит в голову, будто письмо от Сары. Разворачиваю не дыша.

Только бы оно было от нее. Только бы у нее все было хорошо.

Письмо не подписано, но мне и так все ясно.

Дорогой Лох!

Я знаю что у тебя в книжке ты больной у тебя там я записан и дата поставлена только ты за меня не бойся за себя бойся козел это ты 6122026 тогда и увидимся.

На меня снова накатывает — запах пота, жгучая боль, глаза заволакивает красным, во рту вкус крови. Чья это кровь — моя? Или нет?!

Сара

Раздеваюсь и гляжу на свое отражение в зеркале. Спереди я, по-прежнему я — ну почти. Живот весь выпирает вперед, так что контуры остались прежними. Только грудь разбухла и словно бы растеклась в стороны. И ноги тоже стали толще.

Поворачиваюсь боком. Пузо у меня огромное. Пока я жила дома, оно выпирало еле-еле, можно было замаскировать одеждой, но с тех пор, как я тут, растет прямо на глазах. Кожа натянута туго-туго, даже не верится, что живот станет еще больше.

Винни принес мне книгу. В ней полно картинок — как ребенок из нескольких клеточек превращается сначала в такого головастика, а потом уже понемногу становится похож на человека, только крохотулечного. Я прочитала ее от корки до корки. А раздел про роды — два раза. До сих пор я как-то не задумывалась, как ребенок вылезет наружу. В больницу мне нельзя: там потребуют удостоверение личности, потом сообщат родственникам, и я попалась. К тому же я не хочу, чтобы мою дочку чипировали. Сейчас всем так делают — вводят микрочип вскоре после рождения. Раньше чипировали только собак, вот и нашу тоже, а теперь людей. Фу, гадость какая.

Придется рожать тут, самой. Я гляжу на живот. Малышка шевелится, видно, как под поверхностью проходит то ли локоть, то ли коленка. Скоро она будет здесь. А вот как это получится, вообще непонятно. Это же как кораблик из бутылки вынуть. Невозможно.

У меня мурашки по всему телу. Холодно голышом, но одеваться мне еще рано.

Вот она я, вот в каком я виде. Как так вышло? Конечно, я знаю как. Я ему никогда не сопротивлялась, а должна была. Надо было пинать его, бить его, кусать его. А я ни разу даже «нет» не сказала. Он мужчина крупный — я могла бы оправдаться, что боялась, и я действительно боялась его ночью в темноте — он был как будто переключенный, будто и не человек вовсе, вообще не похож на папу, но я не поднимала крик не из-за страха. А из-за любви. Он был мой папа, и я его любила. А он любил меня.

Только вот на такую любовь я не напрашивалась.

И вот она я. Беременная. Одинокая. Это все из-за него. Он больной, он извращенец, и я его ненавижу. Все должны знать, какой он. Надо его судить, обличить, сгноить в тюрьме. И все же… и все же… я знаю, что никогда так с ним не поступлю: ведь он по-прежнему мой папа.

Может быть, я такая же больная, как и он.

Снова смотрю на свое отражение. Тело стало другим, но лицо в зеркале — то же самое, которое видел он, когда бывал со мной. Волосы — те самые, которые он гладил. Вдруг я понимаю, что больше не хочу быть этой девушкой. Не хочу выглядеть, как она.

Меня бьет дрожь, и я подбираю одежду с пола. Одевшись, я иду в ванную, нахожу ножницы и кромсаю волосы. Они падают в раковину, на пол, сыплются вокруг меня. Пускаю воду и смываю полосы в слив в раковине, потом затыкаю его и набрасываю на плечи полотенце. Наполнив раковину, я наклоняюсь и мочу голову. Потом втираю шампунь в остатки волос, беру одноразовую бритву и выбриваю себе голову. Оставляю только полоску посередине — ирокез. Завтра попрошу Пинии раздобыть какую-нибудь краску — зеленую, розовую, черную, мне все равно. Главное — чтобы цвет был не мой.

После этого я уже не увижу в зеркале прежнюю Сару. Сама себя удивлю, сама себя заставлю оглянуться.

Завтра я стану другим человеком.

Адам

Как только некоторым удается спать по ночам? Как они это делают — закрывают глаза, расслабляются, дремлют? Когда я закрываю глаза, то вижу только числа, смерть, хаос. Вижу, как кругом рушатся дома, чувствую, как в легкие пробивается вода, вижу пламя кругом. Слышу крики, слышу, как зовут на помощь. Вижу, как вспыхивает клинок, чувствую, как он вонзается между ребер, понимаю — вот он, конец.

Это мне не по зубам — быть одному, в темноте, в компании собственных мыслей. В темноте все становится больше, громче, живее. Лежу — и никуда мне не деться. Ноги дергаются, рвутся бежать, только бежать мне некуда. Сердце колотится в груди, пыхчу как загнанный. Рука шарит кругом, нащупывает выключатель, и я сажусь и тру глаза, пока они не привыкают к яркому свету.

Оглядываю комнату. Теперь это — мой мир. Я не хожу в школу. Не выхожу из дому. Сижу здесь днем и ночью, слушаю, как истошно лает соседский пес, — и так двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю.

Я пытался уточнить данные для Нельсона. Он дело говорил: мне нужны были адреса, почтовые индексы. Нужно было знать, где кто живет, а не просто где я кого видел на улице. Тут можно действовать двумя путями — идти в какое-нибудь людное место и уже оттуда провожать прохожих до дому или ждать возле подъездов и записывать числа всех выходящих. В любом случае тут же набежит полиция.

Сначала я думаю, что это мне будет занятие — вроде работы, куда надо ходить каждое утро. Три задержания за три дня — и бабуля сажает меня под замок, да я и сам уже никуда не хочу. Местные мусора взяли меня на заметку, ввели в свои поисковые программы. Стоит мне высунуть нос за дверь, они сразу об этом узнают и накроют меня. На третий день я услышал гул вертолета над головой всего через полчаса.

Я ничего плохого не делаю, и меня ни в чем не обвиняют — только вот в Лондоне, если тебе шестнадцать, ты черный и слоняешься без дела, за одно это уже хватают и волокут в участок. Обыскали, заперли в камеру, допросили, заперли обратно. Записную книжку находят при первом же обыске.

— Что это?

— Ничего.

— Это записная книжка. Что ты записываешь?

— Ничего.

Листают книжку.

— Здесь имена, даты, описания. Это ты выслеживаешь кого-то? Преследуешь? Такая у тебя, значит, игра, да?

Тут я решаю держать язык за зубами. Лучше ничего не говорить. Пусть думают что хотят.

Я никому ничего не сделал, ни к кому не приставал, у них на меня ничего нет. Меня снимают на видео и что-то пишут прямо в ноутбук в кабинете.

На третий день меня допрашивают уже не мусора, а двое в костюмах. Один помоложе, рыжий, с придурочным галстуком-шнурком, другой постарше — у него брюхо так и свисает над ремнем. Спрашивают в основном то же, что и полиция: зачем я болтаюсь по городу да что я записываю. Я молчу. Ни словечка. И тут старый открывает рот — и я просто офигеваю.

— Я знал твою маму, — говорит он. — Джем. Мы с ней познакомились шестнадцать лет назад. Узнал вот, что она… очень соболезную, сам понимаешь.

Все, он меня зацепил. Я хочу его слушать. Хочу узнать больше. Гляжу ему в глаза — он из тех, кто выживет. Его число дарит ему еще тридцать лет.

— Беседовал с ней в аббатстве, когда она там пряталась. Она сказала, что видит числа — даты смерти. Устроила такую маленькую сенсацию. А потом все отрицала — заявила, будто выдумала.

Ковыряет ногтем в зубах.

— Понимаешь, — говорит он, — я не мог об этом забыть, потому что мне не кажется, что она все выдумала. Мне кажется, она видела тех людей у колеса обозрения — видела, когда они погибнут. Скажи, Адам, ты тоже это видишь? Ты такой же, как она?

Меня так и тянет сказать «да». Так и тянет все ему вывалить. Он-то мне поверит. А то и поможет — поможет со всем этим разобраться.

— Если да, — гнет он свое, — я тебе сочувствую. Ну, то есть я понимаю, каково с этим жить.

Гляжу на него, пытаюсь раскусить и при этом не показать, как я занервничал.

— Конечно, это нелегко. Дело в том, что людям вроде меня ты можешь принести массу пользы. А можешь, само собой, и бед натворить.

И тут меня вдруг прошибает холодный пот. Это еще не угроза, но я понимаю — мы по разные стороны баррикады. Мне становится интересно, откуда этот дядька. Из военной разведки? Из пятого отдела? Из шестого?

— Я видел, что ты писал в наладоннике, видел копии страниц из твоей записной книжки. Очень много дат в первые числа января. Адам, что тогда произойдет? Что творится у тебя в голове?

Молчу. Я уже думал, не рассказать ли ему про Новый год, но он и так все видел, его носом туда ткнули, все он знает, иначе он бы сюда не приперся. И вообще отвечать мне нечего. Откуда я знаю, что произойдет?

Отвожу от него глаза, слушаю, как он все гундит и гундит, и представляю себе, как он задавал те же вопросы маме.

— Какая она была? Моя мама. Какая она была, когда вы с ней познакомились?

Он улыбается:

— Ершистая. Изворотливая. Беспардонная. Она мне понравилась.

— Я такой же, — говорю. — Мы одинаковые.

Он вздыхает — как будто воздух из шарика выпустили, — и тут до меня доходит: он психует не меньше меня, как бы ни притворялся крутым и спокойным. Наклоняется вперед.

— Этот твой дар — опасная штука. Опасная. Нельзя им хвастаться, нельзя о нем болтать. Очень легко разозлить или напугать кого-нибудь. Ты понимаешь, о чем я?

— Ну да.

— Поэтому тебе надо помалкивать. А вот людям вроде меня можно все рассказать. Честно говоря, мы хотим, чтобы ты все рассказал. Все, что тебе известно. Вот… — Он лезет в карман пиджака и кидает мне через стол визитную карточку — имя-фамилия, мобильник, имейл. — Звони мне, — говорит, — в любое время.

Только вот когда за мной приходит бабуля, ее отводят в сторонку и говорят так, словно меня тут и нет.

— Навязчивое поведение… нарушение общественного порядка… рекомендуется консультация психиатра… из дома без сопровождения…

Бабуля все это слушает, всем видом изображая полное согласие. Я не поднимаю головы и не отрываю глаз от пола, пока разговоры не кончаются и мы с ней не едем обратно в Карлтон-Виллас на автобусе.

— Адам, что ты затеял? Чего ты добиваешься?

Она — единственный человек, с которым можно поговорить, не то что эти шпионы в штатском, но я не могу. Между нами кирпичная стена, мне через нее не пробиться. Наверное, дело в том, какой она человек — что она думает про жизнь, что говорит, — и еще в том, чего она не говорит и не думает. Она не мама — и не виновата в этом, конечно, но я не могу ей этого простить. Пока — нет.

Вот я и сижу в комнате, не сплю сутками и шарю в Интернете, чтобы хоть в чем-то разобраться, и прислушиваюсь, не сунут ли что-нибудь в щель для писем и газет. Как только слышу шуршание, то сразу бегу по лестнице. Мне надо успеть раньше бабули: не хочу, чтобы она что-нибудь узнала. Не хочу, чтобы она увидела кипы записок от Джуниора. Я знаю, что он там пишет — плюс-минус. Они все похожи на первые:«6122026. Твое число приближается. Ты готов?» «Прощайся с бабушкой, лошара. Тебе крышка».

Иногда бабуля оказывается у двери первой. Ей тоже нужны развлечения.

— Это тебе, — говорит она. Взяла конверт и рассматривает.

— Дай сюда, — говорю я и протягиваю руку.

— От приятеля? — спрашивает она. — От подружки? Между прочим, можешь позвать кого-нибудь в гости, тебе разрешается. Если хочешь.

Ничего не говорю — протягиваю руку и держу, пока бабуля не понимает намека.

— Адам, — говорит она, когда я поворачиваюсь и топаю по лестнице. — Посиди со мной минутку. Нам надо…

Голос ее затихает — я закрываю за собой дверь.

…Поговорить. Нам надо поговорить. Если бы я мог.

Кладу конверт к остальным и включаю папин коми. Развалюха, зато есть выход в Сеть, хотя ждать приходится целую вечность, а гуглить даже я умею. Обычно я вбиваю «2027» или «конец света», но сегодня будет иначе. Сегодня я спрошу о том, отчего я не могу заснуть.

Неуклюже набираю вопрос одним пальцем, пока в строке поиска не появляется: «Когда я умру?»

И нажимаю «ввод».

Восемьсот тридцать один миллион результатов. Щелкаю по первой ссылке. Там вопросы. Сколько мне лет? Курю ли я? Какой у меня вес? Часто ли я занимаюсь физкультурой?

Бросаю отвечать на середине. Такие сайты ничего не знают про неожиданности. Не знают про бомбы, пожары, наводнения. Не знают, что произойдет в Лондоне через два месяца. Не знают, не зарежет ли меня еще раньше один долбанутый тип с ножом.

И я тоже не знаю.

Сара

Весь день мне не по себе, как-то нехорошо. Потом — сама не знаю когда — я понимаю, что это странное ощущение наплывает волнами, примерно каждые десять минут, и это не просто неприятно, а больно. Каждый раз живот становится твердый, мышцы сжимаются, как кулак.

Больше никого дома нет.

Блин! Блин! Не может быть. Я точно не знаю, какой у меня срок, но до девяти месяцев еще далеко — или нет? Я не успела подготовиться. Хватаю книгу, пролистываю страницы. «Роды». Боже мой, надо было внимательнее читать! Там говорится про то, как дышать, что надо двигаться, потом принимать разные позы. Буквы пляшут перед глазами — начинается очередная схватка.

Двигаться. Двигаться. Пытаюсь ходить по второму этажу, но при каждой схватке меня парализует. Хватаюсь за стенку и еле дышу.

В промежутках я стараюсь не поддаваться панике. Кричу, вою — это получается само по себе, голос меня больше не слушается.

Все должно было быть не так. К врачам и в больницу я не хочу, но думала, что рядом кто-то будет. Думала, Винни окажется дома. Воды отходят на лестничной площадке. Не все сразу — струйкой по ноге. «Описалась, — думаю я. — Супер». Только остановить струйку у меня не получается — жидкость течет и течет. В ней кровь. Это, наверное, плохо, да?

Добираюсь до ванной. Крики — мои крики — там слышны еще громче, они отдаются от кафельных стен. Сажусь на унитаз, жду, когда все вытечет. Хочется так и сидеть, но я заставляю себя встать. Нельзя же родить в тубзик.

Держусь за раковину, сопротивляюсь боли. Она одолевает меня, не дает передышки. Вот бы куда-нибудь от нее убежать — только куда? Наклоняюсь вбок, меня рвет в унитаз, раз, другой, третий, потом сползаю на пол.

Кричу и рычу, как зверь, — низко, утробно.

А вдруг я тут умру?

Если боль не прекратится, я точно умру — ну и наплевать. Лишь бы это кончилось. Лишь бы все прошло. Болит живот, болит спина, что-то давит в попу. Сейчас я разорвусь пополам и истеку кровью.

Я умру на полу в ванной, как наркоманка от передоза, но это не страшно. Все лучше, чем это — эта пытка, этот ад. Я готова умереть.

Нас находит Винни. Мы так и лежим на полу в ванной. Я сумела дотянуться до полотенец, и мы завернулись в них, как в одеяла. Я боялась, что она замерзнет — ну, моя дочка. Прижимала ее к себе, кожа к коже, чтобы она грелась об меня. Она немного поплакала, потом перестала — а потом как взглянет на меня прекрасными васильковыми глазами, и я поцеловала ее, поцеловала ее крошечное личико, ее кулачки.

Моя дочка.

Моя малышка.

Мия.

Адам

— Ну как, сыграем в «да-нет»?

— Я сюда не играть пришел.

— Тогда зачем, а?

— Хочу, чтобы ты от меня отстал. Оставь нас с бабушкой в покое.

— Твоя бабка — она вечно дома торчит, правда? Сидит на стуле в кухне. Особенно не двигается, да? Очень даже легкая мишень.

В задней стене дома есть окно. По другую сторону забора — соседский дом. В нашу сторону смотрят сотни окон. И каждый день в почтовый ящик падает записочка.

— Вот это мне и надоело. Хватит дурацких угроз. Она тут ни при чем. Это наше с тобой дело. Так давай его и уладим, по-честному, как полагается.

Это я на словах такой храбрый, на самом деле мне страшно, но с такими, как Джуниор, по-другому нельзя. У таких сначала слова, а потом уже дела.

— Хочешь — будем драться, но сначала я хочу, чтобы ты мне ответил на кое-какие вопросы. Зачем ты пялишься на людей? Что ты пишешь в своей коей книжке? Зачем ты написал там про меня?

— Правду?

— Правду.

— А что я за это получу?

— Отзову ребят. Перестану наблюдать за домом.

— С чего мне тебе верить? Будешь торчать там по прежнему.

— Торчать там? Глядеть, как твоя бабка коптит себе легкие? Знаешь, смотреть, как краска сохнет, и го приятнее.

— Честное слово?

— Я же сказал. Честное слово.

Его шестерки смотрят на нас. Воздух так и звенит, им интересно, чем все кончится, они готовы наброситься на меня, стоит мне сделать первый шаг.

— Так давай сядем, — говорю, — и поговорим как мужчина с мужчиной, без посторонних.

Мы на заброшенном складе. Джуниор с шестерками развели в углу костер, обставленный старыми ящиками. Мы садимся в метре друг от друга. Джуниор наклоняется ко мне, в его глазах вспыхивает пламя.

— Ну, рассказывай. Что ты там наплел?

«Никому не говори. Ни одной живой душе.

Никогда». Может быть, Джуниору можно? Он все равно не поверит, и какая ему разница — не будет мучиться годами, как мама, потому что сегодня его последний день.

Собираюсь с духом.

— Когда я смотрю на человека, то вижу число. Это дата его смерти. Я понимаю, звучит по-дурацки, но это правда. Я их всегда видел. Ничего не могу с этим поделать.

— Значит, и мою дату видишь? — Играет со мной, хочет, чтобы я думал, будто он мне верит.

— Угу.

— И записал ее в свою книжку. Это то число, которое я видел?

— Угу.

— Сегодня.

Молчу. Полдесятого, темно и холодно. По ржавой крыше барабанит дождь. Джуниору осталось два с половиной часа — и все. Непохоже как-то. Все его шестерки тут. Их четверо, а я один.

Джуниор озирается и раскидывает руки.

— Ну, и где, спрашивается, — а, чел? Как это будет?

Мне жутко. Дурдом какой-то.

— Как это будет, Адам? Я все читал — читал, что ты там пишешь. Нож, кровь… Кто это будет? Здесь никого нет — только мы. Никто не хочет со мной драться — только ты. Это ты? Сам, что ли, меня убьешь?

Сначала он надо мной прикалывается, но потом голос у него становится серьезный, он облизывает губы, в глазах появляется еще что-то, кроме числа. Ему страшно. Может быть, так же страшно, как и мне.

Не хочу я его убивать. Он мне не нравится. Он дерьмо собачье, я мечтаю от него отвязаться, но убивать его не хочу — я вообще никого не хочу убивать.

Хочу, чтобы часы перестали тикать. Хочу, чтобы время замерло. Хочу, чтобы числа исчезли.

Жар от огня припекает мне щеку. Кто-то подбрасывает в него доску. Из-под нее летит куча красных угольков — миллион искорок в темноте.

— Пойду я, — говорю я и встаю. — Джуниор, я пришел сюда драться с тобой, но драться я не хочу. Я сказал тебе правду, все как есть, и теперь можешь оставить меня в покое. Как договаривались. Да?

Он дает знак остальным — и они надвигаются меня, хватают сзади, заламывают руки за спину.

— Я человек слова. Я отстану от твоей бабки. Но не думай, что тебе это просто так с рук сойдет. Ты сам сказал, что пришел драться, вот я и буду драться с тобой по-честному. Обыщите его.

Я брыкаюсь, но от его шестерок не отбиться. Они вцепляются в меня, охлопывают с ног до головы, роются в карманах. Ну и, конечно, находят нож. Я его не прятал — хотел, чтобы был под рукой, засунул за ремень, чтобы не искать, когда понадобится.

— Ты принес нож.

— Самозащита, чел.

— Я не вооружен. — Джуниор показывает пустые руки.

— Я тебе не верю.

Не может быть, чтобы нож был только у меня. Джуниор выворачивает карманы, распахивает куртку, чтобы показать, что там ничего нет. Блин, единственный нож был у меня. А теперь я беззащитный, весь как на ладони.

— Ты пришел с ножом. Ты пришел меня убить. — Джуниор придвигается и тычет пальцем мне в грудь. — Так вот, я тебе не дамся. Ничего у тебя со мной не выйдет. Завтра возьмешь свою книжку и вычеркнешь мое число, потому что сегодня я никуда не денусь. Ты облажался.

Больно бьет меня в живот.

— Это ты сегодня влипнешь по самое не могу, лошара.

Еще раз бьет меня — под ребра. Еще раз. Еще. Пытаюсь держаться, но руки у меня заломлены за спину, отбиваться нечем. Потом он бьет меня по лицу. Губа трескается, хлещет кровь. От ее запаха меня снова накрывает давний кошмар.

— Хватит, Джуниор, ты говорил, драка будет честная!

Чей-то голос — того парня, который меня обыскивал.

— А пошел ты.

— Он уже хорош, сам погляди!

— Я сказал — пошел ты!

— Ты чего, совсем оборзел?!

Еле слышу, что они говорят. Голова свесилась, ноги подкашиваются. Если бы шестерки Джуниора меня не держали, я бы уже валялся на полу.

Джуниор не останавливается. Завелся. Опять бьет живот, и меня рвет кровью. Он меня убивает. Нож ему не нужен — обойдется кулаками.

— Брось его!

Еще удар.

— Я сказал — брось его!

Ничего не вижу. Глаза заволокло красным. Болтаюсь у них в руках — и вдруг падаю. Раздается крик, оглушительный яростный вопль, и кто-то бьет меня в плечо, и я валюсь набок. Потом слышно кряхтение, шарканье, возгласы, голоса без слов, и глаза у меня заволакивает уже не красным, а черным.

Костер трещит, когда я в него падаю. Руки и ноги не слушаются. Не могу выбраться. С усилием открываю глаза и вижу, как летят вверх искорки, мелкие огненные точки — они поднимаются выше, выше, выше… Вижу сквозь пламя отблеск клинка, изумление в глазах Джуниора, и его число вспыхивает, словно неоновая реклама.

Зажглось — погасло. Зажглось — погасло. Зажглось — погасло.

Кто-то кричит.

Пламя лижет мне лицо, наполняет ноздри запахом спекающейся плоти.

Кто-то кричит.

Это я.

Сара

Первые несколько дней проходят в мирной молочной дымке. Если Мия пищит, я ее кормлю. Для этого приходится брать себя в руки — когда она присасывается, больно, аж искры из глаз, но через несколько секунд боль проходит, и молоко, словно волшебное зелье, околдовывает и ее, и меня. Она становится как пьяная — тепленькая, довольная, сонная. Все тело обмякает, руки свисают по бокам, чуть-чуть двигается только ушко — это она сосет, ровно, ритмично, раз-два-три-пауза, раз-два-три-пауза. А я погружаюсь туда, где есть только мы с ней и больше ничего, — в мягкий, теплый, молочный мирок.

Я и не думала, что будет так. Да и откуда я знала? Оказывается, можно полюбить человека так самозабвенно с самого первого взгляда…

Как я. Да, я люблю ее. Она была во мне, а теперь стала самостоятельной — отдельная личность, — и я ее люблю. Я ненавидела свою жизнь — от и до. Меня тошнило от того, что я — это я. Но все это прошло, миновало навсегда, и я стала тем, кем стала. Хотела стать новым человеком — вот, пожалуйста. Я — мама Мии.

Адам

Я как снеговик на солнце. Пол-лица растаяло. Размазалось. Лишилось подробностей. Когда я в первый раз вижу себя в зеркале, то не ору и не плачу, а просто стою и смотрю, пытаюсь угадать себя в этом лице. Отворачиваюсь и смотрю опять, надеюсь, что теперь все будет иначе, надеюсь, что произошло чудо и я снова «нормальный».

Никаких чудес. У меня шрамы от ожогов. Таким я буду всегда.

Приходят полицейские, задают всякие вопросы, но я не хочу разговаривать. Закрываю глаза. Держу рот на замке. И они уходят. Слежу, чтобы и занавески вокруг койки были задвинуты. Не хочу никого видеть, не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня. Когда приходят медсестры, я на них не смотрю. Еще мне не хватало сейчас видеть чьи-нибудь числа. Пару недель у меня это получается, но однажды медсестра забывает как следует задвинуть занавески, и вот мальчишка с соседней койки смотрит в щель, как я подношу к лицу зеркало. Он младше меня, ему лет одиннадцать, — бледный, тощенький, совсем без волос. Такое я уже видел. Он после химии, как мама.

Ловлю его взгляд, но мальчишка не смущается, не отводит глаза, а смотрит прямо на меня и спрашивает:

— Что с тобой случилось?

Не хочу с ним разговаривать. Ни с кем не хочу разговаривать, а особенно с очередным «двадцать седьмым». Он-то как раз «двадцать седьмой». Лежит тут, бедняга, по уши накачанный своей химией, а число его говорит мне, что его вот-вот прихлопнет вместе с остальными. Притворяюсь, будто не слышу его, но он только повторяет погромче:

— Что случилось? Похоже на ожог. — Пристал, как пиявка.

— Упал в костер, — бурчу я в конце концов.

А сам думаю: «Ну вот, я все тебе сказал. Заткнись и отвали».

Он кивает.

— Я Уэсли, — говорит он. — Рак, как у Джейка вон на той койке, только у него почки, а у меня лейкемия. В крови.

Я ничего не отвечаю, а он решает, что это я его типа приглашаю к разговору, и я и глазом не успеваю моргнуть, как он отпинывает одеяло, слезает с койки, отодвигает мои занавески и пристраивается на краешке матраса.

— А там Карл, — тихо говорит он, показывая подбородком на мальчика напротив — обе ноги в гипсе и подняты кверху. — Авария, — шепчет Уэсли. — Папа и брат погибли.

— Ой, блин, — говорю я.

— Ага.

Карл смотрит в нашу сторону, но на самом деле нас не видит. Глаза у него стеклянные — только число я все равно засекаю. Он умрет завтра.

— Чел, ему худо. Совсем худо, — шепчу я Уэсли.

— Да нет, — говорит он. — Выглядит плохо, но на самом деле идет на поправку. Только ноги поломаны. Остальное все в порядке.

Похоже, Уэсли внимательно слушал, что говорят врачи, только вот они ошибаются. Числа не меняются. Они не врут. Уж я-то знаю.

Днем навестить меня приходит бабуля.

— Баб, забери меня отсюда.

— Что, крыша слегка поехала? Еще бы.

Она принесла мне кулек мятных конфеток и сама вовсю их трескает.

— Я тут совсем с ума сойду. — Понижаю голос и маню ее пальцем, она наклоняется поближе. — Из-за чисел, баб. Сплошные числа. Тут кое-кто долго не протянет.

Тут бабуля перестает жевать и глядит мне прямо и глаза.

— Вон тот мальчонка с задранными ногами. Он завтра концы отдаст, а больше никто этого не видит. Думают, у него все тип-топ. Даже не смотрят особенно.

— Ты уверен?

— А то! Я бы иначе не говорил!

— Сообщи кому-нибудь.

— Да ты что!

— Ну…

— Баб, от этого ничего не изменится. Как у мамы и Джуниора — ничего же не изменилось.

— А вдруг на этот раз?

— Баб, я всю жизнь их вижу. Числа не меняются. Я мог бы сдохнуть в костре, но не сдох, потому что число было не мое. А Джуниора могли только поцарапать ножом, а получилось вот как. Зарезали, и все. Я видел его число. Оно раз и навсегда. Никто его не изменит.

— Попытка не пытка! Я поговорю с докторами. Все равно надо тебя отсюда забирать. По-моему, тебе не стоит здесь находиться.

Она поднимается и идет искать, с кем поговорить, а конфеты уносит с собой.

Вечером, когда дежурная сестра в последний раз обходит палаты перед отбоем, я ее останавливаю.

— Посмотрите Карла, пожалуйста, — прошу я.

— Естественно, — говорит она. — Я всех посмотрю.

— Последите за ним сегодня повнимательнее, хорошо?

Она глядит на меня, словно у меня шарики за ролики зашли, потом подтыкает одеяло в ногах.

— Не переживай за него. Он поправляется.

Когда в палате гасят свет, я оставляю лампочку у изголовья и остаюсь сидеть. Даю себе слово глаз с Карла не спускать, решил, подниму шум, если заподозрю неладное. Как только чувствую, что задремываю, щиплю себя изо всех сил. На минуту-другую это меня будит, но потом я все-таки засыпаю и ничего не могу с этим поделать. Рывком просыпаюсь оттого, что в палате горит свет и вокруг койки напротив толпятся белые халаты и кто-то задергивает занавеску.

— Что случилось? Что? — кричу я, но никто меня не слушает.

Уэсли с Джейком спят, хотя в нескольких метрах от них все так и носятся, а остальные смотрят только на Карла.

Потом врачи и медсестры молчат, как воды в рот набрали. Даже Уэсли не сумел выяснить, что случилось.

— Наверно, все совсем плохо, — говорит он мне. — Кто-то с чем-то промахнулся, ошибся, иначе бы нам сказали.

Он не знает, а я-то все видел, когда врачи бегали вокруг Карла и пытались его спасти, видел лужу крови из-под занавески, ножницы, которые в суматохе запихали под койку Похоже, Карл сам нашел выход.

Весь день только об этом и думаю. Больше ни о чем не получается. Если бы я не спал, то поднял бы тревогу раньше. Его могли спасти. Знал же, что будет беда, и должен был до кого-то докричаться. Это я во всем виноват.

Его койка теперь пустая. Слезаю со своей и иду туда.

— Прости, братан, — шепчу я. — Подвел я тебя.

Думаю, бабуля верно говорила: если как следует постараться, число можно изменить. Если бы я не спал, то видел бы, как Карл сделал свой ход, и все было бы иначе. Теперь я думаю обо всех «двадцать седьмых». Они еще живы.

Если я предупрежу их, заставлю себя выслушать, вероятно, погибнут не тысячи и не миллионы. Может быть, я хоть кого-то да спасу. Даже если всего несколько человек — дело того стоит, правда?

Осталось совсем немного, пора рассказывать.

Только как заставить себя слушать?

И что я должен рассказать?

Сара

Она все плачет и плачет. Не унимается. Все началось ни с того ни с сего — однажды вечером она начинает плакать. Даю грудь — не помогает. Переодеваю — тоже ничего не меняется. Беру на руки, прислоняю к плечу и хожу с ней кругами по комнате. Проходит целая вечность, и она наконец засыпает: вымоталась, вот и отрубилась.

Кладу ее в ящик, где я устроила ей постельку, и падаю на кровать. Ее плач еще звенит у меня в ушах, долгим эхо отдается от стен. Сворачиваюсь клубочком, зажимаю уши, чтобы отгородиться от него. Наверное, я засыпаю, но не знаю, сколько удалось проспать. Знаю только, что ее плач ворвался в мои сны и выволок меня на поверхность. Машинально протягиваю руку потрогать Мию. Кожа у нее так и пылает и влажная от пота.

Пробую все, что знаю: кормлю, переодеваю, пою, укачиваю. А она плачет, и плачет, и плачет.

Винни стучит в дверь и входит.

— Что у вас тут? Вижу, свет горит. Ну и услышал, да. Вот принес тебе чайку.

— Который час?

— К пяти.

— Утра?

— Ага.

— Вин, мне ее не успокоить! Она плачет и плачет! — Голос у меня тоненький и дрожащий.

— Дай ее сюда. Подержу, пока ты пьешь чай. Давай подумаем, что делать.

Берет у меня Мию:

— Господи, Сара, она прямо полыхает!

— Ну да. Вин, что делать? Что мне делать?

— Знаешь, отвезем-ка ее в больницу, в приемный покой.

— Нельзя! Там потребуют удостоверение, адрес и вообще!

— Надо показать ребенка врачу. Нельзя ее так оставить. Скажи, забыла удостоверение дома, а номер не помнишь, выдумай адрес. Все будет нормально. Посмотрят на нее и полечат. Она вон какая крохотуля и болеет, не звери же они. Поехали. Одевайся. Пойду найду ключи от машины.

У нас нет автомобильного сиденья для Мии, поэтому я сажусь назад и держу ее на руках.

— Едь медленно, — говорю я.

— Ясное дело.

Больница вся белая и сверкает. Я уже месяца три из дому не выходила, у меня от всего этого голова кругом идет. Все такое чистое, большое, деловитое. Гляжу на себя: заляпанный свитер поверх футболки, спортивные штаны. Домашние тапки на босу ногу. Вид такой, будто я спала в одежде.

— Имя, фамилия?

— Салли Харрисон.

— Удостоверение личности, пожалуйста.

— Ой, боже мой, я его, кажется, дома забыла. Так спешили…

Регистраторша смотрит на меня в упор, подняв бровь.

— Вы не чипированы?

— Нет.

— А ребенок?

— Нет.

Без предъявления удостоверения личности могут отказаться лечить. Гляжу на нее, не понимая, куда она клонит.

— Пожалуйста… — говорю я.

Бровь задирается еще выше, но потом регистраторша вздыхает и расспрашивает дальше. Даю ей выдуманный адрес и телефон и рассказываю о симптомах Мии все, что знаю.

Ждать приходится всего двадцать минут, потом медсестра ведет нас в смотровую. Туда приходит врач — совсем молодая женщина, но под глазами у нее серые круги, а светлые волосы вылезают из растрепанного хвостика.

— Давайте поглядим на вашу малышку.

Ее кладут на белый матрасик за прозрачной загородкой, как в аквариум, и осторожно раздевают.

— Когда у нее поднялась температура?

— Часов двенадцать назад. И с тех пор она плачет, с перерывами.

— Грудь берет?

— С тех пор, как начала плакать, — нет.

Они осматривают каждый дюйм, проверяют и глаза, и уши, и рот, бережно сгибают и разгибают руки и ноги.

— Похоже, у нее инфекция в пупочной ранке. Видите, тут покраснение и отек.

Теперь, когда врач мне все показывает, я и сама вижу. Кожа на животике вокруг остатков пуповины вспухла и воспалена. Боже мой, как же я проглядела? Какая я мать после этого?! Больно ей, вот и плачет!

— Сейчас мы дадим антибиотик.

Не успеваю я ответить, как они делают ей укол в ногу. Потом достают из целлофановой обертки еще один шприц.

— Она ведь еще не чипирована?

— Нет, но…

— Это обязательно.

Врач коротко косится на меня, и я понимаю, что спорить бессмысленно. Если бы я и хотела, все равно уже поздно. Игла уже вонзилась, на шприц уже нажали.

— Пойдемте в палату, там мы заполним историю болезни.

— В палату?..

Инфекции в этой части тела довольно опасна. Иногда они приводят к столбняку, поэтому сегодня мы подержим ее здесь и понаблюдаем, как она реагирует на терапию.

Подержим здесь?!

— А… а нельзя просто дать ей лекарство? Мы бы не хотели оставаться. У нас дела…

— Нужно ее обследовать. Для такого маленького ребенка столбняк смертельно опасен. Мы не можем рисковать. Да и у вас такой вид, что вам пора отдохнуть. Можно на день поместить вас в палату матери и ребенка, если хотите, найдем одноместную.

Такое ощущение, что все вырвалось из-под контроля. Врачи ее заполучили и не желают отдавать. Поймали. Чипировали. При мысли, что ей в тело вживили микрочип, мне становится худо. Я не хотела, чтобы с ней так поступали. Не хотела чтобы ее пометили, заклеймили и всю жизнь держали под колпаком.

Правда, если я и дальше буду гнуть свою линию — забытое удостоверение, вымышленное имя, чужой адрес, — ничего плохого нам не сделают, так ведь? Гляжу на животик Мии, на туго натянутую, блестящую больную кожу, и понимаю — выбора у меня нет.

Адам

Выписывать меня не хотели, но я все равно ухожу. Не могу здесь оставаться. Свихнусь к чертовой матери. Бабуля приносит мне чистую одежду, и я одеваюсь, пока медсестра учит бабулю, что делать с моим лицом. Потом можно идти.

Когда я подхожу попрощаться к Уэсли, его тошнит в тазик. Он поднимает руку, но говорить не может.

— Держись тут, Уэс, — говорю. Так хочется сказать ему — бросай свою химию, порадуйся жизни, пока можно. Он же «двадцать седьмой», ему всего-то неделя осталась. Но когда я начинаю думать, с какого конца мне нужно браться, чтобы все изменить, изменить судьбу «двадцать седьмых», мне приходит в голову, что химия ему очень даже нужна: может, протянет чуть дольше.

Вот я и молчу и выхожу из палаты. Не могу удержаться, бросаю взгляд на койку, где лежал Карл. Теперь там кто-то другой, и на моем месте тоже будет кто-то другой. Непрерывный конвейер больных и увечных, кто-то поправится, кто-то нет, но, когда я думаю о Карле, на сердце становится тяжело. Это я виноват. Надо было всего-навсего не спать. А я его подвел.

— Что тебя гложет? Ты же вроде бы хотел домой?

— Да ничего. Просто… место такое.

— Ты сделал все, что мог, — говорит бабуля, прочитав мои мысли, — и я тоже.

— Значит, мало старались.

— Прекрати самобичевание. Пошли отсюда скорее.

Не ожидал, что ходить будет так трудно. Пролежал семнадцать дней, и ноги отключились. Коридоры никак не кончаются.

— Тут слева как раз автобусная остановка. Адам… Адам!

Голос ее замолкает — и я больше ничего не слышу. В побитую старую тачку на парковке садится девушка. На плечах у нее куртка, рук не видно. Ей помогает какой-то высокий тощий тип. Он заслоняет ее от меня, но я ее сразу узнал.

Это Сара.

Она что-то сделала с прической, сбрила половину волос, но это она. Силы небесные! Она!

Стою как дурак, гляжу, как она забирается на заднее сиденье. Тощий закрывает дверь, обходит машину, открывает водительскую дверь, и тут я вроде как просыпаюсь. Она уезжает! Еще минута — и ее здесь не будет! Что же делать?

— Адам! Куда ты, черт побери?!

Иду к парковке, потом перехожу на бег. Тощий имел машину, они отъезжают. Нужно перехватить их у шлагбаума. Там им придется остановиться, чтобы их выпустили. Машина едет медленно, и я успеваю доковылять до выезда раньше. Машу водителю, чтобы притормозил. Он пугается, но шлагбаум все равно еще закрыт. Останавливает машину, опускает стекло с пассажирской стороны и наклоняется к окну.

— Чего, братишка? — спрашивает он.

Гляжу на заднее сиденье. Подголовник все заслоняет.

— Я просто хотел… простите… Сара?

Она передвигается в сторону, и я вижу ее лицо. Это точно она, это ее лицо было у меня в голове с утра до вечера, это его я вспоминал перед сном. Она ахает, челюсть у нее отвисает, и тут я вспоминаю, какое лицо теперь у меня самого, как она, наверное, перепугалась, когда меня увидела.

Прикрываю щеку рукой.

— Страшно только с виду, на самом деле… — начинаю я, но тут Сара отворачивается и кричит:

— Винни, поехали отсюда! Поехали скорее! Быстро! Быстро!

— Сара!

Шины визжат по бетону — Винни нажимает на газ, и машина проезжает вперед метра два. Шлагбаум, как всегда, не спешит подниматься. Я хватаюсь за машину и наклоняюсь к заднему окну. Сара по-прежнему кричит, но когда видит меня, замолкает и забивается в дальний угол.

Едва шлагбаум чуть-чуть поднимается, как Винни уже выезжает. Металл ускользает у меня из-под пальцев, и я застываю в полном обалдении. Прямо как в первый раз, когда она меня увидела, только хуже. Почему она так меня боится? Кто она на самом деле, кем она меня считает?

— Адам!

Оборачиваюсь. На тротуаре стоит бабуля и смотрит на меня. Медленно ковыляю к ней.

— Это еще кто?

— Да так, девушка знакомая.

— Чего это она так?

— Ненавидит меня. Боится.

Бабулино лицо темнеет.

— Боится? Что ты ей сделал?

— Ничего я ей не делал. Она что-то про меня знает, или ей кажется.

— Про вас сплетничали? Распускали слухи?

— Да нет, ничего такого. Она так с тех пор, как мы познакомились, с первого дня в школе. — И тут до меня наконец доходит, и, когда я говорю ни вслух, становится ясно — так и есть. — Она не как все. Она вроде нас с тобой. У тебя — ауры. Уменя — числа. И у нее что-то есть. Она что-то знает.

Бабуля не смеется. Не думает, что я спятил.

Лезет в сумку, достает сигарету, потом закуривает, глубоко затягивается и выпускает длинную струйку дыма прямо в табличку: «На территории больницы курение запрещено. Штраф 200 евро».

— Тогда, сынок, надо бы тебе ее разыскать, — Говорит она. — Найди-ка эту девочку, и пусть она расскажет тебе, что знает.

Сара

Это был он!

И лицо у него стало как лицо из моих снов. С одной стороны — все в шрамах, будто оплавленное.

Откуда я, спрашивается, знала, что это идеальное лицо будет в ожогах? Откуда я знаю, что увижу его еще раз — во время другого пожара?

Я думала, вот рожу, и страшные сны кончатся. Они начались вместе с Мией — первые сны стали сниться мне еще до того, как я узнала, что забеременела. Мия каким-то образом навлекла их на меня, и я думала, может, это ее сны, и, когда мы разделимся, они останутся у нее. Но она передала их мне. В ту же ночь, когда мы вернулись домой из больницы, мне опять снится сон. На этот раз я вижу, что весь город лежит в руинах: дома превратились в груды обломков, в мостовой трещины, такие широкие, что не перепрыгнешь, трупы на улицах, мертвецов выкапывают из-под завалов. А я могу думать только о Мии. Ее со мной нет. Надо до нее добраться.

Я силой заставляю себя проснуться. Где она? Боже мой, где мой ребенок? Руки слепо шарят кругом. Нащупывают ее макушку, мягкую и теплую. Она здесь, спит в своем ящике.

Просто сон. Это не взаправду.

Все в этом сне наперекосяк, так не может быть. Я в жизни глаз с Мии не спущу. Это злые шутки подсознания, вот что. Оно берет мои самые главные страхи, выворачивает их наизнанку и предъявляет мне.

Вот только… вот только клочки кошмара складываются словно мозаика. Мия. Адам. Я.

В этом есть какая-то неизбежность.

Это невыносимо. Одной, в темноте, мне со всем этим не справиться. Я снова тянусь вниз и беру Мию к себе в постель. Я ее разбудила. По-моему, раньше я никогда так не делала. Всегда разрешала ей спать в собственном режиме. Но вот она не спит и не плачет. Кладу ее к себе на колени. Ласково беру за руки, она вцепляется мне в большие пальцы, и мы смотрим друг на друга, прямо в глаза, и долго-долго молчим.

— Я тебя никогда не брошу, — говорю я ей наконец. — Я тебя никогда не брошу.

И жду, что она скажет мне в ответ то же самое. Наверное, после родов у меня слегка поехала крыша. От Мии у меня размягчились мозги, размазались все границы. Если бы она сейчас сказала мне: «Мама, я тебя никогда не брошу», я бы даже не удивилась. В мире, размытом от молока и недосыпа, такое вполне может быть.

Она ничего не говорит. Смотрит, смотрит, смотрит. Постепенно веки у нее тяжелеют, не удержать. Несколько минут они трепещут, а потом закрываются. Дышит ртом, каждый выдох умилительно натужный, она чуть ли не храпит. Кладу ее на матрас себе под бок.

Что бы ни случилось, что бы ни готовило нам будущее, у нас есть настоящее — мы с Мией лежим лицом к лицу, близко-близко, дышим одним и тем же воздухом, делим на двоих одну и туже дремоту — и мне этого довольно. У нас есть настоящее. И пока нам больше ничего не нужно.

Я снова засыпаю, и теперь малышка плачет, и я тоже плачу. Нас окружила огненная стена. Мы здесь погибнем, сгорим заживо. На себя мне плевать, но Мия… Это невозможно! Я прикрываю ее своим телом, пытаюсь защитить. Пламя подбирается ко мне. Одежда от жара вплавляется в кожу.

— Сара! Сара!

Кто-то трясет меня за плечо. Это он. Адам. Пытается что-то мне сказать, но кругом все с грохотом рушится. Я ничего не слышу.

— Сара, просыпайся! Просыпайся!

Открываю глаза. Я кричу, Мия кричит, но воздух кругом холодный — это лицо у меня пылает. Я в своей комнате в норе Винни, и это голос Винни, а не Адама.

— Ты разбудила ребенка, — говорит он.

Я беру ее на руки. Моя девочка. Я ее напугала. Вылезаю из постели и хожу по комнате, укачиваю ее, но ничего не помогает, и мы возвращаемся в постель перекусить. Она присасывается, держится руками за грудь изо всех сил, жадно ест. Я вытираю ей слезы с того глаза, который мне сейчас видно, и постепенно она успокаивается, а мерное чмоканье успокаивает и меня.

— С этим надо что-то делать. Поговорила бы ты с кем-нибудь, что ли.

— С психиатром?

— Ну вроде того.

— Рассказать о том, какое у меня было детство, выговориться, то-се?

— А что? Многим помогает.

— Мне снится никакое не прошлое. Будущее.

— То есть?

— Снится, что будет со мной и с Мией. И не только с нами, а со всеми. Какая-то катастрофа.

— Можно мне посмотреть рисунки? Ты же его нарисовала, в смысле сон, да?

Я и правда нарисовала все на обоях, но потом свернула их обратно, потому что не могла сидеть и смотреть на это.

— Вон там, — говорю и киваю на рулон, который стоит в углу.

Винни начинает его разворачивать, держит перед собой, потом понимает, какой рисунок большой, и кладет бумагу на пол, придавив края моими тапками.

— Господи, — говорит он. — Господи Боже милосердный! Это же тот парняга с парковки. И дома, и огонь… Господи Боже, Сара, ты хоть знаешь, что ты нарисовала?

Мотаю головой, потом смотрю на него — а он весь белый от страха.

— Тут дата стоит: первое января 2027 года. Это тогда и будет?

— Да, мне снится, что это первое января.

— Господи.

Проводит руками по лицу, но затравленное выражение никуда не девается.

— Цыпа, нельзя держать это в себе. Это же по-настоящему. По-настоящему, так?

— Откуда я знаю, Вин? Для меня — да. И парень этот, Адам, — я его сначала во сне увидела, а потом уже наяву. И ожогов у него тогда не было, но я его видела, знала, что с ним это случится.

— Блин. Жуть какая. Бедная ты, бедная. Нет, надо всем рассказать. Я знаю отличное место. Поехали покажу.

— Вин, пять утра. Я кормлю ребенка.

У него в голове свои часы, не как у людей.

— Пусть она поест. Тогда и поедем. Я тебе покажу. И достану тебе баллончики с красками — у одного моего друга есть. Надо показать миру…

— Винни, ты хочешь, чтобы я это на стене нарисовала?

— Ну да, например.

— Нет. Ни за что.

Тут он становится серьезным:

— Надо. У тебя нет выбора. Ты должна всем рассказать…

— А иди ты, Винни, ничего я никому не должна.

— Должна-должна, раз ты знаешь, что будет.

Ты что, сама не понимаешь? Мотаю головой.

Винни снова смотрит на рисунок:

— Это Судный день, Сара. Ты, блин, Судный день нарисовала.

Адам

Не хочу выходить из дому. Не хочу никого видеть. Бабуля десять раз в день слезает со своего насеста проверить, как я там, но я хочу только одного — чтобы меня не трогали.

Однажды она входит, держа руки за спиной.

— У меня для тебя сюрприз, — говорит и протягивает мне маленький квадратный сверток — коробочку, завернутую в подарочную бумагу с птичками.

— Что это?

— Да так, пустячок. Подарочек на Рождество. Сегодня ведь Рождество.

Правда? 25122026? Осталась всего неделя.

— Ну как, развернешь? — спрашивает она и кивает — давай, мол.

Долго вожусь с ленточкой, но в конце концов добираюсь до подарка. Это апельсиновые дольки в шоколаде.

— Пасиб, — выдавливаю. — А у меня ничего…

— Не страшно. Ты же, наверное, за календарем не следишь. Я там готовлю обед, жаркое, все как положено, если хочешь — спускайся…

— Нет, баб. Я тут посижу.

— Хорошо, тогда я тебе сюда принесу, договорились? Вкусно получилось, положу тебе всего по кусочку — и индейки, и колбаски, и картошечки жареной, и паштета… Оказывается, столько всего можно приготовить в микроволновке, я и не знала. Поразительно…

— Не, баб, не надо. Не хочется.

— Адам, надо что-то есть. Сделай мне одолжение. Ради праздника.

— Я же говорю — не надо.

— Ради праздника, Адам! Ведь Рождество…

— Баб, если я захочу поесть, пойду и сам возьму.

Ей это как будто пощечина.

— Я же хочу, чтобы ты пришел в себя, — говорит она.

— Посмотри на меня, — отвечаю. — Ты что, думаешь, я когда-нибудь приду в себя? Посмотри, какое у меня лицо.

Слышу собственный голос и сгораю со стыда: только на кого еще мне это вывалить?

— Я видела твое лицо, — тихо произносит бабуля. — Оно заживает и будет лучше, чем сейчас.

— Лучше не будет, дура старая! Оно такое — и все! Я теперь так выгляжу!

Бабуля лезет в карман за сигаретой. Сует в рот, подносит зажигалку. Щелкает, пляшет пламя, и запах паленой бумаги и горящего табака ударяет в меня, будто скорый поезд. Дым застилает глаза, дым лезет в голову, окружает меня, я горю, волосы трещат, лопается горящая кожа…

— Перестань! Уйди! Вали отсюда! — Голос срывается на визг.

Она смотрит на меня с недоумением и страхом: я выхватываю у нее из рук сигарету, бросаю на пол и топчу.

— Адам!

— Вали отсюда! Оставь меня в покое!

Она уходит, и я получаю что хотел. Только никакого покоя: я опять один, нос к носу со своим отражением, а в голове у меня — огонь и кулаки, ножи и лицо Джуниора, когда я видел его в последний раз. И еще одно лицо — Сарино, на котором написан ужас, и как она при виде меня забилась в угол сиденья.

Сара

Не лажу я с баллончиками. Совсем другая техника, не мой стиль, зато, когда мне дают кисти, дело сразу сдвигается с мертвой точки. Я думала, Винни чокнулся, а оказалось, он здорово придумал. С каждым взмахом руки во мне что-то высвобождается. Как будто я выдавливаю из себя этот кошмар, и, может быть, он там и останется. Не внутри меня, а снаружи.

Я в туннеле, где дорога проходит под рельсами. Машин тут почти не бывает, а пешеходов много: они идут из жилых кварталов на Хай-стрит. Все равно днем я могу рисовать сколько угодно. Удивительно, толпа идет себе мимо, и никто мне ни слова не говорит. Наверное, дело в том, что картина у меня такая масштабная, вот прохожие и думают, будто это официально, а может быть, считают, все веселее, чем глухая стена.

Прихожу сюда при каждом удобном случае, даже на Рождество. Странное у нас Рождество. Без елки, без украшений, зато с подарками. Когда я утром спускаюсь в кухню, на столе лежит маленький полиэтиленовый пакетик. В нем коробка конфет для меня и вязаная шапочка для Мии с запиской: «С Рождеством! От Винни, XX».

Мне стыдно: у меня-то для него ничего нет и денег тоже нет, так что перед уходом я делаю чай и гренки и несу ему в комнату. Завтрак в постель: это же приятно, правда? Винни спит без задних ног. Сначала я думаю разбудить его, чтобы он увидел, что я сделала, но мне становится совестно, поэтому я просто ставлю кружку и блюдце на пол возле матраса.

Мию я беру с собой. Она лежит в старой коляске, которую Винни притащил со свалки. Дома я Мию никогда не оставляю. Они ребята хорошие, не поймите меня неправильно, и ничего плохого ей не сделают, но ведь наркоманы есть наркоманы. Я их не сужу: кто я вообще такая, чтобы судить? Просто Мия — моя главная драгоценность. Не могу ею рисковать.

Вот я и рисую, пока она разрешает, иногда по два-три часа подряд. Картина понемногу складывается, и мне она очень нравится. Можно сказать, я и забыла, что именно я рисую, так меня увлекает физическая сторона рисования, создания чего-то материального. И когда я отхожу на несколько шагов и смотрю, как у меня получается, результат застает меня врасплох. Столько насилия, столько хаоса, столько страха. Это все было во мне — я такая внутри.

Эмоции включаются только тогда, когда я рисую Адама. Это он, тут нет никаких сомнений; получается, я выставляю его на всеобщее обозрение. Начинаю нервничать. Разве можно рисовать на этой стене живых людей? Имею ли я право? Но потом я думаю: нельзя врать самой себе. Это же не сон, не фантазия, а правда. Мое дело — предупредить. Вот я и рисую Адама так, как я его вижу: в красивых глазах отражается пламя, лицо в ожогах, — и Мию тоже рисую, и ставлю дату.

И вдруг все готово. Картина очень большая, одним взглядом ее не охватить. Нужно идти вдоль нее и рассматривать по частям. Зато вот он. Кошмар, с которым я так долго жила. Теперь он не во мне. Я это сделала.

Хожу туда-сюда и рассматриваю картину. Кое-что хочется исправить, кое-что могло быть и лучше, но возиться с мелочами я не собираюсь. Темнеет. Укутываю Мию получше.

— Пошли домой, Мия. Поспим.

Адам

Часами валяюсь в постели. Когда я засыпаю, те же самые мысли превращаются в такие страшные сны, что приходится силой просыпаться. Не понимаю, где я. Окно не с той стороны, столик у кровати не той высоты. Это не Уэстон. Где я, черт побери? Где мама?

Потом в голову вползает реальность, но лучше от этого не становится. В придачу к костру, драке, Джуниору и Саре есть еще кое-что. 112027. Еще на день ближе. Время бежит. Если я хочу что-то предпринять, пора браться за дело: только что я могу сделать? Да ни фига. Только валяться и слушать, как часы тикают, слушать, как сердце бьется, и думать, как было бы хорошо оказаться за миллион миль отсюда и вообще стать кем-нибудь другим.

Полиция приходит за мной с утра пораньше. В шесть утра на второй день Рождества, как раз в день подарков. Слышу, как они колотят в дверь — и тут же переношусь обратно в Уэстон, и к горлу подступает тошнота. Слышу голоса — их и бабулин, — и вот бабуля уже в моей комнате.

— Тебя хотят допросить, не здесь, в участке. Одевайся-ка. Я тоже поеду. Хотят обыскать дом, пока нас не будет, ордер принесли и все такое.

— Блин!

— Адам, только не надо кобениться. Не тот случай.

— Я ничего не сделал.

— Знаю. Ты жертва, я им так и сказала, но ты там был, тот мальчик погиб, поэтому они обязаны тебя допросить.

Оглядываю комнату. Это все, что у меня есть, моя территория, дикая смесь моих и папиных вещей. Не хочу, чтобы тут кто-то копался, рассматривал чужое имущество.

— Вставай, сынок. Нам дали всего пару минут на сборы. Ах да, записная книжка…

— А что?

— Давай ее сюда. Не хотелось бы, чтобы ее нашли, правда?

Записная книжка! Там же смерть Джуниора описана в подробностях — черным по белому! Я ее предсказал. Запланировал. Она предумышленная. Моя записная книжка сделает из меня убийцу.

— Ты читала?..

Могла бы, когда я в последний раз давал книжку ей на хранение.

Бабуля мотает головой:

— Мне не нужно. И так знаю. Там, в ней, твои даты — твои числа.

— А еще компьютер. Папин ноут, я туда все ввел.

Она пожимает плечами:

— Тут я ничего поделать не могу.

Мы глядим друг на друга — и вдруг я понимаю, что на нее можно все вывалить.

— Баб, он мне угрожал. Но я его не убивал. Это не я.

Она прижимает палец к губам.

— Ни слова им не говори, — шепчет она. — Ни словечка!

Допрос длится до вечера.

Я не говорю ни слова.

— Кто еще там был?

Ага, щас, так я вам и сказал.

— Почему ты упал в огонь?

А как вы думаете?

— Ты видел у кого-нибудь нож?

Понемногу становится понятно, что нож не нашли. Где-то он лежит — его выбросили, спрятали или носят при себе.

Ножа у них нет. Имена есть, а улик нет.

Жду, что вот-вот все будет как в детективном сериале — кто-нибудь заглянет в дверь, подбежит и шепнет на ухо следователю: появилась главная улика, убийца найден, дело закрыто. «Все прошло по плану. Мальчишка попал в засаду, у него не было шансов». И на лицах у них, как положено, появится победная улыбка: мы его поймали. Но ничего такого не происходит.

Бабуля беседует с адвокатом — это молодая женщина, смуглая, взвинченная, она сидит с нами и все время что-то записывает в свой ноут. Потом закрывает ноут и тоже принимается задавать вопросы.

— Вы намерены выдвинуть против него обвинение?

— Если вы его задержите, я буду настаивать на присутствии врача: мой подзащитный только что из больницы. Вы намерены его задержать?

— Вы оказываете на моего подзащитного излишнее давление. Ему шестнадцать лет. Вы знакомы с требованиями закона о ювенильной юстиции от 2012 года?

Полицейские кривятся, но в конце концов соглашаются, что сегодня мне никаких обвинений не предъявят, и меня отпускают. На крыльце бабуля жмет руку адвокатше и заставляет меня сделать то же самое.

— Спасибо, — говорю.

Адвокатша улыбается от уха до уха.

— О, так ты умеешь говорить, — замечает она. Дает бабуле визитку: — Если понадоблюсь, звоните в любое время, хоть ночью.

Мы топаем домой, не представляя себе, что мы там застанем, но там все в точности как было. Оглядываю комнату: все нормально, ничего не пропало, даже комп на месте.

Спускаюсь вниз, и бабуля, закурив сигарету и поставив чайник, лезет за пазуху и достает записную книжку.

— Забирай обратно.

— Баб, — говорю, — ты знаешь, что я не хотел в Лондон?

Она щурится, глядит на меня сквозь облако дыма.

— Да.

— Думаю, пора нам двигать отсюда. Лондон для меня неподходящее место. И мама так говорила, правда? Тут опасно.

— Ну, видишь ли, тут мы с ней расходились во мнениях: я-то считаю, что тебя сюда прислала судьба. В такие времена, как сейчас, нужны такие люди, как ты, — люди, которые укажут другим путь. Ты пророк.

— Типа как Христос.

— Возможно.

У меня земля уходит из-под ног. Бабуля у меня со странностями, это я давно знаю, но сейчас она, по-моему, совсем тронулась.

— Что за хрень? Кончай фигню пороть!

— Сколько раз тебе говорить — выбирай выражения! Ты прав, ты никакой не Христос, Христос не стал бы грубить своей бабуле.

— Баб, я не Христос. Ничего такого. Я… я обыкновенный.

— Ха! Сам знаешь, что это неправда.

Пауза, мы снова глядим друг на друга, оба понимаем, что так и есть.

— Ладно, я не такой, как все. Я что-то вижу, но это не значит, что я могу изменить мир.

— Да ну? Правда не можешь?

— Не могу, баб!

— А по-моему, еще как можешь. И еще как изменишь.

— А по-моему, если я не унесу ноги из Лондона, то сдохну в тюряге.

Тут она хватается за голову:

— Не говори так! Никогда так не говори!

— Баб, я не знаю, какое число у меня. Но здесь погибнет тьма-тьмущая народу, и очень может быть, что я один из них.

Бабуля оседает на табуретку и вцепляется пятерней себе в волосы. Она давно не красилась, видны седые корни. Потеряла дар речи — наверно, впервые в жизни. Похоже, я до нее доорался. Я знаю, что надо убираться отсюда, может, удастся и ее уговорить.

— Давай собираться, сегодня же и уедем.

Она поднимает голову и смотрит на меня со своей табуретки.

— А как же та девочка?..

Сара. Ее число. Число, которое говорит мне, что я умру не в тюрьме. Или не говорит?

Бабулин вопрос так и висит в воздухе, и тут звонят в дверь. Мы оба цепенеем. Первая моя мысль — это Сара. Старая ведьма ее наколдовала. Сердце так и ухает. Вдруг да? Что мне тогда делать? Что сказать? Потом я думаю, что это полиция. Нашли нож. Сердце ухает еще пуще.

— Откроешь? — спрашивает бабуля.

— Не знаю, — отвечаю и кусаю губу.

— Похоже, они так просто не уйдут. Открой, Адам. Пожалей мои старые ножки.

Иду к двери. На улице темно, поэтому я сначала включаю свет, а потом открываю дверь.

На пороге стоит мальчик — коротышка в очках. Минуту не могу вспомнить, где я его видел. Он видит мое лицо и отводит взгляд, но потом смотрит снова — не на щеку, а прямо в глаза.

— И…и… извини, — запинается он. Угол рта у него дергается, и у меня в голове щелкает: это Нельсон, ботан из математического кружка.

— Чего извиняешься-то? — спрашиваю.

— Ну, пришел к тебе, когда ты только из больницы… Я вот думал, тебе будет интересно. — Протягивает лист бумаги, свернутый в рулон и перетянутый посередине резинкой.

— Что это? — спрашиваю.

— Дни рождения. Я их нанес на карту. Только…

— Что?

— Только… это не дни рождения, правда?

Тик у него как с цепи сорвался. А я думаю только об одном: «Еще улики, напечатанные, зафиксированные, нанесенные на карту».

— Заходи уж.

Мы расстилаем распечатку на журнальном столике в гостиной. Это план Вест-Энда, весь в разноцветных кружках. Кружков так много, что под ними и плана не видно.

— Я обработал данные, которые ты мне дал, хотя мне кажется, что они никуда не годятся. Ну других у меня не было, пришлось работать с чем есть. Посмотрел почтовые индексы, до некоторых пришлось догадываться, и нанес на карту. Разные даты разными цветами, вот тут, сбоку, легенда. Чем больше кружок, тем больше народу. Я их сгруппировал — самые мелкие кружки до пяти человек, потом от пяти до десяти, от десяти до двадцати, а самые большие — больше двадцати.

Первое января он пометил черным, второе — синим, третье — красным и так далее.

— А мы где?

Нельсон показывает на район с огромным черным кружком.

— Нельсон, ты где живешь?

Показывает. Черный кружок.

Сидим и молча смотрим на план. Нельсон показывает на меня, потом обратно на распечатку. Лицо у него совсем взбесилось — дерг, дерг, дерг. И конце концов он поправляет очки на носу и говорит то, что давно собирался, но не мог решиться.

— Адам, по-моему, это не дни рождения. Много в одних и тех же местах, и распределение очень неравномерное. Что это такое? Что это за даты?

Смотрю, как он нервно моргает, глядя на меня, как лицо у него пляшет само по себе. Да, вот оно, у него в глазах. Его число. 112027. Если я не могу спасти мир, может, удастся спасти хотя бы его. Может быть, именно сейчас пора начинать говорить правду. В голове у меня голос, мамин голос, но я заталкиваю его подальше.

Тут я слышу другой голос:

— Скажи ему. Скажи все как есть.

На пороге кухни стоит бабуля.

— Это даты смерти, — говорю я. — Я их вижу. Ты мне веришь?

Нельсон моргает и ерзает. Не могу удержаться, смотрю на него, и от его числа мне становится страшно. Страшно за него, страшно за меня.

— Верю, — говорит он. — Не понимаю, но верю, Адам, потому что весь Интернет на ушах стоит. Давай покажу.

Он наклоняется и берет с пола рядом с диваном сумку с ноутом. Расстегивает молнию, кладет комп себе на колени и включает.

— Я тут посмотрел, что пишут о первой дате — про Новый год. По всей Западной Европе полно сайтов с намеками. Пишут какую-то жуть на форумах и в блогах. В Шотландии есть секта, которая предсказывает апокалипсис первого числа. Они перебрались на какой-то остров и засели там. Их предводителя цитируют на уйме сайтов: «Все мы грешники. Грядет воздаяние Господне, и те, кто не знает Бога, умрут в Новый год. Я узрел истину в их глазах».

Загружает сайт.

— Отлично, — говорит, — не удалили.

Нечеткое фото какого-то человека, окруженною слушателями.

— Кто это? Что это за тип?

— Настоящего имени нет ни на одном из сайтов. Называет себя Михей, как пророк из Библии.

По спине у меня бежит холодок, я вздрагиваю.

— Он тоже видит числа, — говорю. — На то и намекает. Он числа имеет в виду.

— На свете полным-полно психов. Их всегда было много. История знает массу примеров, когда кто-то предсказывал конец света — и ничего.

— Думаешь, я псих?

Нельсон не знает, что сказать. Лицо у него печально дергается.

— Ничего страшного, — говорю. — Отвечать не обязательно.

— Нет-нет, — говорит он, — я не думаю, что ты псих. Просто… просто я не могу понять, что именно ты видишь. Не могу придумать научное объяснение. Что именно ты видишь?

— Не знаю, вижу я эти числа на самом деле или… мыслями. Смотрю человеку в глаза, а там число. Оно есть, и я его знаю. Я их всю жизнь нижу.

— И это дата, когда человек умрет?

— Ну да. Мама, еще кое-кто. Я видел их числа. Видел, как они умрут.

Нельсон не знает, что делать и куда девать глаза. Он не из тех, кто возьмет да и прямо спросит, какое у него число. Но он о нем думает, а я его вижу и проклинаю эту способность, этот дар, это бремя. Так хочется найти нужные слова, пообещать Нельсону, что все будет хорошо, но его число визжит мне в уши, раздирает мозг.

— Нельсон… братан… — начинаю я, но он перебивает, он же не знает, что я сейчас скажу.

Кашлянув, барабанит пальцами по клавиатуре.

— Правительству тоже что-то известно, — выпаливает он. — Гляди. Отменяют публичные мероприятия. Вот — все заявления на проведение в Лондоне общественных мероприятий начиная с тридцатого декабря отклоняются. И на тридцать первое тоже. Адам, даже новогодние вечеринки отменяют!

— Правительству что-то известно?..

— Похоже на то. Как только на каком-нибудь сайте появляется «01.01», его тут же закрывают. Вот почему я удивился, что фото Михея еще не удалили.

Я типа радоваться должен, да? Радоваться, типа я не псих. Типа и другим тоже известно про первое января. Типа я не один. Вместо этого я впадаю в панику. Нервы так и звенят, все тело мигает, будто красная лампочка.

Это по-настоящему. Это происходит на самом деле.

— В самом Лондоне тоже кое-что есть. Если не удалили. Я положил закладку… вот.

Нельсон загружает еще одну страницу и передает ноут мне. Сначала я не понимаю, что он мне показывает. Какая-то картина во весь экран, вроде бы красками на стене.

— Прокручивай вправо и влево, тогда увидишь целиком.

Похоже на поле боя: темнота, хаос, все небо в дыму, руки тянутся из руин, зияющие провалы на месте домов.

Прокручиваю вправо. Там стоит дата, словно банер во весь верхний угол: 1 января 2027 года. А потом черное, серое и бурое переходит в красное, желтое и оранжевое — экран заволакивает пламя. Нельсон не глядит на ноут, он смотрит на меня, смотрит, что со мной от этого будет. Я прокручиваю дальше, появляются лица, перекошенные от боли и ужаса. Младенец — глаза закатились, по лицу текут слезы, и человек, который его держит, темнокожий парень. Пламя отражается в его глазах, но у меня все внутри леденеет не от глаз — от его лица. Вся щека у него в шрамах, в буграх.

Это я.

Я — человек на картине.

Я — человек с пламенем в глазах.

Кажется, меня сейчас стошнит. Стараюсь отвлечься от запаха дыма, от злобного треска пламени.

— Что это?

Бабуля подходит к нам и смотрит из-за моего плеча. Дым ее сигареты летит мне прямо в лицо, я кашляю. Она машет рукой, отгоняет дым от меня, только уже поздно. Я опять там: валяюсь и костре и ничего не могу поделать, а пламя так и вгрызается в меня. Кашляю так, что все кишки наружу просятся, нечем дышать…

Хватаясь за стенки, ковыляю к входной двери. Во дворе сгибаюсь пополам, икаю, кашляю над бабулиной коллекцией садовых гномов, и в конце концов меня рвет.

— Адам! Адам! Что с тобой? Аккуратнее, это же Норрис! Он мой любимый. Ну вот, прямо на него…

Бабуля рядом, смотрит, как я выплевываю все, что нашлось в желудке. Потом проходит последний спазм и мне становится легче. Холодный вечерний воздух наполняет легкие, и я потихоньку распрямляюсь и встаю. Мы не сразу идем в дом, сначала я немножко дышу и вспоминаю, что такое быть человеком. Бабуля сокрушенно цокает языком — огорчается из-за гномов.

Когда мы возвращаемся, Нельсон убирает ноут в сумку.

— Где она, эта картина? — спрашиваю я.

— У Паддингтонского вокзала, под путями, рядом с Уэстбурн-Парк-роуд.

— Надо пойти туда поглядеть.

При одной мысли об этом у меня поджилки трясутся.

— Нельсон…

— А?

— Уезжай из Лондона. Сматывайся отсюда.

— Как? С мамой, с братьями? Куда нам деваться?

— Не знаю — куда угодно. Куда угодно с этой карты.

Нельсон трясет головой:

— Ну, можно попробовать. Только что мне им сказать? Как уговорить уехать?

— Не знаю я! Это вопрос на миллион долларов, если бы я знал ответ, то объявил бы на всю страну! Заставь всех уехать. Убраться из Лондона.

Бабуля смотрит на меня, и глаза у нее сверкают.

— Так-то лучше, — говорит она. — Вот это боевой дух!

— Ба-аб…

Опять она глядит на меня как на Мессию.

— Адам, это в твоих силах. Ты можешь всех спасти.

Нельсон так и стреляет глазами то на меня, то на нее. На его месте я бы бежал отсюда сломя голову и не оглядывался. Но он — не я, и, вместо того чтобы броситься к двери, он говорит:

— Интернет. Там можно сделать все что угодно. Главные серверы и поисковики уже контролируют, но есть целый пласт, до которого пока не добрались: блоги, форумы и чаты, их же миллион. Можно распространить информацию там, никто тебя не успеет остановить.

— Ты гений, — говорю.

Нельсон мотает головой, но все равно видно — приятно ему.

— Строго говоря, у гениев ай-кью должен быть выше ста сорока, а у меня только сто тридцать восемь.

— Что такое пара очков для настоящих друзей? Слушай, я в Интернете ни шиша не понимаю. Поможешь?

Он хмурится:

Ну, не прямо сейчас. Я про парасети мало знаю. Надо создать себе поддельный ай-пи-адрес и придумать, как сделать так, чтобы меня не засекли.

— Попробуешь?

— Конечно.

Он дает мне свой номер мобильника.

Бабуля закрывает за ним дверь и улыбается мне от уха до уха.

— Дело пошло, Адам. Мы с тобой изменим ход истории.

Мне бы ее энтузиазм. Хотел бы я верить, будто от меня что-то зависит. Но я-то помню про числа и про то, что раньше мне никогда не удавалось их изменить. Мама, Джуниор, Карл. Наверное, мы сами себя дурачим.

А посреди всего этого — кучи чисел и миллиона смертей, которые вот-вот обрушатся на Лондон, — я. Кто-то нарисовал меня в самом эпицентре, в самом пламени. Наверняка этот кто-то меня знает или видел, и знает мое число, иначе он не мог бы вот так нарисовать мою смерть.

Значит, собирать манатки я сегодня не буду: у меня теперь другой план. Надо найти человека, который меня нарисовал. Найти его и посмотреть ему в глаза.

Выхожу из дому рано-рано, сначала еду на одном автобусе, потом на другом, потом иду пешком. Нужно идти вдоль рельсов, и скоро я вижу вдали туннель. Улица, которая ведет к нему, пуста. Ветер поднимает и бросает мне в лицо какой-то мусор. Я уворачиваюсь и бегу дальше.

Тут темно даже днем. Стены по обе стороны все в граффити. Подбегаю ближе и притормаживаю. Останавливаюсь у входа: мне вдруг становится страшно. Заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов и все-таки вхожу. Первым делом замечаю, что рукам и лицу становится холодно, а звуки снаружи приглушаются, зато внутри все гораздо громче, даже подметки шаркают по шершавому асфальту с оглушительным скрежетом. Пахнет сыростью, темнотой и плесенью — и вдруг я вижу кое-что еще.

В нос попадает дым, щиплет горло. Треск пламени. Женский крик.

И все это прямо передо мной.

Картина из Интернета — лицо. Мое лицо. И тут я вижу, какая она здоровенная, эта картина, какая громадная, до самого потолка и в пять метров шиной.

— Не может быть, — говорю я, и голос отдается от стен.

Даже на экране, по частям, это был шок — а тут…

Хочется отойти на несколько шагов и посмотреть, на все целиком, но отходить тут некуда: туннель шириной всего в несколько метров.

Поэтому я подхожу поближе. Рука у меня трясется, все тело ходуном ходит. Кожа горит, между лопатками течет струйка пота, даже шапка вся промокла. Трогаю стену. Какие огромные буквы. Прижимаю ладонь к картине, растопыриваю пальцы, и все равно едва-едва закрываю только нижнюю половину семерки. Стена жутко холодная, а кожа у меня пылает. Снимаю капюшон, стаскиваю шапку, подхожу к стене вплотную. Кладу на нее обе руки, наклоняю голову, прислоняюсь лбом к кирпичам.

Это прямо как услышанная молитва. Я всю жизнь держал числа в себе, и вот доказательство, что я не одинок. Про это знает кто-то еще. Цифры «2027» преследовали меня. Но тут, в холодном темном туннеле в Вест-Энде, возле этой картины, где меня окружают, захлестывают смерть и разрушение, здесь я понял, что эту боль делит со мной кто-то еще. Как будто я домой вернулся.

Кирпич под пальцами оживает. Я чувствую это кожей. Он гудит мне в уши и просачивается сквозь подметки. Я снова слышу грохот, крики, вижу поднимающееся пламя, глухой рокот, все громче и громче. В голове не остается ничего, кроме него. Я держусь на ногах, но зажмуриваюсь. Вибрация и рокот — это одно и то же, они громоздятся вокруг, внутри. Пламя и лица перекошенные, искаженные, испуганные.

Открываю рот и кричу. Так я кричал, когда упал в костер, по-звериному, из самой глубины. Туннель — больше не камни и кирпичи, а живое, дикое, ревущее чудовище, оживший кошмар. Крик все длится и длится, пока не кончается воздух.

Отхожу от стены и открываю глаза. Не знаю, что со мной сделалось, что было на самом деле, а что примерещилось. Руки закоченели. Растираю пальцы, подношу ко рту, дышу на них. Диски света в концах туннеля серые, на их фоне видны косые струи дождя. Глаза шутят со мной шутки: их сбило с толку, что снаружи светло, а здесь темно, и картина у меня прямо перед носом, поэтому я не сразу замечаю, что в дальнем конце туннеля кто-то стоит — не идет, а просто стоит.

Вижу только контур — мешковатые штаны, куртка и ирокез. И тут до меня доходит, какое безлюдное это место.

Вот блин, сейчас меня поколотят.

Только драки мне сейчас не хватало, поэтому я иду в другую сторону. «Держи себя в руках, — твержу я себе. — Не показывай, что тебя плющит». Уже у выхода я оборачиваюсь на секунду поглядеть, не идут ли за мной. Тот тип стоит где стоял и смотрит на меня. Я останавливаюсь, заставляю себя посмотреть на него в ответ. Мы оба стоим под дождем — и глядим друг на дружку. Тут у меня волосы встают дыбом. Мы далеко друг от друга, но, когда мы смотрим друг другу в глаза, меня окатывает теплая волна.

Это не парень, а девушка. Девушка, которая меня ненавидит, девушка, чей последний вздох окружит меня, когда она ускользнет из этого мира. И это будет через пятьдесят лет.

Сара.

Сара

Я вижу его первой. Странно, я еще не успела за угол свернуть, а уже чувствую — он тут. Так что даже не очень удивляюсь. И спрашиваю себя: почему я пошла именно по этой дороге? Идет дождь, и в магазин ближе через квартал, а не задами, но я пошла именно здесь. Почему?

У меня мурашки бегут по коже, когда я вижу его во плоти, живого человека, а не картинку в голове или на стене. Оказывается, я этого ждала. Что со мной такое творится?!

Надо было повернуть назад, пока он меня не заметил. Повернуться и уйти. Нет, убежать. Это парень из моего сна. Из моего будущего. Человек, который возьмет моего ребенка и уйдет в огонь. Он сам дьявол. Чего же я стою как вкопанная?!

Адам

— Сара!

Она не шевелится, и я иду к ней. Прохожу десять метров, и тут она оживает.

— Стой. Ближе не подходи. Голос у нее неуверенный.

— Я просто поговорить хочу…

— Мне нечего сказать.

— Это ты, да? Ты меня там нарисовала. Зачем ты нарисовала меня на стенке, чтоб все видели?!

— Сам знаешь. Сам знаешь, что ты делаешь. Голос у нее тихий и ровный, но я слышу в нем

яд. Она меня ненавидит. Считает подонком.

— Не знаю! Ничего я не знаю!

Делаю шаг к ней. Она пятится и наклоняется за камнем.

— Не подходи!

— Сара, я ничего не знаю. Я тебе ничего не сделал. Я тебя не понимаю. Но про Новый год я тоже…

Теперь она меня слушает, еще как слушает.

— Что ты «тоже»?

— Я их тоже вижу — числа. Везде люди с первым, вторым и третьим числом, их тут тысячи. Сара, будет беда, еще какая!

— Какие числа?!

— Ну числа, которые видишь, когда на кого-то смотришь. Ты же понимаешь.

Тут до меня доходит, что она на меня смотрела и сейчас смотрит. Наверное, мое число лезет ей прямо в глаза.

— Какие числа? — повторяет она. — Что ты несешь?

— Даты смерти. Ну ты меня понимаешь. Ты их тоже видишь.

— Хватит! Не вижу я никаких чисел! Ты меня не знаешь! Ты ничего про меня не знаешь!

А я думаю: «Вот и нет. Я вижу, как далеко тянутся твои годы. Я чувствую тебя рядом, чувствую, как мы любим друг друга».

— Замолчи, — говорит она. — Не говори ничего. Уйди.

— Кроме тебя, меня никто не понимает! Ну пожалуйста, давай поговорим!

Она поднимает руку и бросает в меня камнем. Загораживаюсь руками. Поздно. Он задевает меня по макушке.

— Черт! — кричу я.

Сгибаюсь пополам, пытаюсь передышать приступ боли, все заволакивает черным и красным. Поднимаю голову и вижу, как Сара исчезает в переулке.

Выпрямляюсь, но больно так, что меня аж к земле прижимает, будто гирей. Ковыляю слепом за Сарой, шатаюсь как пьяный.

Длинные ряды домов, стоящих вплотную друг к другу. Между рядами позади домов — проулки. Сары — ни следа, поэтому я уже решаю сдаться и тут вижу на свалке у обочины гору банок из-под краски. Приглядываюсь к домам, кажется, одна калитка покачивается.

Она еле держится на петлях. Дворик за калиткой в полном хламе, дом еще хуже: окна или выбиты, или заставлены фанерой, на крыше не хватает черепицы. Неужели тут живут?

Прислоняюсь к стене напротив и гляжу на дом. Если стоять и не шевелиться, голова не так болит. Лицо чешется. Трогаю его пальцем — кровь.

У окна что-то движется. Я не вижу, что это и кто это, но там явно кто-то есть. Как быть, постучаться в заднюю дверь? Обойти спереди? Подождать?

Стою, думаю, и тут дверь открывается. Оттуда выходит какой-то тип. Высокий, тощий — тот самый, из машины. Шагает ко мне, и в руке у него бейсбольная бита.

Сара

Стою так, чтобы меня не было видно, у окна наверху. Оно приоткрыто на несколько сантиметров, так что мне все слышно. Винни я разбудила, но уговаривать его выйти не пришлось: он сразу увидел, как я перепугалась.

— Что ты тут делаешь? — говорит он. — Вали отсюда.

— Там, в доме, одна девушка, мне с ней поговорить надо.

От голоса Адама у меня все внутри леденеет.

— Да ну? А вот она с тобой говорить не хочет.

— Я никуда не пойду, — отвечает он. — Подожду тут.

Сдвигаюсь на миллиметр, чтобы все видеть. Винни остановился в нескольких шагах от Адама. Он, конечно, тощий, но вид у него внушительный.

Ну давай, Винни. Прогони его. Запугай, если нужно, пусть он только уйдет!

— Слушай, — говорит Винни, — я не хочу по-плохому, но гоняться за девушками по улицам — это лишнее. Так нельзя.

— Вообще-то бить людей по голове камнями тоже нельзя. Я хотел поговорить с ней, и все.

Чуть-чуть наклоняюсь вперед. Лицо у него все в крови — вся обожженная половина.

— Это она тебя так?

— Ага.

— Ты тот парнишка из больницы, да? Слушай, — говорит Винни, — не знаю, что тут у вас делается, но ты лучше уходи, а то хуже будет.

— Никуда я не уйду. Это важный разговор. Про ее граффити в туннеле. Ты про него знаешь?

Винни отходит на шаг. Отступает, чтоб его!

— Ну да.

— Она меня там нарисовала. Я там во всю стену!

— Ты ей снишься в страшном сне.

Замолчи, Винни! Заткнись, чтоб тебя!

— Чего?

— Картина. Это ее сон, он ей все время снится. В нем есть ты. Что ты там делаешь?

— Чел, я-то откуда знаю?! Вот и хочу разобраться!

Ну вот, Винни уже и руку с битой опустил. Какого черта?!

— Стой здесь, — говорит он и топает обратно в дом. Кричит с порога: — Сара! Все нормально. Просто парнишка.

— Я не хочу, чтобы он тут торчал! Я же просила — прогони его! Бога ради, Винни, да стукни ты его битой! Пусть проваливает!

— Он тебе просто пару слов сказать хочет… Не люблю я драться. Он же маленький еще. И вообще ты сама его отделала будьте-нате. Спускайся, он все равно не уйдет, пока не поговорит с тобой. Ну как, идешь?

Эх, Винни, слабак ты… Придется делать все самой.

Расстегиваю куртку, осторожно вынимаю Мию из слинга и кладу в ящик. Слава богу, она спит. Потом спускаюсь. И прихватываю в кухне нож.

Винни стоит в дверях. За его спиной видно Адама. Он уже во дворе. Проталкиваюсь мимо Винни.

— Ты тут лишний, — говорю я Адаму. — Намек понял?

Он поднимает руку к лицу, и я снова переношусь в кабинет рисования, на миллион лет назад, когда я потрогала его щеку. Тогда кожа у него была чудесная — гладкая, чистая, теплая. Поллица у него такими и остались, а вторая половина изменилась до неузнаваемости. Можно было бы сказать, что она обезображена. А я бы сказала, просто изменилась. Представляю себе, как снова касаюсь ее, и при этой мысли пальцы покалывает. Почему меня так тянет к нему, если в мире только два человека, которых я боюсь, и он один из них?

И вот он стоит передо мной, и рука у него в крови. Надо прогнать его, пока я не размякла.

— Ладно тебе, Сара, — говорит Винни. — Вдруг он тебе поможет?

Меня рывком возвращает в реальность. Ну, то есть, как я ее себе представляю.

— Мне? Поможет?! — Слышу, как собственный голос срывается на визг. — Вин, ты его не знаешь! Ты не знаешь, что он затевает! Это дьявол, Вин, сам дьявол! Пусть убирается! Пожалуйста, прогони его! Пожалуйста!

Меня несет, я горожу чушь и сама это понимаю. Вдруг я вижу себя их глазами: глаза вытаращенные, орет, бесится, еще и ножом размахивает. Кого я тут дурачу? Я же не собираюсь убивать Адама. Не хочу я ему ничего плохого делать — пусть уходит, и только-то!

— Сара… — тихо произносит он.

Я не могу иметь с ним дела. Не могу находиться с ним рядом. Пячусь в дом, бегу, спотыкаясь, в кухню. Роняю нож на пол, а потом падаю рядом, поджимаю ноги, сворачиваюсь в комочек. Слезы так и текут. Вот зараза! Какая я дура — плакать! Я никогда не плачу. Я сильная. Но тут как начала реветь — и не остановиться.

Я слышу, как они входят в дом следом за мной но не поднимаю головы. Ни тот, ни другой ко мне не приближаются. Ясное дело, мужчины: не понимают, что делать, когда женщина плачет. Надо было сразу сообразить: камнями и ножами мужчину не отгонишь, а стоит зареветь — и он пугается.

— Извини, пожалуйста. — Это Адам. — Извини. Я не хотел тебя огорчать.

Я немного расслабляюсь и гляжу на него снизу вверх. Вид у него обалделый.

— Уйди, а? — говорю.

— Хорошо, — говорит, — уйду. Оставлю тебя в покое. — Поворачивается и снова застывает. — Сара…

— Ну что?!

— Мое число… оно такое же? Тоже Новый год?

Он даже смотреть на меня не может. Ему тоже страшно. У меня такое ощущение, что он и не дышит.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — говорю я, и тут снова набегают слезы, и я утыкаюсь лицом в руки. Тогда он уходит. Слышу, как он налетает на косяк, слышу, как затихают его шаги во дворе.

Наверху проснулась Мия, сначала тихонько мяукает, потом вопит во все горло. Ее плач пробивает броню жалости к себе, и я поднимаюсь на ноги.

— Ну как, отпустило? — спрашивает Винни.

Я даже не знаю, что ответить. Адам ушел — какое счастье, ушел! — но в глубине души я понимаю: ничего на этом не кончилось. Он меня нашел. Мой дом больше не моя крепость.

Адам

Выхожу из дома — и все перед глазами плывет. Чисел она не видит, зато ей снятся сны, повторяющиеся, и снюсь ей, значит, я. Бред какой-то. Так не бывает. Получается, я ей снился еще до того, как мы познакомились, вот почему она так себя повела в первый день в школе. Она уже видела меня во сне. Как это?!

С числами я уже смирился: я же имею с ними дело всю жизнь. Я к ним привык, то есть для меня это «нормально». А у Сары дар какой-то иной, другое проклятье, и от этого у меня голова идет кругом. Не понимаю. Не вижу смысла.

