Афган. Территория войны

© Авторы, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Вступление

Ввод «ограниченного контингента» войск СССР на территорию Афганистана изначально планировался как интернациональная антитеррористическая операция. Ни о какой, тем более столь долгой, войне никто даже не думал. Невозможно было себе представить, что попытка защитить свое «зеленое подбрюшье», так называли Афганистан в военных кругах, приведет к обратному результату.

Долгое время правда об афганской войне замалчивалась, порождая слухи разного толка. Даже знакомство с правительственными документами не прояснило ситуацию настолько, чтобы можно было дать однозначную оценку и событиям, и тем результатам, которые последовали за событиями. «Так ли необходимо было вводить войска?» «Почему вывели войска, бросив на произвол судьбы афганский народ?» «Почему не смогли одержать общую победу, хотя побеждали во многих масштабных военных операциях?» Эти вопросы задавали себе и военные специалисты, и участники тех событий, и просто люди, даже те, кого горе афганской войны обошло стороной.

Сначала такие вопросы задавались часто, затем, как это бывает, новые события оттеснили их на задний план. Однако сейчас вновь и вновь мы стали возвращаться к теме афганской войны, пытаясь понять ее место в дальнейших событиях нашей истории. То, что эта война в значительной мере повлияла на дальнейшие события не только в нашем государстве, но и на всю мировую историю, – это очевидно. Необратимые последствия появления «Аль Каиды» и всевозможной поддержки руководством США деятельности Бен Ладена привели мир к невиданному размаху террористического движения.

Сразу после распада СССР появилась возможность ознакомиться с документальным материалом. Такой возможностью воспользовались авторы нескольких книг, посвященных этой теме. Но в силу привычного опасения рассказать всем о том, что до недавнего времени имело статус «государственной тайны», эти книги издавались для ограниченного круга заинтересованных лиц, да и тиражи книг были маленькие.

Книга «Афган. Территория войны» – это одна из немногих попыток рассказать широкому кругу читателей о том, что тогда происходило и в правительственных кругах, и в войсках, до недавнего времени называвшихся «ограниченным контингентом советских войск в Афганистане». Следует добавить, что, несмотря на сложный материал, книга читается легко. Она будет интересна и тем, кого эти события коснулись непосредственно, и тем, кто до сих пор оплакивает своих родных и близких, и тем, кого, по счастью, миновало горе потерь.

Антипов Игорь Германович, руководитель Представительства

Комитета по делам воинов-интернационалистов Содружества

Независимых Государств при Совете глав правительств государств – участников Содружества.

Представительство по Северо-Западному федеральному округу Российской Федерации

Введение

Однозначной оценки событий 1979–1989 годов, которые названы Афганской войной, нет, не было и не будет. Но можно разобраться в происходящем, познакомившись с документами и воспоминаниями очевидцев, с историей отношений двух государств – Афганистана и России. И эта история свидетельствует о том, что введение «ограниченного контингента» наших войск в 1979 году – это уже четвертая военная кампания нашего государства на территории Афганистана. Как в предыдущих трех, так и в этой, дай Бог последней, решения и военные действия держались в строжайшей тайне. Только после распада СССР и попытки провести суд над КПСС стали известны и доступны многие документы, касающиеся Афганской войны.

Наконец-то появилась возможность, обобщив их с воспоминаниями очевидцев, хотя бы попытаться пролить свет на историю, оставившую неизгладимый горький след в памяти нашего, тогда еще общего советского народа. И такая попытка была предпринята несколько лет назад сотрудниками МВД, которые в те годы были командированы в Афган и работали в советническом аппарате. Так появилась книга «Афганистан – тема на два голоса».

Небольшой тираж книги, предназначенной для узкого круга лиц, а также откровенность многих публикаций сделали ее, с одной стороны, популярной, с другой – недоступной для широкого круга читателей. К тому же многие воспоминания, которыми поделились советники МВД ДРА генерал-лейтенант Петухов В. Г., генерал-майор Пинчук Л. А., генерал-майор Силкин Н. Н., Герой Советского Союза полковник Исаков М. И. и другие участники событий, к сожалению, не вошли в книгу «Афганистан. Тема на два голоса». Однако материалы и записи были сохранены в цикле рассказов Плескуновой Т. Г. «„Подсоветный“ Афганистан».

Благодаря тому, что издательство «АСТ» проявило интерес к этой теме и в канун 25-летия вывода наших войск из Афганистана выпустило книгу «Афган. Территория войны», читатели смогут познакомиться с афганской темой, как говорится, из первых уст. В эту книгу вошли рассказы очевидцев и рассказы, основанные на государственных документах, еще недавно хранившихся в «Особых папках» с грифом «Совершенно секретно», изложенные в художественной форме, легким литературным языком.

Многие фотодокументы из личных архивов участников тех событий, с которыми познакомятся читатели этой книги, публикуются впервые. Это особенно ценно, если учесть, что любые видеофотосъемки в тот период времени на территории Афганистана были запрещены. Запрещено было вести какие-либо записи и рассказывать в письмах о том, что происходит на самом деле. Даже в наградных листах вместо слов «за боевые заслуги» писали «за успехи в боевой и политической подготовке».

Прошли годы, изменились границы нашего государства, изменился государственный строй и само название, когда-то объединявшее многие народы в одно единое целое. Но память тех, кто встал тогда плечом к плечу, независимо от национальности и вероисповедания, уверенный, что, выполняя интернациональный долг, защищает интересы своего народа, эта память навсегда останется общей и горе тоже всегда будет общим.

Генерал-майор Сидоренко Сергей Федорович

Предисловие

(Немного истории)

Не зная прошлого, трудно понять причины настоящего. Несколько минут, потраченные на предисловие, помогут лучше разобраться в том, что происходило в Афганистане в период советского присутствия с декабря 1979 по февраль 1989 года.

Сулеймановы горы – исконные земли пуштунов – прародителей современного афганского народа. Начиная с XV века, пуштуны значительно увеличили свое присутствие в этом мире. Что было первично – расширение территорий присутствия или рост населения – трудно сказать. Но точно известно, что Шахрух Тимурид – властитель Герата, передал пуштунам Кандагарскую область.

Не зная прошлого, трудно понять причины настоящего. Несколько минут, потраченные на предисловие, помогут лучше разобраться в том, что происходило в Афганистане в период советского присутствия с декабря 1979 по февраль 1989 года.

Вскоре стало понятно: для растущего пуштунского народа и этих земель недостаточно. Несколько вооруженных набегов – и вот уже солнце Восточного Кабулистана, Пенджаба и некоторых стран в верховьях Ганга ласкает пуштунских младенцев. Впрочем, пуштунские – это уже исторический атавизм. С завоеванием территории происходила ассимиляция захваченных народов. Население быстро росло количественно и менялось качественно.

1525 год. Мухаммад Бабур (последний Тимурид, основатель династии великих моголов) захватил Кабул, Газни, Сулеймановы горы и покорил население этих территорий. Для сохранения собственной жизни афганцы склонились, но не сломались. Через некоторое время «покоренный» многонациональный народ снова начал свое распространение на новые территории путем ассимиляции чужих племен. Постепенно освобождая теперь уже «свои земли», афганцы свергали одного правителя за другим. Если бы не отсутствие единства нации и общая отсталость, на этих землях вполне могла быть создана мощная азиатская империя. Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает». Англичане первыми поняли, какой лакомый кусок представляет собой Афганистан.

Афганская система самоуправления, базирующаяся на главенстве племени (клана), не нуждалась в централизованной власти и ее руководстве. А если учесть многонациональность этого государства, свободолюбие и агрессивность его населения, то станет понятно, почему правители могли рассчитывать на лояльность народа только в том случае, если их личные качества и отношение к кланам не вызывали негативных эмоций.

Англичане ловко воспользовались особенностями национальных традиций афганского народа. Они понимали, что если племена и кланы будут находиться в состоянии конфликта, то завоевать эту страну станет значительно легче. Ах, как они ошибались в конечном результате, когда всячески старались использовать внутренние противоречия для возникновения споров.

В таком государстве, каким являлся Афганистан, противоречий было достаточно: и национальных, и религиозных, и клановых. Это усугублялось еще и тем, что на протяжении веков афганских правителей заботило увеличение населения страны, его распространение по близлежащим территориям, а не интеллектуально-экономическое развитие самого государства и его народа.

Конечно, в таком государстве, каким являлся Афганистан, противоречий было достаточно: и национальных, и религиозных, и клановых. Это усугублялось еще и тем, что на протяжении веков афганских правителей заботило увеличение населения страны, его распространение по близлежащим территориям, а не интеллектуально-экономическое развитие самого государства и его народа.

Англия всячески провоцировала междоусобные столкновения, которые привели в конце XVIII века к распаду афганского государства. Несмотря на то что Афганистан уже оказался территориально поделенным на отдельные эмираты, англичане продолжали подталкивать племена и кланы к соперничеству. Это и понятно – английской короне было проще завоевать слабое раздробленное государство.

Однако эмир Кабула Дост-Мухаммед – человек мудрый и сильный, начал объединять афганские земли. В этот же момент для укрепления своей власти он стал искать дружбы с Россией. Великобритания не осталась в долгу и организовала против Дост-Мухаммеда политическую борьбу.

Иногда борьба политическая отнюдь не плавно переходила в боевые действия. Зато между Россией и Англией началась борьба другого уровня, которая именовалась «войной разведок». В 1836 году Дост-Мухаммед, поняв, что англичане его политике скорее враги, чем друзья, передал через Александра Бернса правительству Великобритании послание. В нем однозначно говорилось о перспективах взаимоотношений Афганистана и России: «Я вижу, что Англия не дорожит моей дружбой. Я стучался к вам. Но вы меня отвергли. Я вынужден обратиться к России. Правда, Россия слишком далеко, но через Персию она может мне помочь».

На этот раз, понимая, что такой союз был бы в интересах России, граф К. В. Нессельроде[1] сделал все, чтобы его отклонить. А Великобритания не собиралась сдаваться. Она решила использовать информацию о возможном союзе эмира с Россией для возникновения слухов о якобы «русской угрозе» всему афганскому народу и этим оправдала свое вторжение в Афганистан. Началась война.

Николай I[2], не раздумывая, встал на сторону Дост-Мухаммеда, и в ноябре 1839 года российское правительство отправило «ограниченный контингент» русской армии в Афганистан. Как не вспомнить русскую присказку: «За что боролись…» Именно война с Англией и вовремя подоспевшая помощь России объединила афганцев. Всю страну охватило освободительное движение. Хорошо вооруженная профессиональная британская армия, получая удар за ударом, несла большие потери.

Это было самое удобное время, когда Россия могла заключить с Дост-Мухаммедом многоплановый союз. Но Николай I не спешил. Слишком много было других забот, чтобы «вешать» на себя еще и проблемы Афганистана. Этим воспользовалась Великобритания. В 1855 году был подписан договор с Ост-Индской компанией[3]. Теперь Британия могла влиять на политику, проводимую афганским правительством. А Россия начала успешно завоевывать другие земли в Средней Азии и в 1873 году вышла к границе с Афганистаном. Река Амударья была признана Англией как северная граница…

Прошло почти полвека. Геополитическая карта мира претерпела за это время значительные изменения. Пришедший к власти Амануллахан[4] провозгласил независимость Афганистана. Россия признала это государство и 27 марта 1919 года установила с ним дипломатические отношения. 28 февраля 1921 года был подписан советско-афганский договор о дружбе.

С этого момента РСФСР стала оказывать Афганистану разностороннюю, в том числе финансовую помощь. Российские специалисты начали оборудовать телеграфную линию Кушка – Герат – Кандагар – Кабул. Но «сколько волка ни корми…». Религиозно-национальная близость оказалась сильнее материальной выгоды.

К удивлению руководителей РСФСР, афганское правительство продолжало поддерживать эмигрировавших в Афганистан после Октябрьской революции басмачей. Их бандформирования без каких-либо проблем пересекали границу и нападали на Среднеазиатские республики. Это провоцировало советско-афганские конфликты.

В течение семи лет наши страны то дружили, то снова конфликтовали. Наконец в 1928 году все проблемы были разрешены: Россия укрепила свои южные границы, положение Аманулла-хана было прочным, афганские внутренние проблемы никого особо не беспокоили. Эмир был настолько уверен в своей власти, что на полгода уехал в Европу.

Столь долгое отсутствие главы государства подтолкнуло руководителей бандформирований к провокациям. В Афганистане начались массовые восстания и мятежи. От обычных грабежей бандиты перешли к вооруженным выступлениям. Противникам эмира удалось собрать большую армию и успешно воевать против правительственных войск. Вся эта вакханалия закончилась захватом власти. Грабежи, насилие, разбой принесла на афганскую землю власть бандитов. Вновь вспыхнула гражданская война…

На этот момент протяженность нашей границы с Афганистаном составляла 2300 км. Разбушевавшийся южный сосед стал большой угрозой для Советского государства. Поэтому весной 1929 года «ограниченный контингент» войск Красной армии пересек эту границу, чтобы помочь эмиру Амануллахану вернуть власть.

Во главе тысячного отряда, одетого в афганскую форму, стоял турецкий офицер Рагиб-бей. Это был не кто иной, как комкор Примаков В. М. Он и его отряд с честью выполнили военную операцию под кодовым названием «ликвидация бандитизма в Южном Туркестане». Государство высоко оценило действия наших войск в Афганистане. Более 300 участников были награждены орденом Красного Знамени. Однако до недавнего времени упоминать о подробностях этой операции запрещалось.

На этот момент протяженность нашей границы с Афганистаном составляла 2300 км. Разбушевавшийся южный сосед стал большой угрозой для Советского государства. Поэтому весной 1929 года «ограниченный контингент» войск Красной армии пересек эту границу, чтобы помочь эмиру Аманулла-хану вернуть власть.

Осенью 1929 года власть в стране опять переменилась. Падишахом Афганистана был провозглашен Надир-хан[5]. Аресты, казни, вооруженные столкновения – на этой границе всегда неспокойно. Не дожидаясь провокаций, Советское правительство принимает решение (по просьбе законной афганской власти) ввести войска. В конце июня 1930 года «ограниченный контингент» советских войск вновь пересек границу с Афганистаном. Задача была поставлена четко – уничтожить шайки басмачей…

В дальнейшем отношения между СССР и Афганистаном складывались неоднозначно, но серьезных боевых действий между ними не было. Зато в самом Афганистане они не прекращались. В 1933 году от руки террориста погиб Надир-хан. Переход власти в руки его сына Захир-шаха мало что изменил. Борьба за власть между различными кланами продолжалась, то затихая на время, то вспыхивая с новой силой. Верность клану, независимость, индивидуализм – эти черты афганского народа использовались главами общин для возбуждения восточной агрессивности. СССР не проявлял особой заинтересованности в более тесной дружбе.

В 1947 году Индия освободилась от колониального господства Великобритании. На геополитической карте мира появилось новое государство – Пакистан. Это опять подтолкнуло кабульские власти к более тесным связям с СССР. В 1955 году был подписан новый договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и Афганистаном, в котором особое внимание уделялось военно-технической помощи.

Отношения между СССР и Афганистаном складывались неоднозначно, но серьезных боевых действий между ними не было. Зато в самом Афганистане они не прекращались.

В дальнейшем Советское правительство предоставило Афганистану кредит в 100 миллионов американских долларов сроком на 30 лет. В счет этого кредита было поставлено современное оборудование, оказывалась техническая помощь, направлялись квалифицированные специалисты.

В 1947 году Индия освободилась от колониального господства Великобритании. На геополитической карте мира появилось новое государство – Пакистан. Это опять подтолкнуло кабульские власти к более тесным связям с СССР. В 1955 году был подписан новый договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и Афганистаном, в котором особое внимание уделялось военно-технической помощи.

Параллельно афганское правительство обратилось за военной помощью к США. Однако политические требования американцев не были приняты афганской стороной.

Старый друг оказался лучше нового, и в 1956 году состоялось подписание очередного советско-афганского соглашения. На льготных условиях СССР начал поставлять Афганистану различные виды боевой техники и вооружения. Общая сумма договора в 25 миллионов американских долларов оказалась приемлемой для обеих сторон.

К 1964 году в Афганистане сошлись интересы двух «сверхдержав»: СССР и США. «Холодную войну» между ними афганские противоборствующие стороны использовали в своих интересах. Они умело и ловко привлекали (точнее, завлекали) руководство обоих государств в круг своих интересов. Чего только стоит высказывание Н. М. Тараки[6] во время беседы с сотрудником КГБ СССР в июле 1964 года: «Да, мы захватим власть, а если будет надо, то обратимся за помощью к Советскому Союзу, и он, верный интернациональному долгу, окажет нам всестороннюю помощь и, если понадобится, пришлет войска».

До захвата власти было еще далеко. А пока не без помощи КПСС 1 января 1965 года на учредительном съезде объявили о создании Народной Демократической Партии Афганистана (НДПА). Одновременно с этим СССР поддерживал дружественный королевский режим. Когда офицеры афганской армии в 1973 году объявили о свержении короля Захир-шаха, советские дипломаты удержали революционно настроенных военных от изменения режима.

На посту нового лидера страны оказался родственник короля и бывший премьер-министр Мухаммед Дауд. По мнению руководства Советского Союза, он был единственным гарантом стабильности в регионе. Еще активнее Москва стала оказывать финансовую и военную помощь правительству Афганистана. Экономические проекты, в том числе разработки урановых месторождений, потребовали дополнительных инвестиций.

Президент Афганистана обратился к правительству СССР за кредитом в 1 миллиард долларов. Но из-за финансовых затруднений руководство нашей страны выделило только 300 млн долларов, в то же время Иран и Саудовская Аравия без колебаний предложили 2 млрд долларов в обмен на ряд политических уступок. Всего-то и надо: ликвидировать левые силы и сократить сотрудничество с Советским Союзом. Дауд-хан решил повременить с мерами по сокращению сотрудничества. Зато с воодушевлением принялся подавлять демократическое движение.

Эти действия и попытка Дауда продолжить реформы Захир-шаха привели к открытому противостоянию его режима с рядом молодежных исламистских организаций. В Афганистане появилась вооруженная оппозиция, к которой присоединились монархисты, затем радикальные исламисты и уволенные армейские офицеры.

К 1964 году в Афганистане сошлись интересы двух «сверхдержав»: СССР и США. «Холодную войну» между ними афганские противоборствующие стороны использовали в своих интересах. Они умело и ловко привлекали (точнее, завлекали) руководство обоих государств в круг своих интересов. Чего только стоит высказывание Н. М. Тараки во время беседы с сотрудником КГБ СССР в июле 1964 года: «Да, мы захватим власть, а если будет надо, то обратимся за помощью к Советскому Союзу, и он, верный интернациональному долгу, окажет нам всестороннюю помощь и, если понадобится, пришлет войска».

В мае 1975 года на конференции представителей ряда националистических и экстремистских организаций был принят Салангский протокол, в котором режим Дауда назвали фашистско-диктаторским. Была объявлена партизанская война, цель которой – создание революционного государства. Начались вооруженные столкновения.

Правительство Дауд-хана не осталось в долгу: слежка, внедрение провокаторов, закрытие издательств… К 1976 году Дауд освободился от своих приближенных из левых организаций. При этом правые силы активно поддерживались спецслужбами США, Ирана, Пакистана и других арабских государств. Иран предложил кредит на десять лет в размере 2 млрд долларов, из которых 400 млн были выданы сразу. Посетивший в это время Кабул госсекретарь США Генри Киссинджер выразил поддержку правительственным инициативам.

