Галина Емельянова

АНГЕЛ ЛЮБВИ

Ангел любви

Ангел Любви, по — свету лети,

тому, кого жду, любовь подари…

Не так уж много у нас в жизни случается друзей-волшебников. Вот таким другом для Вари всегда была Лена. Успешная бизнес-леди, мама двоих прекрасных детей и мужа, однолюба.

В их провинциальном городе, Елену все знали, все любили. Часть этой любви доставалась иногда и Варе, в виде печатания в областной газете ее сказок.

Роли у них в жизни были разные, подруга — фея, конечно добрая, Варя сказочница, не всегда правдивая.

Феи должны делать подарки друзьям. Они без этого, наверное, стареют и грустят. Поэтому, когда после кончины Вариной мамы исполнился год, и были проведены поминки, все как положено, Варе была торжественно вручена путевка на берег любимого янтарного моря.

Подруга забронировала номер на двоих, торжественно обещая приехать, как только сможет и предвосхищая все отказы и доводы, было сказано, что отель семейный пансионат, комнат всего шесть или восемь. Народу немного, кухня домашняя, окрестности безлюдные.

Путешествие было поездом, визы уже стояли в Варином паспорте, и купив свой первый в жизни ноутбук, Варя поехала отдыхать.

До пансионата такси ехало часа два не меньше. В холле Варю встретила женщина лет тридцати пяти, в черном платьице, с белым фартучком. И платье, и фартучек были несколько фривольны, Варя даже засомневалась, что пансионат семейный. Но женщина представилась — Алена, улыбнулась, и тут же неловкость растаяла без следа.

Есть такие люди, они умеют одной улыбкой вызывать доверие и желание пооткровенничать.

— К сожалению, интернета и сотовой связи у нас нет, но есть спутниковое телевидение, живописные окрестности. По пятницам и субботам у нас ресторан и живая музыка, прекрасная карта вин, пиво из Германии и Чехии. Приезжают гости из города и даже самой столицы.

И хозяйка, выйдя из-за стойки, повела гостью в ресторан, с гордостью обвела рукой зал.

Варе был предложен кофе с молоком и маленькие, свежие булочки.

Женщина отхлебнула глоток восхитительно душистого напитка, и только теперь увидела то, что не заметила раньше. За столиком у огромного окна сидели двое мужчин и как не смешно, пили с утра не пиво, а молоко.

Один сидел и чиркал карандашом в своем блокноте, был он настолько худ и мал, что одежда на нем была наверное куплена в «Детском мире», а, второй, напротив был мускулист, брутален и с ним Варя встретилась глазами.

Глаза были синими. Она такие красивые глаза только в кино видела. Мужчина слегка улыбнулся, и Варе стало ужасно неловко и отчего — то стыдно. Она уронила сумку и когда поднимала ее, больно стукнулась о сиденье барного стула. Ей хотелось стать невидимой, она заспешила к выходу и Алена, еле успела догнать ее и проводить до номера.

Номер был светлый, с видом на море, все новое, чистое и такое нереально приятное, что она успокоилась и даже посмеялась над собой.

— Ну что ты глупая, такие мужчины любят девушек лет на двадцать моложе себя, и чтобы ноги от ушей.

Алена была так любезна, что принесла в номер путеводитель по местным достопримечательностям.

Варя спросила, есть ли еще постояльцы, и можно ли обедать и ужинать в номере?

— Зачем? Вы ребят стесняетесь, да не берите в голову, они сюда уже пятый год приезжают, рыбаки заядлые. В смысле рыбалки и рыбы. Вот смотрите, — разложила хозяйка карту. — Все очень просто все дороги ведут к кирхе или к нам, или в город. И самая узкая тропинка к морю. Может по коньячку? За счет заведения? — Алена, открыла мини бар и достала бутылку.

Выпили два раза по полста, и Алена ушла.

Все страхи и неловкости были почти забыты и Варя решила немедленно пойти в лес, начинавшийся прямо через дорогу.

Раскованной, как ей казалось походкой прошла на улицу мимо собравшихся на рыбалку мужчин.

Она углубилась в лес И не слышала, как мужчины обменялись мнениям о ней.

— Странная, — сказал бритый.

— Малахольная, — уточнил худосочный.

— Алена, можно? — позвал брутальный.

— Да, Алексей Николаевич.

— Алена, вы уж нашу новенькую пощадите, ведь еле идет, сразу видно непьющая, с утра да, коньяк.

— Да, что вы, мы так символически, за знакомство.

— А я настаиваю.

— Больше не повторится, — согласилась хозяйка. И мужчины взвалив рюкзаки, вышли из холла и свернули на дорогу к морю.

Лес был самым настоящим, без подстриженной травы. Скоро, клены и березы уступили свое место гордым соснам. Сосны росли прямо из песка, который в солнечных лучах переливался искорками. Варя подумала, что это блестят осколки стекла, но наклонившись и зачерпнув песок в ладонь поняла, что ошибалась. Мелкие крапинки древних перламутровых раковин придавали песку этот удивительный блеск.

После прогулки в голове, наконец — то прояснилось и захотелось непреодолимо кушать.

Она вернулась в пансионат, прекрасно пообедала в полном одиночестве и, сказав Алене, что к ужину не выйдет, будет отсыпаться, ушла к себе в номер.

Утром она спустилась пораньше к завтраку, мужчины еще не вернулись с рыбалки, и она была очень обрадована этим обстоятельством. После завтрака, одевшись по совету Алены потеплее, ушла по тропинке, но не к морю, а к рыцарскому захоронению.

Кладбище было небольшое. Отчего оно называлось рыцарским, Варя могла объяснить только рекламой хозяев пансионата.

Напрягая память, она прочла на немецком, что покоится здесь хозяин постоялого двора. Вязь немецких букв, была полустерта, одна могилка была католическая, с обезглавленным ангелом.

Крест, на котором стояла статуя без головы, ушел глубоко в землю, но можно было прочитать имя — Барбара.

Варя погладила, потемневшие от времени крылья ангела.

Кладбище находилось на утесе, дойдя до его края, она увидела внизу небольшую бухту, несколько лодок и даже парусную яхту.

Лето выдалось прохладное, с дождями, вот и сейчас Варя пока дошла до отеля, промокла. Хоть вроде дождь и мелкий.

В ресторане разжигал камин молодой, но довольно полноватый мужчина. Пивной живот был обтянут черной футболкой, темные кудрявые длинные волосы засалены и неухожены.

— Женя, ну что ты возишься, гости сейчас спустятся, а у тебя еще даже искры нет.

— Алена, не ворчи под руку. Вот и все, — помощник хозяйки, кряхтя, встал с колен и приветливо улыбнулся Варе.

Улыбка была один в один похожа на Аленину.

И разницу в пять лет, о которой переживала хозяйка, Варя не очень заметила, так солидно выглядел Евгений.

— Вот и Варенька пришла, под дождь попали? — догадалась хозяйка по непокорным светлым кудрям постоялицы.

— Я люблю дождь, — улыбнулась Варя.

— А у нас сейчас плотва будет готова, рыбаки наши не зря сутки проплавали.

Запеченная, с овощами.

— Объеденье, — добавил Евгений, обнимая жену.

— Увы, я не люблю рыбу, и вообще все что пахнет рыбой, — огорчила Варя хозяйку, и не только ее.

Она не успела сесть за свой одинокий столик в углу, как в зал вошли рыбаки.

— Иван, — кивнул худенький, проходя мимо женщины.

— Алексей Николаевич, — представился его друг, подошел к Варе очень близко, пытаясь поймать ее взгляд.

Но она смотрела на Алену и осипшим от волнения голосом произнесла: «Варвара Николаевна».

— Ну, хоть кусочек попробуйте, не обижайте. — Полушутливо попросил Алексей.

— Ну, хорошо, — сама не ожидая от себя такого великодушия, произнесла она.

Рыба, совсем не пахла рыбой, она пахла травами, немного дымом, и предложенный Аленой бокал белого вина, только оттенял вкус.

Варя совершенно искренне похвалила и рыбаков и повара.

Когда Алена приблизилась снова к ее столику, чтобы обновить бокал с вином, женщина услышала громкое покашливание из-за соседнего столика, и хозяйка извинившись, ретировалась за барную стойку.

Варя еще доедала пирожное, когда Алена снова подошла к ее столику и пригласила вечером в ресторан.

— Я не люблю шумных компаний.

— Я тоже, но пиво славное, очень хороший музыкант, Ирвин, баллады поет. Приходите, будем ждать.

Мужчины ушли, Варя, взяв ноутбук, расположилась на крытой террасе.

Белый лист Wоrdа, совсем как бумажный вызывал в пальцах нервное покалывание, что то такое витало во влажном воздухе, пахнувшем морем, смолой и чем-то еще невероятно волшебным. Она уже уплывала на корабле фантазий, когда внутренне чувство неловкости вывело ее из почти транса. Она открыла глаза — рядом на корточках сидел Алексей.

— Молитесь? За кого, если не секрет.

— За тех, кто в море, — Варя захлопнула крышку ноутбука, белый лист, так и остался чистым.

— Значит и за меня. Можем взять на рыбалку.

— Не интересуюсь.

— Охота?

— Да, что же вам непременно нужно кого-то убивать?

— Можно на фото-охоту. Знаю кабанью тропу, а еще здесь в пяти километрах, местный шаманский центр.

— Какие шаманы, это же Европа.

— Самые древние, славянские.

— Алексей Николаевич, я все понимаю, на безрыбье даже я русалка. Но я не за этим сюда приехала.

— Я тоже. А глаза у вас, как раз русалочьи — зеленые.

— Вот и прекрасно, оставьте меня в покое.

— Не обещаю. Разве в вашем любовном романе нет для меня места?

— Я вас, наверное, разочарую, но я пишу сказки. Причем, исключительно детские.

— Я люблю сказки, жаль здесь нет интернета, непременно бы почитал, чтобы узнать вас получше.

Варя решительно обошла настойчивого кавалера, заметила улыбку Алены и ее мужа, и в полном негодовании, прошла к себе.

Но в номере вместо того чтобы записать, придуманную историю, она закутавшись в мягкий плед уснула. Вечером в дверь настойчиво стучали, она слышала, как Алексей зовет ее по имени отчеству. Но включила погромче телевизор и так и не открыла двери.

Утро началось с хорошей новости.

После завтрака на террасе, Вариным глазам открылась следующая картина: во дворе на чемоданах сидела очень милая женщина, приятной полноты. Помимо чемодана, ее окружали шляпные коробки. Словно она приехала на показ мод в Ниццу, или Милан.

— Давайте знакомится, Мария Ивановна.

— Варя, а это у вас шляпки?

— Да, милая Варенька. Если эти прекрасные рыцари мне помогут занести их в номер, буду очень признательна.

Рыцарям, Алексею и Ивану, пришлось оправдывать доверие дамы.

Варя, переждав пока мужчины, уйдут по своим делам из отеля, поднялась к соседке в номер.

В номере, были разложены по местам все коробки и началось чудо примерки.

Причем обе женщины хохотали до слез, и если бы Варю спросили над чем, она бы и не вспомнила. У Маши, было удивительное свойство, все вокруг себя делать веселее и чудеснее, чем на самом деле.

И пасмурный день вдруг оказался не таки уж пасмурным, и синеглазый мачо, не так уж и коварен, и сама она, Варвара Николаевна, стала просто Варенькой, стеснительной, но ужасно милой и очаровательной.

При всем этом на обед Маша, успела поставить тесто, спечь мини пирожки с тремя разными начинками, и когда, все сытые расходились по своим номерам, Варя отважилась заговорить с Алексеем.

— Какая замечательная женщина, чем вам не пара.

Маша уже успела выведать у Алены, что оба рыбака были холосты, вернее в разводе.

Алексей удивленно поднял густые рыжие брови и довольно безжалостно дал женщине отповедь.

— Сватовство — это удел старых дев, вам не идет. Да и слышу неискренность в ваших словах. Теперь обретя подругу, вы надеюсь, отважитесь посидеть в нашей компании в ресторане?

— Придем, обязательно! — Маша прокричала это на весь этаж.

Конечно любая женщина, куда бы она ни ехала, берет заветное платье.

Самое, самое, то что по фигуре, которое скрывает недостатки и подчеркивает достоинства. У Вари такое платье было одно единственное.

Темно — синее, почти черное. С рукавом до локтя, с открытым декольте и юбкой до щиколоток.

Она даже не одевала под него украшения, скромная серебряная цепочка с крестиком, и серебряный браслет. Туфли тоже синие, и розовая помада.

Она была шикарна, так именно и сказала Маша.

Сама она одела черный, переливающийся серебром костюм, туфли на каблуках, и конечно шляпку. Маленькую таблетку с черной вуалью. Губы она накрасила алой помадой такого аристократического цвета, что очень редко у кого на губах играет.

Она стала сразу почти на целую голову выше Вари, но ту это нисколько не огорчило, ей именно так бы и хотелось, чтобы все внимание было уделено подруге, а ей, ей достаточно было бы восхищенно взгляда одного единственного мужчины.

И она, конечно, его удостоилась.

На Алексее была светло голубая рубашка, темно-синий галстук, все это очень шло к его загорелому лицу, к ярким глазам. Не успели подруги сесть, как он пригласил Варю на танго.

Уверено повел ее в танце, рука его была такой горячей, что казалось обжигала женщине спину. И когда он проводил ее взяв за руку до столика, рука оказалась не влажной, чего Варя терпеть не могла, а сухой, немного шершавой, видимо от частого обращения с рыбой и водой.

Они пили шампанское, весело болтали, танцевали все танцы.

Народ в ресторане собрался исключительно молодой, из городка приехали студенты попить пива, пообщаться, поэтому танцевали Варя и Алексей. Иван и Маша налегали на закуски.

Уже за полночь появился местный бард Ирвин, пел он, к сожалению, не по-русски. Но Иван давал шепотом вольный перевод баллады.

Сюжет был банален: Девушку, Барбару отдали за нелюбимого, а любимый был в море, ловил рыбу. Барбара бросилась с обрыва. Похоронили несчастную на утесе, а так как была она дочерью трактирщика, то был приглашен скульптор из самой Варшавы, чтобы сделать надгробие в виде ангела.