Ноги сами несут меня в туннель. Дождь не перестал, а там сухо. Прислоняюсь к стенке напротив Сариной картины и тут понимаю, как я устал, и сползаю на землю. Гляжу на стену передо мной, а на меня оттуда глядит мое собственное лицо. Если она таким меня видела, да еще и чуть ли не каждую ночь… испугаешься тут.

Закрываю глаза, но картина никуда не девается. Она у меня в голове, наползает на меня, и это уже не краски — звуки, вкусы, запахи. Слышу, как плачет ребенок, тоненько, отчаянно. Сара тоже плачет, но по-другому, она больше ни на что не надеется. Кругом грохот — это рушится охваченный пожаром дом. Пламя до нас еще не добралось, но воздух раскалился, это невыносимо. Мы в ловушке.

Открываю глаза, хватаю горсть щебенки и швыряю в картину.

— Это картина, картина и больше ничего!

Я понимаю, что все не так просто, но не хочу себе в этом признаваться. Я вообще не хочу всего этого: чисел, страшных снов, жуткого будущего, которое приближается с каждым днем, и остановить его нельзя. Разве можно заставлять человека так жить?!

Хватаю еще горсть щебенки, встаю на ноги и шагаю к картине. Втираю щебенку в лицо, в свое лицо.

— Это не я. Меня там нет. Блин! Блин! Исчезни на фиг!

Щебенка даже не царапает краску. Лицо никуда не девается. Бью в него кулаком, только кожу на костяшках обдираю. Да, дурость это, конечно. А что мне делать? Нельзя же драться с будущим, правда? Нельзя?! А я хочу. Выгнать бы это будущее коленкой под зад. Пальцами выдавить ему оба глаза, врезать коленкой по яйцам, жахнуть кулаком под дых — пусть согнется пополам и блюет кровью!

Пока что я только собственную руку рассадил. Зар-раза!

— Не поможет. Она никуда не денется.

Резко оборачиваюсь.

Она здесь, под дождем у входа в туннель. И давно она так стоит, интересно? Что она успела увидеть?

— Я не знаю, как мне быть, — говорю, и это чистая правда. Не знаю я, как быть, что сказать, куда податься.

— Пошли вернемся. Нам надо поговорить.

Тут происходит полный ужас. Губы у меня дрожат, лицо сморщивается, и я реву.

Отворачиваюсь. Не хочу, чтобы она меня таким видела, только ничего не скроешь: слезы рвутся наружу, и плачу я всем телом. Сажусь на корточки спиной к Саре, слезы так и хлещут, из носа текут сопли. Реву в голос, не могу сдержаться, и это отдается по всему туннелю. Прекрасно понимаю, как я выгляжу и что Сара слышит, но ничего не поделать. Лучше бы умереть. Господи, вот почему я плачу. Я жалею, что до сих пор не умер.

Она трогает меня за плечо — наверное, ободрить хочет, но мне жутко стыдно. Дергаюсь, кричу: «Не надо!»

Слышу, как она отодвигается на шаг.

— Приходи к нам домой. Когда сможешь. Я там буду, — говорит она и уходит. Я пытаюсь успокоиться, чтобы услышать звук ее шагов, но когда мне это удается, слышно только, как дождь молотит по земле.

Вытираю лицо ладонями и рукавом и медленно встаю, жду, когда кровь прильет к ногам. Я пустой, выпотрошенный, никакой.

Вижу картину краем глаза и вспоминаю, как я разозлился. Это было всего несколько минут назад, а кажется, будто год прошел. Я собирался отметелить будущее. Я и сейчас не прочь, но не и ближайшую минуту, две или даже десять.

Ведь мне нужно дойти до Сариного дома.

Она ждет меня.

Сара

Почему я попросила его вернуться? Да потому что, пока я укачивала Мию, перед глазами так и стояло его лицо, когда он смотрел на меня в кухне. Ему, оказывается, тоже было страшно. Как мне.

Да и все равно он уже знает, где я живу, и может нагрянуть в любую минуту. Не хочу, чтобы он возник на пороге ни с того ни с сего. Пусть лучше приходит на моих условиях.

Вот я и иду за ним и нахожу его там, где и думала, в туннеле. А вот чего я не ожидала — это застать его в таком хламе. При виде меня его сгибает в бараний рог. Мне больно смотреть на него: такой красивый парень, задиристый, агрессивный, а теперь весь в ожогах, перепуганный, в отчаянии. Плачет, как ребенок, как моя Мия. С тех пор как она появилась, я стала другой, не могу слышать, как люди плачут. Понимаю, что их можно утешить. И ловлю себя на том, как мне хочется обнять его, укачивать, пока он не успокоится, шептать, что все будет хорошо. Я даже кладу руку ему на плечо, но он ее стряхивает. Ясное дело, я бы и сама так себя вела. Какие мы гордые… Ладно. Вольному воля.

Говорю ему, что буду ждать его дома, и вот сижу и жду. Он придет, я уверена. Готова спорить на что угодно. И он приходит. Прошло пять минут с тех пор, как я вернулась, а он уже у калитки. Вижу его в кухонное окно и иду открывать.

Он мокрый до нитки. Дождь смыл с его лица почти всю кровь, но на лбу еще немного осталось.

С виду даже не заплаканный, но ему явно не по себе; стесняется, вот и в глаза мне не смотрит.

— Входи, — говорю. Он идет в кухню, за ним тянется мокрый след. Даю полотенце. — Вытрись.

Он промокает лицо, потом вытирает волосы.

— Пасиб, — бурчит.

Гляжу на него. Стоит весь мокрый, дрожит.

— Хочешь попить чего-нибудь? Воды? Колы? Чаю?

— Чаю. Да. Пожалуйста.

Вожусь с чайником, чашками, заварочными пакетиками. Очень странно заниматься такими нормальными делами, когда мы с ним наедине.

— Где твой приятель? — спрашивает он.

— За стенкой, — вру я. Винни нет дома, ушел по своим дилерским делам.

— Он биту забыл. — Адам косится на бейсбольную биту, прислоненную к стене.

— Если нужно, я сама с ней управлюсь, — говорю я и вдруг понимаю, что ляпнула глупость: смотри, мол, какая я крутая, и невольно улыбаюсь.

Адам не знает, можно ему тоже улыбнуться или нет. Уголок губ у него чуть-чуть дергается.

Потом он серьезно говорит:

— Бита тебе не понадобится. Я не для того пришел, Сара, чтобы тебя обижать. Я тебе никогда ничего плохого не сделаю.

Так и слышу папин голос: «Я тебе ничего плохою не сделаю, лежи тихо, больно не будет». Вранье, вранье!

Наверное, это стало видно по моему лицу — Адам хмурится и говорит:

— Я что, сказал что-то не то? Сара, честное слово, я тебя не обижу! Я просто поговорить хотел!

Я беру себя в руки:

— Нет-нет, все нормально. Я тебе верю. Я тоже хочу поговорить. Давай сядем.

Веду его в пустую гостиную.

Он осматривается:

— Я думал…

— Что?

— Да так, ничего.

Он думал, там Винни. Я же соврала ему, что Винни за стенкой.

Мы пьем чай, я сижу на одном продавленном засаленном диване, Адам — на другом. Нам есть что сказать друг другу, только непонятно, с чего начать. Молчать жутко неловко. Чем дальше, тем хуже. В конце концов Адам собирается с духом.

— Сара, ты вот обзывала меня по-всякому — дьяволом например. Я не понимаю за что. Я и видел-то тебя всего пару раз. И ничего тебе не сделал.

Я набираю побольше воздуху.

— Ну да, мы встречались всего пару раз, но я тебя уже видела. Я тебя вижу во сне каждую ночь уже год. Ты мне снишься в страшном сне. И снился еще до того, как мы познакомились. Я и про ожоги твои знала, еще когда их не было.

Он подносит руку к лицу.

— Блин, — говорит он. — Так ты видела, как все случилось… и костер…

— Нет, кажется, нет. Мне снится огонь, и как дома рушатся, и все кругом горит, но дело не в этом… понимаешь, мой сон… в общем, я думаю, это будущее. Не то, что уже было. То, что будет.

Скажи я это кому-нибудь другому, он бы решил, будто я спятила. Адам так не считает.

— Новый год, — говорит он.

— Да-да, мне снится именно первое января. Но дата появилась только после того, как я познакомилась с тобой. Первый раз приснилась, когда я увидела тебя в школе.

— Я принес тебе число, — говорит Адам. — Я ведь вижу числа. Даты смерти. Когда я гляжу человеку в глаза, — он смотрит на меня в упор, — то вижу число, дату, когда он умрет, и еще чувствую. Иногда вижу, иногда слышу — как вспышка. Знаю, как это будет, мирно или нет, изнутри или снаружи…

Огонь не затронул его глаз. Они очень красивые — чистые-чистые белки, темные, зеленовато-карие радужки, ресницы густющие… Так бы и утонула в его глазах, дай я себе волю… только теперь я знаю, что он видит больше, чем обычные люди, и мне интересно — не могу удержаться! — что же он видит, когда смотрит на меня.

— А мою смерть видишь?

Он не отводит глаза, и я тоже. Не знаю, слышал ли он меня. Глядит так пристально, как будто он где-то не здесь.

— Адам, ты видишь мою смерть?

Он глубоко вздыхает, и вот он снова тут, со мной.

— Ага, — говорит он. Лицо у него смягчается. Он по-прежнему смотрит на меня, но теперь уже не только в глаза. Он обшаривает меня взглядом с ног до головы — и лицо, и все остальное. Как будто фонариком светит. Мне от этого неудобно.

— Ты знаешь, когда я умру, — говорю я, и мои слова разрушают злые чары.

Он отводит глаза и тихо говорит:

— Я не могу тебе сказать, Сара. Я никому не говорю числа. Это неправильно.

— А я и не хочу знать, — выпаливаю я. — Нет, я не боюсь. — Вру, конечно. — Не хочу, и все. Никогда мне не рассказывай.

Никогда… Почему я так сказала? Как будто мы будем дружить. Как будто будем долго общаться. Как будто у нас есть общее будущее.

— Не расскажу, — обещает он. И добавляет: — А ты правда не боишься?

— Я сама умереть не боюсь. Я боюсь… — Я осекаюсь. Боюсь потерять Мию. Боюсь, что Мия потеряет меня.

— Чего?

— Своего сна, — медленно произношу я. Ведь это правда. — Я от него с ума схожу. Один и тот же сон, одна и та же дата. Так жить невозможно. Ничего не могу с этим поделать.

— У меня то же самое, — говорит он. — Людей с первым, вторым и третьим числом ужасно много, прямо тысячи. И умрут они по-плохому. Это все приближается и приближается. Всего пять дней осталось. Иногда мне кажется, я сломаюсь. Я же ничего поделать не могу, а хочу. Хочу сопротивляться. Всех предупредить. Спасти. Заставить уехать из Лондона.

Он разнервничался, сжимает кулаки, ерзает на диване, чуть ли не приплясывает. Столько в нем энергии — даже страшно. И классно тоже.

— Я думаю, у нас получится, — говорит он. — Вот возьмем и победим числа и всех спасем. Правда, я не уверен…

— Это только в Лондоне?

— Не знаю, но тут их гораздо больше, чем в Уэстоне.

— В Уэстоне?

— Я оттуда приехал. Уэстон-сьюпер-Мэр. У моря. Жил там с мамой.

— И что?

— Она умерла. Когда мне было восемь. От рака. Я видел ее число, а что это такое, не знал. Ну и сказал ей, то есть написал, а она увидела. Она все поняла, она же сама видела числа. Она была та самая девочка с колеса обозрения — ну, она знала, что оно взорвется, тогда, в 2009 году. Видела числа у народа в очереди. Потом ей пришлось с этим жить. В смысле, она знала свое число. Это все из-за меня…

Он умолкает, и я понимаю, что он сдерживает слезы.

— Ничего, — говорю, — конечно, ты горюешь по маме. У меня тут где-то были бумажные платки.

Он громко хлюпает носом и вытирает его рукавом.

— Нет, — говорит, — все нормально. Не надо. Все нормально. — Выпрямляется, разминает свои неугомонные руки-ноги. — Прости меня.

— Ты чего извиняешься?

— Да из-за всего. Прости, что я тебе жить мешаю. Что снюсь.

Я пожимаю плечами:

— Ты не виноват. Ты же не нарочно, правда?

Он подается вперед, сцепляет руки, переплетает пальцы.

— Сара, а если твой страшный сон не сбудется? Если мы сможем все исправить?

Вообще-то сон не обязательно вещий. Вдруг Адам говорит правду? Нет, не верится.

— Я предупредила, — говорю. — Там, на картине.

— Ты для этого ее нарисовала?

— Не знаю. Вин посоветовал. Он слышал, как я кричу по ночам. Сказал — нарисуй. У меня наверху горы рисунков. Адам, этот сон, он совсем как наяву. Я хотела, чтобы все узнали. Думала, от этого сон перестанет сниться.

— И как, перестал? Не снится больше?

— Не перестал.

Откидываюсь на спинку дивана — я как выжатый лимон. Будто разом навалились долгие месяцы недосыпа.

— Ты же с ног падаешь, — говорит Адам. — Пойду я.

Встает. Я тоже начинаю подниматься.

— Ладно, сиди, — говорит он. — Я сам дверь закрою… только можно, я еще когда-нибудь приду? Это ничего?

Падаю обратно: у меня не осталось ни капли сил. Я была уверена, что буду биться с ним, защищаться от демона из страшного сна. Но Винни оказался прав. Это просто мальчик, которому так же страшно и непонятно, как мне. Я ужасно устала и вправду хочу, чтобы он ушел.

А еще я тоже хочу, чтобы он вернулся.

— Ага, — говорю. — Приходи.

Тут он улыбается — немного криво: обожженная кожа загрубела. А здоровая щека у него такая гладкая-гладкая, что у меня все внутри тает. Он подходит ко мне и на секунду останавливается.

— Пока, Сара, — говорит он.

— Пока.

Не успевает он дойти до двери, как глаза у меня слипаются и я погружаюсь в глубокий сон без всяких сновидений.

Адам

Она закрывает глаза. Так она выглядит добрее, моложе. Лицо у нее бледное-бледное, прямо белое. Когда я прохожу мимо нее, она так близко, что я улавливаю ее мускусный аромат, и мне так хочется обнять ее, прижать к себе, зарыться лицом ей в волосы, надышаться ее запахом…

Останавливаюсь на пороге, гляжу на нее. Остаться бы здесь навсегда.

Откуда-то сверху доносится писк. Сара, наверное, тоже слышит его сквозь сон — она шевелится, но потом засыпает снова. Писк тонюсенький, как будто пищит котенок, какая-то зверюшка, но от него я сразу начинаю нервничать. На цыпочках прохожу мимо Сары. У лестницы смотрю наверх. Кажется, дома никого больше нет, только этот писк. Похоже, я понимаю, кто это плачет.

Не знаю, как быть, то ли пойти на писк, то ли сматываться. Наверное, любопытство побеждает, а может, не только любопытство. Этот дом, Сара — мне ведь было суждено их найти. Судьба сделала так, чтобы я здесь оказался именно сейчас. И услышал плач. Если я сейчас убегу, значит, все равно придется в другой раз возвращаться и разбираться. Осторожно поднимаюсь по голым ступеням. На первой площадке плач слышится по-прежнему сверху. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит. Слышу, как входит и выходит воздух изо рта.

Поднимаюсь дальше, на верхний этаж. Писк слышится громче, отчаяннее. На площадку выходит четыре двери. Толкаю каждую по очереди и отступаю в сторону, как будто из-за двери в меня целится человек с ружьем. Сначала ванная — заплесневелые стены, из крана капает на ржавый потек в раковине. Потом спальня — все завалено шмотками, матрас прямо на полу, к стене прислонена гитара. Вторая спальня — старый диван вместо кровати и везде стопки книг, журналов и газет. Нигде никого.

Осталась последняя.

Дверь приоткрыта. Крик стал оглушительным, и это явно не зверюшка. Останавливаюсь. Мне туда нельзя. «Иди уж, — говорю я себе. — Теперь-то чего».

Толкаю дверь и стою. По сравнению с соседними комнатами здесь даже прибрано. В углу на полу матрас, аккуратно застеленный одеялом, а одежда, полотенца и постельное белье аккуратно сложены на полочках — кто-то старался, это сразу видно.

Рядом с матрасом прямо на полу стоит большой ящик от комода. С порога мне видно только две розовые ручки, которые машут в воздухе.

Подхожу, смотрю. Лицо у малышки все покраснело от плача. Глаза крепко зажмурены, ресницы промокли от слез. Она машет руками и елозит ногами по пеленке — правой, левой, правой, левой.

Присаживаюсь рядом.

— Ну, и почему мы так вопим? — спрашиваю.

Вдруг руки и ноги у нее замирают, и она открывает глаза. Ярко-голубые. Как у ее мамы. И я вскрикиваю:

— Господи, пожалуйста, не надо так!

Ее число пронзает мне мозг, как пуля.

112027.

Сара

— Какого черта ты тут делаешь? Отойди от нее!

Он здесь, в моей комнате, стоит на коленях рядом с постелькой Мии. Значит, это он за ней приходил! А все эти истории про бедного маленького мальчика фигня! Он знал, что Мия здесь, и хотел до нее добраться!

Он оборачивается через плечо. Вид у него виноватый. Попался на месте преступления. И я вижу его лицо, ее лицо и понимаю: сон сбудется.

— Она плакала. Я пришел, думал, может, я…

— Отойди от нее!

Проталкиваюсь мимо него, пихаю его плечом, подхватываю Мию на руки. Уношу ее подальше, к дальней стене, и начинаю укачивать, чтобы успокоить, только поди успокой кого-нибудь, когда внутри все так и бурлит от злости.

— Какого дьявола ты сюда приперся? Надо было меня разбудить!

Разбудил бы он меня, как же! Он хотел найти Мию, а я как раз отрубилась, а ему только этого и было надо!

— Я не знал, что делать. Ты такая усталая…

— Еще бы я не была усталая, блин! Устанешь тут, когда год не дают поспать по-человечески! Отвали, а? Пошел вон!

Он поднимает руки, пятится к стене.

— Ладно, ладно. Я уйду. Прости. Что с ней?

— Ничего. Дети плачут. Наверное, хочет есть.

Он стоит как пень.

— Я сказала — уйди! Уйди, Адам! — говорю я твердо. Он не трогается с места. — Проваливай!

Это его пронимает. Топает к двери, бормочет:

— О'кей. Но потом-то прийти можно будет?

— Нельзя. Не приходи больше.

— Сара, пожалуйста!

Нет, эти щенячьи глаза меня уже не обманут.

— Ты чего, глухой? — ору я на него. — Я не хочу тебя больше видеть, отморозок! Не приходи! Сунешься — всю рожу разобью!

Тут он уходит, с топотом бежит вниз по лестнице. Слышу, как хлопает дверь кухни, потом калитка. Сажусь на постель и поднимаю футболку.

— Ну все, Мия, — говорю. — Тише, тише. Голодная? — Конечно. Несколько секунд яростно мотает головой — ищет сосок, — потом присасывается. — Он ушел, Мия, — говорю я. — Этот плохой дядя ушел. Я не дам тебя ему в обиду.

А потом я сижу и думаю над тем, что он сказал. Вся эта история — про числа, — я решила, будто он говорит правду. Как-то все сходилось, к школе, когда я увидела его с записной книжкой, он записывал числа, в этом я уверена, вот как бывают же люди, у которых хобби — записывать номера машин или поездов. Если он их видит, значит, живет в таком же кошмаре, что и я, есть за что его пожалеть, придурка. А лицо у него… через какие муки он прошел?

Мотаю головой. Нельзя мне о нем думать. Хватит уже. И так я сбежала из дому, родила Мию, стала жить своей жизнью, какой ни на есть. Мне нельзя больше никого в нее пускать, никого и ничего. Мое дело — мы с Мией. Да, похоже, Адам прав. Надо убираться отсюда, прямо сейчас. Я увезу Мию из Лондона, от опасности, от Адама. Увезу туда, где он нас никогда не найдет.

Адам

Надо же быть таким идиотом. Та картина в туннеле — я даже не думал о том, что это за ребенок. Только о себе и думал, будто никого больше на свете нет. Кретин! Эта малышка — ее дочка, за нес она и боится!

Ее дочка.

А я и не знал, выходит, в школе она была уже беременная, но я ничего не заметил. Меня загипнотизировали ее лицо, ее глаза, ее число.

Бегу по улицам, а дождь так и идет. Ноги шлепают по мокрой мостовой, и в голове в том же ритме стучит: «Са-ри-на доч-ка. Са-ри-на доч-ка».

Я-то думал, мне трудно, ведь приходится таскать на себе груз тысяч смертей. А ей каково: Новый год на носу, а ей каждую ночь снится собственный ребенок в огне? Я уже все решил насчет чисел и как их изменить, но сейчас решение стало в десять раз тверже. Не допущу, чтобы Сарин сон сбылся. Вдребезги расшибусь, лишь бы его отменить.

— Ну и вид у тебя, будто утопленник. Нашел? — Бабуля слезает с насеста и ждет у двери, когда я появляюсь на пороге.

— Нашел, и ее тоже нашел.

— Кого?

— Ту девочку, которая расписала стену. Это Сара, из школы, я ее потом в больнице встретил.

— И что она?

— Ей снятся страшные сны, а в них я.

Любой другой сделал бы каменное лицо, ну или нахмурился хотя бы, спросил, что за дурь я несу. Но бабуля — другое дело. Она все понимает с полуслова.

— Картина. Это ее страшный сон, ее видение. Она ясновидящая, Адам. У нее шестое чувство.

— Еще у нее ребенок.

— Ребенок?

— Я видел его. Ее. И она тоже «двадцать седьмая», баб. Погибнет вместе со всеми!

Не хотел я это выдавать. Просто бабуля — она такая, она как примется слушать, слова сами выскакивают. И все. Проболтался.

Бабуля так и таращится.

— Ребенок погибнет? Какой ужас… а ты там, с ней. На картине. Господи, Адам! Ты же понимаешь, что это значит, да?

Мотаю головой. Ноги будто ватные, чудо, что я до сих пор стою.

— Это значит, что тебе больше никогда нельзя с ними встречаться. Я должна увезти тебя отсюда, из Лондона, как ты и говорил. Тебе нельзя здесь быть, когда все произойдет. Даже близко!

— Она тоже так говорит.

— Девушка? Сара?

— Да, велела мне проваливать. И не возвращаться.

— Это тоже она?

Бабуля трогает мне макушку. Когда она убирает руку, кончики желтых от табака пальцев в крови.

— Она, только это было раньше. Когда она меня только увидела, до того как мы поговорили. Камнем в меня запустила.

— Славная у тебя подружка. С перчиком.

— Хватит, баб! Ты ее не знаешь!

Она хмыкает:

— Не уверена, что рвусь познакомиться.

— Теперь-то уж не познакомишься! Вы обе

правы. Мне надо держаться от нее подальше и от ее дочки тоже. Если я к ней не сунусь, сон не сбудется, так ведь?

Бабуля усаживает меня за кухонный стол, притаскивает пузырек с дезинфицирующим геном и промокает мне голову ваткой.

— Баб, — говорю, — Нельсон не заходил?

— Нет. А должен был?

— Просто я тут подумал, что ты дело говорила, ну тогда, при нем. Нам надо предупредить всех. Отменить всю эту хрень.

Бабуля замирает с ваткой в руках и пялится на меня.

— Ты серьезно? — спрашивает.

— Ну да. Это же не шутки. Все решат, будто я псих ненормальный, ну и плевать. Зато дадим всем шанс унести ноги. А потом сами уедем. Мы с тобой, баб, уедем из Лондона. Договорились?

— Договорились. Попытка не пытка, а потом соберем манатки да и свалим. Мне когда-то нравилось в Норфолке, пока его Северным морем не затопило. Подыщем себе что-нибудь гористое. Чтобы торчало надо всей кровавой кашей. Сядем на вершине, откроем по баночке пивка и поглядим, что будет. Да?

Мы с бабулей на пригорке наблюдаем конец света.

— Можешь и сигаретку напоследок выкурить, я тебе не запрещаю.

— Всегда думала, что останусь последней курильщицей в Англии. Похоже, к тому идет.

Убирает дезинфекцию в шкафчик и лезет в холодильник.

— Адам, — говорит она.

— А?

— Я рада, что ты готов бороться, потому что я уже предприняла некоторые шаги.

— Господи, что?!

— Записалась на прием.

Она выпрямляется перед холодильником и прямо-таки пыжится от гордости.

— К кому?!

— К мистеру Вернону Тейлору, начальнику Управления по чрезвычайным ситуациям при городском совете.

— Это еще что за хрен с горы?

— Выбирай выражения! Это ответственный за планирование действий при катастрофах. Я кое-что разузнала. Надеюсь, ты мной гордишься?

— Ну наверно. Не знаю. Может, нам еще и с тем типом повидаться, ну в костюме, из пятого отдела? Он мне карточку дал. Не пойми кто из совета не обязательно станет нас слушать, согласись. Даже если поверит в числа, мы не знаем, что именно случится, правда? Только когда.

— Разбираться с этим — его работа. Эвакуировать дом, улицу… Ребята в штатском нравятся мне не больше, чем тебе, но сейчас не время для личных предпочтений. Надо кому-то рассказать. Надо, Адам. Мы должны спасти жизни. Это наша обязанность перед обществом. — Ну вот, пошла рассуждать про гражданскую ответственность. Наверное, меня перекосило, и она вскипает: — Неблагодарная тварь, вот ты кто! Я думала, ты обрадуешься!

— Да я радуюсь, радуюсь! Вроде бы. Просто… ну не знаю. Радуюсь. Спасибо, баб.

Она опять хмыкает, потом вытаскивает из морозилки пластиковую коробку и протыкает крышку ножом в нескольких местах.

— Обед будет готов через десять минут. Иди быстренько помойся и положи все грязное и мокрое в стирку. Завтра для разнообразия наденешь рубашку, хоть выглядеть будешь прилично.

— Зачем?

— Я только что тебе сказала, дурья твоя башка: мы пойдем на прием к члену городского совета. Надо одеться соответственно. Пусть не думают, будто нас выпустили под расписку из психушки.

Тащусь наверх и наливаю ванну. Только в горячей воде я понимаю, как я замерз. Жду, когда тепло дойдет до костей, и закрываю глаза. Снаружи все еще капает. Вижу Сарино лицо, ее число нашептывает мне сладкие обещания. «В богатстве и в бедности. В горе и в радости. Пока смерть не разлучит нас».

Если я больше никогда ее не увижу, если буду держаться от нее подальше, разве это сбудется?

Сара

Сюда я пришла с одним школьным рюкзаком. Теперь я не представляю себе, как упаковать все наши с Мией вещи. Наверное, надо взять только одежду, памперсы и влажные салфетки. Остальное как-нибудь раздобудем.

Не знаю, куда нам податься, но отсюда надо уходить, это точно. Денег у меня мало, на поезд не хватит, даже на автобус. Может, Винни подкинет. Нет, нельзя у него просить, он и так столько для нас сделал. Настоящий друг.

Мия спит, пока я собираю ее вещи. Останавливаюсь поглядеть на нее — ротик открыт, кулачки закинуты за голову. Меня начинает трясти. Как я буду с ней одна? Вдруг негде будет переночевать? Погода жуткая, стекла в окнах дребезжат. Нельзя уходить из дома в такую бурю, когда некуда идти и не к кому обратиться. С ребенком нельзя.

Падаю на постель, я еще не сдалась, но вдруг до меня дошло, в каком положении я очутилась. Надо хорошенько все продумать, составить план.

Из-за жуткого воя ветра я даже не сразу слышу стук в дверь. Но потом до меня все-таки доходит, что кроме дребезжания, скрипа и скрежета слышно что-то еще, и я спускаюсь вниз. Стучат не в заднюю дверь, а в переднюю. Мы ей, по-моему, никогда и не пользовались. Я отодвигаю засовы, но замок заперт, где ключ, я не знаю. Дверь не откроется.

Наклоняюсь и открываю щель для писем над порогом.

— Кто там?

Видно стильный лакированный кожаный пояс, туго стягивающий чей-то плащ. Пауза, потом кто-то тоже наклоняется, у щели почтового ящика возникает подбородок.

— Меня зовут Мари Саутвелл. Я из Комитета по охране материнства и детства.

Блин!

— Что вам нужно?

— Я хочу побеседовать с Салли Харрисон. Это вы?

На долю секунды меня охватывает облегчение. Салли Харрисон? Ошиблись адресом. Тут я вспоминаю, что сама так назвалась в больнице.

— Обогните дом по переулку и войдите через заднюю калитку. Я вас встречу.

— Хорошо.

Закрываю щелку почтового ящика и несусь в кухню, сгребаю грязные кружки-тарелки, сую в шкафчик и захлопываю дверцу. Женщина, вошедшая в заднюю калитку, крепко потрепана ветром, но все равно выглядит шикарно: на ней еще и черные лакированные сапоги в пару к поясу. Она показывает мне удостоверение личности, я веду ее в дом, и мне страшно стыдно при мысли о том, как он выглядит на сторонний взгляд. Потолок грязный, закопченный, на полу мышиный помет, у стены — бейсбольная бита.

— Чаю? — предлагаю я, чтобы отвлечь ее, но она уже все подробно рассматривает, все подмечает.

И улыбается.

— Да, пожалуйста. С молоком и без сахара, если можно.

Завариваю чай непослушными руками. Молоко я забыла убрать в холодильник, оно весь день простояло на столе. Наливаю его в чай, оно сворачивается. Выплескиваю чай в раковину.

— Блин. Простите. Молоко скисло. Извините, я заварю еще чаю. Без молока будете?

— Ладно, не нужно чаю. Давайте присядем. Это рутинный патронажный визит. Я задам несколько вопросов о вас… и о вашей девочке. Она здесь?

— Да, спит наверху

— Мне бы хотелось взглянуть на нее. После того, как мы поговорим.

— Конечно. — Руки у меня вспотели. Вытираю их о джинсы и сажусь. — У нее все нормально, у девочки, в смысле. Все хорошо.

Она поднимает глаза от каких-то бумаг, разложенных на кухонном столе.

— Само собой, конечно. Дело в том, что вы с ней… не прошли некоторые юридические формальности. Это просто рутина.

— Как… как вы нас нашли?

— Вашу малышку чипировали в больнице, правда? Луиза Харрисон…

— Да, но…

— Больница проинформировала наш комитет, и мы засекли ее здесь.

Засекли. Нет слов. Значит, куда бы мы ни попались, нас теперь засекут.

— Я не хотела, чтобы ее чипировали. Это сделали без моего согласия.

— Гм… да, я слышала, многим это не нравится, но это безвредно для здоровья и требуется по закону…

— Я знаю. Пошел он, этот закон.

Слышу собственный голос и мысленно зажимаю себе рот: «Не надо, веди себя нормально, дружелюбно, и она уйдет».

Улыбка на ее лице делается несколько натянутой.

— Что ж, сделанного не воротишь. Зато теперь мы можем помогать вам советом и поддерживать, когда это вам понадобится. Вы поддерживаете контакт с отцом Луизы?

— Нет, — быстро отвечаю я, — он о ней даже не знает.

— Мне потребуются более точные данные, поскольку речь может пойти об алиментах. Он обязан выплачивать алименты.

— Мне не нужны его деньги. Мне от него ничего не нужно.

— Но ведь деньги не будут вам лишними…

Она оглядывает кухню.

— У меня все хорошо. Я справляюсь. У меня здесь друзья, они мне помогают.

— Вы имеете право на собственные деньги.

— Я не хочу их брать. Мне ни от кого ничего не нужно. Мне нужно, чтобы меня не трогали.

— К сожалению, в жизни так не бывает, особенно когда у вас маленький ребенок. Местная администрация обязана заботиться о матерях-одиночках, чтобы обеспечивать благополучие детей на вверенной ей территории…

Заботиться? Заботиться? Кто обо мне заботился, пока я жила дома? Кому было интересно, почему я начала плохо вести себя в школе? Никто не заглядывал дальше кованой калитки и гравийной дорожки. Дома все зашибись, а она — такой уж она уродилась!

— Если хотите, можем прямо сейчас подать заявление онлайн. У меня с собой ноутбук.

— Я же говорю, мне ничего не нужно.

— Может быть, в другой раз…

— Давайте я принесу Луизу. У нее все прекрасно, у меня тоже. У нас обеих все прекрасно.

— Мне бы хотелось взглянуть на ее комнату, если можно. На детскую.

Я вздыхаю:

— Идемте.

И я веду ее наверх по лестнице мимо перегоревших лампочек, ободранных обоев, дверей, проломленных снизу. Мия по-прежнему спит в ящике. Чистенькая, розовенькая, здоровенькая. Что им еще надо?!

— Вы куда-то собираетесь, — говорит Мари, увидев мешки, набитые одеждой и памперсами.

— Нет-нет, просто прибирала в комнате. Здесь довольно трудно поддерживать порядок…

«Замолчи. Здесь все прекрасно».

— И правда, трудно, — говорит она. — Я вижу.

По всей комнате валяются груды моих рисунков. Мари подходит к одной из них и берет верхний.

— Вы настоящая художница. Это великолепно.

Тут она замечает следующий рисунок. Это Адам и Мия — из моего сна. Мари наклоняется, хмурится, берет рисунок в руки.

— Что это?

— Ничего-ничего. Ну, страшный сон. Я нарисовала страшный сон.

— Как… как сильно. Тревожно. Это отец ребенка?

Я хихикаю, а потом выпаливаю:

— Да, да, это он. Мерзавец. Бросил меня, когда я еще не знала, что беременна.

— Пожалуй, мы могли бы его найти, — замечает она. — У него такое… запоминающееся лицо.

— Я не хочу, чтобы его нашли. Я же сказала, не хочу иметь с ним дела.

Мы слышим, как хлопнула задняя дверь. Вернулись Винни с ребятами.

— Ваши соседи?

Киваю.

— Тогда я быстренько осмотрю Луизу и не буду больше вам мешать.

Она встает на колени возле ящика. Мальчики вроде не под кайфом — слышу, как они болтают в кухне, — но все равно неизвестно, в каком они виде.

— Кажется, все в порядке, — говорит Мари. — Будить Луизу не нужно.

Она встает, отряхивает руками плащ.

— Я зайду еще раз на той неделе, и мы поговорим о ваших правах. О том, что полагается вам по закону. Хорошо?

— Хорошо, — говорю. Такое ощущение, будто по мне проехался бульдозер и впихнул меня обратно в систему, во все реестры и списки, но это ничего. На той неделе меня здесь и след простынет. Мы спускаемся вниз — я впереди. Проклинаю пропавший ключ от передней двери: я могла бы выпустить Мари и вообще не показать ей мальчиков. Плохо. Придется вести ее через весь первый этаж. Она идет за мной по пятам. Ничего не исправишь, на это нет ни секунды.

Мальчики разложили на столе фольгу, ложки, шприцы — все на виду. Винни, Том и Франк в кухне и собираются ширнуться.

Адам

В два двадцать мы у приемной городского совета, и бабуля докуривает последнюю сигаретку для храбрости.

— Баб, что мы скажем? Ты об этом подумала?

Она откидывает голову и выпускает в небо длинную струйку дыма, потом бросает окурок на мостовую и растирает ногой.

— Подумала. Я готова. Пошли, Адам. Пора.

Мало ей черного делового костюма, хотя и из дрянной синтетики, на ней еще и начищенные туфельки. Каблук у них невысокий, но все равно это на пять сантиметров больше, чем шлепанцы или тапки, поэтому ходит бабуля шатко. Она так старалась нарядиться, прилично выглядеть, что в результате, вот честное слово, похожа на трансвестита на карнавале. Меня она впихнула в чистые джинсы и школьную рубашку. Воротник мне жмет, я расстегиваю пару верхних пуговок.

— Баб, надо было одеться по-нормальному. Чувствую себя полным идиотом…

— Ш-ш, мы пришли!

Автоматические двери с шелестом раздвигаются перед нами, и мы заходим в вестибюль. Тачскрин с открытым меню. Нажимаем «Запись на прием», «14.30», «Верной Тейлор», после чего открываются еще одни двери, и нас приглашают и приемную.

Там очень чисто, очень светло, вокруг низких столиков, заваленных журналами, стоят кресла.

Стены в основном стеклянные, так что видны кабинеты по другую сторону, а на стенах понавешены экраны, с которых разные рожи рассказывают, как обалденно им помогли в городском совете. Между роликами вспыхивает заставка: «Услуги двадцать первого века для людей двадцать первого века». Оглядываю приемную и других «людей двадцать первого века». Молодая женщина сидит и неподвижно смотрит перед собой, а ее сынишка носится вокруг кресел и орет во все горло; дяденька под полтинник в махровом халате поверх куртки разговаривает сам с собой. Видеоролик прерывается, на экране появляется надпись: «Миссис Доусон — каб. 3».

Дергаю бабулю за рукав:

— Вызывают. Гляди.

— Третий кабинет? Где это, Адам?

Дверь с цифрой «3» справа в углу. Сквозь стекло видно, что там уже кто-то есть и ждет нас — человек в мятом костюме с таким же мятым лицом. Когда мы входим, он привстает, вытирает руку о пиджак и протягивает бабуле.

— Верной Тейлор, — говорит он.

— Валери Доусон, — говорит бабуля и пожимает ему руку. Со мной он не здоровается. В кабинете пусто — только стол с ноутом и стулья.

— Присаживайтесь. Присаживайтесь. Ну, миссис… э-э…

— Доусон, — повторяет бабуля.

— Ну да, ну да. Чем могу быть полезен?

Бабуля глубоко вздыхает и разражается речью.

Так я и думал: спотыкается на каждом слове. Понятное дело, вот вы бы сами поверили, если бы я рассказал вам эту историю? Сижу, слушаю, и меня всего крючит от стыда за нас троих. Глаза сами собой ищут, на что бы отвлечься. Малыш из приемной глядит на нас. Прижался щекой к стеклу, и получилось как будто улиточья подошва. Бабуля с мистером Тейлором его не замечают, а я показываю ему язык. Лицо у него перекашивается. Он тут же отскакивает от стекла и теряет равновесие, падает и ревет. Сидит на полу, а мамаша даже не глядит в его сторону.

Меня бесит, что никто не обращает на него внимания, и бесит, что плачет он из-за моей рожи. Смотрю на мистера Тейлора. Бабуля уже давно перешла к делу. Мистер Тейлор слушает ее и делает какие-то пометки в компе, но стоит ей назвать дату — первое января, — как он перестает печатать и стреляет глазами сначала в сторону бабули, потом в мою. Его число я уже засек, а теперь оно снова бьет по мне. Он один из них, тоже «двадцать седьмой», только утопленник. Я их уже навидался, слышал шум воды в ушах, чувствовал, как она заливает легкие, заполняет живот, тащит меня вниз.

Мистер Тейлор довольно долго глядит на меня, а потом перебивает бабулю и в первый раз обращается прямо ко мне:

— Первое января, Новый год. Так как вы считаете, что произойдет?

— Не знаю. Какой-то катаклизм. От него обрушатся дома и все загорится. Вода тоже будет, много воды. — Говорить ему о воде — как нож острый, и голос у меня предательски дрожит: — Много народу погибнет. Очень много.

— И все, больше ничего? Никаких подробностей? Никакой настоящей информации?

— Это будет по-настоящему! Все будет по-настоящему! Я понимаю, вам кажется, что это выдумки, но на самом деле нет!

Бабуля подается вперед:

— Он их с рождения видит. Числа. Всю жизнь. Я не рассчитывала, что вы мне поверите, поэтому принесла вот это. — Вытаскивает папку с газетными вырезками, которые показывала мне. — Понимаете, его мама была такая же. Тоже видела числа. Может быть, вы ее помните. Джем, Джем Марш — про нее писали во всех газетах. Предсказала теракт на колесе обозрения в 2009 году. Смотрите, вот вырезки…

— Бабуля!..

— Ш-ш, Адам, это уместно. Это убеждает.

Подталкивает папку к мистеру Тейлору. Мистер Тейлор лезет в карман пиджака за очками и читает.

— Да, — говорит он тихо, как будто про себя, — да, я помню. Значит, это была ваша мама?

Он поднимает голову и смотрит на меня, как будто впервые видит.

— Да, — говорю.

— Но ведь она впоследствии все отрицала, не так ли? Утверждала, что все придумала?

— Она это сказала, чтобы от нее отстали. Вот и все.

Он тоже наклоняется вперед и пролистывает еще несколько бумажек. Потом снимает очки и откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза и долго ничего не говорит. Даже не двигается, и в конце концов мы с бабулей переглядываемся, как раз когда он оживает.

— Позвольте мне рассказать вам, в чем заключаются мои обязанности, — говорит он. — По всей стране во всех городских советах есть люди, которые делают то же самое. Мы составляем планы, благодаря которым сумеем справиться с любыми испытаниями, какие только ни уготовит нам жизнь, — потопы, эпидемии, аварии, теракты, даже война. Главное — оценивать риски и заблаговременно все планировать. Мы регулярно встречаемся с правительством, вооруженными сипами, службами спасения и располагаем подробными стратегическими планами на случай любой чрезвычайной ситуации. — Он снова опирается на стол, локти у него скользят на бабулиных вырезках. — Поймите меня, пожалуйста, правильно: если в Новый год произойдет что-то непредвиденное, у нас есть все, чтобы преодолеть любые трудности. Мне бы хотелось, чтобы вы ушли отсюда, уверенные, что система все выдержит. Я не хочу, чтобы вы беспокоились.

Он начинает сгребать вырезки в кучу, наклоняется под стол — две-три из них упали на пол. Все ясно, сейчас нас выставят. Он уже на автопилоте.

— Видите ли, у нас есть системы раннего оповещения. Алгоритмы долгосрочных, среднесрочных и ближайших прогнозов, которые составляются на самых современных и надежных компьютерах. Мы…

— Дело не только во мне, — перебиваю я, — есть и другие люди. У Паддингтонского вокзала есть настенная роспись, картина. Девушка, которая ее нарисовала, видела все во сне. Видела ту же дату, что и я. И в Интернете их полно — тех, кто знает, что будет беда…

Мистер Тейлор продолжает запихивать вырезки в папку.

— Наверное, дело в каком-то кино, а может быть, по телевизору что-то такое показали. Научная фантастика. Засело в подсознании. Так частенько бывает. Полная иллюзия реальности.

— Какое кино, козел надутый, это реальность и есть! Надо всех эвакуировать из Лондона. Неужели непонятно?!

— Адам!

— Ничего страшного, миссис… э-э. Ничего страшного. Вам кажется, что это будет на самом деле, вы волнуетесь, однако ситуация под контролем, поймите. Нет никаких причин для паники, ни малейших. Предоставьте все нам.

— Значит, вы что-то предпримете? Начнете вывозить людей?

Бабуля пытается ослепить его своими фарами, но его так просто не возьмешь. Он прикрывает глаза и гнет свою официальную линию.

— Не нужно никого вывозить. Наши системы справятся с любой чрезвычайной ситуацией.

— Надо всех эвакуировать! — Сейчас я сорвусь на визг. — Здесь опасно. Здесь…

— Худшая опасность — это паника. Вы же сами знаете, что такое журналисты. Такую историю они раздуют в мгновение ока, и простые телезрители забегают как безголовые куры. Если все разом решат уехать, транспортная система не справится с наплывом пассажиров. Это было бы нежелательно, поэтому я вынужден настаивать, чтобы вы никому ни о чем не рассказывали и предоставили все профессионалам. — Он встает и протягивает бабуле руку. — Спасибо за внимание.

Она берет руку и некоторое время держит, а потом награждает мистера Тейлора своим фирменным взглядом. Ага, зацепила, я прямо чувствую, как у него поджилки трясутся.

— Нет-нет, вы определенно должны что-то предпринять, — говорит бабуля. — Вы этого так не оставите. Вы оповестите полицию, пожарных кого полагается.

— Да. Да, само собой. С соблюдением необходимых процедур.

— Оповестите, значит.

Впилась как клещ.

— Да, оповещу. Благодарю вас, миссис Доусон. На вашем месте, — добавляет он, понизив голос — я бы обратился к врачу. Мальчик у вас слишком возбудимый, тревожный. — Он уже шепчет: — Это может быть семейное.

Так и хочется заорать — эй, козлина, я тут, в твоем кабинете! — но я для разнообразия помалкиваю. Я хочу только одного — уйти отсюда, убраться из этой белой сверкающей дыры.

Малыша и его мамы в приемной больше нет. Вижу их в другом кабинете. Малыш ведет себя тихо, сидит у мамы на коленях и сосет палец. Она обнимает его одной рукой. Наверно, она его все-таки любит. Наверно, все обойдется. Мне вдруг приспичило узнать его число. Хочу понять, выживет этот малыш или нет. Мне это важно. Мы еще не смотрели друг другу в глаза, он глядел только на мои ожоги.

Бабуля тянет меня за руку.

— Идем, Адам, чего ты застрял? Пошли отсюда.

Даю себя увести на Хай-стрит, по которой гуляет ветер и хлещет дождь.

— По крайней мере, это была достойная попытка, — говорит бабуля по дороге к остановке. — Никто не скажет, что мы сидели сложа руки.

— Он решил, у меня шарики за ролики зашли.

— Ты так думаешь? Думаешь, он нас не слушал?

— Не знаю, баб. У него башка другим забита, понимаешь? Вся эта государственная фигня. Сплошные планы и системы.

— В планах ничего плохого нет, правда?

Похоже, я ее не убедил.

— Бабуля…

— А?

— Что будет, если ответственный по чрезвычайным ситуациям возьмет и погибнет вместе со всеми?

Тут бабуля останавливается, поворачивается и смотрит на меня.

— А что, так и будет? — Я киваю. — Черт возьми.

— Баб, что делать?

— Не знаю, милый, не знаю.

Вдруг я вижу, какая она старенькая, и думаю: «Тоже мне, собрались мир спасать. Пенсионерка и шестнадцатилетний пацан. Похоже, нам кранты. Всему миру кранты».

— Зато я знаю, что нужно сделать первым делом. Поскорее снять эти придурочные туфли.

Она стряхивает туфли, берет их и несет до ближайшей урны. Выбрасывает их и шагает к остановке. Шлепает в одних колготках прямо по мокрому тротуару.

— Баб, так нельзя…

— Нельзя? Кто сказал?..

Подходим к остановке, как раз когда подъезжает автобус, и только когда мы садимся, я вспоминаю, что вырезки про маму вместе с папкой так и остались лежать у Тейлора на столе.

Сара

Мари ничего не говорит. Ни слова. Ей ни к чему — все написано на лице. Сама находит дорогу через кухню к задней двери. Я бегу следом. Она ежится от ветра, прижимает папки к груди.

— Подождите! Подождите, пожалуйста! — кричу я ей вслед. Она останавливается у калитки, и я догоняю ее. В лицо нам хлещет дождь.

— Я чистая, — говорю. — Никогда не принимала наркотики. Ни разу в жизни. Мне это неинтересно. Мальчики — да, но я тут ни при чем. Мне здесь ничто не угрожает. Нам здесь ничто не угрожает.

— Салли, сколько вам лет?

— Девятнадцать.

Конечно, она мне не верит.

— Здесь нечего делать девятнадцатилетней девушке. И разумеется, нечего делать маленькому ребенку. Вы же сами понимаете!

— Это наш дом. Мы здесь живем. Нам здесь хорошо.

— Салли, у нас есть определенные обязанности. Обязанности. До скорой встречи.

С этими словами она уходит. Дождь такой холодный и льет с такой силой, что лицу больно.

Калитка не хочет закрываться, дико раскачивается на петлях. Хватаю ее и с грохотом захлопываю. Вот бы отгородиться от всего мира. Почему нельзя было оставить меня в покое? Калитка налетает на засов и снова распахивается.

— Блин! Блин горелый! — Крик уносит ветром.

Возвращаюсь в дом. Винни поднимает голову от стола:

— Это твоя подружка?

— Ты, придурок обдолбанный, моя подружка из комитета по правам ребенка! Из городского совета!

Он замирает, потом медленно кладет фольгу обратно на стол.

— Во влипли, — говорит он.

— Ага! По самое не могу! — показываю рукой над головой.

— Надо прибрать.

Мальчики начинают собирать все со стола.

— Поздняк метаться, Вин! Все, поезд ушел! Они вернутся. Заберут Мию, точно заберут!

— Мия-то при чем?

— У них обязанности, она только об этом и твердила! Заберут ее у меня!

— Нет, мы не дадим. Не впустим их, и все.

— Как ты себе это представляешь? Дверь забаррикадируем? Битой пригрозим? Супер!

— А что мне тогда делать?

Стоит, беспомощно свесив по швам длинные руки.

— Не знаю! Что-нибудь! Я сейчас уйду, свинчу отсюда к чертовой матери! И тебе советую! Вин, разуй глаза! Мы спалились!

Бегу наверх, укутываю Мию в несколько одеял, несу вниз. Кладу ее в коляску, бегу обратно за шмотками.

Винни в туалете, спускает свое добро в канализацию. Окликает меня, я останавливаюсь на лестнице.

— Ты сейчас куда? — спрашивает Винни.

— Понятия не имею. Найду что-нибудь.

— У меня есть деньги.

Он лезет в карман, достает пачку купюр.

— Не надо, Винни, ты и так столько для нас сделал!

— Бери! — Он сует пачку в один из мешков. — Я буду скучать по тебе, Сара.

— И я буду. И Мия. — Ставлю мешки на ступеньку и обнимаю Винни. Он целует меня в макушку, как будто я его дочка или сестренка. — Все, я побежала.

Запихиваю мешки в корзинку под коляской и качу ее из кухни. На размышления и сантименты нет времени, надо уходить, но потом, когда я толкаю коляску против ветра по проулкам, то сама не знаю, стоило ли убегать. У Мии есть чип, и он скажет, где мы. Куда бы я ни пошла, что бы ни делала — вопрос не в том, найдут ли нас, а в том, скоро ли.

Адам

Еще в автобусе мы обнаруживаем, что опять отключили электричество. Понемногу темнеет, но фонари не горят, а магазины закрываются раньше положенного. Все уже знают, чего ожидать, — свет отключают не меньше чем на два часа, а иногда часов на двенадцать. Нет никакого смысла торговать в темноте, когда касса не работает и кредитные карточки тоже не считываются.

Когда мы подъезжаем к нашей остановке, бабуля мрачнеет.

— Адам, это перебор. Еще один вечер дома в потемках.

— А куда нам деваться?

Она понуро пожимает плечами:

— Не знаю, сидеть в автобусе, пока не попадем в места, где свет горит.

— Ты чего? Серьезно?

— А, ладно, — отвечает она. — Пустяки. Посидим, подождем, вдруг все починят. На этот раз нас даже не подумали предупредить — так, может, просто где-то что-то сломалось и этим уже занимаются.

Дома мы идем в кухню. Там у нас всегда наготове лежат свечки, зажигаем парочку и садимся за стол. Раздеваться не стали: отопление не работает. Бабуля находит припрятанный «на крайний случай» шоколад, пару «сникерсов», есть с чем попить чайку.

— Баб, по-моему, этот тип — Тейлор — что-то знает.

— Что именно?

— Он тебя не слушал, только делал вид, пока ты не назвала дату. Тут его как подбросило.

— Но он ведь ничего не сказал…

— И не сказал бы. Чего разоряться перед такими, как мы?

— Адам, как ты считаешь, он что-нибудь сделает?

— Да нет, наверно. Он же ясно сказал, что хочет, чтобы мы держали язык за зубами и не поднимали панику. По-моему, он не сделает ровным счетом ничего. Баб, ему и в голову не приходит, как все плохо. Я пытался ему объяснить…

— Знаю, знаю. Я тоже пыталась. — Огонек ее сигареты светится в темноте красным. — Так или иначе, мы всё сделали правильно. Задействовали нужные каналы.

— Этого мало, баб. Мало. Надо еще что-то придумать.

— Ну, чтобы думать, у тебя есть тот парнишечка, как его там…

— Нельсон. Ага. Интересно, как там у него дела.

Мы замолкаем. Потом бабуля говорит:

— Извини, милый, что-то я совсем скисла и замерзла. Пойду-ка лягу.

Берет одну свечку и идет наверх. Я нажимаю подсветку экрана на своих электронных часах — 18.32. Нельзя же ложиться спать в полседьмого! Правда, сидеть сложа руки тоже нельзя.

Прокручиваю в голове наш поход в городской совет. Эх, надо было еще что-то сказать, заставить этого Тейлора меня выслушать! А как это делается в большом городе вроде Лондона? Будь я по-прежнему в Уэстоне — нагородил бы чего-нибудь на пляже, написал крупными буквами на песке, повесил плакат на пирсе, у всех на виду. Так, а если сделать то же самое здесь? Отчебучить что-нибудь, чтобы все видели?

Окно дребезжит от ветра, похоже, погодка сегодня не ах, но мне уже не сидится на месте. Не могу ничего не делать. Беру свечку и иду с ней по прихожей. У двери задуваю огонек и кладу свечку на пол. Не знаю, предупреждать ли бабулю, что я ухожу, — оказывается, она уже вовсю похрапывает. Я скоро вернусь, она даже не заметит, что я уходил.

На улице лучи от фар просвечивают темноту. Автобусы еще ходят, и один как раз подруливает к остановке, я кидаюсь туда и машу ему рукой. Прикладываю карточку к датчику, сажусь. Катим вперед десять, двадцать минут, полчаса — весь Вест-Энд темный.

Натягиваю капюшон и закрываю глаза. Еду не знаю куда, а мне все равно. Гул мотора, стук дождя по стеклу, кашель соседей — все это потихоньку убаюкивает меня. Когда двигатель вздрагивает и замирает, я вскидываюсь и открываю глаза. Все тянутся к выходу. Встаю, спотыкаюсь, меня качает вперед. Мы доехали до кольца — до триумфальной арки Марбл-Арч. Сама арка ярко подсвечена, Оксфорд-стрит мерцает рождественскими огнями до самого горизонта. Тротуары забиты, все толкаются — как принято тут у них в Лондоне. Как будто я высадился на другой планете. Правильно говорила бабуля: надо было нам с ней двинуть сейчас сюда, посидеть в кафе или еще где-нибудь, пожить в нормальном мире.

Брожу в толпе припозднившихся покупателей с распродаж на Оксфорд-стрит. Капюшон не снимаю, голову не поднимаю. Не нужны мне их числа. Хочу почувствовать себя как все, побыть там, где нет такого ощущения, что все вот-вот рухнет. Мне бы хоть на несколько минут прикинуться, будто так все и будет: все в Лондоне останется по-прежнему, люди будут работать и ходить по магазинам, есть в ресторанах, выпивать в барах, ходить на шоу и распродажи в Вест-Энде.

Какая-то женщина задевает меня сумкой с покупками.

— Простите, — говорит она.

Я машинально поднимаю голову. Она «двадцать седьмая». Жить ей осталось четыре дня. Все это снова лезет мне в голову — и вдруг я понимаю, что для меня нет на свете хуже места, чем дюдная улица. Надо уносить ноги, бежать из толпы. А то задохнусь.

«Дыши медленно. Вдох через нос, выдох через рот».

Не получается. Все кругом вертится — лица, дома…

«Смотри под ноги, смотри под ноги».

Даже тротуар и тот дергается, трясется под ногами. Падаю на колени — и меня охватывает паника. Меня же задавят, втопчут в землю.

Только вот не я один падаю. Вокруг все опускаются на корточки, на колени, цепляются друг за друга. Все на земле. Женщина с сумкой визжит:

— Ой, мамочки!

И тут все прекращается. Не успев толком начаться. Никакого движения, никакой вибрации, все как обычно. Прохожие понемногу встают на ноги.

— Что это было?

— Ну дела…

Никто не кричит, слышен только нервный смех. Никто не пострадал. Чуть-чуть дрогнуло, и все. Обошлось. Будет о чем рассказать дома.

Я поднимаюсь не сразу, дышу медленно, вдох выдох, вдох-выдох, пока не убеждаюсь, что пришел в норму. Тогда я встаю и оглядываюсь. Как будто ничего и не было — дома целы, окна не потрескались, вывески не попадали. Все кругом живы-здоровы, испуганы, но не в панике.

Никуда не иду, пока Оксфорд-стрит не становится как была. Сердце так и бухает, все тело в мурашках.

Вот оно. Вот как это начинается.

Надо было вспомнить о бабуле: подумать, ощутила ли она это в своем Килбурне, проснулась ли. Да только не бабуля у меня в голове. Девушка, чьи сны начали сбываться. Если она чувствовала то же самое, что и я, значит, ей так же страшно.

Сара

Не понимаю, куда податься. Дождь хлещет так, что я плохо соображаю. Надо спасать Мию от дождя, это ясно, вот я и прихожу сюда, в туннель. Какая-никакая, а крыша над головой, и вообще я успела тут обжиться: я же проторчала здесь уйму времени. Но когда я туда прихожу, то словно переношусь в прошлое. В туннеле стало светлее, просторнее — и вдруг я понимаю, в чем дело: кто-то закрасил мою картину. Вся стена из конца в конец туннеля белая. И пахнет краской, как будто это сделали совсем недавно.

Все, это больше не мой туннель. Обычный подземный переход под железной дорогой — место как место, никакое. Мне здесь не нравится: а куда еще пойти? Можно хотя бы посидеть минут десять, собраться с мыслями. А потом десять минут превращаются в двадцать, Мию пора кормить, вот я и разбиваю лагерь: сижу на пакете со шмотками, привалясь спиной к стене. Не верится, что все кончилось — моя жизнь у Винни. До сих пор я не понимала, как много это значит. Дом. Первый дом для Мии.

Здесь не спрячешься, наоборот, а пока я кормлю Мию, деться мне некуда. Легкая мишень. Постоянно смотрю то в один конец туннеля, то в другой — не появится ли машина, не появится ли человек. Ну увижу я кого-нибудь — и что? Бежать-то мне некуда.

Смотрю вниз, на Мию. Она в стеганом комбинезоне. Голову ей я прикрыла своей курткой, ножки торчат наружу. Тихонько потирает их одну о другую. Сюда ей и ввели чип, в левую пятку. Там он и сидит, невидимый, безмолвный, такой крошечный, что прошел сквозь иглу шприца. Мне становится нехорошо при одной мысли о том, что в тельце моего ребенка сидит эта штуковина, живая и деятельная штуковина, которая постоянно сигналит Этим Людям, сволочам, которые сделали с Мией такое. Теперь они могут выследить нас, где-то, в каком-то кабинете, и Лондоне, в Дели, в Гонконге Мия станет точкой на чьем-то экране.

Нас обязательно найдут, это вопрос времени. А потом? Поселят где-нибудь еще? Отправят домой? Разлучат?!

Не надо было тогда возить ее в больницу. Ей бы тогда не вживили эту дрянь, и мы могли бы исчезнуть. Был бы хоть какой-то шанс.

Если бы у нее не было чипа.

Он наверняка под самой кожей. У меня в косметичке были ножницы…

Мия на секунду перестает сосать — переводит дух. Рука высовывается из-под моей куртки, крошечные розовые пальчики нащупывают, за что бы подержаться. Кожа у нее такая тоненькая, прямо прозрачная. Как я могла даже подумать, чтобы разрезать ее, ковыряться внутри — все ради этого чертова чипа? Чем я лучше Их? Ну я и гадина.

Прикрываю ее курткой и прижимаю к себе.

Прости меня, прости. Я никогда не сделаю тебе больно и не отдам тебя никому, Мия. Никогда.

Ветер взметает мусор, он летит по туннелю, шуршит по гравию и кирпичу. Гляжу, как скачет ко мне какая-то обертка от шоколадки. Потом смотрю вдаль. Там кто-то есть.

Адам

Там кто-то есть. На земле в туннеле. Туннель побелили, картину, кошмар, дату — все замазали. Там по-прежнему темновато, но я сразу вижу — это она. Сара.

Я ходил к ее дому. Нет, не собирался ни стучать в дверь, ничего такого. Не знаю, что я собирался делать, — может, просто подождать, — не знаю. В общем, дошел я только до угла, потому что там стоял микроавтобус и три полицейские машины. Господи. Нагрянули они именно к Саре: я видел, как уводили этого ее тощего другана — руки в наручниках за спиной. Я юркнул в тень подобру-поздорову. Только полиции мне не хватало, зато теперь я не знаю, арестовали Сару тоже или нет.

Побродил немного кругом и, понятное дело, зарулил в туннель. Куда мне было еще податься, а она, оказывается, тут. В последний раз, когда я ее видел, она обозвала меня отморозком. В последний раз, когда мы встретились здесь, зафинтилила мне камнем по башке. Надо бы мне повернуться и уйти, а я не могу. Не могу я без нее. Иду к ней, медленно, но не останавливаясь, пусть у нее будет время увидеть меня, время уйти, если она захочет. А она никуда не уходит. Сидит себе на месте, и я дохожу до нее.

Как-то это неудобно — я стою, она сидит, — поэтому я присаживаюсь на корточки в сторонке. Она прижимает к себе дочку, и тут меня как стукнуло: она ее кормит! Ничего не видно, просто ребеночек, прикрытый курткой, но меня все равно бросает в жар, и я багровею от смущения.

Сара смотрит под ноги, капюшон надвинут на лицо. Хочу, чтобы она посмотрела на меня. Хочу еще раз увидеть ее число. Мне бы еще разок это почувствовать…

— Сара… — говорю.

Она так и смотрит под ноги. Притворяется, будто меня тут нет. Вижу по ее позе, я же не идиот. Она хочет, чтобы я ушел. А я не уйду. Не могу.

— Сара, это я.

Никакой реакции.

— Я видел твой дом и полицию.

Ничего. Не знаю, что еще сказать. Ляпаю первое, что приходит в голову, не успев подумать.

— Ты почувствовала? Ну, землетрясение? Тут она поднимает голову — и от ее числа меня накрывает знакомая теплая волна. Вид у Сары удивленный.

— Какое еще землетрясение?

— Ну, земля задрожала — час назад примерно. Я был на Оксфорд-стрит. Все попадали, а потом только смеялись, как будто ничего не случилось, а на самом деле случилось.

— Я ничего не почувствовала. Час назад я была здесь. Ничего не заметила.

— Я не сочиняю.

— Я этого не говорила.

Колючая. Это-то понятно, но она еще и несчастная какая-то. Надо до нее достучаться. Надо пробить ее барьеры.

— Что стряслось? — спрашиваю. — Что с тобой стряслось?

Она опять смотрит под ноги, но хотя бы разговаривает, и на том спасибо.

— Ко мне пришли из социальной службы. Они меня засекли.

— Во блин.

— Все еще хуже, Адам. Они заберут ее у меня. А у меня, кроме нее, никого нет.

— Ну они не имеют права…

— Имеют. И заберут. Я жила в наркоманском притоне — два торчка и дилер. Круто, да? А теперь мне некуда идти. Выходит, я бездомная.

— Можно вернуться домой.

Кажется, малышка наелась: Сара поднимает ее на плечо, потом с трудом встает. Я протягиваю ей руку, но она не обращает внимания. Кладет ребенка в коляску.

— Всего хорошего, Адам, — говорит она и уходит — она с самого начала хотела уйти, зуб даю.

От меня так легко не отделаешься. Мне надо ей помочь, и пусть сопротивляется, если хочет.

— Ну я хотел сказать… тебе все равно надо где-то жить, там, где понравится социальной службе. — Не успеваю я договорить, как вспоминаю, как ее папаша прижал меня к стенке. — Сара, прости меня!

Бегу ее догонять.

— Слушай, прости меня, — говорю. — Я понимаю, почему ты не хочешь домой. Твой папа…

Она останавливается и разворачивается ко мне.

— Что мой папа?

— Он… ты из-за него, да?

— Ты его знаешь?

Она свирепо глядит на меня.

— Да. Я… я был у тебя. Когда ты перестала ходить в школу.

— Господи, да кто ты такой? Маньяк, да? Отлично, поздравляю, теперь ты меня точно напугал, как будто мне раньше страшно не было!

И чешет от меня — на всех парах.

Бегу трусцой рядом с ней.

— Сара, я боялся за тебя. Зашел, чтобы узнать, что у тебя все в порядке.

— Нечего соваться в чужие дома. Без приглашения.

— А что мне было делать?! Ты же меня нарисовала, нарисовала, Сара.

— Подумаешь, рисунок! Задание было такое, для всех!

— Не просто рисунок, и ты это сама прекрасно понимаешь. Никто никогда не смотрел на меня так, не видел!

Она сутулится и налегает на ручку коляски, катит ее еще быстрее. Дождь и ветер хлещут нас. Мне приходится чуть ли не орать, чтобы она меня слышала.

— Сара, ты перегнулась через стол и потрогала меня. Погладила мне щеку. Я не могу тебя взять и забыть!

Она оборачивается, не сбавляя хода.

— А придется! — кричит она в ответ. — Мне с тобой рядом на одном земном шарике тесно! Я должна защитить дочь. Что я к тебе чувствую, не важно. Тебе нельзя к ней приближаться. Я не могу этого допустить.

Что я к тебе чувствую. Что я к тебе чувствую…

— Постой секунду! Пожалуйста, постой!

Хватаю ее за плечо, пытаюсь задержать. Она выворачивается.

— Отвали! Отвали, ясно?! Ты сказал, мы можем бороться с будущим, вот я и борюсь. Я считаю, что ты сделаешь плохо моему ребенку, поэтому не хочу больше никогда тебя видеть. Адам, я пытаюсь все изменить. Переделать все по-своему.

— Я ей ничего не сделаю! Никогда в жизни, Сара!

— Откуда ты знаешь? Такого никто не знает. Ты видишь, какое у кого будущее, но не все, а только кусочек. Адам, уйди от меня. Держись от нас подальше. Не трогай нас!

Замедляю шаг, останавливаюсь.

— Куда ты собралась? — кричу я ей вслед.

— Не знаю! Спрятаться!

Она убегает от меня. Я больше никогда ее не увижу. Оказывается, для меня это даже хуже, чем если весь Лондон рухнет мне на голову. Наверное, ничего хуже со мной просто не может быть. Надо остановить ее.

— Сара! — кричу я. — Я все понял про твоего отца!

На самом деле, конечно, не понял. Может, и придумал, но у меня такое чувство, что я угадал.

Она снова останавливается и оборачивается. Догоняю ее.

— Он тебя насиловал, поэтому ты не можешь вернуться домой.

Она смотрит в сторону, с трудом глотает.

— В этом-то и дело, да? — говорю. — Он тебя мучил.

Дождь льет так сильно, что у Сары капает с кончика носа.

— Да, да, так и было, — говорит она еле-еле слышно, будто с собой разговаривает. Косится на меня, проверяет, какую рожу я на это скорчу.

Странно — вид у нее виноватый, будто это она где-то напортачила, а я ее подловил.

Тут надо подобрать нужные слова, а я не понимаю, какие нужные. Сара такая дерганая, вообще непонятно, что ей сейчас нужно и что не нужно.

— Мне тебя очень жалко.

— Ты тут ни при чем. Тебя это не касается, — говорит она и опять этак смотрит — типа я ее сейчас судить буду.

Шагаю к ней и беру ее обеими руками за плечи. По-моему, это как раз не то, что нужно, но ничего другого я предложить не могу. Сара вся зажимается, и я думаю: блин, я все запорол. Ее от меня тошнит.

— Сара, я никогда не сделаю тебе ничего плохого, — говорю я ей в макушку. — Честное слово. Клянусь жизнью.

Она стоит как каменная.

— Нельзя давать такие обещания. Никому нельзя, — говорит она.

— Нет, можно, — отвечаю.

Стоим близко-близко, лицом к лицу. От дождя у нее слиплись ресницы. Мне так хочется их поцеловать, даже больно.

— Сара, пойдем ко мне.

— Ты что, я не могу!

— Тебе некуда идти. А мне есть куда. Хотя бы обсохнешь, поешь.

Очередной шквал швыряет в нас целый водопад. Отхожу на шаг, чтобы хорошенько видеть Сару.

— Сегодня, — говорю, — двадцать восьмое. Твой сон сбудется первого. Выходит, пока вам ничего не грозит. Тебе не надо меня бояться. Давай ты сегодня пойдешь ко мне. Спрячешься от этого дождя, чтоб его. Обсохнешь. Согреешься.

Она сдается.

— Пойдем домой. Поспишь, а завтра пойдешь куда захочешь. Мы придумаем, где тебе спрятаться. Подальше от меня, подальше от Лондона.

Она не говорит ни слова. Лицо у нее по-прежнему мрачное, взгляд прикован к Мии. Разворачивает коляску, и мы уходим вместе.

Сара

Он подсаживает нас в автобус, потом помогает выйти, и дальше мы идем вместе — рядом, но не касаясь друг друга. Я сошла с ума. Я сошла с ума, мне надо держаться от него подальше. Только куда мне еще деваться? Кто в этом восьмимиллионном городе впустит меня к себе?

— Вот тут мы и живем, — говорит он. — О, свет включили.

— Здесь?

Он останавливается у домика-новостройки. Три окошка горят — веселые желтые квадратики, одно внизу, два наверху. Домик совсем крошечный. Спереди короткий забор и металлическая калитка, с которой облезает краска. Сад набит садовыми скульптурами — каменными гномиками, ветряными мельницами и прочей фигней. Адам замечает, как я на них пялюсь.

— Это бабуля, — объясняет он. — Она у меня слегонца того.

— А, ясно.

Адам открывает калитку, и я качу коляску по тропинке. Он толкает входную дверь, но она заперта, так что он лезет за ключами. Потом наступает такой момент, когда он заходит внутрь, поворачивается за порогом и берется за перед коляски, чтобы втащить ее по ступенькам, и я опять думаю: Господи, что я творю? Куда угодно, только не сюда, с кем угодно, только не с ним! А он смотрит на меня сверху вниз и берется за коляску, с него течет, и он улыбается. А я думаю: ничего, можно и тут побыть, можно и с ним. Это же только до завтра.

Адам

Мы затаскиваем коляску в прихожую. Мия спит, закинув ручки за голову.

— Можно мне в ванную?

— Конечно, она прямо по лестнице. Бабуля, наверно, спит наверху.

— О, спасибо.

Сара уходит, а я завариваю чай и обшариваю шкафчики — ищу, чем бы ее угостить. Шаром покати, только старая пачка печенья и банка томатного супа.

Когда Сара спускается вниз, то выглядит уже лучше, чем когда уходила.

— На голове у меня черт-те что. Драный еж, а не прическа, — говорит она. — Состригу все на фиг.

— Хочешь, прими ванну, вода уже нагрелась. Вымой голову и посмотри, что получится.

— Ванну? Правда можно ванну?! У Винни вечно горячая вода кончалась…

Она оглядывается на коляску в прихожей.

— Я ее постерегу, буду тут, если она проснется, — говорю. — Все будет нормально. — Понятия не имею, как обращаться с маленькими. — Тебе, наверно, чистая одежда нужна. Хочешь, найду что-нибудь. Бабулино, не мое. — При мысли о ней в моей одежде у меня внутри все тает.

— Нет-нет, не нужно. Просто ванну.

— Сейчас устрою, — говорю и лечу наверх. Плещу пену для ванны под струю из горячего крана. Комната тут же наполняется сладкой химической вонью. Лезу в шкафчик, добываю самое лучшее полотенце. В смысле, большое и чистое.

— Спасибо.

Сара стоит на пороге. Она шла за мной.

— Да ладно тебе. Есть хочешь? У меня тут суп…

— Да. Честно говоря, умираю с голоду.

— Сейчас разогрею. Поешь после ванны.

Тут мы протискиваемся мимо друг дружки, и я не сдерживаюсь и торможу рядом с ней. Она махнет городом, гарью и машинами и немытой кожей. Кайф. Она так близко, что мне бы даже шевелиться не понадобилось, чтобы поцеловать то местечко, где шея переходит в плечо.

— Спасибо, — повторяет она, и я понимаю, что ей неловко, тесно, она хочет, чтобы я ее пропустил.

Вот я и ухожу, и при этом старательно не думаю о том, как она не спеша раздевается, как ступает в пенную воду, ложится и закрывает глаза… Нет уж, я заставляю себя заняться нормальными делами, открываю банку с супом, выливаю в кастрюльку. Потом кладу открывашку и наваливаюсь животом на кухонный стол, притискиваюсь взбесившимися причиндалами к твердому пластику. Меня всего колбасит. Не думай об этом. Не ходи туда. Только я все твердею, твердею, твердею, потому что думаю только о том, как бы вжаться кое во что другое, мягкое, податливое. Рот заливает слюной, я закрываю глаза и прислушиваюсь к шорохам наверху: как ее кожа скрипит о пластиковое покрытие ванны, когда она устраивается поудобнее, как включается душ, как булькает вода в сливе и по трубам.

Вода сливается. Блин! Она помылась и сейчас придет!

Встаю — да где там, вскакиваю. В голове слегка плывет.

Не подавай виду. Разогревай суп, быстро.

Зажигаю газ под кастрюлькой и только успеваю схватить полотенце, чтобы занавесить перед штанов, как появляется Сара. Она обмоталась одним полотенцем, а другим повязала голову, как тюрбаном. Выглядит совсем малявкой — никакой косметики, просто чистая розовая кожа. Розовые ноги, розовые ступни, розовые руки, розовые пальцы. Что-то я к такому не готов. Она видение, ангел. Не могу глаз отвести.

По-моему, она не замечает, что со мной от нее творится.

— Правильно ты сказал, — говорит она, промокая волосы, — шмотки у меня грязнющие. Можно одолжить что-нибудь? Твое, например.

— Ага, ага, сейчас принесу.

Суп едва не перекипает. Отворачиваюсь, чтобы налить его в тарелку. Дружок мой так и выпрыгивает из джинсов, приходится занавешиваться полотенцем, даже когда я ставлю тарелку с супом на стол перед Сарой.

— По-моему, хлеба у нас нет. Могу поискать крекеры, — говорю.

— Не надо. Все прекрасно. А ты поешь?

— Нет, спасибо. Пойду поищу тебе одежду.

В своей комнате я отыскиваю подходящую футболку и спортивный костюм, но что касается трусов — не могу же я дать ей свои, они не годятся. Рыться в бабулиных вещах тоже не дело. Начнем с того, что она спит в своей комнате, да даже если бы не спала — нет, лучше сразу застрелиться.

Тащу охапку шмоток вниз. Мия проснулась, и Сара держит ее на руках и показывает ей бабулину дребедень на каминной полке. Глаза у Мии совсем круглые. Она задевает ладошкой полированную деревянную шкатулку, которая стоит на самом видном месте. Сара отступает на шаг.

— Не трогай, Мия, — говорит она. — Не трогай эти красивые штучки. — Тут она хмурится. — А что это, кстати?

— Прах моего прадедушки. Бабуля без него никуда.

Сара отходит еще на шаг, морщится:

— Фу.

— На, — говорю и протягиваю ей одежду, — посмотри, подойдет? Пока мы твою постираем.

Мия слышит мой голос и поворачивает голову. И тут она весело взвизгивает. Мы этого не ожидали. Не успев ничего подумать, я протягиваю к ней руки.

— Можно, я ее возьму? — спрашиваю я Сару. Она прибалдела не меньше меня.

— Да, наверное.

Беру тяжеленькую Мию в руки и неловко держу.

— Придержи ей голову сзади, чтобы не запрокинулась. — Сара берет мою ладонь и кладет как надо.

Лицо малышки у моего плеча. Я выгибаю шею, чтобы разглядеть ее.

— Привет, — говорю.

Она пристально смотрит на меня. Сердце опять сжимается — ее число как удар. Почему такое крошечное, такое красивое существо должно умереть?

Мия трогает мне лицо — на обожженной стороне — и вдруг крепко хватает за щеку.

— Мия, нельзя так делать, ему так больно! Дай, я возьму ее.

Сара шагает ко мне, хочет забрать Мию.

— Нет, ничего-ничего, мне не больно.

Это я вру. Один пальчик попал как раз в незажившее место, но я хочу подержать ее еще немножко. Никогда в жизни не держал на руках таких маленьких. Это прямо волшебство. Может, только она одна такая, не знаю. Она не ежится, не пугается моей рожи, а просто смотрит.

Когда я гляжу на Сару, она улыбается — в первый раз за сегодня. Я вообще в первый раз как следует вижу ее улыбку. Лицо у нее стало совсем другое.

— А ты умеешь с ней обращаться, — говорит Сара. — Ты ей нравишься. Обычно она орет как резаная, когда я даю ее кому-нибудь подержать.

— Ну я же настоящий мужчина, — говорю я. Это я шучу, но на самом деле чувствую себя прямо героем.

Тут мы слышим шаги на лестнице, и появляется бабуля. Глядит сначала на коляску, потом на Сару в полотенцах.

— Боже, боже, полон дом народу, — говорит она. — Это еще что такое?

Сара опять сутулится — уходит в глухую оборону.

— Здрасьте, — говорит она. — Меня зовут Сара.

— Вы та девушка из больницы. Которая расписала стену.

— Это моя бабушка Валери, — говорю. — Вэл. А бабуля даже не улыбается. Глядит на меня,

и лицо у нее становится серое.

— Адам, положи ребенка. Ты с ума сошел?

— Да ничего, баб, я ей нравлюсь.

— Положи ребенка!

— Перестань, баб!

Она подходит ко мне и собирается забрать у меня Мию. Мия перепугалась. Она утыкается мне в плечо.

— Баб, ты чего?! Ей у меня хорошо!

— Я — чего?! Это ты — чего! Ты же видел картину, ты знаешь, что будет!

Тут мы с ней смотрим на Сару.

— Да-да, я понимаю, — говорит она, — ну, пока-то можно. Сегодня можно.

Бабуля разворачивается к ней:

— То есть вы хотите, чтобы она к нему привыкла, доверяла ему, сама попросилась к нему на руки первого января? Так?

Сара морщится:

— Нет, что вы… я не знаю. Не знаю!

— Зачем вы пришли? — Бабуля говорит жестко, чтобы не выдать, каково ей на самом деле. Я-то понимаю, это она завелась, потому что в панике, но Сара этого не знает. Нагнать страху бабуля умеет и сейчас разошлась по полной.

— Зачем я пришла? Я жила у друзей, а их арестовали. Больше у меня никого нет. Идти мне некуда. Но если вы против, я уйду. Ничего. Найдем что-нибудь.

Она берет Мию за бока, чтобы взять у меня, и случайно задевает рукой мне плечо. Руки у нее такие теплые, такие гладкие. Чувствую косточки под тонкой кожей. Будто током ударило.

Тут я наконец встряхиваюсь:

— Баб, Саре негде переночевать. Я сказал, что она может пойти к нам. Положим ее в моей комнате, а я посплю здесь на диване. Это только на одну ночь, баб, я сказал — можно.

Бабуля глядит на меня. На долю секунды мне кажется, что сейчас разразится колоссальный скандал. Потом она пожимает плечами и переводит взгляд на Мию.

— Ладно, — говорит она. — Выгонять вас на улицу я не стану, но вы совершаете роковую ошибку. Я уверена. — Шагает ко мне. — Кто это тут у нас?

— Мия, — говорит Сара.

Бабуля подходит поближе. Малышка отстраняется, но все равно исподтишка посматривает на нее — интересно же.

— Не бойся, — говорит бабуля и нежно гладит ее по щеке. — Я, конечно, ведьма, но не злая. Я добрая.

Сара

Злая, добрая… какая разница? Дело не в костлявых желтых пальцах и не в фиолетовых патлах, дело в глазах. Стоит ей глянуть на тебя этими своими глазищами, и готово. Как гипноз. Не можешь отнести взгляд, пока она сама тебя не отпустит.

Наоравшись и напугав Мию до полусмерти, она пытается подружиться с ней, но Мия на такое не согласна. Цепляется за меня, будто обезьянка, и даже глядеть на нее не желает. Поэтому Вэл переключается на меня. Будто молнией в макушку ударило. Она хмурится.

— Сиреневый, естественно, — говорит она, — и еще темно-синий. И все залито розовым.

— Баб, — говорит Адам, — опять ты за свое…

— Что? О чем вы говорите?

— Это твоя аура, — тяжело вздыхает Адам.

— Чего?!

— Твоя космическая энергетика, — говорит Вэл. — Ярко-розовая — чувствительная, артистическая натура. Сиреневый — ясновидение, визионерство. Темно-синий — полный ужас.

Такое чувство, будто меня взяли и раздели. Эта старушенция, совершенно незнакомая морщинистая старушенция с волосами на три оттенка ярче, чем нужно, — она меня знает!

— Я угадала. — Это утверждение, а не вопрос.

— Да, — выдыхаю я, — вы угадали.

— Сара, — говорит она, и я задерживаю дыхание — я же не знаю, что будет дальше.

— Что?..

— Тебе здесь рады. Тебе рады в этом доме.

И тут я чувствую, как меня обнимают и укутывают и словно набрасывают на плечи уютный плед. Это трудно объяснить — нет, не облегчение, хотя мне, конечно, становится легче, — в комнате происходит что-то ощутимое, разливается теплота, которая не только жар, но еще и свет. Эх, торговать бы такой в бутылках — можно было бы миллиардером стать, а на этикетках писать «уют», или «любовь», или «дом». Да, я бы сказала — «дом». Не такой, где я выросла, а такой, какой должен быть у каждого нормального человека — в идеальном мире. Место, где можно быть самим собой, где тебя никто не тронет. Мне хочется плакать — и здесь можно плакать, — но я прикусываю губу. В последние несколько дней я уже столько плакала и понимаю, что еще придется. А сейчас не время для слез.

— Спасибо, — говорю. И добавляю: — Пойду оденусь.

Вручаю Мию обратно Адаму. Когда она понимает, что я передаю ее кому-то другому, то немножко нервничает, но потом видит, кто это, расслабляется и сама тянется к нему. Как странно, что она сразу его приняла. Так у нее ни с кем еще не было. Она застенчивая и боязливая. Может быть, мне и сны снились только для этого? Нам было суждено встретиться с Адамом, и вот как это получилось. Он нашел картину, а потом я нашла его. А вдруг? А вдруг все именно так? Вдруг вместо кошмара нас ждет развесистый хеппи-энд?

Иду наверх, надеваю штаны и футболку. Не успев продеть голову в ворот, замираю и нюхаю ткань. Это его футболка. Адама. Я хочу почувствовать его запах — так и есть, футболка пахнет им, еле заметно. Натягиваю футболку, разглаживаю на себе. При мысли о том, что его запах останется на моей коже, у меня бегут мурашки — там, где ткань касается тела.

Потом мы пьем чай и немного смотрим телевизор и сюсюкаем с Мией. Никто не говорит о датах смерти, страшных снах и аурах. Нет, просто Адам все время подкалывает бабулю, а та велит ему «засунуть в рот оба кулака» и «выбирать выражения», и все это с улыбкой и блеском в глазах. Любят они друг друга. Может, и сами этого не понимают, но в этом крошечном, грязноватом, запущенном домишке царит любовь.

Начинаются новости, мы все ненадолго замолкаем. Все как обычно: наводнения, голод, войны. В Японии чрезвычайное положение: три вулкана вот-вот начнут извергаться одновременно. Полным ходом идет массовая эвакуация. В Лондоне на Гроувенор-сквер прошла акция протеста против угрозы американского вторжения в Иран. У Ирана есть ядерное оружие, это все знают. Их президент что, совсем сбрендил — туда соваться?! Неужели Ирак, Афганистан, Северная Корея ничему его не научили?! Под самый конец идет репортаж о легком землетрясении, которое Адам почувствовал на Оксфорд-стрит. Развлекательный такой репортаж, — ну сами знаете, «все отделались легким испугом», видео с чьего-то мобильника и несколько интервью с очевидцами.

После новостей идет кретинский сериал. Сидим и таращимся в экран, но на самом деле никто его не смотрит.

— По-моему, баб, землетрясение будет, — говорит Адам. — Ну или бомба — серия бомбардировок.

— Японцы давно уже сообразили, — отвечает Вэл. — Они зря суетиться не будут.

— Так им же по-любому эвакуироваться надо, у них вулканы.

— А у нас ты. У нас то, что ты говоришь. Тебя должны услышать. Надо, чтобы все успели убраться отсюда.

— Да нет, это же другое дело! Я уже думал, как до всех доораться, как сделать так, чтобы меня все заметили. Может, повесить баннер, влезть на Мэри-Экс или на Тауэр-бридж — ну типа того.

— Получится как с моей картиной, — говорю. — Никто не обратит внимания. Решат, ты псих. Надо, чтобы тебя показали на уличных экранах. Сколько их у нас? Тысяча? Больше? Это ведь официальный канал, правда? Все смотрят, что там показывают. Надо туда пролезть, хакнуть их, что ли…

— Офигеть! Точно! Если городской совет и правительство ничего не делают, придется мне. Надо их взломать.

— Ты что, знаешь как?

— Нет, но у меня есть один друган, он знает.

Весь на нервах — притопывает по полу, глаза так и горят.

— Звякну-ка я ему.

Пусть звонит. Мии пора спать, да и мне тоже. Адам уступает мне комнату, говорит, перекантуется на диванчике. Мне неловко, но он упирается. Кормлю Мию перед сном и кладу ее в ящик от комода, поставленный на пол, — совсем как у Винни. Выключаю свет, пробую закрыть глаза. Где-то сейчас Винни? Адам сказал, его увели. Представляю себе, как он лежит в камере, и просто кричать хочется. Кто-кто, а Винни такого не заслужил.

Думаю о ветре и дожде, о том, каково бы мне было ночевать в туннеле. А еще об Адаме и как судьба постоянно нас сводит. И вот я здесь, в его комнате. Ведь говорила же я себе: держись от него подальше, а поступаю ровно наоборот. Только Новый год еще не наступил, пока еще нет, поэтому сегодня я лучше побуду в тепле и уюте и высплюсь, если Мия даст.

Адам

Ночью я слышу ее крик. Он вторгается в мои сны и выволакивает на поверхность. Ужасный крик, от него прямо сердце разрывается. Еще не успеваю толком проснуться, как понимаю, что это Сара. Скидываю одеяло и лечу вверх по лестнице в свою комнату и тихонько стучу в дверь.

Она меня не слышит — так кричит, что все заглушает.

Открываю дверь, вхожу. Сара в моей кровати, сидит, тянет руки вперед. Глаза у нее открыты, и она повторяет: «Мия! Мия!» Мия лежит в ящике на полу и, что удивительно, спит.

— Сара, все нормально, — говорю я с порога. — Мия здесь. С ней все хорошо.

Она не поворачивает голову на голос, но, кажется, слышит меня.

— Нет! — кричит она. — Она там! Она там одна! Помогите! Помогите! — И начинает плакать. Хотя глаза у нее и открыты, она не проснулась, по уши в своем страшном сне.

Тогда я подхожу к кровати и сажусь на краешек. Осторожно трогаю Сару за руку.

— Сара, — говорю. — Это все тебе снится. Надо проснуться.

Она кричит и кричит.

— Сара! — говорю я уже громче. — Просыпайся! Давай просыпайся! Это сон!

Крепко беру ее за плечо и слегка встряхиваю.