Руководство СССР было весьма озабочено таким положением дел со своим южным соседом. В апреле 1977 года, во время визита Дауд-хана в Москву, состоялась встреча на высшем уровне. Л. И. Брежнев[7] высказал претензии по поводу политики, проводимой Даудом. В ответ было сказано, что Афганистан – суверенное государство и его руководитель будет решать такие вопросы самостоятельно.

По возвращении в Афганистан Дауд начал более тесно сотрудничать с Ираном и США, одновременно усилил гонение на НДПА. Но правые силы требовали от Дауда кардинальных изменений, вплоть до уничтожения НДПА и значительного сокращения контактов с СССР. Конечно, отношения с США были приоритетны, но отказываться от поддержки Советского Союза Дауд-хан не хотел, тем более что к этому времени сумма долга перед СССР достигла почти 1,3 млрд долларов.

Такая политика не устраивала ни правые силы, ни руководство США, которое через своего посла требовало более решительных мер. Дауд-хан начал действовать. Ряд событий, в том числе арест руководителей НДПА стал поводом для начала вооруженного выступления. 27 апреля 1978 года (7 саура 1357 года по афганскому календарю) Саурская революция поставила точку в одной борьбе, чтобы начать другую.

Часть I. Вожди, предавшие народ

Алексей и Татьяна Плескуновы. Жажда власти

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

В Кремле недоумевали: как советские представители в Кабуле могли «проспать» переворот? Официально события 27 апреля 1978 года были названы Апрельской революцией, но было очевидно, что лидеры НДПА давно готовили восстание. Понимая, что руководство СССР будет категорически против свержения М. Дауд-хана, они до последнего скрывали свои планы. Это была версия посольства СССР.

Однако дело обстояло не совсем так. Накануне ночью один из резидентов нелегальной разведки КГБ СССР встречался со своим афганским агентом, который и сообщил о намерении ЦК НДПА выступить против М. Дауд-хана. На следующий день утром пришло сообщение о начале военного переворота. Однако не было предпринято никаких попыток вмешаться в ситуацию.

Наш разведчик, работавший под прикрытием и не знавший, что его сведения не дошли до Москвы, смотрел в этот день на выходящих из тюрьмы «товарищей по партии» со смешанным чувством. Он «ликовал» вместе со всеми, но не понимал, как могло случиться то, что случилось.

Переворот планировали провести в августе. О чем он докладывал через резидента в Москву. И опять же через резидента получал указания сообщать обо всех действиях руководства НДПА. Еще несколько дней назад он был уверен, что партийные лидеры приняли во внимание доводы советской стороны и, возможно, откажутся от восстания. И вдруг неожиданный переворот.

Мог ли он, советский разведчик, повлиять на происходящее. Конечно, нет. Находясь в окружении Хафизуллы Амина[8] довольно давно, он хорошо изучил этого человека: скрытен, жаден, жесток, завистлив и очень властолюбив. Но переворот, о котором не знали даже в ближайшем окружении… Это слишком даже для Амина.

«Или мне не доверяют, или что-то здесь не так», – думал Хабибу (так афганцы звали нашего разведчика). Он давно уже перестал удивляться происходящим в его жизни событиям, просто анализировал.

В Кремле недоумевали: как советские представители в Кабуле могли «проспать» переворот? Официально события 27 апреля 1978 года были названы Апрельской революцией, но было очевид но, что лидеры НДПА давно готовили восстание. Понимая, что руководство СССР будет категорически против свержения М. Дауд-хана, они до последнего скрывали свои планы. Это была версия посольства СССР.

После окончания восточного факультета одного из университетов СССР Хабибу (тогда его звали простым русским именем) был приглашен на встречу с «человеком в штатском». Конечно, он не собирался преподавать язык и, конечно, понимал, что без связей карьера дипломата ему не светит, но служить в КГБ… Надо подумать.

Думал он недолго. Выбор был невелик – либо учителем в районную школу, либо учиться в школу КГБ. Он уже собирался выезжать в Москву, чтобы потом приехать в Балашиху, где и располагалась его новая «альмаматер», но неожиданно получил приказ отправиться в Ташкент.

В нескольких километрах от столицы Узбекистана находилась небольшая дача, где готовили группу разведчиков с восточным типом лица. «Для выполнения специального задания», – сказал руководитель группы. Потом с ним начались индивидуальные занятия, на которых его за немногословие стали называть Молчуном. Своих бывших соучеников он больше не видел. Уже в Ташкенте ему выдали новые документы, с которыми он прибыл в Баграм, а затем на перекладных в горы.

Что такое афганские горы, Молчун понял сразу. Последний перевал он должен был пройти один. До места, где его ждали, оставалось совсем немного, когда на горы спустился густой туман. Пришлось делать привал. Темнота наступила неожиданно и быстро, а вместе с ней пришел холод. На смену +40° —2°!

Долгожданное утро принесло дополнительные проблемы. Несмотря на туман, который по-прежнему окутывал горы, снова наступила жара. Картину усиливал разряженный воздух. Все запасы еды и питья закончились. Нестерпимое желание пить избавляло только от желания есть. Ночью на холодных камнях появлялись капли воды. Он припадал разбухшим языком к природному подарку и жадно облизывал камни, стараясь успеть как можно больше, пока солнце не вступило в свои права. Становилось немного легче. Так прошло два дня.

Что такое афганские горы, Молчун понял сразу. Последний перевал он должен был пройти один. До места, где его ждали, оставалось совсем немного, когда на горы спустился густой туман. Пришлось делать привал. Темнота наступила неожиданно и быстро, а вместе с ней пришел холод. На смену +40°-2°!

Ему было всего 23 года. Он хотел жить и мечтал о многом. Он, конечно, понимал, что разведчики иногда гибнут, но так!.. В горах, безвестно, ничего не успев сделать!.. Это был первый и единственный раз, когда Молчун пожалел о выбранном пути.

Через полгода в Кабуле объявился молчаливый, преданный одному из членов партии, очень способный к обучению сын убитого пуштуна[9].

Советская резидентура в Афганистане имела широкую сеть агентов. Абдула – сторонник Амина, к которому пришел наш разведчик, был одним из них.

– Дальняя родня, – объяснил другим членам партии Абдула, и Молчун остался при нем.

* * *

Шли годы, Молчун не только хорошо говорил на дари и пушту, научился писать и читать, но стал продвигаться по «партийной лестнице». Как и Абдула, он был членом фракции «Хальк»[10]. Несколько лет назад Абдула погиб: ушел в горы к родне и не вернулся. Все были уверены, что это дело рук бандитов, которых в горах много. Абдула был близок к руководству фракции, часто находился в окружении Тараки. Теперь Хабибу, он же Молчун, хотел занять эту нишу, но приближенные Тараки не приняли его. По рекомендации одного военного офицера Хабибу оказался среди тех, кто работал с Амином.

Двойная легенда практически исключала его провал как советского разведчика. Для афганских товарищей он был преданным и проверенным членом партии, выходцем из небогатой пуштунской семьи, которую уничтожили бандиты. Для советской резидентуры Афганистана – ценным агентом из местных, которого никто из сотрудников внешней разведки никогда не видел. Он вступал в контакт с резидентом-нелегалом. О том, кто он был на самом деле, знали только два человека в ГРУ[11].

Хабибу со временем стал достаточно близок к окружению Амина, поэтому многое, что передавалось в Москву, знал наверняка. Но была информация, которую он не мог проверить, хотя интуитивно понимал – это скорее правда, чем ложь. Так случилось с убийством Хайбарба[12]. По основной версии, приказ об уничтожении отдал министр внутренних дел Нуристани, но Хабибу чувствовал, что к этому причастен Амин. Если быть совсем точным, то Хабибу получал сведения от своих осведомителей. Один из них и сообщил, что убийство совершили Тарун[13] и братья Алемьяры по приказу Амина.

Очевидно, об этом стало известно и Дауд-хану. Иначе как объяснить, что вскоре он отдал приказ об аресте некоторых руководителей НДПА. Среди них были Тараки, Кармаль[14], Амин. В ночь с 25 на 26 апреля у них провели обыски и аресты. Всех, кроме Амина, который был посажен под домашний арест, увезли. Дом Амина оставили под наблюдением. По странному стечению обстоятельств, за несколько часов домашнего ареста Амин фактически организовал переворот. Он отдал приказ о вооруженном выступлении и через сотрудника кабульского муниципалитета Ф. М. Факира передал своим сторонникам в армии план восстания. К тому времени, когда его увезли вслед за товарищами по партии, Факир уже встретился с военными, готовыми к выступлению.

Вторым человеком, в руки которого был передан план восстания, оказался офицер афганских ВВС С. М. Гулябзой[15]. Хабибу хорошо знал этого человека, не единожды они совместно выполняли задания Амина. Поэтому не было ничего удивительного в том, что наш разведчик узнал о готовящемся перевороте одним из первых. Он понимал – эти сведения надо срочно передать в Москву. Еще есть время предотвратить захват власти лидерами НДПА, которому правительство СССР всячески противилось. Действовать надо было незамедлительно.

В это же самое время в воинских частях царило веселье – отмечали арест членов демократической партии. Министр обороны генерал-полковник М. Х. Расули распорядился о торжественном ужине и увеселительных мероприятиях. Пользуясь ситуацией, Хабибу затерялся в толпе возбужденных офицеров и отправился на окраину Кабула.

В городе было спокойно, ничто не предвещало готовящегося переворота. Темнота, которая спускается на Кабул мгновенно, цепко держала город в своих объятиях. Никем не замеченный, Хабибу без приключений добрался до нужного ему дома. Пользоваться запасным каналом связи можно было только в крайнем случае. Сегодня был как раз такой случай. Молчун встретился с резидентом и передал ему сообщение о восстании.

* * *

Ранним утром недалеко от кабульского зоопарка проходило совещание членов координационного совета. Обсуждали детали военного переворота. Гулябзой ознакомил присутствующих с планом. Офицеры-«халькисты» в воинских частях были предупреждены и готовы к выступлению, ждали только сигнала. Однако предугадать, как развернутся дальнейшие события, было невозможно. Для всех стало очевидно – восстание не подготовлено, во что это выльется – неизвестно. Но отступать было некуда – товарищи в тюрьме! Поэтому члены совета распределили обязанности и оговорили некоторые детали.

– Пароль – мое имя, – сказал Гулябзой, – Саид Мухаммед, отзыв – «МИГ-21».

Совещание закончилось. Все участники поспешили в свои воинские части. Пайям[16] отправился в 4-ю танковую бригаду. Именно залпы танковых орудий должны были дать сигнал к началу восстания. Легко сказать… Командир танковой бригады был сторонник режима Дауд-хана, а без его распоряжения и боеприпасов выполнить задачу, поставленную координационным советом, было невозможно.

Выручил командир батальона Ватанджар. Это потом он станет министром внутренних дел Афганистана, а сейчас умный, находчивый майор принял единственно верное решение. Конечно, он рисковал, но на кону была судьба революции. Придав своему лицу озабоченность, что было нетрудно в такой момент, он пришел к командиру бригады.

– В Кабуле после ареста коммунистов могут быть провокации, – сказал он, глядя прямо в глаза начальника.

– Да, вполне вероятно.

– Вы же знаете, я преданный сторонник Дауд-хана. Вы помните, как мы помогали ему во время свержения Захир-шаха.

– Да, вполне вероятно.

Ватанджар понял – командир бригады с благословения министра обороны отметил вчерашнее событие, как говорится, по полной программе. Это упрощало задачу. Убедив начальника, что Дауд-хану может понадобиться помощь, он получил разрешение на отправку десяти танков в Кабул и накладную на выдачу по шесть боевых снарядов на каждую машину.

Уверенный, что он поступил правильно, командир бригады отправился отдыхать, а Ватанджар, приписав в накладной ноль, получил на складе 600 снарядов, которые потом были выпущены по президентскому дворцу Арк. В районе 11 часов танки выдвинулись из Пули-Чархи в сторону Кабула.

Военный консультант командира танковой бригады подполковник Ежков сначала не поверил в случившееся. Зачем для защиты законной власти, которой ничто не угрожает, нужно такое количество танков и боеприпасов. Он отправился на склад и, когда обнаружил подлог, сразу же сообщил о случившемся в советское посольство. Разговор был более чем короткий.

– Не нагнетайте обстановку, а занимайтесь лучше своей непосредственной работой, – раздраженным голосом ответил полковник Ступко – начальник штаба аппарата старшего военного специалиста в Афганистане.

Не нагнетать так не нагнетать, и Ежков отправился по своим делам. Танки тем временем приближались к Кабулу.

Жизнь столицы текла своим чередом. По улице шли горожане с семьями и без них. Хозяин, ишак, жена, дети гуськом продвигались по знакомым улицам. Кто-то шел на базар, кто-то с базара. Гудели машины, предупреждая босоногих мальчишек, гоняющих какой-то предмет на проезжей части улицы. Неожиданно в привычный городской шум ворвался гул продвигающейся по городу танковой колонны. Остановились, прижавшись к домам, машины, стайки людей уходили с больших дорог в боковые переулки, и только мальчишки бежали за танками, радуясь новому развлечению.

Колонна подошла к президентскому дворцу и встала у главного входа. Бывшая резиденция Захир-шаха вместе с находившимися там людьми замерла в ожидании. В 12.00 был сделан первый выстрел, снаряд попал в здание министерства обороны. В это время во дворце шло заседание. Начальник охраны майор Зия доложил, что дворец окружен. Дауд-хан спокойно посмотрел на министров.

– Сейчас каждый волен поступать как считает правильным. Хотите спасти свою жизнь, покинув дворец, – уходите, – Дауд-хан встал и повторил: – Можете уходить.

Начался обстрел дворца. Два министра: обороны и внутренних дел – вышли через задние ворота и направились в свои министерства, чтобы организовать защиту законной власти. Остальные министры перешли в мечеть Шахи, которая находилась на территории дворца. Обстрел продолжался. Теперь уже все снаряды достигали цели.

На улицах Кабула еще шли бои, когда лейтенант Мустафа освободил арестованных лидеров НДПА. Братание превратилось в импровизированный митинг. Любитель театральных действий Амин не мог не воспользоваться ситуаций – на танке он проследовал к центу Кабула.

Взобравшись на башню боевой машины и подняв правую руку с болтающимися на запястье наручниками, Амин приветствовал восставших. Ликующая толпа отвечала гулом восторга. Радио транслировало «Рага Мальхар». Эта мелодия звучала каждый раз, когда в Афганистане менялась власть.

Алексей и Татьяна Плескуновы. «Победители»

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

Вэто утро дуканщик Фарух пришел на базар, находящийся в центре Герата, с опозданием. Пройдя мимо закрытых магазинчиков, похожих на клетушки, он подошел к своему дукану[17]. Сегодня торговля была не настолько бойкая, как обычно. Старый Идмухат как всегда пек лепешки, но они, горой возвышавшиеся рядом с очагом, почему-то не пользовались спросом.

Бараньи туши, облепленные мухами, были еще не тронуты, а дуканщики мясного ряда только начали готовить жаровни для шашлыка. Продавцы, громко и азартно торгуясь с покупателями, наперебой предлагали свой товар. Однако было в этом многоголосье что-то особенное: затаившееся и настороженное. Покупателей было тоже меньше обычного.

Пока Фарух открывал свой дукан, его сосед, раскладывающий дыни, поделился последними новостями. Фарух, конечно, слышал отдаленные взрывы, когда возвращался из Кабула с товаром, но он слишком устал, чтобы размышлять на эту тему. Сквозь базарный шум Фарух выделял слова соседа, который рассказывал о вчерашних событиях. Доносящиеся обрывки фраз не слишком его обеспокоили: «…Дауд убит… революция… с тиранией и деспотизмом покончено…»

И в столице, и в провинции из уст в уста передавалась новость о том, что в Кабуле объявился новый король, что теперь каждый житель Афганистана будет счастлив и сыт, что афганцы построят справедливое и свободное общество. Кто-то верил, кто-то не верил в светлое будущее своей страны. Кто-то праздновал победу, кто-то продолжал заниматься своими делами.

Фаруха волновала политика ровно настолько, насколько она не мешала его жизни. А последние пять лет она не мешала. За эти годы единственный сын из юноши превратился в мужчину, пришло время его женить, он и невесту уже присмотрел для сына…

Вот о чем думал Фарух, не обращая внимания ни на назойливых мух, ни на слова соседа, ни на запахи шашлыка и лепешек, постепенно заполняющие все пространство местного базара. Обычная жизнь возвращалась в прежнее русло.

* * *

В афганской столице эйфория от победы революции тоже пошла на спад. Еще накануне вечером группа «коммандос» появилась в апартаментах Дауд-хана с намерением разоружить и арестовать президента. Даудхан внимательно смотрел на старшего лейтенанта Имаммуддина, который потребовал сдать оружие.

– Кто совершил переворот? – спросил Дауд, наблюдая за тем, как военные заполняют пространство комнаты, в которой находились кроме него вся семья и немногие сторонники, по счастливой случайности не убитые в сегодняшней перестрелке. Они еще надеялись защитить своего короля и его власть.

– Революцию возглавила наша пария – НДПА, – с гордостью ответил старший лейтенант.

Его переполняло чувство превосходства. Не будет больше королевская власть грабить и уничтожать его народ. Имаммуддин обвел взглядом присутствующих. Эту минуту он запомнит на всю жизнь. Расскажет об этих событиях детям, а они своим детям. Воображение рисовало будущее в самых радужных красках. Все участники революции, кто оказался в первых рядах, будут достойно вознаграждены.

– Сдать оружие! – Голос лейтенанта прозвучал громко и грозно.

Дауд-хан понимал – это конец. Не в традициях афганцев оставлять в живых побежденных врагов. Он сам поступал точно так же. Требование сдать оружие – это только короткая отсрочка, возможно, даже очень короткая. Но почему именно этот наглец выбран Аллахом для казни.

Раздался револьверный выстрел, это Дауд решил покончить с тягостной минутой, а заодно и с этим «коммунистическим шакалом». То ли волнение, то ли так было угодно Аллаху, но лейтенант оказался только ранен. Зато ответные более точные выстрелы разом покончили и с Даудом, и с его семьей, и с теми немногими сторонниками, кто готов был умереть, защищая королевскую власть.

В это же самое время Тараки и Амин, выступив на импровизированном митинге, начали знакомиться с обстановкой. Несмотря на события минувшего вечера, королевская гвардия продолжала отчаянное сопротивление. Наступила ночь, а на улицах Кабула все еще шли бои. Не уверенные в окончательной победе революции, Тараки и Амин прибыли на главный командный пункт ВВС и ПВО. Выслушав доклад, они распорядились подготовить вертолет. Абдул Кадыр[18] не сомневался – руководители партии в случае неудачи собираются покинуть Афганистан и вылететь в Советский Союз. Однако вертолет не понадобился. К утру 28 апреля сопротивление прекратилось. По радио объявили о победе Саурской революции. Власть перешла в руки НДПА.

Раздался револьверный выстрел, это Дауд решил покончить с тягостной минутой, а заодно и с этим «коммунистическим шакалом». То ли волнение, то ли так было угодно Аллаху, но лейтенант оказался только ранен. Зато ответные более точные выстрелы разом покончили и с Даудом, и с его семьей, и с теми немногими сторонниками, кто готов был умереть, защищая королевскую власть.

На следующее утро все газеты напечатали эту новость. Государство с этого дня стали называть Демократической Республикой Афганистан, главой правительства был избран Тараки. Флаг из трехцветного стал красным. Заместителями Тараки избрали Кармаля, Амина и Ватанджара.