Но хозяйка бухты, наяда так позавидовала красоте земной утопленницы, что в первую же ночь у статую была разбита голова.

И сколько потом не пытались восстановить памятник, голова исчезала у ангела бесследно.

Выступление барда закончило этот прекрасный вечер, и гости стали разъезжаться.

Алексей проводил дам до номера, но Варя вцепилась в Машин локоть и так они и зашли в номер втроем. Впрочем, посидев немного, мужчина, извившись, ушел.

— Это он мне намекает, что мне тоже пора, — сказала подруга.

— Нет, не уходи, у меня же двухместный номер, мы прекрасно разместимся.

Маша сразу уснула, а Варя напротив закрыв глаза вспоминал и взгляды, Алексея и руки на своей спине. Стало грустно и обидно — он ушел и больше видимо не придет.

Разбудил ее шорох на балконе, дверь открылась, и в спальню зашел мужчина.

Было полнолуние, и Варина сторона комнаты ярко освещена, конечно, она узнала Алексея по обритой голове. В комнате запахло дождем и чем-то очень сладким и волнующим.

Варя вскочила на кровати, боясь, что мужчина попробует лечь с ней.

Но он подошел и положил ей на колени букет белых роз.

— Вот в город сгонял, подумал, что ты белые розы любишь. Угадал?

— Нет, я люблю хризантемы.

— Понял, в следующий раз будут хризантемы.

И тут Маша проснулась.

— Ребята, вам поговорить надо, я спать пойду.

Но Варя демонстративно открыла дверь в коридор, и непреклонно попросила мужчину уйти. Алексей попытался взять ее за руку, но она вырвалась.

— Не вынуждайте меня звать Евгения, или Алену.

— Эх, Варя, ты Варя.

И они ушли: подруга и мужчина ее мечты.

Она проплакала весь остаток ночи, утром светило яркое солнце, и ей повезло, можно было выйти к завтраку в темных очках.

Маша уже ее ждала, Алексей и Иван поздоровались и продолжили завтрак. Алексей даже не смотрел в сторону их столика.

Мужчины закончили трапезу, и ушли к себе наверх, а женщины, все продолжали сидеть. Потом к ним подсела Алена. Конечно все уже знали, что Варя выгнала незадачливого кавалера.

— Вот уж зря, сколько здесь было баб, и столичные и местные, ни за кем не бегал и роз не дарил.

— Тема закрыта, — резко оборвала Варя хозяйку.

— Извините, — Алена поднялась и ушла на кухню.

Маша еле сдерживая улыбку, спросила у подруги, что будут они делать.

— Пойдем к «седому великану», там говорят можно желания загадывать.

Идти до холма было лень, и Варя заказала такси.

Когда уже они сели в машину из отеля вышел Алексей, и, открыв дверцу сел рядом с Варей.

Маша же напротив, заохала, заахала, что якобы обещали дождь, а она зонт забыла в номере. Подруга выбралась из такси, а Алексей довольно убедительно приказал таксисту — поехали.

Машина тронулась с места, Варе показалось глупым протестовать при постороннем человеке.

И когда они доехали до холма, Алексей стал подниматься первым, подавая женщине руку.

Подъем был довольно крутым, и Варя подумала, что вряд ли Маша могла бы забраться, ну по крайней мере, это бы заняло очень много времени. Наверху гулял ветер, и стояла одинокая голубая ель. Огромная с серо-голубыми, словно седыми ветками. Вот отчего седой великан, — подумалось Варе.

Алексей сел, и тут оказалось, что у него с собой термос и ватрушки, все это он вытащил из рюкзака, и даже салфетку из ресторана и кружки.

Варя совершено уже не сердилась на него. Они славно перекусили.

Поляна радовала глаза полевыми цветами.

— Давай венки сплетем, я тебе, ты мне, — предложил мужчина.

— Я не умею.

— Тяжелое детство?

— Нет, вот как-то не случилось научиться.

— Тогда я сам.

И он довольно споро и умело сделал венок и одел ее женщине на голову.

Оказалось, чтобы желание непременно сбылось, на ветки великана надо привязывать ленточки. Но ни у Вари, ни у ее спутника не оказалось, конечно, ни ленточек, ни даже носовых платочков.

Варю так это расстроило, что мужчина снял рубашку и оторвал от нее кусок ткани.

Он старался привязывать ленточки повыше, а она любовалась его загорелым мускулистым телом, под левой лопаткой белел шрам, и дальше еще. Шрамы были разные и длинные, и круглые, похожие на пауков.

— Где ты воевал? — спросила она.

— Везде.

Она провела пальцем по пулевому, видимо, ранению, но Алексей стал надевать порванную рубашку.

— Вот этот шрам меня с женой и разлучил. Сначала в коме лежал, потом заново всему учился: есть, ходить, разговаривать. С ложки меня мальчишка-волонтер кормил. Он от армии косил в госпитале, первое время когда перевязки мне делал, в обморок вместе падали, я от боли, он от страха. Потом ничего, ожили оба.

— А жена?

— Настена первое время ходила, пока я в коме был, потом видно напугали ее, что лежачим буду. Бумагу на развод через адвоката прислала. Я тогда, как раз каракули уже выводить умел. Квартиру, где жили, ей оставил, сам в родительскую перебрался. Хотя тогда мне бы квартирантская копейка не лишней была.

Потом горькую пил, сам себе противен был, очень многие из наших через водку и жен предавших пропадают. Но тут Ванька спас, одноклассник мой, он психолог, вытащил почти с того света, и не поверишь — рыбалкой. Давно это было, пять лет уже прошло.

Он обнял Варю и прижал к дереву — великану.

— А вот с тобой, что не так?

— Все со мной нормально.

— Почему одна, почему дикая такая, ласки мужской страшишься?

— Да не надо мне чужой ласки, а своей и не было, не случилось. И знакомили меня, и сватали. Но не стерпелось, не слюбилось.

— От того и сказки пишешь?

— Сказки — это для души, они просто приходят, и дают силы жить.

— Ты особенная, я таких не встречал. Ванька говорит, малахольная.

А потом он ее поцеловал. Очень умело, в меру нежно, но страстно.

Варе немного было неприятно, что он так по хозяйски ее целует, и даже успевает рукой ласкать бедра. Но когда она открыла глаза после долгого поцелуя, она увидела сначала синее небо, а потом его глаза, в них не ни насмешки ни похоти.

Только грустная нежность, та, что почти рядом с жалостью.

А жалеет, значит любит.

— Ты чего загадала, если не секрет? — спросил он, когда они спускались к дороге.

— Хочу камень найти, янтарь, сама, чтобы не покупать. На счастье.

— Ну, это шторм надо ждать, чтобы на берег со дна янтарь поднять. Буду барометр смотреть, но пока ясно, на ближайшие два дня.

Они успели ровно к обеду. В пансионате появился еще один гость, немолодой, необъятных размеров Арон Эммануилович.

Оказывается, именно за ним был забронирован люкс.

Маша, за обедом слишком громко смеялась, Варя была тиха и молчалива.

И только Иван, Алешин напарник, громко возмущался нежеланием Алексея ехать в ночное.

Ночью он не пришел, оказалось все — таки уехал на рыбалку. Арон привез какую то снасть, чуть ли на акулу и мужчины ушли в море, даже Евгений.

Все это смеясь, поведала утром Алена. Они сели и узким девичьим кругом пили сначала коктейли, которые Алена делала мастерски, потом Варе впервые попробовала текилу. Маша, призналась, что и раньше была неравнодушна к этому напитку, потом неожиданно расплакалась и созналась подругам, что приехала сюда ради встречи с Ароном.

Наводку ей дала соседка, та работала в турбюро.

Маша смущенно призналась, что любит крупных мужчин, а если «он из наших, да еще сирота с домом в три этажа, сил нет устоять».

Потом они, перебивая друг — друга откровенничали: Алена, что ревнует своего Женю к каждой малолетке, Варя, что зря прождала Алексея всю ночь.

Потом Алена открыла свадебный номер, и они все строем поместились на огромной кровати. Проспав до самого вечера, приняли душ, накрасились и стали ждать мужчин с рыбалки.

Конечно, акул на Балтике не водилось, но приличных размеров судак, был наградой за терпение.

Варя сидела у себя в номере и ждала, что еще ей оставалось делать. И дождалась.

В дверь постучали, и когда она на дрожащих от волнения ногах пошла и открыла дверь, Алексей огорошил ее следующими словами.

— Кто тут янтарь хотел собирать, самое время, вот тебе, вещи теплые и дождевик. Жду внизу.

Сразу стало легко дышать, стало весело и когда они всей компанией шли по берегу преодолевая сильнейший ветер, она была счастлива, что момент близости не состоялся, не готова она была к нему, и любви хотела, а не жалости.

Уже все повернули в отель, а она все упрямо шла по берегу.

— Варя, давай завтра, по всей видимости, еще завтра дуть будет.

Она сдалась, уже не чувствуя от холода ни рук, ни ног.

Алексей повел ее короткой дорогой в пансионат, через выброшенный морем плавник, водоросли.

Ноги вязли в мокром песке, и тут Алексей, отчего повернул снова назад, они прошли еще раз по заваленному плавником месту.

— Варя, ну ты хоть не только под ноги смотри, а и в сторону. Ну, налево например.

Варя повернула по инерции голову и среди водорослей увидела, свою сбывшуюся мечту. Довольно крупный кусок янтаря неправильной формы. Она наклонилась, подняла камень дрожащими руками и закричала от восторга.

— Море, спасибо! Великан — спасибо, Леша, настоящий, на счастье, я сама нашла.

— Крупный, съездим в город завтра, ювелир дырочку просверлит и на ремешок. Чем не украшение.

Ей и невдомек было, что камни эти — один крупный, несколько поменьше, он купил для нее в городе, и разбросал здесь и специально повел ей этой дорогой. Он ездил в эти места уже пять лет, ну не было янтаря в этой бухте, а так хотелось исполнить ее мечту.

Видя ее счастливое лицо, и принимая в награду ее поцелуи, он поклялся себе, никогда в этом не признаваться, чтобы там у них впереди не было.

Он не напрашивался на ночлег, и Варя была ему благодарна, потому что ощущения были, словно, в детстве — длинный счастливый день и исполнение мечты.

Утро выдалось теплое и уже после полудня, Варя отправилась к морю. Маша с Ароном уехали в город. Судя по — всему роман подруги разгорался ярким пламенем, чему немало способствовали ее кулинарные таланты.

Алексей с Иваном снова рыбачили.

Маша только вчера подарила Варе шелковый шарфик, розовый воздушный, привезенный из самого Парижа и пахнущий Францией.

Варя не утерпела и набросила его на голову, чтобы не напекло голову. Она спустилась к морю, вчерашний шторм еще напоминал о себе резкими порывами ветра.

И в один из таких мгновений шарф сорвало с головы и унесло в море.

Варя скинула босоножки побежала за ним в море. Она почти ухватила розовый лоскут в прозрачной воде, но тут дно резко оборвалось, и она с головой ушла под воду.

Варя не умела плавать, даже по-собачьи, у нее хватило сил оттолкнуться от дна, и вырвавшись из водяного плена, она закричала — Помогите! И снова ушла под воду.

Ей стало очень больно в груди, задерживать дыхание она уже не могла и еще раз оттолкнувшись, устремилась всем телом вверх, при этом захлебываясь морской водой.

Очнулась она на берегу, Иван делал ей искусственное дыхание, она закашлялась и он перевернул ее на бок. Потом она уже самостоятельно встала на четвереньки, и стала кашлять так, что казалось легкие разорвутся.

Когда она, уже изнемогая, упала на песок, то увидела Алексея. Он сидел на песке, в одних плавках, одежда сушилась рядом. Мужчина курил. Варя очень удивилась, от Алексея никогда не пахло табаком.

Иван, подошел и сев рядом с другом, забрал у него окурок, докурил остаток сам.

Потом снова вернулся к Варе и спокойно, даже равнодушно произнес: «Если бы Лешка не выжил, я тебя там бы и оставил, вместе с твоим шарфиком».

И плюнув окурок прямо пред женщиной на песок, ушел.

— Не сердись, — Алексей лег с ней рядом. — Нельзя мне нырять. Сердце после ранения слабое.

Он стал поправлять ее спутанные кудри, и Варя, которая замерзла на ветру в мокрой одеже, прижалась к мускулистому телу и поцеловала Алексея прямо в, обветренный сухие губы.

Он ответил, горячий язык его проник ей в рот, тело женщины вспыхнуло таким огнем желания, что даже стало стыдно, за свой откровенный стон.

— Сгоришь, — пошутил любимый мужчина.

В отель они шли обнимая друг — друга.

И в номер Варин они вошли вместе, и все что должно было случится между ними, случилось, очень естественно и по взаимному согласию.

— Прости, что так быстро, — простонал Алексей. — У меня тысячу лет никого не было.

Потом он уснул, в сумерках догорающего дня она целовала, то шрам над левой лопаткой, то темные соски в светлых волосках.

Приезжайте обязательно наследующий год! — Провожала их Алена с Евгением. — Никогда такого счастливого заезда не было, целых две пары образовалось.

Маша с Ароном жили за городом, в коттеджном поселке.

Варя с удивлением преступила порог Алешиной трехкомнатной квартире в Питере.

Она до последнего была уверенна, все обман, есть у него и жена, и дети, и теща.

Обстановка в квартире была спартанской, старый шкаф с книгами, красного дерева комод.

Варя села на кожаный диван, а Алеша, поцеловав ее в плечо, удалился в кабинет прослушать автоответчик на телефоне.

Жизнь налаживалась, Алексей наконец-то рассказал ей, что основной работой его является сопровождение и охрана любителей экзотической охоты.

— Я проводник, лучший в Питере, как шутит Иван, плохие после командировок становятся полупроводниками.

Иван, это была не заноза, а целое бревно в их с мужем отношениях.

Он появлялся всегда, как только Алеша возвращался с очередного сафари. Мог остаться ночевать, в зале на диване, и читать вслух статьи по психологии, и при этом даже посреди ночи будить друга, и спрашивать его мнение о том или ином клиническом случае.