Тут она поворачивает голову и ахает:

— Ты?! Только тебя мне не хватало!

— Сара, ты у меня дома, все нормально.

— Адам? — шепчет она и протирает глаза, будто не может разобраться, проснулась она или еще видит сон.

— Это я, Сара. Ты здесь, у меня. Тебе приснился страшный сон, а теперь все в порядке. Все хорошо.

Руки у нее падают на кровать.

— Я кричала, да?

Да так, ничего, просто и мертвый бы проснулся.

— Ну да, чуть-чуть.

— Винни я тоже будила, — вздыхает она. — Потом он привык.

— Ты кричала, что она, ну, Мия, где-то «там». Что тебе снилось?

— Не знаю. Какой-то дом, здание, оно рушилось, кругом огонь и…

Она тяжело дышит.

— Тише, тише, не надо… Не думай об этом, все нормально.

— Адам, я так устала. Так устала, а стоит мне закрыть глаза, и опять все навалится.

Передвигаюсь чуть ближе к изголовью, но Сару не трогаю. Зато если что, я тут.

— Нет, не навалится, — говорю. — Все будет хорошо.

— Побудешь тут со мной? Разбудишь, если опять начнется?

Я буду с тобой всегда. Я ради тебя Ла-Манш переплыву. Пройду босиком по битому стеклу.

— Ну да, конечно, — говорю. — Подвинься камельку.

И вот я лежу рядом с ней, и она кладет мне голову в ямку между плечом и грудью.

Гляжу, как она опускает ресницы и закрывает глаза. Она почти сразу засыпает, а я не сплю долго-долго и смотрю на нее. Так и впитываю ее — тяжесть тела, сладкий аромат, ощущение, как она чуть-чуть шевелится, когда дышит. Хочу запомнить все это навсегда — что я чувствую, все подробности. Только бы ничего не забыть.

И все равно я, наверное, задремал, потому что вдруг проснулся. Сара тут. Она подняла голову и смотрит на меня. Улыбается.

— Привет, — шепчет она.

— Привет, Сара.

Дружок мой опять оживился, и ее тепло, ее близость для меня настоящее мучение.

— Поспала? — спрашиваю.

— Ага… — Она вся разнеженная и такая довольная, какой я ее в жизни не видел. — Спасибо, — говорит, — что побыл со мной.

С тех пор как я проснулся, мы так и смотрим друг другу в глаза. На душе такой покой — такой глубокий и такой вселенский, — как это здорово… Сара глядит на мои губы и обратно в глаза. Так вот о чем она думает, я точно знаю, и вдруг мне приходит в голову то же самое и я думаю: «Сейчас или никогда. Сейчас. И я нагибаюсь к ней и целую ее».

Губы у нее мягкие-мягкие. У меня пол-лица жесткие от рубцов, а она вся мягкая. Сначала губы у нее сжаты. Она позволила мне поцеловать себя, но не отвечает, а потом то ли вздыхает, то ли стонет и закрывает глаза и приоткрывает губы и прижимается ко мне, и я понимаю, что она хочет меня так же, как я ее.

После сна изо рта у нее попахивает, но мне так только нравится. Пробую ее на вкус — и мне все мало.

Она обнимает меня за шею, гладит. Не отрываясь друг от друга, мы перекатываемся, я оказываюсь сверху. Провожу рукой по ее плечу, потом дальше. Соски у нее под футболкой твердые и мокрые. До меня доходит, что у нее течет молоко. И грудь не мягкая. Как ни странно, она твердая и теплая, даже горячая.

— Осторожно, — шепчет Сара. — Мне так больно. — Я отдергиваю руку, но она берет ее и прижимает обратно к груди. — Можно, только не так сильно.

Мы снова целуемся. Она поднимает мне футболку, гладит спину и ребра, изучает меня пальцами.

Я повторяю ее движения: запускаю руку под одежду, вверх по спине, потом вниз, еще ниже. Она замерла, мышцы у нее напряглись, но мне надо больше, еще больше, надо узнать ее всю. Оглаживаю бедро… и тут она яростно дергается, Пытается стряхнуть мою руку.

— Нет! — говорит она, и в голосе ее звучит ужас.

— Сара, я думал, ты хочешь…

Она выпихивает меня из постели.

— Нет, этого не хочу. Извини. Я думала, смогу, но не получилось.

Не понимаю, что изменилось-то. Она меня хотела. Сама меня гладила.

— Сара, ты чего?!

— Не надо! Перестань! Я не могу. И не хотела. Только не с тобой. Только не с…

Встаю и пячусь.

— Понял, — говорю. — Я отвратительный. Я Человек-Слон. Конечно, со мной ты не хочешь.

Тут Мия просыпается и плачет. Бросаюсь к двери. За спиной слышу Сарин голос:

— Нет, Адам, не в этом дело…

Не нужны мне ее извинения. Дурак я — вообразил, будто между нами что-то будет. Дурак. У меня никогда ничего не будет. Ни с кем.

Лечу, не разбирая дороги, вниз по лестнице. Бабуля стоит в дверях своей комнаты — всклокоченная, глаза толком не открылись. Поднимает бровь:

— Адам! Какого…

— Не спрашивай, баб. Не сейчас. И никогда не спрашивай, ладно?

Сара

Не могу я, и все. Думала, получится. Думала, тоже хочу, но не смогла. Не знаю, может, вообще никогда не смогу. Я понимаю, Адам — другое дело. Я ему нравлюсь, правда нравлюсь, и он мне нравится, но тяжесть его тела, его руки, которые шарят по моей коже, от всего этого меня трясет. Логики никакой, это вообще не из головы: в голове я счастлива, что он рядом, и рвусь к нему. Просто у меня тело уже запрограммировано и ведет себя так само по себе, отдельно от всего.

Оно вообще уже давно мне как чужое. Дома оно много лет принадлежало ему. Он мог получить меня — взять меня, — когда захочет. Теперь оно принадлежит Мии. Мое тело как по волшебству сделало все, что нужно, чтобы вырастить ее, родить ее, кормить ее. Я не знала, как это делается, но все получилось. Тело все знало.

Когда-нибудь, в один прекрасный день, тело вернется ко мне. Только вот никто не знает, когда это случится, кем я тогда стану и что почувствую. А пока Адам выбегает, хлопнув дверью. Говорит, он Человек-Слон. Думает, на него противно смотреть, но дело же не в этом. Совсем наоборот. «Дело не в тебе, дело во мне». Боже мой, до ужаса затасканная фраза, а ведь так и есть. Разве я хотела его обидеть? Что он теперь обо мне подумает: что я стерва или динамщица?

— Похоже, попросят нас отсюда, — говорю я Мии. — Я сама все испортила, да?

Собираю вещи и только потом спускаюсь. Адам лежит на диване, свернувшись в клубок, с закрытыми глазами. Телик включен, но он его не смотрит. Вэл в кухне, сидит на табуретке в облаке дыма. Останавливаюсь на пороге. В кухне так накурено, что Мии там нельзя, в гостиной мне не поместиться — ее занял Адам. Деваться нам некуда, придется уйти.

— Я положу ее в коляску и сбегаю за остальными вещами, хорошо? — говорю я.

— Зачем? Куда это ты? — Вэл давит сигарету в пепельнице.

— Большое спасибо, что вы пустили нас переночевать, но теперь нам надо найти другое место, где жить.

— Разве тебе есть куда идти? — Она пристально смотрит на меня.

— Ну да, попробую кое-куда ткнуться, — вру я.

Не хочу я, чтобы меня жалели, опекали и вообще. А хочу я уйти, мне вообще не надо было сюда соваться. Нам с Мией надо уехать из Лондона, а если нас при этом поймают — ладно, я что-нибудь придумаю.

Подхожу к коляске, пытаюсь уложить Мию, но спать ей еще не пора. Она обиженно вопит.

— Мия, пожалуйста, полежи. Только капризов мне не хватало.

Она не унимается, но я все равно пристегиваю ее и ухожу наверх за мешками. Когда я спускаюсь, Вэл стоит рядом с коляской и воркует. Это не помогает.

— Не беспокойтесь, — говорю, — мы уже уходим.

Запихиваю мешки в корзину под коляской и натягиваю куртку.

— Мы тебя не гоним, — говорит Вэл.

Адам на диване за ее спиной так и не открывает глаз, но он точно не спит — поди усни при таком гвалте.

— Адам, она уходит, — говорит ему Вэл. — Не хочешь попрощаться?

Тут он открывает глаза и смотрит прямо на меня. Лицо у него не выражает ничего. У меня такое чувство, будто я его убила.

Делаю шаг к нему. Нельзя, чтобы все так кончилось. Между нами стена непонимания.

— Адам, — говорю, — дело не в тебе. Дело не в тебе, дело во…

Он бьет кулаком в диван.

— Хватит! — орет он. — Не говори так, никогда так не говори!

— Все, все, я ухожу.

Говорить с ним бессмысленно. Я так сильно его обидела, что лучше теперь не трогать. Иду к входной двери, открываю ее и придерживаю спиной, чтобы вывезти коляску. С трудом стаскиваю ее по ступенькам. Мия по-прежнему плачет, но взять ее на руки я не могу, пока мы не окажемся далеко отсюда. Собираюсь закрыть дверь за собой — и вдруг на пороге возникает Адам. Не представляю себе, что он хочет, накричать на меня, ударить, поцеловать. Энергия так и бьет через край — он прямо на взводе. Руки сжаты в кулаки. Вдруг он резко выбрасывает один кулак вперед.

— На, — говорит. Поворачивает руку ладонью вверх, разжимает пальцы. Там две купюры и мелочь.

— Да ладно, глупости все это, — говорю.

— Бери. Уезжай из Лондона. Осталось три дня. Увези Мию отсюда. От меня.

Он говорит не поднимая глаз. А на слове «меня» вдруг вскидывает голову и смотрит мне в глаза, и взгляд у него больше не мертвый, не безжизненный. В них снова поблескивает искра, и эту искру я знаю: там пляшет страх.

— Возьми, — повторяет он, сует деньги мне в ладонь и накрывает ее своей. Рука у него теплая-теплая. Все мое тело тут же отзывается — к коже приливает кровь, сладко ноет между ног. Не хочу я никуда уходить. Хочу остаться здесь и встретить лицом к лицу все, что только попробует нас разлучить. Хочу прикоснуться к его обожженному лицу, чтобы он понял — это для меня не важно.

— Что ты собираешься делать?

— Шум поднять. Надо заставить всех уехать из Лондона.

— Сам? Один?

— Ага, ну не знаю, все равно.

Стоим на пороге, как будто нам еще что-то надо решить. Я взяла деньги, но руку Адам не убрал. Не хочу, чтобы он убирал руку.

— Я бы могла тебе помочь, — говорю.

Тут мы смотрим друг на друга, и на секунду-другую я задумываюсь, не думает ли он о том же, о чем и я, — что нам суждено быть вместе, что мы со всем справимся.

Он убирает руку и нежно касается моей щеки, как я когда-то в школе.

— Нет, — говорит он, и голос у него тихий и хриплый. — Тебе надо уходить. Это самое лучшее, что ты можешь сделать. Увези Мию в безопасное место.

Правильно он говорит. Я с самого начала это понимала. Если я хочу увернуться от будущего, от своих снов, значит, первого я должна быть от него подальше.

— Ладно, — говорю, — я уйду. Но я буду тебе звонить, хорошо? Может, когда все кончится, мы…

Не представляю себе, что ждет нас по ту сторону Нового года. Не знаю, каким будет тогда мир. Не знаю, выживет ли хоть кто-нибудь из нас. Адам знает. Он видел мое число.

— Адам…

— Да.

Тут меня осеняет: не желаю я знать, сколько мне осталось — неделя, месяц или год. Адам говорил, что никогда мне не скажет, и правильно, так лучше всего. Не желаю слышать собственный смертный приговор.

— Ну давай.

Кидаюсь к нему и целую в щеку, в обожженную. Он закрывает глаза, а я шагаю по тропинке.

Не оглядывайся. Не оглядывайся…

Не могу сдержаться, гляжу через плечо, он все еще стоит на пороге. Глаза у него уже открыты, и он стоит и смотрит. Поднимает руку и вытирает глаза рукавом, и лицо у него кривится, и улыбка уже не улыбка. Не могу видеть, как он плачет, отворачиваюсь и ухожу.

Адам

Она уходит, и так, наверное, лучше для нас обоих и вообще для всех. А мне так и хочется заорать: «Вернись!» Так и хочется броситься за ней, развернуть, прижать к себе. Но что-то во мне — то, что во мне есть хорошего, — радуется, что она уходит: зато теперь она будет в безопасности и Мия тоже. А если нет, не я буду в этом виноват.

«У нас получается, — думаю я. — Эта история не обязательно кончится так, как мы видели. Мы уже начали все менять».

Возвращаюсь домой, переодеваюсь в приличное.

— Куда это ты собрался? — спрашивает бабуля.

— В Черчилль-Хаус, — говорю. — Поговорю с одним друганом про экраны.

Она тянется за пальто.

— Нет, баб. Посиди дома. Я один управлюсь. — Меня прямо колбасит от всего этого, что я могу изменить будущее, могу спасти людей, сотни, тысячи жизней.

Бабуля так и стоит с пальто в руках.

— Баб, я скоро. Поговорю с Нельсоном и вернусь.

— Как-то все сгущается, Адам. Не хочу спускать с тебя глаз. Я уже один раз так оплошала. Отпустила из дому твоего отца…

Она мнет пальто в руках, прямо душит его. Сам не знаю почему, я шагаю к ней и быстро обнимаю. Она обхватывает меня и тоже обнимает и держит так долго, что мне становится неловко.

— Я скоро вернусь, — говорю я, и она меня отпускает.

— Хорошо, — говорит. — Хорошо. Приходи. — Отворачивается, но не идет на свою табуретку в кухне, а садится на диван смотреть новости. А я ухожу — так и бегу по улице. Наверное, это я надеюсь догнать Сару, но ее уже и след простыл.

До Черчилль-Хаус всего минут пять, если бегом. Уже на месте соображаю, что не знаю номер Нельсоновой квартиры. Вхожу в вестибюль. Домина — будьте-нате: пятнадцать этажей и на каждом тридцать квартир. Вытаскиваю мобильник, снова набираю Нельсона. На этот раз он берет трубку.

— Нельсон, это я, Адам.

— Адам…

— Привет. Я тут внизу, в вестибюле. Какая у тебя квартира?

— Ты здесь?!

— Ну да, нам бы надо поговорить.

— Не знаю, Адам. Может, не стоит.

— Чего?!

— Знаешь, зря ты пришел…

— Нельсон, чел, ты чего, сбрендил?!

— Тут у меня… неприятности… странности всякие. Адам, нам даже по телефону говорить нельзя.

— Вот поэтому я и пришел. Увидеться и поговорить с глазу на глаз.

— Ну я не знаю…

Все, хватит с меня.

— Нельсон, кончай пургу гнать! Мне позарез надо с тобой увидеться, так что я буду во все двери трезвонить! Какая у тебя квартира?

Молчание — на секунду мне кажется, что он повесил трубку.

Потом слышу:

— Девятьсот двадцать семь. Девятый этаж.

— Отлично. Супер. Поднимаюсь.

Лифт не работает, приходится топать по лестнице. По дороге мне три раза встречаются люди — два молодых парня, женщина с грудничком в слинге и малышом постарше и старенькая бабушка с сумкой на колесах. Все они умрут первого января. Все до единого. Этот домина погребет их всех.

Первые четыре-пять этажей прохожу без проблем, но к девятому у меня уже язык на плече. Квартира номер 927 в дальнем конце бокового прохода. Дверь на цепочке. Нельсон стоит за ней в прихожей, его не видно.

— Входи, — шипит он. — Быстро.

— Привет, Нельсон. Я тоже рад тебя видеть, — говорю.

По-моему, он меня не слышит, думает только о том, как бы дверь поскорее закрыть.

— Тебя кто-нибудь видел?

Он по-прежнему говорит вполголоса.

— Не понял?..

— Кто-нибудь видел, как ты сюда зашел?

— Не знаю. На лестнице кто-то был, но на твоей площадке — никого. Чего ты шепчешь-то? И чего такой дерганый?

— За мной следят. Я под колпаком.

— Кто?

— Откуда я знаю? Наверное, пятый отдел.

Свет в прихожей не горит, окна занавешены — тут довольно-таки темно, только мне все равно видно, как щека у него так и выплясывает и глаза шарят по углам и смотрят куда угодно, только бы не на меня.

— Что ты городишь?

— Адам, я вывесил все в парасети. Я же обещал. Вывесил, и меня куча народу перепостила. Про Новый год там тонны всего. Просто тонны. Всем интересно. Все хотят разобраться. Доказательств накопилось — куча: правильно ты говорил, Адам, будет настоящая катастрофа.

— А что именно, Нельсон? Ты выяснил?

Он мотает головой:

— Наверное, какое-то стихийное бедствие. Сейсмическая активность везде повысилась. Сильно. И уровень радона, судя по всему, тоже.

— Радон — это что?

— Такой газ, который содержится в камнях в земной коре. Если его уровень повышается, значит, активность повысилась. Один дядька, профессор, вывешивает цифры в парасети — и даже это удаляют. Только про вулканы мы все равно знаем, это не запретишь. Адам, ты их видел? Вот уж новости так новости.

— Видел, только это же в Японии. У нас тут вулканов нет.

Нельсон вздыхает:

— Ты в каком классе? В одиннадцатом, в двенадцатом? Тектонику плит проходили?

Голова у меня кружится, как миксер. Тектоника, география, школа. Как будто миллион лет прошло. Ничего у меня тогда не отложилось и ничего сейчас не вспоминается. Но и дураком выглядеть мне не хочется.

— А как же, проходили.

— Япония на другом краю Евразийской плиты, — говорит Нельсон.

— Ну да, знаю.

— А если что-то происходит на одном краю плиты, что-то обязательно произойдет и на другом. В Европе — в Греции, Турции, Италии. Здесь. Землетрясение, например. А у нас уровень радона повысился — и уже были колебания почвы.

— А пожары?

Тик у Нельсона уже по всему лицу. Совсем распсиховался.

— После землетрясений всегда бывают пожары. Пробитые газовые трубы, электропроводка. В 1906 году в Сан-Франциско пожары были еще три дня после землетрясения. Больше народу сгорело, чем погибло под завалами.

Мы так и топчемся в прихожей, но тут у меня слабеют колени. Фатальное сочетание — девятый этаж и конец света.

— Нельсон, давай сядем где-нибудь.

Собираюсь пройти мимо него и поискать гостиную или кухню. Он преграждает мне дорогу.

— Ты чего?

— Нельзя тебе входить. Мама в кухне, братья дома.

— Тебе что, нельзя друзей приглашать?

— Нет. Тебя нельзя. Не хочу, чтобы они тебя видели. Я и так огреб из-за тебя по полной программе.

— Что случилось-то?

— Мои посты в Сети проследили. Узнали, кто я такой. К нам приходили. Отдел по борьбе с терроризмом, комитет по правам ребенка, иммиграционная служба…

— Они-то тут при чем?

— Все взяли и пришли — одновременно. Набились в дом, как саранча. Допрашивали маму с папой. Мама жутко перепсиховала.

— А они что, нелегалы? Мама с папой?

— Нет, конечно, просто они приехали сюда двадцать лет назад, еще до электронных удостоверений личности, и теперь все бумажки у них просроченные. Ничего плохого они не делали.

— Все обошлось? Ничего не случилось? Обыскали — и дело с концом?

— Ничего не обошлось. Со мной — случилось. У меня изъяли комп. Вынесли предупреждение.

— Ты же не делал ничего незаконного.

— Как это «не делал»? Участвовал в заговоре с целью сеять панику.

— Чего?

— Закон о терроризме 2018 года. Заговор с целью сеять панику. Адам, меня могли посадить. До десяти лет.

Он весь на взводе, это сразу ясно. На взводе. А ведь это я во всем виноват.

— Нельсон, — говорю. — Прости меня, пожалуйста. Я не знал.

— Я тоже. Не знал, во что вляпался.

— Не надо мне было тебя просить. Я пойду. Оставлю тебя в покое. Только…

Тут он наконец смотрит на меня — и его число опять бьет меня прямо в лицо. 112027. Чертово число. Его-то за что?!

— Ну чего тебе?

— Только дай мне честное слово, что уедешь отсюда.

— Я не могу уехать без родных.

— Тогда уговори их тоже уехать.

— Легко сказать…

— Нельсон, пожалуйста, уговори. Возьми и уговори.

— Хорошо. Я их заставлю.

Поворачиваюсь к двери.

— Адам, — говорит он. — Ты зачем приходил?

— Хотел кое-что спросить.

— Что?

Просить его хакнуть экраны я не могу. Хватит с него.

— Да ничего. Не важно.

— Наверное, все-таки важно.

— Да, но теперь уже не надо.

— Адам, расскажи. Я и так уже влип. Если я могу что-то сделать, хоть поквитаюсь с этими мерзавцами.

— Нельсон!

— Адам, они на нас наезжали. Напугали маму. Это низко. И аморально.

— Понимаешь, я тут подумал… Подумал, может, как-то выбраться на экраны информации. Взломать их, например.

Нельсон улыбается:

— Отлично. Сделаем.

— Как же без компа?

— Адам, компьютеры есть где угодно. А экраны, говорят, стоят даже не только в Лондоне, — если не врут.

— Ты не обязан… ты и так много сделал. Давай-ка лучше о себе подумай. О себе и родных.

— Не обязан, зато хочу. Адам, из-за этих мерзавцев погибнут тысячи. Так нельзя.

— Ладно, чел, будь здоров.

Сжимаю кулак, протягиваю ему. Он смотрит на него несколько секунд, потом хмыкает и тоже сжимает кулак, и мы стукаемся костяшками. И я думаю — делал ли он так раньше? Успеет ли когда-нибудь еще?

— Пока, Нельсон, — говорю.

Слышу, как за спиной закрывается дверь. Я не из тех, кто чуть что — сразу молится, но, пока бегу по коридору, отправляю маленькую такую молитву во двор, а оттуда — вверх, к серым небесам. Пусть он выпутается. Пусть у него все будет хорошо. Может, так и получится, ведь я-то знаю, что Нельсон — тихий, занудный Нельсон на самом деле просто нереально крут.

Сара

Не прошло и нескольких минут, как я отошла от дома Адама, и меня замели.

Так быстро — в голове не укладывается: только что я катила себе коляску по тротуару — и вот рядом тормозит машина, меня запихивают на заднее сиденье, и кто-то отстегивает Мию и сажает ее в детское кресло рядом со мной. Потом с обеих сторон садятся какие-то люди, двери захлопываются, замки щелкают, и мы уезжаем.

Коляска и наши мешки остаются на улице.

— Черт побери, что вы делаете? Кто вы такие?

Человек, который сидит рядом со мной, раскрывает бумажник и сует мне в лицо свое удостоверение.

— Комитет по правам ребенка. А это Вив — она из полиции. Отдел поддержки семьи.

— Какого черта вы схватили меня прямо на улице? Мы живем в свободной стране!

Тут вмешивается женщина, сидящая по ту сторону от Мии:

— Мы были вынуждены так поступить, потому что вы все время от нас убегаете. На Джайлс-стрит вас не было. Где вы, никто не знал.

— Могли бы засечь чип у Мии. Вы так уже делали. Зачем было устраивать этот балаган?

— Вынужденные меры. Вашим соседям мы предъявили обвинение в хранении наркотических веществ класса А с целью дальнейшей продажи. Эту ночь вы провели в доме вдовы одного из самых знаменитых грабителей в Вест-Энде и ее правнука, который в настоящее время исключен из школы за агрессивное поведение и находится под подозрением в убийстве. Откуда мы знаем, куда вы направитесь теперь?

Да, при такой подаче все это выглядит как-то кисло.

— Куда мы едем?

— В полицейский участок Паддингтон-Грин, где мы допросим вас в связи с событиями на Джайлс-стрит. Луизу мы передадим в приемную семью. Ее уже ждут.

— Вы заберете ее? Заберете ее у меня? Нет! Ни за что! Я поеду с вами в участок. Отвечу на все вопросы — мне нечего скрывать. Но я не допущу, чтобы вы отняли у меня ребенка!

— Салли, ваше мнение никого не интересует. У нас есть судебный ордер. Вашему ребенку нужна безопасная, спокойная обстановка.

— Я кормлю ее грудью, — говорю я.

Наступает тишина, и я думаю: «Ну вот, получилось. Теперь ее никто у меня не отнимет». Потом женщина говорит:

— Мы проследим, чтобы она была сыта и обеспечена всеми удобствами. Ее приемные родители — люди очень опытные.

Тут до меня доходит — как будто я раньше не знала, — какой холодный и жестокий этот мир и с какими холодными и жестокими сволочами я имею дело.

Думаешь, выкрутишься, — а ничего не выйдет.

Думаешь, ты сам хозяин своей жизни, — а вот и нет.

Рано или поздно до тебя доберутся.

Машина едет ровно и стремительно. Меня взяли в клещи, я даже не у двери сижу. Как отсюда выбраться, не придумать. Остается только сидеть и ждать, когда меня отвезут туда, где у меня отберут ребенка.

Сворачиваем с дороги, едем по спуску в подземный паркинг. Держу Мию за руку. Никак не могу поверить, что они на это способны. Еще как способны.

Нас выгружают из машины. Прошу разрешения в последний раз взять Мию на руки, мне никто не запрещает. Ей не нравится, что ее вынимают из кресла. Я пытаюсь сказать ей: «Мия, еще не все потеряно. Скоро мы снова увидимся. Честное слово». Но глаза у нее закрыты, голова так и мотается из стороны в сторону. И все равно мне ничего толком не выговорить: слова выходят слезливые, неразборчивые, истеричные. Все идет не так. Кто-то тянется ко мне, просовывает руки между мной и Мией, и ее забирают у меня и уносят.

Вижу только два силуэта: один несет Мию, другой — детское кресло. Полицейский рядом со мной говорит: «Сюда, пожалуйста» — и кладет мне руку на плечо, чтобы развернуть. Я думаю: «Руки убери, гад!» — но слова мне не выговорить. Получается визг, рев, и я не бью его, нет, я царапаю ему лицо ногтями, и тогда он тоже визжит, гонко, пронзительно, перепуганно. Прижимает ладонь к пяти красным полосам, а я пускаюсь бежать.

Где-то вдали урчит мотор. Это машина, на которой увозят Мию. Бегу туда. Меня видят — машина мчится к выезду, аж шины визжат. Наверху железные ворота, все равно придется ждать, пока они откроются. Я ее догоню. Ворота отъезжают в сторону. Я почти добежала, успела даже коснуться пальцами кабины, но тут тормозные огни гаснут, машина трогается и исчезает, влившись в поток на Эджвейр-роуд. Кидаюсь следом — куда там. Замедляю шаг, стою, сгибаюсь, опершись руками о колени, чтобы отдышаться.

Оборачиваюсь и вижу, что из участка выбегает человек шесть полицейских. Гляжу, как будто со стороны, — и тут в голове щелкает: это же за мной!

У меня больше ста метров форы, но полицейские быстро приближаются, и вдруг я понимаю, что не вынесу, если они будут трогать меня, хватать, пихать. Меня снова захлестывает ярость пополам с адреналином. Нет, я не буду стоять и ждать, когда они меня поймают, хотя куда мне деваться, понятия не имею. Бегу. В куртке жарко, я стряхиваю ее и бросаю. Лечу — рукам и ногам ничего не мешает, подметки так и молотят по мостовой, расплескивая лужи. Пробегаю мимо проулков и проходов, пересекаю парковку, огибаю паб со двора. Назад я даже не гляжу, ни разу. Бегу и бегу — правой, левой… Грудь болит, будто легкие сейчас взорвутся, но я не останавливаюсь. Пробегаю насквозь какой-то рыночек — пахнет мокрой капустой и гамбургерами — и наконец нахожу дорогу к каналу, к унылой полоске серой воды. Тут я оборачиваюсь, но сзади никого нет. У обочины сложены шпалы. Останавливаюсь и плюхаюсь на них.

У меня нет ничего — только то, что на мне надето. Больше ничего не осталось. Когда у меня заорали Мию, то забрали жизнь. Сволочи! Сволочи! Сволочи! Ни о чем не могу думать, только о ней, о том, что ее со мной нет, что рукам не хватает ее тяжести, что груди у меня горячие и полны молока, которое она никогда не выпьет. Торчать тут одной, без нее, — пытка. Мне хочется броситься бежать, сделать хоть что-то, сдвинуться с места, а не могу. Ноги у меня дрожат, даже когда я сижу. Сейчас они никуда меня не понесут. Вот и придется торчать здесь одной — один на один с отчаянием.

Совсем одной, невыносимо одной.

Адам

Ухожу от Нельсона, но домой пока не иду. А надо. Надо идти домой, собирать шмотки и садиться на первый же автобус из Лондона, а бабуля пусть как хочет. Только на самом деле нельзя мне сваливать все на Нельсона. Я хочу и сам что-то сделать — ну там влезть на Мэри-Экс или на Тауэр-бридж, — вот я и топаю в центр: у меня осталась последняя попытка разбудить город.

В итоге я снова оказываюсь на Оксфорд-стрит и слышу, как вдали кто-то распевает. Вот я и иду на голоса. Кто-то гулко скандирует в мегафон, а толпа за ним повторяет. Сначала мне вообще не разобрать, что они там говорят, а когда я слышу слова, то сразу понимаю, куда попал. Это, наверное, Гроувенор-сквер. Сюжет, который мы видели в новостях вчера вечером.

— Нет — войне! Нет — войне! Нет — войне!

Крики отдаются эхом от стен даже на прилегающих улицах. На площади шум стоит вообще оглушительный. Через каждые несколько метров расставлены полицейские в форме. Протискиваюсь мимо, ввинчиваюсь в толпу. Тот, кто с мегафоном, где-то впереди, мне его не видно, зато еще как слышно, и вдруг меня осеняет: надо добраться до него и отнять мегафон. Ни секунды не сомневаюсь, что мне это по зубам. Продираюсь к мегафону.

Толпа очень большая, и атмосфера просто обалденная. Много молодежи, кто-то пришел семьями, даже с совсем малюсенькими крохами и старичками, иногда даже постарше бабули. Все пришли не просто так. Они из тех, кто уверен, что, если очень громко кричать, тебя услышат.

Пробиваюсь сквозь толпу, поближе к источнику шума, и наконец вижу его, дядьку с мегафоном. Средних лет, из тех, кто собственную шевелюру с рождения игнорирует, и теперь на макушке у него лысина, зато по бокам патлы свисают до плеч. Протискиваюсь между спинами, плечами, локтями — прямо к нему. Я мог бы выхватить у него мегафон хоть сейчас, но это план Б. Сначала надо попробовать план А.

Трогаю дядьку за плечо. Он оборачивается, глядит на меня, потом глядит еще раз, потому что видит ожог, потом отпускает кнопку на мегафоне, чтобы отключить его.

— Эй, парень, все нормально? — спрашивает он.

— Ага, ваще круто, — отвечаю. — А можно мне тоже кое-что сказать?

Он сомневается. Он не любит войну. Не любит американцев. Не любит правительство — зато любит единолично владеть мегафоном.

— Хочу быть как ты, чел, — говорю. — Хочу изменить мир.

Тут он улыбается от уха до уха.

— Конечно. Конечно. О'кей, парнишка, — говорит он. Протягивает мне мегафон. — Нажми кнопку и держи, пока не договоришь. Не стесняйся. Давай, жги! Сейчас я тебя представлю.

Отворачивается, поднимает мегафон и нажимает красную кнопку.

— Вот тут хочет взять слово один юный борец за мир. Давайте поприветствуем…

Он делает паузу и наклоняет голову ко мне.

— Я Адам, — шепчу я.

— …Адама! Послушаем, что нам скажет Адам!

Толпа начинает орать как безумная. Они понятия не имеют, кто я такой, но готовы приветствовать кого угодно и что угодно — такое нынче утро, такая это толпа. Хватаю мегафон. Он неожиданно тяжелый, но я набираю побольше воздуху, поднимаю его к губам и нажимаю кнопку.

— Нет — войне! — ору я. — Нет — войне!

Замолкаю, толпа скандирует лозунг мне в ответ. Делаю еще пару заходов, пока не чувствую, что все как один на моей стороне. Лысый хлопает меня по плечу и протягивает руку за мегафоном, но я еще не договорил. Только начал.

— Этой войны не хочет никто! — ору я. Эхо прокатывается по всей площади, и это круто. — Этой войны не хочет никто, но через три дня от Лондона останутся одни развалины. Город будет полностью разрушен! — Толпа притихла. Кое-где слышится даже свист. — Вчерашний подземный толчок — это только начало. Будет гораздо хуже. Гораздо, гораздо хуже! Надо уезжать из Лондона. Уезжайте из Лондона еще до Нового года!

Свист, возмущенные крики.

— Спасайтесь. Спасайте родных. Уезжайте из Лондона. Куда угодно. Прямо сейчас!

Вокруг все пытаются меня заткнуть.

— Хватит!

— Проваливай!

— Нет — войне!

Лысый хочет отобрать мегафон, но я вцепился в него изо всех сил.

— Здесь все погибнут. Спасайтесь! Спасайте родных! Уезжайте из Лондона!

На меня наваливается еще несколько человек. Кто-то выдирает мегафон у меня из рук, я пихаю его. Все теснятся кругом, я не знаю, кого колочу, — только мне спуску не дают, молотят руками и ногами. Прикрываю лицо локтями — тело остается открытым, кто-то бьет меня в живот. Весь воздух вырывается из легких, я едва не валюсь лицом вниз.

Толпа почуяла запах крови. Кто-то проталкивается вперед, лишь бы добраться до меня, его оттолкнули, в воздухе клубится паника. Я пытаюсь удержаться на ногах. Надо сваливать. Нагибаю голову и врезаюсь в толпу. Это не так-то просто, потому что все стоят очень плотно и норовят меня схватить, но за несколько минут я добираюсь до края.

Передо мной шеренга начищенных ботинок! Немного разгибаюсь и смотрю вверх, на стену прозрачных полицейских щитов.

— Выпустите! — ору я. — Дайте ноги унести, а то меня убьют! — Стена стоит неподвижно. — Выпустите! Выпустите!

Шагаю вперед, бью в щит кулаком. Соседний щит двигается ко мне. Супер, там же щель, сейчас я туда… На плечо обрушивается дубинка. Один удар — и я на земле. Больше на меня не обращают внимания — ни к чему. Парень с дубинкой делает шаг назад, и стена снова целая. Лицо мне царапает бетон, несколько секунд я не соображаю, что происходит, где я, жив я или умер. Надо двигаться, надо встать на ноги, но об этом и думать нечего. Я даже не знаю, где верх, где низ.

Толпа у меня за спиной, те же люди, которые только что колотили меня куда попало, сменили пластинку. Теперь они напустились на полицию — визжат, орут, ругаются.

— Права человека!

— Зверства полиции!

— Фашисты! Сфотографируйте их! Запишите номера!

Меня опять хватают со всех сторон, только уже не бьют и не пихают, а утешают и поддерживают.

— Ты как, братишка? Слышишь меня?

Медленно открываю глаза. На меня нацелено как минимум с полдюжины объективов, а за ними — море лиц и горы чисел, просто горы.

— Братишка, мы всё сняли на камеру. Это им с рук не сойдет. Тебя как зовут? Сколько тебе лет? Мы дадим этот сюжет в дневных новостях.

Не нужна мне эта суматоха, мне бы удрать поскорее, добраться домой, к бабуле, но мало-помалу до меня доходит, что они говорят. «Сняли на камеру. Дневные новости». И я вспоминаю, зачем пришел.

— Первое января, — говорю я, глядя в ближайшую камеру. — Уезжайте из Лондона. В Новый год здесь все рванет.

Меня пытаются зашикать. Слышать ничего не хотят, а я гну свое.

— Лондон в опасности. Вчера было только начало. Будет хуже. В десять раз хуже. В сто раз хуже. Здесь погибнут люди. Уезжайте. Уезжайте из Лондона.

Мне помогают подняться на ноги, объективы поднимаются вслед за мной — снимают крупный план.

Меня бомбардируют вопросами. Кто меня ударил? Сколько раз? Не отвечаю — гну свое. Кровь течет по лицу, попадает в рот, но я не останавливаюсь. Это мой шанс. Мой момент. Меня транслируют на всю страну. Господи, сделай так, чтобы страна меня услышала.

Нас держат на площади шесть часов. Никого не выпускают. Писай где стоишь. Женщины приседают на корточки, пока друзья их загораживают. Мы просим воды — нам не дают. Просим, чтобы нас отпустили — по-тихому, без шума, — а нам говорят, что нас держат здесь ради нашей же безопасности.

Время от времени у кого-нибудь сдают нервы. Начинают спорить с полицейскими или пытаются протолкнуться сквозь стену щитов. С такими обходятся как со мной: избивают дубинками и ногами, пока те не падают, а потом стена смыкается снова.

Как только камеры перестают снимать, я пытаюсь поговорить с кем получится: по одному — по два человека за раз. Нравятся они мне, вот что. Раньше я не обращал на таких внимания, а то и фыркал: подумаешь, хиппари патлатые, а еще считают, будто способны изменить мир. Но стоило мне их послушать, как до меня наконец доперло, что они дело думают, настоящее дело, — про будущее планеты, про то, что в других странах люди голодают и страдают. Им не все равно. От этого у меня такое чувство, будто я всю жизнь прожил с закрытыми глазами.

Почти у всех у них — первое января. Я их уговариваю уехать. Брожу в толпе и говорю всем одно и то же, одно и то же.

— Уехать? Да нас с Гроувенор-сквер и то не выпускают.

— Ну да, но потом-то выпустят. Идите домой, соберите вещи и уезжайте, неужели трудно?

— Откуда ты все это знаешь?

— Вижу, и все. Я вижу будущее, чел.

Никто не понимает, как ко мне относиться. Кто-то разговаривает этак по-добренькому — думает, я просто псих, и, если поговорить со мной вежливо, свалю подобру-поздорову. Кто-то мотает головой и ждет, когда я уберусь.

— Дайте слово, — не отстаю я, — дайте слово, что уедете из Лондона.

Кое-кто обещает. То ли я их напугал, то ли они надо мной издеваются. Я проталкиваюсь сквозь толпу от одного человека к другому и со временем начинаю заранее угадывать, кто скажет, что уедет, и среди таких нет ни одного «двадцать седьмого». У меня появляется мания. Надо заставить хотя бы одного «двадцать седьмого» пообещать, что он уедет. Но как я ни стараюсь, ничего не получается. Меня это жутко бесит, похоже, я начинаю дергаться. Теперь уже никто не хочет со мной разговаривать, но сам остановиться я не могу. В конце концов меня останавливают.

Я говорю с девушкой. Хорошенькая, лет двадцати пяти, и жить ей осталось чуть больше недели.

— Ну пожалуйста, — говорю я. — Дайте мне слово, что уедете. Осталось всего несколько дней. Спасайтесь. Понимаете, здесь погибнет куча народу!

Она не желает смотреть мне в лицо, все время шарит глазами в толпе, и тут кто-то подходит — огроменный такой мужик, на несколько дюймов выше меня и лысый, как коленка.

— Не хочет она с тобой разговаривать, понял? Отвали. Ты ее пугаешь. Тут и без тебя, знаешь, не курорт. Закрой рот и дай людям отдохнуть!

В другое время и в другом месте я бы ему врезал. Но меня сегодня уже достаточно били, хватит.

— Речь идет о жизни и смерти, а так — ничего, — говорю я и поднимаю обе руки — сдаюсь, мол. — Я ей типа жизнь хочу спасти.

Отворачиваюсь и гляжу сквозь толпу на щиты, огородившие площадь.

Долго же нам пришлось ждать, пока нас выпустят. Кое-кто даже садится, хотя понимает, что мокро на мостовой от мочи, а не от воды. Разговоры понемногу смолкают, и в конце концов сотни людей, а может пара тысяч, сидят, молчат и ждут.

Обошлось без драмы. Через несколько минут после того, как окончательно стемнело, полиция берет и уходит. Ни тебе объявлений, ни приказов. Вот только что они стояли здесь — и вот уже расходятся по боковым улицам и садятся в машины.

Оглядываюсь кругом. Все устало поднимаются на ноги. Они злятся, что с ними так обошлись, но от жуткой усталости сил у них хватает только на ворчание. Ноги у меня онемели — не то слово. Когда я встаю, кажется, что они сейчас подкосятся. Переминаюсь с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь, и в подошвах жутко колет.

Ковыляю с площади, топаю на остановку. Очередь только-только начала набираться, и я уже третий с начала, и тут я лезу в карман и обнаруживаю, что там пусто — ни кошелька, ни проездного билета. В какой-то момент за эти шесть часов кто-то из этих прекрасных, высокоморальных спасителей мира обчистил меня. Остался у меня только телефон и двадцать пять центов. А кому звонить-то? Бабуле? Она все равно не заберет меня домой, придется идти пешком.

Обшариваю остальные карманы — нет, ничего, к тому же я задерживаю очередь. За спиной у меня начинают ворчать и цокать языками. Потом кто-то просто обходит меня и отпихивает в сторону. На этот раз мне нечего возразить. Бессмысленно, да и сил нет. Все устали. День был долгий, всем хочется домой. Мне тоже. Ухожу с остановки и двигаю по улице. До дома много миль, но я об этом даже не думаю. Переставляю ноги, опустив голову, топаю по тротуару, мимо скверов, мимо витрин. Только и вижу, что плиты да асфальт, ноги да ботинки. Поэтому чуть не пропускаю главное. Настоящее чудо — единственное, что заставляет меня улыбнуться в конце этого долгого-долгого дня.

Добираюсь туда, где ботинки стоят на месте. На тротуаре собралась толпа. Волей-неволей поднимаю голову, чтобы пробраться сквозь нее, и тут вижу, почему она собралась. На экране информации над торговым центром мигают буквы: «СРОЧНО! ЭКСТРЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ!» Потом: «ВСЕМ НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ЛОНДОН. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ПРИРОДНОМ КАТАКЛИЗМЕ. СРОЧНАЯ ЭВАКУАЦИЯ ИЗ ЛОНДОНА».

— Господи, у него получилось!

Мне хочется вскинуть кулак в небо, но вместо этого я рассматриваю толпу. Все ошарашены. Всем страшно.

Тут в кармане у меня жужжит телефон. Эсэ-мэска. Смотрю — там то же самое. Сообщения с экрана прислали мне на телефон. И у всех кругом так. По всей улице все глядят на телефоны и потом на экраны.

Набираю Нельсона, но попадаю только в голосовую почту. Оставляю сообщение и слышу, что голос прямо дрожит от волнения:

— Нельсон, ты чудо. Ты это сделал. Не знаю как, но у тебя все получилось. Спасибо, чел. А теперь уезжай.

Толпа понемногу расходится. Кто-то даже бежит, расталкивая остальных. Когда я уходил с Гроувенор-сквер, то еле на ногах держался, а теперь снова хвост пистолетом. Тоже пускаюсь бежать. Надо скорее добраться до дому, собрать вещи, и сегодня же нас с бабулей здесь не будет.

Сара

Ну и дура же я — бросила куртку. Дура. Я же замерзну насмерть. Да и наплевать вообще-то. Незачем мне теперь жить. Ее забрали и обратно не вернут. Она сейчас лежит, заботливо укутанная, в красивой чистенькой кроватке в красивом чистеньком доме с приемными мамой и папой, и сосет смесь из бутылочки.

Это для меня последняя капля. Конечно, я хочу, чтобы Мия была в тепле и уюте, чтобы за ней ухаживали. Она должна быть со мной, но раз уж нет, я хочу, чтобы у нее было все самое лучшее. Но стоит мне представить себе, как ее кормят из бутылочки, — и прямо сердце разрывается. Я кормила ее грудью с самого начала. Это наше с ней общее дело, у нас так заведено. А теперь этой связи, этой ниточки — нет.

Разве можно так поступать с человеком? Разве можно было забрать у меня Мию, когда мы физически нужны друг другу? Зверство!

Съезжаю со шпал на землю, сжимаюсь в комочек, обняв коленки. Меня трясет, но я этого даже не замечаю. То, что мне больно и неудобно, — не считается. Меня убивает другая боль — мысль, что Мии со мной нет, что у меня ее больше не будет, что она не здесь, и так плохо мне никогда в жизни не было.

Промерзаю до костей и перестаю даже дрожать. Все тело застыло и не двигается. Надо встать, пойти куда-то, где хоть немного теплее. А может, просто идти и идти всю ночь, чтобы размять руки-ноги, разогнать кровь. Только я пропустила тот момент, когда у меня еще оставался здравый смысл, когда я могла заставить себя подняться, — холод все высосал, и теперь я останусь здесь.

Сижу, обхватив себя руками. Одна ладонь лежит на шее. Чувствую пульс, слабый, медленный. Надо двигаться, а я не могу. Надо выпрямиться — земля не отпускает. Надо позвать на помощь — в горле сухо, как будто рот набит песком. Пульс под пальцами становится все реже и реже. Если я сумею его посчитать, значит, сердце еще бьется, но я забыла названия чисел. Забыла…

Адам

Вдоль канала будет быстрее. Срежу напрямик, да и народу там никого в такое время. Всю дорогу я пробежал — столько во мне адреналина. Кое-где в домах горят окна и отбрасывают свет на дорогу, но на самом деле почти везде темно, видно только на несколько метров вперед.

Последний участок — за ним поворот в проулок, который ведет на шоссе и к дому, — совсем темный. На земле впереди что-то лежит — груда какого-то шмотья. Потом я различаю ногу и несколько сантиметров бледной ноги между ботинком и какими-то штанами. Мне становится нехорошо. Это еще что такое? Да нет, наверное, просто манекен из какой-нибудь витрины, который зачем-то выбросили на берег. Блин, также можно до инфаркта довести!

Тут выясняется, что я уже никуда не бегу. Стою. Не хочу приближаться к этой штуковине. Мне страшно.

«Не дури, — говорю я себе. — Это пластмассовая кукла, всего делов-то».

Заставляю себя тронуться с места. Только манекен совсем как живой. Подхожу ближе и вижу голову и руки. Одна рука подпирает щеку, лица не видно. На манекене одна футболка, видно руки. Пластик светлый, гладкий, почти белый.

Мне опять становится нехорошо. Манекены так не сидят. Их так не свернуть. В животе холодеет. Это труп. Я нашел труп. Вот черт! Делаю еще шаг, захожу сбоку. Полголовы у трупа выбрито, по верху торчит ирокез.

— Сара!

Я едва не давлюсь этим словом.

Это же Сара. Одна, в темноте, на морозе. Мии нигде не видно.

Не может быть, чтобы она была мертвая! У нее же число — 2572075. Числа не меняются. А может, меняются? Может, это мне доказательство?!

Опускаюсь рядом с ней, трогаю ее руку. Ледяная. Отвожу ее от лица, держу в своих, подношу ко рту. Целую пальцы.

— Сара. Сара…

Твержу ее имя. Дыхание у меня как дым в темном воздухе — проходит сквозь ее пальцы. Гляжу ей в лицо: глаза у нее закрыты, и кажется, что она совсем ребенок. Гляжу, гляжу, пока глаза не отказывают. У меня набегают слезы, и очертания ее рта расплываются. Моргаю, слезы текут по щекам, я снова все вижу, но рот у нее все равно как будто в дымке.

Точно, в дымке! Блин! Осторожно кладу ее руку и наклоняюсь поближе. Подношу пальцы к ее губам — и чувствую на них теплое дыхание. Срываю куртку, укутываю Сару. Лезу в карман за телефоном, набираю три девятки — телефон службы спасения. Гудка не слышно, и тут я вижу, как мигает на экране значок низкого заряда батареи, а потом он вообще гаснет, и от телефона нет никакого толку. Не оставлять же Сару здесь, пока я бегаю за помощью, она и так едва жива. Подсовываю руку ей под спину, приподнимаю, чтобы как следует надеть куртку, заталкиваю руки в рукава, будто малыша одеваю. Потом крепко-крепко прижимаю Сару к себе, тру ей руки, тру ей спину, пытаюсь согреть ее своим телом.

— Сара, Сара! Вернись! Вернись ко мне!

Глаза у нее так и закрыты, а я уже замерз. Пробыл здесь всего несколько минут и уже трясусь. А она сколько тут просидела?

Обхватываю ее одной рукой за спину, другой под коленки и с трудом приподнимаю. Потом выставляю вперед одну ногу и встаю. Несколько секунд нас жутко качает, потом я нахожу равновесие. Между прочим, до воды всего пара шагов. Сара висит у меня на руках мертвым грузом, голова у нее болтается. Перехватываю ее повыше — теперь ее шея лежит у меня на руке, голова уткнулась в плечо — и шагаю, переставляя ноги как можно быстрее.

Нахожу проулок, и вот уже я на шоссе — то ли иду, то ли бегу по тротуару. На меня глазеют, но помочь никто не вызывается. И остановить меня тоже никому в голову не приходит. Все отворачиваются и топают себе по своим делам. Когда я добираюсь до Карлтон-Виллас, калитка открыта, а дверь не заперта. Пробираюсь в дом, в гостиную. Бабуля там.

— Боже милосердный, Адам, что это?!

— Баб, пусти, пожалуйста. Дай я ее положу.

Она отходит в сторону, чтобы я положил Сару на диван.

— Господи, только погляди на нее…

— Да. Принеси одеяло.

Бабуля мчится наверх и притаскивает одеяло с моей кровати. Заворачивает в него Сару, чтобы и руки тоже были внутри.

— Давай-ка ты тоже оденься, — говорит бабуля. — Погоди.

Приносит мне теплую капюшонку.

— Пойду поставлю чайник, — говорит бабуля. — Посиди тут, у огня.

Слушаюсь. Где-то на заднем плане включен телик, но до меня не сразу доходит, что показывают там Гроувенор-сквер. Да и после этого я торможу, пока на экране не возникает крупным планом лицо — парень с безумным взглядом и весь в крови кричит что-то в камеру.

— Здесь все погибнут! Уезжайте! Уезжайте из Лондона!

— Тебя целый день по ящику гоняют. — Бабуля вручает мне кружку с чаем. — Осторожно, горячий. Я тут сидела, смотрела на тебя и думала, увижу тебя еще когда-нибудь или все уже. Эти подонки держали вас там целый день. Свиньи!

В новостях показали все — и митинг, и как меня били дубинкой и я упал. Я знаю, что это я, знаю, что это было, но самое странное — смотреть это по бабулиному телику. Во-первых, видок у меня — закачаешься. Рожа расквашена, глаза вытаращены. А что я несу! Псих психом. Ставлю кружку на пол, хватаюсь за голову, утыкаюсь носом в колени и рычу.

— Что такое, Адам? Тебе плохо?

— Нет, просто… просто…

Слов не подобрать. Это же неподъемно, с этим ничего не сделаешь — как тошно быть мной, сидеть в таком теле, с такой рожей!

— Допивай чай, еще полкружки осталось.

Нашариваю кружку. Выпрямляюсь и смотрю на Сару на диване. Она очнулась, — по крайней мере, глаза у нее приоткрыты, и ее число, драгоценное ее число на месте. Ставлю кружку обратно и перебираюсь на коленях поближе к ней.

Глажу ее по лбу.

— Сара, — говорю. — Ты дома, с нами. Я нашел тебя и принес домой.

Не знаю, слышит ли она меня. Ничего не говорит. В глазах у нее все мертво, и смотрит она мимо меня.

— Сара, — говорю, — все хорошо. У тебя все будет хорошо.

Я хочу, чтобы она посмотрела на меня, а она не смотрит. Снова закрывает глаза, но губы у нее шевелятся. Наклоняюсь услышать, что она скажет.

— Ее нет, — шепчет она. — Мию забрали. Ее нет.

Сара

Мне не сразу удается все объяснить. Я окоченела и от холода, и от случившегося. Только съев тарелку супа и как следует отогревшись у камина, я могу рассказать Адаму и его бабушке, что произошло. Они слушают и молчат.

Потом Адам говорит:

— Сара, мы ее вернем. Обязательно. Мы ее вернем.

— Мне ее не отдадут.

— Ты ее мама. Ты хорошая мама, я же видел, как ты с ней обращаешься. Почему не отдадут-то?

— Мне шестнадцать лет. У меня были неприятности во всех школах, где я училась. Я убежала из дому. Жила в наркопритоне и только что оказала сопротивление полиции — расцарапала одному копу всю морду.

— Значит, у тебя были веские причины так поступать.

Вэл прикуривает очередную сигарету, а я думаю, как Адаму повезло, что она у него есть. Она не судит меня и не поучает.

— Расскажи бабуле все, — говорит Адам. — Об отце.

Этого я не могу. Она, конечно, сокровище, но я ее плохо знаю. Это — нет. Мотаю головой.

— Давай я?

Я пожимаю плечами, и он ей все рассказывает. Сигарета у бабули в руках тлеет, обжигает ей пальцы — так она слушает.

— Так Мия…

— Мия — его, — говорю. — То есть он ее отец. Но на самом деле она не его и никогда не будет. Она моя.

— Лапа, — говорит Вэл, — иди в Совет. Расскажи им правду и не умолкай, пока тебя не услышат. Она твой ребенок. Она должна быть с тобой. Мы тоже пойдем. Мы тебе поможем, правда, Адам?

— Конечно. Конечно поможем.

— Мы их одолеем, — говорит Вэл, окутывая нас никотиновым дымом. — Черт побери, одолеем. Не уступим победу этим подонкам.

Легко сказать. Потому что назавтра, когда я иду в приемную и добиваюсь наконец приема у социального работника, вызывают полицию. И меня отвозят в участок и предъявляют обвинение в нападении на полицейского.

Хуже всего, что при этом меня называют настоящим именем. Я-то думала, будто создала вокруг нас с Мией дымовую завесу, а ее развеяли. Когда я убежала с Паддингтон-стрит, полицейские подобрали мою куртку, а там в кармане было удостоверение личности. Какая я все-таки дура, самой не верится. Надо было давно выбросить удостоверение, порвать его. Зачем я за него так цеплялась? Чего ждала? Неужели я подсознательно думала, будто когда-нибудь заживу прежней жизнью?

Так что теперь они знают обо мне все — в полиции и в Комитете по правам ребенка. Сложили все куски мозаики — дом, школа, Джайлс-стрит, Мия, только никто не знает, что ее зовут Мия. Очевидно, Винни с мальчиками ничего им не сказали. Поэтому ее по-прежнему называют Луиза, а я думаю: «Хоть это у меня осталось. Ее настоящее имя. Кто она на самом деле».

И пока меня допрашивают, и пока заставляют сидеть без дела и ждать, я все время думаю о ней: вспоминаю ее лицо, ощущение ее тяжести на руках, ее запах, ее улыбку. Думать о ней — для меня пытка, но только так я смогу все это пережить.

Они заполучили меня и отпускать не собираются. Перебирают варианты: приемная семья, исправительное заведение… или возвращение домой.

— Мы сообщили вашим родителям, что нашли вас. Они скоро будут здесь.

У меня такое ощущение, будто я лечу в черную бездну.

— Нет. Не надо. Я не хочу их видеть.

Женщина хмурится. Ей за пятьдесят — и такой вид, будто ей от рождения за пятьдесят.

— Это ваши родители. Вам шестнадцать лет.

— Я убежала из дому. Неужели вы не понимаете? Я от них убежала!

— Вы убежали, так как забеременели.

— Да нет, не в этом дело… Нет, дело именно в этом, но не в том, что вы думаете…

— В чем же? Расскажите.

И я — не могу. В этой голой комнате. Этой чужой тетке. Не могу я рассказать ей про папу — и что он со мной сделал. Это было преступление, я знаю, и именно здесь и положено подавать заявления о преступлениях, именно этим людям и надо обо всем рассказывать, но я — не могу. Это слишком интимное.

— Сара, расскажи.

Вэл сидит рядом. Вся подалась вперед на стуле.

Не помогает. Молчу как рыба. Инспекторша продолжает задавать вопросы, а я молчу и все время думаю, что мама с папой едут где-то в черном «мерседесе», подъезжают все ближе и ближе. Вот почему на голову мне давит все сильнее и сильнее. Вот почему в конце концов я начинаю говорить.

— Да, я сделала много плохого, — говорю я. — Да, мне нельзя было набрасываться на полицейского. Я сдаюсь. Я это сделала и теперь жалею. Я извинюсь перед ним лично, если хотите. Напишу объяснительную. Что угодно. У меня только что забрали ребенка. Я была очень расстроена.

Меня внимательно слушают.

— Мне надо увидеть своего ребенка. Мне надо быть с ней. Если она у приемной матери, может быть, меня тоже туда отправить? Наблюдайте за мной круглые сутки, я согласна. Зато вы увидите, как я с ней обращаюсь. Дайте мне доказать, что я хорошая мать. Я и была ей хорошей матерью. Вы мне не верите, но была!

Слышу мольбу в собственном голосе. Ненавижу себя за это — нельзя так к ним подлизываться, — но готова на все, лишь бы вернуть Мию. На все.

— У Луизы сейчас все хорошо, ее безопасность для нас важнее всего, — говорит инспекторша. — Вы вели крайне… нестабильную жизнь. Ребенку нужна стабильность, рутина. Пожалуй, лучше всего, если мы, наша организация, поместим ребенка в вашу семью, это самое правильное решение.

— В мою семью?!

— Луиза будет жить с вашими матерью и отцом. Со своими бабушкой и дедушкой. Это отличный вариант, и мы обсудим его с ними, как только они приедут.

— С моими родителями… Вы с ума сошли!

— Зачастую это оптимальный выход из положения. Пока наши подопечные — молодые матери-одиночки вроде вас — становятся на ноги, им помогают бабушки и дедушки.

— Да вы ни хрена не поняли!

— Да, вероятно, у вас с ними сложные отношения, но они…

Вскакиваю на ноги, стул с грохотом падает на пол.

— А у меня вы спросили? Я что, вообще ничего не решаю?

— Сара, сядьте. Прошу вас. — Я стою. — Естественно, мы выслушаем ваше мнение, однако окончательное решение будет принимать Совет по правам ребенка вместе с Городским комитетом по правам ребенка. Прежде всего мы должны подумать о Луизе.

— Я не могу здесь оставаться. Не хочу их видеть. Если вы собираетесь меня арестовать, давайте. Я лучше в камере пересижу, чем здесь.

— Мы не хотим сажать вас в тюрьму. Вы были задержаны за нападение на констебля Мак-Доннелла, и теперь мы ищем для вас подходящее место жительства, исходя из предположения, что домой вы не хотите.

— Не хочу. Лучше сразу удавиться. — Тут инспекторша смотрит на меня, и я понимаю: чего-чего, а такого при социальных работниках говорить нельзя. — Нет, я не серьезно, — тараторю я. — Я не собираюсь кончать с собой.

— Пусть поживет у меня. Я за ней присмотрю.

— Миссис Доусон, я не уверена…

— Она никуда не денется, не убежит — без ребенка. Ей нужно жить в тепле и чистоте, нужно хорошее домашнее питание. Я умею ладить с подростками. Достаточно их вырастила.

— Дело не в этом. Отец ребенка…

— А что отец ребенка?

— Ваш правнук, Адам Доусон. Папа Луизы.

Видно, что Вэл с трудом подавляет взрыв хохота. Лицо у нее перекашивается, она выдавливает:

— Адам? Да что вы го…

Но тут она смотрит на меня. Я делаю круглые глаза и отчаянно киваю.

Она поднимает бровь и говорит:

— Ах, да-да. Адам… и Сара.

— У Адама были неприятности. — Инспекторша смотрит на экран своего компьютера и начинает проматывать какой-то документ. — Серьезные.

— Да, были. А у какого шестнадцатилетнего парнишки не было неприятностей? Он хороший мальчик. Хорошо обращается с малышкой. За него не беспокойтесь.

Видимо, найти дом для трудных подростков вроде меня — та еще задачка, так что через два часа я все-таки получаю разрешение пожить у Вэл. Мне приходится подписать кипу бумаг, ей тоже.

По пути из участка мы проходим мимо приемной. Дверь приоткрыта, и я успеваю увидеть, что за столом напротив инспекторши сидят двое. Мне кажется, мама как-то съежилась и постарела, хотя я ушла из дому всего три месяца назад. А папа остался как был. При виде него меня едва не рвет. Приходится поглотать, чтобы загнать поглубже омерзительный ком в горле. Он поднимает голову — и наши глаза встречаются на секунду. Там нет ничего — ни искры узнавания, ни теплоты, ни ненависти. Ничего. Что он видит, когда смотрит на меня? Не знаю, да и не важно. Но при мысли о том, что он возьмет Мию на руки, меня прямо наизнанку выворачивает.

— Увезите меня отсюда, — прошу я Вэл и вцепляюсь ей в локоть.

— Это они? — спрашивает она.

— Да.

— Да я бы его живьем зажарила за то, что он с тобой сделал. Надо всем рассказать. Пусть все знают.

— Не могу я, Вэл. Не могу. Пойдем. Пожалуйста. Ну пожалуйста!

— На улице мне приходится остановиться — меня все-таки рвет. Это неправильно, — твердит Вэл. — Так нельзя. Это нечестно.

Я ничего не могу сказать, даже когда меня как следует прочистило. Цепляюсь за руку Вэл, и мы идем на остановку. Вэл вся прямо кипит, и мне это нравится: приятно, что хоть кто-то на моей стороне. Приятно, что этот кто-то — Вэл.

Когда мы сидим рядышком в автобусе, у нее хватает такта ничего не говорить об Адаме, но я не умею так здорово держать себя в руках. Она удивительная. Так хорошо все понимает.

— Вэл, — говорю, — спасибо.

— За что?

— Вы взяли меня к себе. Защищали. Вы ничего не говорите про Адама — и не надо, я сама все объясню. Там, в притоне, где я жила, нашли его портрет. Вот я и ляпнула первое, что в голову пришло.

Вэл хмыкает:

— Да ладно. Из Адама получится отличный папаша. Да и муж кому-нибудь будет высший класс. Доусоны — они такие, с ними не промахнешься. Бешеные, конечно, вроде моего Сирила и Терри, но сердце у них на месте. — Она глядит прямо перед собой, пальцы теребят застежку на сумочке. Ей бы сейчас сигаретку, сразу бы полегчало.

— Вэл…

— А?

— Он знает, да? Адам знает ваше число, и мое, и Мии.

Она вздыхает.

— Да, — говорит. — Знает, бедолага.

— Может, и нам лучше было бы знать.

Тут она смотрит на меня:

— Нет, Сара. Что в этом хорошего? Лучше прожить жизнь так, как хочешь, встречать каждый день, когда он приходит.

Конечно, так и есть, — но пока автобус тащится по улицам, я только и думаю, что про числа. 112027. Адам. Вэл. Я. Мия. Доживет ли хоть кто-нибудь из нас до второго января?

Адам

— Нельсон, ты молодчага, ты супер! Такое провернул!

— Да и ты провернул — тебя же везде показывали. Сорок миллионов просмотров на Ютюбе!

Сорок миллионов? Колоссально.

— Чел, да мы молодцы! Такое дело делаем!

— Ладно, пока, Адам. Я просто так звонил, узнать, как ты. Попрощаться…

— Ты где? Ты уехал?

— Не могу сказать. И долго говорить не могу, телефон, наверно, прослушивают.

— Так ты уехал из Лондона или нет?

— Пока нет.

— Нельсон!.. Уезжай. Прямо сейчас!

— Уеду, уеду. И ты тоже давай.

— Да, и мы тоже. Дела доделаем — и все. Собираемся. Нельсон!

— Чего?

— Спасибо, чел.

— Да ничего. Мы правильно все сделали. Мы…

Связь прерывается. Тут же перезваниваю — ничего, ни гудков, ни голосовой почты.

— Это тот твой приятель? — спрашивает бабуля.

— Да, только нас разъединили.

— Ну бывает.

— Ага. Наверно. Он сказал, его прослушивают. Его телефон. Как ты думаешь, его могли засечь?

— Брось, Адам, это просто связь паршивая. Не делай из мухи слона.

— Не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Он же все ради меня…

— Не переживай за него, это сейчас лишнее. У нас и дома проблем выше крыши, есть из-за чего попереживать.

Бабуля кивает в сторону Сары. Та сидит на диване, будто зомби, глядит в телик, но ничего не видит. Как села, когда они с бабулей вернулись из полиции, так и сидит. Бабуля пыталась ее расшевелить, я тоже, но ей так худо, что она и говорить толком не может.

— Сара, мы ее вернем. Обязательно. Если тебе не разрешат ее забрать, то, по крайней мере, ты имеешь право ее навещать, и тогда мы ее… утащим.

Бабуля машет на меня руками. Сара поднимает глаза.

— Они мне даже посмотреть на нее не позволят, — говорит она с презрением в голосе, как будто я совсем тупой. — Еще лет сто. А может, вообще никогда. И я не знаю, где она. Наверняка не знаю.

— Придумаем что-нибудь…

Она награждает меня взглядом, в котором так и читается: «Заткнись» — яснее ясного, как будто она заорала мне прямо в лицо. Я и затыкаюсь. Сажусь на стул и притворяюсь, будто смотрю телик. Включен новостной канал, показывают разные сюжеты с разных вокзалов и станций по всему Лондону. По непроверенным данным, кого-то задавили в подземке. По городу распространяется паника.

— Я такого не хотел. Люди гибнут, когда пытаются уехать. Я не хотел!..

На экране — тротуар у станции «Кинге-Кросс». Кого-то несут на носилках, лицо закрыто.

— Господи! Так нельзя! Так нельзя!

— Адам, ты не виноват, — говорит бабуля. — Не вини себя.

Я вскакиваю на ноги:

— Как это «я не виноват»? Это я всех завел! Это из-за меня пол-Лондона хочет уехать!

— У них должна быть своя голова на плечах!

Два шага — и я уже возле бабули.

— Баб, замолчи, а? Замолчи! А вдруг все правду говорят и у меня просто в голове шариков не хватает? Вдруг я просто чокнутый, неполноценный? Первого ничего не будет. Только теперь люди гибнут, потому что пытаются сбежать от катастрофы, которой не будет!

— Успокойся, малыш, успокойся.

Чтобы она ни говорила, становится только хуже. Я думал, она все понимает, — так нет. Понимала бы — не советовала бы успокоиться.

— Не надо мне этого говорить! Это у меня в голове, баб. Во мне. Вся эта фигня. Я-то думал, я делаю доброе дело, а все обернулось хуже. Я так не хочу! Не хочу, чтобы все гибли! Почему они гибнут? Почему они гибнут, а, баб?

Она пятится от меня, но я уже не могу сдержать крик. Слишком много во мне накопилось ярости. Как будто пробку из бутылки вышибло.

— Баб, я их убиваю! Я! Я такого не хотел. Я…

— Адам, смотри. Смотри. — Это Сара. От ее голоса я сразу прихожу в себя. — Смотри, кого показывают.

На экране уже не «Кингс-Кросс», а премьер-министр.

— Боже, только не этот мордоворот, — стонет бабуля.

— Тс-с…

— От него и в первый срок не было никакого проку. Понятия не имею, зачем было избирать его на второй, — павлин и больше ничего!

— Баб, тише. Я хочу послушать.

Сажусь на подлокотник возле Сары.

— Британцы, я всегда обращаюсь к вам в канун Нового года, чтобы вспомнить минувшие двенадцать месяцев и встретить год грядущий. Я обращаюсь к вам и сегодня, раньше обычного, чтобы призвать вас к спокойствию. — Лицо у него красное, лысая голова блестит под юпитерами. — Я знаю, до вас дошли слухи, будто в Лондоне произойдет какой-то катаклизм. Я хочу заверить вас, что ничего не будет.

— На руки, на руки ему погляди! Так и пляшут. Врет!

— Баб, да помолчи ты!

— Это опаснейшие слухи, которые распространяют люди, мечтающие посеять панику по всей стране. Они не достигнут своей цели, и я могу заверить вас, что мы найдем виновных, и они испытают на себе всю мощь британского правосудия. У нас самые современные системы слежения в мире, самая умелая и опытная разведка. Для вашего спокойствия я объявил в стране чрезвычайное положение, а это означает, что все правительственные служащие в данный момент брошены на обеспечение вашей безопасности. Я настаиваю, чтобы все вы спокойно занимались повседневными делами. Лондону ничего не угрожает. Вам не нужно покидать столицу. Я сам буду сегодня здесь — на работе, на Даунинг-стрит, как обычно, — и завтра также. Лучшее, что вы можете сейчас сделать, — это сохранять спокойствие и вести себя благоразумно.

Канал снова переключается на новости. Бабуля тянется за пультом и отключает звук.

— Ему-то что, наверняка у него на Даунинг-стрит есть надежный бункер, — говорит она.

— Думаешь, его послушают?

— Понятия не имею. Кто-то же за него голосовал. Они, наверное, послушают.

У меня на сердце кошки скребут. В голове теснится миллион мыслей.

— Уже и не знаю, чего я хочу: чтобы все уехали или чтобы остались.

— Мы хотим, чтобы все уехали, правда? Вы же сами видели. Вы с Сарой. Вы видели, что будет. Вы не сумасшедшие. У вас дар. Вам дали шанс изменить людские судьбы. И вообще, милый, ты тут уже ничего не сделаешь. — Она фыркает. — Ты выпустил джинна из бутылки. Теперь тебе его не удержать.

Сара немного выпрямляется.

— Они найдут виновных, — цитирует она премьер-министра. — Виновные — это мы, так ведь?

— Мы и Нельсон.

— Что они сделают? Что они сделают с нами?

Вопрос повисает в воздухе — и тут кто-то колотит в дверь. Сара ахает. Бабуля ругается, я закрываю глаза. Что еще? Что теперь? Вот бы все разом кончилось…

— Откройте! Полиция!

— Вот зараза, придется открыть. Адам! — говорит бабуля. — Впусти их, пока они дверь не выломали.

Поднимаюсь на ноги, вешаю цепочку и приоткрываю дверь так, чтобы было видно, кто там. В нашем садике стоит с полдюжины полицейских в форме.

— Адам Марш? — спрашивает тот, что спереди.

— Я, — говорю.

— Откройте, пожалуйста.

— А что?

— Откройте, сэр.

Прикрываю дверь, снимаю цепочку. Я уже готов открыть дверь как полагается, но тут ее с силой толкают мне в лицо, и чья-то рука хватает меня за запястье и защелкивает наручник.

— Какого дьявола?!

— Адам Марш, у меня имеется ордер на ваш арест по обвинению в убийстве Джуниора Дрисколла шестого декабря две тысячи двадцать шестого года.

Сара

Его берут и уводят — и все. Вэл едет с ним, а я остаюсь одна. Мне и так было худо без Мии, даже когда все были дома, но одной в десять раз хуже. Некоторое время я тупо сижу, потом бреду в кухню — может, надо там что-то прибрать, но там все чисто и аккуратно. Вытряхиваю в мусор пепельницу Вэл, мою, вытираю бумажным полотенцем.

Телевизор в гостиной показывает то же самое. В Лондоне паника и массовое помешательство, все покидают дома, критикуют правительство, полицейских не отпускают с дежурств, армия в боевой готовности. Про Адама уже почти забыли, масштаб другой, хотя в новостях мелькает ролик, где его арестовывают и конвоируют через садик Вэл под безмолвными взглядами армии садовых гномов.

Оставляю телик включенным и иду наверх, захожу в комнату Адама. Чувствую себя полным ничтожеством. Не знаю, где Мия. Не знаю, что происходит с ней и с Адамом. Шагаю из угла в угол, отталкиваюсь от стен, потом начинаю бить в них кулаками и кричать.

Не знаю, долго ли длится припадок. Я потеряла голову, совсем потеряла. Утратить контроль над собой очень страшно, а теперь мне уже не остановиться. В какой-то момент я хватаю стул у двери и швыряю его. Стул ударяется в стену, спинка отламывается. Я мечусь, машу кулаками, визжу, пока адреналин не кончается, и тут я понимаю, как это жалко — какая я жалкая.

Падаю на пол у кровати, прислоняюсь к тумбочке. Она больно впивается в спину, но у меня нет сил пересесть. В горле саднит от визга. И какой в этом смысл, спрашивается? Чего я добилась? Все это не приблизило меня к Мии ни на сантиметр. Она неизвестно где — без меня. Скучает ли она по мне? Заметила ли, что меня рядом нет?

Оглядываюсь кругом: надо хоть как-то отвлечься от себя самой, так мне тошно в собственной шкуре. Комната набита всяким мальчишечьим барахлом — постеры, горы старой одежды, разбросанные кроссовки. На полу под кроватью что-то валяется — книжка, наверное. Порнуха, наверное, — что еще держат мальчишки под кроватью? Подтаскиваю книжку по ковру к себе — и по спине у меня пробегает холодок. Это не книга и не журнал, это записная книжка. Та самая записная книжка, которую я видела у Адама в руках в первый день в школе.

Беру ее и кладу на ладонь, другой рукой стряхиваю пыль и мусор с обложки.

Да, это его записная книжка, а не моя.

Да, она не предназначена для посторонних глаз.

Да, мне нельзя туда заглядывать.

Открываю.

Ну и почерк у него. Буквы жмутся друг к дружке, строчки задираются вправо. Страницы в линейку, но Адам расчертил их еще и вертикальными линиями, сделал таблицы и внес туда имена, числа, описания и еще какие-то числа. Кучу страниц исчирикал.

Прочитываю одну из них.

«Джуниор, 4/09/2026, в школе, насильственная, нож, запах крови, тошнота, 6/12/2026».

Джуниор. За него Адама и арестовали. Адам записал дату его смерти в эту книжку четвертого сентября, за три месяца до того, как Джуниор погиб.

Это настоящая бомба. Я не знаю, убивал его Адам или нет, честно не знаю, но за это его точно посадят.

Переворачиваю страницу — и ахаю, прочитав имя в левой колонке.

«Сара».

Адам

Не могу я так. Осталось всего два дня, а я сижу в камере. В глубине души я понимаю — плохо дело, убийство Джуниора железно повесят на меня. Как же иначе? Я записал дату его смерти — в наладонник, в папин комп, в записную книжку. Она там. Я не могу это отрицать — а как убедить хоть кого-нибудь, что, хотя я знал заранее, когда Джуниор умрет, я этого не планировал? Кто мне поверит?

Я знал, что до меня доберутся, но не ожидал, что уже сейчас. Думал, успею побыть с бабулей, с Сарой, найти Мию, увезти их в безопасное место. Такое чувство, будто я их бросил. Оставил одних.

Полицейские говорят, мое дело отправят в суд завтра и скорее всего власти постановят держать меня под арестом до слушания. Сколько придется ждать, один Бог знает.

А еще люди в костюмах тут как тут. Не успели меня замести, как в комнату для допросов явились те двое — жирный и рыжий.

— То, что ты вытворял на Гроувенор-сквер, — говорит Толстобрюх, — не самая умная затея. Видишь, какую панику устроили вы с «друзьями». Мы знаем, кто это — Сара Халлиган, Вэл Доусон, Нельсон Пикар. Мы знаем, где сейчас Сара и твоя бабушка, — в животе у меня холодеет, я начинаю психовать, — а Нельсон? Где он, Адам? Где Нельсон?

Мотаю головой.

— Не знаешь или не хочешь говорить? Ты влип по самые уши. Возможно, мы могли бы… помочь тебе.

Искра надежды. Вдруг это дорожка домой?

— Выпустить меня отсюда?

Теперь он мотает головой:

— Адам, тебя обвиняют в убийстве. Это обвинение не можем снять даже мы. Однако мы могли бы несколько облегчить положение — например, перевести тебя в больницу. Ты слышишь голоса, видишь числа, это у тебя семейное… Мама, то-се… Обеспечим тебе лечение.

Отвожу глаза.

— Скажи нам, где Нельсон, и все.

Блевать тянет от этих их слов, и за Нельсона страшно — во что я его втравил? Гляжу Толстобрюху прямо в глаза.

— Не скажу, — говорю. — Нельсон — настоящий герой. Он стоит десятерых таких, как вы. Он достучался до всех. Расшевелил народ. А вы все знали и ничего не делали. Ничего я не скажу, хоть ногти мне рвите.

Тут он ржет:

— Ну в нашей стране это не принято. — Пауза. — А жаль.

Переглядываются и улыбаются. Шуточки у них, однако. Вот бы стереть с их рож эти улыбочки. Шли бы они отсюда, а?

— Не понимаю, зачем вы тратите на меня время, — говорю я и гляжу им в глаза — сначала одному, потом другому. — Вам давно пора ноги уносить. Время поджимает.

Тот, кто постарше, хмурится:

— Это угроза?

— Да какая угроза, блин, я говорю, что вижу!

Он отодвигает стул и топает к двери.

— Забирайте его, — говорит он полицейскому, который дежурит снаружи. — Забирайте.

Сара

Вэл возвращается сразу после полуночи. Еле на ногах стоит, под глазами набрякли мешки, губы угрюмо сжаты.

— Выдвинули обвинение. Говорят, увезут в какое-то исправительное заведение для малолетних преступников. Не представляю себе, как я туда доберусь с ним повидаться.

Помогаю ей снять пальто, ставлю чайник. Записная книжка лежит на кухонном столе. Кажется, Вэл ее не видит. Сосредоточилась на сигарете. Газ в зажигалке кончается, и Вэл щелкает и щелкает — все злее и злее.

— Давай, — рычит она, и сигарета у нее болтается в уголке губ. — Гори уже, чтоб тебя. Да загоришься ты или нет?!

— Тут другая была… Вот, — хватаю новую зажигалку с микроволновки, зажигаю и подношу к ее сигарете. Вэл стискивает в кулаке старую с такой силой, будто сейчас раздавит. Осторожно забираю у нее зажигалку и кладу на стол рядом с записной книжкой Адама. Тут Вэл ее замечает.

— Это у тебя откуда?

— Нашла. Под его кроватью. Я ничего не искала, нет. Она мне сама на глаза попалась.

— Ты знаешь, что это такое?

Ее карие глаза настороженно смотрят в мои.

— Да.

— Ты читала?..

Врать Вэл я не могу. Она мне прямо в душу смотрит.

— Ну… немножко.

Достаточно. Слишком много. Мое число. Число Мии.

— А вы?

Она мотает головой:

— Нет. И не хочу. То есть… хочу, но не буду.

Прекрасно ее понимаю.

— Сара, — говорит она, — надо ее уничтожить.

— Как?!

— Нам надо ее уничтожить. Он и так попал в беду. Если ее найдут, лучше не станет. На. — Она берет новую зажигалку и протягивает мне. Хочет, чтобы я сожгла книжку.

— Это Адама. Это его вещь.

— Там есть про того парнишку — Джуниора?

«Насильственная, нож, запах крови, тошнота,

6/12/2026…»

— Да. Да, есть.

— Значит, жги. Жги ее, Сара. Я знаю, он этого не делал. Он мне так сказал, и я ему верю. Думаю, они что-то нашли у него в компьютере, но за эту писанину его точно упрячут надолго. А могут и вздернуть. Смертный приговор применяется с шестнадцати лет. Сара, они могут убить его! Моего мальчика! Моего чудного мальчика!..

Забираю у нее зажигалку и осматриваюсь кругом. Мусорное ведро у нас пластмассовое — не годится. На улицу выйти нельзя — там толпятся журналисты. Вот уж чего мне на фиг не надо, так это публики, еще не хватало, чтобы меня засняли за уничтожением улик. Придется, значит, жечь в раковине.

Беру записную книжку одной рукой, подношу снизу зажигалку, чтобы пламя лизало один уголок. Бумага занимается быстро. Держу книжку на весу, пока можно, а когда огонь уже грозит лизнуть пальцы, бросаю горящую книжку в раковину. Мы с Вэл стоим и смотрим, как сворачиваются страницы, корчась в пламени, и в конце концов в раковине не остается ничего, кроме горки черно-серых хлопьев пепла. Тогда я голыми руками сгребаю их и бросаю в ведро.

— Вот и все, — говорит Вэл. — Спасибо, Сара.

Сую руки под кран, оттираю с них приставшие клочья пепла. Жалко, не получится вот так же взять и смыть все, что я вычитала в книжке. А теперь числа у меня в голове — как уже давно были в голове у Адама: смертные приговоры мне — и Мии.

1/1/2027.

Господи.

Боже.

Мой.

Адам

В передней части зала суда за чем-то вроде стола на возвышении сидят три застывшие фигуры в костюмах — двое мужчин и женщина. Женщина сидит посередине с таким видом, будто она тут главная. На ней отглаженный красный пиджак и очки в толстой черной оправе, из-за которых она выглядит злобной до ужаса.

Перед судьями стоит еще несколько столов, а в задней части зала — перегородка, а за ней два ряда стульев. Там сидит какой-то дядька с ноутбуком, а еще бабуля и Сара.

Не ожидал я их тут увидеть. Даже не думал, что они придут.

Не хочу, чтобы они видели меня таким.

Не могу на них смотреть.

Бабуля поднимает руку и собирается мне помахать, но я отворачиваюсь и прохожу мимо.

Мне показывают стул рядом с моей адвокатшей. Она улыбается мне и, когда я сажусь, легонько пожимает локоть.

— Как ты? — спрашивает она.

Не могу ничего ответить. Оцепенел. Как будто все это происходит не со мной.

Краснопиджачная тетка говорит: «Ну что, начнем», и поднимается дядька в мятом костюме и начинает бомбардировать меня вопросами. Имя? Адрес?

Выдавливаю ответы, потом зачитывают обвинения.

Убийство.

Потом еще немного говорят, но я не понимаю про что. «Заключение под стражу… продолжение расследования… предварительные слушания…»

Потом все встают, охранники возвращаются, и мне опять надо куда-то идти. Что дальше? Что происходит?

Адвокатша подается ко мне:

— Я приеду к тебе в Сиднэм. Завтра или послезавтра. Поговорим.

— В Сиднэм? Это где? Это почему?

— Тебя отправляют в исправительное заведение для несовершеннолетних правонарушителей, — говорит она. — До суда. Ты там держись тише воды, ниже травы. Смотри не наделай глупостей. Ну, до завтра.

Когда меня проводят мимо перегородки, бабуля тянется ко мне. Охранник оттирает ее руку в сторону и толкает меня так, что я чуть не падаю.

— Адам… — окликает меня бабуля, но отвечать мне некогда. Меня выводят из зала и потом тащат вниз по лестнице, обратно в камеру. Снимают наручники, дверь захлопывается, слышу, как шаги охранников удаляются по коридору.

— Что происходит? Зачем вы меня сюда привели?

Стучу по решетке. Сказали, куда-то повезут, а вместо этого посадили обратно.

Шаги останавливаются.

— Тише, ты. Мы тебя перевезем, когда фургон будет готов. Сегодня в Лондоне черт ногу сломит. Сиди и молчи, усек?

Ничего себе — сиди! Время же уходит! Прямо чувствую, как тикают в голове секунды — обратный отсчет. На часах в зале суда было полдвенадцатого. До Нового года осталось чуть больше двенадцати часов. Что делают сейчас бабуля с Сарой? И что делать мне — взаперти в этой долбаной камере?!

Сара

Канун Нового года. Утро мы с Вэл проводим в суде магистрата, а весь день висим на телефоне. Я звоню в комитет по правам ребенка — пытаюсь выяснить, где Мия. Вэл звонит в полицию, адвокату Адама, всем на свете. Нам обеим кажется, что это как со стенкой говорить. Все твердят, что надо соблюсти соответствующие формальности, а на формальности нужно время.

Мне говорят, я должна пройти собеседование — «скажем, на следующей неделе». Завтра — нерабочий день, так что везде будут сидеть только дежурные на экстренный случай.

— Это и есть экстренный случай!

— Ваша дочь в полной безопасности. О ней заботятся. После выходных мы позвоним вам и вызовем на собеседование. Вероятно, потребуется несколько встреч. Нам необходимо получить полное представление о вас, ваших обстоятельствах, вашем опыте по уходу за ребенком. С учетом всего этого обсуждение дела состоится скорее всего только в начале февраля, а какое-то время спустя будет принято решение о долгосрочной опеке.

— Какое время? Мне нужно увидеть мою дочь прямо сейчас! Завтра! Я не могу ждать.

— К сожалению, такова система.

— Неужели мне нельзя увидеть ее? Просто увидеть. При этом может присутствовать кто угодно, я не буду возражать.

— Право на посещение мы сможем рассмотреть только после первого собеседования.

— Скажите мне хотя бы, где она!

— В безопасном месте.

— Прошу вас!

— Ваша дочь в полной безопасности. Мы свяжемся с вами после Нового года.

И повесили трубку. Вот так вот. Послали к черту. Сиди и молчи. Два дня ничего не делай. Ничего не делай, пока мир кругом не рухнет. Ничего не делай, пока Лондон не разнесет в клочки. Гляжу в кухонное окно. Снаружи темнеет. В многоэтажках вокруг загорается свет. Каждый огонек означает, что дома кто-то есть, но огоньков мало, меньше, чем обычно. Похоже, кое-кто все-таки уехал.

Вэл пытается поговорить с Адамом или вызволить его из исправительного заведения, но у нее тоже ничего не получается, как и у меня. Пока она говорит, я стою на пороге кухни, прислонясь к косяку. Мне сразу понятно, что ничего у нее не выходит, но когда она вешает трубку, то разражается таким потоком ругательств, что даже я загордилась бы.

— Сара, мне не разрешают даже увидеться с ним — в ближайшие две недели! Он же маленький еще! Он там с ума сойдет! Я его знаю! Он будет волноваться за тебя, за Мию, за меня. Сорвется — и пиши пропало. Он на все способен!

— Как же нам теперь быть?

— Не знаю, лапа моя. Не знаю.

Разогреваем поесть, хотя обе ничего не можем толком проглотить. Сидим, глядим в телевизор — там показывают то последние новости, то всякие воспоминания про прошедший год, то «развлекательные» программы, записанные давным-давно в студиях с большими циферблатами на заднем плане.

— Конечно, лапа моя, это Новый год. В прошлый раз я встречала его совсем одна…

— А я — дома. С мамой и папой.

Тут во всех шкафах наметились здоровенные скелеты, которые мы решили не трогать.

— Ну что, выпьешь чего-нибудь? Я — да.

— Вообще-то я не пью.

— Тогда налью тебе самую капельку.

Вэл семенит в кухню и возвращается с двумя бокалами из тонкого стекла с темной густой жидкостью — и с бутылкой под мышкой.

— Капелька шерри, — говорит Вэл и вручает мне бокал.

— Ладно. Спасибо.

Нюхаю жидкость. В горле першит от одного запаха. Держу бокал в ладони — не собираюсь я пить эту дрянь. А Вэл тут же присасывается.

— Наверное, нам надо подготовиться, — говорю. — К завтра.

— А что, мы знаем, что будет? Землетрясение? Бомба? Наверное, стоит спуститься в подземку — так делали во время войны.