В высшем руководстве страны был только один «парчамист» – Кармаль, да и министры в основном были «халькистами». Этого оказалось достаточно, чтобы фракционная борьба вспыхнула с новой силой.

Тем не менее Суслов[19] был уверен, что при поддержке СССР эта страна уже в ближайшее время станет социалистической.

Не уверенные в окончательной победе революции, Тараки и Амин прибыли на главный командный пункт ВВС и ПВО. Выслушав доклад, они распорядились подготовить вертолет. Абдул Кадыр не сомневался – руководители партии в случае неудачи собираются покинуть Афганистан и вылететь в Советский Союз. Однако вертолет не понадобился. К утру 28 апреля сопротивление прекратилось. По радио объявили о победе Саурской революции. Власть перешла в руки НДПА.

И потекла помощь из Советского Союза в Афганистан. Не остались в стороне и США. Бжезинский[20] убедил президента Картера выделить средства для афганской оппозиции. Так на территории Афганистана начался очередной раунд «холодной войны».

* * *

Все больше простого населения втягивалось в вооруженные конфликты. Кто-то шел, чтобы отомстить за семью, кто-то хотел получить оружие, затем продать его и купить необходимое. Конечно, продавать оружие, которое принадлежит отряду, опасно, поймают – расстреляют на месте, как говорится, без суда и следствия. Но это был прибыльный «бизнес», а для многих единственный. Можно было, вступая в разные отряды, получать оружие несколько раз. Главное, чтобы никто не знал об этом, если попадешься, то смерть. Однако «бизнесмены» надеялись на успех.

Саид мог надеяться только на себя. Он не хотел быть убитым и пошел в отряд, чтобы заработать деньги. Он давно приметил Фатиму, знал ее братьев и готов был жениться на такой славной девушке. Но для этого нужны были как минимум 300 афгани. Сколько ни работал Саид, таких денег не скопил.

И потекла помощь из Советского Союза в Афганистан. Не остались в стороне и США. Бжезинский убедил президента Картера выделить средства для афганской оппозиции. Так на территории Афганистана начался очередной раунд «холодной войны».

В очередной раз, когда собрались мужчины его общины и заговорили о наборе бойцов в отряды сопротивления, он согласился. Его мало интересовало кто и против кого. Так, слышал. Ему нужны были деньги, поэтому, взяв в руки оружие, он начал убивать. Убивал только мужчин, старался не трогать женщин и детей, но, когда видел, как это делали другие, – не отворачивался. Он был мирным пуштуном и ждал, когда сможет, вернув ружье, начать обычную жизнь с Фатимой.

Вот они 300 афгани, те самые, которые должны были сделать его мужем. Из-за этих денег он убивал, из-за них сам мог быть убитым. Никого не предупредив, он оставил отряд, уверенный что никогда уже не вернется. Сейчас он передаст деньги семье Фатимы и договорится о свадьбе. Вот дом, в двери которого он уже не раз мысленно входил. Вот один из братьев Фатимы, с кем, собственно, он и договаривался, но почему Мухам отворачивается, что случилось? Что могло случиться, пока он воевал?

Злой и готовый мстить за себя, за нанесенную ему обиду, вернулся Саид к месту, где находился отряд. Как они смели, как могли так с ним поступить. Почему пообещали отдать его Фатиму этому тщедушному Саломату – сынку торговца Фаруха. Он будет мстить! Он отомстит всем сразу!

Складывалось впечатление, что мстить всем сразу решили и лидеры НДПА. Борьба с оппозицией не прекращалась, а наоборот, только усиливалась. Антиправительственные выступления стали таким же обычным явлением, как и столкновения между «парчамистами» и «халькистами».

Кроме политических проблем, в Афганистане с невероятной скоростью пополнялся объем экономических. Завоевать власть оказалось проще, чем потом ею распорядиться. Кармаль упрекал Тараки в некомпетентности, и вопрос решили по-революционному. Чтобы преодолеть разногласия в партии, Тараки и Амин подготовили постановление о запрещении фракционной деятельности. «Простенько и сердито!»

Складывалось впечатление, что мстить всем сразу решили и лидеры НДПА. Борьба с оппозицией не прекращалась, а наоборот, только усиливалась. Антиправительственные выступления стали таким же обычным явлением, как и столкновения между «парчамистами» и «халькистами».

Конечно, Кармаль не мог с этим смириться. В июне 1978 года он провел в Пагмане съезд фракции «Парчам», на котором было решено свергнуть существующую власть. Амин об этом узнал, и деятельность фракции признали незаконной. Все «парчамисты» были сняты с высоких должностей в правительстве. Власть полностью перешла в руки «халькистов».

* * *

В приподнятом настроении встречал Тараки посла СССР в Афганистане Пузанова. Говорили о революции, обсуждали текущие события.

– Революция в Афганистане станет примером для стран Востока, – высокомерно заявил Тараки.

Слегка коснувшись положения дел, он подробно остановился на роли Амина в совершении революции, его преданности общему делу и ему лично, как своему учителю и главе государства.

– Я поручил Амину держать с вами тесный контакт, будете все вопросы обсуждать с ним, – затем, обращаясь к секретарю, добавил: – Пригласите товарища Кармаля.

В кабинет вошел Кармаль, поздоровался, сел за стол рядом с присутствующими и произнес заранее приготовленную речь. По сути, он обвинял Тараки в нарушении демократии. Кармаль просил рассказать руководству ЦК КПСС о ненормальной обстановке, сложившейся в ЦК НДПА. Он говорил, что все руководство партии и страны взяли в свои руки два человека – Тараки и Амин.

– Меня, второго человека в партии и государстве, отстранили от всех дел, лишили возможности работать. Решения готовятся и принимаются без обсуждения, – Кармаль не отводил взгляда от Тараки. Создавалось впечатление, что он высказывает все накопившееся в душе именно ему, своему товарищу, с которым вместе готовил вооруженное восстание и радовался победе революции. – Я изолирован. Мне остается только притвориться больным или уехать послом в какую-нибудь страну.

– Хватит! – Тараки стукнул кулаком по столу. – У нас полная демократия и решения принимаются коллегиально. А кто не хочет считаться с принятыми решениями, будет их игнорировать, по таким мы пройдемся железным катком.

– Вчерашним решением политбюро несколько товарищей назначены послами в зарубежные страны, – сказал Кармаль, обращаясь уже к Пузанову, – Нур и я тоже готовы выехать за рубеж, отправьте нас послами в какую-нибудь страну.

– Пройдемся железным катком, – Тараки повторил понравившуюся ему фразу.

Кармаль встал. Глаза его налились кровью, искаженное злостью лицо говорило об окончательном разрыве товарищей по партии. Он попрощался и вышел. Когда за возбужденным «парчамистом» закрылась дверь, Пузанов сказал:

– Кармаль – подготовленный дипломат.

Лидер Афганистана расценил эту фразу как «добро» на окончательную победу его фракции. Получив то, что хотел, Тараки дал понять, что встреча закончена и у него больше нет вопросов к представителю СССР.

* * *

Утром следующего дня начались аресты. Каждый день тюрьма пополнялась все новыми и новыми «врагами революции», многие из которых немало способствовали ее победе. Все усилия советников КПСС, направленные на преодоление кризиса в НДПА, потерпели фиаско. Вскоре Кармаль получил агриман посла в Чехословакию и спешно покинул Афганистан.

В ночь перед отъездом, встретившись со своими сторонниками, он уверенно говорил о том, что нельзя прекращать борьбу, что он со своей стороны продолжит ее, даже находясь в другой стране. Призывал всех к активной деятельности в условиях жесткой конспирации.

– Это не конец, – сказал он своим товарищам, которые теперь были вынуждены начать подпольную деятельность, – я вернусь с красным флагом в руках. – Это был намек на то, что у него не только есть план возвращения, но и уверенность в поддержке Советского Союза.

Алексей и Татьяна Плескуновы. «Афганский пол пот»

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

Меньше четырех месяцев прошло с того момента, как руководитель революционного совета вооруженных сил полковник Абдул Кадыр зачитал по радио обращение к афганскому народу. Гордо звучали его слова: «…Уничтожены последние остатки империалистической тирании, и покончено с деспотизмом…» Через два дня он так же гордо обратился к членам ЦК НДПА со словами:

– Военные взяли власть, теперь я передаю ее Народной Демократической Партии Афганистана.

В первые майские дни полковника Абдул Кадыра назначили министром национальной обороны с присвоением воинского звания генерал-майора, а через три с половиной месяца, обвиненный в заговоре против руководства партии и государства, он был арестован. Вместе с ним по такому же обвинению в застенках оказались не только многие «парчамисты», но и просто те, кто был не согласен с происходящим в стране.

Кремль узнал о событиях в Афганистане со слов посла Пузанова: «Да, меры приняты радикальные. Но молодая республика нуждается в особом режиме. В стране нарастает мощное сопротивление демократическим переменам. Все, что сейчас делают руководители Афганистана, способствует единству партии. Изменение в составе правительства укрепит власть и усилит влияние партии в армии».

Доклад Пузанова успокоил руководство СССР, но ненадолго. Из других источников были получены сведения о непрекращающихся массовых репрессиях, постоянных вооруженных столкновениях и недовольстве граждан нынешней властью.

Хабибу использовал каждый удобный случай, чтобы еще больше приблизиться к Амину. Именно он главная фигура в этой игре – не Тараки, а он. Амин понимал – Кармаль не прекратит свою борьбу. И хотя большой опасности с его стороны он не видел, все равно решил покончить с этим раз и навсегда.

Через своего осведомителя Хабибу узнал, что подготовлена диверсионная группа афганцев, которую направляют в ЧССР для ликвидации Кармаля, он опять воспользовался запасным каналом связи. Группа вернулась, не выполнив задания. Не найдя объект в Чехословакии, руководитель группы предположил, что Кармаля предупредили и он успел спрятаться или покинуть страну.

Амин догадывался, что в его окружении еще остались люди верные или сочувствующие «парчамистам». Но кто? Он провел очередную чистку партии. Все, кого могли подозревать хотя бы в сочувствии, были исключены из членов НДПА, некоторые из них оказались в тюрьме.

В первые майские дни полковника Абдул Кадыра назначили министром национальной обороны с присвоением воинского звания генерал-майор, а через три с половиной месяца, обвиненный в заговоре против руководства партии и государства, он был арестован. Вместе с ним по такому же обвинению в застенках оказались не только многие «парчамисты», но и просто те, кто был не согласен с происходящим в стране.

А в это время оппозиция продолжала свою подрывную деятельность. Отряды моджахедов свободно перемещались с территории Пакистана в Афганистан и обратно. Караваны перевозили оружие и наркотики. Главы кланов и общин богатели. Простой народ жил как и жил, а когда доведенный до отчаяния брался за оружие, то пополнял собой отряды боевиков.

Оппозиция продолжала свою подрывную деятельность. Отряды моджахедов свободно перемещались с территории Пакистана в Афганистан и обратно. Караваны перевозили оружие и наркотики. Главы кланов и общин богатели. Простой народ жил как и жил, а когда доведенный до отчаяния брался за оружие, то пополнял собой отряды боевиков.

Саид давно вынашивал план мести. Сегодня состоится свадьба его Фатимы с Саломатом. Он не может этого допустить, он сделает как решил, а потом уйдет в горы. Только большая кровь может смыть его позор. Несмотря на то что его разговор с братом Фатимы был предварительным и не мог считаться окончательной договоренностью, Саид был уверен – Фатиму решили выдать замуж за Саломата только из-за денег. Значит, его невесту продали более богатому соседу, значит, это его позор, значит, он все делает правильно.

Еще накануне Саид пришел к командиру отряда с известием, что завтра под видом свадьбы в доме Фаруха соберутся сторонники «парчамистов». Они готовят свержение законной власти. Саид сказал, что один его друг был приглашен на это собрание, но отказался участвовать. Командир поверил, и вот сейчас отряд направляется к дому Фаруха, чтобы одним разом покончить со всеми.

Бандиты ушли. Ушел и Саид. Он сделал то, что задумал, но это не принесло ему радости. Он не хотел жить в этом городе. Завтра же он уйдет в горы. Он изменил не только жизнь, но и имя. Теперь у него одна дорога – убивать. Кого и зачем, это уже неважно. За это хорошо платят, и все.

Группа вооруженных бандитов ворвалась в дом, когда свадьба была в самом разгаре. Понадобилось всего несколько минут, и от двух семей вместе с их родственниками и друзьями осталась только гора трупов. Забрав из дома все, что могло пригодиться, бандиты ушли. Ушел и Саид. Он сделал то, что задумал, но это не принесло ему радости. Он не хотел жить в этом городе. Завтра же он уйдет в горы. Он изменил не только жизнь, но и имя. Теперь у него одна дорога – убивать. Кого и зачем, это уже неважно. За это хорошо платят, и все.

* * *

В декабре 1978 года Тараки впервые официально посетил Москву. В дружественной обстановке состоялась его встреча с Брежневым. Афганский лидер рассказал об успехах НДПА, о начале экономического развития страны, свободной от насилия и тирании королевской власти:

– Мы сможем повести наш народ к социализму. Для этого в стране есть все предпосылки, – говорил Тараки, уверенный, что именно эти слова помогут ему убедить Генерального секретаря КПСС удовлетворить просьбы, с которыми он приехал в СССР.

– Советский народ радуется успехам дружественного Афганистана. Но нам также стало известно, что вы продолжаете применять репрессии в армии и государстве. Это недопустимо, – Брежнев старался быть деликатным, но нотки «старшего брата» все равно звучали.

– Все репрессивные меры применяются в рамках закона и только против пособников международного империализма, – Тараки был уверен, что такая формулировка больше всего остального убедит советского руководителя в правильности внутренней политики НДПА.

– Но армия требует другого подхода. Что можно ждать от войск, в которых так часто меняются командиры, особенно если их арестовывают и казнят, обвиняя в измене. Разве могут их коллеги чувствовать уверенность в завтрашнем дне?

– Такие крайние меры применяются только в том случае, если вина установлена в законном порядке. Это, как правило, непримиримые враги народной власти. Они открыто встали на путь борьбы, но их немного, – Тараки старался убедить Брежнева в необходимости такой внутренней политики.

– Конечно, определенные меры необходимо применять в отношении предателей революции. Особенно если есть серьезные улики. Однако будьте осторожны. Не спешите с репрессиями.

К взаимному удовольствию, лидеры обоих государств закончили эту беседу, не только сохранив, но и приумножив дружеское отношение друг к другу. Тараки выступил с инициативой о заключении советско-афганского договора о дружбе и сотрудничестве. 5 декабря 1978 года обе договаривающиеся стороны с удовлетворением подписали документ. Пройдет год, и на основании статьи 4 этого договора СССР введет войска в Афганистан.

Из документов ЦК КПСС и Совета министров СССР:

«Статья 4. Высокие Договаривающиеся Стороны, действуя в духе традиций дружбы и добрососедства, а также Устава ООН, будут консультироваться и с согласия обеих сторон предпринимать соответствующие меры в целях обеспечения безопасности, независимости и территориальной целостности обеих стран. В интересах укрепления обороноспособности Высоких Договаривающихся Сторон они будут продолжать развивать сотрудничество в военной области на основе заключаемых между ними соответствующих соглашений».

(Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА, совершенный в Москве 5 декабря 1978 года)

* * *

В начале 1979 года в Иране победила исламская революция. Аятолла Хомейни – новый лидер – был настроен против американской политики, которая до этого проводилась в стране. Теперь Афганистан для США стал не только местом борьбы с советским влиянием, но и территорией, на которой можно было разместить свое оружие. Чтобы заменить Иран на Афганистан, действовать надо быстро.

Снова и снова Хабибу прокручивал в памяти события последних двух дней. Вечером 13 февраля он получил указание от непосредственного своего руководителя следовать в машине сопровождения и доложить обо всем, что будет происходить по дороге до столичной гостиницы «Кабул». Сопровождать он должен был неизвестную машину, которая при его появлении отъехала от дома, находящегося недалеко от американского посольства.

В начале 1979 года в Иране победила исламская революция. Аятолла Хомейни – новый лидер – был настроен против американской политики, которая до этого проводилась в стране. Теперь Афганистан для США стал не только местом борьбы с советским влиянием, но и территорией, на которой можно было разместить свое оружие. Чтобы заменить Иран на Афганистан, действовать надо быстро.

Без приключений они добрались до гостиницы. Хабибу видел, как из машины вышел американский посол Адольф Даббс и два неизвестных ему афганца. Незаметно проследовав за ними, он поднялся на второй этаж и, только когда посол и сопровождающие его лица вошли в номер, вернулся в машину и направился обратно. Он знал, что посол офицер ЦРУ, и поэтому был уверен – Амин за спиной Тараки ведет переговоры со спецслужбами США.

На следующий день Хабибу собирался встретиться с резидентом и сообщить о своих подозрениях, но встреча не состоялась. В это время он должен был снова сопровождать до гостиницы «Кабул» машину, в которой находился посол США. С удивлением Хабибу увидел, что недалеко от гостиницы по требованию неизвестных лиц машина посла остановилась.

Анализируя события этого дня, он не мог найти объяснения трем обстоятельствам: почему посол выехал без сопровождения, почему спокойно открыл неизвестным дверь машины, ведь она имела блокировку, и, наконец, почему не включил сигнал тревоги.

Сопроводив посла до гостиницы, Хабибу поехал назад и уже по дороге узнал, что американский посол Адольф Даббс взят в заложники террористами «Сетаме мелли» («национально угнетенные» – националистическая группировка Афганистана, выступавшая под лозунгом «Раскрепощение национальных меньшинств»).

Захватчики потребовали встречи с западными СМИ и освобождения в обмен на посла своего лидера Б. Баэса. Советское и американское посольства были единодушны, они призывали руководство Афганистана не применять оружие, а попытаться договориться с представителями «Сетаме мелли».

Амин не обратил внимания на просьбы и отдал приказ службе безопасности штурмовать гостиницу. В перестрелке Даббс был смертельно ранен, а два террориста убиты. Хабибу узнал в них вчерашних сопровождающих. Другие двое, кто сегодня остановил машину, были схвачены.

Был ли Амин в сговоре с американцами или его использовали вслепую, так и осталось загадкой. В любом случае эта история спровоцировала новую волну недовольства режимом Тараки. На сторону мятежников стали переходить афганские военнослужащие, часто целыми воинскими подразделениями. Гражданская война охватила всю страну.

Амин не допустил к расследованию инцидента американцев. Складывалось впечатление, что США только этого и ждали. За короткое время они прекратили все торговые отношения с официальным Кабулом и отозвали своих специалистов.

Когда же выяснилось, что в дорожной сумке американского посла были все туалетные принадлежности и недельный запас продовольствия, Хабибу понял, что это похищение было подготовлено американскими спецслужбами.

Был ли Амин в сговоре с американцами или его использовали вслепую, так и осталось загадкой. В любом случае эта история спровоцировала новую волну недовольства режимом Тараки. На сторону мятежников стали переходить афганские военнослужащие, часто целыми воинскими подразделениями. Гражданская война охватила всю страну.

Алексей и Татьяна Плескуновы. Реакция

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

В пятницу 14 марта в Герате[21] люди вышли на улицу с требованием отставки правительства. Одновременно с этим оппозиция спровоцировала вооруженные выступления в нескольких районах Афганистана. На улицах городов не прекращались выстрелы, взрывы, кругом валялись трупы, которые не успевали убирать.

Когда среди убитых были обнаружены два советника СССР, Тараки понял, что борьба перешла в новую стадию. Вспоротые животы представителей Советского Союза, да еще набитые соломой сказали о многом.