Правда, он нашел ей работу в издательстве, причем работать можно было на дому. Это при Вариной закрытости, и трудностями в сближении с незнакомыми людьми, было очень кстати.

Он даже предлагал ей пройти курсы по науке общения, но Варя это предложение проигнорировала.

А в день рождения Иван преподнес Варе неприятный сюрприз.

Они пошли в гости, жил друг семьи в мансарде, старинного дома, общественный балкон был им приватизирован и превращен в зимний сад.

Сад был великолепен, его украшала статуя ангела, но когда Варя с Алексеем подошли поближе, Варя поняла, что это надгробие, балтийской Барбары. Отреставрированный мрамор сиял белизной и у ангела была голова, сделанная пока из гипса.

У ангела были Варины черты, кудри рассыпались по каменным плечам.

Алексея это, кажется, нисколько не шокировало, а Иван спросил:

— Ну что скажешь, у тебя Варвара, у меня Барбара?

— Моя лучше, — засмеялся Алексей.

— Ну, я бы поспорил, но не буду.

Потом Варю усадили смотреть телевизор, а мужчины позволили себе немного алкоголя.

До Вари доносились только обрывки фраз.

— Гендерная революция.

— Баба, снайпер, хладнокровная, как змея.

— Ненавижу всех этих бизнес-вумен, тестостерон зашкаливает.

Ночью Варю мучили кошмары.

Мраморная Барбара лежала с Алешей, и он обнимал ее, ласкал холодную грудь, шептал то, что Варя никогда не слышала от него.

— Люблю, с первого взгляда люблю.

Ангел коварно улыбался, Варя проснулась, Алеши рядом не было. Она вскочила, побежала в зал, муж складывал вещи в сумку.

— Останься, не бросай меня.

— Что ты Вареничек, я ведь ничего не умею. Торговать не приучен, не в киллеры же идти. Успокойся, все будет хорошо.

И он уехал, а она не могла оставаться одна в квартире. Пошла бродить по улочкам города, часто попадая в тупики, и почти потерявшись, вдруг пришла к церкви.

Служба уже закончилась, какие то женщины в платочках тушили свечи.

Варя обошла сначала основной зал, потом зашла в маленькие моленные комнаты, прямо на нее со стены смотрела, женщина в темном платке.

«Святая великомученица Варвара», прочитала женщина и стало немного спокойнее на душе.

Она помолилась за путешествующих, потом за Машу, Елену с детьми. Самой ей надо было одного — ребенка, их с Алешей.

При выходе из храма она столкнулась в дверях с пожилым батюшкой, и сама не зная, почему рассказала ему свой сон.

— Атеист?

— Он психолог.

— Что же вы испугались, Господь знает кто жив, кто нет, и он срок определяет, а не Иван ваш.

— У нее мое лицо! — снова занервничала женщина.

— Надо убедить его вернуть на место, или здесь отдать нуждающимся.

— Он только мужа послушает, а тому все это смешным кажется.

— Попробуйте убедить мужа, у женщин много методов убеждения, а у любящих, их еще больше. Он услышит ваши молитву и все исполнится. Веруйте и вам воздаться по вере вашей, — перекрестил, и ушел в трапезную.

Варя ушла из церкви не успокоенная. Домой возвращаться не хотелось, и вдруг шальное желание спросить напрямую Ивана, зачем он привез ангела, привело ее к дому «друга».

Тот был дома.

Удивленно присвистнул, запахнул халат на щуплом теле и сделал гостье приглашающий жест.

Но Варя осталась стоять в коридоре, ей вдруг стало невыносимо стыдно за свой порыв, но она все — таки спросила:

— Зачем, зачем все это?

Иван понял сразу.

— Балладу помнишь? Вот жду, кто придет здесь Барбаре голову сносить.

И засмеялся, смех был неожиданно красивым, и настолько заразительным, что женщина тоже рассмеялась. И не вызывая лифт пошла по ступенькам вниз.

Она слышала, как хлопнула наверху дверь. Ей стало легко на душе. Редкое в это время года солнце дарило последнее в этом году тепло.

Утро началось со звонка по телефону соседки, помнившей еще блокаду Ленинграда.

— Варенька, что передачу Алексею Ивановичу собираете?

— Какую передачу, о чем вы?

— Да, как же в госпиталь думала вы сегодня пойдете, хотела варенья, вишневого вам дать баночку, Алексей любит с косточками.

Варя, конечно, спустилась вниз, забрала варенье, выпытала адрес госпиталя и на ватных от страха ногах отправилась к мужу, благо недалеко всего лишь два квартала.

Ранен, если да, то почему не позвонил, конечно, я не жена, но ведь живем уже полгода вместе, что за свинство, в конце концов. Она рассердилась и это, как ни странно, ее успокоило.

В приемном покое на нее смотрели с удивлением, но пропустили без обиняков.

Она тихо поздоровалась со всеми в палате, но никого не видела кроме него, Алеши.

Он видимо спал, отвернувшись к стене, зеленная, больничная пижама, одеяло сбилось комом в ногах. Она села на краешек кровати, боясь разбудить и начать разговор.

— Да, вы не бойтесь, не разбудите. Он болеутоляющими обколот, это все равно, что оглушен, — сказал мальчишеский голос.

Он очнулся через час, голубые его глаза были мутными, но вот взгляд прояснился и он, молча, накрыл Варину руку своей горячей ладонью.

— Вареничек, ты как здесь? — смущенно прошептал он.

— Случайно, Алексей Николаевич, уж простите.

— Эх, — пытаясь поймать Варин ускользающий взгляд, взял ее за руку, встав, повел в коридор.

Там прижав к стене, то шепча в ухо, то целуя его, стал оправдываться:

«Вареничек, не хотел волновать. Болячка открылась, зараза, вот отлежусь, почистят, и вернусь снова, как новенький рубль».

При этом он отчего-то все время оглядывался, словно ждал кого-то или наоборот боялся встречи.

И вдруг зажав Варин локоть, почти бегом потащил ее прямо по — коридору, потом куда-то вниз и вот, наконец, и посадил на широкий подоконник. Руки его заскользили под юбку. Все произошло стремительно и так неожиданно приятно, что когда все уже закончилось, она сквозь биение их сердец услышала, как любимый торопит ее: «Варь, очнись моя хорошая, тут очередь, давай, давай, вот так пошли, солнышко, пошли.» И она почти не помнила, как он вывел ее в больничный парк. Уже темнело и она, подняв голову, увидела на подоконнике силуэт очередной парочки.

— Знатное местечко, намоленное, — пошутил Алексей.

— И часто ты там, ну это, бывал?

— Ни разу, жена уж тогда бросила, я тебе рассказывал. А это, я исключительно с женками делаю. — И поцеловал Варю так, что впору было возвращаться опять на подоконник.

— Неужели ты не понимаешь, что мне обидно, что скрыл.

— Не начинай, хорошая моя, берегу тебя. Заживет, как на собаке, чего зря тебя мучить.

Конечно она простила. Куда бы она делась. Из дома позвонила Машке и узнала, рецепт, «легче легкого» курицы в кляре. И поставив будильник на восемь утра, легла спать счастливая и умиротворенная.

Пред сном помолилась за Лешу, Машу, Арона и конечно себя.

— Дай, Боже нам счастья, здоровья, детей. Прости, Господи меня за грехи мои вольные и невольные.

С тем и уснула.

С утра провозившись с курицей, так захотела свежего молотого кофе и чтобы непременно теплые булочки. Спустилась в речное кафе — и в утреннем тумане, поднимавшемся над Невой, перед ней появилась женщина в белом.

Светлые пушистые волосы, были собраны сзади в пучок. «Совсем, как у меня». — Подумалось Варе.

Женщина, показалась ей знакомой, и когда та спросила разрешения присесть за столик, в Варе проснулось любопытство.

— Настя, — представилась незнакомка.

— Вернее Анастасия, — поправилась она.

Варя еще улыбалась, радуясь новому дню, когда незнакомка начла говорить.

— Я Лешина жена, пока бывшая, но это ничего не значит. Он меня по-прежнему любит. Звонит, молчит в трубку. И поверьте, точно знаю, когда с вами спит, меня представляет.

Варя поверила сразу — часто замечала, что Алексей не смотрит в глаза, когда занимаются любовью. А эта, бывшая, моложе лет на пять, и выше и стройнее.

— Что вы от меня хотите?

— Помощи, что вам мучится, чем дальше, тем больнее будет разрыв. Меня он простит. Нам просто надо остаться наедине.

— Ну и что же делать?

— Вот с госпиталя приедет, в лифте и сможем поговорить. Вы выйдете, мне бы с ним наедине остаться, а там уж я уговорить смогу. Знаю такие убедительные доводы, какие вам и не снились.

— Куда же вы? — гневно закричала соперница, видя, как Варя встает и уходит.

— Я согласна. Согласна.

Вот и ангел во сне, — отрешенно подумалось Варе.

Она вернулась домой, стала собирать вещи, позвонила Маше что приедет, и, спустившись вниз, отдала Степановой ключи от Лешиной квартиры, и курицу в кляре.

Лифтерша и активистка стояла в японском кимоно и прихлебывала чай из большой, пивной кружки. А может и не чай, а что-то покрепче..

— Вот и правильно, негоже чужое брать. Разве ж вы пара? Ты серая, как мышь, а Настена-то жар-птица.

Она назвала Лешину жену, так же как ее звал он, когда рассказывал о бывшей — Настена.

Денег было мало, поэтому пришлось ехать сначала в метро, потом еще ждать электричку. Она ругала себя самыми последними словами, лишь бы не заплакать. Вокруг было так много людей, счастливых и влюбленных, а Варя чувствовала себя старой и никчемной вещью.

От Машки так вкусно пахло ванилью, и чай с бергамотом она так вкусно заварила, что Варя пила и пила, обжигаясь, чаем и слезами.

— Я оказывается серая, как мышь, нет, не мышь, я крыса, я чужое взяла.

— Да, что ты такое говоришь, вот давай еще коньячка в чай. И спать, душа моя, спать. Это ж надо придумать, да ты самая настоящая птица счастья, для Леши своего.

Сейчас спать, потом душ, потом я тебе такую прическу сделаю, все обзавидуются..

Но проснувшись Варя попросила подругу остричь ей кудри коротко — коротко и покрасить в рыжий цвет. Когда все процедуры закончились, на Варю в зеркале смотрела измученная рыжая простушка. Но женщине было уже все равно, лишь бы не походить на Лешину бывшую.

— А крысы рыжими бывают? — спросила она Машку, за что получила по — плечам кухонным полотенцем. Маша всхлипнула, но тут же слезы ее высохли, приехал Арон, впереди был семейный ужин, который Варя, извинившись, пропустила.

Она не нашла в себе сил за эти дни посетить мужа в госпитале. Пришла уже на выписку, заняла у подруги денег на такси, лишь бы быстрее все кончилось.

Алексей только вздыхал тяжело и пытался обнять, но Варя молча отстранялась. И в подъезд они входили уже как чужие люди, по-крайней мере Варе так казалось.

Когда в лифт ворвалась Настена, Варя, закрыв глаза, вышла из кабины. Чувство было такое, словно опять тонет в море.

За створками дверей была тишина, хотя у женщины так заложило уши, что она вряд ли бы чего услышала.

Варя видела в полной тишине открывшуюся дверь квартиры лифтерши, та что-то ей говорила, потом под лопатками завибрировала двери лифта. Кабина поехала вверх.

— Вот и домой уже поехали, муж и жена, а я что, мне идти надо. — Но вместо этого она потеряла сознание и очнулась уже в квартире лифтерши.

Та смотрела в окно и подпевала орущему телевизору.

— Без тебя, без тебя, все ненужным стало сразу без тебя.

Можно было конечно поехать к Маше, или вернуться к фее — подружке Елене, но что такое перевернулось в душе, что ей захотелось уйти к людям совсем ее не знавшим. И она пошла снов к Батюшке Макарию.

— Вы чего ищите? Если праздности, то это не по адресу. У нас каждые руки на счету. Вот приют для девочек открываем Вы кто по специальности?

— Филолог.

— Вот это хорошо. Будете воспитателем — наставником. Уроки помогать делать, учить гигиену соблюдать, и все это за хлеб и кашу.

— Пусть, мне, чем хуже, тем лучше.

— Ну, милая, с чего бы хуже? У нас не тюрьма, вы глаза то откройте, вы только для себя до этого дня жили, а надо для людей.

Варя не стала спорить, не хотелось делиться прошлой болью: как три года ухаживала за больной матерью, уколы, памперсы и страх. Когда с каждым день любимый, самый дорогой человек, перестает быть человеком, забывая твое имя, и ведя себя, как животное.

Но та, прошлая боль, ничто, по сравнению с потерей любви и надежды.

— Вы шить, вышивать, готовить любите и умете? — спросила, старшая приюта, матушка Софья.

— Нет, я готовлю, конечно, но для двоих, ну троих, у меня маленькая семья. Была. — Поправилась Варя.

Она видела, как матушка смотрит на нее, как на бесполезное для приюта приобретение.

— Вообще что любите, чему детей можете научить?

— Я читать люблю, у себя в городе в библиотеке работала.

— Ну, мы это все любим, — в голосе матушки совсем уж полное разочарование.

— Я сказки пишу, — смущаясь призналась Варя.

— Серьезно? Ну прочтите.

Варя открыла ноутбук и прочитала о девочке Бусинке, и псе, верном Норче.

— А что неплохо, конечно, лучше бы вы писали притчи, но научитесь, напишите. А пока будете в библиотеке нашей книжки «лечить», через ночь у девочек в спальнях дежурить, и сказки детям читать.

Светской литературы в библиотеке при церкви не было, и Варя позвонила Лене, чтобы собрала все ее детские книги и прислала через проводников поезда.

Подруга присматривала за ее квартирой, нашла своих дальних родственников, молодую пару с маленьким ребенком, деньги пусть и небольшие откладывала на счет в банке, для Вари.

Пришлось позвонить Маше, сказать, что все в порядке, что жива, устроена, и начала новую жизнь.