— Может, действительно? Пойти и там заночевать?

— Да как-то не тянет. У меня там и в мирное время сразу начинается боязнь закрытого пространства. Вдруг так и не выберусь? Пожалуй, попытаю счастья здесь. Спрячусь под кухонным столом, например. А ты что собираешься делать?

«Пожалуй, попытаю счастья здесь».

Я видела ее число в книжке Адама. И свое тоже видела. Мы уцелеем, и я, и Вэл. Не важно, где мы будем, когда рванет: мы — выживем.

А Мия — нет. Мии осталось жить несколько часов. Моей дочке. Моей маленькой.

— Собираюсь найти Мию.

Вэл наливает себе еще бокал шерри, глядит на мой — нетронутый — и ставит бутылку.

— Я об этом думала, — говорит. — Сдается мне, ты знаешь, где она.

— Что?

— Твой страшный сон, твое видение. Ты видела его много раз. Наверняка там есть намеки на то, где это будет. Рассказывай.

— Кругом огонь, пламя, стены рушатся. Мы в ловушке. Там Адам. Он берет ее у меня. И уносит в огонь.

— Это ты мне рассказываешь, что будет, — а где? Думай, Сара, думай. Нащупывай.

Она сверлит меня взглядом, силой воли заставляет меня все вспомнить. Смотрю ей в глаза — и погружаюсь все глубже в себя.

— Думай, Сара, думай. Закрой глаза. Что ты видишь?

Адам

Отсюда не выбраться. Из окна не выброситься. За дверь не выломаться. Единственный шанс — когда меня будут перевозить.

Когда меня везли сюда, руки у меня были в наручниках спереди и я сидел в фургоне, где было еще несколько человек. Не так-то просто вырубить охранника и убежать, когда у тебя руки скованы. Может, остальные тоже решат сбежать вместе со мной? Самый удачный момент — до того, как меня запрут в фургоне, когда меня только будут выводить. Шагаю по камере, думаю про локти, колени и ноги — много ли урона ими можно нанести. Надо, чтобы все получилось. Если я окажусь в Сиднэме, мне кранты. Встречу Новый год под замком. Нет, этого допустить нельзя — чтобы я торчал в камере, как баран на бойне. Чтобы не видел, не слышал, не знал, что происходит. Может, меня вообще завалит, когда здание рухнет. Отличное, блин, место последнего упокоения — тюряга. Нет, этого не будет. Я не допущу.

При аресте у меня забрали часы и ремень, и я не знаю, сколько прошло времени, когда за мной приходят. Наверное, часов десять — двенадцать: мне успели два раза принести поесть, хотя едой это не назовешь, а квадратик окна давно потемнел.

Только вот все не так, как я думал. Меня приковывают наручниками к охраннику. Жирнющий, как сволочь, лет на десять старше меня, на губе мерзкие усики. Сзади и спереди — еще по охраннику, и вот так мы выходим во двор и оказываемся в фургоне, а я даже моргнуть не успеваю. Машина заводится, и мы уезжаем.

Блин, блин, блин! Все проворонил! Что мне теперь делать?

— Который час, чел? — спрашиваю у охранника.

— Без четверти двенадцать.

— Черт!

— А что? Не успел на праздник? Ну так я тоже. Новый год на дворе, а у нас чрезвычайное положение и домой не пускают.

— А почему чрезвычайное положение?

— Ты чего, с луны свалился? Весь Лондон с катушек слетел. Все дороги забиты, народ рвет когти, а кто остался, психует, как перед миллениумом. На Трафальгар-сквер развернули полевой госпиталь, свозят туда всех, кто надрался в зюзю. Блин, целый город одних долбанутых!

— А я бы, знаешь, делал ноги вместе со всеми… Серьезно, чел, надо валить отсюда.

Он косится на меня, как на ненормального, и тут я вижу его число. Первое января. Я прикован наручниками к человеку, которому осталось жить меньше суток. А больше ничего его число не говорит — чернота, пустота и все. Странно.

— Вот только не надо этого, — говорит он.

— Да я серьезно. Мне к родным надо.

Он мотает головой:

— Ну, друган, сегодня не получится. Едешь в Сиднэм, и точка. Мы уже переехали мост, осталось минут пятнадцать. Из этих фургонов не выбраться.

— И остановок не будет?

— Не-а. Никаких перекуров. Никаких тебе прогулочек.

— А если я тебе врежу?

Он фыркает:

— Во-первых, я тебе так дам — своих не узнаешь. Специально тренировался, работа такая. Во-вторых, вон там, в потолке, камера. Ребята в кабине видят все, что тут делается. Начнешь дурить — включат сирены, дадут газу, и мы приедем в ближайший участок, а там из тебя котлету сделают.

Ага, а для этого надо будет открыть дверь, так ведь?

— Честно, братан, дело того не стоит. Тебе же хуже, и…

Я сжимаю кулак крепко-накрепко, пригибаюсь и со всей силы бью его в висок.

Он уворачивается, хватается за ремень, в руках у него дубинка.

— Во, блин, придурок! — орет он. Заносит дубинку, но я вскакиваю на ноги и даю ему каблуком по яйцам. Он сгибается пополам, я выхватываю у него дубинку и бью по затылку. Раздается противный хруст. 112027. Уже есть двенадцать? Неужели это я его убью?

Бросаю дубинку, прижимаю руку к его шее, ищу пульс. Он жив.

Тут орет сирена — оглушительный вой наполняет весь фургон, нас обоих швыряет в конец — машина резко ускоряется. Надо выдраться из наручников. Охранник сидит, свесив голову между колен. Обшариваю его карманы. Ключа нигде нет.

Дубинка перекатывается по полу Тянусь к ней, тащу за собой руку охранника, скребу по рукоятке пальцами, в конце концов хватаю ее. Потом встаю на колени и кладу его руку на край скамейки. Натягиваю цепь от наручников изо всех сил. Бью по ней дубинкой. Звенья гнутся, но не ломаются.

— Черт! Черт!

Фургон так и швыряет вперед. Я валюсь на спину, затылком об пол. Потом нас дергает в другую сторону. Мы же сейчас перевернемся!

— Остановите! — ору я, хотя понимаю, что на меня не обратят внимания, даже если я сумею перекричать сирену. — Остановите, пожалуйста, остановите!

Пробираюсь к кабине, волоку Жирдяя за собой, молочу в стенку дубинкой:

— Тут вашему доктор нужен! Везите его в больницу!

Меня швыряет на скамейку — фургон снова кренится, но на этот раз не выравнивается. Сирена воет, мы переворачиваемся, пол с потолком меняются местами, опять переворачиваемся. Мой попутчик валится сверху, вышибает из меня воздух, еще один переворот — и он подо мной. Фургон трясет, бросает, раздается жуткий грохот, и пол — а может, стена, а может, потолок — бьет меня в челюсть, и я вырубаюсь.

Сара

Закрываю глаза. Из телика гремит обратный отсчет — «Шесть, пять, четыре»… Ничего не вижу. Мне туда не попасть. «Три, два, один»… По гостиной разносится звон Биг-Бена. «С Новым годом!» За окном грохочут петарды, как будто Килбурн превратился в поле боя.

— Думай, Сара.

Пламя и спереди, и сзади. Не могу найти Мию. Не могу ее найти. Здание скрипит, что-то рушится. Боже мой, крыша провалилась. Жарко. Невыносимо. На перилах краска пузырится. Перила. Перила. Заканчивающиеся плавными изгибами, которые стали еще плавнее, отполированные стремительными руками, потому что дети, сбегая вниз, всегда перепрыгивали последние три ступеньки. Дети. Мы с братьями.

Открываю глаза.

— Это мой дом. Она у моих родителей. Ее им отдали.

Вэл по-прежнему смотрит на меня, и ее глаза — океаны силы и сострадания.

— Вот туда мы и отправимся. Заберем ее и вернем сюда. Пойдем, Сара, к чему откладывать?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Вот только возьму сумку из кухни, да и пойдем.

Тут телик с хлопком выключается, и дом погружается в темноту.

— Да что ж это такое, как некстати!

Фейерверки продолжаются еще несколько минут — по-моему, они только ярче стали, — потом понемногу гаснут. Темно, но в этой темноте есть что-то жуткое. Гляжу за спину Вэл в кухонное окно.

— Господи!

— Что с тобой?

— Со мной ничего. Небо. Посмотрите на небо.

Свет не горит — и не мешает смотреть. Небоскребы торчат, будто черные пальцы, на фоне неба — и это небо совершенно безумное. В воздухе пульсируют ленты желтого и зеленого сияния. Они переливаются перед глазами, вспыхивают, гаснут, исчезают и возвращаются.

— Ни фига ж себе…

— Вэл, это просто фантастика! Что это?

— Не знаю, лапа моя. В жизни такого не видела. А ты заметила еще кое-что?

— Что?

— Чертова псина перестала тявкать.

Точно. Весь день мы слушали за стеной постоянное «тяв-тяв-тяв», а теперь там тихо. И вообще тихо.

— Пустячок, а приятно, — замечает Вэл.

Мы снова погружаемся в тишину — и тут начинается скулеж и вой.

— Эх, лапа моя, поторопилась я. Господи, это не пес, а сущее наказание. Зачем только Норма завела этого паршивого мопса?!

И тут раздается такой оглушительный грохот, какого я в жизни не слышала, и пол подо мной встает на дыбы и швыряет меня в воздух, и я не понимаю, где верх, где низ, в ушах грохочет, трещит, валится, что-то твердое бьет меня по голове, красная вспышка перед глазами — и пустота.

Адам

Подо мной мокро и холодно. Я вздрагиваю и сажусь. Небо над головой сверкает и взрывается — петарды разлетаются, словно шрапнель, меня осыпает звездами. Перед глазами переливаются разноцветные пятна, такое чувство, будто я попал в окружение. Да и грохот стоит как на поле боя. «В день Порохового заговора положено пускать фейерверки, — думаю я. Потом снова поднимаю голову. — Сегодня не пятое ноября. Сегодня новогодняя ночь. Уже после полуночи. Первое января!»

Упираюсь руками в землю, чтобы встать. К запястью съезжает металлический браслет. Какой браслет?! В жизни не носил цацек. Под ладонями скользко — оказывается, там ил. Я на берегу реки, метрах в двух от воды.

Осматриваюсь. В небе взрывается очередная петарда, и в свете вспышки я вижу лежащий на боку фургон. Кабина вдребезги, дверца распахнута.

Поднимаюсь на ноги, морщусь — все болит. Делаю несколько шагов к фургону. Сирена молчит. Рядом на земле какая-то груда. Трогаю. Человек. Труп. Мой охранник. Вторая половина наручников по-прежнему на нем, цепочка порвалась от удара.

— Прости, друган, — говорю я.

Ничего лучше в голову не приходит.

Топаю к кабине. Земля мокрая. Поскальзываюсь, теряю равновесие. В кабине еще два трупа. Подушки безопасности сработали, не подвели, да толку от них…

Отворачиваюсь.

Куда меня занесло-то?

Шарю перед собой руками, натыкаюсь на что-то шершавое, холодное, склизкое — парапет. Иду вдоль него, наступаю на всякую дрянь и незнамо что. Добираюсь до каких-то ступенек, плюхаюсь на них, пытаюсь отдышаться и собраться с мыслями.

Фейерверки уже погасли, только вдали еще виднеются одиночные петарды, но на воде пляшут отблески — желтые и зеленые. Бред какой-то. Поднимаю голову: в небе вспыхивают и гаснут непонятные цветные ленты.

— Это еще что за фигня? — бормочу я, и тут раздается оглушительный грохот, я в жизни такого не слышал, и земля поддает мне снизу и швыряет в воздух. Падаю в воду по щиколотку. В небе по-прежнему переливаются разные цвета, а больше ничего не светится.

Больше ничего нет.

Город погружен во тьму.

И тихо. Ни гудков, ни сирен, только из-за реки доносятся крики и визг.

Вода потихоньку отступает, уносит с собой ил. Как будто меня засасывает в землю, как будто я вот-вот исчезну — дно Темзы поглотит меня. Это как у моря, как в Уэстоне, когда стоишь на берегу моря и волны накатывают, и отступают, и вымывают песок из-под ног и ты от этого шатаешься.

Вода ушла, ее нет. Осталась только мокрая грязь — и никакой реки. Иду назад, вроде бы там был парапет. Если мы переехали реку, значит, мне надо обратно на ту сторону, чтобы добраться до бабулиного дома. А, стоп, воды-то нет. Значит, можно перейти реку вброд. И мост не искать. Поворачиваюсь и иду в другую сторону, но не успеваю пройти и нескольких шагов, как еле слышный голос в голове снова напоминает мне про Уэстон.

…Волны накатывают и отступают…

Вода никуда не исчезла. В Темзе нет сливной дыры с затычкой. Это река — приливная река. Она отхлынула, но вернется.

И тут в моей голове возникают все те «двадцать седьмые», которые должны утонуть, они беспомощно идут на дно, и легкие у них заливает водой.

Снова поворачиваюсь и пытаюсь бежать, но ил под ногами такой вязкий, что получается как в замедленной съемке. Слева доносится какой-то гул — то ли рокот, то ли рев.

Давай, давай!

Я изо всех сил пробираюсь вперед — поднимаю одну ногу, потом другую. Надо найти ступеньки, выбраться отсюда, а потом залезть куда-нибудь, повыше, подальше от воды.

Я опоздал. Гляжу через плечо. Пока еще не видно, зато слышно. Вверх по реке мчатся тонны воды — чудище, готовое броситься на меня. Останавливаюсь, набираю полную грудь воздуха, но чудище накидывается, когда я еще не готов. Оно ударяет меня на вдохе и сшибает с ног. Только и могу, что закрыть рот, зажмуриться — и меня швыряет, будто тряпичную куклу. Вода не выпускает меня, держит, и мне кажется, грудь сейчас лопнет. Не могу больше. Надо вдохнуть. Надо открыть рот.

Нельзя.

Придется.

Сара

У меня все болит — не только в голове. Не понимаю, где я. Вроде бы лежу на животе. Руками пошевелить могу, а ногами — нет. Рот чем-то набит, то ли шерстью, то ли пылью, эта гадость липнет к языку, я кашляю. Икаю, плююсь, чтобы очистить рот.

В темноте кто-то кричит.

— Адам! Адам!

Это Вэл. Она жива и где-то неподалеку, но я ее не вижу

Пытаюсь крикнуть в ответ, но получается только шепот.

Ноги чем-то придавило. Изворачиваюсь, тянусь к ним, пытаюсь понять, что это. Ни зги не видно, но на ощупь похоже, что на меня упало кресло — не очень тяжелое, но из такого положения его особенно не сдвинешь. Упираюсь в него обеими руками и пихаю. Оно сдвигается, и мне удается немного вытащить ноги и нормально сесть. Пихаю еще раз — ноги свободны. Больно ужасно, как будто кто-то втыкает в меня иглы в фут длиной.

— Боже мой! — Не сдержалась, вскрикнула — ничего, говорить могу.

— Кто там? — Голос у Вэл скрипучий, робкий.

— Это я. Сара.

Молчание. Потом:

— Кто вы такая? Что вы делаете в моем доме?

— Это я, Вэл! Подруга Адама. Сара. Это я.

— Ладно, не важно, будьте любезны, помогите мне встать. Я тут, черт побери, как жук какой-то… Лежу на спине и не могу встать.

Она где-то совсем близко, метрах в двух. Ноги меня еще не очень слушаются, и я пробираюсь к ней ползком. Подо мной все трещит, разъезжается, проседает. Все безделушки Вэл разбросаны, перебиты, все ее сувениры, все воспоминания, все красивые вещицы, которые ей понравились. Стараюсь не думать об этом, потому что очередная драгоценность хрустит у меня под коленкой.

Шарю перед собой руками и натыкаюсь на что-то мягкое.

— Это ты, Адам?

— Это я, я, Сара.

— Сара.

Она говорит это, словно на уроке, как будто заучивает, старается не забыть.

— Сара, у которой дочка, — говорю я. — Сара, которая рисует.

— Са-ра. — Кажется, у нее в голове что-то забрезжило. — Сара с дочкой.

— Да-да, это я.

— О господи, вспомнила… Где Адам?

— Не знаю, Вэл. Его арестовали, помните?

— Вот черт! Мой мальчик. Мой чудный мальчик.

— Вы можете двигаться? Вы не ранены? Надо отсюда выбираться.

Весь дом вокруг стонет и вздыхает.

— Вэл! — повторяю я. — Вы не ранены?

— Нет. Не знаю. Помоги мне встать.

Наши руки встречаются в темноте, у нее они костлявые и дрожащие от отчаяния. Вцепляются в меня, как будто никогда не отпустят. Нам удается встать.

— Давайте выйдем на улицу, — говорю.

— Хорошо, лапа моя, а дверь у нас где?

— Не нужна нам дверь, Вэл, выйдем, и все.

— Не поняла?

— Передней стены больше нет, Вэл.

— Не говори глупостей. Нас немного тряхнуло, вот и все. Мы целы и невредимы. И дом тоже.

— Мы — да, но полдома у нас снесло. Идемте.

Не разнимая рук, мы пробираемся через обломки. Над головой светит луна — половинка, так что света хватает, чтобы различать в темноте контуры предметов, но подробностей не видно. На улице кто-то зажег фонарь и несколько секунд светит в нашу сторону. И тут мы все видим: на месте, где была передняя стена дома, теперь гора обломков, рассыпавшихся по всему дворику. Чтобы выйти, нам приходится взобраться на гору и перевалить через нее, по-другому никак.

Луч света перемещается от нас, и мы снова идем вслепую.

Кое-как оставляем позади мусор, который раньше был нашим домом. Каменная ограда кое-где уцелела, и мы садимся на нее и смотрим на руины, откуда только что выбрались.

В воздухе висит пыль, он от нее густой, но, когда сквозь завесу просачивается лунный свет, мы видим, что произошло. Рухнули передние стены всех домов на нашей стороне улицы. Такой получился страшненький кукольный домик — все комнаты видно.

— Повезло нам, могли погибнуть, — говорю.

— Повезло, — повторяет Вэл. — Повезло.

Рядом со мной на земле кто-то шевелится.

Замечаю движение краем глаза и взвизгиваю.

— Что это?!

Ожидаю увидеть руку или там пальцы, но это не человек. Это какое-то маленькое, черное существо, оно извивается и дергается. Потом оно пищит — нет, то ли урчит, то ли скулит. Я спрыгиваю с ограды и опускаюсь на корточки рядом с ним. Протягиваю руку, трогаю пыль, а под ней мягкая шерстка и тепло. Существо откликается, поднимает голову, и в лунном свете я вижу пустую глазницу.

— Это собака, Вэл, — говорю.

— Собака? — спрашивает Вэл. — Нормин пес?

Провожу рукой по спине песика. Он тяжело дышит. Плохо дело. Задние лапы у него лежат на земле, спина совсем плоская.

— Давай, — говорю, — иди сюда. — Немножко отодвигаюсь и щелкаю пальцами. Он ползет ко мне на передних лапах, как солдат по-пластунски. Задние лапы бессильно волочатся следом. — У него лапы не действуют. Отнялись.

Вэл встает на колени рядом.

— Дай-ка погляжу. — Ощупывает пса. — Спина у него сломана, — говорит она. — Надо сказать Норме. Где Норма?

Мы смотрим на соседскую дверь. От дома остался один остов. В отличие от домика Вэл, у него рухнул потолок. Все завалило.

— Вот черт, — говорит Вэл. Лица ее мне не видно, по крайней мере выражения глаз, но и по голосу все ясно. — Бедная Норма. Адам нам говорил. Говорил, что это будет. Я всегда ему верила, но никак не предполагала, что будет такое… Надо его прикончить, — говорит она. — Нельзя его так бросить. Сара?

Вэл хочет, чтобы я добила пса. У меня волосы шевелятся от ужаса.

— Я не могу, Вэл. Не могу.

Вэл наклоняется, слышно, как она роется в обломках. Берет что-то в руку.

— Умница. Умница. Хороший песик, хороший песик.

В тусклом свете видно, как она двигается — поднимает руку высоко над головой. И резко опускает. Слышен глухой удар — удар, и все. Вэл ничего не говорит, берет тельце с земли и шаткой походкой направляется обратно к домам.

— Что вы делаете?

— Собираюсь его похоронить где следует — возле Нормы.

Я ковыляю за ней, и мы вместе нагромождаем над песиком пирамиду из камней и кирпичей. Потом возвращаемся к стене и снова садимся.

— Спасибо, — говорит Вэл. Берет меня за руку и держит. Некоторое время мы сидим молча. Я словно оцепенела. До меня все никак не доходит, что случилось. Поначалу было тихо, но теперь ночь полна звуков — сирены, крики. И на нашей улице полно народу. Они кричат, они молят о помощи, и вдруг мне приходит в голову — а тот человек, у которого сейчас Мия, он тоже кричит? Их завалило, они не могут выбраться или у них все обошлось? Плачет она или все проспала? А может быть, она уже погибла? Ее число запечатлено у меня в голове — число, которое я прочитала в записной книжке Адама. 112027. Это сегодня. Это здесь. Может быть, я опоздала.

— Вэл, — говорю я, — мне надо найти Мию. Это главное.

— Мия, — отзывается она. — Малышка.

— Да. Надо ее разыскать.

— Конечно, — говорит Вэл. — Пошли. Просто… просто…

— Что?

— Мне не хотелось бы уйти и оставить урну Сирила.

Сирил? Урна Сирила? Мне хочется заорать. Она думает о прахе человека, который умер сто лет назад. А где-то в Лондоне мой крошечный ребенок, которому я нужна прямо сейчас!

— Вэл, пожалуйста, не надо. Нам ее в этом бардаке ни за что не найти. Прошу вас, мне надо к Мии!

— У меня от него больше ничего не осталось.

По-моему, у меня сейчас голова взорвется.

«Какая разница? Он уже умер!» Но для нее разница очень большая.

— Вэл, мне кажется, идти в дом опасно. И вообще вам ее все равно не найти — темно.

— Скоро утро. Подождем, пока не станет светло.

Я пытаюсь держать себя в руках, но с каждой секундой бешусь все больше.

— Вэл, честное слово, мне надо идти.

— В темноте мы далеко не уйдем, при дневном свете будет безопаснее…

Гляжу на шоссе. Светит луна, и нельзя сказать, чтобы было совсем темно. Делаю несколько шагов по тротуару и проваливаюсь ногой в пустоту. Тротуара нет. Нога проваливается глубже, глубже, глубже, я лихорадочно ищу, за что бы схватиться, пытаюсь отклониться назад. Наконец, когда я оказалась уже по бедро в земле, нога нащупывает какую-то опору.

— Да блин! — ору я.

Вэл тут же оказывается рядом.

— Сара! Сара! Что случилось?

Находит мое плечо, вцепляется костлявой рукой, держит меня.

— Провалилась куда-то.

Она помогает мне выкарабкаться.

— Не ходи никуда, Сара, — говорит она. — Не ходи, пока не рассветет.

С другой стороны шоссе кто-то кричит:

— Моя жена! Там моя жена! Помогите! Помогите!

Сердце у меня екает. Я понимаю, что мне сейчас придется сделать, и это мне — нож острый.

— Посидите здесь, Вэл. — Я вздыхаю. — Я попробую помочь этим людям, а как только рассветет, мы откопаем вашего Сирила и двинемся.

— Я тоже могу помочь, — возражает Вэл.

Так что никуда мы не идем. Мы перебираемся через дорогу к соседям Вэл и помогаем им разобрать камни, кирпичи и доски. Вместе нам удается вытащить из развалин женщину. Она почти не пострадала, но в шоке. Ее муж садится на мостовую рядом с ней прямо в пижаме и халате и держит ее за руку.

Глаза у нас понемногу привыкают к свету, так что мы чуть не пропускаем восход — как небо становится из черного серым. Я сидела, нагнувшись вперед и подпирая голову руками, но спина у меня ноет, поэтому я выпрямляюсь и оглядываюсь вокруг.

— Господи, Вэл! Господи!

— Что? Ты что-то нашла?

— Нет. Смотрите.

Она тоже выпрямляется. Кладет руки на поясницу, выгибает спину. Потом тоже смотрит на улицу, и с губ у нее срывается нечто среднее между вздохом и присвистом.

— Боже милосердный…

Дома лежат в руинах, но главное даже не это. Главное — само шоссе, точнее, расщелина на том месте, где было шоссе, та самая расщелина, куда я едва не сверзилась. Она метров десять шириной и сто, двести, триста метров длиной, как будто кто-то взял самый большой нож в мире и полоснул им по поверхности земли.

У меня такое чувство, будто этот нож полоснул и по мне, и я понимаю, что не могу больше сидеть на месте ни секунды. Где-то там, в этом изувеченном, располосованном городе, — моя дочь.

— Вэл, пойдем, пожалуйста, ну пожалуйста!

— Да, Сара, пойдем. Я только заскочу домой. На минуточку.

И двигается к дому. Я догоняю ее.

— Посидите здесь, я сама сбегаю.

— Ты же знаешь, что надо искать, правда? Деревянную шкатулку. Она стояла на камине.

— Да-да, конечно, я ее сейчас принесу.

Пробираюсь через груду камней и кирпича.

Идти ужасно трудно. Постоянно спотыкаюсь, ноги подворачиваются, потому что груда осыпается. Задняя стена гостиной и боковые стены пока стоят. Потолок тоже вроде бы на месте. Каминная полка по-прежнему одной стороной крепится к стене. Другая болтается и накренилась к полу. Ковер исчез под слоем обломков мебели и осколков безделушек. Все покрыто пылью. Нагибаюсь и роюсь в мусоре.

Потолок скрипит, за спиной у меня осыпается пыль.

— Ну как, нашла? — доносится из-за груды голос Вэл.

Не отвечаю. Пальцы у меня уже все в ссадинах и болят: я всю ночь кого-то откапывала. Когда я роюсь во всем этом хламе, то опять ломаю ногти. Нет, ничего не выйдет. Признавать себя побежденной мне не хочется, но стены и потолок все время скрипят, и каждый раз меня обдает волна паники, и по спине бегут мурашки. Еще не хватало, чтобы меня здесь завалило.

— Выходи! — кричит Вэл. — Брось! Это никому не нужно!

Не могу найти шкатулку. Встаю и начинаю поворачиваться, и тут что-то бросается мне в глаза, что-то белое и блестящее, — рамка от фотографии встала наискосок и прикрыла его. Присаживаюсь на корточки, смотрю, а там крошечный фарфоровый лебедь, целенький, совершенно нетронутый. Сую его в карман и в последний раз выбираюсь из гостиной.

Вэл идет мне навстречу. Кладет руку мне на плечо.

— Я думала, все сейчас обрушится. Боялась, тебя завалит. Я бы себе никогда не простила. Не знаю, о чем я только думала, эгоистка старая…

Дом за спиной снова угрожающе скрипит.

— Давайте отойдем подальше, — говорю.

Мы выходим на шоссе.

— Жалко, что Сирила я не нашла, — говорю, — зато вот, смотрите. Не разбился.

Лезу в карман, достаю лебедя. Кладу Вэл на ладонь. Она смотрит на него и гладит кончиками пальцев.

— Мы его купили в свадебном путешествии, — тихо произносит она, как будто говорит и со мной, и сама с собой. — Поехали на недельку в Суонидж, на южном побережье. Сирил тогда оторваться от меня не мог, прямо отбойный молоток какой-то, я уж боялась, ходить не смогу! — Наверно, она чувствует, что от ее слов меня коробит, и начинает сипло хохотать, но хохот быстро переходит в приступ кашля. — Лишняя информация, да?

Киваю — от смущения я даже потеряла дар речи.

— Спасибо, — говорит она. — За лебедя. И то хлеб, правда? А шкатулку жаль, жаль.

— Вэл, это просто пепел. Это уже не он. — Я пытаюсь подобрать нужные слова — хотя какие могут быть нужные слова в такой обстановке?

— Я понимаю, лапа моя, — отвечает Вэл, — только я туда вместе с ним засунула восемь тысяч фунтов…

У меня отвисает челюсть.

— Восемь тысяч? Вы что, ограбили банк?!

— Ну не я, лапа моя, — Сирил. Он говорил — денежки на черный день.

— Хотите, чтобы я еще поискала?

Мы одновременно глядим на дом — и тут где-то внутри раздается громкий треск и труба на крыше накреняется.

— О черт, поехало!

Труба валится набок, пробивает в крыше дыру, а потом все это рушится вниз, валится сквозь спальни и в гостиную. Из дома вырывается облако пыли и мусора. Я инстинктивно отворачиваюсь, обхватываю Вэл. Это как взрыв бомбы. Мы все в пыли. Пригибаю голову и долго не решаюсь открыть глаза. Когда я снова выпрямляюсь и оборачиваюсь, вместо дома высится гора обломков.

Вэл побелела, как простыня.

— Ты могла быть там…

— Не была. Уже вышла.

Я прижимаю ее к себе, чтобы подбодрить, но сама вся трясусь, руки-ноги ходуном ходят. Она обнимает меня в ответ, обхватывает руками, тихонько качает из стороны в сторону. Потом немного отстраняется и вытирает пыль у меня с лица.

— Пошли, Сара, — говорит она. — Нам ведь надо найти ребеночка. Давай, лапа моя. Пошли. Разыщем нашу Мию.

Адам

Голова выныривает на поверхность как раз тогда, когда я открываю рот и вдыхаю. В горло льется смесь воздуха и воды, я давлюсь, кашляю, отхаркиваюсь.

Снова погружаюсь под воду, но теперь мне понятно, куда плыть, и я гребу руками, толкаю тело вверх. Кашляю, отплевываюсь, вдыхаю поглубже. Это помогает держаться на воде, и я ложусь на спину, лицом из воды, и еще немного просто дышу, наполняю легкие воздухом. Желто-зеленые огни в небе уже почти погасли, зато светит половинка луны, а свет означает, что стало видно темные фигуры по обе стороны от меня. Понятия не имею, куда меня занесло. Не знаю, сколько пробыл под водой, но чувствую, как меня тащит вперед.

Вода бурлит, течение мощное. У меня нет выбора. Придется плыть по нему. Я начал к этому привыкать, мне уже, можно сказать, удобно, но тут в меня ударяет боковая волна, и я снова тону, течение волочет меня, тащит за собой. А потом рука за что-то задевает, какая-то острая штуковина протыкает флиску. Нога тоже на что-то наталкивается, застревает, меня дергает назад, и я рывком останавливаюсь, а вода мчится мимо.

Пытаюсь дотянуться до ноги, но против течения это трудно. Выныриваю головой наружу, глотаю воздух, снова ныряю: надо разобраться, что там с ногой. Она зацепилась за перила — кроссовка застряла. Бороться с течением мне трудно. Я понимаю, что слабею. Снова выныриваю подышать и снова ныряю, на этот раз удается ухватиться пальцами за задник кроссовки. Нога не хочет вылезать, но я дергаю кроссовку так и сяк, и она подается, и вдруг я оказываюсь на свободе, и вода подхватывает меня и тащит дальше.

Если под водой были перила, выходит, улицы затоплены, а значит, здесь должно быть мельче. Больше шансов выбраться. Начинаю брыкаться и грести руками — вверх-вниз. Поначалу кажется, будто никакого смысла в этом нет, но потом становится ясно, что я двигаюсь, а вода мелеет. Пробиваюсь вперед — плыви, плыви! — пока руки не задевают за дно. Тогда я перестаю грести и опускаю ноги. Здесь воды только по колено. Она движется, но течение совсем легкое, и теперь можно сесть, и меня не снесет.

Ребра ходят ходуном, прямо больно. Сам не верю, что выплыл. Спасся. Живой. Если бы я должен был погибнуть сегодня, у Смерти, конечно, только что были все шансы меня заграбастать. В школе я даже двадцатипятиметровый норматив сдать не мог. Все надо мной прикалывались — мол, черные плавать не умеют. Не представлял себе, что способен на такое.

Пытаюсь встать, чтобы выйти из воды вброд, но ноги совсем вялые, и я некоторое время ползу вперед на заднице, а потом на четвереньках. На что-то натыкаюсь. Оно плывет от меня — темная фигура в воде с торчащими в лунном свете бледными руками. Еще немного, и воды остается всего несколько сантиметров, и я поднимаюсь на ноги и иду.

Чтобы разобраться, где я, много времени не требуется. Через десять минут различаю огромное колесо обозрения — черное на фоне неба. И сразу вспоминаю маму.

«Не езди в Лондон. Не разрешай бабуле увезти тебя туда». Где она теперь — моя мама? Смотрит ли на меня с небес? Может, она здесь, рядом, дает мне лишнюю капельку сил, чтобы я выбрался из реки? Мы забыли ее слова — мы с бабулей. Бабуля — потому что она старая эгоистка и делает все назло. Я — потому что встретил Сару и надо было ей помочь. Мы забыли ее слова, и теперь за это расплачиваемся, хотя что случилось с бабулей и Сарой, один Бог знает. Честно говоря, я уверен, что с ними все нормально: я же видел их числа. Я знаю — обе они сегодня уцелеют. Но все равно мне становится нервно, когда я вспоминаю о них, и я пускаюсь бежать. Надо пробраться по темным улицам, надо попасть домой.

На это у меня уходит несколько часов. Мне нужно на тот берег, а половина мостов в Лондоне рухнула. На мосту Воксхолл стоит полицейский патруль и всех заворачивает, потому что там опасно, но я проскакиваю мимо и со всех ног перебегаю мост и пробиваюсь через полицейский кордон на той стороне.

Когда я добираюсь до нашего шоссе, как раз светает, а оказавшись на бабулиной улице, я глазам своим не верю. Полшоссе провалилось. Зияет здоровенная дыра длиной в несколько сотен метров. Дома рухнули. Я даже не сразу понимаю, который из них бабулин — который был бабулин. Передняя стена обрушилась, крыша провалилась внутрь, так что осталось всего-то пара стен и груда камней. Несколько ее гномов лежат перед грудой ничком, будто трупы.

— Господи, — говорю я вслух. Если в доме кто-то был, они точно покойники. А где им еще быть? В голове не укладывается. Я думал, они обе уцелеют. Я думал, Сара — мое будущее.

Ноги меня не держат. Оседаю на землю и закрываю глаза. Нет, это не так. Это не может быть так.

— Не бойся, они живы.

— Что?

Поднимаю глаза и вижу старика в пижаме и халате. Он засекает наручник у меня на запястье, но ничего не говорит.

— Твоя бабушка и какая-то девочка. Вышли до того, как крыша обвалилась.

— Точно?

— Конечно точно. Они еще потом помогали нам с женой. Настоящие героини.

— А ребенок был? У них был ребенок?

Он мотает головой:

— Нет, только бабушка с девочкой.

— Где они сейчас?

Он опять мотает головой:

— Не знаю, к сожалению. Они недавно куда-то ушли. Минут двадцать — полчаса назад. Куда, не сказали.

Двадцать минут. Ерунда. Я смогу их догнать. Смогу их найти. Если бы я только знал, куда они пошли. Думай, Адам. Думай, думай. Снова закрываю глаза. Пытаюсь сосредоточиться на Саре — что творилось у нее в голове. Если с ними не было Мии, ей сейчас нужно только одного — разыскать ее. Где же она? Где Мия?

Ее мама с папой были в полицейском участке в тот день, когда Сару обвинили в нападении. Она их видела. Вполне может быть, что они в тот же день забрали Мию, если им разрешили в комитете. А с чего им отказывать? Достойные члены общества. Роскошный дом в Хэмпстеде. Роскошная тачка. Роскошная жизнь.

— Сынок, ты чего? — Пижама по-прежнему глядит на меня.

Я выжат как лимон. Готов лечь тут же на дороге и отрубиться.

— Ничего, — говорю. — Ничего, все нормально. Надо найти пару дамочек, и все.

— А, шерше ля фам, — говорит старик. — Ну, удачи тебе, сынок. — Подмигивает и топает прочь.

У меня все болит, рука саднит, запястье ободрано, щиколотка растянута и вся в синяках, грудь ноет. Но главное — подошва. Сгибаю ногу и выворачиваю ступню, чтобы поглядеть. Оттираю с нее грязь — глину, песок, осколки стекла, щепки. Морщусь и ахаю. На подошве красуется несколько глубоких порезов.

Так я до Хэмпстеда ни в жизнь не дохромаю. Нужна обувка. На груде обломков лежит штора, прямо вместе с карнизом. Подползаю к ней по мусору и раздираю на длинные бинты. Потом обматываю ими ногу. Руки трясутся, но меня этим не остановишь. Стараюсь унять дрожь, и мне удается аккуратно обернуть ногу тканью от пальцев к щиколотке, так что получается такой тряпичный башмак, и я завязываю бинты узлом спереди. Гениально. Перевожу дух, встаю и проверяю, как нога держит мой вес. Больно, что поделаешь, но все равно гораздо лучше, чем раньше. Да, нормально.

Делаю несколько шагов для пробы — все в порядке, так что я ускоряю шаг, а потом перехожу на бег — и оставляю позади дом, где вырос мой папа, дом, который был домом и мне, хотя и недолго. От него ничего не осталось, и я ничего не чувствую: дом для меня — это люди, которые там живут, а три человека, которые делали его моим домом, уже не здесь.

И я их найду. Найду, даже если это будет последнее, что я успею сделать перед смертью.

Сара

Мы идем через весь город, но места, по которым мы проходим, вообще не Лондон, по крайней мере не тот Лондон, где я выросла. Все не как надо. Он стал совсем, абсолютно другим. Нельзя сказать, что в городе тихо, — нет, время от времени воет сигнализация, то автомобильная, то в домах, а где-то вдали слышны сирены, но вечный гул машин утих. Того жужжания, под которое засыпаешь вечером и просыпаешься утром, больше нет.

Голова шутит со мной шутки. По пути она вечно подсовывает мне картинки прежней жизни, и, когда я вижу пустое место там, где был дом, или тротуар, засыпанный обломками, такое ощущение, будто я под кайфом. Мы видим еще две расщелины на дорогах. Одна пересекает улицу — широкая, не перепрыгнешь, — и нам приходится возвращаться и искать обходной путь.

Где бы мы ни очутились, везде зовут на помощь. Там, где есть хоть какая-то надежда, собираются кучки народу — родственники, соседи, просто чужие люди разгребают завалы, ищут живых. Они выстраиваются в цепочки на развалинах, передают друг другу кирпичи, камни, доски. Ни полиции, ни пожарных, ни даже военных нигде не видно и не слышно. Ни здесь, ни в Килбурне. Бросили нас. Сами, мол, разбирайтесь. Если сами ничего не сделаем, никто не сделает.

Ужасно хочется всем помочь, но уже почти восемь, а главное для нас — Мия. В этом мы с Вэл согласны.

Первый пожар в нескольких кварталах от нас. Целый этаж квартир над магазинами в огне, из окон к небу рвутся языки пламени. Наверху мечутся две фигуры: они в ловушке, им не спуститься. Внизу на мостовую натащили картонных коробок, чего попало, и все кричат: «Прыгайте!»

На наших глазах фигуры выбираются из окна и, держась за руки, прыгают. Они приземляются на самодельный матрас, но это не все. Они приземляются и так и лежат, рука об руку: у них сломаны шеи. Мы задерживаемся дольше, чем следовало бы, глядим, как тела накрывают теми самыми тряпками, которыми хотели смягчить падение. Потом отворачиваемся и уходим, молча, оцепенев от ужаса.

Улицы полны народу. Все, кто мог выйти на улицу на своих двоих, так и сделали, и в дома никто не вернулся. Да и возвращаться особенно некуда: даже те здания, которые еще стоят, ненадежны. Кто-то бесцельно бродит, кто-то сидит у дороги, схватившись за голову. Большинство примкнули к самодеятельным спасательным отрядам, идут туда, где они нужны, откликаются на доносящиеся отовсюду крики и плач.

Естественно, на помощь ближнему кинулись не все — кое-кто занят своими делишками. Мы проходим массу магазинов с разбитыми витринами. Наверное, какие-то из них разбила природа, однако остальное довершили бейсбольные биты и ломы. Люди снуют туда-сюда, словно на январских распродажах. Только никто ничего не покупает. Растаскивают даром.

Я постоянно гляжу на часы. Мы успели пройти всего пару километров, а уже четверть десятого. Снова останавливаюсь.

— Вэл, мы плетемся как улитки. Не успеваем. Что делать?

— Хочешь — иди дальше без меня, ты проворнее.

Конечно, именно этого я и хочу, но это была бы черная неблагодарность.

— Да нет, нет, — говорю я. — Я хочу туда добраться, но не одна. — Тут меня осеняет. — Вэл, а вы на велосипеде ездить умеете?

— Чтобы я да не умела? Я, знаешь ли, тоже была молодой!

По всему Лондону стоят велосипеды, которые можно взять напрокат, вот и здесь вдоль улицы целая вереница, некоторые помяты, но остальные вполне исправные.

— Пошли, — говорю, и мы бежим туда.

У меня в кармане есть горстка мелочи, я уже заношу руку, чтобы сунуть в щелку евро, но тут Вэл у меня за спиной вскрикивает, словно испуганная птица. Кругом тоже кричат и слышен какой-то гром. Только он доносится не сверху, а из-под нас, со всех сторон, а потом я наконец вижу то, что уже увидели все остальные: по дороге катится волна. То есть нет, это не вода, это сама дорога вздыбилась и стала волной и колыхается, как будто лента или простыня.

Убежать мы уже не успеем, и я хватаю Вэл и тяну ее вниз, к земле. Не успели мы плюхнуться на асфальт, как нас поднимает обратно в воздух. Я кричу — что-то ударяет меня в спину. Все, что не закреплено, болтается, как лодки в бурном море — машины, велосипеды, люди.

Кругом лопаются окна, дождем сыплется битое стекло, потом рушатся сами здания, падают те, которые выстояли при первом землетрясении.

— Лежите! — ору я. — Еще не всё!

Но на самом деле — всё. Движение прекращается так же резко, как началось. Неужели прошло всего несколько секунд? Правда, гром слышен еще некоторое время, и я жду, пока он стихнет, и только потом открываю глаза и поднимаю голову. Вэл рядом делает то же самое и немного расслабляется.

— Вот блин. — Голос у Вэл, по крайней мере, не пропал.

— Вы целы? — спрашиваю я. — Вы целы?

— Да, — отвечает она. — Вроде бы. А ты?

— Не знаю.

Все это проехалось по мне как танком — не физически, а в голове. Я не понимаю, как это пережить. И вообще, стоит ли теперь стараться.

— Пойдем, Сара, нам надо найти малышку. Надо найти Мию.

Когда она произносит «Мия», у меня набегают слезы.

— Посмотри на меня. Посмотри на меня. У нас все получится, — говорит она. — Сара, у нас все получится. Мы можем влиять на ход событий. Но не здесь. Надо ее найти.

— А может, нам, наоборот, надо держаться от нее подальше? Если Адама не будет рядом и меня тоже не будет, может быть, и будущее у нее станет другим, и число у нее изменится. Я видела его, Вэл. Прочитала в книжке Адама.

— Сегодня, да?

Она знает. Откуда?!

— Вы говорили, вы ее не читали.

— Не читала. Он сам мне сказал.

— Сказал?! Не может быть. Он говорил, что никогда никому…

— Это было после того, как он впервые ее увидел. Ему надо было облегчить душу, когда он вернулся домой. Само сорвалось.

— Не важно. Я же видела, чем все кончится, каждую ночь с тех пор, как забеременела. Ее смерть. Как все будет.

— Дело только в том, что все будет не так, как тебе снилось: там не будет Адама. Так что все уже изменилось. Что бы ни случилось, Сара, ты должна быть с ней. Она твоя дочь. Меня вот не было рядом с Терри, и я так об этом жалею…

Сейчас мы обе разревемся.

— Пойдем, Сара. За дело.

Она кряхтит, поднимаясь на ноги, и я не знаю, в чем дело: в обычных старческих хворях или у нее что-то сломано. Она поджимает губы в ниточку и берется за велосипед.

— Езжай вперед, — велит она мне. — Я поеду за тобой. Не отстану.

До Хэмпстеда мы добираемся в полчаса. Чем ближе мы подъезжаем, тем бодрее я становлюсь. Я не знала, что там увижу, и ужасно боялась, но дома кругом почти не пострадали. Целые улицы стоят нетронутые. Если не обращать внимание на выбитые окна, сучья деревьев, которые валяются где попало, можно представить себе, будто никакого землетрясения и не было. Можно, да не совсем.

И тут я вижу — вижу столб дыма, поднимающийся над крышами за две-три улицы отсюда. Я останавливаю велосипед и всматриваюсь, и сердце у меня леденеет.

— Что — это там?.. — Вэл подъезжает ко мне и тормозит рядом.

Прижимаю руку к губам и киваю.

— Не могу, — выдавливаю я, и получается шепот, — нет, не могу!

Вэл протягивает руку и кладет мне на плечо.

— Надо. Это твоя дочка.

— Дом… мама с папой…

— Я буду с тобой. Мы уже здесь. Мы на месте.

Я прерывисто вздыхаю.

— Ладно, — говорю. — Поехали.

Адам

Я бегу за ними по пятам. Был бы я собакой, взял бы след. Жалко, я не собака, — знал бы, что я на верном пути.

Я ни в чем не уверен, мне страшно — вдруг я бегу через весь Лондон не туда и все произойдет где-то в другом месте, а я не догадался? Но об этом я стараюсь не думать. Решил — значит, сделаю.

Когда я добирался до бабулиного дома, было так темно, что все целиком не разглядеть. Теперь, при свете, от последствий землетрясения просто выносит мозг. Такое прочное, огромное, сложное — большой город — превратилось в груду щебенки. Много высотных зданий рухнуло, и в Лондоне стало больше неба. К тому же сегодня солнечно — первый ясный день за пару месяцев. Аж не по себе от этого солнца. И так не разобраться, куда идти, не хватало еще, чтобы слепило глаза.

Иду опустив голову, прячусь от неба, стараюсь не смотреть на людей, собравшихся там и сям, на трупы, лежащие на улице. Так много разных историй. Я видел, как все это надвигалось, эти смерти жили у меня в голове уже несколько лет, и оказалось, что все это — правда. И что мне теперь — радоваться, да? Я пытался всех предупредить — и вот это случилось. Я был прав, так ведь? Только ничего такого я не чувствую, ни капли. Один страх, он заполнил меня до отказа, до последней косточки. Одно опустошение и беспомощность. Я хотел всем помочь, а люди все равно погибли, сотнями, тысячами. И сейчас погибают.

И все равно не собираюсь я сдаваться. Еще чего. То и дело поднимаю голову, смотрю, не покажутся ли впереди бабуля с Сарой. Я уже почти дошел до Сариного района. Некоторые дома, похоже, остались целы, и я даже начинаю думать, что все, может, и обошлось. Приду туда и найду их — и Сару, и бабулю, и Мию, и, может быть, они там будут ругаться с Сариными предками, и, может быть, бабуля как раз сейчас вгоняет им ума куда положено… И тут я вижу дым — столб черного-черного дыма, клубящегося в синем-синем небе.

И вспоминаю…

Сарин сон.

Пламя.

Жар.

Ужас.

Застываю на месте, прижимаю руку к лицу. Пламя. Жар. Все это со мной уже было. Я знаю, каково это. С меня градом льет пот, я же бежал, но внутри все заледенело.

Дым валит в небо, а я думаю: «Вот куда мне ни в коем случае нельзя. Надо повернуться и уйти, и тогда есть надежда, что Мия не погибнет». Только это во мне говорит слабак. Я просто огня боюсь. И смерти тоже боюсь. Но я понимаю — другого выхода нет. Сара все видела во сне — видела, как это будет. И я в ее сне — там, рядом с ней. Она перепугана. Она меня ненавидит. Я забираю у нее Мию.

Но ведь я никому не собираюсь сделать ничего плохого. Я пришел спасти Мию. Эти числа — достали они меня уже. Хочу с ними разделаться по-свойски. Хочу их уничтожить, сделать так, чтобы их не было, и ради этого мне жизни не жалко.

Сара

Все, чего я хочу, все, чего я хотела с тех пор, как у меня отняли Мию, — это снова увидеть ее. Подержать ее на руках.

Когда я вижу дым над крышами, то сразу понимаю, что это горит мой дом, и погружаюсь обратно в свой кошмар. Он крутился у меня в голове безостановочно, целый год, а жизнь — снаружи — дразнила меня, издевалась: «Вот тебе твоя дочка, вот тебе Адам, это сбудется, это произойдет!» Теперь я знаю, что вот сейчас они сомкнутся — фантазия и реальность, настоящее и будущее. Только все перекручено, все не так, как я думала. Рядом со мной Вэл. Адама нет. И не важно, есть он или нет, я все равно должна это сделать. Войти в собственный страшный сон.

Меня сейчас вырвет.

Я не знаю, жива Мия или уже нет. Я чувствую, что жива, — а может быть, это самообман. Я же знаю ее число. Видела ее смертный приговор.

Мы с Вэл подкатываем к дому, я гляжу на все словно со стороны, словно в кино… или во сне. Нажимаю педали, мышцы ног напрягаются. Руки у меня все ободраны, в крови, но я вцепилась в руль и не чувствую боли. В воздухе висит едкий запах дыма — горят дома, горит мебель, горят люди. И слышно только людей и огонь — ни машин, ни самолетов, только треск пламени и отчаянные крики и стоны.

Некогда мне думать, как я вернусь домой. Некогда мне замечать, что улица практически не изменилась, только поперек дороги лежат два дерева и фонарный столб. Ворота открыты.

Крыша вся полыхает, изрыгает в небо черный дым, трещит, лопается.

Бросаю велосипед на дорожке и бегу к дому. Там собралась толпа. Проталкиваюсь сквозь нее. В гуще всего этого — Марти и Люк. Сидят на земле среди леса ног. Падаю на гравий рядом с ними.

По-моему, они не сразу меня узнают. Ну конечно, прошло несколько месяцев и к тому же я выбрила почти все волосы.

— Люк, Марти, это я, Сара.

Две пары глаз изучают мое лицо, и потом Марти бросается ко мне, обхватывает меня руками за шею, а Люк начинает реветь.

— Где мама и папа? — спрашиваю.

— В доме.

— А там есть маленькая девочка?

Марти кивает:

— Она жила у нас. Все время плакала и плакала.

— Она там, в доме?

— Да.

— Где? Внизу? Наверху?

Мотает головой. Гляжу на дом. Передняя спальня рухнула на первый этаж.

— Они здесь были? В гостиной?

Он только пожимает плечами.

Кто-то хлопает меня по плечу. Поднимаю голову, вижу женщину, миссис Диксон, она живет через два дома от нас.

— Сара? — спрашивает она. — Это ты?

Глядит на меня так, будто я только что вылезла из летающей тарелки.

— Да, я. Я вернулась.

— Где же ты… твои родители… твои родители!

Она смотрит на дом, и тут раздается взрыв, и целое окно вылетает — рама, осколки стекла…

— Назад! Все назад!

— Миссис Диксон, — говорю я, — пожалуйста, возьмите мальчиков и уведите на дорогу, хорошо? Тут опасно.

Она хмурится:

— Естественно, а куда ты…

Передняя часть дома вся пылает, поэтому я бегу по тропинке к боковой двери, прикрывая лицо от жара. Кухня у нас сзади. Заглядываю в стекло на двери и вижу, что на полу лицом вниз лежит человек.

— Боже мой!

Это папа. Я знаю, это он.

— Что? — Рядом Вэл.

— Ничего. Там кто-то… на полу.

— Господи!

— Вэл, вернитесь. Здесь опасно.

— Никуда я не пойду. Я пришла тебе помочь.

Спорить с ней нет времени. Дергаю за ручку двери — заперто. Хватаю горшок с цветком и запускаю в стекло. Потом просовываю руку внутрь, поворачиваю ключ и вхожу.

Папа лежит ничком и не движется. Наклоняюсь, кладу руку ему на шею. Холодная. Нажимаю, пытаюсь найти пульс. Ничего. Его больше нет. В кухне жуткий бардак, но непохоже, что его чем-то ударило. Кажется, он просто рухнул где стоял.

Я боюсь его даже мертвого. Жду, что он вот-вот откроет глаза, схватит меня за руку, заорет.

«Сара, прекрати, — говорю я себе. — Прекрати. Брось его. Он покойник. Где Мия?»

За спиной стоит Вэл.

— Он что…

— Да, — говорю.

Иду в коридор, кричу:

— Эй! Эй, есть тут кто-нибудь?

Коридор завалило — кладка обрушилась.

Складываю руки рупором и снова кричу:

— Эй!

Никто не отвечает, только кровля трещит у нас над головой, только пыль и мусор сыплются перед нами, словно водопад. И жар — жар, который идет сверху.

И тут я слышу. Застываю и вслушиваюсь. Как хорошо я знаю этот звук, ведь он — это я. Вэл сзади, в коридоре. Она тоже кричит. Поворачиваюсь и кладу ей руку на локоть.

— Тс-с. Послушайте.

— Сара, здесь очень опасно. Надо уходить.

— Слышите ее?

Она замирает склонив голову набок:

— Нет, Сара. К сожалению, не слышу.

Над нами раздается оглушительный грохот — и тошнотворный треск разваливающейся крыши. Вцепляемся друг в дружку и валимся на пол, закрыв головы руками.

Что-то большое ударяет меня в плечо, я кричу. Грохот все не унимается: дом стонет, трещит, вокруг все сыплется. Когда все наконец стихает, я чуть-чуть приоткрываю глаза и осматриваюсь из-под руки. Коридор не узнать. Почти весь потолок рухнул, утащив с собой перила и половину лестницы. Передняя часть дома вся в огне, а теперь и задняя тоже. Кругом бушует пламя. Немного выпрямляюсь и гляжу вверх. Видно все до самой крыши, а там зияет дыра — метра три-четыре в поперечнике — прямо в небо. Из-за дыры получилась сильная тяга: пламя со всех сторон всасывается в нее с диким ревом.

— Ой, блин, — произносит Вэл, — надо уносить ноги. Сара, надо уносить ноги.

— Вэл, я ее слышала, — говорю я.

Вэл смотрит на крышу, потом снова на меня. Глаза у нее круглые от ужаса.

— Очень сомневаюсь, — говорит она. — Я думаю, ты хотела ее услышать.

— Вы что, считаете, будто я не узнаю голос собственной дочери?!

— Конечно, но…

— Она где-то тут и жива. Я уверена.

Вэл берет меня за плечи:

— Полдома уже рухнуло. Она могла быть где угодно.

— Она где-то близко. Я ее слышала. Я не могу ее оставить. Она без меня пропадет!

— Это опасно. Надо уходить.

— Я не могу.

— Сара, если ее завалило, — Вэл кивает в сторону груды на месте гостиной, — мы ее оттуда не откопаем. Для этого надо забраться через крышу. Давай-ка на выход, пока можно.

Над головой слышен громкий звон.

— Сара, прошу тебя!..

Одновременно оборачиваемся и смотрим, откуда мы пришли. За дверью в кухню — стена пламени, желтые, оранжевые языки извиваются до самой крыши, лезут в небо. А в центре — тьма, темная фигура, призрак. Размытые контуры становятся четче, и мы разом ахаем. Это человек, он движется к нам сквозь пламя.

Папа. Это папа.

Не может быть. Он же мертв. Я его видела. Ощутила смертный холод, когда прикоснулась к его шее. Это не он, это…

— Адам! — выдыхает Вэл. — Господи, это же Адам!

Она нетвердо шагает ему навстречу и падает к нему в объятия. Мне бросается в глаза, как Адам изменился — наверное, стал старше. Я моргаю, и перед глазами встает страшный сон.

Незнакомец со шрамами на лице берет у меня ребенка и уходит в огонь.

Мой ребенок. Моя дочка. Где она?

— Всего четыре шага, и никакого огня! — кричит Адам, перекрывая шум. — Баб, выходи! Все, я пришел. Я разберусь!

Вэл держит его за руки, темно-карие глаза изучают его лицо.

— Баб, я спорить не буду. Уходи. Четыре шага — и ты на улице. Мы выйдем сразу за тобой.

Вэл кивает.

— Хорошо, — говорит она. — Адам… Адам?

— Не сейчас. Выходи. Я тоже выйду через минуту.

— Обнимает ее за плечи и мягко подталкивает в нужную сторону. Она снова глядит на него, и то ли идет, то ли бежит в сторону кухни. На миг от нее остается только силуэт, как от него, а потом она исчезает.

— Адам… — говорю я и замолкаю. Я снова его слышу — слабый крик, будто писк какой-то маленькой зверюшки, и Адам тоже слышит. Видно по лицу.

Крик приглушенный и доносится откуда-то сбоку. Мы бросаемся к двери, ведущей в каморку под лестницей. Там такая круглая ручка с кнопкой посередине, надо ее нажать, чтобы открыть дверь. Дотягиваюсь до нее первой. Кнопка обжигает кончик пальца. Распахиваю дверь и с визгом закрываю нос рукавом. Оттуда вырывается кошмарная вонь — кислятина, спирт, дерьмо.

В кладовке темно, и глазам нужно время, чтобы привыкнуть, и тут я их вижу. Мия — она жива, вся красная, извивается в руках у моей мамы. Щека у Мии вымазана кровью, но это не ее кровь. У мамы на голове большая рана, на лице порезы. Ее кровь натекла на Мию, и она ее не вытерла, потому что не знает о ней. Глаза у нее открыты, она смотрит прямо на меня, но ничего не видит. Она мертва.

Я подползаю к ним поближе. Пол усыпан стеклом — это бутылки и банки — и залит их содержимым: виски, джином, соленьями. Осколки, будто ножи, полосуют мне джинсы, режут колени. Подаюсь вперед и осторожно забираю Мию из маминых рук.

— Ничего, ничего, — воркую я, — все, ты у меня.

Прижимаю ее к себе, нагибаюсь поцеловать ее в щеку, ощутить ее тепло, впитать аромат младенческой кожи. Она вся горячая. Под руками у меня мокро — подгузник у нее протек, и она пахнет срыгнутым молоком и детской мочой. Но это она срыгнула молоко и она намочила подгузник, и я вдыхаю эти запахи в полном восторге.

Моя девочка.

Моя жизнь.

Живая и снова у меня в объятиях.

Адам

Сара ныряет в кладовку. Что там делается, мне не видно.

— Она там? Ты ее взяла? — кричу я.

Над головой кровля раскалилась просто жутко, даже здесь чувствуется. Я пытаюсь держать себя в руках, не поддаваться эмоциям, быть здесь главным, принимать верные решения, только вот я уже слышал этот треск. Тело помнит палящий жар, кожа орет: «Ты знаешь, каково это. Тебе что, хочется все повторить? Выходи! Сваливай отсюда!» С меня льет пот. От каждого скрипа, каждого шороха над головой меня прямо крючит.

Ну все. Сейчас рухнет.

— Сара! — Голос у меня позорно срывается. — Сара! Ты ее взяла? Давай, выноси!

Слышу, как Мия плачет. Нагибаюсь поглядеть в темноту. Туда набилось три человека — Сара с Мией и ее мама.

— Боже мой!

Сарина мама погибла, у нее полголовы снесено.

Сара держит Мию на руках. Мия по-прежнему плачет, зато она жива.

— Сара, ради бога, вылезай оттуда!

Пячусь, чтобы ей было куда выходить, и тут над головой раздается хруст и шипение. Поднимаю голову — с неба на меня валится бревно.

— Блин!

Бросаюсь в кладовку, налетаю на Сарину маму. Она мешком валится набок, Сара орет, бревно рушится на пол в метре от моей ноги.

— Господи! Господи!

Разворачиваюсь и гляжу назад. Весь коридор завален кровельными плитками, они горят, и жар и пламя так и тянутся к нам. Сверху все падает и падает всякий хлам, и все, что еще не горело, быстро занимается.

Сара никак не может замолчать. В этой крошечной кладовке шума от нее, как от Мии. Гляжу в пламя. Мы в ловушке. Становится жарче, вот-вот дверь тоже вспыхнет, и пламя ворвется к нам. Оранжевое, желтое, белое. Яркое, смотреть больно, но я не могу отвести взгляд. В огне чье-то лицо. Джуниор шатается, валится назад, схватившись за живот, а я падаю, падаю, падаю. Вокруг — огонь. Он плавит кожу, пожирает меня…

Первый язык пламени добирается до косяка. Отползаю от него по битому стеклу и вжимаюсь в Сару. Ее губы прямо возле моего уха, и она визжит во все горло.

— Сара! — рявкаю я. — Замолчи, а? Мию напугаешь!

Сквозь ее крики пробиваются слова:

— Огонь! Прямо здесь! Мы попались!

— Вижу!

— Что нам делать?

Глядеть за дверь кладовки — это как в топку смотреть. Соваться туда — безумие. Надо повернуться к пламени спиной, обнять Сару и Мию да так и держать до конца. Надо сказать им, что я их люблю, закрыть глаза и больше не открывать. Здесь найдут четыре трупа.

— Адам! Адам!

Она смотрит на меня и ждет ответа. А что мне отвечать? Никакого плана у меня нет, и страшно мне не меньше, чем ей. Но тут я вспоминаю ее число, и до меня доходит, что оно значит. Мы с ней состаримся вместе. Она уйдет мирно и спокойно. Мы не должны здесь погибнуть. Сарино число — единственное, которое я не хочу менять. Я держался за него с первой секунды, когда увидел ее. И теперь буду держаться.

— Надо выходить сквозь огонь.

Других вариантов нет.

— Не могу! Не могу!

— Я пойду первым, посмотрю, как там. Потом, когда я позову, ты тоже выйдешь. И мы выберемся вместе.

Сара уже не визжит, а плачет — тоненько всхлипывает.

— Сара, мы выберемся. Обязательно.

Я знаю, как это будет. По себе знаю.

Не думай. Не думай. Иди. Давай. Ну!

Отодвигаюсь от Сары, задеваю рукой порог.

Краска пузырится от жара. Передвигаюсь вперед, стараюсь не поднимать голову. От жара трудно дышать. Как будто пламя вообще везде. Передняя часть коридора завалена, я видел, так что лучше всего попробовать выйти, как вошли, сзади, через кухню, куда я отправил бабулю. Огонь очень близко, мне не видно, что происходит по ту сторону. Рухнула уже крыша кухни или еще нет?

Проверять некогда. Волосы тлеют на голове. Если я буду и дальше торчать здесь, то сгорю.

— Сара, надо выходить!

Она смотрит на меня из темноты, словно загнанный зверь, и не шевелится.

— Не могу.

— Бабуля смогла. Все нормально. Только не тормози. Иди, быстро!

Она ползет вперед на коленях, прижимая к себе Мию. Беру ее за локти, помогаю встать и вытаскиваю из кладовки. Глаза у Сары красные. Она пытается держать их открытыми, хотя кругом жарко и ослепительно светло.

— Боже мой. Не могу, не могу!

Приседает.

— Там четыре шага — и все. Четыре шага.

— Мы не сможем. Господи…

— Слушай, некогда ныть.

Нагибаюсь над ней, загораживаю ее от огня. Чувствую, как кожа на спине поджаривается.

— Дай мне ребенка. Дай мне Мию.

Тут она смотрит на меня. Вижу отражение пламени в ее глазах — и посреди хаоса между нами наступает миг тишины. Мы понимаем, что очутились прямо в ее страшном сне.

Вот оно.

Вот как это будет.

Сара медлит — секунду, две. Спина флиски у меня горит, я чувствую.

— Сара! Дай мне ребенка!

Она дает мне Мию. Мия выкручивается у меня в руках, но я держу ее крепко.

— Вперед!

Она делает шаг. На миг ее фигура превращается в черный силуэт на фоне огня — и исчезает. Мия плачет. Я тоже плачу. Думал, уж я-то знаю, что такое боль. Знаю, что такое страх. Я ошибался.

Вот она, боль.

Вот он, страх.

Прижимаю Мию к груди, укрываю собой, и тут тельце у нее каменеет, а глаза закатываются. Руки и ноги начинают дергаться.

Мия! Мия! Только не сейчас! Не сегодня! Держись, Мия, держись!

Прижимаю ее к себе еще теснее — и шагаю в огонь.

Сара

Он сказал, всего четыре шага. Раз, два, три, четыре. Цифры вспыхивают у меня в голове, когда я ухожу от него — ухожу от Мии. Они визжат в мыслях, когда в меня ударяет волна жара. Закрываю глаза и иду.

Раз, два, три, четыре.

Открываю глаза, а кругом по-прежнему пламя. Бушует со всех сторон. Он меня обманул! Он солгал мне! Я ему доверилась, а он обманул меня, и теперь он там, с ней, и я больше никогда их не увижу!

Оборачиваюсь. Надо вернуться. Нельзя было оставлять Мию. От жара приходится снова закрыть глаза — и вместо Мии я вижу Адама, его темные зеленовато-карие глаза, они смотрят прямо на меня, прямо мне в душу. Я чувствую под пальцами его лицо — как тогда, когда я в первый раз потянулась через стол и прикоснулась к нему, и кожа у него была гладкая-гладкая. Адам. Парень, который искал меня и нашел — раз, другой, третий. Который забрал меня к себе домой. Уступил свою постель. Остался в Лондоне, когда надо было бежать сломя голову. Целовал меня.

Тут кто-то хватает меня за руку — костлявыми пальцами — и разворачивает.

— Туда, туда. Еще несколько шагов.

Не открывая глаз, я снова начинаю идти. Пол весь завален, я постоянно натыкаюсь на что-то ногами. Поднимаю колени повыше, чтобы перешагнуть, перейти, обогнуть — и все это с закрытыми глазами.

И вдруг жар куда-то девается. Рев в ушах стихает. Я по ту сторону — в кухне.

Там, где лежал труп отца, пусто, к двери в мусоре проделана тропинка. Ко мне подбегают люди. Меня охлопывают там, где одежда затлела, и выводят на улицу. Бомбардируют вопросами. Свежий воздух рвется в легкие, пробивается сквозь накопившийся во мне дым.

Пытаюсь отбиться от всех этих рук, от голосов. Я хочу вернуться. Хочу быть с Адамом и Мией. Хочу их вытащить.

Тут голоса соединяются в хор — в коллективный вздох:

— Смотрите!

Оборачиваюсь — и вижу, как из двери в кухню выходит Адам. Он горит, за одеждой и волосами тянется хвост пламени, но он идет.

— О господи!

Его окружают. Заслоняют от меня стеной ног и спин.

— Адам! — кричу я. — Адам!

Стена распадается, и я вижу его, он лежит на земле, завернутый во что-то с головы до пят. Его катают с боку на бок. И тут сквозь крики и возгласы до моего слуха доносится голос, который я так рвалась услышать, голос, в котором моя жизнь. Мия. Она плачет. Она жива.

Бегу к толпе, ввинчиваюсь в нее. Они уже разворачивают Адама, осторожно снимают одеяло. Когда его становится видно — голову, плечи, грудь, — все умолкают. Он лежит на боку, спиной ко мне. Волосы на затылке сгорели, одежда тоже. Кожа вся в пузырях и слезает.

Глаза у него закрыты, но весь перед — лицо, руки — не очень пострадал. Жар пришелся на спину, а Мия по-прежнему у него в объятиях. Она вся растопырилась, странно, неестественно.

— Дайте мне, — говорю я и осторожно подсовываю под нее руки и беру ее. Стоит мне к ней прикоснуться, как она расслабляется. Плач стихает и, несколько раз судорожно всхлипнув напоследок, она умолкает и открывает глаза.

— Мия, — говорю я. — Мия.

Она смотрит на меня голубыми-голубыми глазами.

— Мия… все в порядке. Все хорошо. Не бойся.

— Ну как она?

Это Адам — шепотом. Глаза у него тоже открыты.

— Хорошо, — говорю, — все хорошо. Посмотри, она цела и невредима. Это ты ее спас.

Подношу ее к его лицу, чтобы он сам посмотрел, но он снова закрывает глаза.

— Не могу, — говорит он. — Не могу смотреть.

— Можешь. Еще как можешь. Она цела.

Мия гулит и тянет к нему руки. Пушок на коже у нее подпален, но сама кожа розовенькая, гладкая, идеальная. Она трогает его лицо, и он открывает глаза.

— Боже мой, — выдыхает он.

— Что?

— Мия, — говорит он.

Он произносит ее имя — и плачет.

Адам

Припадок ее не убил. Она перепугана, но цела и снова на руках у Сары, как и положено.

Изменилось только одно — и у меня это не помещается в голове. Не доходит. Не понимаю.

На глаза набегают слезы. Пытаюсь их сморгнуть. Хочу и дальше смотреть ей в лицо, ей в глаза.

— Все хорошо, — повторяет Сара. — Посмотри, она цела и невредима. Это ты ее спас.

Кажется, да. То есть это так кажется. И при этом… при этом…

Она рядом со мной. Протягивает руку к моему лицу, гладит меня. Не улыбается. Глядит на меня серьезно-серьезно. Немного успокоилась и теперь разглядывает меня, а я ее.

Я слышал разговоры о детях, которые рождаются со старыми мудрыми душами, и никак не мог понять, о чем это. А тут, кажется, понимаю.

В человеке, который смотрит сейчас на меня, есть что-то вечное. Такое чувство, будто ей совсем не месяц, будто она везде побывала и все видела. И все знает. И все понимает.

Ее лицо — последнее, что я вижу, перед тем как отключиться, и оно остается у меня перед глазами, когда меня уносит куда-то вдаль. Оно плывет передо мной и отпечатывается в голове. Внутри оно меняется — из цветного становится черно-белым, а потом негативом: где был свет, теперь тени, а где тени — свет. Выворачивается наизнанку, черты распадаются и пляшут, потом соединяются, но неправильно, оставив меня ломать голову, каким же оно должно быть, это лицо. Это игра. Я понимаю, что это просто игра, но больше всего на свете хочу, чтобы ее лицо снова стало как надо. Хочу, чтобы все стало правильно. Надо, чтобы кусочки сложились в осмысленную картинку. Если я не заставлю их сложиться правильно, все пойдет наперекосяк. Если не получится, лучше умереть.

Раньше кругом стоял шум: трещало пламя, шипело и стонало охваченное огнем здание, кричали люди.

Теперь стало тихо — и эта тишина похожа на вопль.

Сара

Это как фильм — фильм-катастрофа. Я в нем и при этом смотрю его, наблюдаю, как разворачиваются вокруг события.

Дом уже весь в огне. Потушить нет шансов. На заднем дворе толпятся группами люди — вокруг Адама, вокруг нас с Мией. Здесь есть все, что обычно бывает во дворах загородных особняков — качели, лазалка, горка. Папу положили в метре от надувного гимнастического мяча с рожками и нарисованной рожицей. Сначала мяч был мой, потом достался мальчишкам. Вылупил на меня безумные глаза и улыбается. Папе закрыли лицо. Кто-то набросил на него куртку, но руки и ноги торчат из-под нее в разные стороны.

Я гляжу на него и не знаю, что мне полагается чувствовать. Пока что я не чувствую ничего. Просто тело, прикрытое курткой. Гораздо хуже думать про маму, лежащую в кладовке под лестницей. Пламя наверняка уже добралось до нее. Как кремация. Нет, даже думать страшно.

Я перед ней в долгу. Не важно, что у нас творилось, пока я жила дома, — мама спасла Мию. Защищала ее даже мертвая.

Оборачиваюсь на дом.

«Спасибо, — мысленно произношу я. — Я люблю тебя, мама».

Правда? Я люблю эту женщину, которая делала вид, будто ничего не происходит? Разве я ее любила — и люблю?

Пламя ревет, будто какой-то зверь, швыряет высоко в небо пепел. Задираю голову, чтобы посмотреть, докуда доходит черный столб дыма, но не вижу.

— Конец, — говорит кто-то.

Это слово припечатывает меня к земле. Это про Адама. Они про Адама говорят.

Он по-прежнему лежит на боку, но глаза у него закрыты. Кожа на спине и плечах побледнела — огонь обжег его добела.

— У него шок.

Все эти недели и месяцы, когда мне снился мой сон, я боялась только за Мию. Я была в ужасе, в панике, и все из-за нее. Эта мысль преследовала меня. Я была уверена, что она погибнет.

И не думала, что это будет Адам.

— Адам, не умирай, не умирай!

Не отзывается. Глаза у него открыты, но смотрят в одну точку. Лицо начинает расслабляться. Он сейчас умрет.

Осторожно кладу Мию на землю, а потом беру лицо Адама в ладони и то ли приседаю, то ли ложусь рядом, чтобы он видел меня.

— Адам. Посмотри на меня. Посмотри на меня, ну!

Глаза у него открыты, но он меня не видит. Не достучаться.

— Адам! Ну пожалуйста!

Наклоняюсь и целую его. Губы у него пахнут дымом. Он не отвечает.

— Все, — говорит кто-то.

— Нет! Такого не может быть!

Подаюсь вперед еще немного и целую его глаза. Когда я отрываюсь от него, слезы так и льются, падают ему на ресницы, шлепаются, будто капли дождя.

Адам

Всю жизнь меня бесило, что я вижу числа. Они меня пугали. Не знаю, за что мне достался этот дар, это проклятье. Но спасает меня именно число. Сарино.

Я — в туннеле, в длинной трубе, где сплошная темнота, но в конце виден свет — свет, тепло, и там меня ждут. Мама. Она такая, какой я ее помню, а не такая, как перед смертью. Она протягивает ко мне руку, и я тянусь к ней, но пальцы у нас не соприкасаются. Она улыбается — мне так приятно, что я снова ее вижу. Я и не надеялся. Она говорит со мной, но губы у нее не двигаются. Я слышу ее мысли.

— Что ты тут делаешь, малыш? Еще не пора.

Слышу другие голоса, они кричат, зовут, но это где-то далеко-далеко, за много миль.

— Все.

— Нет! Такого не может быть!

И тут кто-то оказывается рядом со мной, совсем-совсем рядом, и я открываю глаза, но ничего не вижу. Вижу только свет, и получается как-то так, что свет — это мама, а мама — это свет. Больше я никуда смотреть не хочу. Я так по ней тосковал.

Что-то капает мне в глаза — щиплет. Моргаю и вижу другое лицо. Сара. И ее число захлестывает меня — как в первый раз, когда я ее видел. Я не представлял себе, что человек может покинуть этот мир так легко, купаясь в море света и любви. И я знаю, что буду с ней. Буду рядом, буду держать ее в объятиях. Я буду в этом участвовать, я есть в ее жизни. Значит, уходить мне еще рано, я должен остаться.

Туннель исчез, мама исчезла, но это ничего. Я ее повидал, этого мне пока хватает.

Сара

Он моргает. Раз. Другой. И смотрит на меня.

— Адам, — говорю я. — Вернись. Вернись ко мне.

И в тот самый миг, в ту самую долю секунды, он снова со мной. Я отчаянно хочу удержать его. Это такое напряжение — прямо больно, но я знаю, что мое дело — только смотреть на него. Все, что я могу, — это смотреть ему прямо в глаза и чтобы он смотрел мне в глаза тоже. Все остальное исчезает. Остаемся только мы. У нас есть настоящее, эта минута, эта секунда.

— Адам, вернись ко мне. Я пропаду без тебя.

Губы у него двигаются. Вслушиваюсь, чтобы уловить слова.

— Я люблю тебя, Сара.

— Я тоже тебя люблю. И всегда любила, только мне было страшно.

— Мне сейчас страшно… — Он пытается сказать что-то еще, собирается с силами, чтобы выдавить слова.

— Тс-с, — говорю. — Ничего. Потом скажешь.

— Числа… — говорит он.

— Ничего. Не беспокойся из-за них. Потом.

— Сара, ты не понимаешь…

— Что? Чего не понимаю?

— Число у Мии…

Я каменею. Ее число — сегодня. Господи, господи! Нагибаюсь ближе к нему, ухом к его губам. Он говорит еле слышно. Перечисляет какие-то цифры. Мне их не расслышать.

— Двадцать. Два. Две тысячи…

— Адам! Адам, что это?..

— Это число Мии, — говорит он тихим-тихим шепотом, — оно другое…

— Боже мой. Ты хочешь сказать, что у нее все хорошо? Она не погибнет?

— Не знаю. Сам не понимаю.

— Почему? Это же не сегодня, значит, она обязательно выживет, правда? Адам, скажи мне. Скажи мне, какое у Мии число!

— Двадцатое февраля две тысячи пятьдесят четвертого, — шепчет он. — Как у бабули. Надо ей сказать. Где она? Где бабуля?

Выпрямляюсь и оглядываю толпу, все эти лица, которые смотрят на нас. Она должна быть где-то здесь, а ее нет. Кручусь на месте, выгибаю шею, вглядываюсь в лес ног, в тех, кто стоит сзади…

И тут до меня доходит: я не видела Вэл с тех пор, как Адам подтолкнул ее за плечи и отправил в огонь. Ее не было во дворе, когда я вышла, но я слышала ее в огне. Я чувствовала, как она берет меня за руку и ведет. Ведь было же!

— Сара! — Адам смотрит на меня в упор. — Сара! Где бабуля?

Он не хочет оставлять ее в развалинах. Он весь в ожогах, просто весь. Надо отправить его в больницу, чтобы ему там обработали спину, но он отказывается.

— Она там, — говорит он, глядя на дом. — Там бабуля. Никуда я не пойду.

Были бы у него силы, он бы бросился туда, но огонь полыхает вовсю, и к тому же Адаму не встать на ноги. Он и сам еле спасся. И Мию спас.

Пожарные не приехали, только горстка соседей беспомощно смотрит, как догорает дом. Понемногу они расходятся по домам, тоже пострадавшим от подземных толчков, или искать помощи. Мы остаемся во дворе — Адам, мы с Мией, Люк и Марти, — смотрим и ждем. Ждем, пока пламя не унимается и столб дыма не тает. И на ночь устраиваемся в нескольких метрах от тлеющего пожарища.

Утром становится ясно, что ничего тут не поделаешь: от дома ничего не осталось, он превратился в груду пепла, горелого дерева, закопченного металла… и где-то там лежат человеческие кости. Мама — и Вэл.

Адам все глядит и глядит на обугленные развалины.

— Адам, — говорю я, — ничего не получится.

Я хочу поскорее отсюда уйти. Найти кого-нибудь, кто его полечит. За ночь кожа у него на спине вздулась и пошла волдырями. Он уверяет, что ему не больно, но мне-то больно даже смотреть на него. Не понимаю, как человек с такими ожогами может выжить. И очень рада, что он жив. Правду говорят, мы не ценим того, что у нас есть, пока не потеряем. А я чуть не потеряла Адама. Думала, уже все. А он ушел и вернулся.

— Ее нет, — говорю я мягко, как могу. — Адам, мне так ее жалко…

— Нельзя бросать ее здесь.

Меня тут же переносит в Карлтон-Виллас, и Вэл глядит на руины своего дома. Она не хотела уходить, но я ее заставила. А теперь мне надо заставить Адама уйти от нее.

— Мы для нее уже ничего не сделаем, — говорю. — Надо найти врача. Тебе.

— Почему…

Я думаю, это он про свои ожоги спрашивает. Сам он не может на них посмотреть, только краем глаза, так что не знает, насколько все плохо, но тут он говорит:

— Почему она погибла, Сара? Как так вышло, что у нее число изменилось?

— Не знаю. Вэл считала, ты можешь менять числа. Она мне так говорила, и я тоже так считаю, Адам. Не знаю, сколько народу уехало из Лондона, но это сотни, если не тысячи. Ты их спас. И Мию тоже.

Тут он смотрит на меня.

— Насчет сотен и тысяч — не уверен. Мало ли какие у них с самого начала были числа, а вот Мия… Мия — другое дело. Ты же знаешь, какое у нее было число, — говорит он.

— Да. Видела в твоей записной книжке.

— Я ошибался. Я видел числа, а они оказались неправильные.

— Нет, ты их видел, но они изменились. Это ты их изменил.

Он отворачивается, на глазах у него слезы.

— Я хотел спасти Мию, но я же не хотел… не хотел…

Дальше можно не говорить. Я понимаю. Он не хотел, чтобы погибла его бабуля.

— Это из-за меня, Сара, да? Это я ее убил!

— Нет, конечно! Ты спас кучу народу, ты…

Замолкаю. Он снова смотрит на меня, и в глазах у него мука. Я пытаюсь подобрать нужные слова, сделать так, чтобы ему стало легче. Только иногда бывает так, что легче не станет, как ни старайся. И никакими дурацкими словами тут не поможешь.

— Не знаю я, Адам. Я ничего не понимаю про числа. Не знаю, какие у них законы. Может, это сделал ты. А может, сама Вэл. Она хотела тебе помочь. Она так тебя любила, Адам. Вэл была сильная женщина.

— А я ее терпеть не мог, Сара. Терпеть не мог — и все равно любил. И так ей этого и не сказал.

— Ей было не нужно. Она и так все понимала.

— Правда?

— Конечно правда.

Он мотает головой и смотрит в сторону.

— Адам, — говорю, — ты спас тысячи жизней. Ты настоящий герой.

Он все равно не хочет на меня смотреть. Не отвечает. Только в уголке глаза набегает слеза и катится по обожженной щеке.

Адам

Несколько недель мы торчим в Лондоне: сначала в полевом госпитале на Трафальгар-сквер, потом, когда мне говорят, что опасность миновала и ожоги заживают, в лагере в Гайд-парке. Не знаю, чего мы ждем. Наверно, думаем, будто вот-вот начнется нормальная жизнь. Дни складываются в недели, ничего вроде бы не меняется — только очереди становятся длиннее, а дневной рацион — меньше.

По ночам в городе совсем темно. Электричество так и не наладили. У нас есть генераторы, но в десять свет гасят, и до рассвета темно, хоть глаз выколи.

В палатке нас пятеро, но такое чувство, будто пятьсот, особенно после очередной ночи, когда мальчишки не дают спать, вертятся, плачут. Они не виноваты. То, что раньше снилось Саре, сбылось и досталось всем нам, даже детям. Особенно детям. Когда кто-то из мальчишек плачет, то будит второго, и они заливаются хором и в итоге мы все не спим. Сара старается как может, но ведь темной ночью им нужна не она. Им нужна мама. А мама больше не утешит их и не успокоит.

Мне тоже снятся страшные сны. Все время одно и то же — маленькая фигурка уходит от меня в огонь. Не могу до нее дотянуться. Она не слышит, как я зову ее. Не оборачивается. И мне приходится стоять и смотреть, как пламя поглощает ее.

Сара вообще толком не спит, ей хватает хлопот с мальчишками и с Мией. Самое интересное, что с Мией как раз все очень мирно. Она не плачет. Поест, поспит, еще немного поест. По идее трехмесячный ребенок в таком месте — это просто катастрофа, хуже и представить себе нельзя, но с ней — одно удовольствие: она спокойная, довольная, даже веселая. Когда мне кажется, что я дошел до предела, когда я думаю, что больше не могу, я беру ее на руки и держу — и снова чувствую себя человеком.

Солдаты, которые заправляют всем в лагере, объявляют, что воду теперь тоже будут нормировать, и я понимаю — пора уходить.

— Куда нам податься? — спрашивает Сара.

— Не знаю. Куда-нибудь, где выращивают всякое съедобное. Куда-нибудь к реке, чтобы воды было сколько угодно. Куда-нибудь к лесу, чтобы было что жечь и чем греться.

Сара вздыхает:

— За город, значит. Там ничего нет, Адам. Мы будем голодать. Мы умрем.

— А это, типа, жизнь? В лагере холера. Об этом помалкивают, но я слышал, уже три человека умерли. Сара, пора забирать отсюда детей. Это плохое место.

Она мрачнеет и прижимает Мию к себе.

— Адам, что, у мальчиков плохие числа? Какие у них числа?

В животе у меня холодеет. Про числа мы не говорили. Я пытался отгородиться от них, ни на кого не смотреть, не думать про них, потому что стоит задуматься, и шарики за ролики заходят. И вот опять нахлынуло, будто плотину прорвало.

— Сара, да при чем тут числа?! — Сам не заметил, как сорвался на крик. — Числам нельзя верить! Они меняются! Плохие превращаются в хорошие! Хорошие в плохие!

Сара протягивает руку и гладит меня.

— Ладно, ладно, Адам. Все нормально. Успокойся. Мы уйдем отсюда. Уйдем.

Пытаюсь взять себя в руки, дышать как положено, перестать раскачиваться взад-вперед.

— Прости, Сара. Я не хотел взрываться. Просто… просто…

— Понимаю, понимаю, — утешает она меня. — Сегодня уже поздно уходить. Завтра утром.

Утром мы тихонько собираем убогие пожитки.

— Интересно, правильно ли мы поступаем? — спрашивает Сара перед тем, как выйти из лагеря. Под глазами у нее темные круги, щеки совсем ввалились. И все равно она красивая. Ничего не могу поделать — любуюсь ею, и, когда она смотрит мне в лицо и ждет ответа, ее число снова заполняет мои мысли, и мне ужасно хочется, чтобы все было взаправду. Ее число — это любовь, надежда и свет. Ее число заставляет меня верить в хеппи-энд.

Беру ее лицо в ладони и нежно целую.

— Да, Сара, — говорю. — Мы поступаем правильно. Все будет хорошо, вот увидишь.

Самому хочется в это верить. Я и верю. Честно. Оглядываемся кругом в последний раз, потом Сара сажает Мию в слинг, протягивает мальчишкам руки, я беру мешки, и мы уходим.

Рейчел Уорд

Числа. Бесконечность

Февраль 2029 года

Девочка сидит в грязи. Она бегала по лесу, а теперь ноги у нее устали, и она не хочет больше делать ни шага. Ей и здесь хорошо. Вокруг столько камней, листвы и веток, что можно сплести гнездо для птичек или смастерить домик для мышей. Ее руки заняты — что-то поднимают, что-то укладывают, что-то прилаживают, — и голова тоже занята. Палкой она рисует на грязной земле черточки и кружки, и ее губы шевелятся, в то время как она мурлычет себе под нос песенку, которая подходит к ее рисункам на пыльной земле.

Мотоциклы еще не подъехали, а она уже слышит их рокот: сначала до ее ушей доносится отдаленный воющий звук, он перерастает в гул, затем в рев. Она прижимает ладошки к ушам. Она никогда раньше не видела мотоцикл, а тут сразу три, и все такие большие, черные и быстрые, несутся, выпуская струи темного дыма. За деревьями мелькает сверкающий металл, резина и блестящая кожа.

— Драконы, — шепчет она, и зрачки ее голубых глаз расширяются.

Мотоциклы замедляют ход. Останавливаются. Они больше не ревут, а лишь тихо урчат, зато подъехали совсем близко. Девочка сидит почти не шевелясь. Ей их видно. А им ее? Тот дракон, что примчался первым, тянет себя за голову, и часть головы остается у него в руках. Внутри — человек. Он вглядывается в деревья по обеим сторонам дороги, прорезающей лес. На миг их глаза встречаются.