Через военного советника в ДРА Горелова Тараки запросил у советского правительства военную помощь войсками. Он ссылался на то, что вооруженные инциденты происходят вблизи советской границы. По инициативе Брежнева с понедельника началось заседание Политбюро ЦК КПСС, на котором обсуждалось положение дел в Афганистане. Заседание продлилось три дня, но в первый день Генеральный секретарь ЦК КПСС не принимал участия в обсуждении столь важного вопроса.

Из документов Политбюро ЦК КПСС:

«ГРОМЫКО[22]:… главного военного советника т. Горелова пригласил к себе Тараки… Прежде всего он обратился за помощью к Советскому Союзу военной техникой, боеприпасами, продовольствием, что у нас предусмотрено уже в тех документах, которые мы представили на рассмотрение Политбюро. Что касается военной помощи, то Тараки сказал как-то мимоходом, что, может быть, потребуется помощь по земле и по воздуху. Это надо понимать так, что потребуется ввод войск как сухопутных, так и воздушных. Я считаю, что нам нужно будет, прежде всего, исходить из главного при оказании помощи Афганистану, а именно: мы ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан… И если сейчас Афганистан потеряем, он отойдет от Советского Союза, то это нанесет сильный удар по нашей политике.

УСТИНОВ[23]:…C т. Гореловым я только что говорил по телефону, он сказал, что руководство Афганистана обеспокоено создавшейся обстановкой… Одним словом, они ожидают большого выступления со стороны СССР как наземных, так и воздушных сил.

АНДРОПОВ[24]: Они надеются, что мы ударим по мятежникам.

КИРИЛЕНКО[25]: Возникает вопрос, с кем же будут воевать наши войска, если мы их туда пошлем. С мятежниками… это мусульмане, и среди них большое количество простого народа. Таким образом, придется воевать в значительной степени с народом.

АНДРОПОВ: Конечно, мятежники, проникшие на территорию Афганистана, займутся, прежде всего, тем, что будут бунтовать и привлекать афганский народ на свою сторону.

КОСЫГИН[26]:…что ни говорите, как Тараки, так и Амин скрывают от нас истинное положение вещей. Мы до сих пор не знаем подробно, что делается в Афганистане. Ведь они до сих пор рисуют картину в радужном свете, а на самом деле мы видим – вот какие там делаются дела…

С кем нам придется воевать в случае необходимости введения войск, кто выступит против нынешнего руководства Афганистана. Они же все магометане, люди одной веры, а вера у них настолько сильна, религиозный фанатизм настолько бушует, что они могут сплотиться на этой основе.

УСТИНОВ: У нас разработаны два варианта относительно военной акции. (…) Таким образом, за трое суток мы будем готовы к направлению войск. Но политическое решение, о чем здесь говорили, нам нужно будет принять.

КИРИЛЕНКО: Тов. Устинов правильно ставит вопрос, нам нужно выступить против мятежников. В политическом документе об этом надо ясно и четко сказать. Вместе с тем нужно повлиять на Тараки, если уж дело коснется ввода наших войск, то решать этот вопрос требуется обстоятельно. Мы не можем вводить войска без обращения со стороны правительства Афганистана, пусть об этом знает т. Тараки… Документы нужно подготовить буквально завтра же. Завтра посоветуемся с Леонидом Ильичом, как нам лучше это сделать.

АНДРОПОВ: Политическое решение нам нужно разработать и иметь в виду, что на нас, наверняка, повесят ярлык агрессора, но, несмотря на это, нам ни в коем случае нельзя терять Афганистан.

КИРИЛЕНКО: Мы много уже говорили, товарищи, мнения у нас ясны, давайте подведем итог.

(…)

8. Поручить тт. Пономареву, Замятину подготовить материалы относительно вмешательства Пакистана, США, Ирана, Китая и других стран против Афганистана и направлять этот материал для печати по мере его готовности.

9. Нужно продумать внимательно, как мы будем отвечать на те обвинения, которые могут выдвинуть другие страны против СССР, когда нас будут обвинять в агрессии и т. д.(…)»

(Из рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС от 17 марта 1979 года)

* * *

Посоветовавшись с Леонидом Ильичом, Андропов услышал, что тот был категорически против ввода войск. Несмотря на дружеские отношения, сложившиеся между ним и Тараки, Генеральный секретарь ЦК КПСС прекрасно понимал, что такой шаг вызовет волну протестов мирового сообщества. Председателю Совета министров А. Н. Косыгину поручили переговорить с Тараки.

Из источников заслуживающих доверия:

«…Тараки: Мы просим, чтобы вы оказали практическую и техническую помощь людьми и вооружением.

Косыгин: Это вопрос очень сложный.

Тараки: В противном случае мятежники пойдут в сторону Кандагара и дальше в сторону Кабула. Они приведут половину Ирана в Афганистан под флагом гератской дивизии. Вернутся афганцы, которые убежали в Пакистан. Иран и Пакистан работают по одному плану против нас. И поэтому, если вы нанесете сейчас по-настоящему удар по Герату, то можно будет спасти революцию.

Косыгин: Об этом сразу узнает весь мир. У мятежников есть рации, они сразу же сообщат.

Тараки: Я прошу, чтобы вы оказали помощь.

Косыгин: Мы должны по этому вопросу посоветоваться.

Тараки: Пока будете советоваться, Герат падет, и будут еще большие трудности и для Советского Союза, и для Афганистана».

(Отрывок записи телефонной беседы Косыгина и Тараки от 18 марта 1979 года)

Устинов и Громыко провели такие же беседы с Амином. До второго заседания, которое должно было поставить точку в этом вопросе, члены Политбюро обменивались мнениями.

– В течение суток мы можем направить в Афганистан 105-ю воздушную дивизию и перебросить пехотно-моторизованный полк в Кабул, – министр обороны Устинов уже готов был предложить второй вариант, когда его прервал Андропов:

– Не уверен, что это будет правильное решение. Я разговаривал с Леонидом Ильичом, он тоже считает, что это излишне.

– Я тоже думаю, что достаточно будет увеличить поставки вооружения и техники. Отправим группу специалистов. Если пойдем на такой риск, как ввод войск, то, конечно, получим плюсов куда меньше, чем минусов. Мы до сих пор не знаем, как поведет себя афганская армия. Несмотря на тяжелое положение в Афганистане, мы не можем пойти на такую акцию, как ввод войск, – подытожил Громыко.

18 марта на заседании Политбюро ЦК КПСС Брежнев снова не присутствовал, но мнения по вопросу Афганистана высказал в беседе с Андроповым. Председательствовал на заседании Политбюро Кириленко. Одному из первых было предоставлено слово Косыгину.

Из документов Политбюро ЦК КПСС:

«КОСЫГИН:…Тов. Тараки даже сказал… Если Герат падет, то считай дело кончено.

…поэтому они просят, чтобы мы прислали в качестве экипажей на танки и бронемашины таджиков, которые служат в армии в танковых частях, переодели их в афганскую форму и направили сюда. Я тогда снова говорю, что т. Тараки, совершенно не скрыть того факта, что наши военные участвуют в боевых действиях, немедленно это раскроют, и корреспонденты передадут на весь мир, что советские танкисты воюют в Афганистане. (…)

По его мнению, армия является надежной, они на нее надеются. Но по всей стране возникли восстания, и армии не хватает, чтобы она везде могла усмирить восставших. Требуется наша поддержка, опять заявляет т. Тараки. (…)

УСТИНОВ: Афганская революция встретила на своем пути большие трудности, говорит Амин в разговоре со мной, и спасение ее зависит только от Советского Союза.

В чем дело, почему так получается? Дело в том, что руководство Афганистана недооценило роли исламской религии. Именно под знамена ислама переходят солдаты, а абсолютное большинство, может быть за редким исключением, верующие. Вот почему они просят от нас помощи отбить атаки мятежников в Герате. Амин сказал, правда очень неуверенно, что у них опора на армию есть. И опять, так же как и т. Тараки, обратился с просьбой о помощи.

КИРИЛЕНКО: Следовательно, у них гарантий нет относительно своей армии. Они надеются только на одно решение, а именно: на наши танки и бронемашины. (…)

АНДРОПОВ: Я, товарищи, внимательно подумал над этим вопросом и пришел к такому выводу, что нам нужно очень и очень серьезно продумать вопрос о том, во имя чего мы будем вводить войска в Афганистан. Для нас совершенно ясно, что Афганистан не подготовлен к тому, чтобы сейчас решать все вопросы по-социалистически. Там огромное засилье религии, почти сплошная неграмотность сельского населения, отсталость в экономике и т. д. Мы знаем учение Ленина о революционной ситуации. О какой ситуации может идти речь в Афганистане, там нет такой ситуации. Поэтому я считаю, что мы можем удержать революцию в Афганистане только с помощью своих штыков, а это совершенно недопустимо для нас. (…)

ГРОМЫКО: Я полностью поддерживаю предложение т. Андропова о том, чтобы исключить такую меру, как введение наших войск в Афганистан… наша армия, которая войдет в Афганистан, будет агрессором. Против кого же она будет воевать? Да против афганского народа прежде всего, и в него надо будет стрелять… нам надо иметь в виду, что и юридически нам не оправдать ввода войск. Согласно Уставу ООН, страна может обратиться за помощью, и мы могли бы дать войска в случае, если бы они подверглись агрессии извне. Афганистан никакой агрессии не подвергался. Это внутреннее их дело, революционная междоусобица, бои одной группы населения с другой. К тому же надо сказать, что афганцы официально не обращались к нам относительно ввода войск. (…)

КИРИЛЕНКО: Вчера в Афганистане была другая обстановка, и мы склонялись к тому, что, может быть, нам пойти на то, чтобы ввести какое-то количество воинских частей. Сегодня обстановка другая, и разговор у нас вполне справедливо идет уже несколько в другом русле, а именно: мы все придерживаемся того, что вводить войска нет никаких оснований. (…)

ЧЕРНЕНКО: Если мы введем войска и побьем афганский народ, то будем обязательно обвинены в агрессии. Тут никуда не уйдешь.

УСТИНОВ: Меры помощи, я так полагаю, мы будем проводить так, как договаривались вчера.

ВСЕ: Правильно.

УСТИНОВ: Только исключить надо относительно ввода войск.

КОСЫГИН: Одним словом, мы ничего не меняем о помощи Афганистану, кроме ввода войск. Они будут сами более ответственно относиться к решению вопросов руководства делами государства. А если мы все за них сделаем, защитим революцию, то что же для них останется? Ничего».

(Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС от 18 марта 1979 года)

На заседании 19 марта присутствовал Брежнев, он подытожил два дня работы Политбюро, сказав, что все определено правильно, не пристало нам втягиваться в эту войну, у них армия распадается, а мы должны за нее воевать. На том и порешили. Чтобы определиться с дальнейшими отношениями, вызвали в Москву Тараки.

Испуганный положением дел в своем государстве, он и сам готов был срочно вылететь в Москву, но просил, чтобы о его приезде знали только те, с кем придется столкнуться во время визита. Получив окончательный отказ по поводу ввода войск, Тараки не мог скрыть своего разочарования. В качестве компенсации Брежнев выразил самые дружеские чувства афганскому лидеру и заверил его в личной симпатии.

Мятеж в Герате был подавлен силами правительственных войск. Однако снова вспыхнули мятежи сразу в нескольких городах. Инициаторами многих восстаний были армейские офицеры, которые только на словах приняли новую власть.

Алексей и Татьяна Плескуновы. Заговор

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

Разгром мятежников в Герате поднял Амина в его собственных глазах. Он решил, не мешкая, закрепить успех официальным признанием своих заслуг. Однако Тараки, вдохновленный дружбой с советским лидером, не очень-то хотел делиться властью со своим учеником. Теперь он через верных ему людей контролировал армию. А обстановка в стране тем временем ухудшалась, продолжались столкновения сторонников государственной власти с оппозицией.

Из источников, заслуживающих доверия: «Могут ли „халькисты“ выстоять или они будут вынуждены призвать русских? К началу июля „халькистский режим“, будучи в осаде, все еще выглядит способным выжить с помощью своих собственных военных и полицейских ресурсов при условии продолжения щедрой материальной и советнической советской помощи».

(Донесение временного поверенного в делах США Флейтна в Госдепартамент США от 10 июля 1979 г., № 5244)

Амин знал: в условиях его страны власть принадлежит тому, кто контролирует все дела военного ведомства. Сегодня это Тараки, но уже завтра этим человеком может стать он. Чем больше Амин восхвалял своего учителя, тем чаще Тараки перекладывал на него решение важных государственных вопросов. Хабибу понимал, Амин готов к захвату власти, но, чтобы передать такое сообщение, необходимы были факты, а не домыслы.

Первый серьезный факт появился 27 июля. Когда Хабибу прочитал указ главы государства об усилении руководства военными делами Афганистана, он понял – Амин в своей борьбе за власть вышел на финишную прямую. Несколькими строчками глава государства подписал себе приговор: «До тех пор, пока не прекратится иностранная агрессия, я поручаю своему любимому и выдающемуся ученику Хафизулле Амину (…) заниматься деятельностью министерства обороны».

О нависшей над Тараки опасности Хабибу неоднократно сообщал в Москву, он хорошо понимал, что будет с Афганистаном после очередного захвата власти. Понимали это и руководители СССР. Самый простой способ избавиться от Амина – это выманить его из страны. Но как? Наконец повод появился. В сентябре Гавану должны были посетить главы неприсоединившихся государств, и Громыко дипломатично настаивал, чтобы Афганистан представлял именно Амин. Чувствуя, что, покинув страну, можно и не вернуться, Амин пошел на хитрость.

При большой аудитории, в присутствии журналистов, во время своего выступления в Кабульском университете, он восторженно сказал, что видный лидер «революционного Востока», глава афганского государства скоро посетит Остров Свободы. Через средства массовой информации эта новость облетела всю страну. Что оставалось делать Тараки? Только ехать на Кубу.

Амин знал: в условиях его страны власть принадлежит тому, кто контролирует все дела военного ведомства. Сегодня это Тараки, но уже завтра этим человеком может стать он. Чем больше Амин восхвалял своего учителя, тем чаще Тараки перекладывал на него решение важных государственных вопросов. Хабибу понимал, Амин готов к захвату власти, но, чтобы передать такое сообщение, необходимы были факты, а не домыслы.

В отсутствие президента Амин все подготовил к захвату власти. Это заставило Хабибу действовать. Передавая сведения в центр, он уже не выделял факты и домыслы. Слишком открыто демонстрировал Амин свои намерения, и слишком велика была опасность. В Кремле решили, что афганская делегация будет возвращаться из Гаваны через Москву, и во время этого визита Тараки предупредят о заговоре.

* * *

В «Шереметьево» лидера НДПА встретили сотрудники ПГУ. Среди встречавших был некто Алексей Петров, они с Тараки давно были знакомы. Именно Алексей долгое время был с ним на связи. Решили, что по дороге Петров все расскажет, но разговора не получилось. Когда приехали в гостевой домик, к нашим сотрудникам подошел посланец Амина.

– Тарджумана[27]! Тарджумана! – Это был язык дари, и Алексей сразу же вступил в диалог.

– Что он хочет? – спросил представитель ПГУ у Петрова.

– Он направлен Амином для важного сообщения и требует пригласить своего переводчика, – затем, обращаясь к афганцу, Алексей поинтересовался, чем не устраивает его советский переводчик.

Афганец отвел Петрова в сторону и сказал, что переводчиком при их разговоре должен быть Тарун, преданный сторонник Амина, но при этом начальник секретариата Тараки. Понизив голос, сообщил дополнительно:

– Все, что я буду говорить при Таруне, – неправда.

Петров передал старшему группы Богданову подробности разговора со странным афганцем и ушел. Пригласили в качестве переводчика начальника секретариата.

– Не могли бы вы нам помочь, – обратился Богданов к Таруну, – этот человек хочет сообщить мне что-то важное, а нашего переводчика не видно.

Тарун сразу же согласился. Все трое прошли в соседнюю комнату.

– Я уполномочен сообщить советским друзьям, – сказал афганец, – что в Кабуле против Амина готовится заговор. Его хотят отстранить от власти. В заговоре участвуют четыре министра.

Не успел Богданов отреагировать на сказанное, как афганец тут же вышел. Тарун же, наоборот, активно включился в разговор. У Богданова сложилось впечатление, что сообщение афганца просто служило началом именно его, Таруна, беседы с представителем СССР. Переводчик сразу же начал говорить о том, что Тараки не может контролировать не только положение дел в государстве, но даже своих приближенных. Богданов удивился такому повороту, но ничего не ответил. Они еще немного поговорили с Таруном, а потом расстались. Вскоре странный афганец нашел Богданова и уже через советского переводчика из протокола сообщил, что переворот готовит Амин против Тараки, а не министры.

– Тараки в опасности, – сказал афганец, – передайте это срочно своему руководству.

На этом они расстались. Зачем понадобился Амину такой спектакль, Хабибу догадывался. Он использовал все свои возможности, чтобы в Кремле узнали об истинных намерениях этого человека. О своей поездке в Москву Хабибу не стал докладывать центру. Зачем? Когда он получил приказ Амина, то решил, что должен поехать без всякого согласования. Ему необходимо было проверить свои ощущения.

Уже давно он не испытывал каких-то особых чувств к стране, в которой родился. Его не то чтобы пугала такая ситуация, скорее раздражала. Ему нравилось, чем он занимался, но это была не работа и тем более не патриотизм, скорее азарт, замешанный на риске, игра, в которой он совершенствовался и выигрывал. Сначала такие ощущения появлялись не часто, но со временем стали его обычным состоянием. Возможно, это психологическая усталость, возможно, утрата единства с родиной – в общем, ему необходимо было побывать в Москве.

Хабибу спокойно смотрел из окна гостевого домика на Ленинские горы. Он понял – ощущения не обманули – за долгое время, проведенное среди афганских хитросплетений, он стал другим человеком. Самый главный период в своей жизни – период взросления, он провел в обстановке, с которой сжился навсегда. Участвуя в масштабном политическом спектакле, он так увлекся игрой, что не хотел с этим расставаться. Здесь, в СССР, у него никого не осталось, мама умерла несколько лет назад, так и не узнав, что с ее сыном, старые связи, каких и было немного, утрачены навсегда. Он даже не знает, что делал бы в Советском Союзе, случись такое, что его отзовут. Хабибу с нетерпением ждал завтрашнего дня. У официальной делегации еще были намечены встречи, а ему необходимо срочно возвращаться в Афганистан. Там сейчас центр главных событий.

Брежнев встретился с Тараки 10 сентября. В завуалированных протокольных фразах советского лидера глава Афганистана услышал откровенные рекомендации отстранить Амина от власти. Однако спокойный тон, которым Тараки отвечал на предостережения Генерального секретаря, показал, что он недооценивает опасность.

Брежнев встретился с Тараки 10 сентября. В завуалированных протокольных фразах советского лидера глава Афганистана услышал откровенные рекомендации отстранить Амина от власти. Однако спокойный тон, которым Тараки отвечал на предостережения Генерального секретаря, показал, что он недооценивает опасность.

Вечером в гостиницу к Тараки приехал Петров. Уже открытым текстом он сообщил о заговоре, который готовит Амин.

– Не волнуйтесь, я знаю возможности моего ученика, – с улыбкой ответил Тараки. Он вообще был человеком добродушным, часто отвлекался на философские темы. Вот и сейчас, немного поговорив о «жизни вообще», добавил: – Передайте своему руководству, что я контролирую ситуацию. Мне все известно, не беспокойтесь.