Маша умоляла ее дать адрес, но Варя отключила телефон.

Ей было тяжело. Она не очень — то умела общаться с детьми, вернее с такими детьми, чья жизнь, была не сахар и не мед, образно говоря.

За каждой воспитанницей стояла история нищеты — и денежной, и духовной. Некоторые девочки ночью кричали, почти как Алеша, от своих военных снов.

В первую ночь, когда она попробовала взять семилетнею Лиду на руки и убаюкать, она увидела как другие девочки проснулись, смотрят и ждут, чтобы и им досталась эта нежданная ласка.

— Вы должны закалить сердце. Нельзя выделять никого. Всем одинаково ровное, неравнодушное отношение, но чем к рукам приручать, несите доброе слово, которое, как известно и кошке приятно. — поучала ее двадцатилетняя Ирина, ее напарница и наперсница.

Варя и так старалась не всматриваться в лица воспитанниц, знала за собой эту особенность запоминать лица.

Сама она спала без сновидений, но даже устав от ночных дежурств она, засыпая, вспоминала ласки Алеши, его горячие руки. И весь он словно был рядом, так тосковала по любимому ее тело и душа.

Она, что он уехал в очередную поездку, потом приехал, так прошло много дней, почти три месяца.

Варя свыклась, со своим внутренним одиночеством. Это было обычное состояние ее души по жизни. Все вокруг сам по себе она сама по себе.

Дикая тварь из дикого леса.

Иногда ей хотелось, чтобы их с Алешей встречи не было. Но приходил новый день и она молилась за здравие раба божьего Алексея, за всех путешествующих, на морях и в пустынях. Он был теперь частью ее души, полгода их счастливой жизни, как ей казалось теперь были ей наградой за то, что не бросила мать, не предавала никого и никогда.

Полгода, как много и как мало. Много для ее одинокого прошлого, но мало, для того, чтобы зачать новую жизнь.

Первое время она боялась что матушка Софья или ее напарница будут вовлекать и агитировать ее, даже сама не представляла за что. Все представления о верующих были скорее взяты из книг. Варя ужасно боялась, что начнут склонять ее на постриг в монахини.

Но проходили дни, и ничего подобного не случалось. И бесед душевных ей никто не навязывал.

Лида научила Варю вязать крючком, и теперь придумывая и рассказывая детям сказки, Варя успевала обвязать дюжину платочков.

Все это давало силы жить.

Она похудела, взгляд из странного, стал более открытым, дети, не прощали ей равнодушия. Она перестала быть добренькой тетей, а стала доброй сказочницей.

После обеда Варе надо было съездить в центр и закупить канцелярские принадлежности. Шел мокрый снег, ветер поднимал на реке огромные волны, по радио объявили, штормовое предупреждение. Но ехать было Надо. Надо, с этого слова, теперь начиналось все в Вариной жизни.

По привычке она прошла мимо церкви, чтобы перекреститься.

Он стоял в кожаной куртке, на обритую голову падал снег. Наверное, он стоял уже долго, снег под ботинками был утоптан и черен.

Она боялась одного — быть слабой. Заплакать, прижаться, спрятаться в этих надежных объятьях.

— Я крыса, — твердила, опустив голову, пыталась обойти преградившего ей дорогу Алексея.

— Я тебя уже второй день жду.

— Напрасно.

— Варенька, напрасно ничего не бывает.

— Нам не о чем говорить, все ясно, будьте счастливы.

Она вырывалась из крепких рук, он не уступал.

— Варя, что ты как страус голову прячешь. Ушла, бросила, одного!

— Одного?

— Конечно, ну не умею я прощать. Спасибо Ваньке, поднял все свои связи и нашел тебя по звонку с мобильника. Когда ты Маше звонила.

— Глупая была.

— Это точно. Мы с тобой пропадем друг без друга.

— Это тебе Иван сказал, как психолог?

— Нет, это Я тебе говорю, потому что люблю, с первого взгляда люблю. Дура, ты моя малахольная ….

Они лежали на огромной кровати. Тело звенело как струна, потом на самой высокой ноте Варю подхватило огромное облако и подняло прямо к солнцу.

У солнца были синие Алешины глаза.

— Люблю с первого взгляда люблю! — пели вокруг невидимые птицы.

— У нас будет, девочка, — прошептала она.

— Нет, сын! — ответил он.

Конечно, их дом, по сравнению с Машиным, был избушкой. Но Варе в нем нравилось все: и небольшие комнаты, и чердак, отведенный под детскую. И главное, адрес их знали только самые близкие.

Когда Алексей уезжал, она коротала дни с Норче, лайкой, привезенной Еленой в подарок.

И пусть электричкой добираться до приюта стало дольше, она ни о чем не жалела.

Новые лица, разговоры, сюжеты подслушанные от соседей. Все это того стоило.

P.S Церемония задерживалась, гости нервничали. Ванька был крестным, уговаривала его Варя и батюшка Макарий, и вот теперь он опаздывал.

Пришел, какой — то жутко веселый, весь обряд крещения покусывал нервно губы, потом, уже за праздничным столом, отозвал Варю в сторону.

— А ты знаешь, что голова разбилась, — ухмыляясь, сказал новоиспеченный крестный их сына.

Варя была слишком счастлива, чтобы испугаться.

— И угадай, кто разбил?

— А и бог с ней, и знать не хочу.

— Настена, пришла Алешку искать, после того, как узнала, что вы женитесь. Как ангела увидела, да с твоей улыбкой неземной, так со всего размаха и разбила статую, но ничего мрамор крепкий. А вот гипс конечно в кусочки.

— Ведьма! — убежденно еще раз повторил психолог с высшим образованием.

— Вань, отвези ты назад, на утес. Рыбак ее по ней тоскует.

— Жена у тебя Леша, сказочница, это у нее не отнять.

— И меня не отнять, — Алеша обнял жену и друга, и шутливо столкнул лбами.

На утесе над бухтой самого янтарного моря, снова ангел встречал лодки рыбаков. У баллады появились новые куплеты — о летящем ангеле.

Ангел Любви, по — свету лети, тому, кого жду, любовь подари…

Женщина Айскрим

С надеждой на крылья, живущий на грани

Поющий с надрывом у самого края

Пусть немного наивно, без четкого плана

Но с надеждой на крылья

«Баста» ©

На перекрестке стоял малыш и спрашивал прохожих: «Не вы потеряли крылья?»

Я, как и многие, прошла мимо. В интернете сонник пророчил: «Если приснились крылья, значит cкоро вы влюбитесь».

Бред, последняя, и она же первая любовь, ноет шрамом под левой грудью. Тавро от затушенной в судорогах сладострастия сигареты. Так сильно меня любили, что заставляли просить «еще, еще», и я кричала, от ненависти и боли.

Я вырвалась из той клетки, именуемой Любовью. У нее были странные имена — боль, страх, плен. Страх Одиночества и непонимания, плен обязательств и несбывшихся обещаний. Клетка лжи и предательства. Стихия желания в крови. Боль физическая и душевная, когда не различаешь, что больнее.

Сегодня я совершенно свободна. Стою на том самом перекрестке, что мне приснился, и попадаю под ливень. Зонта у меня нет, спрятаться некуда. Стою и жду, когда остановится поток машин. Многие водители сигналят, мне, бедолаге.

К обочине припарковалась синяя «Ауди». Водитель, молодой мужчина, открывает дверцу.

— Девушка садитесь, у вас уже губы посинели.

Что видишь во мне женщину? А ее нет, убили, однажды. Любовью.

Выходит, раскрывает зонт, приглашает: «Садитесь, согрейтесь».

В машине поет «Сплин» — «А любовь — это клетка». От тепла и музыки засыпаю.

Я не дам причинить себе боль еще раз.

— Малыш, что было не так, — потом. — Сука!

Может и правда. Я просто не хочу привыкать: растворяться от нежности, таять от поцелуев, и плавиться в огне оргазмов.

В окно стук, открываю дверь машины, на колени падают капли с бутонов алых роз.

— Вам.

В голосе усталость. Видно всю ночь провел, с какой-нибудь очередной дурочкой.

Что-то говорит.

— Я заворожу обманом денег и подарков, сломаю тебя шелковой плеткой ревности.

Замучаешься ломать. Уже ломали, запирая в клетке, кормя суррогатом жизни до тошноты. Мимо проходила жизнь. Пусть без Любви, но настоящая.

Наконец расслышала:

— Тут недалеко кафе, очень милое место.

Есть хочется до колик.

Бежим, держит надо мной зонт, сам весь промок, что называется до ниточки.

Ем горячие чебуреки, смотрю, как в чашке с куриным бульоном плавает половинка яйца. Жизнь в миниатюре.

Сначала будешь радоваться — секс без обязательств.

Потом тебя будет мучить вопрос: раз уходит, со мной что-то не так. Сломаешься. Нет, это не месть, это всего лишь самозащита.

Кидаю вещи в сумку.

— Будет, так как ты скажешь, ты только скажи как!

Ухожу.

— Ты приползешь ко мне на коленях.

Не дождешься, у меня амнезия. На всех — хороших, плохих, разных.

Я никогда не смотрю им в глаза, чтобы не помнить.

— С аварии еду. Тайфуны в Подмосковье, кто бы мог подумать.

— Вы из МЧС?

— Нет, из «Мосэнерго».

— Ночной Дозор?

— Я тоже люблю Дозоры!

— А я, нет.

— А что Вы любите?

Красные флажки кричат — замолчи!

Вот так палятся. Раскрывают все коды. Обрастая памятью чужих привычек, нравиться — не нравиться.

Не приручаюсь.

Усталая улыбка. Нежность, доброта — брр, гадость, не верю.

Допускаю непростительную глупость — поднимаю глаза от небритых скул.

В его взгляде Сострадание. Любовь — болезнь, но у меня был хороший доктор. Девочка выздоровела.

Дождь не кончается.

— Ну что, к тебе?

Удивлен.

Уснул, ничего не требуя, не тела ни душу. Прижался к спине, целует в плечо.

Нет, не пробьешь на ласку, я бронтозавр, я носорог!

Я зверь, Вот сейчас встану и уйду, в дождь.

Но сил подняться нет, проваливаюсь в сон.

Теплые носки, чай с малиной. Любовь забота — и этот номер не пройдет. Но так щекотно в носу.

— Я просто от температуры всегда плачу.

— Я тоже.

Мужчины плачут не от боли. Когда любовь-вселенная, вдруг обрушивается на них, они прячут слезы благодарности, за то, что это, случилось именно с ними.

Но рабами чувственности нам не стать. Безжалостно режу по живому, когда еще во влажной истоме пребываем оба. Ты счастлив, а я уплываю на остров. Мой остров — одиночество, моя душа — крепость.

Просыпаюсь за полдень.

Постель пуста. На цыпочках, чтобы не услышал, в коридор.

— Где туфли?

— Они расклеились от дождя. Отнес в ремонт.

— Откуда такая забота?

— У меня была уже одна такая. Уходила, приходила, когда вздумается.

— Женщина — кошка?

— Нет, просто кошка, серая такая, самая обычная. Ходил с ней к ветеринару, отморозила уши. И роды принимал. И так десять лет.

— Где она?

— Умерла. У тебя глаза, зеленые, может ты и есть, она?

Никому и никогда, до этой встречи, не рассказывала о той, первой любви.

Протянул руку, в раскрытой ладони ключи.

— Я буду ждать, потому что люблю.

Наш сто тридцать седьмой день.

«Мы создадим с тобой пространство Любви. Любовь подарит нам крылья, чтобы там парить. Но надо открыть Душу, чтобы мы услышали музыку друг друга. И конечно дать Надежду, что это раз и навсегда. Будет легко, или тяжело — без этого, я не смогу уже, как бы там ни сложилось у нас. Ты моя жизнь, моя душа.

Пусть будет много, много Любви, вокруг тебя и в тебе».

Дверь в клетке захлопнулась, но за спиной у нас крылья.

Она была актрисою

1

— Варя, есть прекрасный вариант, отдохнуть на даче и сдать квартиру внаем. — Антонов ворвался в гримерку как ураган. — За дачу плачу я.

— А с чего такая доброта, соскучился? — Варя смотрела в зеркало и оно ей явно не симпатизировало. Усталое лицо актрисы в провинциальном театре.

Антонов друг с давних времен. Любитель — Любимец кордебалета, а по профессии зубной техник, стал в театре и продюсером, и спонсором, и просто плечом. Для таких как она одиноких и гордых.

— Ну тебе надо отдохнуть после вояжей и у меня конечно шкурный интерес.

— Ну как же без него, ну рассказывай Яго ты наш.

— У меня есть друг, вот такой парень, но одинокий.

— Закодированный или собирается кодироваться?

— Ничего подобного, старинный друг, с детства. Нас трое было. Два Сереги и я. Те в армии вместе служили. Вернулись, женились все замечательно. Бизнес, сначала машины гоняли по молодости из Европы, а потом и за недвижимость взялись.

И так знаешь вовремя взялись. Тут и доллар подскочил и метры квадратные. У ребят все в шоколаде. Да только у одного детей нет совсем. А у другого жена лечилась, и удачно, да при родах умерла. Дите слава богу живое. И вот Ленка, жена второго Сереги так жалела друга, ну вообще все по честному. Ушла. Уехали в Германию, Серега мой остался. Младшему брату дела передал и живет на даче лет пять уже. Рантье, прозывается его теперешняя жизнь. Ты понимаешь, кого я к нему только не возил. И девочек балетных и просто хороших и даже профессионалок, ну ты понимаешь. Ни в какую.

— Левушка, но я то что могу, Я далеко не модель и вообще полное отсутствие желаний.

— Варечка, ну ты же актриса, ты талантливая актриса, что бы там не случилось в театре. Я и квартирку твою выгодно сдам, и дачу оплачу. Представляешь, ты зимой в шубке легкой невесомой. Да все сдохнут от зависти.

— Да уж, жить надо, чтобы завидовали, это твой принцип Лева, а не мой.

— Варя, ну пожалей мужика, ведь хороший парень, а гибнет.

— Ладно иди Антонов, я подумаю.