Лицо человека бледно, но цвета у него темные, под стать одежде и дракону. Вихрь серого, фиолетового и черного. Цвета девочке не нравятся. Она никогда не видела у людей таких цветов. И ей не нравится, что он смотрит на нее. Глаза у него темные, почти черные, и они делают ей больно.

Она быстро закрывает глаза и прячет лицо в коленях.

— Что-то заметили, босс?

— Просто ребенок. Поехали. — Голос у него твердый и низкий.

Драконий рык опять превращается в рев. Они уезжают.

Сквозь ресницы девочка выглядывает на дорогу. Вокруг ни намека на то, что драконы здесь были, только облако пыли, которое повисает в воздухе, а затем оседает на землю. Она медленно распрямляется и наклоняется вперед, подхватывая охапку прутьев и листьев, стирая свои рисунки. Если здесь водятся драконы, то нужно сплести гнездо, чтобы защитить птиц и мышей. Гнездо лучше соорудить побольше, чтобы и ей было где укрыться. Она укладывает в круг всё новые ветки и листья, потом залезает в середину и закрывает глаза. Она ждет, когда на внутренней стороне глаз появятся цветные пятна и рисунки, которые помогут ей уснуть.

Услышав, как кто-то выкрикивает ее имя, она просыпается.

— Мия! Ми-и-я-а-а! Где ты? Ми-и-я-а-а!

Она не двигается. Она хочет удостовериться, хорошее ли построила гнездо, не найдут ли ее здесь. Она любит играть в прятки.

— Мия! Ми-и-я-а-а! Ты где? Где ты?

Голос приближается. Девочка сворачивается плотным клубочком и снова прячет лицо в коленях. Отличная игра.

По лесу идет человек, под ногами его хрустят ветки. Ближе, ближе, ближе…

— Мия! Вот ты где!

Ноги останавливаются рядом с гнездом. Мия чуть поворачивает голову и поднимает глаза. Кажется, женщина сердится. Между ее бровями — морщинка. Мии это не нравится. Она хочет, чтобы женщина улыбалась и смеялась. Но цвета у нее те же, что и всегда: синевато-серебряная дымка, которая может быть только у одного человека — у мамочки.

Мия снова утыкается лицом в колени. Она не хочет, чтобы мама кричала на нее.

Сара наклоняется и берет дочь на руки. Она поднимает ее, все еще свернувшуюся в плотный клубок, и крепко прижимает к себе.

— Мия, — говорит она, — всегда будь у меня на виду. Слышишь?

Мия кладет большой палец в рот.

— Я просто очень волновалась. Я думала… Я думала, что потеряла тебя. Я не сержусь.

Мия вынимает большой палец изо рта и поднимает голову. Затем вытягивает ручки и обвивает ими мамину шею. Все хорошо — на этот раз не будет ни крика, ни слез.

— Драконы, — говорит она. — Ми видела драконов.

Сара смотрит на дорогу. Она слышала, как несколько минут назад по ней промчались мотоциклы.

— Ты хочешь сказать — «мотоциклы»? — говорит она, крепко обнимая дочь и устремляясь в глубь леса.

— Драконы, — повторяет Мия. — Шум.

— А еще волки и медведи, да? — улыбается Сара.

Мия качает головой.

— Драконы, — твердо произносит она.

— Тогда нам лучше вернуться в лагерь. К огню драконы не подойдут. Там мы будем в безопасности.

Но Мия не чувствует себя в безопасности даже сейчас, на руках у мамы.

Драконы, которых она видела, сами выпускали дым. Огонь их не отпугнет, думает она. Огонь им понравится.

Нужно спрятаться. Нужно сплести гнездо и скрыться от человека, вокруг которого клубятся темные цвета.

Адам

— Я вас знаю.

Подходит ближе, пробираясь между вытертыми палатками и навесами.

«Снова-здорово», — думаю я. Везде одно и то же. Вот поэтому я и стараюсь держаться подальше от людей. Впрочем, это тоже не дело, ведь в одиночку становишься куда уязвимее. Ценных вещей у нас нет, но всегда найдутся те, кто готов отнять последнее — еду, одежду, да даже дрова. За последнее время такое бывало частенько. Нам нужно быть среди людей. Численное превосходство — это сила, говорит Сара.

«Не обращай на него внимания, может, он и уйдет».

Не поднимаю головы и камнем вбиваю колышек для палатки в твердую землю.

Все, подошел. Остановился меньше чем в метре от меня, присел на корточки и подался вперед, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Я вас знаю, — повторяет. — Вы — Адам Доусон.

Отворачиваюсь. Пальцы крепче сжимают камень.

Он протягивает руку и касается моего рукава. Прямо лезет ко мне. Мне видна грязь под его ногтями, следы опилок в клочковатой бородке.

— Адам, — говорит он с улыбкой. Наклоняет голову, пытаясь встретиться со мной взглядом. — Адам, вы спасли мне жизнь.

Сердце у меня в груди глухо бьется. Пусть он замолчит. Пусть уйдет.

— Нет, дружище, — говорю, и мой голос разом хрипнет. — Вы меня с кем-то перепутали.

— Нет, я вас узнал. Я никогда не забуду вас, вашего… лица.

Он имеет в виду мои шрамы, мою обгоревшую кожу.

— Вы спасли меня, Адам. Я жил в Лондоне. Моя квартира была на первом этаже, дом стоял прямо у реки. Я увидел вас по телевизору и ушел из дома. Так же поступили миллионы людей. Вы — герой.

Опять двадцать пять. Сколько можно слушать одно и то же.

По телевизору меня показали всего один раз, но получилось так, что в жизни большинства людей это была последняя телетрансляция. Теперь в Англии нет ни телевизоров, ни компьютеров, ни уличных экранов, ни телефонов. После землетрясения, которое положило начало Хаосу и унесло тысячи жизней, сети и передатчики так и не восстановили. Вот все и запомнили изуродованное ожогами лицо пацана с безумными глазами, который таращится в телекамеру и порет чушь о конце света, о гибели мира. И помнят они меня потому, что я оказался прав. Миру и впрямь пришел капец — тому миру, который мы знали, по крайней мере.

Теперь все, с кем я разговариваю, смотрят на меня как на знаменитость, как на спасителя. Только вот мне это поперек горла.

— Мы тут мясом разжились, — продолжает мужчина — врубился, похоже, что я не собираюсь с ним трепаться. — Оленина. Подстрелили оленя, причем крупного. Приходите к нам. Мы приглашаем вас на ужин.

Руки мои, ожесточенно вбивавшие колышек, вдруг замирают. Мясо… Вспомнить бы, когда мы в последний раз ели мясо. Что бы там они ни приготовили из своей оленины, это всяко лучше, чем баланда из крапивы, которую мы собирались хлебать. Я оглядываюсь на Сару с Мией, перевожу взгляд на братьев Сары. Марти и Люк пинают опавшую листву, пытаясь найти сухие прутья для костра. Мия сидит в нашей тележке и наблюдает за тем, как Сара разворачивает циновки, на которых мы спим. Для своих двух лет она выглядит крошечной. Ее ручки и ножки такие же тоненькие и темные, как тот хворост, который ищут мальчишки. Гривка тугих светлых завитков, пухлые губки и внимательные глазки. Она похожа на куколку.

Сара делает вид, что поглощена своим занятием, но я-то знаю, что краем глаза она наблюдает за мной и ждет, что я скажу. Я знаю, что она слышала каждое слово. Она ничего не говорит. Да и к чему тут слова? Она есть хочет; мы все хотим. От мысли о нормальном ужине слюнки у меня так и текут. Но я прекрасно понимаю, что меня ждет на десерт — суматоха, хлопанье по плечу и расспросы, расспросы…

Терпеть не могу, когда люди смотрят на меня. Терпеть не могу, когда приходится смотреть на них и видеть их числа.

У всех и каждого есть число — дата смерти. Ненавижу себя за то, что вижу их, эти числа. Ненавижу то, что я при этом чувствую. Иногда мне до смерти хочется вытащить из самой середины костра пылающий сучок и ткнуть им себе в глаза, чтобы только больше этого не видеть. Перестать испытывать те страдание и боль, которые ждут каждого, кому я посмотрел в лицо. Огонь изуродовал мое лицо, дважды чуть не убил меня — и все же, возможно, ему удастся выжечь то, что причиняет мне самую нестерпимую муку.

Единственный человек, который останавливает меня, — это Сара. Я не могу так поступить с ней. Я и зрячий-то — тот еще подарочек, с переменчивым и часто дурным настроением. Если я вдобавок ослепну, шансов на то, что она и дальше будет со мной, совсем не останется.

Тут она поднимает голову и смотрит на меня в упор. Я заглядываю в ее голубые глаза, вижу ее число, и на душе у меня снова становится тепло и уютно — в конце ее жизни я вижу свет и любовь. 2572075. Ее число обещает, что мы будем вместе, она и я, еще долгие пятьдесят лет, а потом она покинет этот мир легко-легко, как будто уляжется в теплую ванну.

Сара.

Я поворачиваюсь к незнакомцу, что сидит на корточках рядом со мной, и заставляю себя кивнуть и улыбнуться.

— Мы придем к вам. Спасибо, — слышу я свой голос.

Он прямо сияет.

— Чудесно! Супер! Приходите в любое время. Мы вон там, в самом конце. — Он указывает на палатку в форме туннеля, стоящую между двумя деревьями. — Кстати, я — Дэниэл. Рад познакомиться, Адам. Я долго ждал этого. — Он шагает прочь и кричит: — Кэрри, он здесь! Он правда здесь…

Меня трясет. Кто меня за язык тянул? Поднимаю руку и со всей дури бью камнем по крюку колышка. Тот сгибается, и я обдираю костяшки пальцев о мерзлую землю.

— У-у-у! Ч-ч… ай!

При детях я стараюсь не ругаться. Иногда это трудно. Роняю камень, счищаю с руки крупные куски грязи и кладу пальцы в рот, чтобы облегчить боль. Без толку. Не уходит ни боль, ни беспокойство, ни гнев. Ничего не уходит.

Рядом оказывается Сара.

— Спасибо, — говорит она.

Пожимаю плечами, все еще посасывая костяшки пальцев. Хорошо, что рот у меня занят и я не могу произнести того, что вертится на языке: «Я не хочу идти к людям, Сара. Они все одинаковые. Это невыносимо».

— Больно, да? — спрашивает она.

Убираю руку ото рта и осматриваю ее.

— Сейчас пройдет. Просто кожу ободрал.

Порывшись в одной из сумок на тележке, она вытаскивает тюбик антисептической мази. Конец тюбика много-много раз туго заворачивали, чтобы выжать содержимое до последней капли. Осталось совсем чуть-чуть.

— Оставь на крайний случай.

— Ш-ш.

Она выдавливает каплю на кончик пальца и точечками наносит мазь на мои царапины, потом мягко втирает. Это так интимно — кончик ее пальца слегка дотрагивается до моей кожи, соприкасаются буквально несколько наших клеток. Я чувствую, как мое тело расслабляется, а гнев затухает.

Мы вместе. Я мечтал об этом, и мечта сбылась. После всего, через что мы прошли, — землетрясение, Хаос, огонь, бродячая жизнь, забота о Мии, Марти и Люке, — мы все еще вместе. Я разглядываю ее палец. В этот миг я готов отдать что угодно, лишь бы остаться с ней наедине. Только мы, ее ладони у меня на плечах, ее лицо близко-близко.

Я беру ее руки в свои:

— Сара, пойдем отсюда. Прошу: переберемся в какое-нибудь другое место. — Ненавижу себя за то, что мой голос звучит с таким отчаянием.

Она сжимает губы, высвобождается. Момент упущен.

— Мы только что пришли, Адам. Мы остаемся.

И мы остаемся.

Мы пришли к Дэниэлу и теперь сидим на бревнах вокруг костра. Тушеная оленина очень пресная, но мы так давно не ели ничего сытного, что и это угощение кажется райским.

Марти и Люк жадно набросились на мясо, и подливка течет по их подбородкам. Они вытирают ее и со смехом облизывают пальцы. Никто их не отчитывает. Приятно видеть, как они набивают животы, как их лица светятся радостью и теплом. Они классные мальчишки. Огонь, который убил мою бабулю, у них отнял родителей. Поначалу они были тише воды ниже травы, и в глазах их все время стоял испуг. Им было жутко трудно жить на улице, они не знали, куда себя девать, оставшись без игровых приставок и плоскоэкранных телевизоров. Но мы с ними многому научились: как ставить капкан на кролика, как разводить огонь. Здорово, что они есть. У меня никогда не было ни братьев, ни сестер.

Мия сидит у Сары на коленях, ее распахнутые глазки смотрят на людские лица, освещенные огнем: Дэниэл, его подруга Кэрри, их соседи. Она, кажется, пытается запомнить их.

Я ем медленно, смакуя каждый кусочек, пытаясь сосредоточиться на еде, а не на беседе. Хлопки по плечу и суматоха закончились, на подходе вопросы. Народ разговаривает о том, что нынче занимает умы всех людей: еда, вода, топливо, холод, голод, болезни. Особенно болезни. Эта тема беспокоит меня, бессмысленно делать вид, что это не так. Мы боремся за то, чтобы добыть пропитание, чтобы согреться, — и с этими задачами мы справляемся. Но что мы будем делать, если кто-то из нас заболеет?

У мальчиков хорошие числа — 21112088 и 392092, но числа могут меняться. Мия продемонстрировала мне это в ту ночь, ночь пожара, ночь землетрясения. Теперь у нее число бабули. У меня крыша едет, когда я вижу его в ее глазах. Ее ждет смерть курильщицы, смерть от удушья. Бабуле она была бы в самый раз, но теперь, когда такая участь уготована Мии, это кажется чудовищным.

Я больше не понимаю правил. Меня не успокаивают даже хорошие числа.

— Здесь не так уж и плохо, — говорит кто- то. — Здорово, что с нами Дэн, он ведь врач.

Смотрю на Дэниэла. Грязная борода, длинные волосы, завязанные в хвост, желтые ногти. Что-то на врача он мало похож.

— Был когда-то, — пожимает он плечами. — Я работал в больнице в Лондоне, пока не наступил Хаос и мародеры не разгромили ее. — Он качает головой. — Вы, наверно, думали, что люди с почтением относятся к больницам, да? На самом деле они превратились в места, где можно на халяву разжиться наркотиками, медикаментами, металлом на переплавку. Я уехал из столицы после битвы за больницу Св. Фомы в марте 2028 года. Были убиты четыре сотни человек, большинство моих друзей бежали. Полиция, армия, правительство — все оставили нас. Где они были? Где, черт побери? — На миг он умолкает, сцепив на коленях руки с туго, как провода, натянутыми жилами. Затем глубоко вздыхает. — Так что привело вас сюда? — спрашивает он, опять переводя разговор на меня.

Первый вопрос. Все замерли, ожидая моего ответа.

— Мы просто перебираемся с места на место и стараемся особо не светиться, — говорю я, не поднимая глаз.

— Хотите добраться куда-то конкретно?

— Нет. Просто чем дальше от Лондона, от больших городов, тем лучше. Там слишком много людей, слишком много опасностей.

— Вы, кстати, знаете, что вас ищут? Здесь были люди, расспрашивали.

Я прекращаю жевать и поднимаю голову.

— Люди? Что за люди?

Дэниэл качает головой:

— Они не представились. Трое мотоциклистов. Из тех, кому лучше на глаза не показываться.

Он кладет руку мне на плечо. Хочет успокоить, но я только больше напрягаюсь. В голове так и жужжит: чтобы ездить на мотоциклах, нужен бензин. Если сегодня кто и может раздобыть его, то это либо ребятки из так называемого правительства, либо бандитские группировки, которые подмяли под себя города.

Когда началось землетрясение, я сидел в тюрьме по обвинению в убийстве, которого не совершал. Правительство имело на меня зуб и всеми силами старалось заткнуть мне рот. Я надеялся, что в Хаосе мое криминальное досье как-нибудь да затеряется. Но похоже, я надеялся зря. От этой мысли кровь стынет в жилах.

Если меня разыскивают добрые дяди из правительства, я ни разу не хочу угодить к ним в лапы. Мне нечего сказать им и их шпионам, и я не допущу, чтобы они опять упрятали меня за решетку. Я не могу этого допустить. С бандюганами, с этими вооруженными подонками, которым теперь принадлежат города, я тоже не хочу иметь ничего общего. Вот и еще одна причина прятаться в лесах.

— Когда? — У меня пересохло в горле. Не могу больше выдавить из себя ни слова.

— Сегодня утром. А еще беспилотник прилетал, — усмехается он. — Нарезал над нами круги.

— Я слышала мотоциклы сегодня днем, когда искала Мию, — негромко говорит мне Сара.

Вскакиваю на ноги:

— Черт! Надо сваливать.

Сара хмурится:

— Но не сейчас же, Адам. Темно.

— Ты разве не слышала, что он сказал?

Она качает головой:

— Сейчастемно. И потом, мы все устали.

— Значит, пойдем утром, — говорю. — Как только рассветет.

Я медленно сажусь, но на еду больше смотреть не могу. Тушеное мясо камнем лежит в желудке. Я не в силах спокойно сидеть. Ноги так и рвутся вскочить и побежать.

Народ снова начинает разговаривать о своем.

— Мы не можем всю жизнь кочевать, — тихо зудит Сара. — Мы уже два года таскаемся с места на место, Адам, и скоро я не смогу преодолевать большие расстояния.

Я смотрю на ее живот. Какой у нее срок, мы точно не знаем, но, скорее всего, месяцев семь-восемь.

— А о моих братьях ты подумал? — спрашивает она. — О Мии? Им ведь нужно где-то жить. Им нужен дом. Всем нам нужен дом.

Дом. Когда-то у меня был дом. Кажется, с тех пор прошла вечность. Впрочем, после маминой смерти тот дом перестал быть домом. Потом был другой дом, где я жил с бабулей, правда, я, дурак, не понимал этого, пока не потерял его. И ее тоже.

— Сара, дом — это не место, дом — это люди. А значит, у нас есть все необходимое.

— Людей должно быть больше, — говорит она. — Если ты не заметил, мне скоро рожать. Мию я родила сама, на заплеванном полу в ванной комнате наркоманского притона, и я хочу, чтобы на этот раз все было по-другому. Дэниэл — врач. Мы должны остаться здесь. И потом, мотоциклисты все равно передвигаются быстрее нас. Если они захотят найти нас, то найдут.

Ничего она не понимает. Даже после всех этих лет не понимает, какой это кошмар, когда на твоих запястьях защелкивают наручники, а потом швыряют в камеру и оставляют там, бессильного и беспомощного.

— Они не должны найти меня, Сара. Я не могу разлучиться с вами и снова сесть за решетку. Не могу.

Срываюсь на крик. Все как по команде умолкают и смотрят на меня или отводят взгляды.

— Хорошо, — говорит она, не повышая голоса. — Потом обсудим.

Я не слушаю ее и напряженно продолжаю:

— Только представь, что будет, если мы останемся. Я не параноик. Меня преследуют.

— Вот именно: тебя.

Вот, значит, как. Ее слова ошпаривают меня, будто кипяток.

Тем временем люди потихоньку собирают миски и отправляются восвояси.

— Пойдемте, ребята, — говорит Дэниэл Марти и Люку. — Я отведу вас в палатку.

Мальчишки плетутся за ним. На их лицах ни следа блаженства и сытости. У Марти встревоженный вид.

И вот у огня остаемся только мы — я, Сара и Мия.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она вскидывает на меня глаза, а затем тут же отводит их.

— Мы не можем так дальше скитаться, Адам.

— Ты хочешь, чтобы я оставил вас здесь?

— Мама и папа сердятся? — тоненьким голоском спрашивает Мия. Ее глаза не отрываясь смотрят на нас, ничего не пропуская.

— Я не сержусь, — быстро говорит Сара.

Я вымученно улыбаюсь Мии, но знаю, что она мне не верит.

— Я чипирован, — убеждаю я Сару. — Мия чипирована. Тот самолет мог запеленговать нас и сообщить об этом на базу. Даже если он не сделал этого, меня, знаешь, легко узнать. — Инстинктивно подношу руку к своему усеянному шрамами лицу. — Если мы останемся, то нас найдут всего через несколько дней. Или часов. А дальше что?

— Мы даже не знаем, что им нужно, Адам. Вдруг они хотят пожать тебе руку и поблагодарить? Может быть, они тоже обязаны тебе жизнью.

Ее слова звучат резко, обидно. Она как будто насмехается надо мной. Нашариваю обрубок дерева и швыряю его в огонь с такой силой, что над костром взвиваются искры. Сара вздрагивает, Мия подпрыгивает на месте, но мне все равно. Я поднимаю другую деревяшку и кидаю ее вслед за первой.

— Я об этом не просил, Сара. Я ни о чем об этом не просил. Я никогда не хотел видеть числа. Я никогда не хотел, чтобы мою голову раздирали все эти смерти, вся эта боль.

У Мии выступают слезы. Сара не смотрит на меня. Я понимаю, что меня несет, но уже не могу остановиться:

— Мне восемнадцать лет, мне приходится заботиться о подруге и троих детях, скоро родится еще один ребенок, у нас нет ни дома, ни еды, и лучше, похоже, не будет. Я знаю лишь, что все это однажды закончится, потому что вижу конец всюду, в каждом, и ты не представляешь, как мне хочется перестать это видеть. Но и эти числа неокончательные, потому что все может меняться. Все может закончиться завтра, или послезавтра, или через два дня. Ты думаешь, я этого хочу?

— Ты думаешь, кто-нибудь из нас этого хочет? — откликается она.

Сердце у меня сжимается. Если Сара больше не на моей стороне, я проиграл.

Но нам нужно идти. Здесь небезопасно.

Сара

Еще не рассвело, а Адам уже тормошит меня. Он навис надо мной в темноте, даже лица толком не видно. В палатке холодно, и морозный воздух щиплет щеки.

— Сара, — шепчет он. — Пора вставать. Нам надо идти.

Я натягиваю спальный мешок до самых ушей и поворачиваюсь к нему спиной.

— Сара, — шипит он. — Вставай. Будем собираться.

Набрав полные легкие воздуха, я выдыхаю его — медленно, медленно, медленно. Я боюсь того, что собираюсь сделать, но все равно открываю рот и произношу:

— Я никуда не пойду.

— Что?

— Не пойду.

— Пойдешь. Сейчас соберем вещи и в путь.

Еложу туда-сюда, только бы не встречаться с ним взглядом. Сердце глухо стучит.

— Я не хочу никуда идти. Давай останемся здесь до конца зимы. Люди тут хорошие. Есть врач, есть еда. Пожалуйста, Адам.

— Сара…

— Нет. А теперь дай мне поспать.

Какой там сон. Кровь стучит в ушах, я неподвижно лежу и слушаю молчание Адама. Правильно ли я поступила? Да, говорят мои опухающие лодыжки. Да, говорят мои покрытые волдырями руки. Да, подтверждает тихое детское сопение, нам всем надо отдохнуть. Пора завязать с кочевой жизнью и просто побыть семьей. Я, Адам, Марти, Люк, Мия — и будущий малыш.

Занятная получается семейка. В матери мальчишкам я не гожусь по возрасту и навсегда останусь их сестрой, но я — их единственная родственница, так что получается, именно я больше всего подхожу на роль их матери. Если я — «мать», стало быть, Адам — «отец»? Так будет, когда родится наш малыш. Впрочем, Мия уже сейчас называет его папой. Когда она в первый раз сказала: «Па-па-па-па», он изменился в лице. Как будто солнце взошло. Помню, мы устали как собаки и сидели у обочины дороги, еще даже палатку не поставили. Было поздно, но Мия не спала.

— Ты слышала, что она сказала? Ты слышала, Сара?

— Папа, — повторила Мия и протянула к нему ручки.

Он подхватил ее и пустился в пляс, забыв обо всем на свете. Этот случай напомнил мне о том, почему я любила его.

«Люблю его, — напоминаю я себе. — Люблю, а не любила. Я люблю Адама Доусона».

Если повторять это чаще, думать об этом чаще, то, возможно, я вновь поверю сама себе.

Но это трудно, если знаешь, что, глядя тебе в глаза, он видит твою смерть.

Я закрываю глаза и пытаюсь выкинуть все это из головы, отключиться и забыться сном, но в мозгу мелькает калейдоскоп людей, мест, слов и чисел.

Вечно эти числа.

Странно: Мия просыпается последней. Она выползает из палатки, когда Марти и Люк уже отправились в лес на поиски чего-нибудь съедобного. Глазки у нее красные, безжизненные, щечки пылают.

— Ми плохо, — шепчет она.

Бросаюсь к ней и щупаю лобик. Горячий-горячий. Нос заложен, она прерывисто дышит ртом. Запах изо рта кисловатый.

— Адам, у нее жар!

— Черт!

Высокая температура у Мии — наш страшный сон.

В ночь землетрясения, когда бушевал пожар, у нее случился своего рода припадок. Никогда не забуду, как она дергалась на руках у Адама, когда мы выбрались из горящего дома. Именно тогда ее число изменилось. Ей было суждено умереть в тот день, но Адам вынес ее, и вместо Мии в пожаре погибла Вэл, его бабушка. Они обменялись числами. Обменялись судьбами. Я не знаю, как это произошло.

Повторится ли это теперь, если ее температура поднимется слишком высоко?

— Дэниэл, — говорит Адам. — Я приведу Дэниэла.

Дэниэл приходит всего через несколько минут, которые показались мне часами.

— Сейчас посмотрим, — обещает он, заползая в палатку. Вытаскивает из рюкзака стетоскоп, слушает ее сердечко. — Неплохо, — говорит он. Затем измеряет ей температуру. — Почти сорок. Надо дать ей парацетамол.

— У вас есть?

Наши запасы закончились еще несколько месяцев назад.

Из кармана рюкзака Дэниэл достает полный пузырек лекарства. Я смотрю на пузырек, затем на Дэниэла. Откуда такое сокровище? Мы осматриваем все пустые дома и магазины, которые встречаются на пути, и иногда нам удается найти пакетик-другой лекарства. Но полный пузырек…

— У меня неплохая… аптечка, — смущенно бормочет он.

— Как? Откуда?

Он улыбается:

— У правительства есть загашник. Надо только знать, как к нему подобраться.

— И вы знаете?

— Скажем так, у меня есть кое-какие связи.

— В правительстве?

Он опять улыбается, но больше ничего не рассказывает.

— Похоже на вирус, — говорит он. — Поите ее чаще, а я буду каждые четыре часа давать ей парацетамол. — И вылезает из палатки.

Внутрь заглядывает Адам.

— У него есть лекарства, Адам, — говорю. — У него есть все необходимое.

— Знаю.

— Мы остановились в хорошем месте.

— Не то чтобы нам было из чего выбирать, — вздыхает он.

Я знаю, что это решение далось ему нелегко.

— Спасибо, — говорю.

— Только не обвиняй меня, если…

— «Если» что?

— Не знаю. Если все пойдет наперекосяк. Я чувствую себя… — он изо всех сил пытается подобрать слова, — как легкая мишень.

— Все будет хорошо. — Я очень хочу верить в то, что говорю.

— Надеюсь, — с сомнением в голосе отвечает он. — Надо разжечь костер.

Поворачиваюсь к Мии. Ей вроде бы уже лучше.

Ее доверчивые глаза неотрывно глядят в мои, и ее число заполняет мою голову. Я не вижу чисел, как Адам, но я знаю ее число.

Адам мне сказал. 2022054. Осталось двадцать пять лет. Это лучше, чем число, с которым она родилась, но в то же время — как мало! От одной мысли об этом у меня все внутренности сводит. Моя дочь не может умереть в двадцать семь лет; несправедливо умирать такой молодой.

«Ей надо найти другое число, более счастливое число».

Могу ли я отдать ей свое, как это сделала Вэл? Если да, то как? Как она сделала это? Если бы это помогло, я отдала бы ей свое число не раздумывая. За Мию я отдала бы жизнь.

Волосенки у нее взмокли от пота, потемнели и закурчавились, но по-прежнему остаются светлыми. Окружают ее голову точно ореол. Что такое двадцать пять лет? Да ничего. Пройдут, не успеешь и глазом моргнуть.

Беру ее на руки. По щекам текут слезы.

Мия поднимает липкую ручку к моему лицу:

— Мама плачет. Мама грустная?

Я не хочу ее расстраивать, но и перестать плакать тоже не могу.

Лучше бы мне не знать. Этот дар, это проклятие принес в нашу жизнь Адам. Он ни в чем не виноват, но сейчас, в этот самый миг, я ненавижу его за это. Ненавижу.

Знать такие вещи противоестественно.

Они разъедают человека изнутри.

Адам

Разводя огонь, я слышу, как Сара рыдает. Может быть, надо вернуться в палатку? Постояв некоторое время снаружи, ухожу в лес.

Я не могу винить ее за то, что она боится. Я живу в страхе почти всю свою жизнь — с тех пор как понял, что означают числа. Мне было всего пять лет. Срок прошел немалый.

Она боится за Мию, и я тоже. Но я боюсь и ее. Мне стыдно, но я ничего не могу с этим поделать.

Это неправильно, да? Она очаровательная малышка с голубыми глазами и светлыми волосами, загорелая от жизни на свежем воздухе. Золотой ребенок. Куда бы мы ни пришли, люди любуются ею — особенно после того, как узнают меня. Но конечно же, у меня мозги плавятся не от ее внешности, а от ее числа. Она родилась с другим числом. Каждый раз, когда я смотрю в ее глаза, меня мучает зловещее предчувствие. Ее число мерцает у меня в голове и страшно нервирует. Каждый раз оно напоминает мне о бабуле и том ужасном дне пожара в самом начале Хаоса.

Бабуля не должна была умереть в тот день. Ей суждено было прожить еще двадцать семь лет. Я не сомневался, что она всегда будет рядом, что я всегда смогу положиться на нее. Я думал, ей ничего не грозит. Оказалось, все не так. Она умерла. Вот она еще здесь — и вдруг ее уже нет. Даже сейчас при одном воспоминании о ее смерти у меня встает комок в горле. Это несправедливо. Все несправедливо. Я не хотел, чтобы Мия так погибла, и кинулся спасать ее. Прямо в огонь. Но бабулииой смерти я тоже не хотел. Меня мучает вопрос: неужели Мия забрала бабулино число? Это было убийство? Или бабуля сама отдала ей свое число?

Никто не знает, что тогда произошло. Это наша тайна, моя и Сары, и я считаю, что это должно оставаться тайной и дальше.

Про свое странное чувство к Мии я даже Саре не говорил. Но то, что произошло в ночь пожара, было неправильно.

Это было противоестественно.

Я больше не понимаю, по каким правилам ведется игра. Не понимаю, как все это работает. Неужели Мия умеет избегать смерти? Если это так, неужели каждый раз она будет добиваться своего ценой чужой жизни?

Вечером мы опять собираемся у Дэниэла вокруг костра.

Сегодня на ужин тушеная крольчатина. Горячая еда буквально опьяняет, по телу разливается тепло и дурман. Кроликов поймали Марти и Люк, и я вижу, что они страшно горды собой. Они толкают друг друга локтями, смеются и шутят. Кто-то затягивает старую песню.

Мия всматривается в огонь, и языки пламени бросают розоватый свет на ее личико. Она еще больше похожа на ангелочка, чем обычно. Кажется, ей лучше. Парацетамол помог. Но что будет, если она заболеет опять? Сара права, нам действительно нужны люди.

Обнимаю Сару и кладу руку ей на талию. Чувствую, как под пальцами шевелится наш малыш. Она склоняется ко мне. Я целую ее макушку, закрываю глаза и делаю вдох, слушая пение. Мгновение, буквально долю секунды, я счастлив. Правильно мы сделали, что остались.

Сперва шум моторов звучит настолько тихо, что я едва замечаю его. Как будто это пение эхом отдается в деревьях. Затем он становится громче, и все слышат его. Пение обрывается.

Отсветы пламени дрожат на лицах разом притихших людей. Я вдруг понимаю, что все смотрят на меня.

— Они вернулись, — говорит Дэниэл.

Нет нужды пояснять, кто такие «они».

Трое мотоциклистов. Из тех, кому лучше на глаза не показываться.

Вскакиваю, хватаю мальчишек за руки.

— Уходим, — говорю. — Пошли отсюда. Сейчас же.

Марти и Люк смотрят на Сару. Она кладет руку мне на запястье, пытаясь остановить меня.

— Адам…

Бесполезно. Я знаю, что в этом нет никакой логики, но нам нужно идти.

— Пожалуйста! — умоляю я.

Она видит выражение моего лица и с трудом поднимается, держа на руках Мию.

— Адам, оставайтесь здесь. Мы все готовы вам помочь, — говорит Дэниэл.

Он обводит взглядом остальных, и все согласно кивают. Он говорит за всех. Но я не могу просто сидеть и ждать. Не могу.

Спотыкаясь, мы отходим от огня, пробираемся между навесами и уходим в темный лес, где сбиваемся тесной кучкой и смотрим на лагерь. Нам отсюда все видно, а вот нас — нет. Мотоциклы больше не урчат, но их фары не выключены, и к костру устремляются три подрагивающих луча света. Вскоре я вижу троих мужчин в черных кожаных куртках и штанах, черных ботинках, черных перчатках. Они шагают, размахивая фонарями во все стороны, и останавливаются снаружи круга. Люди сидят у костра, тесно прижимаясь друг к другу, так что пустота в том месте, где только что были мы, просто не может не бросаться в глаза. Да что они, в самом деле, неужели не доперли, что надо рассесться посвободнее?

Все взгляды устремлены на мужчин. Их отличает не только одежда, но и поведение, и оружие: армейские винтовки через плечо и патронташи на груди.

Тот, что идет посередине, выдвигается вперед. У него коротко стриженные седые волосы, выступающий, почти квадратный подбородок. Лицо бледное, как будто он давно не был на улице. Возраст… А пес его знает. Тридцать? Шестьдесят?

— Простите, если помешали, — говорит он. Голос у него глубокий, но резкий и безжизненный. — Мы ищем, где можно остановиться на ночь.

Звучит вполне невинно. Трое усталых путников хотят сделать привал и вздремнуть.

Мия тихо хнычет.

Мальчики молча смотрят на лагерь.

Сара успокаивает Мию, которая свернулась клубочком у нее на руках и закрывает лицо.

— Драконы, — шепчет она. — Гремучие драконы.

— Ш-ш, Мия, ш-ш.

То теплое, умиротворенное состояние, которое снизошло на нас возле костра, давно в прошлом. На лице Сары страдание и тревога.

— Пожалуйста, располагайтесь, — говорит Дэниэл. — Сейчас сообразим вам чего-нибудь горячего перекусить.

Трое мужчин подходят ближе к огню и занимают наши места в кругу, повернувшись к нам спинами. Похоже, тот, что разговаривал с Дэниэлом, у них главный. Слева от него сел парень поменьше ростом, жилистый и на вид туповатый. Третий — верзила с длинными темными волосами.

Вдали от костра холодно. Марти и Люк дрожат. Мия начинает кашлять. Сара прижимает ее к себе, но кашель все равно слышен.

Люди, что сидят у огня, никак не реагируют. Все молча смотрят на пламя. Затем приходит черед вопросов.

— Вы знаете, кого мы ищем, — произносит седой. — Вы его видели? Вы видели Адама Доусона?

У меня перехватывает дыхание.

Как поступят Дэниэл и остальные? Чью шкуру будут спасать — свою или нашу?

— Да, я видел его, — отвечает Дэниэл. — Он здесь был, но уже ушел.

Строго говоря, он не солгал. И в то же время не выдал меня.

— Когда это было?

— Он ушел сразу после обеда.

— Вы не будете возражать, если мы обыщем лагерь?

— У вас есть ордер?

Седой смеется. Не смех, а лязг и скрежет, как будто он не смеялся уже очень давно.

— Нет. Он мне ни к чему. Я здесь по поручению правительства. Меня зовут Савл, а больше вам ничего знать не положено.

Так-так-так, значит, правительство. Я чувствую, как мой мир рушится и разлетается к чертям. Неужели все еще то давнее обвинение в убийстве? Неужели они здесь поэтому?

Дэниэл явно чувствует себя не в своей тарелке, но по-прежнему старается быть вежливым.

— Будете искать в темноте?

— Именно.

— Нам скрывать нечего, — пожимает плечами Дэниэл, — но вообще-то это наши дома. Сейчас поздно, дети спят. Может быть, подождете до утра?

— Думаю, вы правы, — помолчав, кивает Савл. — В конце концов, по такой темноте далеко не уйдешь, как ни крути, верно?

— Палатка у вас есть? — словно не слыша его, спрашивает Дэниэл.

— Есть, но время действительно позднее, а ставить ее долго. Пожалуй, мы возьмем спальные мешки и устроимся на ночлег у огня.

Дэниэл кивает в ответ, но Савл, кажется, и не думал спрашивать его разрешения.

Вечер подошел к концу. Люди встают и отправляются к себе. Трое незнакомцев уходят в темноту за вещами.

— Что нам теперь делать? — шепчет Сара.

— Забираем свои манатки и идем, — отвечаю.

— Так темно же! Далеко ли мы уйдем на ночь глядя?

— Не знаю. Надо найти укрытие.

— В темноте?

Почему она не понимает? Почему не боится этих мужчин? Почему не может просто согласиться со мной хотя бы раз? Мия снова начинает кашлять.

— Прекрати кашлять, Мия. Мне надо подумать.

— Адам, что ты такое говоришь! Смотри, они возвращаются. Ш-ш, Мия, ш-ш. — Сара расстегивает пальто, укутывает в него Мию и качает ее вперед-назад.

— Уходи, — тихо говорит Мия. — Дядя, уходи.

Трое мужчин кладут спальные мешки на землю у костра. Они захватили с собой бутылку и теперь по очереди прикладываются к ней. Золотистая жидкость поблескивает в отсветах пламени.

Все остальные уже разошлись. Мотоциклисты спокойно переговариваются между собой, обмениваясь шуточками, как и подобает людям, которые много времени проводят вместе.

По спине пробегает мороз, и я вздрагиваю всем телом. Жуткий холод. Сколько времени пройдет, прежде чем они заснут и мы сможем крадучись уйти отсюда? Бутылка почти пуста, огонь начинает затухать.

И тут Савл, седоволосый мужчина, не поворачивая головы, громко произносит:

— Что же вы не идете к костру, Адам? У вас там, должно быть, от холода зуб на зуб не попадает.

Сара

Похоже, нас загнали в угол, хотя за нашими спинами никаких стен, лишь многие мили безлюдного темного леса. Он, должно быть, услышал Миин кашель. Придется идти. Сейчас все узнаем.

— Помоги мне встать, — обращаюсь к Адаму, и мы все вместе волочимся к костру.

Марти и Люк прячутся за мной.

Трое мужчин поворачиваются и смотрят на нас. Поначалу мне не страшно, но, когда мы подходим к огню и наблюдающим за нами незнакомцам, у меня по всему телу бегут мурашки. Чувствую, как темные глаза вожака сверлят меня. Он как будто дотрагивается до меня. Мысленно отталкиваю его.

Мия начинает плакать. Я плотнее заворачиваю ее в свое пальто, но она вся съеживается, тычется головой мне в подмышку, и ее худенькое тельце разрывается от слез и кашля.

— Уходи, — повторяет она сквозь слезы. — Дядя, уходи.

— Как вы узнали, что мы там? — спрашивает Адам.

Савл переводит взгляд на него. От волнения у меня перехватывает дыхание.

— Я вас почувствовал.

На какой-то миг я верю ему: он дьявол, вампир, оборотень. Существо со сверхчеловеческими возможностями.

Но затем он усмехается:

— Мой луч засек твой чип. — Он похлопывает по фонарю, что свисает с его ремня. — Хитрая штуковина. А еще я услышал детский кашель, — добавляет он. — Похоже, ей плохо.

— Ничего не плохо, — говорю, — просто мне пора ее укладывать.

— Твоя дочь? — спрашивает Савл. Он обращается не ко мне, а к Адаму, который не соглашается, однако и не поправляет его. — Дайте-ка взглянуть.

— Нет, — возражаю я, крепче прижимая Мию к себе, защищая ее, но Савл оказывается рядом со мной, не успеваю я и глазом моргнуть. Он хватает меня за воротник и разводит полы моего пальто. Спустя секунду его пальцы касаются ее лица, поворачивают ее голову к нему, а его большой палец поднимает ее веко.

— Что вы делаете?.. А ну прекратите!

— Мама! — рыдает Мия.

Ее испуганный голубой глаз вперивается в него, грудка тяжело поднимается, и она начинает биться и визжать. Я никогда не видела, чтобы она вот так на кого-то реагировала.

— Оставьте ее в покое! — кричим мы с Адамом.

Не извиняясь, Савл молча отступает. Взгляд его все еще прикован к Мии. Вдруг его горло издает смех, все такой же резкий и искусственный.

— Девочка в лесу, — произносит он. — Шумная она у вас. С виду ангелочек, а визжит, как бесенок.

Ненавижу его. Ненавижу этого человека. Как можно напугать ребенка, а потом смеяться, когда он плачет? Не могу поверить, что он коснулся ее. От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота.

— Она испугалась. Вы напугали ее, — говорю я, пытаясь утихомирить Мию. — Пойдем, Адам, нам пора.

Но Адам не двигается с места.

— Я буду через минуту, — говорит он. Его голос звучит странно, неестественно.

— Адам?

Но он смотрит на Савла так, как будто в мире больше никого нет. Как будто меня нет.

Я оставляю его у костра.

Марти и Люк засыпают быстро, но на то, чтобы успокоить Мию, у меня уходит очень много времени.

— Дядя бяка, — рыдая и икая, повторяет она.

— Да, да, — говорю я, поглаживая ее волосы. — Не думай о нем больше. Давай засыпать, хорошо?

— Мама споет «Мигалочку»?

«Звездочка моя, мигай»[1]. Ее любимая песенка. Мия любит звезды. Пожалуй, единственное, чем обогатил нашу жизнь Хаос, — это бесконечные черные ночные небеса, усеянные звездами, планетами и созвездиями, метеорами и, конечно же, украшенные луной, знакомой нам так же хорошо, как и солнце.

Я начинаю негромко петь, стараясь не разбудить братьев.

Мия вытягивает ручки над головой. Она сжимает и разжимает ладошки, «мигает» ими.

Чуть позже она кладет большой палец в рот и поворачивается на бочок. Я укутываю ее в одеяло, вылезаю из палатки и сажусь снаружи. Жду Адама.

Адам

Мы стоим на расстоянии двух метров и смотрим друг на друга. Над его левым глазом белеет шрам.

Я едва не обделываюсь, но не хочу, чтобы он знал, как мне страшно. Заставляю себя стоять прямо, встречаюсь с ним взглядом. И когда я вижу его число, меня чуть кондрашка не хватает. Это просто нечто.

1622029.

Но поражает меня не дата.

Сама смерть.

Словами это не описать. На долю секунды меня захлестывает ощущение боли, отчаяния, гнева и паники. Никогда не чувствовал ничего подобного. Я вижу, что смерть проникает в него снаружи, кромсает кожу, наполняет внутренности скребущей, грызущей, нечеловеческой болью и одновременно раздирает его изнутри, разрушает каждую клетку и превращает его последние минуты в раскаленный добела ад.

Я хочу отвести взгляд, оторваться от его боли, но в ней есть что-то еще. Его число мерцает в моей голове. Чем больше я пытаюсь сосредоточиться на нем, тем быстрее оно движется, то становясь четче, то расплываясь. Свет и тьма перетекают друг в друга. Проходит одна минута, потом другая.

От увиденного голова идет кругом. Земля под ногами дрожит.

— Адам, — обращается ко мне Савл, — присаживайся. Выпьешь?

— Нет, спасибо, — отвечаю, — не пью спиртное.

Сесть все-таки приходится. Особого выбора нет — ноги совсем ватные.

Савл кивает своим спутникам, и они исчезают в темноте.

— Заставил ты нас побегать, — говорит Савл.

Он садится рядом со мной, достает бутылку и залпом выхлебывает остатки.

Я сосредотачиваюсь на дыхании, пытаясь справиться с тревогой, которая разливается по всему телу.

Кто этот человек? От чего так погибают?

— А зачем вы за мной гоняетесь? — спрашиваю, и голос мой звучит выше, чем хотелось бы. — На что я вам сдался?

— Я приехал забрать тебя.

Горло как будто сжимает цепкая рука. А я же говорил Саре. Говорил. Они гнались за мной и теперь хотят увезти меня.

— Забрать меня? Но куда? Зачем?

— Мы работаем на правительство. Налаживаем жизнь в стране. Нам нужны люди вроде тебя, Адам. Сильные люди. Люди, которые могут вести за собой. Одаренные люди.

Вот это да.

— «Одаренные», — повторяю, пробуя слово на вкус. Впервые кто-то называет меня одаренным. — Но правительство не хочет ничего слушать, не хочет ничего знать! Два года назад я попытался достучаться до них, а они мне только рот затыкали.

— Тебя арестовали.

— Да.

— За убийство.

— Которого я не совершал! Это было ложное обвинение. Я никого не убивал.

Теперь мне по-настоящему страшно. Кем бы ни был этот тип, он много знает обо мне. Слишком много.

— Это дело прошлое. Сейчас все по-другому. Нам нужна твоя помощь.

— Да какой от меня теперь прок? Я уже сказал всем, что наступает конец, и он наступил.

— Это не конец, Адам. — Савл качает головой. — Это только начало, начало нового мира, где к таким людям, как ты, прислушиваются, их уважают, их ценят. Где твои слова могут все изменить.

Не знаю, что и сказать.

— Что вы имеете в виду?

— Однажды люди послушались тебя и стали покидать Лондон. Они послушаются тебя снова. Ты можешь стать флагманом нового общества. Если ты почуешь опасность, то сможешь предупредить людей, их эвакуируют из областей, которым угрожает затопление, из зданий, которые скоро разрушатся. Сможешь добиться, чтобы детей перевезли туда, где есть пища. Ты всем поможешь, Адам. Ты будешь восстанавливать эту страну. Вместе с нами.

Я не верю ему. С какого перепуга людям, которые когда-то сочли меня опасным и изолировали, вдруг захотелось обратиться ко мне за помощью?

— Что-то долго вы меня выслеживали. А ведь я чипирован, и вы могли засечь меня в любой момент.

— Мы восстанавливали информационную инфраструктуру. Программное обеспечение, системы. У нас были беспилотники, но мы не могли поддерживать с ними связь. Теперь можем. Телефоны тоже есть, базовая сеть снова работает. Мы по кусочкам воссоздаем все то, что было разрушено, но нам нужны такие люди, как ты.

— Я, конечно, хочу помогать людям, но…

— Тебе незачем так жить, — продолжает он, будто не слыша меня. — Тебе незачем жить так, как живет здешний люд, прозябать в грязи и прятаться. Твоим детям незачем голодать и мерзнуть. Им незачем болеть.

— О чем вы говорите?

— Вы можете жить там, где есть электричество, отопление, еда и лекарства.

— В Англии есть такие места?

— В Англии, Шотландии, Уэльсе. Тут и там есть островки цивилизации. Анклавы. Для тех, кто может приносить пользу.

— Города?

Он пожимает плечами:

— Районы городов, здания, усадьбы, фермы. Специализированные территории, созданные по особым проектам, оснащенные ветряными двигателями, твердотопливными топками, солнечными батареями. Одни сохранились. Другие были восстановлены.

Он улыбается и бросает пустую бутылку в огонь.

— Зима будет суровой, Адам. Самой суровой с 2010 года.

Я знаю, что он прав. В лагере есть по крайней мере три человека, которые не дотянут до весны. Я думаю о Марти и Люке, о Мии и Саре, о двух прошедших годах.

«Островки цивилизации».

Одна мысль о том, что мы могли бы оказаться в помещении, где тепло и сухо, причиняет боль.

— И что я должен буду делать?

Савл хлопает меня по спине, как будто я уже согласился ехать с ним.

— Играть свою роль, дружище. Играть свою роль. Мы закладываем фундамент нового общества, где интуиция и наука работают рука об руку. Единство старого и нового. В этом обществе будут иначе относиться к особенным людям вроде тебя, которых раньше не понимали. Мы хотим понять вас.

«Одаренные». «Особенные». «Не понимали». «Понять».

Он тщательно подбирает слова и искусно складывает их в предложения. Нажимает на мои болевые точки. Мне это не нравится. Но его слова такие теплые. Они греют душу.

— Обсуди это с Сарой, — все так же спокойно произносит он. — Иди и обсуди прямо сейчас. Потом возвращайся и скажи мне, что она ответит.

— Она, наверно, спит. Не хочу будить ее.

— Значит, поговори с ней, как только она проснется. Я буду здесь.

Я представляю, как он сидит у костра всю ночь и ждет моего ответа.

И устроит его только один ответ.

Сара

Он еще не зашел в палатку, а я уже слышу его. Ветки хрустят под его ботинками.

— Что им нужно?

Внутри все сжалось от страха в тугой комок.

— Хотят, чтобы я помогал им, помогал правительству.

— Почему ты?

— Потому что у меня есть… дар. Когда я почувствую угрозу, то смогу сообщить об этом и спасти людей. Как тогда.

— Адам, в тот раз тебя пытались остановить именно люди из правительства. Что изменилось?

— Думаю, они просто поняли, что от меня может быть польза. Они видят во мне лидера.

Чушь редкостная.

— Я им не доверяю, — говорю.

— Я тоже, — кивает он, — но они сказали, что мы можем уехать с ними, перебраться туда, где тепло и сухо, где есть врачи, электричество, короче, все, чего у нас не было эти два года. Ты ведь сама хочешь где-нибудь осесть, Сара. Ты хочешь, чтобы Марти, Люк, Мия и малыш были в безопасности. Может быть, там у нас все это будет.

— Я думала, мы решили пожить здесь.

— Все, что нам светит здесь, — это и дальше жить в палатке в лесу, так ведь? Савл предлагает совсем другое. Мы вернемся в цивилизацию. Дети будут нормально питаться. Заметила, какое у этих мужиков снаряжение? Они явно приехали из места, где есть все необходимое и даже больше.

«Где есть все необходимое и даже больше». Мысленно я переношусь в дом, где я выросла. До землетрясения и до моего побега еще далеко. Голые ступни утопают в мягком ковре. Я погружаюсь в ванну на львиных ногах, наполненную пузырящейся пеной, смотрю голливудские блок-бастеры на экране во всю стену. У меня есть все… о такой жизни большинство людей может только мечтать. Но эта жизнь насквозь гнилая.

Моя семья греховна, отравлена, а дом — всего лишь красивая клетка, в которой мой отец может делать все, что ему вздумается. И он делает это — ночь за ночью, ночь за ночью.

— Дом — это люди, Адам. Ты сам сказал. И потом, этот Савл — редкостная сволочь. Ты разве забыл, как он повел себя с Мией?

— Подумай о другом. Мия и твои братья будут жить по-человечески. Регулярное питание, крыша над головами. Разве это не классно?

— Не знаю. Я ему не доверяю.

— Ты не слышала, что он предлагает. Поговори с ним утром. Сама убедишься.

Внимательно смотрю на него. Что-то не так. У него бегают глаза.

Он чего-то недоговаривает.

Адам

С первыми лучами солнца мы выходим из палатки, оставив спящих мальчиков и Мию, и идем к Савлу. Он по-прежнему сидит у костра и ждет, как и обещал. Другие двое куда-то делись. Спальные мешки и винтовки тоже.

Сара засыпает его вопросами. Она еще больше похожа на ротвейлера, чем в самом начале нашего знакомства. Сильное зрелище, даже немного трогательное. Но по лицу Савла я вижу, что он еле сдерживается. Он не хочет отвечать на вопросы, не хочет рассказывать, куда именно мы поедем. «На юг» — вот и все его объяснения. Наконец он нехотя произносит слово «Котсуолдс». Я без понятия, что это и где это.

— До туда миль пятьдесят, — говорит Сара. Похоже, слово «Котсуолдс» ей знакомо. — Как мы туда доберемся?

— На мотоциклах. Час пути, и мы на месте.

— Нас пятеро, вас трое. Да и потом, Мия не поедет на мотоцикле, мальчикам, я думаю, тоже не стоит, а я не могу…

Она обрывает себя на полуслове, и я понимаю: она не хочет, чтобы Савл узнал о ребенке. Но она зачем-то плотнее запахивается в пальто и вместо того, чтобы скрыть живот, только привлекает внимание к нему.

Савл оглядывает ее с головы до ног. Дошло, значит.

— Точно, Сара, — соглашается он. — Ввосьмером на трех мотоциклах не уедешь. Значит, едем вшестером. Трое нас, трое вас — Адам, ты и Мия.

На миг у нее отвисает челюсть.

— Нет, — говорит она. — Ни за что. Мы не оставим моих братьев. Адам, скажи ему. Скажи!

— Сейчас не время для эгоизма. Сейчас время подумать о том, что мы можем сделать для других, — ровным голосом убеждает Савл.

— Вы хотите сказать, что забота о семье — это эгоизм? — Она возмущена не на шутку.

— Нет, просто дело намного серьезнее. Я знаю, что Адам важен для тебя, но он важен и для всех нас.

Оба поворачиваются ко мне.

Я думаю о теплых постелях. Я думаю о горячей еде. Я думаю о том, что смогу помогать людям, используя свои знания о числах, как тогда. Но я знаю, что Сара права. Я должен быть с ней, а она никуда не поедет без мальчиков.

— Не сейчас, Савл, — говорю. — Мы останемся здесь до конца зимы.

Кладу руки Саре на плечи и чувствую, как ее напряжение понемногу уходит.

— Так, значит, это твое последнее слово? — спрашивает он. В его голосе звучит предупреждение, но мне плевать на то, что он скажет. Я принял решение и знаю, что поступаю правильно.

— Да, — твердо отвечаю я. — Именно.

Он сжимает челюсти, глаза его горят яростным огнем. Он быстро озирается по сторонам, как будто выясняет, где кто находится. Затем поворачивается ко мне.

— В таком случае ты не оставляешь мне выбора. — Он подлетает ко мне, хватает за запястье и заламывает мне руку за спину. — Я арестовываю вас, Адам Доусон. Вам предъявлено обвинение в убийстве, или вы забыли?

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю среагировать. Он дергает мою руку так резко, что она вот-вот оторвется.

— Гад! — выдыхаю я.

Он тянет еще больнее.

— Отпусти его.

Поднимаю голову и вижу дуло пистолета, но наведен он не на меня.

Дэниэл держит Савла на мушке.

— Отпусти его, — повторяет он. Голос его спокоен, глаза, не мигая, смотрят на Савла.

— Я представляю интересы правительства, — бросает Савл. — Ты не имеешь права стрелять в меня.

— А пошло оно, твое правительство. Это мой лагерь. Тебе здесь больше нечего делать. Отпусти Адама и убирайся вместе со своими дружками.

Несколько секунд никто не издает ни звука. Дэниэл и Савл буравят друг друга взглядами. Не знаю, кто кого переглядит. Шум крови в ушах усиливается, когда Савл сжимает мое запястье еще крепче. Вдруг он ослабляет хватку. Рука распрямляется и виснет плетью. Пошатываясь, я отхожу от Савла на несколько шагов, затем разворачиваюсь и смотрю на него. Расквасить бы ему рожу.

— Вот так, Адам. Отходи от него. — Дэниэл молодец, контролирует ситуацию. Хороший из него получился шериф с Дикого Запада. — Хорошо. Теперь, Савл, убирайся отсюда и не возвращайся. Если я еще раз замечу тебя в нашем лагере, получишь пулю в лоб.

Савл отступает, подняв руки. Глаза его мечут молнии. При взгляде на него меня прошибает холодный пот. Он не из тех, кто прощает и забывает.

Отойдя на двадцать метров, он поворачивается и устремляется в лес.

Несколько мгновений спустя раздается рев моторов.

Поворачиваюсь к Дэниэлу.

— Спасибо, друг, — говорю.

— Нет проблем. Ты — легенда, Адам. А этот Савл, по-моему, пытается тебя нейтрализовать.

— В смысле?

— Изъять тебя из оборота, как монету, запрятать как можно дальше от людей, которым ты нужен.

— Кому я нужен?

Дэниэл, похоже, удивлен:

— Всем нам. В этом он был прав — ты важен для всех нас. И здесь у тебя всегда будут друзья. Всегда.

Смотрю ему прямо в глаза. 3152066. Никаких «всегда» не существует, ни для кого, но я понимаю то, что он пытается сказать, и ценю это.

— Круто, — говорю я и поднимаю ладонь, чтобы дать пять, но он хватает меня за руку, притягивает к себе и обнимает. Немного похлопав друг друга по плечу, мы отступаем в стороны. Я быстро- быстро моргаю, пытаясь сдержать слезы. Правильно мне Сара напомнила: люди — это главное.

— Как думаешь, что они будут делать? — спрашивает Дэниэл.

— Не знаю. Сомневаюсь, что они так это оставят. Наверно, нам надо уходить, и подальше, чтобы не подвергать вас опасности.

— Нет, Адам, — говорит он, — оставайтесь здесь. Пожалуйста. Мы все надеялись, что ты появишься.

— Сара?

Бледная как привидение, она топчется рядом со мной.

— Терпеть не могу оружие. — Она ежится.

Я обнимаю ее:

— Они ушли. Не тревожься.

— Да, ушли. Но они вернутся.

Мы идем через лагерь к своей палатке. Последние двенадцать часов прошли в таком напряжении, что сейчас кажется, будто даже природа вздохнула с облегчением и постепенно приходит в себя. Люди хлопочут у костров, прислушиваясь к рокоту удаляющихся мотоциклов. Ночью был заморозок, и солнечный свет струится вниз сквозь переплетения ветвей. Земля искрится и сверкает.

Вдруг я слышу голоса Марти и Люка. Они громко кричат.

Мы переходим на бег.

Первым я замечаю Люка. Он лежит на земле возле палатки и закрывает руками лицо.

Марти несется нам навстречу, и все лицо его залито слезами.

Наконец я вижу заднюю часть палатки. Матерчатая стенка разрезана сверху донизу.

— Мия… Мия… — вот и все, что может выговорить Марти, задыхаясь и отрывисто всхлипывая. Я бегу к палатке и влетаю внутрь. Постелька Мии пуста. Она исчезла.

Сара

Они забрали ее.

На мгновение я прирастаю к земле. Смотрю мимо Адама на это зияющее отверстие. Край палатки похлопывает на ветру.

Нас не было всего несколько минут. Видимо, кто-то караулил палатку и выжидал момент. Подчиненные Савла. То есть пока мы разговаривали с ним, они…

— Говори, Марти. Что вы видели? — Я хватаю его за плечи.

Он пытается вывернуться, продолжая плакать. Я трясу его.

— Что вы видели? — кричу.

— Это были те, с мотоциклов, — рыдает он. — Один ударил Люка в лицо. Другой вытащил Мию… не кричи. Я не виноват. Это…

Адам вскакивает и несется в лес.

— Прости. Прости меня, Марти, — говорю. — Я не хотела… Оставайся здесь, присмотри за Люком. Я вернусь.

И я тоже убегаю вдогонку за Адамом, пиная во все стороны мерзлый хворост, оступаясь и поскальзываясь. Он направляется к дороге. Рокот двигателей звучит то громче, то тише. Из леса они еще не выехали. Может, успеем.

Я отстаю от Адама. Он бежит быстро. Раньше я тоже бегала будь здоров, но в нынешнем положении об этом и думать не приходится. Живот мешает сохранять равновесие, но по венам сейчас течет чистый адреналин, и я решительно несусь вперед. Я должна добраться до нее. Ядолжна. Я выбегаю на дорогу на долю секунды раньше мотоциклистов. Они выворачивают и выезжают на нас: первый, второй, третий.

Мия на втором мотоцикле. Она завернута в полосатое одеяльце. Длинноволосый верзила держит ее одной рукой. Она вырывается. Мое сердце екает.

— Мия! — кричу я, и она на мгновение перестает вырываться и поднимает голову. На ее личике бесконечный ужас. — Мия!

Адам бросается к мотоциклам, пытаясь преградить им путь. Это безумие. Груды разгоряченного металла все ближе с каждой секундой. Савл и его помощники как будто не замечают нас. Они увеличивают скорость и делают рывок вперед, прямо на нас.

Я не хочу, чтобы мотоцикл с Мией разбился, но и позволить им уехать ни в коем случае нельзя, Первым мимо со свистом пролетает Савл. Адам отпрыгивает на обочину. Он не сводит глаз с Мии и второго мотоцикла. Пытается схватить руль. Мотоцикл отклоняется в мою сторону. Зеркало ударяется мне в грудь, и я падаю на спину. Третий мотоцикл виляет влево, и они отрываются от нас, набирая скорость.

— Нет! Нет! Мия!

Рядом со мной раздается выстрел. Потом еще один, и еще.

Это Дэниэл. Он стреляет прямо в них. Один из мотоциклов заносит, и он переворачивается, скользя вдоль дороги. Что-то падает.

— Не стреляй! Прекрати немедленно! — Я с усилием поднимаюсь, стиснув зубы от боли, и бросаюсь на него, кладу обе ладони на дуло пистолета и поднимаю его к небу.

— Я целюсь в шины!

— На одном из них Мия. Не стреляй!

Он отводит пистолет в сторону и опускает его. Другие два мотоциклиста сбрасывают скорость: они тоже поняли, что их стало на одного меньше. Отсюда мне не разглядеть, кто лежит на земле. Неужели разбился второй мотоцикл? Неужели там Мия? Адам, Дэниэл и я одновременно бросаемся бежать к нему. Я еле жива от боли и тревоги, но не разрешаю себе остановиться.

Один из мотоциклов разворачивается; другой продолжает ехать вперед. Я делаю широкие шаги, поддерживаю живот руками, приказываю себе двигаться быстрее. Не могу думать ни о чем и ни о ком, кроме Мии.

Мотоциклист пытается добраться до своего спутника первым.

Мне остается преодолеть пятьдесят метров, когда мотоцикл с визгом и скрежетом останавливается. Адам ближе. Водитель слезает с мотоцикла. Это Савл.

— Мия, Мия, Мия! — кричу я на бегу, но он то ли не слышит меня, то ли ему плевать.

Он приседает на корточки и осматривает тело, лежащее на земле. Струйка темной крови растекается по дорожному покрытию.

Одно тело. Это третий, жилистый парень.

Мия на другом мотоцикле, с длинноволосым верзилой. Ее увезли.

— Савл! Савл! Пожалуйста… — Я тащусь к нему, задыхаясь и рыдая.

Никакой реакции. Даже головы не поворачивает. Он не смотрит ни на меня, ни на Адама, ни на Дэниэла. Вместо этого он выпрямляется, снимает с пояса револьвер, вытягивает руку, прицеливается парню в грудь и стреляет три раза.

Тело сотрясается от ударов пуль. Потрясенные и испуганные, мы замираем на месте.

Только после этого Савл, кажется, замечает Адама, Дэниэла и меня. Он поднимает голову и направляет револьвер на нас. Весь воздух как будто покидает мое тело.

— Брось пистолет, подними руки и не опускай их! Вы тоже!

Дэниэл бросает пистолет, мы тоже повинуемся. Савл не сводит с нас холодного стального взгляда. Наводит револьвер на Дэниэла.

— Ты стрелял в меня. Ты стрелял в моих людей, — абсолютно спокойным голосом говорит он и жмет на курок.

Дэниэл с воплем падает на землю и хватается за ногу.

Я тоже кричу. Дуло револьвера перемещается в мою сторону.

— Заткнись, Сара.

Значит, сейчас может настать мой черед. Ноги дрожат, я едва стою.

— Адам, поднимай мотоцикл, — рявкает Савл.

— Что? — Адам смотрит на него пустыми от ужаса глазами.

— Поднимай мотоцикл. Сейчас же. Давай.

Не опуская рук, Адам шаткой походкой приближается к мотоциклу. Двигатель не заглушён. Адам медлит.

— Подними его.

Он пыхтит, пытаясь поставить мотоцикл вертикально. Адская махина. Наконец Адаму удается выполнить приказ. Савл смотрит на него с едва скрываемым презрением.

— На мотоциклах ездишь?

— Никогда не пробовал.

— Поставь на подножку. Выбей ее. Теперь возьми его шлем.

— Что?

— Ты меня слышал.

Адам смотрит на труп и черную лужу крови:

— Не хочу.

— Это не для тебя. Для Сары.

При звуке собственного имени я чувствую, как кровь стынет в жилах. Значит, я тоже еду. Живот судорожно сжимается, кожа натягивается вокруг малыша, точно барабан.

— Нет, — хриплю. — Не на мотоцикле. — Не хочу говорить, но придется. — Я беременна, Савл. Я не могу ехать на мотоцикле.

— Ты поедешь со мной. — Он непреклонен. Бесчеловечен.

— Не хочу. Вы не заставите меня.

Он наводит дуло револьвера прямо на меня.

— А так? Заткнись и надевай шлем.

Адам присел рядом с телом погибшего мотоциклиста. Одной рукой придерживая безжизненную голову, другой он расстегивает шлем. Шлем застревает, когда он пытается поднять его, и Адам резко дергает. Шлем подается, но голова парня с глухим стуком падает на дорогу.

— Боже мой. О боже мой, — стонет Адам.

— Не беспокойся, — говорит Савл. — Он ничего не почувствовал. Дай шлем Саре и залезай на тот мотоцикл.

От мысли о том, что мне придется надеть шлем мертвеца, запачкать его кровью свои волосы, меня едва наизнанку не выворачивает.

— У нас нет выхода, Сара, — шепчет мне Адам. — Так будет безопаснее. Держись. — Он поднимает шлем над моей головой и опускает его.

Савл седлает мотоцикл и хлопает револьвером по заднему сиденью.

— А мальчики? Что будет с моими братьями? — спрашиваю я. Из-за шлема голос звучит глухо.

— Садись, Сара, — говорит Савл, снова поднимая револьвер. — Больше упрашивать не буду.

Адам помогает мне забраться на мотоцикл Савла. Я бросаю последний взгляд на Дэниэла. Его глаза закрыты, кровь из ноги льется на дорогу.

Марти, Люк… Все случилось слишком быстро. Мне даже не дали попрощаться с ними. Остается только надеяться, что о них позаботятся. Кто-нибудь обязательно позаботится о них.

— Положи руки мне на пояс, — велит Савл.

Что мне остается делать? Вытягиваю руки и цепляюсь пальцами за кожаную куртку. От соприкосновения с ним меня тошнит.

Адам вскарабкивается на мотоцикл.

— Живее! — кричит Савл. — Будем догонять первый мотоцикл. Поехали. Левой ногой надави на рычаг и поставь первую передачу. Ручка газа на руле справа, чтобы ехать быстрее, крути ее. Там же тормоз. Сцепление слева. У тебя получится.

Он выпрямляется на сиденье, наблюдая, как Адам неуклюже перебирает ручки и рычаги.

— Надави левой ногой, правой рукой крутни газ, — повторяет Савл.

Мотоцикл Адама дергается и чуть было не вылетает на обочину. Адам останавливается, затем пробует еще раз. Уже лучше. Я выглядываю из-за плеча Савла, который неторопливо выводит мотоцикл вперед.

Вдруг Савл заводит двигатель, и я чуть не умираю от страха. Кажется, это не машина, а живое существо, — оно шумит, испускает запахи, невыносимо вибрирует. Я крепче хватаюсь за Савла. Другого выбора нет.

И вот мы несемся по дороге. Меня отбрасывает назад. Я вонзаю ногти в куртку Савла, а мир вокруг превращается в размытое пятно.

Кто этот человек, за которого я держусь из последних сил? Хладнокровный убийца? И что ему нужно от нас?

Адам

Никогда не ездил ни на чем крупнее мотороллера, а тут такая массивная, супернавороченная махина. Савл и его помощник в своих кожаных куртках, перчатках и шлемах в нацистском стиле выглядят так, словно родились на этих мотоциклах. У меня же не только опыта, но и экипировки — ноль. На мне флиска и джинсы, раз-два-три-четыре-пять, вышел мальчик погулять. Да вот только, похоже, прогулочка сегодня будет такая, что дай бог живым остаться.

От страха я почти не дышу. Если упаду — мокрое место останется. Дорога — сплошные выбоины и трещины. Стараюсь ехать ровно и аккуратно, но в голове продолжает мелькать картинка: парень упал и лежит в луже крови.

«Не думай об этом. Сосредоточься».

Повторяю про себя расположение средств управления — справа тормоз и газ, слева сцепление. Никак не разберусь со сцеплением: как только я кручу ручку газа, двигатель тут же принимается реветь громче прежнего. Пытаюсь переключить скорость, но ничего не получается. Двигатель буквально визжит, но ничего не меняется. От этого звука мозг едва не вырывается из черепа. Делаю вторую попытку, сцепление срабатывает, и рев утихает.

«Я смогу. У меня получится».

Я слышу, что Савл догоняет меня, но по-прежнему не вижу другого мотоцикла. Как там Мия? Бедняжка, как она вырывалась. Молю Бога, чтобы она вела себя тише. Чем тише, тем больше вероятность, что она уцелеет в этом адском заезде. Мне нужно добраться до нее. Какими бы странными силами она ни обладала, она всего лишь маленькая девочка. Маленькая дочь Сары. Та, кто называет меня папой.

Снова кручу газ, и мотоцикл делает рывок вперед.

После двух лет пеших странствий движение на такой скорости — это, конечно, кайф. Если бы я так не беспокоился за Мию и Сару, то был бы в восторге. С сиденья мотоцикла мир смотрится совсем по-другому. Подробности отступают, края расплываются, зато как обостряются чувства. В лицо дует ветер, в нос врываются запахи, а вибрация двигателя отзывается в руках и ногах.

Еще один поворот ручки газа, и наконец мне удается разглядеть едущий впереди мотоцикл.

«Да, я догоняю их».

Шум мотоцикла Савла делается громче. Оборачиваюсь посмотреть, как он близко, и мотоцикл начинает ходить подо мной ходуном, виляя туда-сюда. Черт! Склоняюсь влево, и он выравнивается. Вдруг меня снова кренит, и теперь я рискую опрокинуться на другой бок. Воюю с мотоциклом, пока не нахожу спасительное равновесие.

Савл в нескольких метрах позади меня.

Мысли возвращаются к тому моменту, когда он пристрелил своего покалеченного помощника. Бум, бум, бум. Именно так. Я много чего повидал, особенно во время Хаоса, когда казалось, что все привычные нормы поведения остались в прошлом и люди думают лишь о себе. Я видел драки. Я видел, как люди бросаются друг на друга с ножами. Но я ни разу не видел настолько хладнокровного убийства. Он как будто усыплял животное. А потом перевел револьвер на Дэниэла и…

Впрочем, судя по числу, Дэн умрет в 2066 году. Он выживет, если только число не изменится. Если, если, если…

Теперь я думаю о числе Савла, о том, как оно то расплывается, то делается четче. Точно как число Мин.

«Точно как число Мии. Точно как число Мии».

Эта мысль крутится в голове. Раз за разом, раз за разом.

Савл едет вровень со мной. Сара подалась вперед и обхватила его за пояс. Лицо у нее белое как бумага, она сжала зубы так крепко, что челюсть почти проступает сквозь кожу. Я не знаю, сколько еще она сможет выдержать.

Савл отрывает руку от руля и насмешливо машет мне. Наши глаза встречаются, и его мерцающее число вновь вспыхивает в моей голове.

«Точно как число Мии».

Я отвожу глаза, но слишком поздно: поперек дороги зияет трещина, и переднее колесо попадает прямо в нее, а затем выворачивается. Руль выбивает у меня из рук, и я лечу вверх тормашками. Последнее, что я слышу, — отчаянный крик Сары.

Сара

С самого начала было видно, что Адам не справляется с мотоциклом. Выглядывая из-за плеча Савла, я наблюдала за тем, как он бьется с ним, пытаясь удержать равновесие. В эти минуты я поняла, что такое «ходячий несчастный случай». Точнее, едущий. Казалось, Адам только и ждет удобного момента, чтобы навернуться. И дождался.

Его тело бессильно против законов физики. Скорости, сопротивления, инерции…

Он приземляется в шести-семи метрах от мотоцикла, шлепается на спину, долю секунды спустя о землю с силой ударяются его руки и ноги. Обломки мотоцикла градом осыпаются вокруг него. А дальше — ничего. Ни движения, ни шума, кроме разве что рокота нашего мотора и моих воплей.

Савл тормозит так резко, что я врезаюсь ему в спину.

— Слезай, — говорит он, но я оказываюсь рядом с Адамом и баюкаю его лицо в своих ладонях даже раньше, чем Савл успевает полностью остановить мотоцикл.

— Адам! Адам, ты меня слышишь?

Его глаза закрыты. Он в отключке.

— Пусти, — говорит Савл. — Подвинься! — Он грубо отталкивает меня и кладет пальцы Адаму на шею. — Пульс есть. — Он водит рукой перед носом Адама. — И он дышит.

В его голосе звучит такое облегчение, что даже странно.

Из внутреннего кармана куртки он вынимает телефон. Два года не видела телефонов.

— Падение с мотоцикла, — кричит он. — Мы на А46, к северу от перекрестка М4. Запустите беспилотник и запеленгуйте меня. Немедленно высылайте сюда скорую.

Он заканчивает разговор и вновь поворачивается к Адаму.

— Санитары будут здесь через двадцать минут, — говорит он, ни к кому не обращаясь. Как будто меня тут нет. — Осмотрят шею и спину. Проверят работу мозга.

Шея, спина, работа мозга. Боже мой, дело плохо. Очень, очень плохо.

Двадцать минут.

Каждая секунда тянется, точно час.

Я вглядываюсь в лицо Адама, гипнотизирую взглядом его пальцы, ноги, выискивая малейшее движение, малейший признак жизни. Ничего. С виду похоже, что он просто спит, но я-то знаю, что во сне он обычно так же беспокоен, как и наяву: дергает ногами, беспрерывно бормочет, крутится с боку на бок.

Сейчас же он абсолютно неподвижен.

Савл шагает туда-сюда, присматриваясь к дороге, но я не в силах отойти от Адама.

Машина скорой помощи — полноприводной автомобиль — не оповещает о своем прибытии сиреной. Да и зачем? После Хаоса машины исчезли с дорог. Из скорой выскакивают четыре человека. Засыпают Савла вопросами — что, когда, как — и одновременно готовят Адама к перевозке.

— Он?.. — не могу выговорить. — Он будет?..

Никто меня не слышит. Они вытолкнули меня за круг, и мне остается только заглядывать внутрь через их плечи. Они надевают ему фиксатор для шеи, затем аккуратно опускают на носилки.

— Можно мне поехать с вами в машине? Пожалуйста!

Опять молчание.

— Садись на мотоцикл, — отрывисто говорит Савл. Он впервые заговорил со мной с момента аварии. — Мы доберемся туда раньше них.

Мотоцикл. Даже представить страшно. Ноги ноют, а грудь саднит в том месте, которым я ударилась о зеркало другого мотоцикла.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он почти не смотрит на меня.

— Или ты садишься на мотоцикл, или я оставляю тебя здесь. Мне до тебя нет дела, я прихватил тебя только затем, чтобы поехал Адам. Не исключено, что ты еще можешь оказаться нам полезной, но я в этом сильно сомневаюсь.

В этот момент я понимаю, что ничего не значу для этого человека. Совершенно ничего. Он без раздумий оставил бы меня на обочине дороги, в самой глухомани, зная, что моего парня сейчас везут на скорой, что моя дочь похищена, а мне вот-вот рожать.

Я чувствую себя абсолютно беспомощной. Окружающий мир стремительно выходит из-под контроля, и я ничего не могу с этим поделать.

Сажусь на мотоцикл.

Мы выезжаем раньше скорой, пересекаем мост через автостраду. Три года назад здесь была бы многокилометровая пробка. Сегодня — лишь ряд палаток вдоль обочины по одной стороне и двое конных всадников по другой. Дорога бежит между мягко катящимися полями. Мы проезжаем мимо указателей на Чиппенхэм, Корсхэм и Бат, и я уже начинаю гадать, куда именно мы направляемся, когда Савл вдруг сбрасывает скорость.

Ничего не понимаю. Вокруг ни души, впереди дорожка, ведущая к унылого вида холму. Значит, либо вверх, либо в объезд, думаю я. Ничего подобного. Несемся прямо на холм. Когда мы приближаемся, я вижу, что в холме вырублен проход и его закрывает большая железная дверь. По бокам от нее стоят двое мужчин в форме, вооруженные такими же винтовками, что и Савл и его спутники.

Бункер.

Возле двери мы останавливаемся. Охранники отдают честь, один из них отодвигает засов, а потом открывает дверь.

Я не хочу быть заживо похороненной в этом месте, где нет ни света, ни свежего воздуха. Я там не выживу.

— Мия здесь? — обращаюсь я к спине Савла.

Он молча заглушает мотор и слезает.

— Слезай, — приказывает он.

Я не двигаюсь. Я не хочу идти в холм.

— Я теряю терпение, Сара, — говорит Савл и, не давая мне опомниться, хватает меня, снимает с мотоцикла и ставит на землю. Меня шатает.

— Подождите минуту, пожалуйста, — прошу. — Мне нужно чуть-чуть размять ноги…

— Внутри разомнешь, — грубо отвечает он.

Смотрю на вход и вижу квадрат света, яркий пустой коридор метров двадцать длиной, и вот тут начинаю паниковать всерьез. Дыхание застряло в горле, по всему телу бегут мурашки, волосы буквально шевелятся от ужаса.

«Если я войду, то никогда не выйду».

— Мия здесь? — повторяю вопрос.

Савл тянет с ответом, точно раздумывая, стоит ли вообще открывать лишний раз рот.

— Да, — наконец говорит он.

Правда ли это? А как тут узнаешь. Есть только один способ…

В коридоре пусто, из мебели — несколько деревянных стульев вдоль стен. Искусственный яркий свет люминесцентных ламп на потолке режет глаза. В конце коридора железная решетка, а за ней вроде бы дверь лифта.

Иду за Савлом в сторону решетки. Он нажимает кнопку на стене, но пространство уже наполняется треском и скрипом. Лифт с буханьем останавливается. Створки-гармошки открываются, и я вижу группу людей в белых халатах, а также охранника в форме. Он отворяет решетку.

Белые халаты быстрым шагом протопывают мимо нас, направляясь ко входу в бункер.

— Расчетное время прибытия Адама Доусона — пять минут, — обращается Савл к одному из халатов, поравнявшись с ним.

Тот молча кивает. Под белым халатом на нем твидовый пиджак. На меня никто не смотрит. Как будто я превратилась в невидимку.

Вхожу в лифт. Вот это громадина, в нем можно человек по двадцать перевозить. Лет ему, правда, страшно подумать сколько, один пульт управления чего стоит. Никаких кнопок, только ретродиск с железной ручкой. Решетка со скрипом задвигается за моей спиной, и я резко оборачиваюсь.

Савл стоит с другой стороны.

— Это Сара, — говорит он охраннику. — Я подожду Адама. Это важно. — Его пронзительные черные глаза впериваются в меня. Я вижу в них легкую усмешку. — Не волнуйся, Сара. Тут глубина — тридцать метров. Самое безопасное место в Англии. Один вход, один выход.

— Я хочу видеть Мию, — говорю. — И Адама.

— Увидишь, — отвечает он, поворачиваясь ко мне спиной.

Больше я для него не существую.

Охранник захлопывает дверь лифта, переводит ручку в положение «ВНИЗ».

Махина дрожит, трясется, и мой живот подбрасывает, когда лифт начинает опускаться под землю.

«Что, черт возьми, это за место?»

Адам

Слышу голоса:

— Глаза двигаются… Он приходит в себя…

О ком они говорят?

— Адам. Адам, вы меня слышите?

Теперь они кричат на кого-то по имени Адам. Не повезло бедняге, кем бы он ни был, хуже нет, когда на тебя так орут.

Приоткрываю глаза, но вокруг такой яркий свет, что я тут же их закрываю.

— Вы видели это? К нему вернулось сознание. Адам! Адам!

Снова открываю глаза и понемногу начинаю различать чьи-то лица. Я знаком с этими людьми? Перевожу взгляд с одного на другого. Кругом лица с глазами, носами, ртами и числами, но я понятия не имею, кто они такие, кто я такой и где мы находимся. Знаю лишь, что я жив и дышу. «Что произошло?»

Один из них обращается ко мне. Лицо такое, будто его расплющило в дверях лифта. 8112034. На вид ему лет пятьдесят, одет в белый халат, из-под которого виден твидовый пиджак. Волосы у него неправдоподобно каштановые, ни намека на седину, зачесаны на одну сторону и свисают вдоль пухлых щек.

— Адам, если вы меня понимаете, моргните.

Я понимаю его, просто не уверен, что меня зовут Адам, но все равно моргаю. На лицах появляются радостные выражения.

— Хорошо, — говорит он. — А теперь можете сжать мою руку?

Пытаюсь оглядеть себя, но большой воротник вокруг шеи мешает. Чел держит меня за левую руку. Вот черт, а я даже не знаю его. Или знаю? Может, он мой отец или еще какой-нибудь родственник? Тогда понятно, чего он так со мной церемонится.

Его полные пальцы сжимают мои.

— Чувствуете? Можете пожать в ответ?

Пожимаю его пальцы в ответ.

— Превосходно.

Он прощупывает мое тело. Руки, кисти, ноги и ступни — все в норме.

— Замечательно, — говорит он. Я не знаю его, но рад, что он рад. Я начинаю расслабляться. — Какое у меня число, Адам?

Он задает этот вопрос тем же спокойным тоном, что и предыдущие, но меня будто током прошибает. Умиротворения как не бывало. В голове один за другим звучат сигналы тревоги. И тут я слышу еще один голос. Но он не принадлежит никому из собравшихся. Голос раздается в моей голове: «Никому не говори, Адам. Ни одной живой душе. Никогда».

— Не знаю, — говорю.

Твидовый Пиджак нависает надо мной:

— Не знаете? Какое у меня число, Адам?

— Достаточно. Прекращайте, Ньюсам. Давайте перенесем его вниз. Ему надо поспать.

Это говорит другой человек, голос у него низкий и резкий. Я перевожу взгляд. С другой стороны от меня стоит мужчина с коротко стриженными седыми волосами и шрамом над левым глазом. Его число мерцает, когда я пытаюсь прочесть его.

Я видел его прежде. Мозг лихорадочно припоминает где именно, но без толку.

Твидовый Пиджак выпрямляется.

— Конечно, — говорит он. — Завтра мы попробуем еще раз.

Толпа просачивается за дверь.

Я снова закрываю глаза, но не сплю. Перебираю в памяти все то, что только что видел, все то, что мне известно. Лица, числа… и этот голос.

«Не говори».

Эта женщина в моей голове тоже назвала меня Адамом. Стало быть, это и есть мое имя.

Я — Адам.

А дальше?

Сара

Лифт грохается о дно шахты. Мы в самом низу. Охранник переводит ручку на «ОТКРЫТЬ», а затем распахивает дверь, и я вижу еще один коридор. Стены бетонные, освещение тусклое, длина бесконечная. По стенам ветвятся булькающие трубы, тут и там виднеются железные двери с решетчатыми ставнями на уровне глаз, замочными скважинами и номерами. Все выкрашено голубовато-серой краской. Очень похоже на тюрьму.

Охранник берет меня за руку. Я пытаюсь высвободиться, но он держит крепко. Я что, теперь заключенная? Поднимаю глаза и присматриваюсь к охраннику.

Он молод, чуть старше меня. У него пробиваются усы, а военный берет, похоже, сидит на голове под неправильным углом. Он нервно глядит на меня.

— Я должен отвести вас к дочери, — говорит он мне. — Мы пытаемся… успокоить ее.

Мия. Она здесь. Я чувствую невероятное облегчение. Плевать на Савла, на солдат, на это странное место. Мия! Хочу видеть Мию.

Рядовой идет первым, уводя меня все глубже и глубже в туннель. Он бормочет что-то о еде, о теплой постели, но я не обращаю внимания. Бетонный пол отзывается на наши шаги вялым эхом. Где-то на заднем плане слышится механическое гудение.

С каждым шагом я как будто отдаляюсь от жизни, дневного света и всего, что знала раньше, но в то же время с каждым шагом я приближаюсь к Мии, а только это сейчас и имеет значение. Я пытаюсь запоминать дорогу, но мы заворачиваем за несчетное множество углов, проходим мимо бесконечных дверей, и все сливается в одно голубовато-серое море, настолько однообразное, что я вскоре сдаюсь.

Тут я слышу звук, от которого замираю на месте. Детский плач. Звук слабый, но, без сомнения, это она. Мия.

Останавливаемся у двери с табличкой 1214. Охранник стучится, и дверь распахивается. Голос Мии заполняет весь коридор. За дверью простая квадратная комната, в углу стоит односпальная кровать. На кровати сидит женщина, рядом с ней Мия, ее личико сморщилось и покраснело, как свекла, ручки и ножки отчаянно дергаются.

— Мия! — кричу. — Мия!

Отталкиваю охранника и влетаю в комнату. Он не останавливает меня.

Мия разом замолкает и открывает глазки. Затем бросается ко мне, цепляется за меня, как обезьянка, и рыдает. Я целую ее волосы, обнимаю ее.

Женщина встает.

— Она как раз начала успокаиваться, — неубедительно говорит она.

При звуке ее голоса Мия принимается плакать громче и пронзительнее.

«Молодчина, Мия, — думаю я. — Так ее».

С оскорбленным видом женщина выметается из комнаты и хлопает дверью. В замке поворачивается ключ. На кровати лежат полотенца и одежда двух размеров. Голые стены, ни единого окна. Камера.

— Мы заперты, Мия, — говорю, пытаясь справиться с нахлынувшей тревогой.

Она поднимает головку от моего плеча. Глаза распухли от слез, горячо дышит мне в лицо. Возможно, мы и в заключении, но Мия здесь. Она жива.

— Заперты, — повторяет она.

Крепче прижимаю ее к себе и осматриваю комнату. Здесь даже душевая есть. На мгновение я забываю обо всем на свете, вспомнив, что такое проточная вода и каково это — принять горячий душ. За два года я почти успела забыть, на что это похоже.

— Давай помоемся, — предлагаю.

В душевой только самое необходимое, зато чисто. Включаю душ. Трубы скрипят и трещат, затем из насадки начинает литься горячая вода.

Мия качает головой и теснее прижимается ко мне.

— Мия, это как дождик — хороший, теплый дождик. Тебе понравится.

Отказа я не принимаю. Раздеваюсь, затем раздеваю Мию, игнорируя ее протесты. Держа ее за руку, я вхожу под душ и мягко тяну ее за собой. Выдавливаю на ладонь немного шампуня и намыливаю голову себе и Мии. Шампунь, мыло, пар и вода отдают больничным запахом. Но они делают свое дело. С наших ног стекает грязная серая вода.

Мы выходим из душа, я заворачиваюсь в полотенце, затем вытираю и одеваю Мию. Вскоре она становится розовой, чистой и теплой. Тот комплект одежды, что поменьше размером, ей велик, но она с удовольствием напяливает его.