На этом все московские встречи Тараки закончились. На следующий день афганская делегация должна была покинуть Советский Союз. Еще днем, общаясь с Андроповым, Устиновым и Громыко, он узнал, что, когда вернется в Кабул, Амина там уже не будет.

* * *

«На территории Афганистана размещался отряд специального назначения „Зенит“[28]. Ночью из Москвы пришла шифровка, в ней содержались указания силами отряда провести мероприятия по похищению Амина, а если будет необходимо, уничтожить физически. Полковник Бояринов[29] разделил отряд на три группы. Непосредственно группа захвата, группа прикрытия и группа сопровождения.

Отряд разместился в двух „УАЗах“ и двух грузовиках. Подъехали к резиденции Амина. В этой ситуации внезапность лучший помощник. Первый грузовик с ходу протаранил ворота и въехал во двор. Открыв огонь из гранатометов и пулеметов, „зенитовцы“ уничтожили бронетехнику и наружную охрану дворца, заняли оборону. Когда была заблокирована задняя часть здания, пять человек из группы захвата проникли во внутренние помещения резиденции. Уничтожив немногочисленную ночную охрану, пробились на второй этаж к спальне Амина».

Неожиданно полковник Бояринов ощутил сильную боль. Как будто сто иголок пронзили кисть его руки. Он застонал и открыл глаза. Еще несколько секунд ничего не понимая, вынул из-под головы затекшую руку. Боль стала еще сильней, и он окончательно проснулся. Выругался – приснится же такое! Впрочем, шутки шутками, а группа ждала сигнала о начале операции. Да и сон был в полном соответствии с планом захвата, который некоторое время назад Бояринов доложил генерал-лейтенанту Иванову. Не понимая, к чему такое могло присниться, полковник проверил, не было ли каких новых приказов. Удостоверившись, что со вчерашнего вечера во вверенный ему отряд не поступало никаких указаний, он еще раз выругался и попросил дежурного приготовить ему крепкий чай. В это же самое время, покончив с утренним чаем, советский «мусульманский батальон» покинул свои позиции и направился в сторону аэродрома. Бойцы получили приказ сопровождать Тараки по возвращении из Москвы. Остановившись у поселка Дусти, стали ждать следующих команд. Очень скоро им приказали вернуться к месту расположения батальона.

Поселок Дусти остался уже далеко за спинами бойцов, когда несколько машин с руководством НДПА и сопровождением, среди которого был Хабибу, приехали на аэродром для встречи афганской делегации во главе с Тараки. Из-за руля белого «фольксвагена» вышел улыбающийся Амин. Еще с вечера он дал указание Якубу[30] заменить охрану аэродрома на военных. Также по его приказу были выставлены армейские подразделения на всем пути следования правительственного кортежа. Особый приказ получили части ПВО. И на этот раз Хабибу успел передать резиденту сообщение обо всех последних распоряжениях премьер-министра. Встречающие вышли из машин, с удивлением наблюдая, как самолет с главой государства кружит над аэродромом. Хабибу казалось, что прошел целый час, прежде чем дали разрешение на посадку.

Из заслуживающих доверия источников: «У Амина была очень сильная разведка и контрразведка. Он узнал о том, что задумано против него. Через своих сторонников в частях ПВО приказал сбить самолет, на котором прилетел Тараки. Нам стало известно об этом, и мы предприняли меры, которые не позволили ему уничтожить самолет».

(Со слов генерала армии И. Г. Павловского)

Когда Тараки ступил на трап и увидел улыбающегося Амина, то даже пошатнулся от неожиданности, тем не менее, при встрече они расцеловались. Тараки обошел шеренгу встречающих и, когда убедился, что все его сторонники на месте, сел в машину и поехал в ЦК. С этого дня и учитель, и ученик встали по разные стороны баррикад. Теперь кто кого решало только время. И этот час пробил значительно раньше, чем ожидали в руководстве СССР.

Алексей и Татьяна Плескуновы. Скорпионы

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

Амин понимал – медлить нельзя! Он больше не хотел ждать удобного случая, чтобы выглядеть достойно при отстранении от власти Тараки. Да и перед кем выглядеть? Кремль хоть и продемонстрировал свои приоритеты, но будет заинтересован в дружеских отношениях с Афганистаном при любой власти. США явно не устраивала политика Тараки, и Амин готов к переговорам. Единственная помеха – сторонники сегодняшнего режима. Это и есть его основные враги.

Хабибу теперь все время находился в окружении Амина. Иногда выезжал с ним в машине сопровождения, иногда оставался во дворце «Делькуша», и тогда ему приходилось довольствоваться информацией, которой обменивались «коллеги». Сообщить что-то определенное он не мог. Игра перешла на другое поле, где игроками были уже официальные лица.

Из разговоров он узнал, что четыре министра: Гулябзой, Ватанджар, Сарвари и Маздурьяр, – опасаясь расправы, прибыли в советское посольство. Также обсуждали, что эта четверка все-таки решила избавиться от Амина. Вся атмосфера, которая окружала высший эшелон политиков НДПА, говорила о приближении того часа, когда афганский узел будет разрублен. И этот день наступил.

Амин и сопровождающие его лица на двух «мерседесах» направились в сторону Дома народов. Напряжение чувствовалось во всем. Было очевидно, что, только благодаря уговорам советской стороны, Амин поехал на встречу с Тараки. Когда машины прибыли на место, их встретил Тарун, он был в гражданской одежде и с автоматом наперевес. Из первой машины вышли Амин, его телохранитель Зирак и лейтенант царандоя. В сопровождении Таруна они направились во дворец. Вторая машина, где находился Хабибу, подъехала ближе к входу.

Через несколько минут раздались автоматные очереди. Из Харам-сарая[31] выбежал Амин, поддерживающий раненого телохранителя, быстро сел в машину охраны и приказал ехать в министерство обороны ДРА. По дороге Хабибу узнал из уст Амина, что произошло во дворце: поднявшись по лестнице первым, Тарун вышел на площадку, где был встречен автоматной очередью, Зирака ранили. Амин еще был на полпути к площадке, поэтому, подхватив раненого, успел выбежать из дворца.

Скорость, с которой начали разворачиваться последующие события, мешала Хабибу не только анализировать, но даже сосредоточиться. Поэтому он решил отпустить ситуацию. Все равно возможности передать что-либо в центр у него теперь не было. При чрезвычайном положении дворец покидали только по особому распоряжению. Значит, надо просто наблюдать за происходящим. Но наблюдать одно, а участвовать другое. Тем более, видя происходящее, он даже не всегда понимал, какие из его действий будут за кого.

А ситуация раскручивалась как заведенный волчок. После прибытия в генеральный штаб Амин переговорил по телефону с Тараки. Положив трубку, лидер Афганистана на минуту задумался, а потом дал приказ открыть огонь по зданию дворца «Делькуша», в котором кроме Амина и его сторонников находились советские военные советники. «Это не имеет значения», – сказал Тараки, когда ему об этом напомнили.

Все, находящиеся в тот момент рядом с Амином, взялись за оружие. Среди тех, кто занял оборону дворца, были и афганцы, и наши советники, и Хабибу, который уже и не знал кто он – афганский патриот или советский разведчик. Так все перепуталось за последние дни. Однако штурма не последовало. Президентская гвардия перешла на сторону Амина. Тогда Тараки распорядился поднять самолеты и нанести бомбовый удар по зданию дворца. Главком ВВС сообщил о приказе главы государства своему советнику.

– Что делать? – Такой вопрос задал генерал Орлов, доложив о приказе наверх.

– Как что делать? – удивился советник начальника генерального штаба генерал Костенко.

– Можно разом покончить с Амином.

– Смотря какой ценой. Во дворце наши советники. Воздержитесь от нанесения удара.

Радиоэфир был наполнен голосами адъютантов Тараки: «Первый просит помощи», – но помощь так и не пришла. Напротив, войска кабульского гарнизона, перешедшие на сторону Амина, блокировали резиденцию Тараки. Дипломатические переговоры между руководством СССР, советниками и Амином длились несколько часов.

* * *

Утром 15 сентября Бояринов получил из Москвы шифровку, в которой говорилось о необходимости привести отряд специального назначения «Зенит» в полную боевую готовность. Расположившись на заднем дворе советского посольства, они ждали приказа о начале операции по Амину. Из здания посольства вышел офицер безопасности подполковник Бахтурин и объявил пятнадцатиминутную готовность. В это же время военнослужащие советского батальона в Баграме заняли свои места в самолетах, они тоже ждали приказа, чтобы вылететь в Кабул для освобождения афганского лидера.

Хабибу возвращался после встречи с резидентом и думал только об одном, успеют ли передать сообщение в Москву. Последнее время запасной канал связи работал практически ежедневно. Рано утром наш разведчик узнал о последних приказах Амина и срочно передал их резиденту. Любой самолет, который в этот день окажется в воздухе, независимо от того, взлетает он или приземляется, будет расстрелян зенитными установками. Именно это сообщение необходимо было срочно передать в центр. Вскоре в советское посольство пришел приказ отменить операцию по захвату Амина.

Узнав об этом, бывшие министры ДРА Ватанджар, Гулябзой и Сальвари тайно прибыли на виллу сотрудника КГБ Самунина. Дома оказалась только его жена. Напуганная происходящим, она тут же позвонила мужу. Никому не сообщив о случившемся, Самунин поехал домой. Он прекрасно понимал, что если хоть кто-то узнает, где прячутся опальные министры, то возможны провокации, и даже вооруженное нападение. Единственный человек, которому он обязан был сообщить, – это его непосредственный начальник. Полковник Богданов, узнав о местонахождении министров, не стал докладывать по команде, промедление было смерти подобно. Он вызвал к себе подполковника Бахтурина.

– Возьми «УАЗ» и отправляйся к Самунину, у него министры, их надо вывезти на виллу к нашим спецназовцам, – отдал приказ Богданов.

– Кого из водителей взять?

– Сам поведешь. Оружие не забудь, лучше автомат. Действуйте по законам военного времени и будьте там осторожны. Доставите министров – и назад.

Бахтурин выехал из ворот посольства и направился к Самунину. Не доехав двух кварталов до виллы, он остановил машину. Пройдя задними дворами к вилле, перелез через забор и, оказавшись во дворе, подошел с обратной стороны дома. Хозяин уже ждал его. Установили наблюдение, обстановка не вызывала никаких подозрений. Без приключений они доставили министров на виллу, где размещался спецназ «Зенит».

Обратная дорога тоже была спокойной. Улицы Кабула жили своей жизнью. Никакого ощущения напряженности. Складывалось впечатление, что простых жителей Афганистана совершенно не волнует кто сегодня в их стране за главного. То ли устали, то ли надоело волноваться, то ли бытовые заботы взяли верх над политическими, но город никак не реагировал на смену власти. Чего не скажешь о руководстве двух стран.

Одновременно в Москве и в Кабуле 15 сентября начались заседания политбюро ЦК партий. Обсуждался один и тот же вопрос: «Ситуация в Афганистане». Амин объявил, что генсек предал революцию. Пользуясь доверительным отношением со стороны советского руководства, он устроил западню, хотел убить своего ближайшего соратника, и только по чистой случайности охранники вместо него убили Таруна.

Наконец-то Амин получил то, к чему стремился, но его власть не сулила ничего хорошего для Афганистана. Это понимали и в Политбюро ЦК КПСС, поэтому решения были конкретны.

Документы Политбюро ЦК КПСС:

«…Третье. Поставки советских вооружений и военной техники в Афганистан следует несколько притормозить, ограничиваясь в основном поставками запчастей и боеприпасов, необходимых для ведения действий против мятежников.

Четвертое. Обратиться к Амину и высказать наше мнение, что в случае ухода Тараки с занимаемых им постов не следует предпринимать к нему никаких репрессивных мер или выносить какого-либо осуждения.

Пятое. Что касается освещения происходящих в Кабуле событий органами советской печати, то в ближайшие дни представляется целесообразным ограничиться публикацией чисто фактического материала в спокойной форме, не высказывая каких-то своих оценок обстановки и комментариев».

(Постановление Политбюро ЦК КПСС от 15 сентября 1979 года)

На следующий день чрезвычайный пленум ЦК НДПА узаконил власть Амина. Через три дня размышлений Советское правительство отправило Амину поздравительную телеграмму. После получения ответной телеграммы с благодарностью руководство КПСС неоднократно обращалось к Амину с требованием не предпринимать никаких мер к Тараки и его семье. Судьба бывшего лидера Афганистана беспокоила Брежнева. Ему был симпатичен этот добродушный человек, который в какой-то момент доверился его советам и действовал по указанию представителей СССР.

* * *

Если с положением Тараки было не все понятно, то с его министрами надо было срочно что-то решать. Не век же им расхаживать в форме спецназа на «зенитовской» вилле. Операция «Радуга», целью которой была эвакуация министров, началась с приземления на аэродроме Баграм советского самолета Ил-76 с сотрудниками КГБ и двумя крытыми машинами на борту. Машины, на одной из которых были размещены специальные контейнеры, добрались до кабульской виллы без приключений.

В одной из комнат оборудовали гримерную. Весь необходимый пастиж и грим привезли из Москвы. У гримера, который приехал вместе с сотрудниками КГБ, были фото министров для советских документов, с которыми они должны были пересечь границу. Несколько часов профессиональной работы, и в этих людях с паспортами граждан СССР никто бы не узнал недавних руководителей правительства Афганистана. Тем не менее их разместили в контейнерах – обычно в таких перевозили посольские грузы, – положили контейнеры в грузовик и в сопровождении бойцов «Зенита» вывезли в Баграм. Военно-транспортный самолет доставил опальных министров в Ташкент. Теперь главная задача – спасти Тараки.

После 16 сентября Хабибу оказался в окружении первого лица государства, а это была уже совсем другая история. Он оставался в тени, работая в службе безопасности Амина одним из сотрудников для чрезвычайных поручений. Поручения не заставили себя долго ждать. Раньше он занимался реализацией имущества, которое было конфисковано у арестованных и их семей, отправлял полученные средства и ценности короля Захир-шаха в западные банки на имя Амина и членов его семьи, изредка находился в числе сопровождающих лиц. Теперь его допустили на политическую площадку, где правил Амин. Хабибу по-прежнему был в тени, но поручения, которые он выполнял, позволяли ему передавать в центр достоверную и точную информацию.

Документы ЦК КПСС и правительства СССР:

«Комитет госбезопасности располагает сведениями, поступившими от заслуживающего доверия источника, о том, что Х. Амин дал указание подготовить и в ближайшее время осуществить физическое уничтожение группы политических заключенных в количестве 300 человек, находящихся в настоящее время в тюрьме… Вину за осуществление этой акции имеется в виду возложить на бывшее руководство главного управления защиты Афганистана, прибегнув к версии о том, что ликвидация этих лиц якобы проведена еще до событий 13–16 сентября с. г. в ДРА… Руководству службы безопасности ДРА дано указание не информировать советских советников о намечаемых акциях… В целях оказания влияния на Х. Амина и предотвращения репрессий полагали бы целесообразным поручить совпослу посетить Х. Амина и провести с ним соответствующую беседу, построив ее таким образом, чтобы не подвергнуть опасности источник настоящей информации».

(Записка Ю. В. Андропова, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинова в ЦК КПСС от 2 октября 1979 года)

* * *

8 октября Хабибу получил приказ сопровождать в машине царандоя группу афганских военных во главе с начальником президентской гвардии майором Джандадом. Группа выехала из дворца «Делькуша» и двинулась по направлению к Дому народов. Хабибу не знал, куда и зачем направляются военные, но предчувствие, предчувствие… обеспеченное знанием сегодняшней ситуации, оно подталкивало воображение. Если они действительно едут к Тараки, это конец. Ни сообщить, ни вмешаться он уже не мог. Хабибу понимал, если он выдаст себя хоть чем-нибудь, то, кроме провала, ждать будет нечего. Амин стал еще более подозрителен и осторожен.

Все правильно, предчувствия не обманули. Вот он, Дом народов, где Тараки содержался под домашним арестом. Обе машины проехали мимо ворот Гвардии и остановились у входа во дворец. Полмесяца назад у этого входа Хабибу в последний раз видел Таруна, из этих дверей Амин выбежал с раненым Зираком. Всего полмесяца, но было ощущение, что прошло значительно больше времени с того странного и страшного дня. На этот раз у дворца их встречал Вудуд, начальник службы безопасности Амина. Из машины вышли Экбаль и Рузи.

– Где он? – без всяких приветствий спросил Рузи.

– Здесь, на втором этаже.

Вошли в дом, поднялись по дворцовой лестнице на второй этаж, открыли дверь комнаты, на которую указал Вудуд. В центре спиной к вошедшим стоял Тараки. Халат, наброшенный на плечи, придавал ему домашний вид, совсем не подходящий для человека, именем которого последние полтора года истребляли афганский народ. Тараки понимал, что минуты его сочтены, но был спокоен.

– Нам приказано перевезти вас в другое место, – сказал Рузи, обращаясь к бывшему президенту.

«Другое место? Может быть, еще не конец?» Тараки сбросил халат и обратился к Экбалю:

– Возьмите мой багаж.

– Идите вниз, я позабочусь о вашем багаже, – спокойно ответил Рузи.

По бледному лицу Экбаля Тараки понял – это конец. Он подошел к своим вещам, открыл небольшой чемоданчик и сказал, глядя на его содержимое:

– Здесь 45 000 афгани, немного ювелирных украшений. Передайте их моим детям, – затем, повернувшись и посмотрев на Вудуда, добавил: – Если они еще живы.

– Оставьте, – раздраженно ответил Рузи, – спускайтесь. Все передадим.

Понимая, что конец неизбежен, Тараки был удивительно спокоен. Он снял свои часы, протянул их Рузи и попросил передать Амину. Достал из кармана партийный билет, держа его в руках, снова посмотрел на каждого находящегося в комнате. Это были последние люди, которых он видел, и последние минуты, которые он жил.

Вышли из комнаты и начали медленно спускаться. Каждый оттягивал эту страшную минуту. Никто, кроме Рузи, не знал, каким образом закончится жизнь человека, полтора года назад изменившего судьбу Афганистана.

Рузи знал, поэтому все просто исполняли его приказы. Вошли в спальню. Тараки остановился, оглядел помещение, посмотрел на палачей. Наверное, он тоже думал «как?», а может, и не думал. Понимая, что конец неизбежен, Тараки был удивительно спокоен. Он снял свои часы, протянул их Рузи и попросил передать Амину. Достал из кармана партийный билет, держа его в руках, снова посмотрел на каждого находящегося в комнате. Это были последние люди, которых он видел, и последние минуты, которые он жил. Рузи забрал партбилет и приказал Вудуду и Экбалю связать руки бывшему лидеру НДПА. Взяли с кровати матрац, бросили его на пол и приказали Тараки лечь. Не сопротивляясь, молча, он выполнил приказание. Он не сопротивлялся даже тогда, когда Рузи закрыл ему лицо подушкой. Только ноги дергались, и это раздражало убийцу.

– Свяжите ему ноги, – крикнул Рузи в сторону Вудуда.

Пока связывали ноги, Тараки жадно хватал воздух освобожденным от подушки ртом. Для верности Экбаль уперся в колени жертвы, и тогда Рузи снова прикрыл лицо подушкой. На этот раз все было кончено. Труп завернули в одеяло и вынесли из дома.