Все наконец-то тишина и пустота. Труппа вся в отпуске.

Конечно, она согласилась, ни потому-что была уверена в своих женских чарах, просто от чего бы ни отдохнуть за городом. Может и случиться что-то. Нереальное.

Синоптики обещали дождь. Но было пасмурно, тихо и прохладно для летнего дня. Варин план трещал по швам. Ведь если бы она промокла под дождем это бы выглядело убедительнее и жалостливее.

Сойдя с электрички, она честно следовала самой же придуманной сценарию, то отдалялась от нужного дома. То приближаясь к нему. Ей уже два раза предлагали снять комнату. Правда за такие деньги, что Варя пожалела Антонова. Дороги нынче прелести дачной жизни.

Забор у нужного дома был высок и ничего не видно. Ее усталость уже давно выглядела натурально, когда как награда за, пошел дождь. Вернее не пошел, а рухнул с небес. Даже если бы у нее был зонт, он бы ее не спас. Кофта намокла и вытянулась в самых неожиданных местах, платье прилипало к ногам и от этого мурашки побежали по коже.

Она позвонила, в нужную дверь ни на что не надеясь. Ну, какой дебил побежит открывать дверь неизвестно кому. Собаки за дверью не слышно. Хотя и собака не захочет в такой дождь даже лаять.

Когда дверь неожиданно распахнулась Варя от холода и страха начала сильно икать. Икота мешала говорить. Хозяин дачи стоял и спокойно разглядывал ее. На нем был плащ, какой то военный или для рыбаков. Варя плохо в этом разбиралась.

Небольшого роста, коротко постриженные льняные волосы. И глаза серо-голубые и очень уж серьезные для этого летнего утра за городом.

— Вы сдаете дачу?

Дверь медленно поползла перед ее носом.

— Ну конечно, — забормотала она, силясь справиться с икотой. — Если бы я была стройная блондинка, лет двадцати, он бы ответил иначе.

Дверь опять резко открылась.

— Заходите, ну проходите, не бойтесь, сейчас попьем чай и обсудим условия. — Он галантно пропустил ее вперед.

Чай пили на веранде. Очень все было ухоженно и красиво и даже цветы в вазе.

— Вы знаете, я припозднилась, заканчивала ремонт в квартире, и не успела вовремя.

— Да понимаю.

Варенье было вишневое с косточками, как она любит, и салфетки вышитые видимо женой. Самое противное, что Варе друг Антонова не понравился, с первого, мимолетного взгляда. Ну с таким все ясно. Это однолюб. Не простит и не предаст сам. И типаж не ее.

— У вас мальчик или девочка, сколько лет? — прервал ее психоанализ хозяин.

— У меня мальчик, — Варя от неожиданного вопроса и своего ответа даже засмеялась. — Мальчик, ему восемнадцать лет, он в армии.

— Я, почему спросил, обычно детей стараются за город вывезти. А вы значит сами. Давайте знакомиться, — запоздало предложил он. — Сергей.

— Варя, очень приятно.

— Ну, пойдемте, посмотрим флигель, вдруг вас что-то не устроит. Вход отдельный, удобства в доме внизу. Кухня внизу. Договоримся повесим график и меню.

Это видимо шутка поняла она. Флигель был светлый уютный, и в нем не пахло пылью. Спустились в низ в дом. Гостиная была просторная светлая, из мебели огромный кожаный диван, кремовых тонов.

Осмотрев все, договорились о цене. Цена была раза в три ниже той, что Варе предлагали два часа назад.

— Ну, спасибо, я в город, за вещами.

2

Приехала она не на первой, и даже не на третьей электричке. Сергей удивлялся тому нетерпению, с каким ждал ее возвращения. Вещей у нее было не густо, небольшая спортивная сумка. И опять она была в этой нелепой кофте. Теперь на кофте еще и топорщились пузыри от вешалки.

Сегодня она, конечно, смотрелась иначе. Глаза блестели из-под темных ресниц. Губы были слегка подкрашены. Вчера ее темно-русые волосы завивались в колечки от дождя. А сегодня строгий хвостик.

Она отказалась от завтрака и поднялась сразу к себе. Провел весь день в ожидании. Она его явно избегала. Он не мог себя заставить ничего делать, все валилось из рук.

Вот ведь ничего особенного. Обычная среднестатистическая женщина. В былые времена его бы покоробила ее пренебрежение аккуратностью и отсутствие макияжа. Но вот она засмеялась тогда, когда он спросил о детях. И что-то случилось. Он был ошарашен.

Он давно не видел от женщин такой искренности, открытости. Ей действительно было смешно, и она смеялась не жеманясь. Не закрывая рот ладонью, виден был чуть кривоватый верхний зуб. И это неожиданно его умилило.

И хоть платье у нее было немодное, кофта застиранная, от нее пахло такой чистотой и жизнью, что он полночи проворочался без сна. Мыслей не было. Было ощущение пустоты. А вот теперь оно почти прошло. И пусть она избегает его. Это бывает, пройдет. Но он уснул спокойно. От того что дом наполнился жизнью, а жизнь смыслом.

«Не хочу никого видеть, не хочу», — Варя смотрела на узоры деревянных перекрытий во флигеле и тосковала. Ну, во-первых она ужасно хотела есть. Пить она с собой взяла, а вот бутерброды уничтожила еще в электричке. Настроение было ужасное, что она позволила себя втянуть.

Ведь он ее поймет сразу, только попробует глазки построить, все, пинка под зад. Ну не мое это. Этот прямой изучающий взгляд. В их среде это было не принято. Мужчины смотрели всегда слегка прищурясь, словно у них у всех плохое зрение. А женщины, ох уж эти театральные «штучки».

Ты учишься этому впервые месяцы в театре, смотреть вроде и на человека, а словно сквозь него или вообще мимо. При этом целуясь, и охая и ахая без повода.

Утром уеду, — и поплотнее закутавшись в одеяло она заставила себя уснуть.

Хотела уйти по-английски, тем более, что деньги то и не отдала еще. Но хозяин ждал ее вниз у у лестницы.

— Выспались? Так бывает при избытке кислорода. Я тоже первое время отсыпался. Яичницу с помидорами будете?

О Господи, да не смотри ты так. Я со сна, припухшие веки, осунувшиеся от голодовки вчерашней щеки. Натюрморт, блин.

— Сожалею, мне надо в город, не все дела сделала. — И она пошла по дорожке. Пытаясь при ходьбе покачивать призывно бедрами. Получалось не очень, сумка мешала.

— Варя, а сумку что, обязательно везти в город. Давайте помогу.

— Ах, нет оставьте, это я от задумчивости Я вообще, если задумываюсь много чего могу натворить.

— Не натворите, я за вами присмотрю. Так оставите сумку?

— Да, извините.

— Завтрак предложил? Варюха, дело будет! — Лева носился по кабинету как ураган. — Ты не представляешь, какой это замечательный парень!

— Да уж парень лет пятьдесят.

— Ну, как и мне.

— Лева, я тебя умоляю. Это не мое.

— Нет, ты не актриса, ты мещанка.

— А мещанка-то причем?

— Вот смотри, всего день пробыла, а какой цвет лица.

— Томусик! — Лева открыл дверь и позвал медсестру.

— Да Варвара Николаевна вы очень посвежели и похорошели.

— Правда?

— Ну, конечно, Томусик в шоке, ты прелесть. Ну и я уже сдал квартиру. Ты где жить то будешь. Я тебя умоляю. Отдай деньги. С твоей рассеянностью ты их, ну сама догадываешься, что не буду каркать.

И она поехала обратно. Под самым палящим солнцем. А в поселке было свежо, пели птицы, кричали дети.

3

Сергей открыл ворота. Варя сходу протянула ему деньги, словно они жгли ей руки. Лицо у нее было скорее усталое, чем злое. И кто-то очень сильно огорчил ее в городе.

Она решительно прошла к себе наверх. И все опять тишина.

Оставлять ее без ужина было жестоко. Вчера весь день на сухомятке.

Он готовил плов с курицей, просто не зная, какое мясо она любит. Поэтому прихватив тарелку с пловом, и положив в нее первые парниковые огурцы и траву, он поднялся к ней наверх и постучал.

— Варя, у меня плов на ужин и зелень, своя.

— Нет, спасибо.

— Да, Я понимаю, — дверь приоткрыли, она оказалась не заперта.

Вот маша-растеряша. Варя была уверена, что ему нет никакого дела до нее. Дверь закрылась, а комнату стал наполнять невероятный аромат мяса, специй и свежих огурцов. Конечно, она не устояла.

В доме было темно и тихо. И она спустилась вниз помыть посуду и если представиться случай поблагодарить. Сергей сидел в кресле. То ли спал или дремал. Варя, помыв посуду, присела на краешек дивана.

В саду, что-то жужжало, славно лаяли собаки, даже вопли кошек были как — то симпатичны и понятны. Стало удивительно спокойно на душе.

— Спасибо за плов. Очень вкусно.

— А хотите по озеру на лодке. У нас озеро есть. Только комаров тьма. Вот мазь очень хорошая, но все равно лучше в брюках.

— Конечно хочу, я быстро.

В новом наряде, в джинсах и куртке стало видно, что у Вари есть фигура и грудь. Пешком они не пошли. Сергей предложил велосипед. И она очень даже неплохо управлялась с ним. Правда пищала при крутых спусках.

Договоренность с лодочником была еще с утра. Единственное, чего Сергей боялся, что тот будет пьян. Но все было как надо.

И он уверено стал грести к середине озера. К самой лунной дорожке. В лунной реке плескалась рыба. Блестели Варины глаза. Кармашки на груди джинсовой куртке были приятно округлёны. Они мелькали перед лицом, пока он греб. В груди так сладко заныло, что он бы греб не останавливаясь.

Он рассказал ей все. Как друг и жена были благородны. Что между ними ничего не было, до того как они решились ему объявить, что они любят друг друга. И просят простить. Но боль от их признания была все равно огромной. Она выжгла душу. Он ударил друга, грязно обозвал жену. И все. Они уехали. Все дела улаживал адвокат.

Нет, они благородные люди. Каждый год в его день рождения ему приносят цветы и бутылку коллекционного коньяка в подарок. От них — ему.

Он говорил, а она плакала. Тихо, беззвучно. Слезы отражались в лунном свет. И тогда он тоже заплакал. Второй раз в жизни после ухода мамы.

Возвращались под утро. Он не решился даже коснуться ее руки перед прощанием. Она отправилась спать наверх.

Он ворочался на диване. Чудо, какое она чудо.

Следующую неделю они жили как старосельские помещики. Ходили в лес по ягоды, много и вкусно ели, готовил Сергей, и долго спали, врозь.

Варя с ужасом ждала субботы, вдруг приедет Антонов на шашлыки да с девочками. За себя — то она ручалась, а вот Антонов запросто мог себя выдать. Но все обошлось.

Сергей после разговора на озере, больше не касался темы личной жизни.

С ее согласия в доме появились шустрые ребята в комбинезонах и установили спутниковую тарелку. Теперь появилось много тем для бесед. Смотрели они телевизор врозь. Варя на диване, а Сергей в кресле.

Это жутко давило на психику. И Варя не выдержала.

— Мне завтра в город надо, пойду, лягу пораньше. Чтобы пока нежарко съездить.

— Возьму у друга машину и отвезу тебя. Спи сколько хочется.

— Вот тебе и рантье, — подумала она. — Даже на машину не заработал.

Машина была хорошая, и уже в десять утра Варя ворвалась к Леве в кабинет.

— Прополощите рот пожалуйста, Томусик еще тампончик поставь, пожалуйста.

Он вытащил Варю в свою комнатку.

— Все Антонов, я не могу, я не железная. Воздух летом так горяч. В своем флигеле я не закрываю окна, я сплю не одеваясь. Я не закрываю на ночь дверь. И что? Он кастрат, импотент? Я так не могу.

— Варюха, он же тебе не нравился.

— Я взрослая здоровая баба, а он меня не желает. Он вообще некого не хочет и давно и навсегда.

— Ну, что я могу котенок.

— Не смей меня так называть!

— Ой, Варь тебе же роль дали. Ведь Римма то в роддоме на сохранении. Врачи не велят в театр идти, да и муж против. Через две недели репетиция в новом составе.

— Риммочка, как вы солнышко! Это Варя Малышева. Господи врачи не велят, Яковлев их слушает? Ну, потерпите ангел вы наш. Такая наша женская доля. Да? Утвердили меня, это точно? Нет конечно, я только вам и верю. Господи, счастье то какое — это уже и о беременности Риммы-примы, и о новой роли.

4

Сергей ждал у машины. Она, конечно, сказала, чтобы он не ждал. В бывшей гостинице два этажа бутиков и где-то здесь работает девушка, снимающая у нее квартиру. Но он не мог не ждать. Ведь она — это жизнь.

Она летела, порхала к нему навстречу. Такой он ее еще не видел Само счастье летело к нему. Счастье обняло, закружило и поцеловало прямо в губы.

— У меня роль, главная, Рита в декрете на сносях. Мне дали РОЛЬ, главную, мне отдали долг за квартиру. Мы будем покупать много шашлыка, розового шампанского, чешские бокалы. Такие знаешь хрустальные, я видела в комиссионке.

— Вперед!

За мясом они поехали на самый дорогой рынок. Сергей там себя почувствовал неуютно. Что она подумает, что не пенсионер военный, а мафиози. Вся его легенда о «бедном гусаре» могла рухнуть. Но Варю это совершенно не волновало. Она вся была как в трансе. Быстрее в комиссионку, хоть здесь она его пощадила. Ушла сама, бокалы должны были стать сюрпризом, ему Сергею.

Варя ушла отдыхать, а он замариновав мясо, пошел на поклон к Андрею Максимовичу. Местному Мичурину. У того розы цвели круглый.

— Нет цветов, — огорчил тот его, — а вы на машине за голландцами съездите, или слетайте. Вам то все позволено, — съязвил дед.

— Я вам хорошо заплачу, мне очень надо.

— Нечего здесь своими деньгами хвалиться, — и дед зашлепал гравию.

— А дача-то где я живу, это ведь мамы моей, Ирины.