Осмотрев второй комплект, я понимаю, что они не готовились к прибытию беременной женщины. Нижнее белье и футболка, трикотажная рубашка и штаны. Штаны эластичные, но даже их очень трудно натянуть на мой живот.

Вдыхаю химический запах душа, витающий в комнате, смотрю на замок в железной двери и на голые стены без окон.

Как сюда поступает воздух? Чем мы будем дышать на глубине тридцати метров под землей?

Самое безопасное место в Англии. Один вход, один выход.

Мне нет дела до того, что сказал тот человек. Мы не можем оставаться здесь. Надо выбраться отсюда.

Адам

Текут часы, а я то засыпаю, то просыпаюсь. Не знаю, сколько прошло времени, но, когда бы я ни проснулся, в комнате всегда кто-то есть, и этот кто-то обязательно задает вопросы:

— Как дела?

— Чувствуете мое прикосновение?

— Сколько пальцев?

Дальше начинаются обследования — температура, давление, реакция зрачков на свет.

Иногда делают уколы. После них очертания комнаты, силуэты людей — медсестер, чела в твидовом пиджаке, чела со шрамом и мерцающим числом — и матраца, на котором я лежу, постепенно расплываются. Вслед за ними расплываются мысли в голове, и не успеваю я глазом моргнуть, как снова забываюсь сном.

На этот раз я просыпаюсь с мыслью, что больше не хочу засыпать.

В полусне я наконец вспомнил, чей это был голос.

Моей мамы.

Теперь я ее помню. Я все помню.

Она была совсем молоденькая, но просто нереально крутая. Папы у меня не было, только мама. Мы жили на побережье. Мы гуляли вдоль моря, шлепая по песку, проходили много миль. Я гонял чаек. Мне покупали мороженое, меня катали на ослике.

Джем Марш. Вот как ее звали.

А я — ее сын. Адам.

Я — Адам.

Отсюда и числа. Она тоже видела их в детстве. Она понимала меня, пыталась помочь мне даже после смерти. Горе как будто ударяет меня под дых, когда я понимаю, что она мертва. У меня ее нет. Я только что вспомнил ее, а она снова умерла. Мама мертва.

«Никому не говори». Она никогда не произносила эти слова вслух. Она написала их в письме, которое я прочел уже после того, как она умерла. Я помню каждое слово из того письма, я помню, кто вручил его мне.

Бабуля.

Ее я тоже вижу. Примостилась за столом на кухне своего безобразного домишки в Западном Лондоне. Блестящие волосы, выкрашенные в нелепый фиолетовый цвет. «Моя гордость и краса», — повторяла она. Сперва она пугала меня: я думал, хуже нее никого на свете нет. Но я любил ее. Вдыхаю запах ее сигареты, и нос начинает чесаться.

— Я буду последней курильщицей в Англии, — как-то сказала она, вредничая и гордясь собой.

Дым переносит меня в другое место…

Я сижу у костра в лесу. Вокруг меня друзья, я обнимаю девушку. Видимо, это моя подруга, раз я так себя с ней веду. Она сидит ко мне спиной, а я обхватываю ее за талию и утыкаюсь подбородком в ее макушку. Я целую ее волосы, она поворачивается ко мне лицом, и я вижу ее голубые- голубые глаза. Боже мой, в этих глазах можно утонуть. Число у нее красивое, оно не переполнено печалью и ужасом, как числа большинства людей. От взгляда на это число я успокаиваюсь. Оно как будто омывает меня волной тепла и любви.

Эта девушка. Моя девушка. Как ее зовут? Мы все еще вместе? Где она?

— Пора делать укол.

Они снова тут. Два человека в белых халатах.

«Нет! Не сейчас. Подождите!»

Пытаюсь вырваться, но численное превосходство на их стороне. Их двое, один держит, другой делает укол.

— Держишь?

— Да. Только давай быстрей.

Не хочу укол. Хочу бодрствовать, вспоминать и запоминать… Мама, бабуля, моя девушка…

Где я? Что со мной происходит?

Сара

Я не вижу ее. Я потеряла ее. Она исчезла.

Я потеряла Мию в этом холодном и безлюдном месте. Я зову ее, пока не хрипну. Деревья и камни заглушают мой голос, туман поглощает его остатки.

— Мия! Мия!

Как я допустила, чтобы она пропала? Я отвела взгляд всего на секунду, и она ушла. Под ногами хрустит гравий, я схожу с тропы и начинаю бегать от могилы к могиле. В какой-то миг боль останавливает меня, приходится уцепиться за надгробие, закрыть глаза и попытаться перевести дух.

Когда я открою глаза, она будет здесь. Она улыбнется, протянет ко мне ручки, и мы крепко обнимемся.

Открываю глаза. Ее нет.

— Мама! Ма-а-а-ма-а-а!

Мия трясет меня за плечо.

— Что? Что такое?

— Мама кричит.

— Я? Я тебя разбудила?

Вокруг темно, хоть глаз коли. Я не знаю, где мы, сколько сейчас времени. Я не чувствую запаха плесени в нашей палатке, ветер не дует. Воздух неподвижен. Но Мия здесь. И сейчас это кажется мне крайне, чрезвычайно важным. Я уже не помню, что было дальше во сне, но звук ее голоса, прикосновение ее ручек к моему плечу почему-то дарят мне облегчение. Точно небеса услышали мои молитвы.

Я обнимаю ее, и она тесно прижимается ко мне. Мои глаза понемногу привыкают к темноте. Вон там — дверь. Над и под ней — полосы света. Еще решетчатый прямоугольник. Вспомнила.

Мы заперты в комнате, в одиночной камере.

Мия и я.

А как же Адам? Где он? Была авария. Его подбросило в воздух, потом он ударился о землю. Савл сказал, что его везут сюда. Привезли ли? Как он? Жив ли вообще?

Хотя Мия и прижимается ко мне уютным теплым клубочком, я чувствую себя одиноко. Без Адама все не так.

— Давай спать, Мия, — говорю, зная, что сама засну не скоро. — «Мигалочку» споем?

Я запеваю. Но Мия не подпевает. Более того, она тянется к моему лицу и ладошкой закрывает мне рот. Я умолкаю на полуслове.

— Звезд нет, — говорит она.

— Не хочешь петь «Мигалочку»?

— Звезд нет, — повторяет она, указывая на потолок.

Тут до меня доходит: Мия никогда не спала в закрытом помещении.

— А, вот ты о чем, — говорю. — Да, Мия, нам их не видно, но они по-прежнему светят нам с небес. Они никуда не ушли. Они ждут нас. Когда мы поем, они слышат нас.

Я опять запеваю, и на этот раз Мия вторит мне. Мы поем вместе, пока ее голос не затихает, а дыхание не становится размеренным и глубоким.

Она спит. Я надеюсь, что сон перенес ее в другое место, где ей намного лучше, чем здесь. Я тоже хотела бы уснуть, но не могу. Издалека доносится чей-то крик. Мужской голос. Потом шаги, сначала тихие, но по мере приближения к моей двери все более громкие. Остановились. У меня екает сердце. Приглушенные мужские голоса.

Пытаюсь придумать, что можно использовать в качестве оружия, если они войдут. Ничего.

Различаю отдельные слова их разговора, но смысла все равно не понимаю. Вот кто-то, похоже, сказал что-то веселое. Два низких голоса дружно смеются. Над кем они смеются? Надо мной? Над нами?

Снова шаги. Тише, тише. Все, ушли. Но, судя по звуку, ушел один человек, а голосов было два. Неужели кто-то все еще здесь?

Ручка Мии лежит у меня на плече. Я осторожно поднимаю ее и перекладываю ей на живот, вылезаю из-под одеяла и на цыпочках крадусь к двери.

Заглядываю в щель в ставне. Душа уходит в пятки.

В нескольких сантиметрах от моего лица — чей-то глаз. Смотрит на меня.

— Кто вы? — шепчу.

Я боюсь получить ответ, боюсь не получить его. Я снова в отчем доме. За дверью стоит мужчина, и я в ловушке.

Мой отец мертв, но тревога никуда не делась. Затаилась и ждет.

Ждет минут вроде этой. Я не дышу.

Глаз моргает один раз, другой и отодвигается.

Адам

— Вы молодчина, Адам. Для человека, попавшего в такой переплет, как вы вчера, мозг работает просто отлично.

Говорит тот тип со сдавленным лицом. Ньюсам. Задает вопросы, проводит новые обследования. А рядом с ним молча сидит Седой, у которого шрам и мерцающее число. Каждый раз, когда я смотрю на него, жестокость его числа поражает меня. Оно одновременно отталкивает и притягивает. В нем есть что-то, но я не понимаю, что именно. Пока не понимаю.

— Превосходно, — говорит Ньюсам. — Что ж, пришло время провести более серьезное обследование.

Не успеваю я и рта раскрыть, а ассистент уже продел под подлокотником моего кресла кожаный ремешок и затягивает его вокруг моего правого запястья.

— Что, черт во…

— Просто меры предосторожности.

— Нет, нет! Не хочу!

— Вы не должны двигаться, иначе ничего не получится.

Пытаюсь сопротивляться, но я слаб, а их двое и они сильнее. Левое запястье прижимают и привязывают к левому подлокотнику.

Другой ассистент выкатывает тележку с мониторами и мотком проводов, свисающих с нее, точно спагетти. Когда он приближается ко мне, до меня доходит, что он собирается прицепить эти проводки и присоски к моей голове.

— Нет.

— Это входит в процедуру оценки вашего состояния, — ровным голосом говорит Ньюсам. — Важный компонент лечения. Только и всего. Расслабьтесь. Попытайтесь расслабиться. И не двигайтесь, еще раз прошу.

Я не двигаюсь, а что мне остается? Челюсти сжаты, руки-ноги напряжены. Ассистенты опутывают меня всё новыми проводами. Голову мне можно и не брить: большая часть волос сгорела, когда я упал в огонь в ту ночь, когда погиб Джуниор, а остатки настолько короткие, что они без проблем прикладывают к моему черепу электроды. И еще они налепляют их на грудь, чтобы наблюдать за работой сердца. Присобачивают датчики к кончикам пальцев. Да что, в конце концов, тут происходит?! Похоже на эпизод из фильма про шпионов. Не это ли делают в кино, когда хотят узнать, лжет человек или говорит правду?

— Эй, хватит! А ну прекратите!

Что-то не так. Решительно не так.

Ньюсам притащил два стула и поставил их в метре от меня. На один уселся сам, другой занял

Седой. Он все еще не сказал ни слова. Но его глаза… эти черные глаза… и это число… я не могу отвести от него взгляда.

— Сейчас я задам вам несколько вопросов, — говорит Ньюсам, — и хочу, чтобы вы ответили на них. Отвечайте то, что первым придет в голову.

— Хорошо. — Внутри у меня все вскипает. — Развяжите ремни.

— Что?

— Это первое, что пришло мне в голову.

— Я еще не начал. Я не задал вам вопроса.

Похоже, он раздражен. Но он первый начал всю эту чехарду с ремнями и присосками. Пусть не думает, что я буду ему помогать.

Он поворачивается к ближайшей группе мониторов и давит на какие-то кнопки. То и дело подносит руку к голове и заправляет волосы за ухо — густые каштановые волосы, которые могли бы быть у человека лет на двадцать моложе. Парик. Зуб даю, это парик.

— О чем вы думаете? — спрашивает он.

Я медлю с ответом, и он начинает наседать:

— Какие мысли одолевают вас сейчас? Вот сейчас. — Он щелкает пальцами у меня перед лицом.

— Да так… думаю вот, кто вас подстриг?

Один из ассистентов издает сдавленный смешок. Кажется, уголок рта Седого тоже чуть подергивается, но я не могу сказать наверняка. Ньюсам слегка щурится, и лицо его чуть розовеет. Он отворачивается и делает вид, что смотрит на мониторы, затем возвращается ко мне.

— Как вас зовут?

Начнем с детсадовского уровня.

— Адам.

— Адам, а дальше?

— Адам… Марш.

Фамилия моей мамы была Марш. Значит, я тоже Марш? Не помню.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Когда вы родились?

— Двадцать второго августа две тысячи десятого года.

Что-то я по-прежнему помню четко, что-то нет.

Он больше не смотрит на мониторы. Все его внимание сосредоточено на мне.

— Где вы родились?

— Не знаю.

— Что вы видите, когда смотрите людям в глаза?

«Не говори. Никогда не говори».

— Ничего.

— Ложь, — не поднимая глаз, говорит ассистент, что стоит ближе всех к монитору.

— Вы слышали, Адам? Попытайтесь говорить правду. Итак, что вы видите в глазах у людей?

— Черный кружок поменьше, цветной кружок побольше, белок.

— Вы видите кое-что еще.

— Это был вопрос?

Похоже, я его конкретно довел.

— Я знаю, что вы видите кое-что еще, — говорит он, подчеркивая каждое слово. — Что именно, Адам?

Мы и так находимся лицом к лицу, а теперь он наклоняется еще ближе. Вопросы и ответы сыплются градом.

— Ничего. Ровным счетом ничего.

— Вы видите числа, Адам?

— Нет.

— Ложь, сэр.

— Вы видите числа?

Не говори.

— Нет.

— Что ты видишь, ублюдыш пузырчатый? Что? Говори!

Дядя слетает с катушек.

В нашу милую беседу вступает Седой. Он поднимается со стула и кладет руку Ньюсаму на плечо.

— Все отлично, Ньюсам. Сделайте передышку.

— Что? — не понимает Ньюсам.

— Сходите проветриться.

— Не вижу необходимости.

Он сбрасывает руку Седого.

— Это приказ! — рявкает Седой.

Они становятся друг напротив друга, мгновение никто не произносит ни слова. Затем Ньюсам сдается. Он неодобрительно кривит рот и с гордым видом вышагивает из комнаты, жестом велев ассистентам следовать за ним. Дверь закрывается, и мы с Седым остаемся наедине.

Он пододвигает стул ко мне и приближает свое лицо к моему.

— В этом нет ничего плохого, — произносит он.

— В смысле?

— Нет ничего плохого в том, чтобы открыться.

Не знаю, что сказать. Если я ввяжусь в разговор, он может подумать, что нам есть о чем говорить.

— Я знаю, каково это, — говорит он. — Быть не таким, как все. Хранить секреты. Но некоторые секреты — как раковая опухоль. Они разрушают человека изнутри. Нет ничего постыдного в том, чтобы открыть такой секрет.

Неужели я проговорился? Числа — это секрет? Не помню. В памяти большущие пробелы. Помню детство с мамой, помню годы с бабулей. Смутно помню, как очнулся в этом месте. Мама и бабуля умерли, но что произошло с той девушкой? Той, которую я обнимал у костра? Я не знаю, кто это был. Или есть.

— Я могу помочь тебе, Адам. Ты ведь хочешь снова увидеться с Сарой, не так ли? Она здесь. Я могу вернуть тебя к ней, если ты будешь с нами сотрудничать.

Сара.

Светлые волосы и голубые глаза. 2572075. Это и есть Сара?

— У нее ярко-голубые глаза? — Вопрос срывается у меня с языка, прежде чем мозг успевает дать ему команду держаться за зубами.

На миг Седой нахмуривается, затем откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и улыбается.

— Голубые глаза? Да. Да, это она, дружище. И если ты хочешь снова заглянуть в эти голубые глаза, прекращай свой цирк и отвечай как положено. Все зависит от тебя, Адам. Так что, я зову Ньюсама?

Сара

Я так и не заснула.

Дверь камеры отворяется, и внутрь вкатывают тележку с завтраком. Толкает ее тот же самый рядовой, который вел меня от лифта до камеры. Он не смотрит на меня. На тележке чай, молоко и тосты. Я не голодна, но понимаю, что нам надо поесть. Говорю:

— Вчера ночью… я слышала чьи-то голоса и шаги в коридоре.

Он оборачивается через плечо на открытую дверь, затем закрывает ее.

— Снаружи дежурит охрана. Это для вашей же собственной безопасности. Наверно, у них просто была пересменка.

Просыпается Мия. Она открывает глазки и осматривается. При виде рядового она тут же ныряет обратно под одеяло. Я подхожу к кровати, отгибаю уголок одеяла и поднимаю Мию.

— Доброе утро, солнышко, — бодрым голосом говорю я. — Кушать хочешь?

— Где папа?

Смотрю на рядового, потом снова на Мию.

— У него сейчас дела. Молочко будешь?

— Где папа?

— Мы с ним скоро увидимся. — Рядовому: — Увидимся, да?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — отвечает он, не глядя мне в глаза. — Я не знаю. Я всего лишь… приглядываю за вами и кое-кем еще.

За заключенными, хочет он сказать. Сколько их тут? Кто они? Чьи крики я слышала накануне?

— Но вы ведь знаете, что здесь происходит, не так ли? Что это за место?

Не отвечает.

— Где мы? — напираю я.

Ему становится по-настоящему неловко. Даже лицо подергивается.

— Я всего лишь разношу еду и управляю лифтом.

А на остальное — плевать? Так, что ли? Он наверняка знает больше.

— Может быть, вам нужно что-нибудь еще? Мистер… Савл велел спросить.

— Если можно, для Мии одежду поменьше размером, а для меня, наоборот, побольше.

Он рад, что разговор перешел на более привычную ему и менее щекотливую тему.

— У нас здесь редко бывают дети, но… Я посмотрю, что можно сделать.

Мы едим второй тост, когда снова раздается стук в дверь.

Рядовой уходит, а в комнате появляется женщина. Увидев ее, Мия немедленно поворачивается к ней спиной. Это та самая тетка, которая пыталась утихомирить ее, когда меня привезли.

— Снова здравствуйте, — говорит она, протягивая мне руку. — Меня зовут Марион. Наше вчерашнее знакомство прошло не очень, но сегодня, надеюсь, мы вместе исправим эту оплошность.

Она выглядит на редкость уверенной в себе. На ней средней длины юбка, кардиган, на носу очки в металлической оправе. Мне такие раньше встречались — деловая колбаса, вся такая профессиональная-профессиональная, образцовый соцработник. Такая же тетка однажды забрала у меня Мию. Точно такая же.

— Пока я не увижу Адама — нет, — говорю, не пожимая протянутую руку.

Она улыбается и разглаживает юбку.

— Это невозможно. Давайте пока побеседуем, а дальше посмотрим, хорошо?

«Это невозможно». Почему? Потому что его не привезли? Потому что он мертв? Или все еще не пришел в себя? Что она скрывает?

— Я никуда не пойду и ни о чем не буду говорить, пока не узнаю, как он.

Складываю руки на груди и выпрямляюсь во весь рост.

— Он в порядке, — говорит она. — Вы увидитесь позже.

— В порядке? Что это значит? Вы его видели?

— Нет, но…

— Так откуда вы знаете, что он в порядке?

— Сара, — твердо произносит она, — мне сказали. Мне сказали, что он жив и в сознании. Сейчас его обследуют. Итак, где вы хотели бы побеседовать — прямо здесь или в переговорной комнате?

«Он жив. Слава Богу». У меня трясутся ноги. Я не хочу, чтобы эта гадина видела мое волнение, отворачиваюсь от нее и присаживаюсь на кровать, делая вид, что поправляю на Мии одежду, а сама делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Раз нам дают возможность выйти за пределы камеры, надо ею воспользоваться. Хватаю Мию в охапку и говорю:

— Пойдем, солнышко.

Марион ведет нас по коридору в переговорную.

Да, это вам не одиночная камера: тут стоят кожаные диваны, журнальный столик, поднос с чаем и булочками, даже кое-какие игрушки для Мии. На вид самые обычные, так, ерунда, которая есть у любого ребенка, но они выглядят так, точно попали сюда из другой эпохи. Пластмассовые машинки, игрушечный телефон, кассовый аппарат — банальные игрушки дохаосных времен. Мия никогда не держала в руках игрушек и никак не реагирует на них. Равнодушно смотрит и отодвигает в сторону. Берет в руки пупса, который открывает глаза, когда его сажаешь, и закрывает, когда укладываешь. Вот это Мии по душе.

На журнальном столике лежит папка. Марион садится на диван, кладет папку себе на колени и открывает ее. Что там внутри? Материалы обо мне? Об Адаме? Я сажусь на противоположный диван и снова скрещиваю руки на груди.

— Итак, вы с Адамом вместе уже достаточно долгое время.

Это не вопрос.

— Типа того.

— У вас есть ребенок, а скоро родится еще один, верно? — Она пытается казаться дружелюбной, но мне ее дружелюбие на фиг не сдалось. — Трудно, наверно, вам будет.

— Мы справимся, — отвечаю. — Мия у нас молодчина.

— Как вы думаете, на кого она похожа? На вас или на своего отца?

Стоп-стоп. На это минное поле мы не пойдем.

Официально Мия — дочь Адама. Именно это я сказала той назойливой соцработнице, которая докапывалась до меня в Лондоне. Помню, ответ сам сорвался у меня с губ. Но соврать все равно было легче, чем открыть правду. Впрочем, убедиться в том, что я соврала, проще простого, стоит только приглядеться к Мии. Да, проведя почти всю свою недолгую жизнь на воздухе, она приобрела более темный оттенок кожи, а волосики у нее курчавые, почти как афрокосички, но они светлые, и глаза у нее голубые, короче, все как полагается человеку из семейства Халлиган. А ведь она и есть Халлиган на все сто процентов.

— Не знаю, — говорю. — Я не сравнивала. Она — это она. Похожа сама на себя.

— Неужели вы с Адамом не играли в эту игру? Чей это носик? Чьи это ушки?

— Нет, — обрываю ее. — Мы не играем в игры.

Вероятно, она просекла, что к чему, но решила пока не развивать эту тему.

— А что скажете о ее способностях? Для своих двух лет она очень хорошо говорит. Кроме того, насколько я знаю, вы — художница. Как у Мии с рисованием? Расскажите.

Художница. Я почти забыла о том, что когда-то умела и любила рисовать. За прошедшие два года я не брала в руки ни карандаша, ни кисти, ни даже уголька.

— Вы ведь нарисовали на стене свое видение Хаоса, так? Сильная работа.

Еще одна тема, которую я меньше всего хотела бы мусолить. Мои сны, мои кошмары — лучше о них не вспоминать. Не хочу, чтобы кто-то копался у меня в голове.

— Как тот образ явился вам, Сара? Откуда вы узнали о том, что произойдет?

— Это было два года назад. Зачем вспоминать?

Она кладет папку на стол перед собой. Я пытаюсь прочесть, что там написано, но она убирает папку из моего поля зрения.

— Но это же поразительно, Сара. Вы видели будущее. Вы смогли выразить увиденное. Откуда пришло то видение?

— Ниоткуда.

— Перестаньте. Оно наверняка откуда-то пришло, вы не могли взять и выдумать его.

Зараза. Что ж, раз она так, то пусть получает.

— Почему не могла? Из головы — вот откуда я взяла ту картину.

С вызовом смотрю ей прямо в глаза. Она сидит на краешке дивана, подавшись вперед.

— Вам снился сон?

— Да. Один и тот же, много раз. Каждую ночь.

— Вы видели Адама и Мию, город в руинах и горящие здания?

— Да. Да. Именно. Но больше этот сон мне не снится. Перестал.

— Что вам снится теперь, Сара?

— Ничего. Я перестала видеть сны.

Я потеряла Мию в этом холодном и безлюдном месте. Я выкрикиваю ее имя…

— Вам вообще не снятся сны?

— Именно.

— А Мия? Ей снятся такого рода сны? Как вам кажется?

— Никак. Она — моя дочь, вот и все.

Пусть этот тягостный разговор закончится.

— Что она видит, как вы думаете? Она видит числа, даты смерти, как ее отец, или визуальные образы, как вы?

Поднимаю Мию с пола и усаживаю себе на колени. Она по-прежнему вертит в руках куклу.

— Ничего. Она просто ребенок.

Марион улыбается, но только губами. Глаза у нее холодные и пристальные.

— Не просто ребенок, Сара. Ей уже два года. Она может ходить и говорить. Давайте посмотрим, а? Может быть, она согласится что-нибудь нарисовать для нас.

Она встает и обходит вокруг журнального столика.

— Не трогайте ее, — прошу я.

Ситуация выходит из-под контроля. С вопросами о себе я еще справлюсь, но, если Мии будут давать задания, это совсем другое дело. Это опасно.

— Я ее не трогаю.

— Вы понимаете, о чем я.

— Давайте дадим ей вот это.

Марион открывает тумбочку и достает стопку листов бумаги и восковые мелки.

— Мия, — говорит она, — можешь выбрать какой-нибудь симпатичный цвет и нарисовать для меня картинку?

Мия смотрит на нее, корчит рожицу и утыкается лицом мне в плечо. Она все еще не простила Марион за вчерашнее.

Нисколько не смутившись, Марион кладет мелки и бумагу на пол. Несколько секунд Мия искоса разглядывает их. Я вижу, что она заинтересовалась. Мия слезает с моих колен и опускается на пол рядом с мелками. Никем не понукаемая, она хватает синий мелок, низко-низко склоняется над бумагой и начинает водить по ней мелком. Сначала неуверенно, потом все более осмысленно. Я не хотела, чтобы ее заставляли рисовать, но не могу оторвать взгляда. Марион напряженно всматривается в рисунок, заглядывая через плечо Мии.

На протяжении минуты Мия осторожно выводит на бумаге линии и очертания. Подержав некоторое время мелок в кулаке, она перехватывает его и теперь держит его между большим и указательным пальцами.

— Удивительно, — говорит Марион, — девочке ведь всего два года. Видимо, талант ей передался от вас.

— Она никогда не видела, как я рисую, — отвечаю я и только затем понимаю, что так оно и есть на самом деле.

На мгновение меня охватывает тоска по той части меня самой, которую я потеряла, и по детству, которого не было у Мии.

— Скорее всего, это врожденное, — говорит Марион. — Просто есть, и все. А у нее это есть, вы согласны?

Она что-то строчит в своих записях, затем поднимает голову и опять пялится на Мию, отчаянно стараясь ничего не упустить.

Я не вполне понимаю, что она рисует, но это явно что-то конкретное. Что-то, имеющее форму картофелины, от которой отходит несколько линий. Затем она удивляет меня еще больше. Посмотрев на мелки в пластмассовом футляре, откладывает синий и выбирает розовый. Обводит им вокруг синего пятна. Откладывает розовый и берет красный. Рядом с первой фигурой рисует еще одну.

Я опускаюсь на пол рядом с ней. Ее рисунок гипнотизирует меня.

— Это прекрасно, Мия, — говорю. — Что ты рисуешь?

Она согнулась над листом бумаги, высунув кончик языка.

— Рисует, — говорит она. — Ми рисует.

— Я знаю, — говорю. — Очень красиво. А что это?

Она усаживается на пятки и указывает на свой рисунок:

— Мама и папа.

Я — сине-розовая картофелина; Адам — красная.

По спине пробегает холодок.

Она видит нас как цвета.

Точно так же, как бабушка Адама.

При нашей первой встрече Вэл описала мою ауру, ту цветовую дымку, которая окружает меня. Я слышу ее голос, резкий и скрипучий: «Сиреневый, естественно, и еще темно-синий. И все залито розовым».

Я смотрю на дочь, а она поворачивается и улыбается мне, гордясь своей работой. Я улыбаюсь ей в ответ.

— А как же Марти и Люк?

Когда я произношу их имена, в горле встает комок. Последний раз, когда я видела братьев, Люк прижимал ладони к разбитому лицу, а Марти плакал.

Мия берет другие мелки и рисует еще две картофелины; одна зеленая с желтым, другая оранжевая.

Если бы Адам был здесь, то он видел бы ее число, но мне ни к чему видеть его. Я и так знаю.

2022054.

И у нее не просто число Вэл.

У нее дар Вэл.

Адам

— В последний раз спрашиваю: что ты видишь, когда смотришь мне в глаза?

Смотрю на Ньюсама, на его приплюснутое лицо, вижу смерть в его глазах. Рядом с ним Савл. «Не спрашивайте меня, что я вижу в глазах Савла, — я не смогу описать это словами».

— Я вижу число.

Это правда. Это ответ на его вопрос, но мне становится тревожно, когда я произношу эти слова.

«Не говори, Адам. Никогда не говори».

— Что означает это число?

— Дату вашей смерти.

Это опять правда, но почему у меня возникает ощущение, что я поступаю неправильно?

— Какое у меня число?

Молчу.

— Какое у меня число? — повторяет он.

«Не говори, Адам. Никогда не говори».

— Я не говорю людям их числа, — отвечаю, вторя голосу, что раздается у меня в голове. — Это неправильно.

— Но я прошу тебя сказать. Какое у меня число?

— Вы что, не слышали? Я не говорю людям их числа.

— Адам, ты делаешь это ради Сары, помнишь? — вступает Савл. — Не бойся, скажи. Ты поступаешь правильно.

— Как думаешь, ты — единственный человек, способный видеть числа? — заводит свое Ньюсам.

— Нет. Не знаю. Может быть, другие тоже умеют. Я не в курсе.

— Ты прав. Другие люди их тоже видят. Другие люди называют числа и поступают правильно.

Правду ли он говорит, не разберешь. Не исключено, что просто пытается развязать мне язык.

— Какое у меня число?

Меня чуть наизнанку не выворачивает. Ну что они никак не отвяжутся, в самом деле? Ремни сдавливают тело, я кручусь и изворачиваюсь. Я пошел им навстречу ради Сары и знаю, что у меня нет выбора… и все же я чувствую, что поступаю неправильно.

— Я не хочу этого говорить.

— Просто назови его.

Он навис надо мной и дышит мне прямо в лицо.

— Не хочу.

— Говори.

— Не могу.

Я хочу, чтобы он отодвинулся, но он не делает и шагу назад. Капля его слюны шлепается мне на щеку.

— Назови его. Какое у меня число? Скажи его. Скажи его. Скажи его.

— 8112034.

Силы разом покидают меня. В изнеможении я откидываюсь на стул. Голова опускается на грудь.

— Ну вот. Совсем нетрудно, да?

Я не отвечаю. Мне нечего сказать.

Он смотрит на мониторы, потом на распечатку с результатами последних измерений.

— Ты сказал правду. Сам видишь, в этом нет ничего страшного. И это не больно. Пойми. Мы тут никого не пытаем, просто занимаемся научной работой — собираем факты, делаем измерения, выводим доказательства.

В голосе его слышится самодовольство. Похоже, считает, что знает ответы на все вопросы. Я только что сказал ему, когда он умрет, а он и ухом не повел. Никакой реакции, ничего человеческого, ноль эмоций. Он кладет распечатку и заводит волосы за уши.

— Осилишь еще несколько вопросов?

— Нет, — качаю головой, — устал я.

— Мы только начали.

— Не-а. Я устал.

— Адам, это важная работа. Мы здесь пытаемся спасти британскую нацию. Люди вроде тебя — наша главная надежда. Нам нужно поколение сильных лидеров, людей, способных навести порядок, поднять страну на ноги, вернуть ей то, что она потеряла за годы Хаоса.

— Я-то тут при чем?

— Нам нужны такие люди, как ты, — напирает он. — Ты можешь помочь нам понять будущее. Нам нужны интеллектуальные системы раннего предупреждения. Ресурсов крайне мало, Адам. Мы должны знать, в каком случае от нашей помощи будет толк, а в каком не стоит тратить время и силы.

— Вы прекрасно обойдетесь без меня. Выходите наружу и смотрите по сторонам. Голодающие и больные всюду. Просто начните откуда-нибудь. Сделайте хоть что-нибудь.

— Но если им все равно суждено умереть? Мы не можем тратить ресурсы впустую, Адам. Мы хотим разумно и эффективно их использовать.

— Значит, вы хотите, чтобы я говорил, когда надо заморачиваться, а когда можно тупо забить? А пошли вы!..

Ньюсам молча отходит от меня. Смотрит на Савла, который спокойно сидит и внимательно слушает.

— Зря ты так ругаешься, Адам, — произносит Савл. — Правительствам приходится принимать трудные решения.

— Я не в правительстве.

— Если ты не с нами, ты против нас.

Молчание.

— Нам необходимо твое абсолютное содействие, Адам, — нарушает тишину Ньюсам. — Это важно. Мы должны понять, как работает твой мозг. Мы очень хотим, чтобы ты поделился с нами своими возможностями. Ты мог бы стать нашим козырем. Ты мог бы стать лидером.

— Я тоже хочу понять, честное слово, но зачем вы меня связали? За что унижаете?

— Два года назад ты убил мальчишку. Вчера ты убил одного из наших лучших сотрудников. Ты ждал другого обращения?

Ага. К тому обвинению добавилось еще одно. Сколько раз можно повторять? Когда мне наконец поверят?

— Я никогда никого не убивал.

Пытаюсь сесть ровнее, выпячиваю подбородок. Все, что он говорит, — ложь. Пусть замолчит.

— Ты выходишь из себя. Ты не контролируешь свое поведение, когда гневаешься. Ты непредсказуем.

Я отворачиваюсь. Но он прав. Я действительно выхожу из себя, действительно теряю контроль.

Более того, я вот-вот потеряю его окончательно, если он будет и дальше наседать.

— У тебя есть выбор, Адам. Ты можешь помогать нам, поддерживать нас, быть частью большой команды, перед которой стоят благородные задачи. Или можешь сопротивляться, упрямиться, ребячествовать и потерять все. Или исчезнуть. Вы с Сарой можете исчезнуть. Пропасть.

Долгая тишина.

— Что вы имеете в виду?

Я знаю, что он имеет в виду, но хочу, чтобы он сам сказал это. Хочу, чтобы он раскрыл передо мной свои карты.

— Кто знает, где ты сейчас? Кто будет скучать по тебе?

Девушка. Моя девушка. Сара. Знает ли она, что я здесь? Будет ли она скучать по мне? Я не могу ответить Ньюсаму. Перевожу взгляд в пол.

Этот чувак мне не нравится. Я не хочу, чтобы он взял надо мной верх.

— А кто будет скучатьпотебе? — переспрашиваю. — Когда ты услышал свое число, то и бровью не повел. Теперь ты знаешь, когда умрешь. А хочешь узнать, как это будет?

Попался, мерзавец! Выпучился, пытаясь взглядом пригвоздить меня к стулу, но я-то вижу, как он нервно облизывает губы, и знаю, что у него сухо во рту. Я знаю, что страх поразил его в самые кишки.

— Я вижу числа, тут ты верно говоришь. — Не свожу с него глаз. — Но я еще и чувствую их. Так вот ты… Ты умрешь от удушья. Ты дышишь быстро-быстро, но кислород не поступает в легкие. Воздух отравлен, с каждым вдохом ты становишься слабее и беспомощнее. Ты вытошнил все, что было внутри, и теперь выкашливаешь желчь, но она застревает в горле, и ты задыхаешься, хватаешь ртом воздух, но уже слишком поздно. Ты падаешь на землю и катаешься по собственной рвоте. Все. Все кончилось.

В комнате ни звука.

Савл проводит языком по губам. Его глаза горят, словно яркие лампочки. Впиваются в мои. Ему нравится, что я унижаю Ньюсама. То, как я описываю его смерть. Он весь в напряжении.

Несколько секунд Ньюсам не двигается с места. Он смотрит на меня, я смотрю на него. Наконец он моргает и подносит руку к голове, чтобы заправить волосы за ухо. Он отодвигается от меня, качая головой.

— Очень хорошо, — выдавливает он. — Чудесное выступление. Ай да молодец. Вы фиксировали эти страшилки? — обращается он к белым халатам, стоящим возле мониторов. — Что говорят приборы?

Поворачиваю голову. Один из белых халатов держит распечатку в руке.

— Красивая линия, ровная и непрерывная. — Он взволнованно смотрит на своего босса. — Он говорит правду.

Сара

— А где Мия? — спрашивает Марион. — Разве Мии нет на рисунке?

Поднимаю на нее глаза. Она все еще строчит, поглядывая на Мию, точно на зверюшку в зоопарке.

Я изо всех сил пытаюсь не показать этого, но внутри у меня все бурлит. Мия видит то же, что видела Вэл. Рехнуться можно. Будь Адам здесь, он бы сразу разобрался, что к чему. Тут все непросто. Нет, это поразительно. Поразительно.

Мия замирает с мелком в руке. Видно, что она колеблется: с одной стороны, ей неприятно присутствие Марион, ей не хочется реагировать на ее вопросы; с другой — она только что открыла для себя рисование и хочет рисовать дальше.

— Не останавливайся, — говорю. — На твоем рисунке кое-кого нет, верно? Без тебя мы не семья. Нарисуй себя. Нарисуй Мию.

Она смотрит на мелки, и ее ручка надолго зависает над футляром. Затем она оглядывается на меня, безмолвно моля о помощи.

— Не знаешь, какой выбрать цвет? — мягко спрашиваю я.

Она качает головой.

— Просто выбери любой. Выбери самый симпатичный цвет. — Я достаю желтый мелок. — Как тебе вот этот? Желтый, как солнечный свет. Как твои волосы. — Вручаю ей мелок и ерошу ее золотистую шевелюру.

Марион неодобрительно цокает языком.

— Не надо ее направлять, — говорит она.

Злобно смотрю на нее:

— Я не направляю, а помогаю.

Мия рисует желтую картофелину рядом с первыми двумя.

— Что еще, Мия? — пристает Марион.

Мия кладет мелок, поднимает рисунок и отдает его мне. Я обнимаю ее и целую в щечку.

— Очень красиво. Давай повесим его на стену в комнате?

— Если вы не возражаете, я сниму копию.

Не успеваю я ответить, Марион выхватывает у меня рисунок и выбегает за дверь. Мия плачет, и я не обвиняю ее — я сама поражаюсь наглости этой назойливой дряни. Кто, ну кто так хватает детский рисунок и убегает с ним как угорелый!

Поворот ключа в замке напоминает мне, что никакая это не переговорная комната. Просто еще одна камера. У меня засосало под ложечкой, к горлу подкатила тошнота. Я не вынесу еще одной ночи в этом месте. Оно убьет меня. Мы с Мией должны выбраться отсюда.

— Ей тоже понравился твой рисунок, — объясняю Мии, пытаясь загладить грубость Марион. — Это здорово, правда? Хочешь нарисовать еще один, пока мы ждем ее?

Но Мия устала. Она протягивает мне мелок.

— Мама, теперь ты, — говорит она.

Она поднимает куклу и сворачивается клубком на диване. Я провожу рукой по ее волосам, она закрывает глаза и кладет большой палец в рот. Вскоре ей надо будет рисовать и еще кое-кого — братишку или сестренку.

— Мия, Мия, солнце-Мия, что же в будущем нас ждет? — Негромко говорю я, и получается подобие песенки. Чем-то похоже на «Мэри, Мэри»: «Мэри, Мэри, у нее все не так как у людей: в цветнике ее не розы, а ракушки из морей. А в саду колокола из литого серебра. И скажите, где еще видели вы сад, чтоб красавицы на грядках вырастали в ряд?»[2]

Постепенно ее дыхание становится более глубоким и ровным. Она не спит, но вот-вот уснет.

«Мама, теперь ты».

Я все еще сжимаю в ладони черный мелок, который мне дала Мия. Медленно, почти мучительно, я беру с журнального столика новый листок бумаги. Долго смотрю на него. Мне непривычно и странно видеть такую белизну. Целых два года в моей жизни не было ни минуты для того, чтобы порисовать. Только выживание. И вот теперь я даже не знаю, с чего начать.

Не раздумывая, начинаю делать набросок: изгиб спины, мягкий ореол волос, профиль лица. Все вокруг точно перестает существовать. Часть меня, можно сказать, умерла на два года, но сейчас воскресает. Несколько линий — и вот она, моя девочка. Моя дочь. Ее первый портрет. Боже мой, как я скучала по этому.

Откладываю портрет в сторону, беру новый листок и начинаю просто водить по нему мелком. Пытаясь не подключать голову, позволяю руке делать то, что она хочет, экспериментирую с линией и формой, штриховкой, светом и тьмой. Рисую абстракцию.

Мия садится и смотрит на мой рисунок.

— Штоито? — спрашивает она.

Я смотрю на то, что нарисовала, и в груди все сжимается.

Никакие это не случайные формы и линии. Моя «абстракция» — это пейзаж, игра света и тени в кронах деревьев и перелесков. А на переднем плане — темные каменные плиты.

— Штоито, мама? — повторяет Мия.

— Ничего, просто узоры, — отвечаю, но на самом деле это не просто узоры, а нечто большее.

Намного большее. Это место я уже видела.

То самое место, где происходило действие моего кошмара.

Место, где я теряю Мию.

Адам

— Я же говорю, устал. Вы сказали, что я смогу увидеть Сару. Я хочу видеть ее.

Ньюсам смотрит на Савла. Зуб даю, он хочет, чтобы Савл сказал «нет», но Савл поднимается на ноги.

— Да, — говорит он. — Я думаю, это может помочь.

— Вы уверены, Савл? — вмешивается врач. — Он еще о многом нам не сказал. Мне кажется, надо провести несколько дополнительных сеансов, причем немедленно.

— Ньюсам, мы же договорились. Адам сдержал свое обещание. Развяжите его. Я отведу тебя к ней, — говорит он.

— Сейчас?

Внезапно мне делается не по себе. А если я не узнаю ее? Если облажаюсь? А если она не хочет видеть меня?

Он улыбается:

— Да, Адам, сейчас. Идти можешь?

Отталкиваюсь руками от подлокотников и пытаюсь подняться. Встав на ноги, я понимаю, что не чувствую их. Начинаю падать.

Савл ловит меня и не дает упасть. Я рад, что он поймал меня, но в такой близости от него начинаю нервничать. Когда он ставит меня на ноги и наши взгляды встречаются, мучительность его смерти захлестывает меня еще сильнее, она настолько жестока, что я начинаю задыхаться и складываюсь пополам, как перочинный ножик.

— Привезите кресло, — обращается он к одному из белых халатов.

Тот выбегает за дверь и возвращается с инвалидным креслом.

С ужасом смотрю на него. Я не калека.

— Не надо.

— Адам, — говорит Савл, — вчера ты слетел с мотоцикла на скорости сорок миль в час. Ты чудом выжил. Садись.

Он давит мне на плечо, почти вынуждая сесть. Ноги подкашиваются, и я падаю на сиденье.

— Я позову санитара, — говорит Ньюсам.

— Нет, я сам повезу, — отказывается Савл.

Ньюсам смотрит на него, как на сумасшедшего.

— Какие-то проблемы? — отрывисто спрашивает Савл.

Врач поднимает руки:

— Никаких.

Он отворачивается, делая вид, что погружен в чтение диаграмм и показателей.

Савл выкатывает меня из комнаты в коридор. Можно подумать, что мы находимся в больнице, только я в жизни не видел таких больниц. За дверью стоят два охранника. Они устремляются за нами, но Савл отрицательно качает головой. Ничего не поняв, те возвращаются на места.

Серые стены, бетонный пол. Если нам по пути и встречаются люди, то это солдаты, в униформе и с оружием.

— Где мы, черт побери? — спрашиваю Савла.

— Это самое безопасное место в Англии, — говорит он, но ничего не объясняет.

В голове снова звучит голос Ньюсама: «Вы можете помогать нам… или исчезнуть».

— Безопасное для кого?

— Безопасное для меня, для нас. Ты ведь хочешь быть одним из нас, не так ли?

Оставляю его вопрос без ответа. Я более чем уверен, что не хочу быть одним из них, но лучше лишний раз не раздражать его, особенно сейчас. В этом кресле я беспомощен. Савл здесь типа начальник, его слово для всех закон. И мне почему-то кажется, что сейчас он на моей стороне. Он помогает мне. На миг я задумываюсь, зачем он это делает… но в голове сейчас слишком много других вопросов, требующих ответа. «Это мерцающее число, нечеловеческая боль, которая сопровождает его… Очень странно».

— Ньюсам спросил о своем числе, — говорю, — а вы нет. Разве вы не хотите знать?

— Нет, — говорит он. — Не хочу.

— Я вас понимаю, — говорю. — Я бы не хотел.

— Смерть меня не пугает, — отвечает он. — Пусть другие боятся.

— Вот поэтому я и стараюсь никому не говорить. Это то же самое, что зачитывать смертный приговор.

— Похвально, — одобряет Савл. — Ты не хочешь причинять людям боль. Это я понимаю. Но нет ничего страшного в том, чтобы называть числа тем, кто о них спрашивает. Более того, если ты это делаешь по правильным соображениям, это даже необходимо.

— По правильным соображениям? Вы имеете в виду тот случай, когда я пытался предупредить людей о землетрясении?

— Именно. Ты можешь помочь многим людям, Адам. Ты должен помогать. Это твой моральный долг.

— Мне не кажется, что помогать избранным — это нравственно. По-моему, это несправедливо.

— Но у нас физически нет возможности помочь всем, Адам. Люди все равно умрут, и больше мы ничего не знаем. Ты сможешь уменьшить число смертей, если будешь помогать нам решать, кто больше всего выиграет от нашей поддержки.

Мой разум изранен и ушиблен так же, как и тело. Я не могу спорить с ним — сил не хватает.

— Слишком тяжело, Савл. Слишком большая нагрузка для меня.

Он останавливается, обходит коляску и приседает на корточки напротив меня. Неужели опять будет прессовать?

— У каждого из нас на плечах тяжелая ноша, — произносит он. — Я считаю, что жизнь никогда не ставит перед нами таких задач, с которыми мы не можем справиться. Кому-то приходится туже, чем другим. Такова жизнь.

Его глаза светятся так ярко, будто в них горит огонь. Мне ничего не остается, кроме как смотреть на него, слушать его. Его число ослепляет меня, пронзает своей болью. Почему его смерть причиняет такую бездонную боль? 1622029. Вдруг у меня в голове вспыхивает другое число. 1222029. И парень, лежащий на дороге в луже крови. Где это было? Кто это был? Какое сегодня число?

— Тебе, Адам, тоже выпала очень и очень тяжелая ноша. Способность видеть смерть. Ты можешь воспользоваться ею. У тебя хватит сил. Я хочу, чтобы ты работал со мной, был моей правой рукой. Я помогу тебе справиться с нагрузкой. Я понимаю, Адам. Понимаю. — Он кладет руку поверх моей. — Ты со мной, Адам?

Что-то в его голосе, его внешности вызывает у меня желание сказать «да». Он был бы влиятельным другом. И опаснейшим врагом. В то же время есть что-то еще, что не дает мне покоя и не позволяет поддаться на его уговоры. Башку сносит.

Он заметил, что я в нерешительности. Похлопывает меня по руке и встает.

— Не торопись с ответом. Подумай. Мы еще вернемся к этому разговору. — Он смотрит на дверь, к которой привез меня. — Ну что, хочешь с ней увидеться?

Уже? Так быстро? Она там? Сара. Мое сердце стучит так, что вот-вот выскочит из груди. Я разом забываю о своем двояком отношении к Савлу и пытаюсь вспомнить, как выглядит Сара. Лицо помню, прикосновение моей ладони к ее талии, когда мы сидим у костра, тоже помню. Все остальное — пустота. О господи, ну почему я не моту ее вспомнить?

«Нет. Не сейчас. Мне нужно еще время».

— Да, — говорю. — Да, хочу.

Охранник отдает честь и отпирает дверь. Савл входит и закрывает дверь за собой. Я сейчас сдохну от беспокойства. Почему он не ввез меня туда сразу же? Что он там делает? Сара действительно там или меня ждет подстава?

Я не готов.

Но я хочу видеть ее. Хочу видеть свою девушку.

Сара

Раздается резкий стук в дверь, затем в замке поворачивается ключ. Я начинаю ненавидеть этот звук.

Что на этот раз? Наверно, снова Марион с кучей новых глупых вопросов.

Сую рисунок Мии и собственный набросок ночного кошмара под матрац. Не могу думать о нем и о том, что он означает. Не хочу думать. Я должна думать лишь о том, как выбраться отсюда.

Это не Марион, а Савл.

У меня сводит живот. Что ему нужно?

Мия реагирует еще более бурно: перелезает через кровать и бросается на пол. Вжимается в крошечное пространство между кроватью и стеной.

— Мия!

Закрывает ладошками лицо.

— Дядя бяка… — хныкает она.

Я поворачиваюсь к нему. Он закрывает за собой дверь. Комната немедленно сужается, сжимается. Мечта клаустрофоба.

— Где Адам? — спрашиваю.

— И тебе добрый день, — глумится Савл.

Он меня бесит. Меня в жизни никто так не бесил.

— Адам здесь. Я привез его из медицинского крыла.

— Здесь?

Пытаюсь прорваться мимо него к двери. Он преграждает мне дорогу, кладет руку мне на плечо, и я в ужасе цепенею от этого прикосновения.

— Сначала выслушай небольшое предупреждение, Сара.

— Предупреждение? Вы собираетесь угрожать мне, потому что…

Он поднимает руку с моего плеча и ставит указательный палец перед моими губами.

— Ш-ш, — говорит он.

Отдергиваю голову, чувствуя, как в горле встает желчь.

Он ухмыляется:

— Дело не в тебе, а в Адаме. Он очень сильно ударился вчера. В результате — небольшая потеря памяти.

— Что… что это значит?

— Появились пробелы в памяти, и он, возможно, не все помнит о тебе, о ваших отношениях, о ребенке. В общем, тебе может показаться, что у него с головой не все ладно.

Мне страшно.

— Неужели у него поврежден головной мозг?

Он фыркает:

— Не надо так драматизировать. Он ударился головой, но сейчас уже почти полностью пришел в себя. Просто не теряй здравого смысла. Не ожидай слишком многого.

Он открывает дверь. За ней инвалидное кресло. Савл вкатывает его в комнату. Я не могу двинуться с места, ноги вросли в пол. Зато Мия долго не раздумывает. Она вылезает из своего укрытия, проносится мимо меня и запрыгивает Адаму на колени.

— Эй! Эй! Это что такое? — Он сжимает ее плечи и отводит от себя на расстояние вытянутой руки.

— Па-па-а! — вопит она, вырываясь. — Па-па-а, больно!

Она начинает плакать. На глазах выступают слезы и катятся по щекам.

Смотрю на его лицо и понимаю ужасную правду: он не помнит, кто она. Земля разом уходит из-под ног. Никогда бы не подумала, что такое может случиться, но оказалось…

Затем он смотрит на нее, по-настоящему смотрит, и выражение его лица меняется. Он нахмурился, почти насупился.

— Бабуля?.. — шепчет он.

Ужас какой, он увидел число. Он помнит, чье это было число.

Возле двери кто-то с шумом втягивает воздух. Я резко поворачиваюсь и вижу Савла, прислонившегося к дверному косяку.

— Как я и говорил, — бормочет он, — контузило.

Его острые черные глаза смотрят на Адама, затем переключаются на Мию. В них появляется новое выражение, и оно мне не нравится. Еще больше холодной расчетливости, чем когда-либо прежде. Он слышал, что сказал Адам? Он понимает, что это означает? От того, как Савл смотрит на Мию и Адама, у меня внутри все переворачивается.

Мия и Адам…

Адам и Мия…

Дар Адама превратил его в мишень, в лакомый кусок. Неужели и Мию ждет то же самое? Впрочем, кроме нас с Адамом, никто не знает, что ее число изменилось…

Надо, чтобы Савл убрался отсюда, пока Адам еще чего-нибудь не сказал.

Адам

В комнате ребенок, девочка. Я не знал, что у нас есть ребенок. Она бросается ко мне, утыкается лицом мне в колени, цепляется руками за мою одежду. Такое ощущение, что на меня нападают. Стаскиваю ее с себя и отстраняю. Она совсем крошка, я не хочу пугать ее, но еще меньше я хочу, чтобы эта маленькая незнакомка, шумная и липкая, ползала по мне.

И тут наши глаза встречаются.

Ее глаза голубые, как летнее небо. Внутри мерцает ее число.

2022054.

Оно дрожит у меня в голове, и я вдруг ощущаю запах сигаретного дыма, вспоминаю другую пару глаз, глаз настолько властных, что, стоит им взглянуть на тебя, ты не вырвешься, пока они сами не отпустят тебя. Это моя бабуля, Вэл. Что происходит? Не понимаю.

— Бабуля?..

За моей спиной кто-то делает вдох.

А теперь мои руки сжимают другие руки, и я вижу еще одну пару глаз. Таких же голубых и пронзительных, как у девочки. Но число другое. Оно наполняет меня теплом, и каждая клетка моего тела начинает светиться.

2572075.

— Сара.

Как я мог забыть?

Я вспомнил ее. Вспомнил ее жизнь, ее прошлое, нашу жизнь вместе. Я знаю, что она любит меня. Я знаю, что люблю ее. И я знаю, кто эта девочка. Наша дочь. Ее зовут Мия.

Я испытываю неимоверное облегчение.

— Все хорошо, — произносит она, и я верю ей.

Ее число говорит мне, что в конце концов все будет хорошо. Что бы ни происходило с нами сейчас, мы пройдем через это. Мы будем вместе.

— Вы не могли бы оставить нас? — говорит она Савлу.

В голосе ее слышится напряжение. Взгляд ее голубых глаз, смотрящих через мое плечо, тверд.

Повисает долгая пауза. На него я не смотрю, только на Сару. На мою девушку.

— Конечно. Не торопитесь. Хорошо вам… поболтать, — наконец говорит Савл.

Дверь закрывается. Ключ поворачивается в замке. В коридоре раздаются шаги, но вскоре они стихают. Все, он ушел. Мы остались наедине.

Озираюсь. Мы заперты в камере с голыми стенами.

Провожу большими пальцами по плечам Мии.

— Мия, — говорю. — Привет, Мия.

Она перестает плакать и прижимает зареванное личико к моей щеке.

— Папа, — всхлипывает она.

— Да, это папа, — говорю.

Поднимаю ее и усаживаю к себе на колени. После такого неудачного начала я не обиделся бы, если бы она вырвалась и убежала от меня, но она не делает этого. Просто прижимается ко мне, зарывается в мое плечо. Я обнимаю ее. Она такая крошечная. Ее вьющиеся волосы щекочут мой подбородок. Я не знаю, что ей сказать, но сейчас слова не имеют значения. Мы просто сидим в обнимку, а Сара крепко держит меня за руку и не сводит с нас своих ярко-голубых глаз.

— Как ты? — спрашивает она спустя немалое время.

— Все болит. В памяти провалы. Не могу вспомнить, как я здесь оказался.

— А что помнишь?

— Мы сидим у огня. Вокруг люди. Мы в лесу.

— Это были Дэниэл и люди из его лагеря. Мы сидели, ели и болтали, а потом появился Савл. То есть ты не помнишь, ни как он приехал, ни как забрал Мию?

— Он забрал Мию?

— Да. Байки тоже не помнишь?

— Байки? В смысле велосипеды?

— Нет, мотоциклы. Огроменные мотоциклы. Ты ударился, когда слетел с мотоцикла.

Пытаюсь что-то вспомнить, найти эти недостающие страницы своей жизни, но ни черта не получается.

— Память вернется, — утешает Сара, поглаживая мою руку. — Постарайся не тревожиться об этом. Сейчас ты здесь. Ты в безопасности, но… — она делает паузу, — это место небезопасно, Адам. Мы должны выбраться отсюда.

— Савл говорит, здесь безопасно.

— Савл? Что ты знаешь о нем, Адам? — морщится Сара.

Я долго думаю, что ответить.

— Он… сильный. Люди слушаются его, делают то, что он велит. Он приказал им прекратить допрашивать меня, он привез меня к тебе.

Она отводит взгляд и внимательно смотрит на свои ногти. Затем снова встречается со мной глазами.

— Он убийца, Адам. Он убил одного из своих помощников, а потом выстрелил Дэниэлу в ногу.

Он застрелил своего помощника. Парень, лежащий на дороге. Это и есть то убийство, в котором Ньюсам обвинил меня? Тогда почему Савл промолчал? Спасал свою шкуру?

На миг я теряю дар речи.

— Нет, — говорю наконец. — Не верится…

Не договорив, я вспоминаю темные глаза, которые как будто полыхают, вспоминаю мерцающее число…

«Я хочу, чтобы ты работал со мной, был моей правой рукой…»

Этот человек похитил мою дочь и мою девушку, выстрелил в моего друга? Но тогда зачем он принял мою сторону и выступил против Ньюсама? Я с трудом возвращаюсь в настоящее, затем опять пытаюсь воскресить в памяти прошлое.

— Расскажи подробнее.

— Это случилось, когда у нас похитили Мию. Дэниэл пытался помочь нам…

На мгновение передо мной встает лицо бородатого мужчины, стоящего на дороге. Друг. В его руках пистолет. Он во что-то стреляет… Все, исчезла картинка.

— Не помню, Сара. Почему я не могу вспомнить?

Хлопаю себя ладонью по лбу.

Мия поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми встревоженными глазами. Она слезает с моих коленей и садится рядом с Сарой.

— Чего еще я не знаю? — Я смотрю на Сару, и еще одна деталь головоломки встает на место: два паренька, смеющихся у огня. — Мальчишки. Твои братья.

Ее глаза наполняются слезами.

— Надеюсь, о них позаботятся. Они в лагере с друзьями Дэниэла. Но я не знаю наверняка. Мы должны вернуться к ним.

Я чувствую, что схожу с ума. Снова хлопаю себя по голове.

— Что это за место? Почему мы здесь?

Хлоп, хлоп, хлоп.

Не помогает. Движение и звук только нервируют меня, но и остановиться я тоже не могу.

— Адам! А ну прекрати! Адам!

Трясу головой, пытаясь вернуть мысли на место. Я слышу страх в ее голосе, но не могу остановиться.

— Адам! Посмотри!

Сара подносит что-то к моему лицу, пытаясь отвлечь меня.

— Посмотри сюда.

— Что это?

Из-за Сары выглядывает улыбающаяся Мия.

— Рисунок Мии, — говорит она. — Мия сделала.

Сара тоже улыбается:

— Спорим, ты поймешь, что это, если внимательно посмотришь.

На рисунке пять кругляшей разного цвета. Два больших, один красный, другой синий с розовым, и три поменьше, один зеленый, один оранжевый и один, совсем маленький, — желтый. Я с первого взгляда понимаю, что это семья, семья кругляшей. И вдруг до меня доходит. В голове как будто гром гремит, а вместе с ним взрывается фейерверк. Это наша семья. Я, Сара, Мия и мальчики.

— Это мы, — говорю. — Ты правда нарисовала это?

Мия кивает, сияя, слишком гордясь собой, чтобы произнести хоть слово.

— Удивительно.

Обнимаю ее и крепко прижимаю к себе.

— Адам, — медленно говорит Сара, — помнишь, твоя бабушка говорила, что видит мою ауру?

— Папа, — говорит Мия, указывая на красный круг, затем на сине-розовый, — мама.

Смотрю на Мию, потом опять на рисунок. Почему она выбрала именно эти цвета? Я присвистываю.

— Она видит их, да? — говорю. — Это у нее от Вэл.

Вот это да. По лицу Сары я понимаю, что она думает так же.

— У Мии ее число, Сара, и ее дар. Она тоже видит ауры.

Перевожу взгляд на Мию, и ее число не дает мне покоя. Крошечная, хрупкая девчурка с чужим числом. Смерть, которая была бы под стать бабуле, но совершенно не подходит Мии. Она — живое доказательство того, что в ту огненную ночь произошло нечто поразительное и жуткое. Все мое тело покрывается гусиной кожей, и тот вопрос, который мучил меня прежде, вновь напоминает о себе.

Бабуля сама отдала ей свою жизнь и свой дар?

Или Мия забрала их у нее?

Может ли она забирать у людей числа и жизни?

Сара

— Мы должны вытащить ее отсюда, — говорю я.

— Они знают? Знают что-нибудь о ней?

— Нет, это наша с тобой тайна. Но они что-то подозревают. Есть тут тетка, Марион, все утро промывала мне мозги и по-всякому пыталась на меня надавить, совала свой нос в наши дела, в общем, старалась. Кстати, именно она предложила дать Мии мелки и попросить ее нарисовать что-нибудь.

— Думаешь, она поняла, что это означает?

— Скорее всего, нет. Адам, мы должны защитить Мию. Она особенная. Еще более особенная, чем мы думали. Она другая.

— Число у нее теперь тоже другое.

— О чем ты?

— Оно мерцает у меня в голове. Такое я видел только у еще одного человека, больше ни у кого.

— У кого? У кого-то из здешних?

Он молчит. Похоже, сам не знает, говорить мне или нет.

— Не говори. Я не хочу знать числа людей.

Все еще не произнося ни слова, он переводит взгляд на дверь. Я вижу, что его раздирают желания открыться мне и уберечь меня. Чтобы не подталкивать его, я возвращаю разговор к Мии.

— Мы ведь не знаем, что на самом деле произошло во время пожара, так? — говорю.

— Нет.

— Ты был там. Как думаешь, что произошло? Ты что-нибудь помнишь?

Он потирает лоб рукой:

— Я сказал бабуле, чтобы она пробиралась наружу, пусть и сквозь огонь. Я не думал, что она погибнет. У нее было хорошее число. А мы с тобой остались, чтобы найти Мию.

Мысленно я переношусь в ту ночь. Слышу, как трещит огонь, вижу, как разлетаются деревянные конструкции вокруг нас, чувствую запах нашей подпаленной плоти и волос.

— Она перегрелась, да? — продолжает он слегка дрожащим голосом. — Страшно перегрелась. Да и мы тоже. Ты выбралась наружу, а я держал Мию, пытаясь оградить ее от огня. Затем я просто прошел через огонь. Я не видел бабулю и не заметил ничего особенного.

— А я — да.

— Что?

Я никогда не говорила ему об этом прежде.

— Ну, я не видела ее, но я услышала ее голос. И еще она коснулась меня рукой.

Он наклоняется ко мне и крепко хватает за плечи.

— Почему ты никогда не говорила?

— Потому что сомневалась, действительно ли это произошло или мне только показалось. Но, думаю, это было на самом деле. Я была в отчаянии, не понимала, в какую сторону бежать, и тут кто-то схватил меня за руку и потянул. Так я оказалась на правильном пути. Услышала ее голос: «Сюда. Еще несколько шагов…»

Он отпускает меня и плюхается обратно в кресло, не сводя с меня изумленных глаз и приоткрыв рот.

— Она была рядом с тобой. Она дотронулась до тебя. Тогда почему ее число не перешло к тебе?

— Не знаю. Мое число было не в тот день, да? Миино — в тот. Может быть, Вэл удалось дотронуться и до нее.

У меня в глазах стоят слезы, у Адама тоже.

— Она дотронулась до тебя, — повторяет он. — Я и подумать не мог… Я и подумать не мог, что потеряю ее.

— Знаю. Прости. Такое ощущение, что в этом есть доля моей вины. Не знаю почему, но я чувствую себя виноватой. И все же нам удивительно повезло, что Мия по-прежнему с нами. Мы должны защитить ее, Адам. Мы должны держать ее число в секрете, должны охранять ее.

— Да, ты права. То, что она сделала, то, что произошло с нею, — настоящая бомба. Нам нужно помалкивать об этом. Пусть никто, кроме нас с тобой, не знает об этом. И мы должны вытащить ее отсюда.

В этот миг дверь с грохотом распахивается.

Поток света из коридора заливает комнату, и внутрь влетает полдюжины солдат. Они не смотрят на нас, не произносят ни слова. Не успеваю я и глазом моргнуть, они вышвыривают Адама из инвалидного кресла и пригвождают его к полу.

Он лежит ничком на бетонном полу. Чье-то колено опускается ему на поясницу, и воздух с шумом выходит из его легких. Ему больно и страшно. Я кричу, Мия тоже.

— Папа! Папа!

— Адам!

Все мое внимание сосредоточено на нем, и я не замечаю, что в комнату вошел Савл, пока его глубокий и резкий голос не перекрывает крики и вопли.

— Уведите его.

Он стоит у двери, скрестив руки на груди, но смотрит не на Адама, а на Мию и меня. Я не могу не вспомнить ту ночь у костра, когда он силой открыл ей глаза. Я возненавидела его тогда, и я ненавижу его сейчас. Прижимаю Мию к себе.

Пыхтя, шестеро солдат еле-еле выволакивают Адама за дверь. С появлением Савла он ужасно разъярился и принялся кричать на него и вырываться. Гнев затмил всю боль от ран и ушибов.

Я кричу, но это не меняет ровным счетом ничего. Не могу поверить, что опять теряю его. Мы только что встретились. Не могу поверить, что сейчас меня запрут в этой клетке.

Но именно так и происходит.

Мия и я. Мы остались взаперти в комнате пять шагов на четыре, с ванной два шага на три. Ни одного окна, если не считать решетку на двери. Ни лучика света. Ни грамма свежего воздуха.

Я теряю счет времени. Успокаиваю Мию, крепко обняв и напевая ей песенку. В конце концов она забывается сном. Вот бы и мне так. Но мысли вращаются в голове на бешеной скорости и не дают расслабиться.

Все тот же усатый рядовой приносит еду. Суп и крекеры. Молоко для Мии. На подносе есть кое- что еще — пластмассовая чашечка с белой таблеткой внутри.

— На вашем месте я бы принял ее, — говорит он. — Поможет уснуть. Особенно после сегодняшних событий. Здесь их все принимают.

— Нет, спасибо.

Перспектива еще одной бессонной ночи, конечно, ужасает, но принимать таблетки я все равно не буду.

— Где Адам? Что они сделали с ним?

— Он в одиночной камере. Больше я ничего не знаю.

— Не понимаю, зачем они уволокли его. Мы просто разговаривали… Сколько времени они будут его там держать? Когда мы сможем увидеться?

Он пожимает плечами. Когда он переводит взгляд на Мию, спящую на кровати, в его глазах появляется жалость.

— Не знаю. Честно, не знаю.

Если нас с Адамом разлучили навсегда, то я вряд ли справлюсь. Он мне нужен. Я люблю его. Почему это дошло до меня только сейчас?

— Прошу вас принять таблетку в моем присутствии. Таково предписание, — говорит рядовой, кивком головы указывая на чашку. — Иначе этот же препарат вам введут внутривенно.

Потрясенно смотрю на него. Он пожимает плечами, но по его лицу я вижу, что он не одобряет решения своих начальников.

— Я не могу, — говорю ему. — Я не принимаю таблетки. Да и потом, я не могу принимать ничего, что может повредить здоровью ребенка.

— Если бы они не были уверены в том, что это не повредит вам, то не прописали бы успокоительное.

— Вы на самом деле так думаете?

Где-то с минуту он колеблется и ничего не говорит.

— Включить вам душ? — вдруг предлагает он.

Сбившись с толку, я хмуро гляжу на него. О чем это он?

Тут он машет мне в сторону ванной. Следую за ним. Он включает душ, и мы стоим рядом с ним.

— Здесь нас не подслушают, — говорит он тихо-тихо, несмотря на то что вода громко стучит по поддону душа и хорошо заглушает звуки.

Подслушают.

Он неотрывно смотрит на меня, дожидаясь, когда я врублюсь.

И я врубаюсь.

Они нас подслушали. Они знают о Мии. Они знают об обмене числами и о том, что к ней перешел дар Вэл. И они знают, что я хочу выбраться отсюда. Поэтому Адама и утащили — чтобы изолировать его от нас, чтобы нас больше некому было защищать. Стало быть, можно не сомневаться: теперь они примутся за Мию.

Значит, у нас совсем нет времени. Мы должны бежать.

Смотрю на рядового. Действительно ли шум воды заглушает наш разговор? А если это еще одна уловка, чтобы разговорить меня? Я должна довериться ему. У меня нет выбора. Он — единственный в этом месте, к кому я могу обратиться, единственный, кто проявил ко мне хоть какое-то сочувствие.

— Послушайте, мне… нам нужна ваша помощь, чтобы выбраться отсюда.

Я сказала это. Что будет, если они слышали меня? Даже если они не слышали, теперь наши жизни — моя, Мии и Адама — в руках этого рядового. На миг мое сердце замирает, когда я спрашиваю себя, не ошиблась ли я. Поможет ли он нам? Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга.

— Это слишком трудно, — шепчет он. — Если я попадусь, меня будут судить по законам военного времени.

Мысленно я с облегчением делаю выдох: он на нашей стороне.

— То есть?

Он проводит пальцем по горлу. Вид у него встревоженный. Если он притворяется, то он превосходный актер.

— Серьезно? — спрашиваю.

Кивает.

— Я в отчаянном положении, — я почти рыдаю. — Иначе не попросила бы вас.

Он закусывает губу. Быстро-быстро моргает, то глядя на меня, то отводя глаза.

Наконец произносит:

— Адам спас жизнь моей матери. — Он говорит так тихо, что я едва слышу его голос сквозь шум воды. Наклоняюсь ближе. — Она жила в Западном Лондоне, ее квартира была на двенадцатом этаже. Она увидела Адама в теленовостях и ушла из дома. Вскоре дом развалился. Если бы не Адам, ее бы уже не было в живых. Так что я обязан ему. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Я помогу вам, Сара. Сделаю все, что смогу.

— Спасибо.

Кладу свою руку поверх его.

— Кстати, я — Адриан, — говорит он.

— Спасибо, Адриан. Вы можете передать Адаму сообщение?

Адриан делает шумный вдох сквозь зубы.

— Пожалуйста, пожалуйста, — прошу. — Подождите здесь.

Бегу в комнату, выхватываю из-под матраца свой рисунок и мелок Мии.

Что можно написать? А если мое послание попадет не в те руки? В конце концов я пишу: «Возвращайся ко мне. Доверяй Адриану. XX».

Адам поймет, что это значит.

Дважды складываю листок и протягиваю его Адриану.

Он колеблется, смотрит на Мию, которая свернулась клубочком на кровати и тихо посапывает. Он берет листок и кладет его в нагрудный карман.

Вернувшись в камеру, он громко говорит:

— А теперь, пожалуйста, выпейте таблетку. Обещаю, от нее вам станет лучше.

Он вытряхивает таблетку из пластмассовой чашки мне на руку. Я сжимаю ее в кулаке.

— Замечательно, — говорит он, подмигивая мне. — До дна. Доброй ночи, Сара.

Когда он уходит, я возвращаюсь в ванную и бросаю таблетку в унитаз. Нажимаю на смыв, и она танцует в бурлящей воде, а затем исчезает.

Вскоре лампа в центре потолка гаснет и комната снова погружается в темноту. Теперь свет проникает внутрь только сквозь решетку и две щели над и под дверью.

Я лежу рядом с Мией, думая о людях, по которым скучаю. Адам, Марти и Люк. Получит ли Адам мое сообщение? Сможет ли прочитать его, если получит, или он сейчас лежит где-нибудь, избитый до полусмерти, не в состоянии даже глаза открыть? По-прежнему ли Марти и Люк в лагере Дэниэла? Жив ли Дэниэл? Все эти мысли мечутся в моей голове. Я не смыкаю глаз и не отвожу их от дверной решетки. Она прямо напротив кровати. За нами можно наблюдать всю ночь.

За нами будут наблюдать всю ночь.

Не могу лежать на виду, как арбуз на блюде.

Выскальзываю из кровати, украдкой пробираюсь к двери. Прислоняюсь к ней спиной и сползаю на пол. Отсюда мне не видно решетку, значит, и они меня не увидят. Малыш ворочается. Я откидываю голову на дверь и закрываю глаза.

Не хочу спать, не хочу видеть сны, но утомление берет свое, и я отключаюсь.

Я больше не одна. Но со мной не Мия, а кто-то другой. Наши лица совсем близко. Я чувствую его кислый запах, вижу щетину на его подбородке. Он проводит языком по губам, в уголке рта остается бусинка слюны. Он дышит почти так же часто, как и я. Надо уходить. Оглядываюсь, пытаясь найти безопасное укрытие. Таких укрытий много — кругом деревья, камни и кусты. Но я не могу бежать.

Я даже не могу идти.

Волны боли захлестывают все тело.

Ноги не двигаются. Я в ловушке. Кроме нас, здесь никого нет. Никогда в жизни мне не было так страшно. Хочу закричать, но звуки застревают в горле, не могут выйти из разрывающегося от боли тела. Вместо этого крики эхом отдаются в голове.

— На помощь! На помощь! Кто-нибудь, помо гите!!!

Адам

Я в самой настоящей тюремной камере. Голые бетонные стены, матрац и ведро. На стене темные пятна. Не хочу даже думать о том, откуда они взялись.

Надо убедить их, что это ошибка. Я не опасен и не нарываюсь на скандалы. Меня не нужно держать взаперти. Я никого и пальцем не тронул, пока они не заманили меня в засаду, так какого хрена держать меня здесь? Да, я не слушался их указаний. Я опять вышел из себя, но ведь я всего лишь защищался.

Башка отказывается соображать. Ума не приложу, как выбраться отсюда, как вернуться к Саре. Отсюда должен быть выход. Должен быть.

Я не знаю, сколько времени торчу здесь. Свет не гасили ни на минуту, мне не принесли ни еды, ни воды. Вдруг кто-то поворачивает ключ в замке. Сажусь на матрац, пытаюсь собраться с силами и мыслями.

Входит Савл.

Кивает солдату, охраняющему дверь:

— Я постучу, когда закончу.

Дверь закрывается, и мы остаемся одни.

Он прислоняется к двери.

— Адам, — говорит, — как дела?

— Устал, — отвечаю. В отчаянии, рассержен, напуган. — Какой сегодня день?

— Вторник, — говорит он. Я только хлопаю глазами в ответ. Поняв, что это мне ничего не говорит, он добавляет: — Тринадцатое. Февраля.

Двенадцатое, день, когда застрелили его помощника-мотоциклиста, кажется, было год назад. Число Савла вновь бросается мне в глаза. 1622029. Осталось три дня. Его предсмертная боль настолько невыносима, что меня бросает в жар. Чудовищная, мучительная агония. Я снова чувствую себя беспомощным и задыхаюсь.

— Выпустите меня отсюда, — говорю. — Я хочу вернуться к Саре, к Мии. Зачем вы увели меня от них? Зачем я здесь? Не понимаю.

Он загадочно улыбается:

— Для этого ты и оказался здесь, Адам. Чтобы понять — и помочь нам понять твой дар. Нам нужна твоя помощь. Мне нужна твоя помощь.

Он подходит к матрацу и присаживается рядом со мной. Мне неприятно находиться так близко от него. Начинаю ерзать.

— Я не хочу помогать, если это означает, что я буду выбирать, кого можно оставить подыхать, как собаку, а кого нет, — говорю. — Я так не могу. Это неправильно.

— У тебя очень упрощенное представление о том, что правильно и что неправильно, Адам. Жизнь не черно-белая. Она полна трудных решений. Бывает так, что любой выбор — «неправильный». В этом случае приходится из двух зол выбирать меньшее.

— Нет.

Он качает головой:

— Ты еще так молод. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Улыбка исчезает с его лица.

— Я уже и не помню, как это — когда тебе восемнадцать.

Он с шумом выдыхает и смотрит себе под ноги.

— Если бы ты только знал… — говорит он.

Затем поворачивается и смотрит прямо на меня. Его число словно набрасывается на меня со всей силы, и я задыхаюсь. Хочу отвести взгляд, но не могу. Он как будто загипнотизировал меня. Эта боль разразится через считанные дни, и мне страшно. Сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Не хочу, чтобы он был так близко. Не хочу, чтобы он был в этой камере.

Его число мерцает. Мерцает, как число Мии…

И вдруг до меня доходит. Как будто кто-то со всей дури лупит меня по голове кувалдой.

У Савла число другого человека. Без вариантов.

— Ты спросил, хочу ли я знать свое число, — говорит он мягко, наблюдая за выражением моего лица. — Видишь ли, я уже знаю его.

Я молча замираю, не в силах отвести взгляда. Его лицо подергивается; кажется, что поверхность его кожи — самостоятельное живое существо. Его черные глаза прожигают меня, и глубоко на дне их я вижу вспышки безумия.

— Я никогда никому не рассказывал, — говорит он и чуть слышно усмехается. — Только тем, кого убивал. В самую последнюю минуту.

Волосы у меня на загривке встают дыбом. Он собирается убить меня? Он об этом сейчас говорит?

Он кладет руку на мое плечо, наклоняется еще ближе, обдавая кислым запахом. В углу его рта пузырится слюна. Я хочу оттолкнуть его, но не могу пошевелиться. Страх парализовал меня.

— Я долго искал тебя, Адам Доусон.

— Зачем? — задаю я вопрос, хотя и не желаю слышать ответ.

Собственный голос кажется мне еле слышным и безжизненным.

— Хочу, чтобы ты стал моими глазами, — отвечает он.

— Что?

— Я хочу видеть то, что видишь ты. Хочу видеть числа.

— Но я думал… Разве вы не знаете свое число?

— Я действительно вижу их, Адам. Но… — Он скрежещет зубами. — Я вижу их в самую последнюю минуту, самую последнюю секунду. — В его голосе слышится гнев, разочарование, которое он пытается скрыть. — В тот момент, когда число покидает душу владельца, и за секунду до того, как оно входит в мою.

Что?

Медленно и мучительно обдумываю его слова.

Их. Савл не раз отнимал у людей их числа.

Он числокрад. Кошка с девятью жизнями. Или даже больше…

Точно как Мия…

Точно как Мия…

Я еду на мотоцикле. В лицо дует ветер, в нос врывается запах бензина, вибрация двигателя отзывается в руках и ногах.

Савл мчится на мотоцикле мимо меня, за его спиной сидит Сара. Он взмахивает рукой. Раздается треск, я лечу, а дальше — пустота…

Точно как Мия…

То, что я чувствую, не выразить никакими словами. Мне остается лишь сидеть и в изумлении пялиться на него, ощущая, как разжижаются мои внутренности.

Сара

Просыпаюсь вся в поту. Темная комната. Я лежу на тонком матраце. Кто-то кричит.

Действительность изворачивается и ускользает от меня. В каком я кошмаре?

Мне опять четырнадцать? Здесь мой отец? В комнате темно. Замка на двери нет. Я не могу запереться от него. Он сейчас здесь? Или только что ушел? Этот крик не мог принадлежать мне — он не разрешал мне издавать ни звука. Он говорил, что убьет меня, если я открою рот…

Рядом со мной на корточках сидит женщина. Ее рука лежит на моем плече.

Наконец мешанина воспоминаний и кошмаров кристаллизуется в реальность. Химический запах. Я помню этот химический запах. Моя камера.

И Марион. Ее силуэт вырисовывается на фоне прямоугольника света, проникающего внутрь через полуприкрытую дверь. Ее лицо в тени, ее тело нависает надо мной.

— Ты металась и кричала во сне, — говорит она. — Тебе снился сон, верно?

— Выйдите из моей комнаты! — кричу.

— Что тебе снилось, Сара?

— Не знаю. Уходите. Оставьте меня в покое!

Но я знаю. Паника была реальной: мое сердце все еще лихорадочно колотится о ребра. Боль была реальной, место действия было реальным. Я никогда не была там, но мои ноздри до сих пор ощущают сырой запах, а кости ломит от холода.

Мия тоже здесь — она тянется ко мне и гладит по щеке. Слезы застилают мне глаза.

— Мама плачет, — говорит она. — Не плачь, мама.

Но я не могу остановиться. Я знаю, что нас вот-вот разлучат. Это случится очень скоро. Я вижу это — так же, как тогда видела Хаос. Я нарисовала Хаос не думая — он был там, в моей голове. А накануне я нарисовала новый кошмар. И он тоже сбудется.

— Сара, что это было? Что тебе снилось?

Марион все еще здесь.

— Ничего! Я не знаю. Прошу вас, — кричу, — оставьте меня в покое!

— В прошлый раз ты видела Хаос, помнишь, Сара? Увидела дату и нарисовала ее. А что тебе снилось сейчас?

— Ничего. Я уже говорила вам, сны мне больше не снятся.

— Ты только что видела сон. Я наблюдала за тобой.

— Так это ты подглядывала за мной прошлой ночью? Тебя что, заводит, когда ты шпионишь за людьми?

— Я не… Я не знаю, о чем…

— Гадина! Вон отсюда! Какого хрена ты тут торчишь?! Пошла вон! Вон!!!

Я откидываю одеяло и набрасываюсь на нее. Размахиваю руками, пытаясь ударить ее, исцарапать, сделать больно. Наконец она вылетает из комнаты и захлопывает дверь.

Мия снова дрожит от страха и тревоги. Бедняжка, за что ей такие мучения?

Я сижу на кровати рядом с ней, пока она не засыпает снова. Проходит около часа. Я наблюдаю за тем, как поднимается и опускается ее грудка, слушаю ее ровное дыхание. Через некоторое время ее дыхание ускоряется. Ручки и ножки подергиваются, и она что-то бормочет во сне.

Она видит сон.

Адам

— Я не могу вам помочь, Савл. Это неправильно. Называть числа — неправильно.

— Откуда ты взял этот бред?

Замолкаю. Не хочу, чтобы он оскорблял память моей мамы. Если он сделает это, то мне придется поколотить его.

Он неодобрительно щелкает языком и раздраженно качает головой.

— У тебя в голове каша, — говорит он. — Я же тебе уже сказал, жизнь не черно-белая. Сейчас я действую вслепую, и мне нужны точные знания. Ты можешь спасать людей, Адам.

— Спасать их?

— Спасать их от меня.

Пытаюсь понять его слова. Он говорит о спасении людей с неправильными числами, людей, которые скоро умрут — по крайней мере слишком скоро для него. Он хочет числа, обещающие долгую жизнь.

— Мне просто нужно находить нужные числа… в нужное время, — продолжает он. Кажется, он говорит сам с собой. — Если бы только я видел числа. Если бы я мог научиться, если бы я мог справиться с этим. Если бы я мог постичь это…

— Я не могу вас научить, — говорю. — Это врожденное. Я сам не знаю, как это происходит.

— Это верно, — говорит он, — научить меня ты не можешь. Но вот отдать мне свое число — запросто. Отдашь его мне, — он делает паузу, — если я хорошо попрошу?

Он плотоядно улыбается мне, точно лисица, которая смотрит на кролика:

— Я отдам тебе свое, а ты мне свое. — Смеется. — Да, это мне нравится. Честный обмен.

Ясен пень, если я не помогу ему, он поможет себе сам. Он убьет меня. Через два дня, когда наступит его число, он возьмет мое и будет надеяться, что мое умение видеть числа перейдет к нему.

— Отвяжитесь, Савл, — говорю.

От страха слова прилипают к стенкам горла. Я подпрыгиваю и отбегаю к противоположной стене, опираясь о нее ладонями и опуская голову между руками.

Савл тоже встает. Он подходит ко мне. Слишком близко.

— Если не ты, Адам, то кто? — спокойно говорит он мне на ухо. — У кого еще есть такой же дар, как у тебя? У кого есть твой дар? Может быть, у твоей дочери?

С этими словами он отходит к двери и стучит по ней, давая охране знак, чтобы его выпустили.

Я остаюсь один, но слова Савла продолжают на разные лады звучать у меня в голове. Мысли раздирают мозг и заполняют собой пространство камеры. Им становится тесно.

Его число преследует меня. Закрою глаза, открою глаза — оно никуда не исчезает. Не могу избавиться от него.

Он убивал не раз, чтобы остаться в живых.

Он угрожает убить меня.

Он угрожает убить Мию.

Теперь я понимаю, какое чудовище этот Савл. Но есть и кое-что еще. Число Мии тоже мерцает. Число бабули. Неужели Мия такая же, как Савл? Неужели моя дочь убийца?

Сижу на матраце и прячу лицо в руках. Моя девочка. Моя маленькая девочка. Вспоминаю ее лицо в тот раз, когда я впервые показал ей птичье гнездо, внутри которого лежала кучка голубоватых яиц.

Как она удивилась! Как восхищалась моей находкой! Она не может быть убийцей, ведь так?!

Дверь снова открывается, но я даже не поднимаю глаз. Если это Савл, то нам больше не о чем говорить.Я не могу дать ему ответ, ну, в общем, тот, который он хочет получить. Но это не Савл. Это солдат, несет поднос с едой. Каждый раз еду приносит другой рядовой. Он дает мне поднос, и я ставлю его на кровать — суп, крекеры и чашка воды. Парень по-прежнему стоит рядом, как будто ждет чаевых.

Наконец я смотрю на него. На вид ему столько же лег, сколько и мне. Обычный тощий парень с усиками. Нервничает, щеки красные. Определенно ждет чего-то. Неужели правда чаевых?

Откашлявшись, он многозначительно кивает в сторону подноса. Смотрю вниз. Из-под суповой тарелки что-то выглядывает.

Солдат поворачивается спиной.

Это листок бумаги. Достаю его и разворачиваю. На одной стороне рисунок, изображающий кладбище. Странно. Переворачиваю листок и вижу, что там что-то написано. Пять слов: «Возвращайся ко мне. Доверяй Адриану». И два поцелуя.

Почерк Сары.

— Вы — Адриан? — спрашиваю.

Он кивает.

— Скажите ей…

Я начинаю говорить, но он прикладывает палец к губам. Ш-ш. Конечно, нас могут подслушивать. А он молодец. Разбирается, что к чему.

Протягивает мне огрызок карандаша.

Я могу послать ответ.

Никогда не был мастак читать и писать. Я честно пробовал, но всякий раз безуспешно. Сейчас все иначе: чувствую, что мог бы написать книгу. Мне нужно столько всего ей сказать. Я хочу, чтобы она знала, что я люблю ее. Я хочу, чтобы она знала, что я вернусь к ней, чего бы это ни стоило. Я должен предупредить ее о Савле, но я знаю, что она и так ненавидит его.

Возможно, я должен предупредить ее о Мии…

Беру карандаш. Солдат демонстративно закрывает глаза. Он хочет сказать мне, что не будет читать мой ответ. Снова поворачивается спиной.

Кончик карандаша подрагивает над листком бумаги. Что написать? Правда ли этот тип не будет читать мое сообщение? Что помешает ему развернуть листок, как только он выйдет за дверь? Я на его месте так бы и поступил. Почему Сара решила довериться ему?

Я увидел его число, когда он вошел. Проживет еще долгие годы. Выживет. Но он не похож на человека, который должен выжить. Есть в нем какая-то слабость. Слабость души и тела. Что-то не сходится. Не думаю, что стоит полагаться на его помощь.

Пишу ответ. Получается полная хрень: «Не доверяй никому. Я вернусь. XX».

Сворачиваю листок.

— Спасибо, — говорю, и солдат оборачивается, берет письмо и кладет его в карман. Я киваю ему, и он уходит.

Я снова остаюсь наедине со своими мыслями. Числа Савла и Мии мерцают у меня перед глазами.

Сара

Свет по-прежнему горит. Слышу, как в двери поворачивается ключ. С тех пор как мне приснился тот сон, я так и не могу заснуть. А теперь еще и Марион возвращается.

— Пошла вон, корова! — кричу. — Не лезь!

Мия начинает просыпаться. Дверь открывается, но на этот раз на пороге стоят люди в белых халатах.

Все, дождались. Теперь деваться некуда. Они пришли за нами.