Сколько смертей видел Хабибу за эти годы. Самому убивать не приходилось, но к убийствам привык. Однако в тот момент, когда Тараки запихивали в машину, в горле что-то сжалось. Как будто кто-то неведомый затягивал узел на его шее. Когда Хабибу узнал, каким образом был убит Тараки, то впервые порадовался, что тогда, давно, приближенные партийного лидера не приняли его в свой круг.

Сопроводив машину до указанного места, которое находилось недалеко от кладбища Колас Абчикан (Холм мучеников), Хабибу отправился во дворец «Делькуша». Провожать в последний путь Тараки будут другие. Он был уверен, что бывшего президента захоронят на этом кладбище, но, когда афганское агентство Бахтар распространило официальное заявление с пометкой: «Не публиковать до 20.00 9 октября», в окружении Амина прошел слух, что Тараки вывезли в лес и там закопали.

Несмотря на официальное объявление о смерти бывшего главы государства, которая наступила «в результате серьёзного заболевания, длившегося в течение некоторого времени», и сообщения о «захоронении покойного в фамильном склепе», в Кремле знали истинную причину.

Несмотря на официальное объявление о смерти бывшего главы государства, которая наступила «в результате серьёзного заболевания, длившегося в течение некоторого времени», и сообщения о «захоронении покойного в фамильном склепе», в Кремле знали истинную причину.

Из источников, заслуживающих доверия:

«Брежнев очень переживал смерть Тараки. Больше всего он возмущался, что месяц назад, принимая Тараки в Москве, обещал ему помощь и поддержку. У Брежнева была снижена способность воспринимать события критически, но даже при этом он негодовал: „Какой же подонок Амин – задушить человека, с которым вместе участвовал в революции. Кто же стоит во главе афганской революции“».

(Со слов академика Е. И. Чазова)

Возможно, именно такая реакция Брежнева послужила основанием для кремлевских сплетен и разговоров. Многие считали, что ввод войск в Афганистан и убийство Амина не что иное, как месть и обида лидера Советского государства. Когда четыре человека: Брежнев, Устинов, Андропов, Громыко – при секретаре Черненко приняли решение о вводе войск в Афганистан, впервые в истории Политбюро ЦК КПСС – решение не печаталось на машинке, а писалось от руки. Предполагалось зайти, устранить Амина, заменить президента и домой. Никто и думать не мог, что дорога домой займет почти десять лет.

Алексей и Татьяна Плескуновы. Объект «Дуб»

© Алексей Плескунов, Татьяна Плескунова, 2014

Несколько дней назад Амин переехал в свою новую резиденцию – капитально отремонтированный дворец Тадж-Бек[32]. По этому поводу на праздничный обед были приглашены члены политбюро и министры с женами. Да и формальный повод соответствовал – приближающаяся годовщина образования НДПА. К тому же с хорошими вестями вернулся из Москвы министр Панджшери. Амин был счастлив, он добился своего – СССР окажет Афганистану широкую военную помощь. Осталась пустая формальность – выступление главы государства по афганскому телевидению. Все ждали, когда из советского посольства привезут текст заявления, в котором Амин должен был сообщить народу, что по просьбе правительства ДРА советские войска вошли в Афганистан.

Выступление было намечено на 12.00, а пока хозяин дворца с радостью показывал своим гостям богатую роспись стен, отделанных деревом и камнем. Такое оформление и в личных апартаментах, и в залах для торжественных приемов, и даже в баре стало предметом особой гордости Амина, требующей ответного восхищения. И гости не обманули ожиданий хозяина.

Однако назначенное время уже подошло, а представитель советского посольства почему-то задерживался. Чтобы соблюсти все правила хорошего тона, решили сначала отобедать. Изысканная кухня в сочетании с богатым интерьером добавляла приему статус королевского. Во время обеда лидер НДПА восторженно говорил о том, что советские дивизии уже близко, что спецназ высадился в Кабуле, что теперь ни моджахеды, ни оппозиция ему не страшны…

Амин понимал – его власть недолго будет держаться на страхе. Народ, среди которого он родился и вырос, скорее, предпочтет умереть, чем терпеть то унижение, на какое снова оказался обречен. Оппозиция, вскормленная частой и насильственной сменой афганских правителей, представляла серьезную угрозу существующему режиму. Надо было предусмотреть все. И он это сделал. Даже система охраны дворца была организована под руководством советских специалистов из 9-го управления КГБ.

Амин понимал – его власть недолго будет держаться на страхе. Народ, среди которого он родился и вырос, предпочтет умереть, чем терпеть то унижение, на какое снова оказался обречен. Оппозиция, вскормленная частой и насильственной сменой афганских правителей, представляла серьезную угрозу существующему режиму. Надо было предусмотреть все. И он это сделал.

Сам дворец стоял на мощном фундаменте: двухметровые бетонные стены цокольного этажа надежно скрывали оружие, боеприпасы и запасы продовольствия. В случае проблем с подачей электроэнергии была установлена система автономного электроснабжения. Подступы к дворцу прикрывали доты и внешняя линия укреплений. Несколько рот отборных афганских частей стояли по всей линии защиты. Если кому и удастся прорваться ближе к зданию дворца, то здесь их встретят мощным огнем из бойниц. В общем, до подхода советских войск, которые непременно помогут сохранить народную власть, он, его семья и ближайшее окружение легко и комфортно продержатся в такой крепости.

Энергичный, умный, самоуверенный, обладая разветвленной сетью разведки и контрразведки, Амин не допускал мысли, что сам находится под неусыпным контролем советских спецслужб. Не знал он, что среди многократно проверенной обслуги есть повар-диверсант, уже добавивший смертельную отраву в изысканные блюда хозяйского застолья. Амин даже не догадывался, что тяжелая форма гепатита его племянника Асадуллу, который сейчас находился на излечении в Советском Союзе, – это плоды неудавшейся попытки отравления двухнедельной давности. Приподнятое настроение Амина не располагало к подобным размышлениям. Он был удовлетворен всем происходящим.

Его ничуть не расстроило и не смутило, что советские представители, сославшись на срочные дела, уехали сразу после вторых блюд. В соседнем зале уже накрыли чайный стол, и все, кто остался, продолжая угождать хозяину восторженными комплиментами, перешли в другое помещение. Вдруг неожиданно многие гости почувствовали себя плохо. Начали выходить из-за стола, двигаться к выходу, но тут же терять сознание или медленно опускаясь на пол, засыпать, а очнувшись, корчиться от боли. Среди пострадавших были женщины и дети.

Напуганная прислуга подхватила главу государства, его семью и перенесла в спальные комнаты. Прошло всего два часа от начала торжества в честь дворцовой крепости, и, хотя ее стены по-прежнему стояли прочно, они никого не защитили. Хафизулла Амин лежал на своей роскошной постели в состоянии тяжелой комы. Ближайший соратник Амина, не принимавший участия в обеде, Экбаль Вазири, срочно выехал в советское посольство за врачом.

Когда начальник охраны Джандат понял, что это было намеренное отравление, он предпринял дополнительные меры по защите резиденции. Помогая ему организовать дальнейшую охрану и оборону дворца, Хабибу размышлял о произошедшем. То, что отстранение Амина от власти было делом времени, он понимал, но сегодняшняя акция не могла быть организована нашими спецслужбами. Зачем? Такое нелепое отравление, которое спровоцировало боевую готовность всей службы безопасности. В то время как женщины, дети и гражданские лица, не способные оказать сопротивление, лежали на диванах с разной степенью отравления, вся служба охраны, которая питалась отдельно, готовилась к штурму.

Предположение, что это сделали свои, учитывая, что за столом были и наши советники, казалось Хабибу настолько нелепым, что он пришел к мысли о причастности к этому моджахедов[33] или неподконтрольной оппозиции. Когда же во дворец прибыли советские врачи, сомнений не осталось – отравление дело рук внутренних врагов. Однако все попытки отправить пострадавших в госпиталь наткнулись на агрессивный запрет Джандата. Врачи прямо на месте приступили к спасению главы Афганистана. Несмотря на скудость медикаментов дворцового медпункта к 18.00 Амин пришел в себя. Первое, что его интересовало: «Кто это сделал?» – второе: как чувствует себя его дочь, у которой недавно родился ребенок. По просьбе Амина врачи советского госпиталя Алексеев и Кузнеченков отправились в ее покои.

Никто во дворце и предположить не мог, что уже заработал гигантский механизм: сотни профессионалов, десятки единиц боевой техники, объединенные в группы, двинулись к намеченным целям. В 19.00 все было готово к проведению военной части операции по захвату дворца Тадж-Бек. Ждали только сигнала. Группа «Зенит» на четырех бронированных машинах разместилась в 500 метрах от дворца Амина. Группа «Гром», «мусульманский» батальон, 9-я рота десантников находились на своих рубежах. Сотни стволов были направлены на здание дворца, у каждого была своя, выверенная заранее цель. В 60 километрах от дворца, в Кандагаре, приземлялись первые транспортные «Илы» с десантниками Витебской дивизии. В версию о том, что советские пришли защищать Амина, верили все: и афганцы, и наши. Об истинном положении дел знали немногие. В 19.15 в эфире прозвучала долгожданная фраза: «Шторм-333». «Огонь!» – крикнули командиры, и тысячи трассирующих пуль ударили по целям.

* * *

На дворец Тадж-Бек обрушился шквал артиллерийского огня. Началась паника, по коридорам бегали слуги, пришедшие в себя гости пытались найти укрытие. Никто не обращал внимания на советских врачей, которые, верные клятве Гиппократа, с честью исполнили свой долг и теперь искали безопасное место. По приказу Джандата Хабибу помог всем гражданским спрятаться на первом этаже, под лестницей. Врачей среди них не было, и он отправился на их поиски. По дороге он видел, как обитатели дворца начали собирать оружие, помог жене Амина подтащить пулемет поближе к окну.

Как только первая советская машина миновала поворот, из резиденции Амина ударили крупнокалиберные пулеметы. Сплошной перекрёстный огонь заставил всех безоружных спрятаться кто где смог. В одном из помещений Хабибу нашел советских врачей и хотел перевести их в более безопасное место, но в это время раздался взрыв, и он машинально укрылся за выступом, недалеко от стойки бара.

Как только Амин услышал стрельбу, он поднялся с постели и вышел в коридор. «Почему это произошло в моем доме? Кто это сделал? Случайность или диверсия?» – думал глава Афганистана, высоко подняв руки, в которых были флаконы с физраствором. Иглы в венах доставляли ему боль, но он ее не чувствовал. Таким его и увидел Хабибу, наблюдавший за всем происходящим из своего укрытия. В белых адидасовских трусах и майке, весь обвитый трубками, он вызывал самые противоречивые чувства.

Алексеев выбежал из укрытия, вытащил иглы, прижал пальцами вены и довел его до бара. Бледный и растерянный Амин прислонился к стене. В глазах не было страха, смятение было – страха нет. Но тут послышался детский плач. Из соседней комнаты весь в слезах выбежал его пятилетний сынишка. Увидев отца, бросился к нему, обхватил за ноги и заплакал еще сильнее. Амин прижал его к себе, и они вдвоем присели у стены. Вот когда в глазах Амина появился страх. Страх за сыновей, за дочерей. Страх за всех, кто был ему дорог.

Огонь, который вели защитники дворца, прижимал спецназовцев к земле. Ответный прицельный огонь по окнам дал возможность группе десантников прорваться во дворец. Во всех помещениях творилось что-то невообразимое. Шквал огня со всех сторон не оставлял сомнений – бой идет на уничтожение. Амин отчетливо понимал, что надо что-то делать, но в таком состоянии ему было трудно сосредоточиться. Глава государства – несмотря на внешний вид он все еще глава государства – отдал приказ своему адъютанту позвонить и сообщить в советское посольство о происшествии.

Лидер Афганистана был уверен, что нападение на дворец – дело рук сторонников Тараки или моджахедов. «Советские помогут, – думал он, – только бы не было поздно». Когда адъютант доложил, что стреляют советские, Амин потерял самообладание. С криком: «Врешь, этого не может быть!» – он схватил пепельницу и бросил ее в адъютанта. Попытки дозвониться начальнику генштаба, командиру 4-й танковой бригады закончились неудачей – связи не было. В коридорах сквозь взрывы и стрельбу отчетливо послышался русский мат. Амин крепко прижал к себе всхлипывающего сынишку и, продолжая гладить его головку, тихо приговаривал: «Я об этом догадывался, все верно, все верно. Я чувствовал…»

Наблюдая за этой сценой, Хабибу попытался представить себя таким же маленьким, так же обхватившим отца за ноги. Он даже почувствовал его теплую руку на своей голове, но… Ему не удалось вызвать в себе ни разу не испытанное чувство. Его родители познакомились на фронте, в день окончания войны 9 мая 1945 года. Всего несколько месяцев семейного счастья подарила им судьба. Но эта любовь была на всю жизнь. Он – военврач, она – медсестра. Прошли всю войну. Белорусский фронт. Почему они не встретились раньше? Потеряв ментальную связь с материалистической родиной, Хабибу часто думал об этом. Может быть, действительно еще не родившиеся дети выбирают себе не только отца-мать, не только место рождения, но и время. Время – вот главное…

Из задумчивости Хабибу вывел крик жены Амина. Она появилась неожиданно. Ее испуганные глаза, не мигая, смотрели на малыша, уткнувшегося лицом в отцовскую грудь.

– Забери, – сказал Амин, целуя и передавая женщине сына, – если сможешь, уходите. Куда идти – знаешь.

– Амин, Амин…

– Я сказал – уходите!

Женщина забрала плачущего ребенка и направилась вдоль коридора, но уйти подальше от огня ей не удалось. Даже высунуться было невозможно, не то что уйти.

Спецназовцы атаковали, бросали гранаты во все комнаты, а затем стреляли из автоматов. Действовали по принципу войны: либо мы их, либо они нас. Во дворце везде горел свет. Чтобы укрыться в темноте, стреляли по лампочкам, тем самым делая картину боя еще более страшной. Хотя куда уж страшней. Защитники дворца яростно сопротивлялись. По обыкновенной узкой лестнице, какие бывают в подъезде обычного дома, атакующие медленно, но верно продвигались на второй этаж. Бежать было невозможно, каждую ступеньку приходилось буквально завоевывать. Перемещаясь от одного укрытия к другому, они простреливали всё пространство вокруг и только потом перебегали к следующему укрытию.

Советские врачи покинули помещение бара, оставив там сидящего у стенки Амина, но штурм дворца не позволил им уйти дальше конференц-зала. Хабибу понимал, что увести их в безопасное место ему уже не удастся. Время было упущено. В этом хаосе никто не будет разбираться, где свои, где чужие. Оставалось только ждать.

Новый мощный взрыв потряс здание дворца. От удара ногой распахнулась дверь. Пять человек из спецгруппы КГБ «Гром» ворвались в комнату и дали очередь из автоматов. В нескончаемом потоке выстрелов, взрывов и криков Хабибу не сразу понял, что теряет сознание. Медленно опустившись на пол, он прислонился к колонне и уставился в одну точку. Голова гудела, не было слышно ни одного звука, зато он отчетливо увидел отца, каким представлял его по рассказам матери, – красивого, молодого, с восточным типом лица – среди взрывов и огня он спасал своего товарища…

Спецназовцы атаковали, бросали гранаты во все комнаты, а затем стреляли из автоматов. Действовали по принципу войны: либо мы их, либо они нас. Во дворце везде горел свет. Чтобы укрыться в темноте, стреляли по лампочкам, тем самым делая картину боя еще более страшной. Хотя куда уж страшней. Защитники дворца яростно сопротивлялись.

Звуки снова вернулись, а вместе с ними боль. Хабибу повернулся, еле сдерживаясь, чтобы не стонать. Он не мог себя выдать. Сквозь дым Хабибу увидел, как из горевшего зала, перешагивая через убитых, советский врач уносил своего мертвого коллегу. У барной стойки лежал когда-то грозный лидер Афганистана, из его развороченного плеча текла кровь. Сомнений не было – он был мертв, но на него никто не обращал внимания. Стрельба продолжалась. Несколько человек пытались спасти раненого сына Амина. У мальчика было осколочное ранение в грудь, он истекал кровью.

Вдруг в дверном проеме появился странный человек. Хабибу понял – это отец. Его отец. Неземное тепло разлилось по всему телу, он легко поднялся и хотел подбежать к отцу, но тот жестом остановил его и предложил следовать за ним. Хабибу шел за отцом, испытывая какую-то невероятную дрожь во всем теле. Он знал, когда они придут туда, куда ведет отец, он сможет, наконец, его обнять. Они вышли за пределы дворца, потом оказались на окраине города. Отец остановился. Где-то далеко были слышны выстрелы и взрывы. Хабибу хорошо знал эти места. Он было бросился к отцу, но тот снова остановил его жестом и сказал: «Торопись!»

Хабибу очнулся. Постепенно ощущая реальность, попытался встать, но снова упал. В месте, где только что гремел бой, никого не было. Голова еще кружилась, но, хоть и с трудом, он поднялся, вышел из зала. Ковры, пропитанные кровью, хлюпали под ногами. Во дворце все еще гремели взрывы и выстрелы. Огонь и дым охватили все помещения, через которые шел Хабибу, следуя дорогой, указанной ему отцом. Он видел незнакомых людей, одетых в афганскую форму, на рукавах у них были белые повязки, а по паролю «Миша – Яша» Хабибу понял, что это свои. В темноте, суматохе и неразберихе на него никто не обращал внимания…

Он был уже далеко от дворца, когда убитых афганцев, а вместе с ними и двух малолетних сыновей Амина захоронили в братской могиле недалеко от дворца. Изувеченный Тадж-Бек представлял собой печальное зрелище. Труп Амина, завернутый в ковер, закопали отдельно от остальных. Хабибу не видел, чем закончился штурм, но и то, что он видел, оказалось достаточным, чтобы, не выдавая себя, покинуть дворец. Это была не минута слабости, а продуманное решение. Ни о диверсии, ни о штурме ему не сообщили.

Да и вообще, все произошедшее выглядело так, будто хотели преподнести гибель Амина как дело рук внутренней оппозиции или моджахедов. А штурм – это уже ответная защитная реакция по просьбе лидера Афганистана. Судя по тому, что происходило в этот день во дворце, Хабибу понял – была поставлена задача только на уничтожение. Значит, он уже вычеркнут. Хабибу больше нет. Есть афганец, начавший другую жизнь.

Бывший гражданин СССР, бывший советский разведчик, бывший «соратник Амина» машинально шел дорогой, которой уходили в горы простые афганцы, выдавленные из обычной жизни политическими интригами своих вождей. А наши вожди в это время ломали голову, думая как выйти из создавшегося положения. Ведь выступление Амина, объясняющее появление советских войск в Афганистане, так и не состоялось…

Все произошедшее выглядело так, будто хотели преподнести гибель Амина как дело рук внутренней оппозиции или моджахедов. А штурм – это уже ответная защитная реакция по просьбе лидера Афганистана.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

№ П177/220

Тт. Брежневу, Косыгину, Андропову, Громыко, Суслову, Устинову, Пономарёву, Замятину

Выписка из протокола № 177 заседания Политбюро ЦК КПСС от 29 декабря 1979 года

Об ответе на обращение президента Картера по линии прямой связи по вопросу об Афганистане.

Утвердить проект ответа т. Брежнева Л. И. по данному вопросу (прилагается). Ответ передать по линии прямой связи Москва – Вашингтон.

СЕКРЕТАРЬ ЦК

К пункту 220 прот. № 177 Сов. секретно

Уважаемый господин Президент!

В ответ на Ваше послание от 29 декабря считаю необходимым сообщить следующее.