Розы нашлись, такие как мама любила чайные, крупные. Мама, прости, ты бы поняла, — шептал он всю дорогу до дома.

Он накрыл стол под яблонями, шашлыки были уже на подходе и он отправился за Варей. — Варенька, все готово, я вас жду.

— Конечно, конечно начинайте без меня.

— Как без вас.

— Ой это я из роли Сережа, я сама приду еще чуть — чуть терпения.

Время тянулась очень медленно. И он уже хотел снова идти за ней, когда она появилась.

Она шла нервно подергивая обнаженными плечами. На ней было вечернее черное платье, волосы собраны в прическу. Он даже представить не мог, что она не то что может иметь такое платье, но и умеет его носить. Украшений и макияжа не было, только губы слегка блестели, и белели, кружа голову в полумраке сада плечи, руки.

Все было замечательно. Она нравилась, ее хотели. Она смеялась невпопад и спросила про музыку. Музыка нашлась, и они пытались танцевать. Сергей пытался удержать ее в объятьях, но она вырвалась.

А ветер все крепчал, вдали уже слышался гром. Варя поднесла руки к прическе и выдернув шпильки отдала волосы на растерзание ветру.

— Ну как похожа, я на Маргариту., ХА ХА! — не своим голосом кричала она стараясь перекричать ветер.

И подхваченная им понеслась в глубь сада прочь от Сергея. Он догнал ее быстро, все таки в длинном платье далеко не убежишь. И обнял, прижав к яблоне. Так обнял, что закружилась голова. Глаз ее были закрыты, но губы призывно дрогнули ему навстречу. И он стал осыпать их мелкими легкими поцелуями.

Тут так загрохотало, и обрушился ливень. Они, взявшись за руки, неслись к дому. Варя прижалась к стеклу и наблюдала, как в полнеба сияют молнии, и вздрагивала от раската грома.

Он подошел к ней сзади. И зубами принялся развязывать тесемки на корсете. Они подались очень быстро и платье скользя по ее телу упало на пол. Варя обернулась к нему. От чего-то закрывая грудь.

Он опустился перед ней на колени и стал целовать мокрые холодные коленки и выше и увидел, что она без трусиков. Он стал ласкать языком внутреннюю сторону ее бедер. А потом он обхватил ее под коленками руками, и стал медленно поднимать. Это могло стоить ему сорванной спины. Да и всего того, что он так желал. Но провидение было на его стороне.

Он поднял ее высоко — высоко, а она, совершено не боясь, раскинула руки в стороны. И страстно прошептала: «Почему люди не летают как птицы, вот если бы я». Но закончить монолог она не успела.

Весь вид ее обнаженного тела, ее соски гордо вздымающиеся в вышине — это было само ЖЕЛАНИЕ. Все пять лет обид и одиночества он хотел забыть сейчас и с ней. Он положил ее на диван и очень боясь не успеть, вошел в нее. Она была не совсем готова его принять. Ее стон только подстегнул его. Но она быстро возбуждалась и уже догоняла его подчиняясь его ритму. Он успел. Он смог. И пока она лежала, такая расслабленная он встал и ушел в душ.

Варя очнулась от прикосновений чего легкого невесомого. Словно крылья бабочки. Сергей стоял над ней, и беспощадно калеча розы, осыпал ее лепестками.

До утра он взял ее еще два раза Она действительно быстро загоралась. Это его еще больше заводило. Она хочет меня. Меня она хочет. Именно мои руки, губы, мой ритм заставляют ее стонать от наслаждения. Моя любимая!!! — шептал он ей.

Пусть весь мир слышит — МОЯ ЖЕНЩИНА!!!

Варя проснулась от холода, покрывало сползло на пол. Он лежал на спине, широко раскинув руки, и дышал тихо, словно большой ребенок. Она укуталась в покрывало и стала внимательно рассматривать это такое родное лицо. Рыжий, рыжий, конопатый. Как быстро все изменилось. В один миг этот человек которого она считала непробиваемым однолюбом, а потом чуть ли не импотентом, превратился в такого любящего мужчину.

5

Словно кто-то наверху нашел затерянный пазл и наконец-то сложил их два одиночества. В одно большое счастье.

Она тихонько, боясь его потревожить, колдовала на кухне над пирогами. Правда она не успела к его пробуждению. Давно было забыто умение и спасало только вдохновение.

— Милый, ты помнишь мне надо на репетицию. Может, попросишь машину у друга?

— Конечно, Варенька, — Сергей старательно изобразил звонок к другу.

В городе оставив Варю в театре, он поехал в офис. Персонал был вышколен великолепно. Никаких лишних эмоций.

Брат понял все без слов. Он просто его обнял — познакомишь? Хотя не тороплю.

— Лешка, мне нужен праздник. Ну помнишь как раньше. Нет лучше, по высшему разряду к субботе. И пожалуйста позови мальчика того из цирковой студии, ну помнишь номер с голубями.

Телефоны в офисе накалились до предела. Да только самое — самое, нет, что вы это прошлый век, нет вы не котируетесь.

К фотографу он поехал сам. Сема это оценил. Он давно не подрабатывал на кооперативах. Оставлял эти «объедки» своим неудачливым конкурентам, но Сергея он знал давно. Они, одно поколение, умеющих и любящих работать на себя. И он огласился.

Пообедали с Варей в городе. Она была так измотана и физически и духовно, что молчала всю дорогу. Он во время остановок на светофоре наклонялся к ней и целовал куда придется. То в пушистую макушку, то в розовеющее ушко. Она не реагировала.

— Милый, я отдохну часа два. Прости мне надо побыть одной, так бывает.

Через два часа он поднялся к ней наверх. Он наползался по грядке не зря. Первая клубника кое-где еще с розовыми бочками, но уже восхитительно ароматная, была у него в ладонях.

Варя не спала. Она сидела на кровати к нему спиной и говорила по телефону. Разговор был странным — да, нет, конечно, да.

— Варенька!

Она закончила разговор и повернулась к нему. Его любимая старела прямо на глазах. Лицо ее посерело и уголки сладких, зацелованных им губ, как то по-старушечьи поползли вниз. Глаза ее смотрели в никуда, как у слепой. Она стала укрываться одеялом с головой.

— Что случилось! — закричал он, но она не ответила, продолжая прятаться от него под одеялом.

Ей требовалось его помощь. Он рванул одеяло на себя, раз другой и победил. Одеяло полетело на пол, но Варя, свернувшись в комочек, упорно прятала лицо теперь уже в подушку.

Она не реагировала на его голос. Поцелуи ее не тревожили. И он боялся разомкнуть ее руки, не причинив ей физическую боль. Он весь вспотел от этой безуспешной борьбы с безысходностью. И сдавшись, просто сел на пол и стал бить изо — всех сил кулаком по полу. Он бил и бил, и один раз ударил так, что боль пронзила всею руку до плеча или даже сердца. И он застонал.

Это Варю и вывело из ступора. Она разомкнула руки на коленках и подвинулась к нему. И обняла за шею.

— Успокойся, не надо, не надо.

— Ты можешь сказать что случилось? — они лежали уже долго тесно прижавшись друг к другу.

Она кивнула: «Просто позвонила Рима-прима и сказала, я не скучаю в больнице, учу роль. И обязательно приеду на генеральный прогон и премьеру. А там хоть трава не расти.»

— Но роль твоя.

— Роль моя.

— Ну что же ты меня так пугаешь Варенька?

— Ты не понимаешь! Она приедет на премьеру. ЕЕ имя будет стоять в афише. ТВ и газетное интервью все ей, а мне что? — Ее голос уже звенел на такой высокой ноте, что казалось еще чуть-чуть и все, сорвется. — Мне театральные будни. Ежедневная рутина!

Он пытался ее обнять, но она оттолкнула его ласковые горячие руки. Она снова уходила в этот омут безысходности и он не мог это ей позволить. Он принялся неистово ее ласкать, но то еще вчера ее возбуждало сейчас не имело ни какого эффекта. Он торопливо разделся сам, и стал обнажать ее тело.

— Ты с ума сошел, слишком светло.

— Но вчера на веранде было еще светлее. — шептал в нетерпении.

— Я не могу, рыжик не могу. Мне стыдно, у меня растяжки на животе.

— Очень маленькие и славные шрамики.

— Я не женщина. Я не умею любить, не помню, как это любить.

— Так опять истерика. Варя ты меня не остановишь, все равно не остановишь.

Все таки они укрылись одеялом и делали это в духоте и темноте.

— Что это было? — спросил Сергей намыливая ей спину в душе, — мне казалось, ты настоящая. Без этих выкрутасов женских. Варя, ты когда настоящая? Я хочу ту, в саду Где моя Маргарита?

— Умерла..

Спали они все таки вместе. Но ночью Сергей часто выходил покурить на веранду, с трудом заставляя себя вернуться к такой незнакомой, но до боли любимой женщине.

В пять сорок зазвонил телефон. Сначала она подумала — это будильник. Но это звонила Рима: «Меня везут в родзал, час пробил. Варенька, благословляю, справишься!!»

Он потянулся за сигаретами и открыл глаза. Над ним склонилось, Варино ослепительно прекрасное лицо.

— Я люблю, тебя, рыжуля.

Ну слава богу, ЕГО Варя вернулась.

6

В субботу Варя ездила на репетицию на электричке. У Сергея что-то случилось со спиной. Старая травма, уверял он. Но Варя хихикая уверяла его, что нечего было секс-экстримы устраивать.

Она улыбалась всю дорогу, сегодня еще и первая примерка.

Костюмы по премьеру шили новые. А это было самое замечательное. Когда ты не одеваешь за кем, пахнущее чужим потом и духами платье. И стиль тридцатых годов очень ей шел. Словно она родилась тогда.

Вернувшись на дачу она обнаружила скопище посторонних людей. Часть строителей заканчивали маленькую эстраду. Сновали официанты. Сердце гулко забилось от страха.

Антонов, ведь он может приехать. Она уже хотела признаться Сергею, что узнала о нем от Антонова, но все обошлось. Он раз пять повторил, что какая досада, что Левку вызвали в вип-клиенту далеко за город.

К вечеру съехались гости, очень шумная и молодая публика. Замечательный брат, такой же рыжий. Уже было выпито много шампанского, в небе таял дым фейерверков. И все куда то разбрелись по саду.

Самые стойкие парочки танцевали медленный танец.

Они уединились на качелях, но забыли прихватить напитки и Сергею пришлось пойти за бокалами. К ней подсела жгучая брюнетка. Варя не помнила ни ее имени, ни должности. Она была уже в явно не в кондиции.

— Прекрасный праздник и, даже лучше чем раньше. А вы были знакомы с прежней женой Сергея Николаевича? — она не ждала ответа.

— Алла, очень, прошу, — Сергей вклинился между ними на качелях.

— Прекрасный праздник. Я пытаю вашу Варю, знавала ли она вас раньше. Ведь вас Антонов познакомил?

— Варенька не знает Антонова.

— Простите, как это не знает? Я ее в его кабинете видела и про вас они говорили.

— Алла, вы перепутали.

— Да ничего я милочка не перепутала. Я по вашей милости, полчаса тампон ватный жевала, и все слышала. Что у вас не получиться охмурить Сергея Николаевича.

— Сережа, я давно хотела тебе все объяснить.

— А не надо объяснять. Я не дурак.

Гости разъехались. Сергей поднялся во флигель.

— Такси у ворот, время пошло.

— Такси у ворот, от ворот поворот, — шептала она собирая вещи.

Он донес ее сумку до машины и захлопнул дверцу. Слишком сильно и навсегда.

Она репетировала по двенадцать часов в день: станок, плавание, снова стала брать уроки французского, благо деньги были. И только ночами проваливаясь в пропасть сна, она просыпалась от холода. Никто не обнимал ее и не согревал своим теплом.

7

Антонов устал уже звонить. Забор на даче был высок не перепрыгнуть. Поэтому он взял Лешку, Серегиного брата, и они открыли ворота запасным ключом. В доме царил стойкий запах алкоголя. Сергей встал с дивана и попросив брата сходить за посудой, разлил водку.

Брат вскоре уехал. А они продолжали пить.

— Лева, я не могу без нее.

— Знаю, а в чем проблема, через три дня премьера. Цветы конфеты, шампусик.

— Я ее вот этими руками выставил из дома. Я дверь захлопнул, такое не прощают.

— Брось, любит, простит.

— А любит? Как она, ты ее видел?

Антонов только тяжко вздохнул и налил водку.

Они пили все три дня. В день премьеры сходили в баню, потом в салон, и надушенные, нагруженные цветами и шампанским явились в театр.

Это была она и не она. Его Варя любила не его. Страдала не за него и не с ним пила отравленное вино. Но боль от утраты любимой была настолько реальной, что он не смог выйти с цветами на заключительный поклон.

И они, как два придурка, пошли в гримерку. Там было еще две актрисы.

— Варя, ты суперски играла премьеру, — загрохотал с порога Антонов.

Сергей прятался за ее широкой спиной с корзиной роз.

— Антонов, где цветы?

— Варя целая корзина роз и мальчик курьер, — Лева подтолкнул друга вперед.

— Спасибо месиры, королева довольна, — опять чужим голосом, уже слышанным им в зале, заговорила Варя. — Сожалею у нас банкет для узкого круга, всего хорошего господа.

Сергей поставил корзину на столик, и резко развернувшись, вышел вон. Антонов побежал за ним.

На банкете Варя, пробыла недолго и поехала к Риме.

Объятья. Поцелуи в ухо.

— Ах, Варенька похудела, похорошела, ну как премьера, Яковлев говорит прекрасно. А мне афишу, ну ту со мной подарили. Ну ничего, вот вернусь месяца через три. Дети такое утомительное занятие.

— Ну, а я уйду в декрет.

— Да что ты, какая прелесть. И правильно в наши 32 (а самой 44) надо рожать. И мой Яковлев наконец — то счастлив.

Варя совершенно опустошенная возвращалась домой во втором часу ночи. У ее двери сидели на ступеньках Лева и Сергей. Она слегка покачнулась и они оба кинулись к ней.