Кто-то хватает Мию и поднимает ее. В полусне она начинает визжать и брыкаться. Я не могу ей помочь. Меня стаскивают с кровати и заламывают левую руку за спину.

— Уберите руки! Отвалите!!!

Меня волокут к двери. Мию уже унесли. Я вижу, как она вырывается, слышу, как она кричит во весь голос.

— Что вы делаете? Что вам надо?

Мию заносят в одну комнату, меня заталкивают в другую.

В комнате огромное окно. Через него я вижу Мию. Ее кладут на кровать. Она мечется, но что она может поделать со взрослыми людьми? Они опутывают ремнями ее руки и ноги. Глазам не верю. Это возмутительно.

— А ну прекратите! Оставьте мою дочь в покое! Оставьте ее в покое!

Кто-то дает мне пощечину, и я в шоке замолкаю.

Теперь они обматывают ее проводами. Сволочи! Что, черт возьми, они делают? Она ведь совсем малышка!

Ко мне подходит мужчина. На нем тоже белый халат. Лицо у него как будто расплющенное.

— Сара, — говорит, — пожалуйста, выслушайте меня.

— Кто вы такой, мать вашу?!

— Я доктор Ньюсам. Я руковожу обследованием Мии. Нам нужно провести замеры кое-каких параметров.

— Какое обследование? Какие замеры? Вы не врачи, а душегубы!!!

— Мы проводим научную оценку ее выдающихся способностей. Кто-то должен быть там рядом с нею. Пойдете?

— Да, да, конечно. Пусть этот идиот отпустит мою руку, я иду.

— Хорошо. Отпустите ее.

Вхожу в комнату. Мию уже успели опутать проводами, датчиками и присосками с ног до головы.

— Боже мой, Мия! — подлетаю к ней.

— Ма-а-а-ма-а-а!!!

— Все в порядке, солнышко, все в порядке.

В комнате установлено множество мониторов, миллион табло, пультов и прочей аппаратуры. Техники под руководством доктора Ньюсама настраивают их и готовят к работе.

Он склоняется над Мией.

— Посмотри мне в глаза, Мия, — говорит. — Что ты видишь? Не волнуйся. Можешь ничего не говорить, просто посмотри.

Мия отворачивается от него.

— Имел место краткий зрительный контакт. Зафиксировали? — спрашивает Ньюсам своих ассистентов.

— Да, есть, — отвечает один из них.

— Вы не могли бы аккуратно повернуть ее? — просит Ньюсам. — Так, чтобы она смотрела на вас?

Я делаю, как он просит, лишь бы он больше не прикасался к ней. Как только наши взгляды встречаются, все ее личико сморщивается. Она отчаянно пытается схватить меня за руку.

— Есть сигнал?

— Да, хороший и четкий.

— Что ж, базовые параметры настроены, — говорит он. — Мы готовы.

Техники выходят за дверь.

— Что происходит?

Ньюсам поворачивается ко мне:

— На время этой части процедуры мы должны оставить вас. Будьте рядом с Мией, успокаивайте ее.

— Что за испытания вы проводите? Вы будете использовать рентген? Поэтому уходите? Мне, наверное, нельзя оставаться здесь. Ребенок…

— Все будет хорошо, — перебивает он и закрывает за собой дверь.

Я слышу, как дверной засов закрывается снаружи.

С этой стороны большой прямоугольник, в который я смотрела из другой комнаты, как в окно, выглядит как зеркало. Я вижу лишь эту мрачную комнату, где заперты мы с Мией. Я знаю, что они все смотрят на нас. Чувствую себя то ли экспонатом в музее, то ли животным в зоопарке. Я знаю, что они видят меня, знаю, что они слышат меня.

— Здесь очень жарко, — говорю я, обращаясь к зеркалу. — Вы не могли бы выключить отопление или включить вентиляцию?

— Да, разумеется, — громыхает откуда-то голос Ньюсама. Поднимаю глаза и вижу над зеркалом громкоговоритель. — Сейчас все уладим.

Мия поскуливает, пытаясь высвободиться из ремней.

— Постарайся полежать неподвижно. Минутка, и все, — говорю. Затем снова поворачиваюсь к зеркалу. — Становится еще жарче.

— Ничего страшного, не волнуйтесь. Возникла неполадка в системе отопления. Ее уже устраняют.

— У вас там тоже жарко?

— Да, да, вся система барахлит.

— Нам нечем дышать. Вы не могли бы открыть дверь?

И с меня, и с Мии льется пот. У нее влажный лобик, покрасневшие щечки. Из одежды на ней только футболка и штанишки.

— Мия сильно вспотела, — говорю. — Надо снять с нее футболку. Мне придется отсоединить эти штуки, которые вы прилепили к ее голове.

— Сара, не трогайте датчики. Слышите? Не трогайте их. Мы снимаем ключевые показатели, которые помогут нам провести анализ.

— Какой анализ? Какие показатели? Вы мне так ничего и не объяснили. Что вы делаете?

— Позже объясню. Пока просто побудьте с Мией.

— Высокая температура — это часть вашего обследования?

— Нет, просто возникли проблемы в системе центрального отопления, как я уже сказал. Но нам необходимо продолжить обследование. Пожалуйста, посидите с Мией.

Я сажусь на кровать, но не потому, что он велел. Ноги вдруг становятся ватными. С меня льется пот, мне трудно дышать. Мии тоже очень плохо: она мотает головой и отчаянно стонет. На лице проступают красные пятна, как тогда. Это может плохо кончиться.

— Какая здесь температура? — спрашиваю.

— Тридцать градусов.

— Тридцать! Слишком жарко. Откройте дверь!!!

— За дверью та же самая температура.

— Я вам не верю!

Мия бьется, как рыба в сетях. Касаюсь ее лица. Прямо горит. Оглядываюсь вокруг в поисках воды, хоть чего-нибудь, чтобы унять ее жар. Безрезультатно.

— Вы не могли бы принести нам воды? — В моем голосе звучит тревога. Я знаю, что должна сохранять спокойствие ради Мии, но не могу. Внутри как будто сработала сигнализация и отчаянно воют сирены. — Доктор Ньюсам, воды!!!

— Потерпите, осталось совсем чуть-чуть.

— Нет! — кричу. — Сейчас же!

Я дышу очень часто. Грудь поднимается и опускается быстрее и быстрее, но я изо всех сил стараюсь не терять сознания.

— Не нервничайте, Сара.

Смотрю на мониторы около кровати. По экранам бегут какие-то линии, мелькают таблицы, схемы, числа. Я замечаю, что на нескольких экранах виден один и тот же показатель. 35 градусов. А теперь 36 градусов. Они что, решили изжарить нас здесь заживо?!

Мия плачет. Не так, как обычно, в полный голос и от души, когда упала или поранилась, а тоненько и жалобно. Щеки из ярко-розовых превратились в пятнистые — красные пятна на бледной, почти алебастровой коже. Только что она билась и вырывалась, сходила с ума от страха и волнения, а теперь разом затихла. Взгляд остекленел. Ей все хуже и хуже.

— Боже мой! Доктор, помогите нам, пожалуйста. Мия перегрелась. Пожалуйста, помогите. Ей нельзя перегреваться.

Начинаю отцеплять застежки на ремнях. Надо было заняться этим в первую очередь и не тратить времени на пустые мольбы. Сама виновата.

— Не трогайте ремни, Сара. Мы сейчас придем, а пока держите ее на кровати. Постарайтесь не волноваться!

— Я забираю ее отсюда!

Одну ручку я освободила, но со второй застежкой потным пальцам никак не справиться. Духота высосала из меня все силы. Не могу.

— Не двигайтесь! Мы уже идем!

Бросаю взгляд на мониторы — 41 градус.

Комната вокруг меня вращается. Сейчас упаду. Валюсь на матрац рядом с Мией. Малыш извивается внутри меня, бьется о стенку живота, о ребра. Рот наполняется слюной. Меня вот-вот стошнит.

Повернув голову, сплевываю на пол. Ничего не вижу. Комната потемнела. Левой рукой обнимаю Мию. Я не вижу ее, но чувствую, что она рядом, слышу ее голос.

— Ма-а-а-ма-а-а!!!

Этот тонкий пронзительный звук, больше похожий на сигнал тревоги, возвращает меня в сознание. Открываю глаза, и окружающие предметы вновь обретают контуры. Поднимаю голову и вижу, как ее глаза закатываются, а тело, дернувшись, вдруг делается жестким.

— Боже мой! Боже мой! Помогите! На помощь! Пожалуйста, помогите!

Она бьется в конвульсиях, ручки и ножки натягивают ремни, голова дергается.

Я едва могу дышать. Пытаюсь удержать ее.

— Мия! Мия! Мия!

Она дергается с новой силой. Это ужасно, но мне ее не удержать. Остается лишь смотреть и пытаться не допустить, чтобы она навредила самой себе. Внезапно все ее тело застывает. Бтазки все еще открыты, но мне видны одни лишь белки. Я беру ее лицо в свои руки.

— Мия! Мия!!! Ты меня слышишь? Мия! Мия!!! — Такое чувство, что ее душа покинула тело. — Боже мой, нет!!! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Хлопаю ее по щекам. Она стонет, опускает глаза, и на мгновение наши взгляды встречаются. Я знаю, она видит меня. — Мия, не оставляй меня. Твое время не пришло. Мия, останься со мной. Останься со мной.

Личико белее простыни. Пятна прошли, и на кровати, слишком большой для нее, лежит бледная, тоненькая, как спичка, девочка. Глазки закрываются, ручки и ножки обмякают.

Отворяется дверь, и в комнату врывается поток холодного воздуха.

Ньюсам и еще куча народу влетают внутрь.

— Отойдите, пожалуйста.

Они отталкивают меня, и я отступаю пошатываясь. В моем теле не осталось ни капли силы. Ударяюсь спиной о стену и сползаю на пол.

Я не знаю, жива еще моя дочь или уже мертва.

Адам

Савл вернулся, и не один. С ним несколько вооруженных мужиков. Меня будут бить? Он хочет убить меня? Они заводят мне руки за спину, надевают наручники и выталкивают за дверь.

— Хочешь ты или нет, но тебе придется мне помочь. Без тебя никак, — говорит Савл, протискивается мимо нас и устремляется по коридору.

Конвоиры тычут меня в спину, толкают, тащат. Поверх старых синяков и ушибов появляются новые.

В таком положении сопротивляться и драться бессмысленно.

— Хватит, — говорю. — Я иду, все нормально. Они как будто не слышат. Похоже, им приятно унижать беззащитного человека.

Мы теряем из виду Савла, но вскоре догоняем его. Поворачиваем за угол и видим, что в этой части коридора тьма народу, мечутся взад-вперед, точно безголовые курицы. Почти все они то входят, то выходят из одной и той же комнаты, к которой приближаемся и мы.

Сначала я никак не возьму в толк, что происходит. Похоже, люди толпятся вокруг кровати, причем их так много, что я не вижу, кто на ней лежит.

Савл кричит на Ньюсама:

— Что, черт возьми, вы тут устроили?

— Я делал свою работу, Савл. Девочка изменила свое число, и мы пытались воссоздать аналогичные температурные условия, чтобы проанализировать то, как это произошло.

Девочка. Мия.

Они знают, что она изменила свое число. Откуда? Откуда они могли узнать об этом? Тут я вспоминаю солдата, что принес мне сообщение от Сары. Он не дал мне договорить, прижал палец к губам. Блиииин… Они могли подслушивать. Да что там могли, они на самом деле подслушивали — они слышали наш с Сарой разговор. А иначе откуда еще они могли узнать?

Что они сделали?

— Я не давал на это согласия! — рявкает Савл.

— Ваше согласие мне ни к чему, Савл. Я — старший научный сотрудник. Я решаю, какие исследования проводить. Это мой проект. Вы всего лишь отвечаете за безопасность.

Они стоят друг против друга, разъяренные, точно два бойцовых петуха.

— Я отвечаю за весь объект! — кричит Савл Ньюсаму в лицо. — Отвечаю за все, или вы забыли?

— Что вы знаете о науке? — насмешливо спрашивает Ньюсам. — Что вы знаете о числах? Что вы вообще здесь делаете? — Его подбородки трясутся.

Беглый взгляд Савла в мою сторону. Понял, не дурак.

«Ньюсам не знает о том, что он ворует числа».

Открываю рот — я готов орать во всю глотку, если это поможет мне выбраться отсюда, — а затем думаю об угрозах Савла. И вспоминаю. Он уже убивал.

«Если не меня, тогда кого?»

Закрываю рот. Я беспомощен. Никому не могу сказать. Да и потом, мне все равно не поверят. Мое слово против его. Что это изменит?

— Что вы выяснили о девочке, Ньюсам? — говорит Савл. — Что показало исследование? Ее число действительно изменилось? Или вы так ничего и не поняли, потому что убили ее своими высоконаучными пытками?

«Убили ее?»

Пытаюсь высвободиться, подобраться к кровати, выворачиваясь и извиваясь. Вдруг слышу, как кто-то грохается на пол. Сара. Окликаю ее, и она поднимает голову. Ее лицо покраснело и лоснится от пота, глаза потускнели, но цвет их по-прежнему пронзительно-синий, и число у нее то же самое. 2572075. Даже посреди всего этого безумия ее число успокаивает меня. Так или иначе, у нас есть будущее, счастливое и мирное, полное любви. В это трудно поверить, но ее число не лжет.

И я не допущу, чтобы это число изменилось. Нельзя, чтобы Савл был рядом с ней, иначе может произойти непоправимое. И все-таки, что они сделали с Мией?

— Сара, что с тобой? Что тут случилось?

Она качает головой, не в состоянии произнести ни слова.

Савл хватает меня за руку и уводит от нее, проталкиваясь сквозь толпу. Некоторые люди возмущаются, когда их отпихивают в сторону. Савл не замечает их. Наконец я вижу Мию. Ее руки и ноги привязаны к кровати. Она бледная, тельце безвольно и неподвижно. Глаза закрыты.

— Ублюдки! Что вы с ней сделали?!

— Посмотри ей в глаза, Адам. Скажи мне, что ты видишь.

Ее грудь поднимается и опускается. Дыхание неглубокое, отрывистое. Она дышит. Она жива.

— Отвалите, Савл. Я ничего не скажу, пока вы не развяжете нас обоих.

— Развязать, — командует он.

Наконец конвоиры снимают с меня наручники. Наконец я снова могу шевелить руками. Наклоняюсь, помогаю отвязать от Мии ремни и провода. Она медленно поднимает веки.

Ее глаза налиты кровью, но число в них все то же. 2022054. Число Мии. Число бабули. Оно не изменилось.

Как только ее освобождают от ремней, я поднимаю ее и несу к Саре. Сажусь на корточки рядом с ней.

— Она не… Мия, как ты?

— Ма-ма-а-а…

Кладу Мию Саре на руки.

— Итак? — раздается голос Савла.

Он стоит и нетерпеливо смотрит на нас сверху вниз.

Закрываю глаза на несколько секунд, затем пристально смотрю на него:

— Что «итак»?

— Ее число изменилось?

— Не скажу.

Его тяжелый башмак елозит по полу — явно жаждет пнуть меня. Пусть только попробует.

— Черт возьми, оставьте нас в покое, Савл. Мы хотим побыть одни. Дайте нам немного времени.

— Времени, — повторяет он, постукивая башмаком. — А время-то у нас на исходе…

Его голос звучит сдавленно. Поднимаю голову. Его число вновь ошпаривает меня кипятком. 1622029. Да, для Савла время действительно на исходе.

— Не хочешь — не надо.Я все равно узнаю, — говорит он. — Дай сюда девчонку.

— О чем это он? — Сара изо всех сил прижимает к себе Мию, ожидая моего ответа.

Я-то знаю, о чем он говорит.

«Я действительно вижу их, Адам. Но в самую последнюю минуту, самую последнюю секунду. В тот момент, когда они покидают свою душу, и за секунду до того, как они входят в мою».

Он унесет ее из этой комнаты и возьмет ее число, ведь только так он сможет узнать его. Он рискнет, понадеявшись, что оно окажется лучше, чем его собственное, — что ее дар окажется более могущественным, чем его, — и будет прав. Они обменяются числами.

— Нет! — кричу.

— Нет? — хладнокровно переспрашивает он.

— Не нужно. Оно не изменилось. Ее число то же самое. Они не обменялись.

— Черт! Почему не получилось? — возмущается Ньюсам за спиной Савла. — Вероятно, мы не довели эксперимент до конца. Все закончилось слишком рано.

— Это был не последний ее день, — задумчиво говорит Савл. — Хотя должен был быть. Она похожа… — замолкает на полуслове и оглядывается.

Мы все смотрим на него, включая Ньюсама. Я перестаю дышать. Неужели он сейчас расколется?

— Продолжайте, Савл, — просит Ньюсам. — На кого она похожа?

— Она похожа… на ангела смерти, — говорит он, и, несмотря на пекло, которое стоит в комнате, кровь стынет у меня в жилах.

— Как это… поэтично, Савл, — говорит Ньюсам. — Но согласитесь, мы не можем верить ему на слово. Мне кажется, надо освободить помещение и продолжить эксперимент. Первая попытка провалилась. — Взгляд у него такой же безумный, как и у Савла. — Девочка изменила свое число, и мы должны понять, что это означает, что это означает для всех нас. — От волнения его голос срывается.

— Вы нас чуть не убили! — кричит на него Сара. Ее голос срывается. В нем отчетливо слышится ужас.

— Готовьте аппаратуру, — командует Ньюсам, шагая к двери. — Начнем заново.

— Нет! Нет, пожалуйста! Не делайте этого. Пожалуйста, пожалуйста. Я расскажу все, что вы хотите знать. Я сделаю все…

Сара в отчаянии. Пережитые потрясения вконец довели ее.

— Чего вы хотите? Что вам нужно от меня?

Ньюсам останавливается, держась за ручку

двери.

— Не от тебя, Сара, — говорит Савл. — От Мии.

Она еще крепче прижимает к себе Мию. Бедняжка трясется, ее едва не бьют судороги.

— Она еще маленькая.

— Она видит числа, Сара?

— Нет. Не знаю. Она еще даже считать не умеет. Ей только два года. Да и вообще, с какой стати ей…

— Из-за Адама. Яблочко от яблоньки. Подумай об этом, Сара. Это важно. Как ты думаешь, она видит числа?

— Он не ее отец, Савл, — рыдает Сара. — Не ее биологический отец.

Кажется, пол под моими ногами закачался. Ну вот и заполнился еще один пробел в памяти. Два года назад… Сара была уже беременна, когда мы познакомились. Как я мог забыть?

Мия не моя дочь.

Сара

Все как по команде умолкли и смотрят на нас.

— Не понимаю, — говорит Ньюсам. — Какое это имеет значение? Нас интересует только факт, что она изменила число, не так ли? Она может менять числа. Она может возрождаться. Она может… жить вечно.

Савл бросает на него взгляд. По лицу видно, что он быстро-быстро просчитывает ходы. Глаза его мечутся и наконец останавливаются на мне, но он смотрит не на мое лицо. Он уставился на Мию, которую я держу на руках.

— Да, все верно, Ньюсам, — бормочет он. — Но по неизвестным пока причинам она сделала это лишь однажды. Ваш эксперимент не сработал. И она не видит числа, потому что она не такая, как Адам. Мне-то нужны были оба умения — и видеть числа, и изменять.

— Вам нужны были оба умения?

— Нам. Я хотел сказать «нам», — поправляется Савл. — Только подумайте, на что она способна, если умеет и то и другое.

— Вам что, опять нужны напоминания, чей это проект, Савл? — сопит Ньюсам. — Хватит с меня ваших постоянных указаний.

С меня тоже хватит. Эти люди не владеют собой, они безумны. Они сами не знают, чего хотят, — зато я знаю. Убраться отсюда.

— Я сказала вам все как есть. Она не видит числа. Теперь довольны? — бросаю я Савлу. Затем поворачиваюсь к Ньюсаму. — Савл прав, однажды она поменялась числами с другим человеком. Мы не знаем, может ли она повторить это еще раз, но я не позволю вам больше мучить ее. Я ухожу отсюда и забираю свою дочь с собой. Адам?

Поворачиваюсь к Адаму, который сидит на корточках рядом со мной. Я хочу, чтобы он поддержал меня, помог противостоять этим злыдням, готовым выклевать друг другу глаза. Но он не слушает. Похоже, он не слышал ни слова из того, что я сказала. Он тоже не сводит глаз с Мии и выглядит потрясенным до глубины души. У меня внутри все сжимается. Он считал себя ее отцом. Этот кусочек мозаики его рассудок поставил не туда. Он не помнил, что она не его биологическая дочь.

Наклоняюсь к его уху. Шепчу:

— Ты единственный отец, которого она когда- либо знала. — Ты лучший отец, о котором она могла мечтать.

Не реагирует. Я сжимаю его руку, но он продолжает сидеть на месте в полном ошеломлении.

С трудом встаю. Это требует огромных усилий. Ребенок внутри меня кажется тяжелее, чем прежде. Живот опустился и давит на ноги. Поднявшись, прислоняюсь к стене. Сил нет ни капли. Закрываю глаза и дышу, пытаясь хоть как-то взбодриться.

Слышу голос. Ньюсам.

— Итак, — говорит он, — продолжаем.

Зажмуриваю глаза крепко-крепко. Пусть этот кошмар прекратится.

— Нет. — Голос Савла. — Нет, на сегодня достаточно. Они и так натерпелись.

Открываю глаза. На сплющенном лице Ньюсама — выражение гнева и замешательства. Тут Савл отворачивается от меня и что-то втолковывает ему одними губами. Потемнев лицом, Ньюсам наконец затыкается и вихрем вылетает из комнаты.

Савл стоит в метре от меня. Делает шаг навстречу, протягивая руку.

Я в ужасе. Этот монстр внушает мне отвращение с первых минут знакомства. Ненавижу его с того момента, когда он силой поднял веко Мии, свернувшейся клубком у меня на руках. За спиной у меня стена — отступать некуда. Смотрю на его руку. Я этого не вынесу. Не вынесу, если он коснется меня.

— Отойдите, — огрызаюсь.

— Сара, — говорит он мягко, — отдохнуть не хочешь? На тебе лица нет.

Адам поднялся на ноги. Трясущейся рукой он хватает руку Савла и пытается отдернуть ее от меня.

— Лапы убери, — говорит он.

Я готова закричать, но Савл уже отошел. Я поворачиваюсь и тяну руки к Мии. Она вскарабкивается на меня. Мои колени подгибаются под ее весом.

— Может быть, вернешься в свою комнату? — спрашивает Савл.

— Нет!

Злость придала мне сил, и голос мой звучит неожиданно резко. Савл удивленно вздрагивает.

— Я не хочу туда. Отпустите нас. Мы уходим.

Он вздыхает:

— Уходите, значит. И будете снова спать на земле? В грязи? В холоде? Никуда вы не пойдете. Тебе нужно хорошенько выспаться. Утром посмотрим, как ты будешь себя чувствовать.

Почему он вдруг сменил тон? Чего добивается? Мой мозг никак не может уловить связь между тем, что произошло, и тем, что происходит сейчас.

— Я не могу спать в этом месте. Не могу, и все.

— Значит, тебе лучше принять успокоительное. Сейчас что-нибудь сообразим. Пойдем, — берет меня за руку и ведет к двери.

— Нет, не хочу… Мне ничего не нужно, просто выпустите нас отсюда… Адам! Скажи ему!

Оглядываюсь и вижу Адама. Он на взводе — руки, пальцы, плечи, лицо подрагивают. Я видела его таким прежде и знаю, что будет дальше.

— Нет, Адам, не надо. Пожалуйста, не надо. Они снова упрячут тебя. Пожалуйста, успокойся!

Поздно.

— Я сказал, лапы убери. Ты что, глухой?

— Адам!

Отведя локоть, он выбрасывает кулак вперед и смачно врезает Савлу в челюсть. Тот не ожидал от Адама такой прыти. Отшатнувшись, хватается за лицо. Подбегают охранники, хватают Адама, скручивают ему руки. Другие налетают на нас с Мией и тащат в коридор.

Не успеваю я опомниться, а мы уже снова в ненавистной камере и впереди еще одна бесконечная ночь. Но теперь я смотрю на мир другими глазами.

Я видела, на что способны эти люди. Здесь нет законов. Только битва за выживание.

Адам

Значит, Савл хочет видеть числа. Спроси он меня, что при этом чувствуешь, уж я бы ему рассказал. Я бы рассказал, каково мне приходится все эти годы.

Смотреть смерти в лицо каждый день.

Чувствовать людскую боль и мучиться от нее.

При знакомстве с людьми думать о последних минутах их жизни. Даже если речь идет о новорожденных детях.

Когда он вышел вперед и положил руку Саре на живот, я понял, о чем он думает. Он сам сказал. «Если не ты, Адам, то кто?» Он рассчитывал на Мию, вот почему так взбеленился, когда услышал об эксперименте Ньюсама. Но в тот миг, когда Сара сказала, что Мия не моя дочь, все изменилось.

Он выкинул Мию из головы.

Теперь у меня нет сомнений: Сара и наш ребенок в опасности. В страшной опасности. Время Савла подходит к концу. Он может украсть первую попавшуюся жизнь, но не хочет рисковать. Он хочет не просто украсть жизнь, которая подарит ему новые годы, он хочет получить и новые способности, и у него в запасе меньше сорока восьми часов.

Он считает, что нашел то, что искал.

Мы не знаем, когда должен родиться ребенок, но Савл не будет ждать. Он не может ждать.

Сара не глупая, и ей никогда не нравился Савл, но она не знает того, что знаю я. И мои кулаки не оставили нам времени поговорить об этом. Мне должно быть стыдно. Я снова взаперти. Но если мне за что и стыдно, так это за то, что я не довел дело до конца. Савл — монстр. Я должен был убить его. Я убью его. Меряю шагами камеру. Два с половиной шага в одну сторону. Два с половиной в обратную. И так много раз. Затем плюхаюсь на пол и начинаю отжиматься. Тело ноет, ушибы саднят, но я стиснул зубы и продолжаю. Пятьдесят отжиманий, а я все еще не выдохся. Еще пятьдесят, и я начинаю чувствовать усталость в руках. Уже лучше. Еще пятьдесят, и я вспотел.

Мне нужно устать, выбиться из сил и перестать думать, но, вместо того чтобы отогнать от себя мысли, я только больше сосредоточиваюсь на них. Спрятаться здесь некуда. Я напрягаю тело, довожу мышцы до изнеможения, но не могу перестать думать о людях, которых нет рядом. О Саре и Мии, об опасности, в которой они находятся. О бабуле, о маме. Я не знаю, где они. Есть ли они где-нибудь? Или их нигде нет? Внезапно от безысходности и тоски по ним мне становится физически плохо. Жжет за глазами, сводит живот.

Опускаюсь на пол, лежу ничком, положив щеку на холодный бетон. Едва не схожу с ума от страха. Как горько думать о том, что из всей нашей семьи в живых не осталось никого, кроме меня. Сару и Мию увели. Поможет ли нам Адриан? Не могу отделаться от мысли, что не поможет. Или предаст в самом конце.

Придется полагаться только на себя. Если я не буду терять головы, то обязательно найду выход. Главное — держать ухо востро.

Отсюда должен быть выход, и я смогу его отыскать. Я знаю, что смогу. Я сделаю это.

Я должен защитить Сару, вызволить нас отсюда… и убить Савла.

Сара

Женщина-врач приходит осмотреть Мию. С тех пор как мы вернулись в камеру, она не проронила ни пол словечка. Сухие глаза на бескровном лице. Неподвижно лежит на кровати. Меньше чем за два дня она превратилась из веселой и смышленой девчушки в перепуганную улитку, свернувшуюся в своей раковине.

Врач проводит обычный осмотр — щупает лоб, меряет пульс.

— Температура в норме, пульс ровный. Ей нужен отдых и материнская забота.

Что вы говорите! Забота! Плюнуть бы тебе в лицо от всей материнской души. Я прикусываю язык, но, когда она уходит, жалею об этом. Надо было сказать все, что думаю. В конце концов, что мы теряем?

Адриан приносит еду и питье.

Пытаюсь напоить Мию молоком. Она берет чашку, но не пьет.

Адриан идет прямиком в ванную и включает душ.

— Как вы? — шепчет он под шум воды. Вид у него взвинченный.

Пожимаю плечами:

— Как-как… Нас чуть не убили.

— Мне жаль. Очень жаль, — говорит он, и я верю ему.

— Адам снова в одиночной камере? Тебе удалось передать ему записку? — спрашиваю.

До этой минуты у меня не было возможности поговорить с ним.

— Да, — говорит он, отводя взгляд. — Но он не мог ответить. Очень строгое наблюдение.

— Все равно спасибо. Есть ли шанс, что мы выберемся отсюда сегодня вечером?

Он качает головой:

— Мне нужно время, чтобы все распланировать. Мне помогают снаружи. Осталось недолго. Еще ночь, может, две.

Ничего себе «недолго».

— Не знаю, продержусь ли.

— Надо держаться, — говорит он. — Я знаю, тебе нелегко. Отдохни. У тебя усталый вид. Хочешь, принесу таблетку?

Ноги у меня ватные, и я прямо-таки чувствую, как под глазами набухают мешки.

— Не надо, — отвечаю.

Вскоре он уходит, я ложусь на кровать и вырубаюсь.

На следующее утро, поняв, куда они ведут меня, я поднимаю шум. Мы снова идем в комнату с окном для наблюдения. Моих криков и протестов как будто никто не замечает. Единственное, чего мне удается добиться, — это чтобы и Мию взяли с нами. Я не хочу спускать с нее глаз. И если только я увижу, что люди выходят из комнаты, то мы выйдем вместе с ними, — мы ни за что не останемся там взаперти еще раз.

Как только мы оказываемся в комнате, Мия начинает хныкать. Я крепко держу ее за руку, поглаживаю ее пальчики своим большим пальцем. Странно, но сегодня, похоже, ею никто не интересуется. Ей опять дают мелки и бумагу, и вскоре она уже лежит на полу под кроватью и увлеченно рисует. Все их внимание — на мне. Они говорят, что собираются провести ультразвуковое исследование ребенка.

Я не хочу, чтобы Ньюсам или его дружки находились так близко ко мне или к Мии, но посмотреть на будущего малыша было бы, конечно, здорово. Когда я ждала Мию, то на ультразвук не ходила. Она была моей тайной. Я даже рожала без посторонней помощи. Мне так хотелось, чтобы на этот раз все было иначе. Так, собственно, и получилось. Только со здоровенным знаком минус.

Ньюсам рядом со мной. Настороженно смотрю на него.

— У вас было дородовое наблюдение? — спрашивает он.

— Какое еще уродовое наблюдение?! — огрызаюсь я.

Он вздыхает, пытаясь сдержаться:

— Дородовое наблюдение. Вы посещали акушерку?

— Нет, конечно. Мы вели кочевую жизнь. Где бы я взяла эту акушерку? В лесу, что ли?

— Вы несете ответственность перед этим ребенком, — неодобрительно качает головой Ньюсам, — вы обязаны заботиться о нем.

С меня хватит. Будет тут еще мне лекции читать.

— Вчера вам было плевать на этого ребенка. Вы почти убили нас обоих. И Мию.

На лице его притворное смущение. И на том спасибо.

— Вчера были… совсем другие обстоятельства, — говорит он. — Я пытаюсь сочетать медицинскую помощь и научные изыскания. Это нелегко.

— Прямо сердце кровью обливается за вас, — говорю я, и его лицо багровеет.

— Никогда не любил сарказма, — говорит он. — Давайте просто займемся делом, хорошо?

— Только не с вами, — мотаю головой. — Я не хочу, чтобы это делали вы. Позовите врача-женщину.

— Вы не в том положении, чтобы диктовать свои условия, — заводится он, но тут из громкоговорителя раздается знакомый голос, от резкого тона которого у меня перехватывает дыхание.

— Делайте, что она говорит, Ньюсам.

Савл.

Не сдержавшись, кошусь на зеркальную стену. Оттуда на меня смотрит только отражение собственного измученного лица, но я знаю, что он там.

По ту сторону зеркала.

Наблюдает за мной.

Я хочу встать с кровати и выбраться отсюда, но чья-то рука останавливает меня. Поднимаю глаза и вижу женщину в белом халате, ту же самую, что осматривала Мию накануне вечером.

— Лягте на спину, пожалуйста, — просит она.

Задирает мне футболку, выдавливает на живот прозрачное холодное желе. Кожа натянута, как барабан.

— Попытайтесь расслабиться, — говорит она. — Сейчас появится изображение.

На тележке рядом с ней стоит монитор. Она включает экран и начинает нажимать пластмассовой штукой, похожей на пистолет, мне на кожу, двигает ее по кругу, водит во все стороны.

— Готово. Вот рука, вот позвоночник. Вот сердце. Видите?

Вытянув шею, я действительно вижу. На экране ребенок, его позвоночник скруглен, ручки впереди, колени согнуты, глаза закрыты, личико видно в профиль.

— Мия, смотри!

Мия вылезает из-под кровати, встает на цыпочки и всматривается в зернистое черно-белое изображение.

— Малыш сияет, — говорит она.

— Как звездочка из песенки, да? Малышу тоже понравится «Мигалочка».

— Нет, — строго говорит Мия. — Малыш сияет.

Ума не приложу, что она имеет в виду.

Она уверенно кивает, как будто радуясь, что сказала мне что-то важное, и возвращается под кровать к своим рисункам.

— Какие-то проблемы? — снова голос Савла.

Врач качает головой:

— Вроде бы все нормально. Доктор Ньюсам, у нас есть данные о плановой дате родов? В записях, похоже, она нигде не упоминается…

— Это не важно, — обрывает ее Ньюсам. — На этом все, спасибо. Я возвращаюсь.

Врач резко поднимает глаза, затем переводит взгляд на меня. Когда входит Ньюсам, она по-прежнему стоит рядом со мной, но он выпроваживает ее. Я с трудом приподнимаюсь.

Ньюсам что-то говорит, но я не понимаю смысла его слов. Мозг выключился после первых двух предложений: «Волноваться совершенно не о чем, но ультразвук показывает, что ребенку лучше появиться на свет пораньше. Завтра я проведу кесарево сечение…»

Я смотрю, как его рот открывается и закрывается, губы сжимаются и разжимаются. Вдруг он склоняется надо мной и кладет свою руку поверх моей, типа успокаивает. Я настолько ошеломлена, что даже забываю отпихнуть ее.

Наконец он замолкает.

— Ничего не понимаю, — слабым голосом говорю я. — Та врач сказала, что все хорошо.

— Она имела в виду, что плод, в смысле ребенок, жив, но мы должны учитывать и другие факторы. То, как ребенок лежит, то, как располагается пуповина. Кесарево сечение — самое безопасное решение.

— У меня есть выбор?

— Это для вашего же блага.

То есть меня никто не спрашивает.

Перевожу взгляд на его ладонь, лежащую на моей, точно жирная жаба. И вдруг меня как током ударяет. Что возомнили о себе все эти люди? Почему они думают, что имеют право дотрагиваться до меня?

Резко отдергиваю руку.

— Не хочу операцию, — говорю.

Он выпрямляется.

— Это для вашего же блага, — повторяет он.

— Не хочу, — повышаю я голос.

Он останавливается возле двери, и через щель я вижу, что в коридоре кто-то маячит. Савл, конечно.

— Увидимся утром, — говорит Ньюсам.

Из-за него на меня смотрят блестящие и темные глаза Савла. Он потирает руки, затем хлопает Ньюсама на спине.

Дверь закрывается.

Адам

— Вот, пришел тебя поздравить.

Савл вернулся. Он явно нервничает, и в то же время с его лица не сходит улыбка. Ну прямо кот, объевшийся сметаны.

— Зачем?

— Ты скоро станешь отцом. Причем на этот раз по-настоящему.

Сара. Она рожает. Проигнорировав колкость насчет Мии, я вскакиваю на ноги.

— Я должен быть там, Савл. Я обещал, что буду рядом с ней.

— Успокойся, до завтра еще есть время.

— Завтра? Почему завтра?

Он все еще усмехается. Вот мерзавец, получает удовольствие, сообщая мне то, о чем я должен был узнать первым.

— Потому что именно на завтра ей назначена операция.

— Почему операция? Что случилось?

— Не беспокойся. Ей сделают кесарево сечение. Хорошая методика, чистая и безопасная.

Кесарево сечение? Это когда разрезают живот и достают оттуда ребенка? По-моему, его делают, если что-то пошло не так.

— Вы недоговариваете.

— Ничего подобного, Адам. Ее обследовали, и прогнозы самые обнадеживающие. В этом и состоит прелесть кесарева сечения: его можно провести тогда, когда будет необходимо.

«Когда будет необходимо».

Когда будет необходимо кому?

— Кто принял это решение? Врачи? Сара? Кто?

Не отвечает.

— Я должен видеть ее. Я должен. Я сделаю что угодно, Савл. Что угодно.

Он прислоняется спиной к стене и скрещивает руки на груди. Видимо, совсем не боится, что я могу его ударить.

— Что ты готов сделать, Адам? Ты назовешь мне число, которое я хочу знать? Ты пообещаешь помочь мне найти хорошее число? — Он делает паузу. — Ты отдашь мне свое число?

— Вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить «да».

Я пытаюсь отойти от него, но в столь крохотной комнате это нелегко.

— Можешь, можешь…

Смеется. Ему приятно наблюдать за тем, как меня корежит.

— Какое число у Мии? — говорит он.

— Не скажу.

— А у Сары?

Качаю головой. Я изо всех сил пытаюсь сообразить, что же делать. Я должен вернуться к Саре. Но как?

— Савл, пожалуйста, позвольте мне быть там, — медленно говорю я, тщательно подбирая слова. — Я ей нужен.

— Возможно, тебе следовало подумать об этом прежде, чем нападать на меня.

Он прав. Хотя, если разобраться, лучше было бы сразу довести дело до конца. Может быть, я сделаю это сейчас. Или, возможно, у меня еще будет шанс все изменить.

— Прошу прощения, Савл. Я не должен был набрасываться на вас.

— Именно так, — кивает он, — не должен был.

— Я вышел из себя, узнав, что произошло с Мией и Сарой.

— Это было… неудачное стечение обстоятельств. Ньюсам перестарался. Больше этого не повторится. Я напомнил ему, кто здесь главный.

— То есть решения здесь принимаете вы.

— Да.

— И именно вы решили, что мой ребенок должен родиться завтра.

— Правильно.

Взгляд снова так и сочится самодовольством. Размазать бы его рожу по стенке. Нет больше сил подлизываться к нему.

— Держитесь от них подальше. От Сары, Мии и малыша.

— Пустые угрозы, Адам. Пустые угрозы. Я — начальник. Как я скажу, так и будет.

Подлетаю к нему, но мне не удается застичь его врасплох. Он блокирует удар и направляет мою же собственную энергию на то, чтобы бросить меня на пол. Я чувствую, как это глупо — мальчишка пытается драться с мужчиной.

Пока я силюсь встать, он уже подошел к двери. Дверь распахивается снаружи, он пулей вылетает в коридор.

— Посмотри на себя, — глумится он на прощание. — Неужели ты и вправду считаешь, что готов стать отцом, Адам? Мне было бы жалко малыша — если бы, конечно, он остался жить. Так будет лучше для всех. Маленькая жертва во имя всеобщей пользы. Не волнуйся, я все сделаю быстро. Все закончится, почти не успев начаться.

Дверь захлопывается, и я бросаюсь на нее, стуча кулаками по ржавому металлу.

— Ты сволочь, Савл! Оставь мою семью в покое!

Сара

В нашу комнату принесли еще еды, покрывало на кровати заменили пуховым одеялом. Сюда же притащили игрушки для Мии, ту коробку из переговорной.

— Что это? — спрашиваю Адриана.

— Приказ Савла, — говорит он.

Савл. Куда ни плюнь, везде Савл.

— Почему он это делает? Еще вчера он относился ко мне, как к куску грязи на своем ботинке. Что изменилось?

Адриан не отвечает.

— Для меня вот ничего не изменилось, — медленно говорю я, надеясь, что он поймет скрытый смысл моих слов.

— Я пытаюсь достать все то, о чем вы просили, — говорит он, и я понимаю, что мы говорим на одном языке.

Мия садится на пол, роется в коробке с игрушками, выискивая куколку.

Включается душ.

— Когда? — шепчу.

— Тут не все от меня зависит. Но вероятно, скоро. Может быть, даже очень скоро.

Он кладет руку мне на плечо. В кои-то веки прикосновение малознакомого человека не вызывает у меня желания убежать куда подальше.

— Попробуй отдохнуть, — говорит он. — Предоставь все дело мне.

Я пытаюсь не паниковать, когда дверь опять закрывается, и утешаю себя тем, что Адриан на нашей стороне и все будет хорошо.

Забираюсь на кровать и укладываюсь на бок, подложив под живот подушку. Живот не то чтобы болит, но тянет и ноет. Наблюдаю за тем, как Мия возится с игрушками. Она нашла куколку и теперь разговаривает с ней, укладывая и снова поднимая ее.

— Малыш, мигай, — говорит она.

— Спи, малыш. Ш-ш-ш!

Ребенок внутри меня ворочается.

Прикладываю руку к тому месту, где маленькое колено или локоть давит на живот изнутри.

Закрываю глаза.

Ребенок успокаивается.

Он тяжело дышит. Пузырек слюны надувается и лопается, стекая вниз по подбородку. Он не вытирает ее. Вместо этого он достает нож. Ручка сделана из кости или рога, лезвие изогнуто. Это охотничий нож.

Не понимаю, что я сделала, почему он так себя ведет.

— Я делал это раньше, — говорит он.

В чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь.

Если бы только я могла бежать. Если бы только здесь был кто-нибудь еще. Но никого нет. Только он и я. Он, я и его нож.

— Пожалуйста, пожалуйста, не делайте этого.

Я умоляю его.

Молю о пощаде.

Он не слушает. Не мигая, смотрит на меня, и в глазах его полыхает безумие.

Адам

Стены твердые, пол бетонный, вентиляционное отверстие в потолке — шириной с мою руку, да к тому же закрыто решеткой. Выбраться отсюда можно только через дверь, когда ее открывают и закрывают. Делают это только те люди, которые приносят мне еду и забирают пустой поднос. С того раза, когда Савл приходил поиздеваться надо мной, он больше не появлялся. Рядового, который передал мне записку от Сары, я тоже не видел.

Не спускаю глаз с солдат, запоминая, что именно они делают, когда входят в мою камеру. Схема одна и та же: снаружи вооруженный солдат отпирает дверь, второй, который несет еду, входит в камеру, держа поднос обеими руками. Перед тем как войти, он смотрит, где именно я нахожусь, затем ставит поднос на возвышение, где я сплю, и, пятясь, выходит в коридор, ни на секунду не спуская с меня глаз. Дверь не закрывается, чтобы второй солдат снаружи мог все видеть.

Когда они только открывают дверь, то возникает небольшая заминка. Вот в это время и надо нанести удар. У того, кто несет поднос, руки заняты, так что, думаю, с ним я справлюсь легко. Тот, у которого ключ, не будет стрелять в меня, когда между ним и мной стоит его напарник, но потом сделает это без колебания… если только я не использую поднос в качестве оружия. Можно заехать им в лицо второму, толкнуть его на первого и бежать.

Быстрота и неожиданность — вот что главное.

У меня будет только одна попытка.

Сколько сейчас времени, я не знаю. По еде тоже ничего не поймешь, потому что приносят каждый раз одно и то же. Значит, придется сделать это в следующий раз, когда они войдут.

Надо подготовиться. Усаживаюсь на край кровати, сжавшись как пружина, но в этой позе долго не просидишь. Хожу по камере, но так я трачу драгоценную энергию. Снова заставляю себя сесть, сосредоточиться на мыслях о Саре, но от этого голову словно разрывает на куски. Как только я начинаю думать о том, что может произойти, крышу сносит окончательно. Перевожу мысли на Савла. Стоит вспомнить его самодовольную ухмылку, чувствую, что кровь закипает. Мы оказались в этом переплете из-за него. Надо остановить его любой ценой. Я должен защитить людей, которых люблю.

Я потерял так много близких и не хочу потерять еще и Сару. Я люблю ее и знаю, что она любит меня. Если ее не будет, жизнь теряет смысл. Когда люди умирают, они уходят насовсем. Мне ли этого не знать.

Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить маму. Она все ускользает и ускользает от меня. Не могу дотянуться до нее. Наконец у меня получается, но в памяти всплывает совсем не тот образ, который я хотел бы видеть.

Она сидит в кровати, и от нее осталась одна лишь тень. Лицо осунулось, глаза запали. Она подзывает меня к себе. Мне страшно от того, как сильно она изменилась. Осторожно забираюсь на кровать. Боюсь пихнуть ее неуклюжим локтем или коленкой. Она обнимает меня костлявой рукой и склоняет ко мне голову. У нее пахнет изо рта, и кажется, что она пытается выдохнуть из себя все химикаты, которые закачали в нее врачи. Я напряжен и едва владею собой.

— Что такое, Адам? Что случилось? Ты сплошной комок нервов.

Что случилось? Мой мир распадается на куски. Ты больна, мама. Ты умираешь, но никто не говорит об этом вслух.

— Ничего…

— Успокойся. Подумай о хорошем. Где бы ты хотел быть прямо сейчас? Куда мы с тобой отправимся?

Голова отказывается думать. Я не хочу никуда идти с ней в том состоянии, в котором она сейчас. Я бы лучше вернулся на несколько лет назад, в то время, когда она была просто мамой, как любая другая, в то время, когда она еще не болела. Но тут есть одна закавыка: никогда она не была похожа на любую другую маму, потому что она всегда была самой веселой, самой чокнутой, короче говоря — лучшей мамой на свете.

— Пойдем на пляж, мам.

Пляж Уэстона в нескольких сотнях метров от нашего дома. С тем же успехом можно пытаться перебраться на другую сторону земного шара — мама не в состоянии встать с кровати, не говоря уже о том, чтобы дойти до набережной.

— Сегодня солнечно, Адам?

— Да, но не очень жарко.

— Хочешь мороженое?

— Давай сначала дойдем до пляжа. Сейчас прилив.

— Да что там идти-то? Всего каких-то полмили…

— Мы не пойдем, мама, а побежим.

— Точно! Спорим, я первая добегу?

— Ни за что! Я уже убежал далеко вперед.

— Тогда подожди меня. Держи меня за руку…

— Нет, ты должна догнать меня…

Мы бежим по ровному песку к мерцающей серебристой кромке, почти беззвучно омывающей берег. Я нарочно сбавляю шаг, пока она не хватает меня за плечо.

— Я тебя поймала!

И мы бежим, взявшись за руки, вперед и вперед, в морские волны…

Открываю глаза. Я в пустой камере, один.

Почему она ушла? Почему оставила меня? У меня от нее ничего не осталось.

Снова закрываю глаза и слышу наши голоса. Мы произносим те самые слова, которые я прочел в ее письме. Она написала его, зная, что умирает: «Надеюсь, ты меня помнишь, но если начнешь забывать, как я выглядела или какой у меня голос или еще что-нибудь, это ничего. Помни только саму любовь. Остальное не важно».

Помни любовь. Остальное не важно.

У меня все еще есть ее любовь. Никто и ничто не сможет отнять ее у меня. Даже смерть.

И у меня есть люди, которых я люблю, и которые любят меня.

Этого Савл и не понимает. Просто не понимает. Сколько бы жизней он ни прожил, он так и не разобрался в том, что по-настоящему важно.

Возможно, от этого он стал более опасным. Возможно, от этого он стал уязвимым. Я не знаю этого, но я точно знаю, что есть у меня. У меня есть любовь, а это то, за что стоит бороться.

То, ради чего стоит умереть.

Сара

Уныло поблескивает холодный серый металл лезвия. Он прижимает кончик ножа к моей коже. Но я ничего не могу сказать. Во рту кляп, и он душит меня. Мои умоляющие глаза неотрывно пытаются поймать его взгляд. Но его глаза пусты. Он не чувствует моего ужаса, не реагирует на него. Он ничего для него не значит.

Не убивайте меня.

Не убивайте меня.

— Я уже делал это… — говорит он, и я в этом не сомневаюсь.

Господи, помоги.

И вдруг взрыв. От громкого хлопка задрожали перепонки в ушах.

Открыв глаза, я слышу следующий взрыв. Первое, что приходит в голову, — Хаос. Все началось заново. Оглядываюсь на Мию. Она не спит. Начинает выть сигнализация.

— Мама, что? — с испугом спрашивает Мия.

— Пока не знаю, — говорю.

Внутренне подбираюсь в ожидании нового толчка. Из коридора доносится гул. Мимо нашей двери бегут люди. Сигнализация продолжает заливаться. Еще несколько мгновений — и людей больше не слышно.

Снова звучат взрывы. Теперь они раздаются не поодиночке, а канонадами: один, другой, третий… В коридор высыпает новая толпа народу. Топот множества ног, крики.

Поднялся такой гвалт, что я даже не услышала, как повернулся ключ в замке. На пороге стоит Адриан. Форма застегнута кое-как, волосы всклокочены.

— Скорее, Сара, — говорит он. — Пошли. Я понесу Мию. Укутай ее и захвати с собой что-нибудь теплое.

— Что происходит? Что это за шум?

— Потом объясню. Нам надо идти.

Заворачиваю Мию в полосатое одеяло.

— Куда идем? — бормочет она.

— К папе, — шепчу.

Адриан подхватывает ее, а я достаю из-под кровати свое старое пальто. Он останавливается в дверном проеме. Мимо бесконечным потоком цвета хаки проносятся солдаты.

Тем не менее охранник снаружи нашей комнаты все еще на месте.

— Мне приказано эвакуировать эту парочку подальше от входа, — говорит ему Адриан. — Пойдешь впереди? Мы идем в медицинское крыло.

Охранник ни о чем его не спрашивает.

— Пропустить заключенных, — рявкает он и отправляется навстречу потоку, прокладывая дорогу.

Адриан и я следуем за ним по пятам.

Мне трудно бежать. Чем больше я отстаю, тем сильнее меня пихают и оттесняют люди, движущиеся в противоположную сторону. Я вижу личико Мии, которая смотрит на меня через плечо Адриана, но затем она растворяется в море взрослых лиц.

— Адриан! — зову.

Он оглядывается и замирает.

— Стой! — кричит он нашему провожатому, и тот тоже останавливается.

— Извините, — говорю. — В боку колет. Не могу бежать.

— Ничего страшного. Иди впереди меня. Мы пойдем в твоем темпе.

Мы почти добираемся до медицинского крыла, когда раздается новая канонада взрывов. На этот раз трясется пол, и на секунду-две народ застывает на месте. По коридору гремит голос:

— Код 5. Код 5. На входе 1 — код 5.

— Что это значит? — спрашиваю Адриана.

— Чрезвычайная ситуация.

Наш охранник протискивается обратно мимо нас.

— Вы тут как, нормально? Проберетесь? — говорит он. — Код 5 все-таки.

— Да, конечно, — говорит Адриан. — Спасибо тебе.

Солдат уносится прочь.

Мы смотрим ему вслед, и тут Адриан говорит:

— Надень-ка пальто.

— Что происходит, Адриан? Я не хочу в медицинское крыло.

— Мы туда и не идем, — говорит он. — Мы идем на склад. Пошли, вот сюда.

— На склад?

Я пытаюсь выяснить у него что-то на ходу, но это не особенно получается, потому что я пыхчу и отдуваюсь как паровоз.

— Это единственный оставшийся выход. Склад начинается в коридоре, затем продолжается в сети пещер, проходящих прямо сквозь холм.

Мы оказываемся в боковом коридоре.

— Здесь я с вами прощаюсь, — говорит Адриан и ставит Мию на пол. Гладит ее по щечке. — До свидания, солнышко. Главное — идите вперед, Сара. Вы найдете путь без меня. А с той стороны вас встретят.

Но я не готова отпустить его прямо сейчас. Что, если будут еще взрывы? Что, если Мия так испугается, что не сможет идти? В своем нынешнем состоянии я не смогу нести ее.

— Пройди с нами еще немного, пожалуйста, — говорю. — Совсем чуть-чуть. Я хоть дух переведу.

— Хорошо, только недалеко. Мне нужно вернуться на пост прежде, чем они поймут, что вы исчезли.

Адам

Бетон под щекой начинает вибрировать. Раз. Другой. Затем раздается шум. Два удара, точно кто-то громко хлопнул дверцей машины.

Сажусь. Нет тут никаких машин, никаких дверей.

По коридору бегут люди, офицеры выкрикивают распоряжения, звучит сигнал тревоги. Я прислоняюсь к двери и слушаю, что творится снаружи. Спустя некоторое время стук башмаков по бетону прекращается, но сигнализация продолжает вопить.

Такое чувство, что этот звук раздается в моей голове.

Открывается дверь. Не успевает полоска света расшириться, а я уже на ногах и готов биться с любым, кто войдет внутрь.

— Адам!

Этот тип называет меня по имени. Странно. Обычно они молчат и, прежде чем кто-то войдет, зажигается свет.

Я молчу, прижавшись спиной к стене возле двери. Ему придется пройти в комнату, чтобы увидеть меня.

Он сгорбился и тащит что-то за собой. Я замечаю, что на нем военная форма, но ростом он ниже, чем большинство здешних рядовых, и его волосы завязаны в конский хвост. Это не солдат. А в камеру он втаскивает не что-нибудь, а человеческое тело.

Он поворачивается ко мне, и на его грязном бородатом лице появляется широкая улыбка.

— Адам… Адам, как ты?

— Дэниэл?

— Дай-ка я положу его…

Помогаю ему оттащить тело от двери. Это охранник, и он без сознания.

Дэниэл выпрямляется, переступает через охранника и прикрывает дверь, затем делает шаг ко мне, и мы крепко обнимаемся, похлопывая друг друга по спине. Несколько секунд я не отпускаю его, все еще не веря, что он здесь.

— Я за тобой. Готов?

— Еще бы. Да! Но нам еще надо забрать Сару. Дэниэл, им нужен наш ребенок. Это проклятое место, это сущий ад!

Он мрачнеет:

— Потом расскажешь. Саре помогает другой человек, мой связной и поставщик, — Адриан. Если повезет, мы их догоним. Или же встретимся уже снаружи.

— Я должен видеть ее.

— Адам, все под контролем. Верь мне. Надень вот это.

Он вручает мне армейскую куртку. Карманы выпирают. Я опускаю руку внутрь. Там нож, фонарик и куча других вещей.

— Это ничем не скроешь, — указываю я на свое лицо, которое однажды смотрело с экранов телевизоров на жителей несчетного числа квартир.

— Обвяжи лицо шарфом. Так ты не привлечешь внимания. Да и потом, на тебя никто не будет смотреть, сейчас есть заботы посерьезнее.

Он вертит рукой, чтобы поймать отблеск света, просачивающегося сквозь дверь, на циферблат часов.

— Подождем еще минуту.

— Чего мы ждем?

Ответом мне становится мощная серия взрывов.

Тут же принимаются вопить сирены, по коридору снова несутся люди. Я молюсь, чтобы никто не заметил, что дверь камеры открыта.

Дэниэл подбирается к ней и выглядывает наружу.

— Пошли. Для начала побежим вслед за всеми.

Выходим в коридор, пристраиваемся к толпе и постепенно переходим на бег. Заметив, что

Дэниэл прихрамывает, я вспоминаю, что три дня назад Савл выстрелил ему в ногу. К счастью, похоже, рана оказалась несерьезной, потому что он почти не отстает. Несколько минут мы бежим за солдатами, затем Дэниэл сбавляет скорость. Когда солдаты пробегают дальше, он сворачивает в боковой коридор. Я следую за ним, оглядываясь через плечо. Повезло: за нами никого нет.

— Отсюда недалеко, — говорит он, когда я нагоняю его.

— Куда мы идем?

— На выход тем же путем, которым я вошел. Через черный ход.

— А Сара?

— Она тоже туда придет. Может быть, даже раньше нас. Не волнуйся.

Раздается новая серия взрывов, и все вокруг ходит ходуном.

— Черт! Что это?

— Друзья, Адам. Друзья. Возможно, им удастся пробраться в нужное место и разрушить этот проклятый бункер. Но даже если это им не удастся, диверсия все равно получилась что надо.

— Не могу поверить, что ты пришел спасти меня. — Я поднимаю руку, и мы стукаемся костяшками пальцев.

— Это правда, Адам, — говорит он. — Я же говорил, ты нам нужен. Мы не могли допустить, чтобы ты исчез. Кстати, мы почти на месте.

Мы заворачиваем за угол и переходим в другой коридор.

Где-то в середине коридора я вижу трех человек: солдата, женщину и девочку. Они, должно быть, услышали нас. Поворачиваются к нам. Солдат снимает с ремня револьвер. Когда он поднимает руку, чтобы прицелиться, раздаются голоса:

— Адам!!!

— Па-а-а-па-а-а!!!

Адриан успокаивается и убирает оружие, а я подбегаю к Саре и Мии. Сара выглядит изможденной, под глазами ее залегли огромные круги, но цвет ее глаз все тот же, пронзительно-синий, и они вспыхивают при виде меня. Она обвивает руками мою шею и притягивает к себе для поцелуя.

Мия хватает меня за ноги, просясь на ручки.

Сара смотрит мимо меня:

— Дэниэл, это ты? Ты жив! Слава богу! Где Марти и Люк? Они в безопасности?

— Да, — отвечает он. — Вы скоро увидитесь. Но сначала нам надо пройти через эти пещеры. Местами путь трудный, но вы справитесь. Ищите белые знаки на стенах и следуйте туда, куда они указывают. Вот…

Он достает из кармана фонарик и протягивает его Саре.

— Теперь давайте выбираться отсюда. Ты с нами? — Адриану.

— Нет, Дэниэл, — говорит Адриан. — Я остаюсь. Что мне делать снаружи? Удачи вам. Увидимся через пару месяцев.

— К тому времени этого места может уже не быть.

Бункер сотрясает новый взрыв.

— Я по-прежнему буду здесь. Все-таки это самое безопасное место в Англии.

Мы прощаемся и идем дальше по коридору. В конце него дверь. Она открыта.

Дэниэл останавливается.

— Когда я пришел, тут было заперто, — говорит он. — У меня есть ключ. Я запер дверь. — Мы смотрим друг на друга. — Кто-то или был там, или вышел оттуда. Возможно, это пришло подкрепление, но это совсем не по плану.

Я ставлю Мию на пол, чтобы войти в ту дверь вместе с Дэниэлом и разобраться, в чем дело. Но он уже рванул назад и бежит к Адриану, который все еще стоит там, где мы оставили его, прислонясь к стене, подняв голову к потолку и закрыв глаза.

— Адриан, дверь открыта, — взбешенно говорит Дэниэл. — Это твоя работа?

— Нет, — говорит Адриан, поднимая обе руки. — Я ничего не делал.

— Подойди и взгляни.

— Мне нужно возвращаться, Дэниэл.

Даже с этого расстояния я вижу, что он покраснел.

— Дэниэл, — зову. — Оставь его. Пошли скорее.

Но он наводит пистолет на Адриана. Ничего не понимаю, я думал, они друзья. Как бы то ни было, но спорить с Дэниэлом в таком состоянии не стоит.

— Адриан пойдет первым! — рычит он. — Давай.

Он подводит его к нам. Когда они проходят мимо, я чувствую крепкий запах страха, исходящего от Адриана. Лицо его мокро от пота.

Открытая дверь неохраняемого выхода. Слишком просто, чтобы быть правдой.

Дэниэл отводит пистолет от шеи Адриана и дулом тыкает его в ребра, побуждая войти в комнату. Тот повинуется.

— Пусто, — кричит он. — Здесь никого нет. Дэниэл идет за ним. Киваю Саре, и они с Мией

тоже подходят к двери. Замыкаю цепочку. Я замираю. Все замирают.

Комната за дверью не пуста. Там стоит Савл с револьвером в руках, перед ним — Дэниэл и Адриан.

— Добро пожаловать, — говорит он. — Входите, пожалуйста. Входите и закройте дверь.

Сара

Я поворачиваюсь и хватаюсь за ручку двери. Огромная, массивная деревянная дверь, с заклепками и допотопными замками. Звуконепроницаемая. Когда я тяну ее на себя, Адам внезапно делает выпад в сторону Адриана, выкручивает ему левую руку и заламывает за спину, Адриан вскрикивает. Затем Адам лезет в карман, вынимает нож и приставляет его к шее Адриана.

— Адам, прекрати! Прекрати немедленно! — кричу я, но Адам крепко держит Адриана и не отпускает его.

Дэниэл стоит рядом с ними, пистолет по-прежнему у него в руке. Он целится в Савла.

— Сара, — говорит он сквозь зубы, чуть повернув голову в мою сторону, — беги отсюда. Мы догоним.

Адам заламывает руку Адриана выше.

— Ты все знал, — хрипит он. — Ты нас предал.

Я сжимаю руку Мии и начинаю двигаться к выходу, прячась позади Адама, Адриана и Дэниэла.

— П-п-простите, — только и может выдавить из себя Адриан. От страха его голос срывается. — У меня н-не было выбора…

Адам вдавливает кончик ножа в его кожу, но не протыкает ее. Пока нет.

Мы с Мией пробрались к двери и, прижимаясь спинами к стене, крадемся обратно в пещеру.

— Молчи лучше. Ты нас предал. Всех. Своего друга Дэниэла. Сару и меня. Даже Мию.

— Убери нож, Адам, — перебивает его Савл. — Сам знаешь, ты не причинишь ему вреда. Сара, не двигайся.

— Уходи, Сара, — говорит Адам. — Еще как причиню. Я убью его, если придется, и тебя я тоже убью.

Такого Адама я вижу впервые. Я видела, как он набрасывается на людей, когда выйдет из себя. Я видела, как он крушит все, что под руку попадется, но никогда не думала, что увижу, как он угрожает кому-то ножом. Глядя на него в этот миг и видя ненависть в его глазах, вздувшиеся вены на руке, пульсирующую на шее жилку, я уже ни в чем не уверена.

Вид его одновременно внушает мне страх и благоговение. Он защищает Мию и меня. Он будет бороться за нас до конца. Не знаю, что произойдет в следующую секунду, но я не хочу, чтобы Мия видела это хотя бы краем глаза. Не обращаю внимания на слова Савла и шагаю дальше. Вот мы уже отошли от них метра на три-четыре.

— Тогда давай, — говорит Савл. — Убей его.

— Что?

— Убей его.

Адриан ревет, как зверь, которого вот-вот настигнет голодный хищник.

— Ты хочешь, чтобы я убил его, — говорит Адам.

— Да не то чтобы. Мне без разницы. Просто хочу, чтобы это предисловие уже закончилось. Избавься от него. Избавься от хиппи с шестизарядником. И мы останемся вдвоем — ты и я.

Напряженная тишина. Ее нарушают только звуки наших с Мией шагов по неровному каменному полу и тяжелое дыхание Адриана.

Наконец Адам открывает рот.

— Не могу, — говорит он. — Ты прав, Савл, я не могу.

— Тогда отпусти его.

Адам отводит нож от горла Адриана. Тот, спотыкаясь и размахивая руками, делает шаг в сторону.

— Да, ты не можешь. Зато я могу, — говорит Савл. — Смотри, как это делается.

Не сводя револьвера с Дэниэла, он нажимает на курок.

Маленькое, едва заметное движение, но пещеру наполняет такой оглушительный грохот, отзывающийся эхом от стен, что если бы я не видела идущий из ствола дым, то не поняла бы, откуда раздался звук. Дэниэл выпускает пистолет. Он сгибается, хватая себя за запястье.

Я пускаюсь бежать, таща Мию за собой. Оглядываюсь.

Савл переводит револьвер на Адриана.

Один за другим раздаются два выстрела.

Тело Адриана дергается, он падает ничком.

Я мчусь глубже в пещеру. Я больше не оглядываюсь назад. Не могу.

Двигаюсь вдоль скалистой стены, пролетаю мимо первого белого знака. Только вперед.

Адам

Адриан и Дэниэл упали на пол. Адриан рухнул лицом в грязь и замер. Дэниэл скорчился, поджав колени, и сжимает запястье, пытаясь остановить кровотечение.

— Револьвер круче ножа, — ледяным голосом произносит Савл. — Брось его, Адам, а не то еще поранишься.

Бросаю нож на пол.

— Теперь возьми ремень этого хиппи.

— Что?

— Делай, что говорят.

Быстро сажусь на корточки рядом с Дэниэлом, расстегиваю пряжку на его ремне и протаскиваю ремень через петли.

— Сядь к нему спиной, — приказывает Савл.

Я повинуюсь. Савл становится на колени рядом с нами и ремнем привязывает мои руки к рукам Дэниэла. Дэниэл вскрикивает, когда Савл касается его запястья.

— Савл, пожалуйста, нет. Мне нужна свободная рука, чтобы сжимать запястье. Иначе я истеку кровью.

— Это да, — говорит Савл, продолжая свою работу.

Он совсем рядом со мной. Я вижу, как пульсирует жилка на его шее. Как только он закончит с нами, он отправится догонять Сару. Я не смог остановить его. Я даже не выиграл для нее хоть немного времени.

Тем не менее способ спасти ее существует.

Я могу дать Савлу то, чего он хочет.

— Савл, — говорю, — тебе незачем гнаться за Сарой. Тебе незачем убивать моего ребенка.

Он затягивает пояс, пока тот не впивается мне в кожу.

— Почему это незачем? Очень даже есть зачем, — говорит он.

— Тебе нужно время, — говорю. — Ты хочешь видеть числа. Ты можешь видеть их моими глазами. Возьми мою жизнь, мой дар. Они — твои, если пообещаешь оставить мою семью в покое. Я отдам их тебе.

Он изучает мое лицо, как будто видит его впервые.

— Я думал, мы с тобой похожи, Адам, но оказался неправ, — говорит он. — Мы разные. Ты готов отдать мне свое число?

Это последнее, что у меня осталось. Мне не хватило духу убить его, когда была такая возможность. Я подвел своих девочек, как не раз подводил их прежде. Но я могу сделать это ради них — и сделаю.

— Да. По крайней мере не буду мешать тебе взять его, как бы ты это ни делал.

— Мне нужно просто дотронуться до человека, вот так, — он наклоняется вперед и хватает меня за плечо, — заглянуть ему в глаза и проникнуть внутрь.

Ничего не могу с собой поделать. Инстинктивно пытаюсь отвести взгляд, но его рука разжимает хватку на моем плече и сжимает мне подбородок. Он заставляет меня посмотреть на него. Я закатываю глаза, не пуская его в свое пространство. Он смеется и отпускает меня, отталкивая мою голову.

— Ты правда не понимаешь? Твой ребенок — это все, о чем я мог мечтать, Адам. Чьи способности у него будут? Твои, Сарины, Миины и Вэл. Это будет потомок нескольких поколений одаренных людей. Почему ты думаешь, что меня устроит твое число, если я могу заполучить число твоего ребенка? Впрочем, тебя я все равно не убью. От тебя еще будет толк. Только подумай, сколько всего мы могли бы сделать вместе. Пока у тебя кишка тонка, но какие твои годы. Еще научишься. Мы станем братьями по крови — братьями по числам.

— Пожалуйста, Савл. Оставь в покое Сару и ребенка. Я прошу тебя. Прошу.

— Как я уже говорил, ты молод. У тебя впереди целая жизнь, настрогаешь еще. Столько, сколько захочешь.

У меня по загривку побежали мурашки.

— Прекрати. Не говори так.

— Как «так»? Как человек, проживший целых двести пятьдесят лет? Как человек, который знает, что к чему?

— Нет. Как человек, который забыл, что такое быть человечным.

— Что такое быть человечным, Адам? — говорит он. — Это значит иметь разум. Это значит быть лучше животных. Это значит уметь обманывать природу, побеждать, оставаться в живых.

Возможно, по-своему он прав. Но он кое-что упускает. Кое-что крайне важное.

— А как же любовь, Савл? Забота о близких, совместная работа, совместная жизнь? Семья, родные, друзья?

— Бред, — усмехается он. — Люди приходят и уходят. Ты сам в этом убедишься, когда пойдешь по пути, который я уже выбрал для себя. Зачем привязываться к людям, если они проживут лет семьдесят и умрут. Три раза по двадцать и еще десять лет — это и не жизнь, а так, насмешка.

— Но именно в этом и есть смысл жизни. Человеку дается только один шанс прожить ее правильно. Один шанс, одна жизнь.

— Эта точка зрения устарела. Я могу прожить столько жизней, сколько мне вздумается. Могу жить вечно.

— Но каждый раз, когда ты продлеваешь жизнь, кто-то другой умирает.

— Да, такова цена.

Я знал это с самого начала. Он безумно опасный человек.

Но по своим извращенным соображениям он хочет оставить меня в живых. И если я останусь жить, то умрет мой ребенок. Я не могу позволить этого. Не могу.

Придется заставить его убить меня.

— Ты и вправду дурак, Савл, — говорю.

Он отскакивает от меня, будто я ударил его.

— Ты дурак, если считаешь, что я стану тебе помогать. Я не опущусь до такой низости. Никогда. Ни за что. И если ты оставишь меня здесь, то я убегу и сделаю все, что смогу, чтобы остановить тебя. Расскажу всем, кто ты такой и что ты сделал.

За моей спиной Дэниэл тянет мои руки на себя, пытаясь знаками заставить меня замолчать.

Он не знает, что стоит на кону. Он не знает, что я должен сделать это, должен пойти дальше, должен взвинтить Савла так, чтобы он начал лопаться от гнева.

— Ты самый слабый, самый глупый человек, которого я встречал. Ты недостоин даже презрения. Ты…

Он поднимает свой пистолет и, держа его за ствол, с силой ударяет рукоятью меня по голове. Я едва успеваю зажмуриться. Затем я падаю, увлекая за собой Дэниэла. Вырубаюсь прежде, чем мы ударяемся о каменный пол.

Сара

Двигаемся дальше. Кое-где горят лампы, но проку от них мало — каменный пол под ногами скользкий, местами очень неровный. Мы, конечно, не бежим, но хотя бы пытаемся двигаться медленной трусцой. Мия пыхтит и старается изо всех сил. Впрочем, ей не остается ничего другого, ведь я железной хваткой держу ее за руку и тяну вперед.

Вдоль одной стены стоят груды коробок и ящиков, другая стена — сплошной скалистый массив. Потолок здесь очень высокий. В тот момент, когда я начинаю задаваться вопросом, не сбились ли мы с пути, я вижу на стене еще один знак. Они не очень-то бросаются в глаза — если не вглядываться, то и не увидишь. Каждый из них — как настоящий подарок.

Вскоре я чувствую, что стены постепенно сужаются. Коробки и ящики теперь стоят в один ряд и не закрывают каменную стену. Потолок тоже опускается.

И вдруг свет гаснет. Такое ощущение, что мы направляемся к глухой стене.

— Ладно, Мия, давай на минутку остановимся.

Я включаю фонарик и вожу им перед собой.

Склад закончился, но это еще не конец пути.

Он продолжается по скалистому туннелю где-то метр шириной и высотой чуть больше моего роста. Сзади доносится эхо голосов. Впереди — только непроглядный и молчаливый мрак.

— Ну что ж, — говорю я деланно-бодрым голосом. — Держи меня за руку, Мия. Сейчас мы пройдем маленький кусочек пути, на котором будет немножко темновато. Но потом все будет хорошо.

— Где папа?

— Он нас догонит. Пойдем.

Потолок опускается все ниже и ниже. Еще недавно это не напрягало меня, потому что я могла идти прямо, но теперь приходится нагибаться и идти на полусогнутых. Сверху капает вода. На полу лужи. Вскоре они сливаются воедино, и вот уже ноги погрузились в воду на один сантиметр, потом на два, на три…

Лучше мне не заморачиваться на эту тему, а не то я окончательно запаникую. Со всех сторон нас обступает темнота, над головами — многотонная толща земли и камня. Что говорил Адриан о длине туннеля? Он вообще что-нибудь об этом говорил?

Пространство продолжает сужаться. Я иду впереди Мии, изворачиваясь так, чтобы не отпускать ее руку. Тихо, как мышка, она шагает следом за мной, изо всех сил стараясь не отставать.

Я поднимаю фонарик и вижу, что в паре метров от нас — каменная стена. Это тупик. Что, черт возьми…

Просто прекрасно. Мы попались, как крысы в капкан.

— Погоди минуту, Мия, — говорю я чужим голосом.

Я вожу фонариком вверх и вниз, налево и направо. Слева в скале виднеется отверстие приблизительно метр высотой. Над ним — белый знак.

— Мия, нам, кажется, сюда. Надо лезть.

— Темно, мама, — говорит она.

Я разворачиваюсь и крепко обнимаю ее.

— Мы почти пришли, — говорю, хотя сама даже отдаленно не представляю, где мы на самом деле. — Ты у меня молодчина. Одеяльце все еще при тебе?

— А-га…

— Вот и замечательно. Постарайся не намочить его.

В тишине звучат только наши голоса да стук капель воды, просачивающихся сквозь потолок и падающих на пол. Ни Адама, ни Савла больше не слыхать. Кажется, что мы — единственные люди, оставшиеся в живых, на целом свете. Может быть, стоит вернуться? Но там остались Савл с пистолетом и Адам с ножом. Одному Богу ведомо, что сейчас происходит в той комнате. «Не думай об этом. Продолжай идти».

— Пригнись, Мия. Мне придется ползти на четвереньках. Я буду впереди, хорошо? А ты иди за мной. Не отставай, моя хорошая.

Зажимаю фонарик в зубах и опускаюсь на четвереньки.

Вода ледяная. Она доходит мне до запястий, мочит колени, голени, бедра. Я проползаю вперед метр-другой, затем замираю. А если вода будет подниматься? А если туннель будет и дальше сужаться?

Сердце стучит быстро-быстро, пульс глухо отдается в горле и ушах. Не могу больше двигаться. Я парализована. Я не трогаю скалистую породу над собой, но по-прежнему чувствую ее колоссальный вес, давящий на узкий туннель.

Тычок в спину.

— Ми не нравится.

Мия. Она выдергивает меня из тревожных мыслей, и я снова прибавляю скорость. Кажется, что в этом месте времени не существует. Попробую считать про себя. Хотя бы одну минуту. Один, два, три…

На счете шестьдесят говорю себе, что продержусь еще минуту.

И мы движемся вперед. Мия сразу за мной, натыкаясь на меня то головой, то рукой. В любом другом случае это раздражало бы меня, но сейчас каждый энергичный толчок локотком напоминает мне, почему я здесь, и придает мне сил. Я делаю это, чтобы спасти свою дочь.

На счете двести семьдесят потолок поднимается. Вынимаю фонарик изо рта и привстаю, держась за стену. Колени саднит, руки и ноги оцепенели от холода. Мия обнимает мои ноги и прижимается головой к коленям.

На вдохе наполняю легкие липким воздухом. Такое чувство, будто я не дышала уже много часов. Прислоняюсь к стене и пытаюсь успокоиться.

Вожу фонариком вокруг себя и не верю своим глазам. Мы в огромной пещере, совершенно пустой, если не считать десятков сталактитов, цепляющихся за потолок, и их близнецов, поднимающихся с пола. После заточения в камере, после жуткого туннеля от такого пространства просто крышу сносит. Огромная подземная пещера — никогда в жизни не видела ничего подобного.

— Вот это да. Мия, посмотри.

Несколько секунд мы только и можем, что смотреть по сторонам, разинув рот. Затем я провожу лучом фонарика вдоль стены, выискивая белые метки. Есть! Буквально метрах в пяти.

— Пойдем, — говорю. — Теперь можно держаться за руки.

А вот и первый признак того, что выход близко, — пол под ногами изменился. Воды нет, только сухая порода. Да и мрак вокруг нас, кажется, понемногу начал расступаться. Воздух тоже изменился. Откуда-то доносится запах дыма.

— Мия, по-моему, мы почти пришли.

— Почти пришли, — повторяет она, как попугайчик.

Пол резко поднимается в гору. Мы заворачиваем за угол, и вот оно — впереди сероватый ромб света.

— Мы пришли. Господи, спасибо.

Ноги дрожат. Нет, расслабляться еще рано. Надо найти место, где мы сможем укрыться и отдохнуть.

Выход перегораживают ржавые железные ворота. Но они просто приставлены, и все. Висячий замок открыт и бесполезно покачивается на перекладине.

Адриан сказал, что здесь нас встретят, но он, наверно, лгал. Он сказал то, что должен был сказать, чтобы заманить нас на склад. От одной мысли о его предательстве в горле появляется холодный твердый комок. Вспоминаю, как он гладил Мию по щеке. Я-то думала, он на нашей стороне. Но он затащил нас в пещеру, где сидел Савл. Как он мог? Не понимаю. И никогда не пойму. Кричу:

— Есть здесь кто-нибудь?

Нет ответа. Выглядываю через незапертые ворота, но снаружи вроде бы никого нет. Хватаюсь за прутья и отодвигаю ворота вбок.

— Пошли, Мия.

Я пробираюсь сквозь образовавшуюся щель, Мия следует за мной. Я возвращаю ворота на место. С этой стороны все заросло ежевикой. Замечаю, что ветки у входа сломаны, а земля утоптана. Здесь были люди, причем недавно.

Пробую еще раз:

— Есть здесь кто-нибудь?

Снаружи достаточно темно. Все вокруг покрыто серой дымкой, туман перемешался с дымом костров.

Неба пока не видно, но я знаю, что оно снова над нашими головами. Мне так хорошо, будто гора с плеч свалилась. Я снова могу дышать, по-настоящему дышать. На склоне холма раскинулись заросли ежевики, внизу, кажется, какие-то постройки. Людей не видно. На открытом пространстве не спрячешься, значит, придется добраться до этих построек и укрыться там.

— Пойдем, солнышко, мы с тобой молодцы, — говорю я, но Мия уже выбегает вперед. Она тоже радуется тому, что мы выбрались из тюрьмы. Она оторвалась от меня и несется по полю, перепрыгивая через кротовые норы, смеясь на бегу. — Подожди. Подожди меня!

Мне ее не поймать, но волноваться не о чем. Она бегает кругами и периодически пролетает мимо меня. У нее вид, точно у жизнерадостного щенка, а в глазах искрится счастье, которого там не было уже несколько дней.

Мои ноги устали и подкашиваются, но свежий воздух бодрит и придает сил. Беру Мию за руку, и мы идем к краю поля, а затем выходим на мощеную дорогу.

Дорога выводит нас в центр города. Мы пробираемся между обломками булыжников, затем движемся по тропке вдоль домов. Я замечаю пустой бетонный канал, три-четыре метра глубиной и три метра шириной, на дне его лежит искореженная железная конструкция, которая раньше служила мостиком.

Мы останавливаемся у края и смотрим вниз. Вокруг так тихо, что мне удается расслышать гул беспилотника, хотя тот еще очень далеко.

Миин чип. Боже мой.

Стоит ли бежать? Как укрыться от небесного шпиона?

Друзья Дэниэла из леса правы: надо подбить эти чертовы трещалки, и дело с концом.

Сдаваться нельзя. Я не могу просто сидеть и ждать, когда нас схватят.

— Нам придется вернуться, — говорю. — Мы тут не перейдем.

Мне тревожно от мысли, что придется тащиться обратно. Так много времени потрачено зря. Но у нас нет выбора. Разворачиваемся и снова идем по мощеной улице. Я не могу не оглядываться на поле, с которого мы пришли, на влажные отпечатки следов, которые мы оставили, убегая от входа в туннель. Взглянув на холм, я вижу, как из тумана появляется чья-то фигура. Слишком крупная для Адама. Кто-то еще выбрался вслед за нами.

Хватаю Мию за руку:

— Бежим, Мия. Бежим, бежим, бежим!

Адам

Пол под ногами твердый. Чувствуя под собой куски скальной породы, я немного расслабляюсь. Это уже не ровный бетон. Мы выбрались. Мы выбрались из этой тюрьмы и снова оказались под звездами. Я протягиваю руку к Саре и нахожу ее. Открываю глаза. Так, по крайней мере, мне кажется. Я поднимаю веки, но ничего не меняется. Вокруг кромешный мрак, или я ослеп. Где мы? На утесах? В пещере?

— Сара?

Мой голос эхом возвращается ко мне вместе с чьим-то еще.

— Не Сара. Дэниэл.

Где я, черт побери?

— Дэниэл?

— Мы в бункере, Адам. Ты вырубился. Савл ушел.

И тут я вспоминаю все. Савл и пистолет. Я и нож. И как я все испортил.

— Как давно он ушел?

— Минут пять назад.

— Блин!

— Я почти развязал этот ремень. Сейчас, сейчас.

Руки у меня занемели, но внезапно я чувствую натяжение, и вместе с ним к ладоням приливает кровь. Еще мгновение — и Дэниэл освободился. Он садится и достает из моего кармана фонарик. Рука у него — сплошное кровавое месиво.

— А я уж подумал, он тебя убил.

— И я подумал. Этот ублюдок уже дважды стрелял в меня. — Он смеется слабым голосом. — Надо остановить кровотечение. Это может занять некоторое время.

— Мне нужно идти. Дэниэл.

С трудом сажусь.

— Да, я знаю. Я пойду следом. Сейчас только разберусь вот с этим.

— Ты точно справишься?

— Да, да. Беги уже. Он ушел всего пять минут назад. Ты догонишь его.

Раздается очередной взрыв, от которого у меня аж звенит в спине. Куча камешков и пыли обваливается с потолка буквально в метре от нас.

— Дэниэл, если они тут все взрывают, лучше убираться отсюда, пока не поздно.

— Нет, — говорит он. — Думаю, бомб больше не будет. Это или очень хорошая новость, или очень плохая. Может быть, я схожу назад и посмотрю.

— Лучше выбирайся отсюда, братан.

— Другим тоже может понадобиться помощь. Но тебе надо идти за Сарой. Давай, Адам. Иди. Ориентируйся на белые знаки. На одном отрезке пути тебе придется пробираться ползком, но ты не бойся. Не сворачивай. Я скоро тоже пойду.

— Хорошо, — говорю, — тогда я пошел. Спасибо, Дэниэл. Увидимся позже.

Дэниэл напоминает:

— Ты забрал свой нож? Проверь карманы Адриана, Адам.

Я разворачиваюсь и обыскиваю Адриана. Он без сознания, но все еще дышит. Я помню его число — он будет жить. Хотя и не заслуживает. В карманах его куртки я нахожу телефон, еще один фонарик и ключи. Забираю фонарик и бросаю ключи Дэну.

— Держи, может, пригодятся.

Наконец отправляюсь в путь. Быстро иду мимо коробок и ящиков, бутылок и ведер. Сколько всего — еды, лекарств, одежды. Это богатство пролежало тут целых два года, пока снаружи люди голодали, мучились и замерзали.

Не буду думать об этом сейчас. В голове сидит одна мысль — Сара и Мия шли здесь, видели это, были здесь несколько минут назад. Я должен добраться до них, догнать, но прежде нужно разобраться еще кое с кем. С Савлом.

Сара

Я хочу, чтобы она воспринимала это как игру, но у меня ничего не получается. Я сама боюсь. Она кивает и хмурит бровки. Так и есть — дочь уловила мое беспокойство. Она чувствует мой испуг, он переливается из моей потной ладони в ее. Я крепче сжимаю ее ручку.

— Бегом, бегом! — говорю, и мы несемся со всех ног, вниз по большой широкой дороге и дальше в город.

Тут и там валяются груды щебня, сломанные уличные фонари, похожие на поваленные металлические стволы деревьев. Но даже сейчас видно, что раньше здесь было красиво. Отчасти это место еще не утратило своего прежнего облика. По пути нам встречаются уцелевшие здания, напоминающие здоровые зубы во рту, где остальные зубы сгнили и раскрошились. Все еще держась за руки, мы бежим мимо большой церкви с высоким сводчатым входом. Площадь перед нею заставлена палатками и лачугами. Обычный лагерь беженцев, какие во множестве возникли в каждом городе после Хаоса. Сначала все думали, что это ненадолго, что все вот-вот образуется и жизнь понемногу вернется в прежнее русло. Прошло два года, но большинство людей по-прежнему живут в палатках.

Может быть, нам стоит остановиться? Спрячемся здесь, затеряемся в толпе. Но когда мы пробираемся через лагерь, зловоние убеждает меня, что лучше здесь не задерживаться. Пахнет, как на скотном дворе. Смотрю вниз — куча картонных коробок, пленка, скомканные обрывки газет. Размокшее месиво бытовых отходов. Мы шагаем по нему. Ошметки прилипают к подошвам. Прикрываю нос и рот воротником пальто.

— Мия, — кричу, — закрой лицо краем одеяла! Быстро!

Она не возражает. Ей тоже противна эта вонь. Глазки ее покраснели и слезятся.

Мы почти минуем лагерь, когда я вдруг чувствую колющую боль. Останавливаюсь, жадно хватаю ртом воздух, а боль все нарастает. Стою и пытаюсь наклониться вперед, но Мия тянет меня за руку.

— Мама, бегом, — говорит она.

— Да, минутку, — шепчу я, не в силах даже нормально говорить.

Боль такая, что я почти не могу дышать.

— Ма-а-ма, — хнычет Мия.

Она переступает с ноги на ногу. Я знаю, что ей здесь не нравится — как и мне, — но прямо сейчас я не могу двинуться с места.

— Да, сейчас, радость моя. Просто подожди капельку, ладно?

Пробую дышать медленно и ровно. Боль слабеет, мышцы живота расслабляются. Плетусь вслед за Мией мимо последних лачуг, мимо церкви и по улицам. Ее нога запутывается в крае одеяла.

Она спотыкается, и одеяло выпадает из ее руки на каменные плиты.

— Мама! — вопит она.

Ее драгоценное одеяло лежит в луже и намокает. Синие полоски темнеют на глазах.

— О, Мия, ради всего святого!

Она смотрит на одеяло, снова переминаясь с ноги на ногу.

— Что теперь плакать. Придется оставить его здесь.

— Нет, мама. Нет, нет! — Мия гневно топает ножкой.

— Мия, пошли. У нас нет времени…

Я пытаюсь оттащить ее в сторону, но она уперлась пятками, так что я буквально волоку ее по земле.

— Мия! А ну прекрати!

— Мама! Не надо!

Она высвобождает руку и отбегает от меня.

— Мия, стой!

Она не оборачивается. Несется во весь опор прочь от церкви, прочь от меня. Я тоже пытаюсь бежать, но меня хватает только на несколько шагов, а затем я чувствую новый приступ боли.

— Мия!

Даже ее спина, кажется, кричит мне о своем непослушании. Она убегает еще дальше. Под ногами скользкий булыжный тротуар. Туман приглушает топот наших ног. Вслушавшись, я вдруг понимаю, что вокруг практически ничего не слышно. Этот город похож на призрак. Кажется, из него высосали всю жизнь. Внезапно я ощущаю покалывание в затылке. Похоже, меня преследуют. Оборачиваюсь на ходу. Никого и ничего, лишь несколько сотен метров пустынной улицы. Затем и они растворяются в тумане.