Никак нельзя согласиться с Вашей оценкой того, что сейчас происходит в Демократической Республике Афганистан. Через Вашего посла в Москве мы в доверительном порядке уже дали американской стороне и лично Вам основывающиеся на фактах разъяснения действительно происходящего там, а также причин, побудивших нас положительно откликнуться на просьбу правительства Афганистана о вводе ограниченных советских контингентов.

Странно выглядит предпринятая в Вашем послании попытка поставить под сомнение сам факт просьбы правительства Афганистана о посылке наших войск в эту страну. Вынужден заметить, что отнюдь не чье-то восприятие или невосприятие этого факта, согласие или несогласие с ним определяет действительное положение дел. А оно состоит в следующем.

Правительство Афганистана на протяжении почти двух лет неоднократно обращалось к нам с такой просьбой. Кстати сказать, одна из таких просьб была направлена нам 26 декабря с. г. Это знаем мы, Советский Союз, об этом в равной мере знает афганская сторона, которая направляла нам такие просьбы.

Хочу еще раз подчеркнуть, что направление ограниченных советских контингентов в Афганистан служит одной цели – оказание помощи и содействия в отражении актов внешней агрессии, которые имеют место длительное время и сейчас приняли еще более широкие масштабы.

Совершенно неприемлемым и не отвечающим действительности является и содержащееся в Вашем послании утверждение, будто Советский Союз что-то предпринял для свержения правительства Афганистана. Должен со всей определенностью подчеркнуть, что изменения в афганском руководстве произведены самими афганцами, и только ими. Спросите об этом у афганского правительства.

Не соответствует действительности и то, что говорится в Вашем послании насчет судьбы семей бывших афганских руководящих деятелей. Имеющиеся в нашем распоряжении данные опровергают сведения, которые Вы получили.

Должен далее ясно заявить Вам, что советские воинские контингенты не предпринимали никаких военных действий против афганской стороны, и мы, разумеется, не намерены предпринимать их.

Вы делаете нам упрек в своем послании, что мы не консультировались с правительством США по афганским делам, прежде чем вводить наши воинские контингенты в Афганистан. А позволительно спросить Вас – Вы с нами консультировались, прежде чем начать массированную концентрацию военно-морских сил в водах, прилегающих к Ирану, и в районе Персидского залива, да и во многих других случаях, о которых Вам следовало бы, как минимум, поставить нас в известность?

В связи с содержанием и духом Вашего послания считаю необходимым еще раз разъяснить, что просьба правительства Афганистана и удовлетворение этой просьбы Советским Союзом – это исключительно дело СССР и Афганистана, которые сами по своему согласию регулируют свои взаимоотношения и, разумеется, не могут допустить какого-либо вмешательства извне в эти взаимоотношения. Им, как и любому государству – члену ООН, принадлежит право не только на индивидуальную, но и коллективную самооборону, что предусматривается статьей 51 Устава ООН, которую СССР и США сами формулировали. И это было одобрено всеми государствами – членами ООН.

Разумеется, нет никаких оснований для Вашего утверждения о том, будто наши действия в Афганистане представляют угрозу миру.

В свете всего этого бросается в глаза неумеренность тона некоторых формулировок Вашего послания. К чему это? Не лучше ли было бы поспокойнее оценивать обстановку, имея в виду высшие интересы мира и не в последнюю очередь взаимоотношения наших двух держав.

Что касается Вашего «совета», мы уже сообщали Вам, и тут я повторяю снова, что, как только отпадут причины, вызвавшие просьбу Афганистана к Советскому Союзу, мы намерены полностью вывести советские воинские контингенты с территории Афганистана.

А вот наш Вам совет: американская сторона могла бы внести свой вклад в прекращение вооруженных вторжений извне на территорию Афганистана.

Я не считаю, что работа по созданию более стабильных и продуктивных отношений между СССР и США может оказаться напрасной, если, конечно, этого не хочет сама американская сторона. Мы этого не хотим. Думаю, что это было бы не на пользу и самим Соединенным Штатам Америки. По нашему убеждению, то, как складываются отношения между СССР и США, – это дело взаимное. Мы считаем, что они не должны подвергаться колебаниям под воздействием каких-то приходящих факторов или событий.

Несмотря на расхождения в ряде вопросов мировой и европейской политики, в чем мы все отдаем ясный отчет, Советский Союз – сторонник того, чтобы вести дела в духе тех договоренностей и документов, которые были приняты нашими странами в интересах мира, равноправного сотрудничества и международной безопасности.

29 декабря 1979 г.

Л. БРЕЖНЕВ

Часть II. Судьбы, опаленные Афганом

Георгий Фомин. Миссия (дорогой визит)

© Георгий Фомин, 2014

– Черт побери, влипли в историю! Не могли сделать как положено, – в сердцах ворчал Генеральный секретарь ЦК КПСС, – вот как теперь из этого выпутываться?

Брежнев вошел в Ореховую комнату, которая располагалась сразу за кабинетом заседаний Политбюро ЦК КПСС. Именно в этой комнате 8 декабря 1979 года состоялось совещание «узкого круга лиц» – Андропова, Громыко, Суслова, Устинова.

Приглашенный на это заседание начальник Генерального штаба ВС СССР маршал Советского Союза Н. В. Огарков двадцать минут убеждал членов Политбюро отказаться от ввода войск в Афганистан. Еще и еще раз проверить полученные сведения. Но доводы маршала услышаны не были. Андропов и Громыко доверяли своим людям, а именно на их докладах основывалась концепция ввода войск.

Собственно, войны-то никто и не хотел. И ведь надо же было случиться такому казусу. Мало того что пришлось объясняться с международным сообществом, так еще это самоубийство…

Уже на следующий день после штурма дворца и ликвидации Амина Брежневу сообщили, что первый заместитель министра МВД генерал-лейтенант Виктор Папутин – застрелился. Причина этого поступка ни у кого не вызывала сомнений.

В конце ноября Папутин был отправлен с секретной миссией в Афганистан. Глубоко не вникнув во внутренние дела этого государства, генерал поторопился доложить руководству КПСС о катастрофическом положении дел в ДРА. За время визита он много общался с лидером НДПА. Взаимное расположение помогло генералу навязать генсеку свой взгляд на возможные последствия жестокой оппозиционной борьбы, которая уже давно вышла за партийные пределы. Ему удалось убедить Амина в необходимости ввода советских войск на территорию Афганистана.

Скорее всего, Папутин даже не предполагал, чем это может закончиться. Посмертной записки он не оставил. Кто теперь знает, о чем думал и в чем раскаивался генерал в последние минуты своей жизни.

Самоубийство высокопоставленного чиновника было только началом череды неприятностей, которые, как снежный ком, накатывались одна на другую в первый военный год. СССР готовился к проведению летних Олимпийских игр, а в Афганистане в это время наскоро сформированная 40-я армия топтала своими кирзовыми сапогами пыльные дороги раздираемой противоречиями страны. Моджахеды как будто только и ждали, чтобы на глазах всего мирового сообщества продемонстрировать свою непримиримость с неверными. Если кто-то из наших солдат оставался убитым на поле боя, то потом их находили без ушей, языка, глаз, члена, ног, рук… Поэтому перед боем ребятам советовали последнюю пулю или гранату оставить для себя.

И удивительное дело, если в первый год войны писали о раненых и убитых, то многие слова брали в кавычки, боевые действия называли «тактическими занятиями». Когда же награждали воинов орденами или медалями, то отмечали – за успехи в боевой и политической подготовке или в социалистическом соревнованим, а не за героизм, проявленный в боях.

Моджахеды как будто только и ждали, чтобы на глазах всего мирового сообщества продемонстрировать свою непримиримость с неверными. Если кто-то из наших солдат оставался убитым на поле боя, то потом их находили без ушей, языка, глаз, члена, ног, рук… Поэтому перед боем ребятам советовали последнюю пулю или гранату оставить для себя.

Положение наших солдат усугублялось еще и тем, что воевать приходилось в горах, в жару, при разряженном воздухе. Командиры неоднократно докладывали по команде о том, что в местных условиях нужна более легкая экипировка, удобные ботинки и панамы. К тому же в медицинских учреждениях порой отсутствовали элементарные медикаменты. Вплоть до того, что медсестрам иногда приходилось стирать бинты…

Рапорты командиров частей 40-й армии засыпали столы высоких военных начальников. Вот для проверки этих рапортов, да и вообще «ознакомиться с обстановкой на месте», в Афганистан зачастили представители силовых структур во главе с генералами.

В конце 1980 года с проверкой, а если можно так выразиться, то с достойной генерала миссией, приехал некто Лисов. Приехал не один, а с другими официальными лицами. Делегацию разместили на вилле в центре Кабула. За высоким каменным забором, в тени немногочисленных фруктовых деревьев, генерал неторопливо прогуливался после обеда, который состоял из жирной афганской пищи. Лисов был человек невысокого росточка, на его круглом желтоватом болезненного вида лице выделялся курносый нос, которым он пытался уловить все возможные запахи и настроения.

Положение наших солдат усугублялось еще и тем, что воевать приходилось в горах, в жару, при разряженном воздухе. Командиры неоднократно докладывали по команде о том, что в местных условиях нужна более легкая экипировка, удобные ботинки и панамы. К тому же в медицинских учреждениях порой отсутствовали элементарные медикаменты. Вплоть до того, что медсестрам иногда приходилось стирать бинты…

Медленно вышагивая по дорожке сада, генерал остановился около куста, напоминающего нашу сирень, понюхал цветы, блаженно закрыл глаза, а затем, обернувшись, подозвал штабного офицера. Кроме встреч, которые были намечены, Лисов распорядился провести в одной из частей смотр боевой и политической подготовки новобранцев, а заодно поинтересовался успешными военными операциями против банд моджахедов. В течение пяти дней ему необходимо было увидеть полную картину положения в Афганистане, чтобы иметь возможность объективно доложить обо всем руководству Советского Союза.

* * *

Отряд спасателей, командиром которого был капитан Петр Коновалов, получил два дня отдыха после удачно проведенной операции в составе одного военного подразделения. Ребята только что закончили париться в бане и приступили к обеду. Много шутили, смеялись, вспоминая некоторые эпизоды последнего похода.

После обеда Петра неожиданно вызвали в штаб, где довели до сведения, что его группа должна войти в состав небольшой воинской колонны, выполняющей секретное задание.

– Инструкции получите на месте, – сказал подполковник Горошников.

Сборы были недолгие, побросали в вещмешки все необходимое, получили в оружейке короткоствольные автоматы АКС с двумя рожками и сразу тронулись в путь. Аэродром располагался недалеко, самолет был подготовлен, долетели без происшествий. Группу Коновалова уже ждали, распределили по бронетранспортерам, и колонна выдвинулась в Асадабад.

Никто не стал им объяснять – боевой это выход или только учебный. Пехотный батальон был укомплектован новичками. В Афганистане они провели месяц или два, не больше, так что опыта никакого. Солдаты приняли участие всего в одной боевой операции, совместно с батальоном из Джелалабада. Их бравада и самоуверенность вселяли беспокойство. По незнанию или наивности, они полагали, что душманы обратятся в бегство при виде русских солдат, а им придется только стрелять и брать в плен испуганных моджахедов.

У горной тропы, что вела в Кунар, расположилось небольшое селение, в котором, по агентурным данным, душманы оставляли на ночь человек десять дозорных. Ввиду срочности выполнения задания эти данные решили не перепроверять, тем более что состав колонны значительно превышал силы предполагаемого противника. Задача – найти и уничтожить. Для четырех взводов и группы спасателей задание несложное, и время выбрано удачно, на рассвете. Единственное, что напрягало, близость пакистанской границы – километров пять, не больше.

Солдаты шагали бодро, смеялись, им не терпелось поскорей испробовать на практике все, чему учили. Важничали, шли как на прогулку. Переход через реку занял довольно много времени, хотя переправлялись на двух паромах. Командир пехотного батальона майор Медведев начал нервничать, поторапливать солдат, чувствовалось, что он спешил выполнить задание к определенному времени.

Неожиданно прозвучал выстрел. Нелепая случайность, нечаянный выстрел, произведенный сержантом с говорящей фамилией Неладный. Пуля никого не задела. Все остановились в полной дезориентации. Но не отменять же операцию из-за такой малости, тем более что она, скорее всего, учебная. Вперед, марш!..

* * *

…А в это время в части, размещавшейся недалеко от Кабула, была объявлена учебная тревога. Личный состав готовился к приезду московской комиссии во главе с генералом Лисовым. Через два часа все было подготовлено. Высокое начальство с удовлетворением наблюдало, как под палящими лучами солнца солдат гоняли на плацу в тяжелом обмундировании и в противогазах, заставляя выполнять команды, строевые приемы с оружием и без оружия. Генерал вяло переговаривался с руководством воинской части, делал замечания, наблюдая за одуревшими от жары ребятами. Подошло время обеда, и Лисов поспешил закончить мероприятие. На вечер назначен прием советников, командиров частей, отчеты об операциях против моджахедов.

* * *

Солдаты шли тихо, осторожно, друг за другом. Шли долго, в полном молчании. Вряд ли им была ясна задача, если даже офицеры не догадывались о конечной цели похода. Наверное, это все-таки учения, а не боевая операция. И только майор Медведев и несколько офицеров, приближенных к командиру, знали, что настоящей целью является караван, идущий из Пакистана, который необходимо захватить любой ценой.

Неожиданно обнаружили, что куда-то пропали паромщики-афганцы. Их долго искали, время поджимало, в конце концов нашли. Один из них шепнул майору, что шурави не должны идти в ущелье, но возбужденный офицер не придал значения словам афганца. Он знал, что за выполнение этого задания будет представлен к награде. Так ему обещали в штабе. Даже когда исчезли два афганца-проводника, решено было продолжать путь без них.

К рассвету добрались до постов «зеленых» – так называли афганских солдат правительственных войск. Перед началом операции решили немного отдохнуть. По предварительному плану второй и третий взводы должны были занять позиции на ближних высотках, а первый и четвертый обследовать кишлаки. Все ждали Медведева, который переговаривался с командиром базы афганцев. Майор подошел и сказал:

– Если в кишлаках не будет моджахедов, приказано всем сразу идти по направлению к тропе.

Почему-то от этих слов Петра передернуло. «Все это кончится плохо, очень плохо», – подумал капитан Коновалов. В ущелье, без прикрытия, которое должны были обеспечивать второй и третий взводы, все будут беспомощны.

– Это действительно приказ командира? – спросил он у Медведева.

– Да. Ты со своими займи место на высотке, а мы двумя группами осмотрим кишлаки. Это будет быстрее. Закончим и сразу же двинемся дальше. Надо торопиться.

– А если…

– Если бы да кабы… ну и так далее. Приказы не обсуждаются.

Это верно. На войне прав тот, у кого больше прав. Было решено, что первый и второй взводы направятся к ущелью с левой стороны, а третий и четвертый, в котором пошел Медведев, с правой. Спасатели начали продвигаться к высоте.

При обследовании правого кишлака не было обнаружено ничего подозрительного. Группа вышла из селения, и Медведев, связавшись по рации с другими взводами, нетерпеливо сказал: «Всё, ребята, пора трогаться». Сержант-связист ответил, что осталось еще два дома, и они закончат. Время шло, а ребята не возвращались. Попробовали еще раз связаться с первым и вторым взводом – никто не ответил. Решили идти навстречу.

Не успели они повернуть к селению, как увидели моджахедов. Их было много, и они сразу же открыли огонь, пытаясь взять в кольцо советских солдат. Спасатели в это время уже заняли высоту, и к ним по склону начали карабкаться неизвестно откуда появившиеся душманы. Завязался бой. Коновалов понял, что без помощи не обойтись. Приняв бой с моджахедами в горах, они не могли в полной мере прикрывать тех, кто отбивался от душманов внизу. Снова и снова связист группы передавал просьбу капитана Коновалова, чтобы оказали огневую поддержку артиллерией или прислали вертолёты. На базе «зеленых» остались БТР, которые сейчас совсем бы не помешали. Но в ответ они получили приказ прекратить бой и вернуться на базу.

Спасатели, конечно, могли отступить, но без их помощи все, кто находились внизу, были обречены. Коновалов принял решение остаться. В долине много раненых, а только в его группе была медсестра. Машенька, как ласково звал ее капитан.

Коновалов опять запросил по рации у командира батальона поддержку артиллерии, но вместо помощи – приказ отступать. Два взвода пытались вырваться из огненного кольца. Помогая друг другу, несколько бойцов с ранеными на руках прорывались к высоте, где находилась медсестра. Они почти добрались до утеса, надеясь спрятаться за ним и передохнуть, но слева раздался взрыв, потом еще один, еще. Вопреки ожиданиям, это была не советская артиллерия, а минометы моджахедов.

Под ливневым огнем Маша перевязывала раненых. Ребята внизу не прекращали попытки вырваться из окружения. Они маневрировали и бежали под градом пуль.

Прошло почти два часа с начала боя. Третий взвод сумел вырваться и исчез за огромными валунами. Еще много раз спасатели запрашивали по рации помощь, но так и не дождались ни артиллерии, ни вертолетов. Только приказ отступать.

Моджахеды стреляли без передышки, оставшиеся в живых советские солдаты, спрятавшиеся за огромными валунами, не могли даже ответить. Пули летели со всех сторон: и снизу, и сверху. Камень, за которым прятался Коновалов, не выдержал и раскололся. Петр перекатился в поисках нового укрытия. Слева между огромными камнями показался овраг. Не имея понятия насколько там глубоко, он все же прыгнул туда и увидел, что Маша последовала его примеру. Канава была глубокой, метра три, и служила хорошим укрытием от тех, кто стрелял сверху, а выступ прикрывал от тех, кто стрелял снизу. Появилась надежда на спасение.

Коновалов пытался докричаться до солдат, чтобы они спускались к ним, но из-за грохота выстрелов никто его не слышал. Тогда Петр пополз в сторону ребят. Недалеко от оврага лежал прапорщик Полищук. Он, придерживая одной рукой бок, другой жестикулируя, просил подойти к нему. Маша выбралась из укрытия и доползла до Полищука. Рана была глубокой. Сделав обезболивающий укол, она помогла прапорщику добраться до оврага. Вскоре туда вернулся и Петр. Вслед за Коноваловым к оврагу подползли еще несколько солдат.

– А где остальные? – спросила Маша.

– Нет остальных, – Петр оглядел оставшихся в живых ребят, – будем отступать на базу.

По дороге вновь образованная группа капитана Коновалова подобрала сержанта-связиста, он сообщил, что лейтенант Маров отступает с выжившими бойцами, а недалеко от них пара солдат из третьего взвода пытаются прорваться на базу. В живых осталось очень мало людей. Сержант из четвертого взвода просил помощи, они окружены со всех сторон, и самим им не выбраться. Коновалов приказал нескольким солдатам вытащить раненых с поля боя, а сам с остальными поспешил на помощь к попавшим в окружение.

Группа с ранеными отступила легко и быстро, сначала по дну ущелья, а потом под прикрытием скал дошли до базы, где их уже поджидали БМП. Оказывается, бронетехника не смогла подъехать ближе к месту боя из-за рытвин и сужающейся тропы. Группа Коновалова тоже отступила, помогая выбраться из капкана выжившим.

Было три часа дня. Первый раз после начала боя все смогли наконец-то вздохнуть с облегчением. Из окружения вышли двенадцать человек. Остальные остались на поле боя или в лучшем случае нашли укрытие среди канав и маленьких пещер. Спасатели опять вернулись наверх, надеясь найти кого-то еще оставшихся в живых, но безрезультатно.