— Зачем ты так много пила? — спросил он.

— Да я пила.

— Банкет закончился уже час назад, где ты была?

— Ребята спокойнее, спокойнее, сейчас зайдем, попьем чай.

— Я была у Яковлевых.

— А может у Яковлева в кабинете?

— Ну конечно, а каким местом я еще могла заработать себе роль.

— Ребята, вы совсем офанарели что ли.

Но Сергей уже бежал вниз по ступенькам.

— Чая не будет. — Лева помог открыть ей дверь, но она его не пустила. Он подождал и все равно позвонил, вот ведь гад какой.

Сергей с порога обнял ее и очень точно сходу поцеловал в губы.

— Тренировался?

— Всю жизнь!

Они стояли обнявшись. От такого любимого раньше запаха его духов Варю неудержимо тошнило.

— Ну, зачем, ты так пила — он умыл ее своей широкой ладонью сначала лицо, потом шею и стал спускаться рукой ниже.

Варя так боялась, что новый приступ токсикоза отпугнет его. Ведь он то уверен, что она пьяна.

Он уже обнажил ее опухшие и твердые груди и пытался их поцеловать. Но стон, нет не наслаждения, а боли остановил его. Он заглянул ей в глаза, в них были слезы. И он долго и так пристально смотрел, что Варя начала краснеть от смущения, вся до самой макушки.

— Любимая, скажи это то что я подумал, да?

— Да, что да?

— Что ты, мы беременны?

— Да мы беременны — засмеялась она.

— Ты, чудо, любовь моя, чудо …

Та, которая ждет

Он всегда звонил по телефону перед приездом, и едва успевал поднести руку к звонку, как всякий раз происходило необъяснимое чудо: дверь открывалась еще до звонка и ему навстречу сияли, эти по-детски распахнутые глаза. Эти руки на шее, горячее тело, доверчиво прижавшееся к тебе.

Ты — центр мироздания.

Он забывал, сколько ему лет, сколько дней Она без него. Она заводила старенький советский будильник, и они любили друг друга.

Говорили между ласками о его концертах, и о его новых, теперь уже дисках. О его детях, его маме, и снова о гастролях.

Были времена, когда Она тайком давала ему деньги, пряча их в задний кармашек брюк.

А теперь Он, оставлял: то в ванной, на полочке, то на подоконнике, между цветочных горшков, коробочки с турецкими побрякушками.

Они редко виделись, чтобы мужчина мог помнить эти мелочи. И очень удивлялся, когда женщина смущенно напоминала ему, что браслет, так заставивший его душу, стонать от подозрений, подарен им.

У него все меньше волос на голове, и седая, когда-то рыжая, борода.

У нее уже не проходящие морщинки в уголках глаз, обмякшие груди, губы.

Они начинали целоваться прямо с порога, словно боясь потерять хоть мгновение встречи. С годами поцелуи, как хорошее вино, так же кружили голову, вот только желание разгоралось так медленно, что появлялся страх и стыд: а вдруг, не пожалеет, не простит.

Он возвращался после долгой разлуки, Она ждала. Для кого-то в этом большом городе — ролевые игры, а для них двоих, жизнь.

— Сними рубашку и майку, пахнет, — она помогала ему дрожащими пальцами, расстегивать пуговки.

— Да ерунда, в костюмерной их дюжина висит.

— Я быстро постираю, потом выглажу.

— Ну не беспокойся, — он боялся разомкнуть объятья.

— Нет, я все таки постираю, и выглажу, — наконец-то рубашка падала ей в руки.

Он присаживался на кровать и, обняв ее колени, пытался удержать. — Да ну ее, вон же в шкафу сколько висит.

— А помнишь, как пять лет назад? Она заметила, что это не та рубашка, что ты одевал утром. Тогда она все рубашки выбросила, и купила новые. Отдохни с дороги.

Он покорно позволял себя уложить и укрыть одеялом.

Женщина уходила с его рубашкой, куда-то вглубь квартиры.

— Приготовить, что-нибудь вкусненькое?

— Ты ведь знаешь, я перед концертом не ем.

— Мне приятно, просто готовить для тебя.

Она что-то осторожно делала на кухне, иногда роняя какие-то мелочи, и тут же шепотом себя ругая.

Он устало закрыл глаза и закинул руки за голову.

— Я отнял у тебя жизнь.

Слова сорвались с губ, хотя ему казалось, что он проговорил это во сне.

— Ты подарил мне Любовь, — она присела на краешек кровати, от нее пахло теплом кухни и ароматом ванили.

— Да, что там рубашка, — неожиданно вернулся мужчина к прерванному разговору. — Вот однажды, я твой волос на рукаве утащил. Весь концерт, смотрел на него с любовью, словно ты на концерте со мной. Потом спрятал его в карман жилетки, он там до сих пор лежит. Я точно знаю.

Он только слукавил в одном: ее волос лежал вместе с тюбиком нитроглицерина.

А Она промолчала, что сидит на каждом его концерте, рыдая в душе, в такт гитарным струнам.

Он тяжело дышал, но превозмогая огненную боль в груди, целовал: и эти мокрые завитки волос на висках, и порозовевшее от недавней любви ушко, и трепетную жилку в изгибе шеи.

Рубашка приятно согревала кожу после прохладного душа. Женщина повязывала ему галстук.

— Ну зачем ты, — она не договорила и поцеловала его куда-то в бороду.

— Ты же знаешь, я не для себя, для твоего здоровья.

— Глупости, ничего мне такого не надо, — но опровергая свои слова, прильнула к нему, одаривая, сладостной негой.

— Иди, долгие проводы горькие слезы.

Встреча, предопределившая их отношения на долгие, долгие годы была, тогда казалась мимолетным наваждением. Рейс все откладывали, и Он пошел, в модный тогда видеосалон, скоротать часы ожидания. Их кресла оказались рядом. На экране великолепный Брюс. Ли побеждал всех врагов, а соседка рядом плакала. Он слышал тихие всхлипы, и сам не зная отчего, погладил ее руку.

Она прилетела отдать последний долг своему отцу, но таксисты в непогоду заломили цены, наравне с ее стипендией. Он всего лишь два месяца назад похоронил отца. И вот словно в страшном сне все повторилось сначала. Он не только дал денег, но и поехал с девушкой, и участвуя в печальных ритуалах, ни на шаг не отходил от нее.

Ее боль была так созвучна его боли, с той лишь разницей, что его отец был для него всем, а она видела отца всего пять лет, своей детской жизни.

Почему жалость этой незнакомой девушки, почти девочки принесла ему утешения больше, чем все очень правильные слова жены он не мог объяснить. В момент встречи он чувствовал себя одиноким, а рядом был такой же, больной от утраты, человек.

Она училась в Ленинграде. И если бы не его гастроли, то встречи были бы чаще. А когда он уже почти решился уйти от жены, та огорошила его новостью о своей третьей беременности.

Он не ушел, и долгие годы был холоден к младшему сыну. А тот, словно, что-то доказывая отцу, стал замечательным и известным художником.

Она стала его музой, его живой водой. Он для нее стал: и отцом, и мужем, и ребенком.

Она догнала его уже на улице. Такси еще не приехало.

Ей, как всегда за последний год, стало страшно. А вдруг? Навсегда? И никогда? И зачем жить? Без него?

Прижалась всем телом и прошептала, впервые за столько лет: «Я люблю тебя».

— А я, пою тебе об этом, каждой своей песней..

Такси помчало его к центру города, он успел развязать галстук, так любовно повязанный всего несколько минут назад, а потом боль, огненной стрелой, ударила куда — то в затылок.

— Прости, — успел прошептать он, той, которая ждет.

Ядовитый туман

Эта поездка была запланированной еще в зимой, но состоялась только на пике лета.

Он всегда ценил эти редкие поездки в глубинку России, что то сродни экстриму — эти непролазные дороги, дикие нетронутые цивилизацией места.

Про монастырь он узнал еще в Красноярске, от местного епископа.

— Место намоленное, даже провидец свой есть. Мы со своей стороны, проверку делали, так успел его кто-то упредить, ушел в тайгу, не встретили. В народе, вера в него больше, чем в..-но не договорив, осенил себя крестным знамением.

День был скоромный, паломников, в эту спрятанную за лесами и озерами с болотами обитель, было немного.

Попадали они в обитель по озеру, монастырь держал на озере паром.

Конечно, он выбрал самый легкий путь — по воздуху, на вертолете.

Варю, свою молодую возлюбленную, он взял неохотно, монастырь был мужской, нравы сибирские строгие. Но ему казалось, что дар, икона 17 века, достаточный повод нарушить монастырский уклад.

После посадки, охрана прочесала кусты, и старший дал отмашку хозяину. Он вышел из вертолета, подав спутнице руку.

Светило жаркое таежное солнце, звенел над озером гнус, стрекотали в траве кузнечики. Телохранители, молодые здоровые ребята, не верящие и в бога, ни в черта разлеглись на берегу, смотрелись они довольно комично в черных отутюженных брюках и лаковых туфлях.

Он ждал самого настоятеля, но из-за кустов показался маленький неказистый послушник.

Монашек был недокормыш, либо болен, либо нес непосильный постриг.

Смотрел долу, и даже вздрогнул услышав женский голос. Варя поприветствовала его, звонкий ее голос, эхом прокатился по берегу.

— Отец настоятель ждет нас?

— Да, но гостеприимный дом сгорел от молнии, потому странников мы не принимаем. Все местные об этом знают, пусть ваша спутница ждет на берегу.

Он не привык, чтобы ему отказывали, и унижение, перед любимой женщиной, привело его в бешенство.

Сдерживать себя на этом пустынном берегу казалось ему глупостью, поэтому он хриплым от гнева голосом сначала грязно ругнулся, потом отдал распоряжение, грузиться в вертолет.

Но Варя, взяла его за руку и увела от охраны и монашка. Сняла с шеи легкий шелковый шарф и провела по влажному, усыпанному мелкими капельками пота, лбу.

Подойдя близко — близко, что слышно было биение сердца, прошептала: «Володя, успокойся. Я подожду на берегу. Я тебя всю жизнь ждать готова».

Конечно он понял намек, она не боясь проклятия родителей, ненависти его жены и детей, дарила ему себя.

Правда пока еще, несмотря на грязные сплетни, ничего кроме романтических цветов и поездок в театр, не было.

Она умела одним лишь только взглядом, холодных серых глаз остужать его жеребячий пыл. У него «таких» не было. Он встретил ее на книжном форуме. Маленькая книжка стихов, она стояла за прилавком и дарила книгу с автографами.

Девочка-женщина. Коричневый свитер обрисовывал округлые пленительные формы, детские припухлые губы. И прядка, светлых, легких волос. Она все время поправляла непослушную прядку, выбивающуюся из-за уха. Ухо тоже было маленькое, очень красивое, со скромными сережками — гвоздиками.

Он подошел к столику, раскрыл наугад, и, прочитав первые же строки, вдруг возжелал одного, чтобы это писалось для него. «В одной упряжке, звездных гончих псов, нам не бежать обласканными небом».

Чтобы о нем она мечтала, не гася свечу в долгие зимние вечера. Девочка-женщина. Ожидание любви в улыбке, в красоте движений.

Что — то, давно забытое, из пацанского детства сжало сердце, и стало горько и сладостно от этой волны памяти.

Мама, мама сшила ему брюки, из отцовского кожаного летного плаща. Брюки с огромными вместительными карманами. «Чертова кожа», так это звалось тогда. А потом они пошли встречать отца к проходной аэропорта. Мама хотела взять его за руку, но он вырвал руку, и пошел немного впереди нее, показывая дорогу.

Теплые мамины руки. Темные, шершавые от стирок, со вздутыми венами. Как нежно могли они вытирать слезы обиды, снимать боль, когда от простуды горел он в жару.

С электричеством на рабочей окраине было плохо, и долгими ночами, когда температура никак не желала сбиваться, мама жгла самодельные стеариновые свечи.

И пока свеча горела, ему, мальчишке, было спокойно, он знал мама рядом.

Мама, ушла, жена, так и не смогла стать частью его души. Так для тела, да и то по — молодости. Потом было много, тех с кем он был близок, без любви — искры, потухли, забылись.

Виделись с Варей, так звали это удивительное создание, редко.

Она работал в областной газете, часто была в командировках. Он позвал ее в свою пресс-службу. Отказалась.

Но он был, слишком опытен, чтобы не понять, он ей небезразличен.

Она любила читать все эти новомодные женские романы. Он в перерывах между принятием бюджета и подготовкой к отопительному сезону, читал то, что она рекомендовала. Читал ночами, в интернете на форумах читал отзывы, и теперь мог говорить с ней о любви, вроде о той книжной, а на самом деле о своей.

Он был прекрасным рассказчиком, повидал и пережил многое. И во власть он пришел не с «теплого местечка». В далекие теперь 90-е он ходил по краю и жизни, и закона.

Он стал бегать по утрам, вспомнил о молодости, проплывал в бассейне по километру за утро.

Он похудел, стал поджарым, спортивным. Даже купил байк. И катал любимую ночами.

Жена уехала к взрослым детям в далекую Америку. Ей, ли не знавшей его двадцать пять лет, не понять, что на этот раз все у мужа всерьез.

Варя принимала только цветы и конфеты, на его попытки подарить квартиру, или машину, укоризненно качала головой, и грозила разорвать отношения.

Потом сделал ей подарок: издал на свои деньги, и это было чистой правдой, ее книгу.

Передал первые десять экземпляров через курьера, и, приехав следом за ним в редакцию, полушутя попросил автограф.

Вся редакция охала, ахала и открыто завидовала.

А Варя недоверчиво заглядывала в глаза, потом вдруг неожиданно заплакала и при всех его обняла.

Все чаще ему хотелось остаться с любимой наедине. Девушке пришлось уйти из дома, снимать квартиру. Но его смелости хватило только на легкие поцелуи рук у двери подъезда.

И вот теперь эта поездка.

Что может знать этот провидец, о том одиночестве, что наступает, когда она не рядом?

Он, конечно, поговорит о ней с этим «старцем». Пусть назначит цену, но пусть скажет ей: «Он твоя судьба, аминь».