Снова смотрю вперед.

Дорога пуста.

Где Мия? Куда она запропастилась?

Прибавляю шаг, поддерживая живот руками. По правой стороне дороги высится стена, через которую деревья перебросили свои ветки. Возможно, это был чей-то сад или двор. Где-то в середине стены я вижу железные ворота. Они открыты.

Подхожу и кладу руку на железный замок. Он холодный и влажный. Все вокруг влажное от тумана. За воротами видны кусты и деревья. Внезапно меня окатывает волна ужаса.

— Нет, только не здесь, — бормочу.

Но она, должно быть, вошла сюда. Это единственное место на улице, куда она могла пойти.

— Мия! — кричу. — Иди ко мне.

Я не вижу ее. За воротами тропинка, с обеих сторон усаженная деревьями.

Я уже видела это. Была здесь. Знаю это место.

— Мия! Вернись!

Совсем отчаиваюсь, поняв, что происходит. Сон становится явью, как уже было прежде. Как тогда, когда начался Хаос.

Я распахиваю ворота, чтобы войти внутрь и отправиться на поиски дочки, но опять чувствую резкую боль. Только на этот раз она не точечная. Она охватывает весь живот, все тело, парализует меня. Это не просто боль, а схватка. Я рожаю. Почему именно сейчас? Почему?

Хватаюсь за створку ворот обеими руками и опираюсь на нее, пытаясь восстановить дыхание. На несколько секунд закрываю глаза.

«Дыши. Дыши. Ты сможешь».

Мои глаза закрыты, но мысленным взором я по-прежнему вижу деревья, ряды темных стволов и камней. Чувствую гравий под ногами.

Его лицо совсем рядом.

В руке зажат нож.

Мой страшный сон сбывается.

Я не могу войти туда. Это адское место.

Боль чуть утихает, я открываю глаза и смотрю сквозь ворота.

Никого.

Мия пошла туда, и мне придется отправиться за ней.

Адам

«Дыши, дыши, дыши».

Только что отзвучал еще один камнепад, намного сильнее первого.

Ползу на четвереньках, держа фонарик во рту. Чувствую вибрацию, секунду спустя слышу шум. Гром взрыва смешивается с грохотом камней, падающих в воду и на меня.

Если вся эта толща породы обрушится, здесь я и погибну. Такое ощущение, что я уже похоронен, — в воздухе стоит густая пыль, нечем дышать. Грудь тяжело вздымается, я задыхаюсь.

«Делай вдох через нос, выдох через рот».

Так говорила мне мама, когда видела, что мне тяжело от мельтешащих чисел, от этой непосильной ноши. Вынимаю фонарик изо рта и прикрываю низ лица рукой, пытаясь дышать чуть более чистым воздухом.

«Вдох через нос, выдох через рот».

Шум стихает. Слышно только мое учащенное дыхание, вдох-выдох, вдох-выдох, и глухой стук пульса в ушах.

Если Сара и Мия сумели пройти, то и я смогу.

Снова беру фонарик в рот и прибавляю скорости, поднимая ладони и колени над ледяной водой. Луч фонарика мечется по стенам в такт моим движениям, будто бешеная светомузыка. От этого пространство вокруг кажется еще меньше. Все, на что хватает подсветки, — круг породы метровой ширины да тусклая кайма по его краям. Остальной массив выглядит нереально черным. Еще пара минут, и яркий круг света уже не возле моего уха, он перемещается вправо, и я вижу странные штуковины, похожие на зубы, растущие из пола. По-прежнему стоя на четвереньках, я хватаю фонарик и свечу им по сторонам. Потолок здесь метров пять-шесть высотой, и сверху тоже растут зубы, тянущиеся вниз, к своим собратьям.

— Обалдеть!

На мгновение мне кажется, что крыша съехала окончательно. Я в гигантской пасти, и челюсти вот-вот сомкнутся. Пытаюсь держать фонарик ровно, сосредоточить свет на одной из этих странных штук. Она не движется. Это пещера, не пасть, и мне нужно выбираться отсюда.

Поднимаюсь на ноги, радуясь, что больше не нужно тащиться по воде. Тут хотя бы можно нормально дышать. Жадно втягиваю воздух. Но что-то здесь не так. Я чувствую запах дыма.

Теперь я могу выпрямиться, так что можно прибавить шагу. Куда дальше? На стене белый знак. Тороплюсь изо всех сил, хотя ноги после всего этого ползания не хотят двигаться. Правильно ли я иду? По идее выход должен быть совсем рядом.

Так и есть. Свет просачивается внутрь через большое отверстие. Не выпуская его из виду, я устремляюсь вперед и лечу навстречу реальному миру.

На земле валяется железная решетка ворот. Похоже, кто-то пнул ее, выходя изнутри, и отпихнул в сторону.

Где я, пока не ясно. Стоит туман — холодный, липкий туман. Вокруг выхода из туннеля растет ежевика, дальше поле, склон. Вдали видны какие-то постройки. Там город. Смотрю по сторонам и на влажной от измороси земле вижу три пары следов: вот совсем маленькие, а вот взрослые. Сара и Мия выбрались отсюда. Но у них на хвосте Савл. Третья пара следов точно его.

Я пулей сбегаю с холма.

Сара

— Мия! Мия!

Мой голос разливается в тумане, который сглаживает его, заглушает его, убивает его.

Нет ответа. Неужели она не слышала? Или просто заигралась и увлеклась?

Толкаю ворота, спотыкаясь, захожу и ступаю на тропинку, по которой должна была идти Мия. Сначала все вполне мирно — гравий, деревья да трава.

Но затем сквозь деревья проступают другие формы: серо-черные и вытянутые. Надгробия. Из тумана выступает фигура, похожая на огромную птицу. Подойдя ближе, я понимаю, что это не живое существо, а крылатая скульптура, ангел на постаменте.

Я должна найти Мию и увести ее отсюда.

Гравий хрустит под ногами, я схожу с тропинки, ношусь туда-сюда между могилами.

Вспоминаю лагерь, через который мы только что шли, его грязь и вонь. Большинство тех людей закончат свой жизненный путь вот тут. Сколько уже похоронено здесь? Может быть, этот торф насквозь пропитался испарениями их измученных голодом и болезнями тел? Может быть, отчаяние их последних минут стало частью тумана, которым я сейчас дышу?

— Мия!

Верчу головой по сторонам. Повсюду одно и то же. Серый цвет, черный цвет. Деревья и камни.

Тропа поднимается в гору. Мне тяжело дышать. Туман прилипает к стенкам горла, выстилает легкие. Кажется, в воздухе совсем не осталось кислорода. Бог мой, где Мия? Я больше не могу. Я слишком тяжела, слишком медлительна, слишком устала.

Замечаю какое-то движение впереди. Как будто кто-то бросился за надгробие.

— Мия, я тебя вижу. Оставайся на месте. Я иду.

Вползаю на холм, но ее там нет. Что-то маленькое и темное бросается прочь от меня, то и дело мелькая между могилами. Быстрое и бесшумное. Крыса.

— Мия! Мия, пожалуйста, я боюсь. Где ты?

Внизу холма, откуда я пришла, что-то движется в тумане. Неужели она была там все это время? Неужели я могла не заметить свою девочку?

— Мия?

Фигура снова исчезает, низко приседая и ныряя за дерево. И тут я слышу голосок:

— Я здесь, мама.

Тонкий и детский.

Мия?

Мой одурманенный гормонами мозг получает сигнал: там ребенок, ему нужна мать. Возможно, это Мия. Как я хочу, чтобы это была Мия.

— Мия?

— Мам-ма… — на одной ноте.

Ребенок зовет мать.

— Я здесь. Я иду.

Приближаюсь к месту, где видела движение. Для крысы фигура была слишком большой. Смотрю вправо и влево. С веток над головой капает вода. Капля плюхается мне на шею, и я вздрагиваю. Зову:

— Где ты?

Ответа нет, но за камнем впереди слева кто-то копошится. Медленно шагаю в ту сторону, мягко ставя ноги на землю и стараясь не шуметь. Подхожу к камню. Там кто-то есть, из-за камня торчат ноги в тяжелых кожаных башмаках.

Еще шаг — и я все вижу. Опираясь на камень и подтянув колени к груди, на земле кто-то сидит.

Не ребенок.

Мужчина.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Его глаза кажутся более яркими, более пронзительными, чем когда-либо. Он шевелит губами:

— Мама!

От этого голоса кровь стынет в жилах. Он улыбается, дразня меня, а я пораженно смотрю на него и внезапно понимаю, что плещется в его глазах. В них есть власть, в них есть тайна, но есть в них и кое-что еще. Безумие.

— Савл.

Он садится прямее и вытягивает ноги.

— Сара, — говорит он. — Ты одна?

Если ему нужна Мия, я не позволю ему добраться до нее.

— Да, — говорю. — Я одна.

— А где твоя прелестная дочурка?

«Где она? Не вылезай, Мия. Спрячься и сиди тихо, где бы ты ни была».

— Она в безопасном месте.

Он опять улыбается:

— Там, где я не смогу ее найти?

— Именно.

Он качает головой:

— Ты забыла?

— Забыла что?

— Она чипирована, Сара. — Шевельнув рукой, он берет фонарик и со смехом светит мне прямо в глаза. — Я могу выслать на ее поиск пару самолетов. Могу сам заняться ее поисками. Если захочу.

— Я не чипирована. Как вы узнали, что я здесь?

— Вас было нетрудно догнать, Сара, к тому же у меня был твой замечательный рисунок. Он мне очень помог. — Достает из кармана листок бумаги и машет им. — Было очень любезно с твоей стороны дать мне такую мощную подсказку. — Он разворачивает листок. Мое письмо к Адаму.

Мысленно кляну последними словами Адриана и себя. Никому нельзя было доверять.

— Что вам от меня надо, Савл?

— У нас с тобой есть дело.

Он поигрывает фонариком, выхватывая лучом слова, высеченные на соседних надгробиях.

Элиза Сэнсом, 1893–1911. Ее душу забрали ангелы.

Бернард Макаллистер, покинул этот мир 19 февраля 1932 г. Покойся с миром.

Эмили Баркер, 1854–1943. Нежно любимая жена Руперта, мать Вайолет и Изабель.

— Нет у меня с вами никаких дел, Савл. — Боль растекается от спины к животу. Сейчас начнется новая схватка. Не хочу, чтобы он видел меня такой — пронизанной болью и уязвимой.

— Я ухожу, — говорю. — Не ходите за мной.

Но мне удается сделать лишь несколько шагов, прежде чем меня захлестывает новая боль.

Савл вскакивает. Через секунду он стоит рядом со мной, поддерживая меня за плечо. По коже бегут мурашки.

— Началось, да? — шепчет он.

«Дыши. Дыши. Продолжай дышать».

Он хватает меня за руки сквозь пальто и придавливает их к бокам.

Я не могу ни говорить, ни двигаться.

Боль отступает.

Его лицо совсем близко. Я чувствую кислый запах из его рта, вижу щетину на подбородке. Он облизывает губы, но пузырек слюны по-прежнему остается в уголке рта.

Я уже видела все это во сне. Это был Савл. Конечно, это был Савл. Он дышит почти так же часто, как и я.

— Оставьте меня в покое, — говорю. — Я сама все сделаю.

— Сколько времени? — говорит он. — Сколько времени это займет?

Мне удалось немного успокоить дыхание, но он дышит все так же учащенно. Пыхтит, как будто долго-долго бежал. Пузырек слюны лопается и стекает вниз по подбородку. Он не вытирает ее.

— Пять минут? Десять?

— Не знаю. Не знаю. Может быть, час.

— Час. Час. — Его глаза бегают. — Не знаю, смогу ли я ждать так долго.

Мышцы лица ходят ходуном под кожей, все лицо дергается. Кажется, внутри него пружина, которая вот-вот лопнет.

Что он имеет в виду?

— Сара, — говорит он, — час — это долго. Но тебе повезло — я рядом. Я тебе помогу.

Я в западне. У меня роды, я не смогу убежать, не смогу драться с ним. Я не хочу, чтобы он был рядом, но ничего не могу с этим поделать. Именно так я чувствовала себя дома на протяжении многих лет. Бессильной. В полной власти мужчины. На меня накатывает гнев. Я хотела, чтобы это унижение больше никогда не повторилось, и сбежала из дома. Я оставила все: дом, школу, братьев. Но похоже, на этот раз сбежать не удастся.

— Не нужна мне ваша гребаная помощь, Савл. Мне от вас ничего не нужно, уходите. Я хочу, чтобы вы ушли. Сейчас же.

Улыбка на его лице просто невыносима.

— Никуда я не уйду, Сара. И если через час ребенок не появится на свет, я сам вырежу его.

— Что?

Он снимает с пояса нож. Ручка, кажется, то ли костяная, то ли роговая. Лезвие длинное, сантиметров двадцать, и слегка изогнутое. Это охотничий нож.

«Пожалуйста, пожалуйста, нет…»

Я делал это раньше.

— Я делал это раньше, — говорит он, проводя указательным пальцем по лезвию. — Но ты мне нравишься, Сара. Я не хочу причинять тебе боль. Веришь мне?

Я не знаю, что сказать. Его лицо светится безумным блеском. Я-то думала, что ему была нужна Мия, а оказалось, что ему нужна была я, или, точнее, мой ребенок. Адам знал. Именно поэтому он налетел на Савла, когда тот коснулся моего живота. Боже мой, Адам, где ты?

Земля уходит из-под ног. Безнадежность и отчаяние.

Новая схватка. Я тяжело дышу, Савл убирает нож и снова хватает меня.

— Отвалите от меня! Отвяжитесь!

Он отступает:

— Это оно? Ты рожаешь?

Я не могу ответить ему. Меня снова поглотила боль. Цепляюсь за ближайшее надгробие и сосредоточиваюсь на дыхании.

Савл шагает туда-сюда, словно тигр по клетке. Эх, если бы он и в самом деле находился в клетке. Я боюсь его. Жутко боюсь.

— Новая жизнь, Сара. Новая жизнь.

Он повторяет эти слова раз за разом.

«Новая жизнь. Новая жизнь. Ему-то какой от этого прок?»

Он продолжает шагать.

Затем останавливается и смотрит мне в глаза.

— У меня нет времени.

Подносит руку к шее и снимает с себя шарф.

— Савл?..

Подлетает ко мне и начинает заматывать мне шарфом лицо. Сует пальцы мне в рот, силой разжимает челюсти и заталкивает шарф внутрь. Я мотаю головой в стороны.

— Нет, Савл! Нет!!!

Я сплевываю и кашляю, но он уже обматывает шарф вокруг моей головы.

— Кусай, — говорит он. — Кусай, если будет нужно.

Стаскивает меня вниз на траву и снова достает нож.

Молочу ногами, отодвигаясь от него, проезжая спиной по земле. Бесполезно. Он тут же хватает меня и садится мне на ноги.

— Не двигайся, — говорит он, — так будет меньше боли.

Мне снова двенадцать лет. Я вижу пустоту в глазах отца, который крепко сжимает меня, не давая шевельнуться. Они одинаковые: отец, Савл. Ненавижу их. Как же я их ненавижу. С отцом я не боролась, я слишком его боялась. Но сейчас я борюсь. Борюсь за свою жизнь. Борюсь за жизнь своего ребенка.

Он подносит к животу нож. Я пытаюсь схватиться за лезвие. Порезов не чувствую. Гнев затмевает боль. Он тащит нож из моих пальцев и снова заносит его над животом. Я снова не даю ему этого сделать. Он отдергивает лезвие и бросает его на землю рядом с собой. Затем берется за пряжку, расстегивает ремень и вынимает его из брюк. Вцепляется мне в запястья, на минуту слезает с моих ног и ремнем связывает руки за спиной. Опять плюхается мне на ноги и поднимает нож.

Я ничего не могу сделать. Гнев отступает, и на его место приходит абсолютный ужас.

— Пожалуйста, Савл, пожалуйста, не надо.

Слова звучат невнятно и приглушенно, но он мог бы легко прочесть их в моих глазах, если бы заглянул в них. Но он не смотрит на мое лицо. Задирает мне футболку, приспускает штаны и подносит нож к голому животу. Он сосредоточен и готов. На мгновение он замирает и даже кажется спокойным.

«Он не может так поступить. Этого не будет», — думаю я.

Он смотрит на мой живот, который туго натягивается от новой схватки. Когда лежишь вот так, боль усиливается в тысячу раз. Я плачу, слезы льются из уголков глаз и затекают в уши. На этот раз боль изменилась, в ней появилось что-то еще. Я чувствую, что пришло время тужиться.

Ему не придется резать меня. Ребенок уже рождается.

— Савл! Слезьте с меня!

Я не говорю, а рычу. Неужели до него дошло? Хватается за шарф и грубо опускает его мне на подбородок.

— Что такое?

— Я рожаю, рожаю! Пожалуйста, развяжите мне руки. Я сама справлюсь.

— Моим способом будет быстрее. Легче.

— Нет, нет, так гораздо опаснее. Вы можете поранить ребенка. Позвольте мне сделать это по-моему. Развяжите меня.

— Не развяжу. Я что, похож на идиота? — Бога ради! Что я сейчас могу сделать? Я же рожаю, как вы не понимаете, урод!

Инстинктивно он поднимает руку, чтобы дать мне пощечину, но в этот момент я начинаю пыхтеть, мучаясь от боли и позывов тужиться. Он так и застывает, не донеся руку до моего лица, и зачарованно смотрит на меня. Слезает с моих ног, но не отодвигается. Стоит и смотрит.

В прошлый раз я рожала одна. Бог мой, как бы я хотела остаться одна и теперь. Хотя нет, лучше бы рядом со мной был Адам. Все должно было быть не так. Я не могу думать о нем. Не могу думать ни о чем другом.

«Дышать. Дышать. Дышать». Это все, что я могу сейчас делать.

Плачет ребенок. Мой ребенок.

Он на руках у Савла. Его руки так залиты кровью, что кажется, будто на них натянуты красные перчатки. Чья это кровь? Ребенка или моя?

— Девочка, — говорит он, обращаясь к самому себе. — Хорошая, сильная девочка.

Ее глазки плотно закрыты, и она заливается плачем.

Я хочу взять ее на руки. Мне нужно подержать мою новорожденную дочь.

Пытаюсь высвободить руки, туго перетянутые ремнем. Вот узел чуть подался. Еще немного — и я вытягиваю одну руку, потом другую. Я отлежала их и теперь совсем их не чувствую. Шевелю пальцами, отчаянно желая, чтобы кровь скорее прилила к ним.

Поднимаю руки перед собой.

— Савл, — говорю, — дайте мне подержать ее.

Он вздрагивает и поднимает глаза, точно успел забыть, что я все еще тут.

— Лучше не надо, — говорит он. — Так тебе будет легче.

Встает и уходит.

Не верю своим глазам. Этого не может быть. Пытаюсь пошевелиться, но безуспешно. Боль придавила меня к земле. Вокруг лужа крови, гораздо больше, чем при первых родах. Живот продолжает сокращаться.

— Савл, что вы делаете? Куда вы? — Он не отвечает. — Ей нужна я, Савл! Ей нужна мать! Не уносите ее! — Пробую встать на ноги, но в глазах темнеет, и я падаю. Когда я поднимаю голову, Савл уже успевает отбежать метров на тридцать. — Савл! Савл! Вернитесь! Пожалуйста!

Встаю на четвереньки и ползу по траве, листьям и гравию. Еще одна схватка заставляет меня остановиться. Послед. А я и забыла о нем. Орган, который питал моего ребенка на протяжении беременности. Орган, который больше не нужен моему телу. Он тоже выходит из меня. Я не могу отсрочить это. Теперь я точно не догоню Савла.

Савл утащил моего ребенка, и мне его уже не остановить. Опускаю голову на землю. Я так устала и в таком ужасе, что нет сил даже плакать.

Адам

В туннеле я точно знал, где шли Сара и Мия. Я шел по их следам, хотя никаких отпечатков ног не видел. Выбравшись наружу, я вдруг понял, что дальше они могли пойти куда угодно. Снаружи оказался целый мир. Вряд ли они остались на склоне. Спустившись по полю и выйдя в город, я чувствую, что дело становится совсем безнадежным.

Пытаюсь представить, как бы поступили они. Укрылись поблизости или побежали дальше? Нашли тихий уголок или пошли туда, где есть люди?

Саре тяжело двигаться, да и Мия — не лучший в мире ходок, так что, скорее всего, обе они выдохлись достаточно быстро. Они могут быть в любом из этих зданий или прятаться между грудами щебня.

Шагаю по разрушенным улицам, то и дело переходя на бег. Даже сейчас понятно, что раньше здесь было красиво. Камень бледный, почти медового оттенка. Даже в тумане от него исходит ни на что не похожее свечение.

Я в городе Бат. В том месте, где умер мой отец, упав с крыши церкви и сломав шею. Ему было пятнадцать лет, меньше, чем мне сейчас. Как только я прочитал об этом в вырезках из газет, сохраненных бабулей, я прошерстил весь Интернет и нашел много фотографий. И вот я здесь. Зловещее такое ощущение, как будто пришел в обитель смерти. Пусть здесь никто больше не умрет. Пусть с моими девочками все будет в порядке.

Прибавляю ходу, перепрыгиваю через выбоины и трещины на дороге. Всюду стоят брошенные машины. Они могли спрятаться в одной из них. Останавливаюсь и заглядываю в каждую.

Бесполезно. Я как безголовая курица, которая носится по двору и уже никогда ничего не поймет.

Мне нужна помощь. Мне нужны другие люди, люди, которые могли их видеть.

К туману примешивается древесный дым. Именно так пах каждый костер, который мы разводили, когда все вместе ночевали под открытым небом. В голове проносятся воспоминания о еде, о друзьях, о том, как мы с Сарой сидели рядышком у огня и смотрели на пламя, пока не начинали слипаться глаза. Где огонь, там люди. Идя на запах, я выхожу на большую городскую площадь. Здесь же стоит церковь.

Церковь наполовину разрушена, но фронтон уцелел. Вот большой дверной проем и массивная каменная стена, испещренная отверстиями на месте окон. Перед церковью — целое море палаток, лагерь беженцев. Тут и там горят костры, люди бродят вокруг или сидят. Я внимательно озираюсь. В чем были Сара и Мия? Как мне вычислить их в толпе?

Осторожно пробираюсь через лагерь. Земля под ногами влажная и грязная. Эти люди сидят в грязи. Вонища стоит жуткая. Не могу представить, что Сара остановилась здесь. Если только ей было совсем плохо. Впрочем, может быть, так оно и было…

Подхожу к женщине, сидящей на корточках возле огня и греющей воду. Серые от грязи руки, спутанные и жесткие волосы.

— Извините, — говорю. — Вы не видели женщину и маленькую девочку?

Она смотрит на меня и прищуривается, словно пытается понять, знакомы ли мы. Затем качает головой.

Иду дальше, всматриваясь в лица, время от времени останавливаясь и расспрашивая о Саре. Люди внимательно наблюдают за мной. В приглушенном гуле разговоров я отчетливо слышу свое имя. Они узнали меня. Я так долго проклинал свою типа известность, но сейчас, похоже, она может мне пригодиться. У меня есть аудитория, и если мне удастся привлечь ее внимание, то…

Встаю посреди толпы и делаю глубокий вдох.

— Я — Адам, — кричу.

— Привет, Адам! — отвечают несколько голосов. Затем звучат аплодисменты.

Это застает меня врасплох. Такого я не ожидал. Я не знаю, что делать, как реагировать, и просто стою и слушаю, ожидая, пока шум стихнет.

— Мне нужна ваша помощь, — продолжаю. — Я ищу двоих человек. Женщину, чуть ниже меня ростом. Беременную, — вытягиваю руки перед собой, изображая живот, — на сносях. И маленькую девочку. Ей два годика, у нее вьющиеся светлые волосы, как у ангелочка. Они здесь? Вы их видели? Кто-нибудь их видел?

Многие качают головами, но тут раздается женский голос:

— Да, я их видела. Они побыли тут с минуту, а потом ушли.

Я резко оборачиваюсь, чтобы увидеть, кто говорит, но в этот момент открывается дверь центрального сводчатого входа в церковь, и из нее выходит мужчина. В каждой руке он несет по ведру, над ведрами поднимается парок. Площадь как будто наполняется львиным рыком, люди вскакивают и опрометью несутся к церкви. Мужчина ставит ведра в паре метров от двери, и к нему выстраивается очередь. Он начинает половником разливать что-то горячее по тарелкам и мискам, которые подставляют люди.

— Подождите! Подождите минуту. Кто ее видел? Кто это сказал?

Без толку. Все сломя голову понеслись навстречу вожделенной кормежке. Поток подхватывает меня и тащит к церкви. Чел с ведрами, похоже, тутошний, не исключено, что он что-то знает, но я не могу подобраться к нему. Пытаясь протиснуться, я наступаю на что-то мягкое. Смотрю вниз. Одеяло. В сине-белую полоску. Синие полоски от воды совсем потемнели, а белые стали серыми от грязи.

Это одеяло Мии.

Она была здесь.

Сейчас я стою в углу площади. От нее отходит одна дорога. Значит, по ней они либо пришли к церкви, либо отошли от нее. Бегу туда. Никто не возмущается тем, что я протискиваюсь в эту сторону, и вскоре я миную толпу и выхожу на боковую улочку.

Там никого нет. Длинная и прямая мощеная улица, с одной стороны стоит аббатство, с другой — длинная высокая стена. Конец улицы тонет в тумане, и мне не видно, что находится дальше.

Перехожу на бег.

Краем глаза замечаю, что со стены по правую руку свисает ветка дерева, похожая на кисть с узловатыми и раздутыми пальцами. Деревья. Деревья в центре города.

В стене видны старые железные ворота. На бегу бросаю взгляд внутрь. От ворот идет дорожка, по обеим сторонам усаженная деревьями и кустарниками. Пробежав еще метров двадцать — тридцать, я замираю.

Место за воротами. По-моему, я уже видел его. Если я прав, там должны быть камни. Надгробные камни.

Сара

Я больше не одна. Сюда кто-то идет. Слышу треск гравия, чувствую, как дрожит земля. Я так устала, что даже глаза открыть не могу. Нет сил поднять голову и посмотреть, кто это.

— Что ты с ней сделала, дрянь?

Савл. Он вернулся. Заставляю себя открыть глаза. Его тяжелые черные башмаки рядом с моим лицом. Медленно поворачиваюсь и поднимаю голову. Он держит ребенка на вытянутых руках.

— Ты ведьма. Ты заколдовала ее. Она бесполезна для меня, и ты это знаешь. Знала с самого начала.

Не понимаю, о чем он.

— Дайте ее мне. Пожалуйста, Савл. Дайте мне моего ребенка.

Он наклоняется, и я думаю, что сейчас он отдаст ее мне, но он разжимает руки, и она падает, как тряпичная кукла.

— Нет!

Я забываю о боли; откуда-то приходят силы, я выставляю руки и подхватываю ее. Она едва не выскальзывает из моих влажных окровавленных пальцев, но, к счастью, мне удается поймать ее и в изнеможении прижать к себе. Она голенькая и вся холодная.

— У вас есть что-нибудь, во что ее можно завернуть? Можно взять вашу куртку?

— Хрена с два, — сплевывает он. — Я и так по уши в твоей сучьей крови. Тебе этого мало?

— Она замерзает. Ее надо согреть.

— Так отдай ей свое пальто!

Аккуратно кладу ребенка на землю рядом с собой и снимаю пальто. Укутываю ее, тщательно укрывая ручки и ножки. Из пальто торчит только верхняя часть личика. Глазки закрыты, она больше не плачет. Как она может спать, когда вокруг стоит такой шум и ее кидают, как мячик?

— Привет, — шепчу.

Я хочу, чтобы она открыла глаза. Я хочу, чтобы мы посмотрели друг на друга. Она такая холодная, такая неподвижная, глаза крепко зажмурены. Неужели слишком поздно? Неужели ее первый день станет последним?

— Она умирает, Савл? Она умерла?

Поднимаю голову и вижу в его глазах чистый яд.

— Не знаю и знать не хочу. Мне от нее никакого проку, — говорит он. — Скажи спасибо сама себе.

— Я ничего не делала. Не понимаю, о чем вы…

Он приседает рядом с нами:

— Посмотри на своего ребенка, Сара. Посмотри на свою драгоценную дочурку. Мне от нее никакого проку, потому что у нее нет глаз.

Меня бросает в жар.

Он неправ. Нет, не может быть. Снова смотрю на нее. Веки у нее есть. Ресницы есть. Кладу большой палец на верхнее веко и мягко тяну кожу. Веки не расходятся. Ресницы растут как раз там, где верхнее веко должно соприкасаться с нижним, но они неподвижны. Опускаю палец. Ровная поверхность, ни намека на глазное яблоко. Савл прав. У моей дочери нет глаз.

Но личико у нее красивое, кругленькое, как яблочко. Она лежит у меня на руках, и ее щечки понемногу розовеют. Она согревается. Может быть, она еще выкарабкается, и все будет хорошо.

— Я ничего не делала, Савл. Я не знаю, что произошло.

— Не верю. Но теперь это не важно. Она бесполезна для меня.

— Зачем она была вам нужна? Почему вы так себя вели?

Он нахмуривается и смотрит на меня, как на последнюю дуру.

— Ее число, Сара. Ее жизнь. Нет ничего лучше числа новорожденного. Когда получаешь его, то чувствуешь себя… живым, по-настоящему живым. При таких родителях, как ты и Адам, ее число могло бы принести мне дар видеть числа и черт знает что еще.

— Вы хотели украсть ее число. Вы воруете числа…

— Кража, воровство — фи. Мне больше нравится «обмен».

Обмен числами. Именно это сделала Мия. Неужели он такой же, как Мия? Неужели Мия такая же, как он? Неужели они одинаковые? Не может быть. Моя дочь не может быть такой же, как этот монстр. Или может?

— Я считала, вам нужна Мия, — говорю я тупо.

— Да, пока я думал, что она дочь Адама, но ты и тут обвела меня вокруг пальца, так? Мое время истекает. Сегодня последний день, Сара, так что придется мне довольствоваться тобой.

— Почему сегодня? Почему сейчас?

— Мое число. Эта жизнь подошла к концу. Нужна новая. А теперь сядь и не двигайся.

Его глаза сверлят мое лицо, в углу рта снова пузырится слюна. Он опять взволнован, как совсем недавно, во время родов. Я совершенно беззащитна. Спрятаться некуда.

Он хватает мою голову обеими руками, липкими от моей крови. Раздвигает пальцы и фиксирует мое лицо. Основания его ладоней у меня под подбородком, кончики пальцев в моих волосах. Наклоняется и опускает лицо. Ближе. Ближе.

Я вижу каждую черточку его лица, каждый прыщ и оспину, каждый мелкий шрам, каждую пору. Не хочу, чтобы он был рядом со мной. Не хочу, чтобы он трогал меня. Закрываю глаза.

— Нет, нет, Сара, — говорит он почти шепотом. — Нет, нет, ты должна открыть глаза.

Зажмуриваюсь еще сильнее.

— Открой глаза. Открой!

Мне больно, мне нечем защититься, но я еще не побеждена. Во мне теплится частичка прежней Сары; той Сары, которая сбежала из дома и начала жизнь с нуля; Сары, которая старалась изо всех сил и ухаживала за тремя детьми целых две суровых зимы.

— Нет, — говорю, крепко сжимая веки. — Отвалите, Савл. Отвалите и оставьте меня в покое.

Он издает зверский рык, а затем переводит ладони мне на лицо, нажимая большими пальцами на кожу над веками, открывая их силой. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

— Посмотри на меня, Сара. Смотри на меня.

Его глаза буравят мои. Его зрачки расширены и как будто выходят за края радужек. Глаза стали черно-белыми. Я очень хочу отвести взгляд, но не могу. Смотрю в его глаза и куда-то падаю. Исчезла земля подо мной, пропали деревья вокруг. Или это я пропала. Тут меня больше нет — я в другом месте, где-то в бесконечности, мраке и пустоте, где-то в одиночестве, безнадежности и холоде, жутком холоде. Вспышка света и боли, острой, как горячая проволока, прорезающей мою голову насквозь.

Я кричу, или мне только так кажется. Тело трясется, голова со стуком валится на землю.

Савл отпускает мое лицо и отодвигается.

— Сойдет, — говорит он. — Сорок шесть лет. Очень даже сойдет. Всего хорошего, Сара.

Я слышу шорох листьев, хруст гравия, но уже ничего не вижу. Из меня вышла вся энергия. Я лежу там, где он оставил меня, лицо облеплено холодными влажными листьями. Рядом со мной лежит малышка. Мне видна ее макушка, ее носик и глазки, закрытые, точно во сне. Но она не спит.

Она издает звуки. Не плачет, а осторожно проверяет, на что способны ее рот и легкие.

— Привет, — говорю.

При звуке моего голоса она умолкает. Поворачивает голову в мою сторону и мотает ею туда-сюда. Ищет грудь. Она, наверно, голодна.

Увы, у меня нет сил поднять ее и прижать к себе. Савл забрал все до последней капли. Я не смогу покормить ее. И тут меня прошибает холодный пот. Я умираю. Я думала, что Савл зарежет меня, но все произошло иначе. Он забрал мою жизнь. И если я умру, умрет и моя дочь.

Это грустно, отчаянно грустно, но я уже ничего не могу поделать. Разве что постараться успокоить ее единственным доступным способом. Дыхание мое стало быстрым и поверхностным, но я заставляю себя вдохнуть поглубже и начинаю напевать:

— Звездочка моя, мигай…

Мой голос едва слышен, но малышка неожиданно затихает. Мне приятно думать, что она слушает меня. Я пою и наблюдаю за ней, пока есть силы, запоминая ее родное личико в мельчайших подробностях. Когда становится невмоготу, я закрываю глаза и продолжаю петь.

Мой голос стихает, переходит в шепот, в слабенькое эхо, а потом и вовсе умолкает. Мысленно я продолжаю произносить слова. Они складываются в строчки в моей голове, еще и еще… Вдруг они снова начинают звучать. Только произносит их не мой голос.

— Ярче в небе ты сияй…

Как здорово. Моя малышка научилась петь. Может быть, она — ангел? Может быть, ее прислали, чтобы забрать меня отсюда?

Я хочу снова увидеть ее. Один, последний, раз.

Заставляю себя открыть глаза. Передо мной два личика. Два ангела. Один из них поет:

— Как сверкающий алмаз…

— Мия…

Она останавливается.

— Малыш. Малыш сияет, мама, — говорит она. Я вижу, что она сидит рядом со мной на груде листвы и обнимает сестренку.

— Да, Мия. Это наша малышка. Твоя сестра.

Веки опускаются. Я готова сделать что угодно, лишь бы не терять сознания. Что угодно. Но уже поздно.

— Мама устала, — говорит Мия.

— Да, — бормочу. — Очень устала. Я тебя люблю, Мия. Я люблю тебя, и я люблю твою сестру.

Мия наклоняется и кладет другую руку мне на ногу. Затем поднимает ее. Рука красная от крови.

— Маме плохо, — говорит она.

Я не хочу пугать ее.

— Просто устала, солнышко. Маме надо немножко вздремнуть. Я люблю тебя, моя ненаглядная.

— Люблю тебя.

Она опять наклоняется и целует меня.

Мои глаза закрываются. И тут она делает то же, что и Савл. Большим пальцем открывает мой правый глаз. Она иногда поступала так по утрам, когда я спала, а она хотела играть. Раньше это меня безумно раздражало, но сейчас мы смотрим друг другу в глаза, и я знаю, что больше никогда ее не увижу, и от этого к боли примешивается горько-сладкое чувство. Горькое, потому что мы прощаемся. Сладкое, потому что, если бы я могла выбирать, с кем быть рядом в последний миг, я бы выбрала именно Мию.

— Маме плохо, — повторяет она.

Ее глаза — самые синие на свете, точно как мои. Адам говорил, что в этой синеве можно раствориться. И теперь то же самое происходит со мной: я растворяюсь в Мии. Последнее, что я вижу, — ее бездонные глаза. Они заливают меня своим светом, и это причиняет боль, но боль прекрасную, боль, которая заслоняет все остальное. Синий цвет считается холодным цветом, но этот совсем другой — теплый, утешающий, обнадеживающий. Он заполняет меня до кончиков пальцев рук и ног, омывает кожу, сердце, легкие и разум. Я смотрю в глаза Мии и вижу, что она буквально окутана этим светом. Вокруг нее золотое сияние. Мой золотой ребенок.

— Люблю тебя, мама.

— Люблю тебя, Мия.

Слышится другой звук, что-то высокое и настойчивое. Но это уже не важно. Больше ничто не важно. Я больше не могу.

Адам

Подбегаю к воротам и вдруг сквозь туман слышу голос. Человек вне себя от счастья, только что не поет во всю глотку. Голос его доносится из-за стены.

Влетаю в ворота и замираю на месте. От входа идет гравийная дорожка, усаженная деревьями. За деревьями видны камни. Высокие, плоские каменные плиты. И тут я понимаю, куда попал. Это рисунок Сары, ее сон.

Тем временем голос делается все громче:

— Да! Да-а-а-а! Да-а-а-а!!!

Я и не глядя знаю, кто это кричит. А вот, кстати, и он. Носится между деревьями. Бегает, прыгает, даже пританцовывает. Я никогда не видел его таким и знаю, что такому поведению может быть только одна причина. Он сделал это. Он сделал то, что хотел. Он украл число у моего новорожденного ребенка, и теперь малышу осталось жить считанные часы.

Плевать на Савла. Надо найти Сару, найти нашего ребенка, но, наблюдая за ликующим Савлом, я чувствую, как в жилах закипает кровь. Он — не человек, а дьявол во плоти. Я это так не оставлю. Ему конец.

Бегу в его сторону.

Только когда я подбегаю совсем близко, он наконец видит меня. И заливается смехом.

— Адам, — восклицает он, — счастливый папаша!

Заглянув мне в лицо, он замолкает. Он не успевает выхватить револьвер, потому что я уже набрасываюсь на него. Я со всей силы врезаю головой ему в нос. Раздается треск.

Он отшатывается, закрывая лицо руками.

— Адам! — хрипит он. — Успокойся!!!

Но мне уже не успокоиться, потому что я увидел его число.

Его новое число.

2572075.

Умиротворенная, тихая смерть, теплая смерть, полная любви и света.

Число Сары.

— Ублюдок!

Я снова налетаю на него, но на этот раз он готов. Выворачивается и припускает бегом. Я лечу следом. Теперь ему не уйти от меня. Нас разделяет от силы пара метров. Гнев и бешенство придают моим движениям такую скорость, какой я за собой отродясь не помню. Кончики моих пальцев уже касаются его куртки. Я пытаюсь схватить его, но пока не получается. Вдруг он прыгает на постамент памятника. Держится за статую ангела и шарит на ремне, нащупывая револьвер.

На оружие мне ответить нечем. Все, что я могу, — это настичь его прежде, чем он выстрелит. Подскакиваю и обеими руками цепляюсь за его лодыжки. Он крепко держится за статую одной рукой и вытаскивает револьвер другой. Когда я делаю рывок вверх, его ноги теряют опору, а ангел начинает падать. Звучит выстрел, и я вздрагиваю. Я ничего не чувствую, и инстинктивно отшатываюсь оттуда, куда валится Савл в обнимку со статуей. Я падаю на бок, качусь по мягкой траве, твердому камню и снова по траве. Замерев, поднимаю голову и осматриваюсь. Савл неловко лежит на боку. Ангел упал на него и придавил. Одна нога Савла торчит из-под обломков под углом, под которым не может согнуться нога человека. Другая истекает кровью, струящейся из темной ранки, — оттуда, куда угодила пуля из его собственного револьвера. Тот, кстати, совсем рядом, в нескольких метрах от Савла.

— Адам! — орет Савл. — Вытащи меня!

Осторожно сажусь, ощупываю руки и ноги.

Я цел.

Он пытается высвободиться, но ничего не получается. Он наклоняется к обломкам статуи, обхватывает их руками и старается сдвинуть. Бесполезно.

Встаю на ноги и шагаю к нему.

Сперва он решил, что я ему помогу. Но я лишь нагибаюсь и поднимаю его револьвер. Я держу его обеими руками, разглядываю его, ощущаю его тяжесть.

— Ты не сделаешь этого. Ты сам знаешь, что не сделаешь этого, — говорит он.

Я вытягиваю руку и приставляю дуло револьвера ко лбу Савла. Он не сводит с меня глаз. Число Сары завораживает меня. Палец замирает на курке.

Краем глаза я замечаю какое-то движение. По земле прошмыгивает тень и исчезает позади могилы. Повернув голову, успеваю увидеть хвост, похожий на червяка.

Савл тоже это видит.

Положи пушку и вытащи меня отсюда, — говорит он. — Тут крыса! Она рядом со мной! Она залезла на меня, Адам! Вытащи меня!!! Он машет руками в сторону своих заваленных обломками ног, и тут я впервые смотрю на его кисти. Они все красные, как будто одеты в алые перчатки.

— Чья это кровь? — спрашиваю.

— Что? — Он по-прежнему размахивает руками. — Убирайся! Что?

— Чья кровь у тебя на руках?

На секунду он замирает и смотрит на свои пальцы.

— Моя, придурок. Ты мне нос сломал.

Это верно, его нос кровоточит. Темная струйка стекает в рот, лицо тоже немного измазано. Ну провел по лицу ладонью, вот и все. Почему руки- то все в крови? По крылу ангела пробегает еще одна крыса. Замерев на краю, она принюхивается к влажному воздуху и направляется к Савлу.

Если Савл и его кровь привлекают крыс, то с Сарой точно произошло что-то ужасное. Мне нужно немедленно найти ее. Я мог бы выстрелить в Савла. Мог бы размозжить ему башку. Но у меня есть дело куда более важное.

— Чтоб ты сгнил в аду, Савл, — говорю сквозь зубы.

Разворачиваюсь и убегаю.

До него не сразу доезжает, что я делаю. Спустя несколько секунд он начинает умолять, отчаянно крича мне:

— Адам, Адам, вернись, пожалуйста. Не бросай меня тут. Просто сдвинь камень. Я оставлю вас в покое. Я верну Саре ее число. Адам. Адам!

Я бегу мимо могил, а его крики перерастают в рев. Мрак вокруг понемногу расступается.

Впереди то ли надгробие, то ли какая-то груда лежит на земле. Там же шныряют полчища крыс. Напрягаю глаза и всматриваюсь. Груда тут не одна, их две. Рядом с той, что побольше, маленькая, совсем крошечная, какой-то сверток. Сверток издает звуки. Боже мой, это ребенок.

Пара секунд — и я уже там. Крысы визжат, когда я наступаю прямо на них. Засовываю револьвер Савла за пояс, наклоняюсь и поднимаю ребенка. Девочка. Она плачет, глазки плотно закрыты. В этот момент я ничего не хочу так отчаянно, как посмотреть на свою дочь, заглянуть ей в глаза, принять ее, но тут мое внимание переключается на ту груду, что побольше.

Сара.

Кожа бледная, как эти мраморные плиты. Глаза закрыты. По ногам снуют крысы. Я пинаю их ногами. Они возвращаются, но я топаю и впечатываю их в землю, пока наконец они не отстают от нас. Приседаю на корточки:

— Сара…

Я знаю, что у нее число Савла. 1622029. Неужели я даже не смогу с ней попрощаться?

Оглядываю ее тело. Ноги в крови. Не отпуская ребенка, я беру руку Сары в свою. Она влажная. Я переворачиваю ее и вздрагиваю при виде ярко-красных порезов и раскроенной кожи. Ей нанесли удары ножом. Кто-то ранил ее.

— Это он, — говорю я себе. — Он тебя убил.

Савл продолжает реветь и стенать, заполняя своими криками все пространство. Я вслушиваюсь в эти звуки и понимаю: какие бы муки он ни испытывал сейчас, их все равно будет мало.

Рука ее холодная, но не ледяная. Может быть, еще не все потеряно? Я наклоняюсь ближе и подношу руку к ее открытому рту.

Она дышит.

— Сара! Сара! Это я, Адам. Ты меня слышишь?

Она тяжело поднимает веки. Она жива, но я не в силах заставить себя встретиться с ней взглядом. Я не хочу этого видеть. Не хочу видеть смерть в ее глазах.

Вдруг у меня в животе все переворачивается. Я смотрю и смотрю в ее глаза.

2022054.

У нее число не Савла. У нее число Мии.

Сара

Открываю глаза и вижу его. Это Адам, но таким я его вижу впервые. Вокруг него свет — красный и золотой. Закрываю глаза и снова открываю их. То же самое. Ничего не понимаю.

Он стоит на коленях рядом со мной, держа ребенка. Если Мию окружало золотистое сияние, то малышка излучает серебристо-белое свечение, такое яркое и чистое, что смотреть больно. Адам уставился на меня так, как будто никогда раньше не видел.

— Сара… — говорит он. — Ты жива. Слава богу. — Но он нахмурен и сосредоточенно выискивает что-то в моих глазах.

— Что такое? Что случилось?

— Ничего. Потом расскажу.

Его глаза неотрывно смотрят в мои, в них читается испуг. Он тоже видит эти цвета? Как это получилось? Кто-то где-то щелкнул выключателем и омыл весь мир светом?

— Какой у меня цвет? — говорю.

— Что?

— Я вижу твои цвета. Это красный и золотой, как всегда говорила твоя бабуля. Как нарисовала Мия. Так какой у меня цвет?

— Не знаю. Я их не вижу.

Значит, дело во мне. Что-то изменилось во мне, в моей голове, в моих глазах. И тут я понимаю. Савл посмотрел мне в глаза, забрал мое число и дал мне свое, 1622029, — оно пронеслось в голове, когда он вырвал у меня жизнь. А потом мне в глаза заглянула Мия и отдала свое. То есть… У меня ее число. И все, что к нему прилагается. Я смотрю на мир ее глазами, глазами Вэл.

— У меня их число, да, Адам? Число Вэл и Мии? Ты именно это видишь? Скажи!

Он сжимает губы. Он всегда ненавидел вопросы о числах.

— Ничего страшного. Можешь не говорить. Я и так знаю. 2022054..

Кажется, он вот-вот заплачет.

Тут я чувствую, как что-то ползет у меня по ноге, что-то колючее и щекотное. Инстинктивно дергаю ногой. Адам вскакивает и начинает пинать землю во все стороны.

— Что такое? — говорю.

— Не волнуйся, — говорит он. — Все прошло.

— Что прошло? — Но он не отвечает.

Пытаюсь приподняться на локтях. Неподалеку слышится чей-то отчаянный крик.

— Сесть можешь? — спрашивает Адам.

— Не знаю.

Он поддерживает меня, я отползаю назад и опираюсь на надгробие.

Ребенок у него на руках плачет.

— Дай ее мне, — говорю. Он мягко кладет дочку мне на колени. Она крутит головой вправо-влево, широко открывая ротик. Я задираю футболку, готовлюсь к кормлению. — Она голодна. Наша доченька хочет кушать. — Я смотрю на Адама, ожидая услышать хоть какой-то ответ, увидеть на его лице улыбку.

— А встать сможешь? — говорит Адам. — Будет лучше, если ты встанешь.

Он смотрит через плечо, вертит головой во все стороны.

— Вообще-то нет, — говорю. — А что? Что случилось?

— Ничего. Ничего особенного. Продолжай.

— Адам, что это за шум?

Он встревоженно смотрит на меня.

Я умолкаю.

Сейчас надо про все забыть и расслабиться. Малышка сама знает, что делать. Она требовательно обхватывает сосок губами, и все вокруг перестает существовать. Только я и она, мать и младенец. Ее голова накрыта моей одеждой, но ножки и ступни торчат наружу. Я могла бы смотреть на них целую вечность, но я не могу допустить, чтобы она простудилась. Укутываю ее в пальто.

Могу поспорить, Мия сейчас жутко мерзнет без своего одеяла. Сейчас, когда стало поспокойнее, было бы здорово, если бы и она прижалась к нам теплым комочком. Она где-то здесь. Она пела мне перед тем, как я заснула. Перед тем, как она отдала мне свое число.

Стоп. У меня теперь число Вэл. Я была так поражена, что забыла обо всем остальном. И тут до меня доходит: если Мия отдала мне свое число, какое число она получила взамен? Она должна была получить число Савла.

Меня трясет.

Поднимаю голову. Адам держит в руках большущую ветку. Он быстро бьет ею по земле. Я вижу, как во все стороны от нее разбегаются какие- то животные. Это крысы.

Но Мии нигде нет.

Адам переводит взгляд на меня и ребенка, и мы одновременно произносим:

— Где Мия?

Адам

Я оставляю ветку Саре, чтобы ей было чем отпихивать крыс, а сам убегаю. Мия может быть где угодно, но я несусь в сторону Савла. Он все еще рычит, и этот звук напоминает тот, что прежде звучал у меня в ушах каждый раз, когда я смотрел ему в глаза. Судя по звуку, 1622029 — действительно его число. Но я-то знаю, что он взял себе другое число. Он присвоил себе число, которое никогда не должно было достаться такому чудовищу, как он. Он не умирает… или?

Я подбираюсь ближе, и звук делается тише. Я по-прежнему слышу его, но голос стал слабым, жалобным, умоляющим. Он с кем-то разговаривает.

Прибавляю шагу, стараюсь срезать путь, чтобы не потерять ни секунды. Наконец я вижу его. Он там же, где я оставил его, но он не один. Рядом с ним на корточках сидит Мия. Она касается его лица. Он касается ее. Земля вокруг них черна от крыс.

«Мне нужно просто дотронуться до человека, вот так, заглянуть ему в глаза и проникнуть внутрь».

— Нет! Нет, Мия, отойди! Беги от него!

Все еще касаясь Савла, Мия поворачивается:

— Па-па-а-а!

Разом забыв о Савле, она вскакивает и бежит ко мне, а под ее ногами текут волны крыс. Я мчусь к ней, но не успеваю добежать до нее, как вдруг она натыкается на скользкий камень и падает, сдирая коленку. Она жалобно скулит, но ее вой — ничто по сравнению со звуками, которые теперь издает Савл. Он ревет так, что небо вот-вот опустится на землю. Этот рев заливает мне уши, вытесняя прочие звуки. Голова готова лопнуть от шума. У меня возникает странное чувство, как будто я вижу все это со стороны. Наблюдаю за тем, как на экране разворачивается действие.

Я подхожу к Мии, и она поднимает на меня глаза. Личико залито слезами, щеки в крови и грязи. Просто ужас. Но ее число говорит мне кое- что еще. Ее ждет счастливый конец, полный тепла и любви.

2572075.

У нее число Сары. Наверно, забрала его у Савла. То есть Савл… Неужели?

— Иди сюда! Вернись! — рявкает Савл.

Я смотрю за спину Мии, туда, где он корчится на земле, протягивает к нам руки, но его пальцы хватают лишь воздух.

Он прекращает извиваться и смотрит на меня.

— Адам…

Он больше не кричит, но я все еще слышу тот звук в своей голове. Он отзывается эхом со всех сторон, его число трясет меня, точно сквозь мозг пускают разряд. Так и есть. У него то число, которое было при нашей первой встрече, число, от которого он попытался избавиться. Оно вернулось к нему.

1622029. Сегодня.

— Адам! Адам! Вытащи меня отсюда! Эти дряни съедают меня живьем! Помоги мне!

— Не могу, Савл, — говорю.

— Нет, можешь! Мне никак не выпрямиться, но если ты поможешь, то все получится. Просто поднимешь это повыше, и я… — Он умолкает и изменяется в лице. — Ты хочешь сказать, что не сделаешь этого, да? Но ты должен, Адам. Девочка обманула меня. Она отдала мне шестнадцатое. Я должен выбраться, мне нужно…

— Ты хочешь взять мое или ее число. Не выйдет, Савл.

— Нет. Не ваши, Адам. Я не поступлю так с вами. Там, в городе, куча народу. Помоги мне найти хорошее число, и я оставлю вас в покое. Вы сможете уйти куда угодно. Никто за вами не погонится, никто не повиснет на хвосте. Обещаю. Обещаю, Адам.

Я наклоняюсь и поднимаю Мию. Большим пальцем вытираю ей слезы. Она повисает на мне, как обезьянка. Не помню, чтобы кто-нибудь прижимался ко мне так крепко.

— Ты моя хорошая, — говорю я ей. — Пойдем к маме, да?

В последний раз смотрю на Савла. На его голове сидит крыса.

— Адам, вернись, я тебя пальцем не трону! Я не причиню тебе вреда! Никогда, клянусь! Мы будем помогать друг другу. Не оставляй меня здесь. Адам, не оставляй меня! Адам, пожалуйста. Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!

Я поворачиваюсь и убегаю прочь.

— Ты убиваешь меня, Адам. Ты убийца!

— Нет, Савл, — кричу я на бегу, — я просто считаю, что каждый человек должен прожить столько, сколько ему отмерено, и это справедливо.

Снова этот дикий рев, полный ужаса и безнадежности. Похоже, он понял, что никто не придет ему на помощь. Я видел. Я чувствовал. И теперь это сбывается. Жизнь длиною в двести пятьдесят лет подходит к концу. Его смерть разрывает мою душу на части, но я не замедляю шаг.

Савл с его исковерканным взглядом на жизнь, с непобедимым эгоизмом, на потребу которому ушли многие людские жизни, остался в прошлом.

У меня есть одна дочь на руках, другая, которая делает свои первые вдохи и выдохи в этом мире, и девушка, которую я люблю с первой минуты нашего знакомства. Савл ничего не знал о любви, а если даже и знал, то давно забыл. Я не повторю его ошибок.

Я бегу навстречу будущему.

Сара

Красный и золотой цвета приближаются ко мне, лавируя между камней. Цвета огня. Золотое свечение Мии и Адама сливается в один поток. Да, пусть он не ее биологический отец, но они — по-другому не скажешь — гармонируют друг с другом. Они выглядят как одна семья. Какое счастье, они — моя семья. Кричу:

— Мия!

Ее бледное личико все в грязи. Она цепляется за Адама, как будто от этого зависит ее жизнь.

— Иди сюда, солнышко! Иди сюда.

Она не отпускает его и молчит, не в силах раскрыть рот. Глазки широко распахнуты, взгляд остекленевший, боязливый.

Через что же ей пришлось пройти? Что она видела?

— Где ты ее нашел?

Он кладет руку ей на щеку, прижимает к себе и накрывает ушко ладонью.

— С Савлом, — тихо говорит он.

— Что произошло?

Он качает головой.

— Позже, — говорит он. — Поговорим потом.

— Но ее число, Адам! Что с ее числом?

— Все в порядке, — говорит он. — Теперь у нее хорошее число.

Вопли и рев, разносящиеся в тумане, делаются пронзительнее и превращаются в визг.

— Это он, да? — мотаю головой в ту сторону, откуда доносится шум.

— Скоро все закончится, — говорит он.

Он на секунду закрывает глаза, и я понимаю, о чем он сейчас думает. Пожалуйста, пусть это прекратится. Пусть шум утихнет.

Но когда несколько минут спустя наступает тишина, она оказывается еще более душераздирающей, чем крики. Она тяжело нависает над нами вместе с туманом, цепляется за ветки над нашими головами, оседает в грудах влажных листьев под ногами. И я понимаю: это случилось. Ему все-таки не удалось избежать своего числа.

Оно вернулось к нему.

Мия вернула ему обратно его число.

Проходят минуты. Тишину нарушает лишь крысиная возня. Адам не подпускает их к нам — топает, пинает, размахивает веткой. Вдруг сверху раздается гул. Беспилотник. Запеленговать нас можно в два счета, по крайней мере Мию и Адама с их силиконовыми иудами под кожей. Сквозь туман к нам приближаются люди. Но это не солдаты в форме, а простые люди. Кто-то сжимает в руках палку, кто-то железяку, а кто-то безоружен. Их ауры сливаются воедино и образуют дымчатую радугу. Они просто ослепительны.

Завидев их, Адам достает револьвер Савла, но почти сразу убирает его обратно. Их тут целая толпа, есть и женщины, и мужчины.

Впереди идет безоружный мужчина, и его бледные голубые глаза озаряются при виде нас четверых. Его цвет тоже синий. Он успокаивает меня и придает сил, прежде чем мужчина успевает что-то сказать.

— Ты их нашел, — говорит он Адаму.

— Да, — говорит Адам. — Это Сара и Мия. А это — наша дочь.

Мужчина приседает на корточки.

— Я — Саймон, — говорит он мне. — Если ты можешь идти, я отведу тебя в аббатство. У нас есть еда и кров. Там все вы будете в безопасности.

Одна из женщин делает шаг вперед. Она принесла простыни, полотенца и чистую одежду, а также успокоительный зеленый цвет. Ее зовут Алона, и она акушерка. Оглядев меня, Алона выпроваживает всех, включая Саймона, подальше отсюда. Она помогает мне привести себя в порядок, перевязывает мои изрезанные руки, вытирает кровь и кал с малышки, затем туго заворачивает ее в простыню, чтобы наружу выглядывало только ее личико. Я подзываю ее ближе.

— Моя дочь, — говорю, — у нее нет… — Перевожу взгляд на Адама. Он разговаривает с Саймоном. Я понижаю голос: — У нее нет глаз. — Алона хмурится. — Вы когда-нибудь видели таких детей?

Она качает головой:

— Нет, но я слышала о таких случаях. Видимо, были трудности в ходе внутриутробного развития. Но не надо отчаиваться, даже с такой проблемой в остальном ребенок может быть совершенно здоровым. — Она кладет мне руку на плечо. — Все основные физиологические показатели прекрасные. Очень красивая девочка.

Так оно и есть. Ее лицо похоже на яблочко. От ее серебристо-белого света у меня дух захватывает.

Алона помогает мне встать. Я пошатываюсь, но медленно идти могу. Я несу малышку, Адам несет Мию. Ее свет испещрен странными темными пятнами, подпалинами на золотом пламени.

Подходя к воротам, Адам обнимает меня.

— Не смотри, — говорит он.

Поздно. Я уже заметила море крыс, клочья плоти и голые кости, которые только и остались от Савла.

Мы выходим с кладбища тем же путем, что и вошли сюда, и попадаем на мощеную улицу. Шагая, я вспоминаю грязищу и вонь в лагере. Все были очень добры к нам, и я не знаю, как сказать, что я не хочу задерживаться в этом месте, но, когда мы заворачиваем за угол и выходим на площадь перед аббатством, я вижу не грязь и мусор, а людей во всем их богатом, многоцветном разнообразии. Настроение тут же поднимается. Мои глаза открылись навстречу миру — такое ощущение, что я наконец-то вижу его так, как должна была видеть всегда.

Нас вводят в церковь. Когда мы проходим через большую дверь, толпа снаружи громко аплодирует. Еще и еще. Никаких приветствий, никаких криков или улюлюканья. Сотни людей молча хлопают в ладоши.

— В чью это честь? — спрашиваю.

— В нашу, — отвечает Адам.

Он как будто нисколько не смущен и даже улыбается. Уже в дверях быстро оборачивается и машет толпе. И вот мы заходим внутрь. Мы здесь не одни. Внутри церковь напоминает больницу — тут и дети, и старики, и тяжело больные. В половине окон нет стекол, стены тоже частично разрушены, но тем не менее здесь красиво. А главное, над всем довлеет ощущение спокойствия и умиротворенности.

Нас проводят в небольшое помещение, должно быть ризницу. Туда-сюда снуют люди, притаскивают одеяла и простыни, и вскоре у нас уже есть свое отдельное гнездо, вдали от всех остальных. Кто-то приносит нам горячий чай, а затем, что еще чудеснее, нас наконец оставляют одних. Мы вчетвером тесно прижимаемся друг к другу под пуховым одеялом. Мия по-прежнему не отпускает Адама. Малышку я держу на руках.

— Адам, — говорю. — Я должна тебе кое-что рассказать.

— И я тоже должен тебе о многом рассказать, — отвечает он. — Я весь лопаюсь от новостей. Но сперва мне надо кое-что сделать. Я не хочу, но придется.

Он взволнован. Губы сжаты, глаза быстро моргают.

— О чем ты?

Он наклоняется и щекочет личико малышки, мягко поглаживая ее упругую круглую щечку. Та двигается в ответ, и она шевелит головой под его пальцем. Она не спит.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хотя и сама догадываюсь.

— Пытаюсь разбудить ее. Я должен увидеть… Должен увидеть ее число. Я не хочу, но я знаю, что должен это сделать.

Он глядит на меня, желая, чтобы я подбодрила его, и его лицо меняется, когда он смотрит мне в глаза. Он нахмурился. Я должна ему сказать.

— Она не спит, Адам, — говорю. — Она просто не может открыть глаза.

— Что?

— У нее нет глаз. Именно поэтому Савл и не взял ее число. Не смог.

Морщина на его лбу углубляется. Он закатывает глаза, и я не могу понять, что он чувствует. Гнев? Отвращение?

Он уставился на лицо нашей дочери.

— Адам, не отвергай ее. Она по-прежнему наша дочь. Это не так и плохо, ведь это спасло ей жизнь.

Не поднимая на меня глаз, он все еще смотрит на нее.

— Не отвергай ее.

Он мягко надавливает большим пальцем туда, где должен был быть ее глаз. Морщина на лбу разглаживается. Его лицо расслабляется.

— Я никогда не узнаю, — бормочет он. — Я не узнаю ее число.

— Как и все мы, — говорю я.

— Как и все мы, — эхом отзывается он. — Я могу смотреть на нее и чувствовать то же, что и все. Я не знаю конца. Я знаю лишь то, что есть сегодня.

— В этом нет ничего страшного? Она не вызывает у тебя плохих чувств?

— Нет. Разумеется нет, — говорит он. — Я не отвергаю ее, Сара. Я никогда не смог бы отвергнуть или возненавидеть ее. Ей придется нелегко, верно? Старый мир жесток. Но по крайней мере ей не придется тащить на себе груз тех способностей, которые хотел заполучить Савл.

— Да, может быть, в этом ее благословение. И она будет расти в любви, Адам. Это все, что ей нужно.

— Я хочу подержать ее, — говорит он. — Мия, давай подержим малышку?

Мия до сих пор не сказала ни слова. Она молча сидит на руках у Адама. Я смотрю на нее, задаваясь вопросом, как вернуть ее к нам, и вдруг понимаю, что черных пятен на ее золотистой ауре стало больше. Они расширяются и множатся.

— Мия, иди к мамочке. Иди сюда.

Она дуется и настороженно смотрит на меня исподлобья. Немного успокоившись, позволяет Адаму посадить себя рядом со мной. Я обнимаю ее за плечики.

— Все замечательно, Мия, — говорю, — Мы в безопасности.

Адам берет у меня малышку и крепко прижимает ее к себе. Она утыкается носиком ему в грудь, и они оба кажутся такими довольными. Я не могу не думать о том, что Адам прав. Англия превратилась в суровое место. Можем ли мы быть уверены, что наконец-то очутились в безопасности? И что ждет нас в будущем? Я отгоняю от себя эти мысли, целую Миины волосы и наслаждаюсь каждой секундой. На душе умиротворение, рядом — только самые близкие люди. Здесь. Сейчас.

— Адам, — говорю я позднее, — мы могли бы назвать ее Джеммой. Пусть не совсем так, как звали твою маму, но очень похоже. В память о ней. Но только если ты согласен. Или давай подумаем, как еще…

— Джемма, — повторяет он. — Джемма. Красиво. — Затем он смотрит на меня со слезами на глазах: — Спасибо, Сара. За все. За Джемму, За Мию.

— Не благодари меня.

— Нет, буду. Я не говорил об этом раньше и теперь жалею об этом. Есть слова, которые обязательно нужно произносить вслух. Я тебя люблю, Сара.

— Я тоже тебя люблю.

Мия мечется у меня на руках, не находя себе места. Смотрю вниз на ее профиль. Губки движутся, но я никак не расслышу, что она говорит. Наклоняюсь ближе.

— Не уходите, — бормочет она.

— О чем ты, солнышко?

— Не уходите.

Целую ее личико и крепко обнимаю. — Мы никуда не уйдем. Мы никогда больше не оставим тебя одну. Теперь ты в безопасности. Все хорошо.

Мягко качаю ее и тихо-тихо напеваю песенку. Спустя несколько минут ее дыхание делается более глубоким и ровным. «Наконец-то заснула», — думаю я. Смотрю вниз и вижу ее широко открытые глаза. Кажется, она никогда их не закроет.

Адам

Сара шепчет мне:

— Я беспокоюсь за Мию.

Они сидят, прижавшись друг к другу, но Мия не спит. Она смотрит в одну точку, кожа ее бледная, глаза распахнуты. Она похожа на маленькое привидение.

— Все будет отлично, — говорю я, но сам себе не верю.

Она видела и пережила такое, с чем и взрослому лучше не сталкиваться, что уж говорить о двухлетнем ребенке. Она совершила такие поступки, каких не должен совершать никто. Меня снова начинает трясти от страха, как прежде. Да, сейчас она — маленькая девочка, но так будет не всегда. Как сложится ее жизнь? Как, черт возьми, она будет справляться с этим? Как мы будем справляться с нею?

— Как ты думаешь, она понимает, что сделала? — спрашиваю.

— Откуда? — говорит Сара. — Ей всего два года. Скорее всего, сработал инстинкт. Она увидела, что мне плохо, и сделала то, что могла, чтобы помочь мне.

— А Савл?

— Возможно, она думала, что тоже помогала ему. Он просил о помощи, я сама слышала его.

Хотел бы верить, что доводы Сары верные. Что ж, может быть, так оно и есть. Мия — щедрая девочка. Она хочет помогать людям.

Пусть бы это оказалось правдой. В голове мечутся другие варианты ответа. Например, что она знала, что у Савла плохое число, и вернула ему его, чтобы спасти собственную жизнь. Неужели произошло именно это? Она отплатила ему его же монетой? Перехитрила его? От этой мысли у меня все внутри переворачивается.

— Как, черт возьми, мы будем с этим жить? Девочка, которая может изменять свою судьбу? Изменять судьбы других людей?

— Не исключено, что таких теперь две, — тихо говорит Сара. — Я дважды изменила свое число.

— Что? Ты?.. Но как?..

— Не знаю. Не могу сказать, что это сделала именно я. Больше было похоже на то, что это сделал кто-то за меня. До конца не знаю.

— Расскажи, как это было.

Она делает длинный шумный выдох, больше похожий на вздох.

Я поняла, что происходит, буквально в последние секунды. Какая же я дура, все это время не видела таких очевидных вещей. Малышка оказалась для него бесполезной. Савл бросил ее и налетел на меня. Он был в отчаянии, совершенно обезумел. Ему нужно было новое число, и он взял мое. Сел рядом со мной, близко-близко. Я попыталась отвести взгляд, но он силой поднял мне веки и уставился мне в глаза. Мне показалось, что в душу ткнули раскаленным проводом. Возникла боль, физическая боль. Он забирал у меня что-то, вырывал это из меня. Он лишал меня жизни.

— Сара…

— Только тогда я почувствовала, что теряю. Он забирал всю мою энергию, волю к жизни. И в последнюю секунду я увидела его число, ощутила его. 1622029. — Она закрывает глаза, крепко зажмуривает их, и, когда открывает их снова, я вижу, что ее зрачки расширились и в них бурлит ужас. — Я видела дату его смерти, Адам, число, которое он отдавал мне. Потом, когда Мия отдавала мне свое число, я увидела и его. Теперь я понимаю, что ты видишь каждый день.

Она распрямляется и дотрагивается ладонью до моей щеки с незнакомой раньше нежностью. Это не жалость, а понимание — теперь она знает, что я чувствую. Ей тоже довелось почувствовать это.

— Он лишил меня жизни, но Мия вернула ее мне. Она дала мне свою жизнь, свое число. Она спасла меня, Адам.

Мия все еще не спит. Завитки светлых волос обрамляют ее лицо, на котором застыли широко открытые синие глаза. Она похожа на ангела. Она и есть ангел. Она стала ангелом-хранителем Сары. Она стала ангелом смерти Савла.

— Мы должны быть очень осторожны с нею, — говорю. — Должны правильно воспитать ее, что бы ни означало это «правильно». Если бы только мама или бабуля были живы. Если бы только нам было кому помочь.

Сара прикладывает палец к моим губам:

— Никаких «если бы только». Это бесполезно, Адам. Твои мама и бабуля все равно рядом с нами. Ты и я, Мия и Джемма, мы носим их в себе. Они часть нас. Они в наших сердцах, в нашей памяти, и они всегда будут там.

— Это не одно и то же…

— Да, но так распорядилась жизнь. Когда у нас трудности, когда нам кажется, что мы не выдержим, нам надо заглянуть в себя. Там мы найдем ответы.

Она говорит от чистого сердца. Она верит в это. Мы справимся. Мы сможем сделать то, что должны. И, слушая ее, я тоже начинаю верить в это.

Сара обнимает девочек, закутавшись вместе с ними в одеяла. Самое страшное позади, мы все успокоились. Теперь я могу отправиться по другим делам. Чувствую, что мои глаза открыты, по-настоящему открыты. В прошлый раз я чувствовал себя так перед наступлением Хаоса. Тогда я знал, что должен попытаться помочь людям, вытащить их из Лондона. Но с тех пор я прятал голову в песок, отрицая себя, надеясь, что мир оставит меня в покое. Я больше так не могу. Не уверен, что у меня получится вести себя иначе, но хотя бы знаю, с чего начать. Надо найти Дэниэла.

Прохожу через аббатство и попадаю во двор. Люди замечают меня. Некоторые пытаются на ходу пожать мне руку. Я не делаю непонимающего лица и не притворяюсь, будто ничего не заметил.

Не опускаю взгляд. Когда они заговаривают со мной, я останавливаюсь, пожимаю протянутые руки, смотрю прямо в глаза. Какое бы число я там ни увидел, я разговариваю со всеми одинаково доброжелательно.

— Куда ты сейчас? — спрашивает меня кто-то.

— Обратно к бункеру, — отвечаю. — Я должен найти своего друга, того, кто спас меня.

Вокруг меня собираются люди. Кое-кого из них я уже видел на кладбище. Они тоже хотят идти со мной. Вместо того чтобы отмахнуться от них, я принимаю их помощь. И вот все вместе мы идем по улицам, мимо куч щебня, палаток и разрушенных магазинов, к холму. Над нами кружит беспилотник, фиксирует каждое наше движение.

— Вы знали о бункере? — спрашиваю.

— Знали. Плоховато они охраняли свою тайну. Половину продуктов и прочего мы получали оттуда. Черный рынок. А когда стали исчезать люди, пошел слух, что их прячут в этот самый бункер.

— И часто люди исчезали?

— Если они начинали организовывать что-то, поднимать шум, доставлять неудобство. Если они были не такими, как все. Их просто изолировали. Только что они были здесь, раз — и их уже нет.

Крики в ночи, засохшая кровь на стенах. Сколько же их там было и есть?

— Смотрите!

Мы подошли к подножию травянистого склона. Вниз с холма спускаются люди. Раненые. Спотыкаются и хромают. Один из тех, с кем мы сюда пришли, внезапно меняется в лице, вскрикивает и устремляется вперед. Добежав до того, кого он узнал издалека, он бросается к нему, крепко обнимает, не в силах произнести ни слова. И только потом они начинают хлопать друг друга по плечу и наперебой разговаривать.

— Пропавшие возвращаются, — бормочу я.

Мой взгляд скользит по вновь прибывшим.

У многих ушибы и порезы. Кто-то хромает и идет в паре или тройке с другими, поддерживая друг друга. Кто-то движется медленно, до сих пор не оправившись от шока. Есть и такие, кто вне себя от счастья и парит, точно птица, выпущенная из клетки. Всех их встречают добрыми словами, всем протягивают руку помощи и ведут к аббатству.

Судя по непрекращающемуся потоку беженцев, пока все не выйдут, к бункеру мне будет не пробраться. Остается только ждать, что я и делаю. Подойдя к зарослям ежевики у выхода, я присоединяюсь к радушным приветствиям, рукопожатиям, указываю дорогу вниз с холма. Последним идет Дэниэл.

При виде меня его лицо озаряется.

— Адам, немедленно уходим отсюда. Мы пробрались через главный вход и похимичили в центре управления. Бункер взлетит на воздух в любой момент. Уходите отсюда. Уходите! — кричит он всем, кто находится на холме и у подножия.

Люди вокруг нас пускаются бежать, мы тоже не стоим на месте. Не успеваем мы отойти метров на двадцать, как раздается мощный взрыв. Все падают на землю, а из туннеля вслед нам летят клубы пыли и обломки камней. Взрывная волна сшибла меня и Дэниэла с ног. Я сворачиваюсь клубком и пригибаю голову, когда начинается камнепад. Мы совсем близко от места взрыва. Я вздрагиваю, пытаюсь уменьшиться в размерах и жду, когда это закончится.

Наконец я поднимаю голову. На земле рядом с нами лежит беспилотник.

— Молодцы, — говорит Дэниэл, выпрямляясь. — Они взорвали пульт управления. Нет больше беспилотных самолетов, нет больше пеленгаторов, нет ничего, что могло бы вычислить, кто где.

Мы садимся. Люди внизу потихоньку поднимаются и двигаются дальше. Оглядываясь назад и понимая, что произошло, радостно кричат и обнимаются.

Я помогаю Дэниэлу встать.

— Где Сара? — спрашивает он. — Как она?

— Нормально. Родила ребенка, девочку.

На его лице появляется улыбка до ушей.

— Мои поздравления, — говорит он. — А Савл, с ним что произошло?

— Его больше нет. С ним… — Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова. — С ним произошел ужасный несчастный случай.

Улыбка Дэниэла становится шире, а затем он запрокидывает голову и издает победный клич, который вливается в непривычный, но такой радующий слух хор голосов на холме. Я жду, когда он отсмеется.

— Дэн, слушай, как там Марти и Люк? Я знаю, ты сказал Саре, что с ними все нормально, и все же…

Он по-прежнему улыбается:

— Да, друг, у них все путем. Я попрошу Кэрри привести их сюда.

— Чем скорее, тем лучше.

— Конечно.

— Вы останетесь здесь? — спрашиваю.

— Это такое же место, как и любое другое, — говорит он. — Раковую опухоль мы извлекли, пришла пора помочь телу исцелиться. Мы можем начать отсюда.

— Я хочу помогать, — говорю.

— Я надеялся, что ты скажешь это.

— Но не так, как предлагали они. Я не хочу выбирать, кому помогать, а кому нет. Меня тошнит от мыслей о смерти. Хочу помогать всем. Хочу помогать людям жить.

Он хлопает меня по плечу здоровой рукой, и мы идем в сторону города.

Сара

Джемма плачет. Она не мокрая и не голодная. Она мотает головой в стороны, не позволяя мне погладить себя и успокоить. Ее круглое личико покраснело.

Что-то Адама уже долго нет.

Будь он здесь, он, возможно, смог бы успокоить ее, — от меня, похоже, проку никакого. Выбираюсь из нашего гнезда и хожу по ризнице. Мия не двигается с места. Она безучастно смотрит перед собой, слабо шевеля губами. Пятна продолжают расползаться по ее ауре. Я не замечаю, как это происходит, а только когда отвожу от нее взгляд, а потом смотрю снова.

Баюкаю Джемму на руках. От тревоги и беспокойства мои движения делаются порывистыми и резкими. Пытаюсь спокойно разговаривать с нею, что-то петь, но ее крики заглушают мой голос.

Ничего, справлюсь, ведь с Мией я справлялась самостоятельно, так что помешает мне теперь? Но сейчас я вспотела и не нахожу себе места. События, пережитые за день, разом наваливаются на меня, и я едва не валюсь с ног.

— Шумная она у нас, да? — обращаюсь к Мии.

Она не реагирует. Ее аура — сплошные золотистые и черные пятна.

В дверях появляется голова Саймона.

— Как тут у вас?

— Она никак не успокоится, все плачет и плачет.

— Помочь?

— Попробуй.

Он берет Джемму на руки. Я стою и смотрю, отводя влажные волосы со лба. Она даже не заметила, что теперь ее держит другой человек. Личико сморщено, налито кровью, разгневано.

— А как насчет ее сестренки?

— Нет, нет. Она… она все еще в шоке.

— А вдруг это поможет?

— Вряд ли. Не будем ее тревожить. Что за забава — баюкать плачущую младшую сестру? Лучше подождать, когда малышка успокоится, и тогда…

— Конечно… — Он возвращает Джемму мне. — Я схожу за Алоной. Она умеет обращаться с новорожденными.

Я снова начинаю мерять ризницу шагами, не сводя глаз с Мии. Она где-то далеко. Губы опять шевелятся, почти беззвучно лепечут что-то, слышное ей одной. Где бы она сейчас ни была, это плохое место. Надо немедленно вернуть ее.

— Мия, — говорю. — Подержишь сестренку?

Она как будто не слышит.

Я опускаюсь на колени рядом с ней.

— Мия, — повторяю, — хочешь подержать сестренку?

Она поднимает на меня глаза. Аура вокруг головы стала чернильно-черной. Черный ореол. Зрачки большие-большие, в них, кажется, скопилась вся боль мира. Мне становится по-настоящему страшно.

— Вытяни ручки, — твердо говорю я.

Она молча повинуется, как робот.

Я мягко кладу Джемму Мии на руки, снизу поддерживаю их своими, баюкая их обеих.

На этот раз Джемма замечает, что что-то изменилось. Все еще плача, она поворачивает личико к своей сестре. Мия смотрит на нее, но не так безучастно, как на меня, — она вглядывается в лицо сестры и изучает его.

— Маленькая, просыпайся, — говорит она.

— Она не спит, Мия. У нее нет глазок. У нас с тобой есть, а у нее нет. Ее глазки спят. Но она все слышит. Можешь поговорить с нею.

— Привет, маленькая, — говорит Мия.

Джемма прекращает плакать. Мия тыкает пальцем ей в лицо.

— Нет, не так, Мия. Дай ей пальчик, пусть она возьмется за него. Смотри, вот так…

Я двигаю руку Мии так, чтобы она дотронулась до кулачка Джеммы. Как только они касаются друг друга, Джемма растопыривает пальчики и хватается за Миины. Мия поднимает голову и улыбается мне.

— Маленькая держится, — говорит она.

— Ты ей нравишься, — отвечаю. — Ты ее старшая сестра. Может быть, споешь ей? Ей будет приятно.

— Пой «Мигалочку», — говорит Мия.

— Пой ты. Она хочет услышать твой голос. Я помогу.

Мы запеваем, но вскоре мой голос стихает и умолкает. Аура Мии меняется на моих глазах. В том месте, где девочки держатся за руки, их цвета сливаются. Мия снова становится золотой. Чистое золото. Сияющий свет Джеммы поднимается по ее руке, отбеливая черные пятна.

Мия смотрит на меня.

— Продолжай, солнышко. Ей нравится.

Снаружи слышен шум, по церкви проносится взволнованный гул. Но я не двигаюсь с места. Я поражена тем, что происходит между моими дочками.

Адам влетает в ризницу, следом спешит Дэниэл. Рука Дэниэла перевязана, но они оба чуть не лопаются от счастья.

— Как мои девочки? — спрашивает Адам.

Мия поднимает голову и сияет.

— Отлично, — отвечаю я. — Адам, тут такое!

Я оставляю девочек одних, а сама подбегаю к нему. Он отходит на шаг от Дэниэла.

— У Мии на ауре были ужасные черные пятна, — говорю я тихо. — Но по-моему, Джемма… очистила ее. Когда их руки соприкоснулись, темные пятна стали исчезать. Мия снова становится золотой. Яркое, чистое золото. Не могу поверить.

Адам крепко обнимает меня.

— Стало быть, у Джеммы свой уникальный дар, — улыбается он мне. — Я думал, что нам придется приглядывать за ней и заботиться о ней. Но похоже, она гораздо сильнее, чем мы думали.

— Адам, слепота спасла ее. Возможно, она самая особенная из нас всех…

Я умолкаю на полуслове. В голову пришла жуткая мысль.

— Что такое?

Не знаю, как сказать это, но знаю, что должна.

— В безопасности ли Джемма рядом с сестрой? Не изменилось ли число Мии? А вдруг она настолько могущественна, что ей не нужно смотреть Джемме в глаза, чтобы взять ее число?

Я должна знать.

Адам смотрит на девочек.

— Мия, — окликает он ее. — Посмотри на папу. Ты поешь Джемме? Ты смогла ее успокоить?

Мия поднимает голову. Ее глаза блестят от волнения.

— Маленькой нравится «Мигалочка», — говорит она. — Ш-ш-ш, маленькая.

— Здорово. Умничка.

Он поворачивается ко мне:

— Не волнуйся. Ее число не изменилось.

— У нее все еще мое число?

— Да. Ты против? — спрашивает он, глядя на меня и притягивая к себе.

Я чувствую, как колотится его сердце.

— Это хорошее число, да?

Он огорченно молчит.

— Можешь не отвечать. Я видела его в твоем ноутбуке тогда, перед Хаосом.

— Это лучшее число из всех, которые я видел, — тихо отвечает он, прижимает меня крепче, и на миг у меня возникает чувство, что мы с ним одни в целом свете. Его губы рядом с моим ухом. Я закрываю глаза, и он шепчет: — Оно омыто любовью и светом. Если она сохранит его, то уйдет из этой жизни спокойно и умиротворенно, Сара. Это самый счастливый конец, о котором только можно мечтать.

Я открываю глаза и поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его глаза закрыты, но сквозь ресницы выползает слезинка и стекает вниз по щеке.

— Почему ты плачешь? — говорю. — Это же замечательно.

Он моргает, и из глаз льются новые слезы. Все его лицо искажено страданием.

— Это твое число, Сара. Оно должно быть твоим.

Я вытираю слезы Адама пальцами и беру его лицо в свои руки.

— Нет, — говорю. — Пусть все останется так, как сейчас. Мы воспитаем наших детей как можно лучше, мы окружим их любовью. Мы приучим Мию к мысли, что нужно держаться за свое число, а Джемма сможет использовать свой дар, чтобы исцелять других. У нее нет глаз, но ты только подумай,что она может помочь нам увидеть. Кто знает, возможно, нашим девочкам будет чему научить всех нас. Что бы ни случилось с тобой и со мной, их обеих ждет счастливый конец. Должен ждать.

Отворачиваюсь от Адама и оглядываюсь на девочек.

Вокруг Мии снова золотое сияние. Темные пятна остались еще вокруг ее ног, но и они растворяются на глазах. Мия наклоняется вперед, прижимается щекой к щеке Джеммы, и последние черные точки исчезают.

ЭПИЛОГ

2033 год

Девочка сидит на пляже. Она водит пальцем по песку — рисует, а остальные бегают туда-сюда, подсвеченные закатным солнцем.

Марти и Люк играют с Джеммой, по очереди кружась с нею на руках. Она, пошатываясь, топает ножками от одного к другому.

— Осторожно. Не перебарщивайте! — слышен голос ее матери из-за дюны.

— Все, достаточно! — кричит ее отец.

Мия поворачивается и смотрит на родителей, которые стоят обнявшись. Из-за их спин ей видны подлатанные крыши старых и срубы новых, строящихся домов. День сегодня был долгий, но хороший. Когда за дело берется много людей, дом может вырасти из ничего всего за несколько часов. Ее папа умеет вдохновлять людей, поднимать их на совместную работу. Поэтому они и путешествовали так много. Люди любят, когда он их навещает.

Но она устала переезжать с места на место. Она хочет, чтобы у них появился свой дом, где они смогут жить все вместе долго и счастливо.

Она переводит взгляд на свой рисунок на песке — дом и шесть человечков, добродушное солнце в небе над их головами — и приписывает внизу несколько слов: Жили долго и счастива.

Она слышит смех мальчиков. У Джеммы уже кружится голова. Она заваливается на бок, пытается выпрямиться, но падает на другой бок.

Мия обращается к ней:

— Джем, иди сюда! Джем, сюда!

Джемма поворачивается к ней и улыбается.

— Иди сюда!

Джемма неровным шагом пробирается по песку на голос девочки. Оказавшись в метре от Мии, она подпрыгивает и набрасывается на девочку, широко раскинув руки. Девочка ловит ее, и они падают клубком сплетенных рук и ног.

— Джемма, дурочка! А если бы я тебя не поймала?

Джемма запрокидывает голову и смеется, затем поднимает ладошки к лицу девочки, проводит пальцами по уголкам смеющихся губ, по морщинкам вокруг смеющихся глаз.

— Мия, — говорит она. — Моя Мия. — И звонко чмокает ее в губы.

Девочка проводит ладонью по лицу.

— Фу, Джемма, ты меня всю обслюнявила, — говорит она. — Пойдем искать маму и папу?

— Пойдем.

Они расплетают клубок и встают, держась за руки.

Мальчики уже далеко, они бегут навстречу морю.

Мия и Джемма поворачиваются к дюнам и пускаются в путь. Их длинные, соединенные за руки тени колышутся на фоне бугристого песка.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить всех, кто поддерживал меня в процессе написания трилогии «Числа»:

Дэвида — за то, что рассказал мне о Фромском фестивале.

Фромский фестиваль — за то, что поддерживал меня в ходе участия в конкурсе рассказа, и за сотрудничество.

Друзей и семью, которые благосклонно отнеслись к моей работе и поощряли ее, особенно маму и папу, Энн и Питера из Испании, а также Энн и Дэйва из Джерси.

Друзей, которые интересовались моей работой, особенно друзей-коллег из Кейнсхэмского городского совета и из совета города Бата и Северо-Восточного Сомерсета.

Всех в издательстве «Чикен Хаус», кто проделал столь блистательную работу, включая Барри за его неоценимую помощь, и особенно — на этот раз — Имоджен, Рейчел Леишон и Крисси.

Всех замечательных людей, принявших участие в переводе моих книг и публикации их вне Великобритании, особенно тех, кто представлял Германию, а еще Моник и Янетту из Нидерландов, — и Элинор за то, что все это стало возможным.

Замечательных библиотекарей, персонал сети школьных библиотек, учителей и журналистов, с которыми я встречалась и которые так много делают для того, чтобы праздник чтения был с нами каждый день.

И, наконец, читателей, особенно тех, кто писал мне или приезжал пообщаться лично. Ваш отклик на мои книги очень много значит для меня.

Рейчел Уорд

Апрель 2011 года

1

Английская детская песенка «Twinkle, twinkle, little star». — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Английская детская потешка «Магу, Mary, quitecontrary…».

Content

Рейчел Уорд
Числа. Трилогия

Рейчел Уорд Числа. Время бежать

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Пять лет спустя

Рейчел Уорд Числа. Хаос

Июнь 2026 года Адам

Сентябрь 2026 года Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Рейчел Уорд Числа. Бесконечность

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

Адам

Сара

ЭПИЛОГ

Благодарности

1