Владимир Иванович пошел в монастырь, отстоял службу, подарил редкую икону, увидел как засуетились вся черная братия.

— Вы можете остаться, к вечеру над озером туман, вертолетом не безопасно.

— Спасибо, у меня там жена. Мне бы отче с провидцем встретиться.

— Все сплетни, ну вы же умный человек, Владимир Иванович.

— А я вот хотел помощь оказать стройматериалами, кровля, да и плитку облицовочную. Есть в бюджете деньги, слава богу, — прибавил он, внутренне смеясь.

— Был такой, правда, но по весне чуть не утонул от разлива и от того умом тронулся, где то в лесу обитает. Уже месяца два не выходил к братии. Вот истинный крест. А доброе дело — оно всегда зачтется.

Архимандрит вздохнул, и, благословив, удалился в трапезную.

Оттуда вынесли круглые буханки хлеба, шерстяные одеяла, и кастрюлю, от которой шел горячий рыбный дух.

Он покидал монастырь разочарованным. Он был атеист. По факту рождения и жизненного опыта, вера его была в себя, и ни в кого более.

Варя с удовольствием ела уху, и котлеты из сома, все было на пару, наисвежайшим. Охрана, смеясь пожалела, что не взяли водки, а монахи, жадины, не прислали.

Над озером действительно сгущался туман. На берегу была привязана лодка, ребята наломали еловых веток, сверху укрыли пледом, и получилось очень даже мягкое ложе.

Они легли рядом. «Первое наше ложе», — удивительно радостно успел подумать Владимир Иванович, и, обняв Варю, уснул, как в детстве — мгновенно и сладко.

Проснулся от того что девушка стала вставать.

Открыл глаза, туман был непроглядный.

— Смотри, Володя, — она вытянула руку куда — то кверху. Руку поглотил туман.

Он посмотрел на часы, пять утра.

Надо было перебираться на берег. Он помог ей и шутливо подтолкнул к невидимым в молочном воздухе кустам: «Мальчики налево, девочки направо».

— Варя, только недалеко, — успел сказать он перед тем, как девушка растворилась, словно и не было ее. Он смело шагнул в туман.

— Есть, кто? Поберегись, — сказал, и стал расстегивать брюки.

Туман потихоньку оседал на траву, он уже успел спуститься к озеру и умыться, Вари не было. Туман поглощал все звуки. Словно и не лес кругом, не пели птицы, охранники двигалась бесшумно, как тени.

— Варя, — позвал Владимир Иванович, и еще громче. — ВАРЯ!

Тишина. Он увидел очертания лодки и поспешил туда, охрана включила фонарики на сотках. Вари не было, они обшарили кусты, и только чудом один из ребят увидел слегка примятую траву. След, есть след! — крикнул он остальным. Трава тяжелая от тумана, вставала нехотя, это и дало возможность увидеть дорожку.

— Волокли, значит, силенок не много. Сильный бы закинул бы за спину и понес, — пояснил один из ребят.

Он не успевал за охраной, дышал тяжело, но когда услышал впереди шум борьбы, открылось второе дыхание. Он со всего разбега налетел на лежащего на земле раннего или убитого охранника.

Тот был, проткнут колом.

В клочках тумана, Владимир Иванович увидел, что — то волосатое и рычащее. Охранник был раза в два выше, но кто-то или что-то обладало поистине неистовой силой. Раз за разом оно повергало соперника на землю.

И если бы у него оружие, то другому секьюрити бы несдобровать.

Но подоспели еще ребята, и наконец-то смогли повязать убийцу.

А Владимира интересовала только Варя. Она лежала в траве, словно заснувшая вечным сном.

Он пытался понять дышит ли она, бьется ли сердце, но слышал только свое шумное дыхание.

Мужчина стал делать девушке искусственное дыхание, когда то в армии у него это здорово получалось.

Но Варя, словно сдутая резиновая кукла, была податлива, но безжизненна.

Впервые в жизни внутри его души, или чего там еще, прямо там, где заболело сердце, стал расти ужас: «Это конец, все ничего не будет. Ни первого поцелуя, ни первого единения тел».

— Сына, я сына хочу, с твоими серыми глазами, смешными двумя макушками. За что, господи, за что?! — закричал он.

— Жива, пульс есть. Придушил видно, воды надо.

Охранник достал из кармана фляжку, и вылил на ладонь воду, протер им Варино лицо.

Потом совершенно бесцеремонно стал хлопать ладонью по ее щекам.

Владимир воскресал. Снова и снова. С ее первым стоном. С ее тяжелым кашлем.

Он воскресал от собственных слез.

Один из отряда успел слазить в нору, и теперь его рвало, раз за разом. Отдышавшись он махнул он рукой на подкоп: «Там, еще женщина, кажется живая».

Из норы была извлечено тело женщины, та действительно еще была жива, но словно от стыда за свое истерзанную наготу, оказавшись на поляне, тихо умерла.

Солнце пригревало, и по поляне стал расползаться тошнотворный запах крови.

Варю он отнес на руках к озеру. Одежда на ней была изорвана или порезана в клочки.

Он сначала зашел с ней в воду, потом уже на берегу, сорвал остатки платья, укутал любимую в плед.

— Володя, он, он..

— Все забудь, ничего не было. Это просто страшный сон. Это от тумана. Какой-то он ядовитый.

— Володя, он меня душил.

— Варя, это сон, мы спали, ты закричала и упала за борт, чуть не утонула. И все.

— Правда? А в этом сне, ты не мог бы прийти пораньше?

— Прости, любимая моя, но я пришел, теперь уже навсегда. До конца.

Он посадил ее в вертолет, задраил дверь и пошел в лес. На опушке ему навстречу ребята несли двух погибших. Владимир остановил этот траурный караван, наклонился и поцеловал погибших по очереди в лоб, по — русскому обычаю.

И пошел на поляну к чудотворцу.

Присел на корточки и пытался поймать взгляд убийцы.

Взгляд, как ни странно был осмыслен, и даже насмешлив. Из разбитого в драке рта, сочилась бурая пена.

— Что смотришь? Будущее хочешь узнать? Ты поднимешься только со мной, без меня тебе конец. Ты мне верь, я через такое прошел, сам себя скопцом сделал, и «царскую печать» положил. Сам, все сам, кровью мог изойти, но нет, выжил. Только чресел усечение жажду плоти не усмирило, вот и удумал я их через орудие извести, род этот бабий. Выстругал себе насадку, да и давал им вкусить неземного наслаждения. Баб заезжих ко мне инок Евлампий приводил. Все по дороге до норы выспрашивал, и ежели одинокая, то и участь ее решена была. Не мной, не мной, свыше. И про твою красу ненаглядную, он рассказал. Да не кривись, не кривись, нет ее любви, жажда плоти и томление духа. Твоя-то чиста, эх, не привел господь голубицу вкусить.

Коридоры власти вижу, ты и я, на вершине. Бабы зло, у нас их будет тьмы и тьмы. Забери меня, я умею открывать сердца и управлять душами.

Владимир Иванович нашел в траве ту саму насадку из березы, небольшое, но страшное орудие, с острыми деревянными шипами. Евнух все верещал, бабским голосом, что-то о власти и золоте. О властителе сошедшем вершить суд.

Владимир Иванович обхватил широкой ладонью орудие казни, и вонзил со всей силы в горло урода.

Он хотел вытащить кол из врага, но шипы не давали этого сделать. Голова закружилась от запаха крови. Пошатываясь и ненавидя себя за слабость, он покинул поляну.

Навстречу ему шел, начальник охраны, он махнул ему рукой: «Не надо, скопец, сам себя жизни лишил».

Быстрее к той, единственной женщине в своей жизни. Но шаги давались ему с трудом, в ушах шумело, тело покрылось холодным потом. Последнее, что он увидел — была трава, удивительно прохладная в этот жаркий день. Она приняла его беспомощное тело в свое малахитовое лоно, и словно баюкая его последний сон, над поляной пронесся ветер.

Очнулся он уже в реанимации, главврач объяснил ему, что было проведено шунтирование сердца, что жить он может, и работать тоже.

В следующий раз он пришел в себя в вечерних сумерках, у постели сидела Варя, и не мигая вглядывалась в его осунувшиеся лицо.

— Володя, любимый, как ты всех напугал!

— А тебя?

— Я без твоей любви никто, как раньше говорили — пустоцвет.

Он попытался встать, стыдно было при ней звать медсестру с уткой, да она сама все поняла, вышла, позвала медсестру и поцеловав его на прощание, отчего-то ушла.

Потом он спросил, сколько время, оказалось час ночи. Теперь он не мог уснуть, Варя на звонки не отвечала, но позвонила сама, часа через два, оказалось, просто разрядился телефон.

Теперь его жизнь на какоето время словно остановилась, хотя и раньше жил от встречи до встречи. Но раньше за суетой дел, все это было легче, а теперь хотелось выть, словно волку-одиночке.

На третий день его посетил отец настоятель.

Степенно прочитал над ним молитву о здравии, подарил иконку, великомученика Владимира, и завел неспешный разговор — о сборе урожая, о картошке, что нынче уродилась на славу, надо успеть убрать, а то обещали раннюю и дождливую осень, а крыша на элеваторе монастырском не крытая, все деньги ушли на восстановление гостеприимного дома.

— А что, про провидца слышно? — спросил Владимир Иванович, как можно равнодушнее.

— Загубил душу свою самоубийством. Так в его норе и похоронили.

— А женщину?

— Какую женщину? Не было никакой женщины, — твердо произнес архимандрит, и из под густых бровей сверкнул на собеседника, острым взглядом.

Владимир Иванович позвонил заму по строительству и отдал распоряжение о выдаче шифера.

— Бумагу пришлешь, подпишу. А я говорю, выдашь, — сразу преобразился, из пожилого дядечки в пижаме, в уверенного в своей власти мужчину.

Настоятель благословив его, удалился, а Варя все не шла. Вырвалась из редакции только в обед.

Он держал ее теплую руку и не хотел отпускать.

— Варя, я нанял адвоката, для развода. Я теперь, как новенький рубль. Выходи за меня, прости, что так без кольца предлагаю. Все будет, поверь, все у нас будет.

— Володя, давай уедем туда, где никогда не бывает тумана.

— Непременно. А пока ко мне переезжай, я уже шофера вызвал, и прислуге распоряжение дал.

Она поцеловала его в сухие, потрескавшиеся губы.

Мужчина потянулся обнять, и продлить блаженство, но девушка отстранилась.

— Володя, врачи запрещают, пока, — уточнила, увидев, как он побледнел.

— Зажги свечу, — прошептал он вслед.

— Какую свечу? — откликнулась она.

— Чтобы в окне горела, чтобы знал, ждешь.

— Даже в отравленном тумане, — добавил он, когда за возлюбленной закрылась дверь.

Но дорогу искать не пришлось, Варя сама приехала за ним в больницу. Но поехали они не домой, а в местный санаторий.

Очень по-советски построенный, в стиле ампир, с лепниной и огромными потолками. Правда, обслуживание было на уровне хороших европейских курортов.

Наконец-то удалось остаться наедине. Повесив на дверь табличку «Не входить. Тихий час» они стали одним целым. Души и тела их, так стосковались в одиночестве долгих лет, что они пропустили и обед и ужин, и только поздним вечером, все понимающая сестра-хозяйка, принесла им в номер остывший ужин и теплые булочки с какао.

Его любимая отдалась ему, даря себя без остатка. Ничего не стесняясь и не боясь. Он даже не мог представить себе, что можно так быть благодарным за неумелые ласки, за неподдельные стоны. Впервые он плакал от счастья, что кто-то там наверху, судьба или бог, какая разница, соединил их вместе.

Первым кого он принял после отдыха, был архимандрит.

Опять с просьбой. На этот раз, ни больше ни меньше, монастырю нужен был вертолет.

— У вас же паром есть — Владимир Иванович, словно ища нужный телефонный номер, листал ежедневник не глядя на просителя. Вернее шантажиста, в монашеской рясе.

— Так ведь посудите, сами, ведь для простого народа, а для особых гостей по воздуху быстрее и комфортнее.

Владимир Иванович наконец нашел то, что искал, бросил на стол, какие то бумаги, оказалось квитанции. Вернее копии.

Это были счета из местного ресторана-борделя, работавшего под прикрытием полиции и властей, и поставлявшего такой ценный компромат, что закрывать его не было резона.

— Еще и фото есть, ваши отче и гостей ваших.

— Грехи наши тяжкие. — Вздохнул апостол веры. — Да, Владимир Иванович, на таких как вы земля русская стояла и стоять будет.

Когда аудиенция закончилась, Владимир Иванович усмехнувшись, пригласил секретаря и продиктовал заявление об отставке «в связи с состоянием здоровья».

— Ну, что женка, нашла то место, где туманов нет?

— Кажется да, но надо на месте проверить.

— Поехали, а Вовка в животике, за?

Кофе по-мавритански

Я еще только в начале пути. Всего лишь первый глоток. А он уже растекается по крови горячей лавой, ненависти и страха. Я пытаюсь погасить это пламя корицей восхищения и понимания: Он моложе, а значит лучше. Он веселый и общительный, а значит к нему тянуться люди.

Но вот если добавить щепотку пусть самую маленькую черного молотого перца…

Черный перец пощипывает небо, великодушию тут не место. Либо я, либо он. Главное это конечно градус отношений. Не ошибись, ах какая досада, передержал на огне страсти. Может добавить льда, нет, это уже было с нами. И тогда ты ушла, я слишком самолюбив, а ты слишком горда. Что же придумать, я так хочу тебя вернуть. Немного аромата, того забытого нами в прошлой жизни. Да, те дни пахли розами.

Решено, капельками вливаю розовую воду. Да всего лишь пригубить и тем краешком подать чашку тебе. Чашечку моей любви.

Все очень просто, ты спишь, а я варю кофе, чтобы принести тебе в постель: «Доброе утро, любимая!»

Content

Галина Емельянова
АНГЕЛ ЛЮБВИ

Ангел любви

Женщина Айскрим

Она была актрисою

Та, которая ждет

Ядовитый туман

Кофе по-мавритански