* * *

А в это время по распоряжению штабного офицера на территорию виллы, где разместилась делегация во главе с генералом Лисовым, впускали приезжавших с докладами и подарками советников провинций и командиров частей. Был накрыт щедрый восточный стол. Напитков и закусок было вволю.

Между тостами обсуждали снабжение воинских частей, необходимость внести изменения в обмундирование солдат. Кто-то сказал, что раз уж застряли здесь, то надо изменить подход к подбору медицинских кадров. Ощущалась нехватка, а порой и слабая подготовка медперсонала и врачей, многие из которых были резервистам и не имели опыта работы в боевых условиях. Катастрофически не хватало профессиональных хирургов. В доказательство своих слов командиры приводили печальную статистику: многие раненые в живот и грудь погибали, не получив необходимой профессиональной помощи.

Это был последний вечер пребывания генерала Лисова в Афганистане. Поэтому участники застолья хотели лично высказать свои нужды. Всем уже стало понятно, не для печати будь сказано, что «ограниченный контингент» советских войск будет наращивать свое присутствие, и, когда это кончится – неизвестно. Одним словом, завязли…

Темная ночь накрыла и горы, и города Афганистана. Советские командиры различных уровней разъехались по своим домам. На вилле в центре Кабула делегация советских военных начальников тоже отдыхала. Вечер был трудным. Столько встреч, переговоров, а завтра с утра в Баграм и на родину. Лисов был удовлетворен результатами проверки. Конечно, есть отдельные недостатки, но это поправимо. Обмундирование при такой жаре должно быть легче, снабжение медицинскими препаратами надо наладить, медперсонал укрепить, а в общем и целом… С этими мыслями он и заснул.

* * *

Солдаты, вышедшие недавно из окружения, спали сидя спиной друг к другу. Так теплее. Ночью выбрались еще несколько солдат. Они рассказывали ужасные вещи: как моджахеды забивали раненых топорами, как издевались над телами, выкалывали глаза. Бойцы отстреливались, не забывая про последний патрон, лишь бы не попасть в плен. На второй день ребята из спецназа добили моджахедов высоко в горах. Открывшаяся перед группой спасателей картина привела в ужас: растерзанные тела советских солдат валялись повсюду. Горячее афганское солнце внесло свою лепту в этот жуткий пейзаж. С помощью батальона специальной горной бронетехники спасатели начали собирать трупы погибших ребят. В течение всего дня солдаты упаковывали их в цинковые гробы, чтобы отправить на родину, домой.

А делегация во главе с генералом Лисовым уже вернулась на родину. Генеральские подарки, которые при отъезде в аэропорт Баграма едва поместились в микроавтобус «Латвия», были благополучно доставлены домой. Под восхищенные возгласы домашних генерал рассказывал об Афганистане, о его особенностях и необычных пейзажах. Немного коснулся военных событий, сказав, что как раз во время его визита в горах была уничтожена банда моджахедов. Но об этом никому ни слова, иначе… Домочадцы дружно закивали головами…

Они еще долго сидели за праздничным столом, слушая рассказы главы семьи об этой удивительной, необыкновенной восточной стране.

Алла Петрова. Альфия

© Алла Петрова, 2014

Альфия только что окончила первый курс факультета журналистики и с радостью приняла приглашение на вечер встречи молодежи и студентов. Там-то она и познакомилась с немецким парнем, из-за которого так круто изменилась ее жизнь.

Вольфганг – так звали высокого, симпатичного немца – сразу понравился ей. И, хотя знания языка не хватало, они умудрялись как-то общаться. Судя по всему, она ему тоже понравилась. На прощание они обменялись адресами, и началась приятная для обоих переписка.

Богатое воображение Альфии рисовало сюжетные картины. Поводов для литературных переплетений в этой дружбе было предостаточно. Его отец прошел всю войну, ее тоже – он был разведчиком, брал «языков», убивал врагов и дошел с победой до Берлина. Того самого города, где жила семья Вольфганга. Кто бы мог подумать, что дети непримиримых врагов когда-нибудь будут дружить. Они писали друг другу, каждый на своем языке. Альфие письма переводила ее соседка по комнате в общежитии, а Вольфгангу товарищ по университету. Почти в каждом письме он звал ее к себе в гости в Германию. Но Аля не знала, как ей это осуществить. Тогда Лена, так звали соседку, посоветовала ей купить путевку. «Комсомольская стоит дешевле, чем профсоюзная. Я так уже ездила», – сказала она. Лена училась на филфаке, изучала немецкий, наверное, поэтому ее так легко выпустили за границу. А вот Альфие это сделать не удалось.

На комсомольском собрании ее характеристику утвердили, а вот через бюро райкома ВЛКСМ она не прошла. Вопросы там задавали самые невероятные, а иногда даже нелепые. И если хоть на какой-то вопрос ответишь неправильно, разрешение на выезд даже в демократическую Германию не получишь. Аля выучила все названия и имена, но все равно в комиссии нашелся человек, который ее завалил. Альфия очень расстроилась, но надежду на встречу не теряла.

С того памятного вечера, когда они познакомились, прошел год. Вольфганг уже стал военным офицером. Аля перешла на третий курс. Переписка между молодыми людьми вошла в ту фазу дружбы, когда встреча просто необходима. Альфия понимала, что это уже не просто дружба, а что-то большее. Наивная девочка решила, что она влюблена. Возможно, так и было, но, скорее всего, она приняла за любовь просто ее предчувствие, потребность любить и быть любимой. Это было самое первое, самой чистое и самое жертвенное чувство. Видя, как Аля переживает, еще и еще раз перечитывая письма из Германии, вездесущая Лена посоветовал ей обратиться в военкомат и попроситься работать в Группу советских войск в Германии. Альфия, не раздумывая, побежала в военкомат. Где бы Вольфганг ни служил, там легче будет встречаться.

Быстро собрав необходимые документы, она отнесла их районному военкому и стала ждать. Вскоре ее вызвали в Ленинградский городской военкомат и предложили вместо Германии поехать в Афганистан, помогать братскому народу строить социализм после свершившейся там недавно Апрельской революции. Нужны были активистки, которые могли бы проводить разъяснительную работу среди местного населения, особенно среди афганских женщин. Про войну не сказали ни слова. Воспитанная на патриотизме и интернационализме, Аля не могла отказаться от такой миссии и приняла предложение как должное, тем более что ей пообещали по окончании службы в Афганистане сразу же перевести в Германию.

Родителям Альфия написала, что уезжает на два года работать в ГДР, так ей посоветовали в военкомате. В университете оформила академический отпуск, собрала свои вещи, попрощалась с друзьями и села в самолет, следующий по маршруту Ленинград – Ташкент.

* * *

Самолет приземлился в Ташкенте уже поздно вечером, нужно было добираться до пересыльного пункта, откуда отправляли в Афганистан. Поймав такси, Аля продиктовала адрес. Таксист, немолодой мужчина, удивленно посмотрел на пассажирку:

– В Кабул летишь? Первый раз?

– Да.

– А ты знаешь, что там война?

– Да вы что, какая война, я еду работать.

Узбек еще раз удивленно посмотрел на глупую девчонку и, немного помолчав, сказал:

– Если везешь советские деньги, то их отберут на границе, нельзя провозить, там будут другие деньги – афгани. Раз уж все равно отберут, может, отдашь их мне, тебе они не понадобятся, а у меня маленькие дети, жена больная.

Мужчина так убедительно говорил, что Альфия поверила и, вытащив из сумки припасенные деньги, отдала таксисту. Тот долго благодарил ее, быстро домчал до пересыльного пункта и так же быстро умчался в неизвестном направлении.

Дальнейшие события Аля помнит плохо. После того как ее данные занесли в список, привели в какой-то барак и велели ждать, когда вызовут. Может быть, завтра, может, послезавтра, как будет борт. За два дня в ожидании самолета Альфия узнала столько о происходящем на самом деле в Афганистане, что впору было бежать обратно домой, в мирную жизнь. Туда, где нет войны, смерти, цинковых гробов, которые доставлялись из соседней страны и уже в Ташкенте распределялись по самолетам, вылетающим в разные концы ее необъятной родины.

Возможно, она бы и уехала, но, во-первых – нет денег. Когда на пересылке узнали, как ее обманул таксист, посмеялись от души над наивностью милой девчушки. Во-вторых, сбежать – значит струсить, испугаться. В-третьих, если она вернется, то ее уже никогда не пустят в Германию, а там Вольфганг. Это был самый сильный аргумент.

И вот Альфия Кагарманова сидит в военном самолете на скамейке, расположенной вдоль борта. Народу много, кому не достались места, устроились прямо на полу. Самолет с ревом взмыл буквально вертикально в небо, аж дух захватило. Не удержавшись (держаться, в общем-то, было не за что), Аля упала к сидящим на полу. «Так надо, – пояснил находившийся рядом офицер, – иначе духи могут сбить самолет». За все время полета Альфия даже ни разу не взглянула в иллюминатор, думала только об одном, как удержаться на скамейке.

Самолет благополучно приземлился на афганскую землю. Интересно, что испытывает человек, впервые попавший в страну, зная, что там идет война? Страх? Нет, Аля пока не чувствовала страха, скорее, было больше любопытства, интереса. После Ленинграда, метро, многоэтажных домов, вечно спешащих куда-то людей вдруг иной пейзаж, другие люди, другие выражения лиц, другой язык, другой счет времени. На календаре было 21 марта 1981 года. Она попала сюда в тот день, когда весь афганский народ встречал новый 1360 год.

Альфия оглянулась, невдалеке, прямо на земле сидела группа местных жителей, видимо, ждали самолет: женщины в парандже[34], мужчины в шароварах и чалмах. Солнце припекало, было жарко. Женщина взяла бутылку с водой, протянутую ей мужчиной, и, затянув под паранджу, стала пить. «Какой ужас, – подумала Аля, – всю жизнь носить на себе собственную тюрьму и смотреть на мир сквозь мелкую сетку, как через решетку. Бедняжка!» Ей так захотелось подойти и сказать, чтобы она сбросила этот символ угнетения женщины Востока и посмотрела на мир свободным взглядом, ведь на дворе двадцатый век!

К счастью, вовремя подъехал «уазик». Альфия и еще несколько офицеров, погрузив вещи, направились в штаб армии. Машина ехала через центр Кабула, и Аля с нескрываемым любопытством смотрела в окно: нарядно одетые люди, машины, похожие на разноцветные кибитки, разрисованные, разукрашенные орнаментом, золотистыми ромбами, красочными витиеватыми надписями – в основном изречениями из Корана, тут же ослики, везущие на себе большие корзины с фруктами, зеленью. Проносились и военные машины с сарбазами – афганскими солдатами, слышалось заунывное пение муэдзина, призывающего к намазу. Альфия даже зажмурилась от удовольствия. Все плохие мысли, которые посетили ее красивую головку в Ташкенте, улетучились сами собой. С улыбкой она ехала навстречу новой жизни.

* * *

В штабе армии в отделе кадров ее спросили, умеет ли она печатать.

– Да, хорошо печатаю.

– Можете остаться здесь, в Кабуле, нам нужна машинистка в политотдел.

– А есть какая-нибудь редакция? Я – будущая журналистка и хотела бы работать по специальности.

– Есть дивизионная газета, но это в Баграме, далеко от Кабула и…

– Я согласна.

– Хорошо, тогда вас отвезут в 181-й полк, там переночуете, а завтра с утра на БТР отправитесь в 108-ю мотострелковую дивизию, там находится ваша редакция.

Начальник хозчасти, устраивая Алю на ночь в «красном уголке» полка, удивленно заметил: «Почему вы не согласились остаться в штабе армии, ведь здесь намного безопаснее и условия лучше? А дорога, по которой вы поедете в Баграм, часто обстреливается душманами[35]. Может, передумаете, пока не поздно?»

Но даже заботливое предостережение офицера ее не напугало. Лишь только коснулась подушки, Альфия тут же заснула. Ей снился Ленинград, подруги, Вольфганг… Она даже не успела ему написать, все объяснить и рассказать – почему она сможет прилететь в Германию только через два года.

Страх Аля испытала позже, когда ехала на БТР в далекую провинцию Парван, к месту службы. Офицеры держали наготове автоматы и напряженно всматривались в очертания гор через триплексы. О, эти горы уже не казались ей такими величественными и красивыми, как в первый раз, теперь они таили опасность, они могли в любую минуту вспыхнуть автоматными, пулеметными очередями. И там, в горах, словно почувствовали ее испуг – совсем рядом прогремел взрыв, затем другой.

– Духи[36], – крикнул водитель, – стреляют из РПГ[37], – и прибавил скорость. Ехавшая следом другая машина открыла огонь по месту, откуда были произведены выстрелы.

– Дайте мне автомат, – звонко прокричала Аля, – я хорошо стреляю, в школе занимала первое место по стрельбе из винтовки.

Капитан с удивлением посмотрел на хрупкую девушку и улыбнулся:

– Мы уж как-нибудь сами справимся, а то, что не струсила, – молодец! Одобряю.

Командир дивизии полковник Миронов, увидев на пороге хрупкую девчонку с направлением из штаба армии, от неожиданности потерял дар речи. А потом, поняв, что это не розыгрыш, начал метать громы и молнии:

– Вы понимаете, куда приехали? Здесь война! Здесь стреляют и убивают!

– Меня направили военкомат и комсомол помогать бороться с империалистами и оказать интернациональную помощь афганскому народу.

– Да-а-а?! С такими помощниками мы обязательно победим империализм и разгромим всех врагов, – рассмеялся полковник и, вытирая выступившие от смеха слезы, уже спокойно сказал: – Ну что ж поделаешь с вами, не отправлять же обратно домой такого бойца, но предупреждаю – будет трудно. Наверное, обратили внимание, здесь нет удобств, все живут и работают в палатках, иногда стреляют, да здесь и женщин-то нет, вы – первая, не считая медсестер в баграмском госпитале. Куда же вас поселить? Не в палатку же? Ладно, придумаем что-нибудь. Пока отправляйтесь в столовую, вас там накормят, а потом покажут редакцию, где вы будете работать.

Адъютант командира, веселый разговорчивый парень, всю дорогу по пути к столовой тараторил, рассказывая и показывая, где что находится. Столовая располагалась в огромной палатке, когда Аля прошла вслед за адъютантом и села за свободный столик, было время обеда. Внезапно в помещении повисла звенящая тишина, перестали греметь ложки, кружки, все присутствовавшие уставились на нее, не веря своим глазам. Женщина, почти что девочка, невесть откуда взявшаяся здесь, сидела и смущенно смотрела на них.

– Ну что вы уставились, дайте человеку поесть с дороги, – охладил всех капитан, который сопровождал ее из Кабула, – тем более что она прошла крещение огнем, нас в дороге обстреляли. Потом расспросите обо всем.

После обеда Альфию обступили офицеры. Она долго и терпеливо отвечала на вопросы. Многие ребята почти год не были дома, их интересовало все, что происходит в Союзе, – какие фильмы показывают, какие песни поют, какие танцы в моде, во что одеваются. Словно не год, а десять лет прошло с тех пор, как уехали они из родного дома.

В редакции газеты «Ленинское знамя», где ей предстояло работать целых два года, если ничего не случится, конечно, она познакомилась с редактором майором Щепетковым. Владимир Михайлович встретил ее по-отечески, по-домашнему. Расспросил о семье, откуда родом, чем увлекается, успокоил, сказав, что коллектив хороший, в обиду не дадут. Поинтересовался, может ли она править тексты, редактировать, печатать на машинке.

– Печатаю как пулеметчица, корректировать и редактировать тоже умею, могу писать статьи и репортажи.

Майор улыбнулся и сказал:

– Вот и договорились. Все это и еще многое другое вам придется исполнять под звуки трассирующих пуль и взрывов. Не боитесь?

– Да что вы все, сговорились? Ничего я не боюсь, – произнесла с обидой в голосе Альфия.

– Ладно, не сердись, – редактор неожиданно перешел на «ты», – это я так, для порядка. Пошли, все покажу, со всеми познакомлю.

Если редакция, где и предстояло работать Але, располагалась в бункере, то типография разместилась в большой палатке, а в роли наборщиков и печатников выступали солдаты, которые вручную набирали текст и делали оттиск. Она-то думала, что ручной набор давно остался в прошлом и везде уже печатают на линотипе. Но здесь, в военно-полевых условиях, это был единственно верный способ печатания.

Жить ее определили в вагончик, который стоял рядом с бункером командования. На ночь затопили печку.

– Ночью здесь очень холодно, – объяснил дежурный, подкладывая уголь.

«Странно, – подумала Аля, – днем изнуряющая жара, ночью холодно», – а вслух спросила:

– Ночью, когда все спят, не страшно, вдруг нападут душманы?

– Да нет, здесь же кругом охрана и подступы к штабу дивизии охраняются танковой бригадой. Хотя, говорят, в самом начале войны, ночью пробрались духи и вырезали целую палатку с солдатами, – шепотом рассказывал дежурный.

Заперев двери на все запоры, Аля наконец-то помылась в предбаннике вагона. Перед уходом дежурный принес целое ведро горячей воды. Замотав влажные волосы полотенцем, она надела пижаму, постелила чистые белые простыни и сразу провалилась в глубокий сон.

Поздно ночью Альфия внезапно проснулась от того, что вагончик странно ходил ходуном, словно его везли по ухабистой дороге. Выглянув в окошко, она увидела бегающих солдат и офицеров. «Душманы напали», – мелькнуло в голове, и она стала лихорадочно одеваться. Выскочив на улицу, тут же упала на землю, как будто ее толкнули. Она почему-то не могла встать, земля под ней шевелилась, как живая.

– Что происходит? – крикнула она подошедшему офицеру.

– Не бойтесь, это землетрясение. Скоро пройдет.

«Еще и землетрясение, – подумала Альфия, заползая в палатку, – и ни одной женщины, чтобы хоть было с кем поговорить о своем, о девичьем. И так два года, а прошло всего два дня. Ужас!»

* * *

Через четыре дня ее полку прибыло, появились еще две женщины: высокая стройная блондинка Татьяна приехала работать машинисткой в политотдел и полненькая, такая домашняя, уютная Тамара, средних лет, заступила на службу библиотекарем. Их поселили к Альфие. Жить стало веселее. Спустя месяц рядом с первым вагончиком поставили второй. Вместе с новой жилплощадью появились повар Татьяна, работник военторга Ирина и машинистка Рая. Все стали потихоньку обживаться, налаживать быт.

В больших палатках-шатрах находились столовая, библиотека, гарнизонный дом офицеров, куда по вечерам ходили смотреть кино. Фильмы почему-то крутили в основном военные, комедий и лирических мелодрам не было вообще. И это вызывало раздражение. Вернувшись с заданий или после тяжелых военных операций, солдаты получали еще одну порцию крови и патриотизма. Наверное, чтобы не расслаблялись. Это уже потом стали приезжать концертные бригады из Союза, появилась своя художественная самодеятельность, а на тот момент солдаты довольствовались такими фильмами.

Через пару месяцев после начала работы в редакции Альфия Кагарманова получила первое редакционное задание. Она должна была написать о военных медиках. С искренним энтузиазмом Аля взялась за работу. То, что она узнала, для нее было полной неожиданностью. Растревоженная душа требовала выхода, и Альфия писала, правила, вычеркивала и снова писала, подбирая слова, формулируя точные фразы. Ей так хотелось передать в этом очерке свои ощущения, свою боль.

Она писала о том, что узнала: о хорошем и плохом, о подвигах и проблемах. Обо всем, что, как ей казалось, должны знать читатели их газеты. Еще раз перечитав очерк, Альфия принесла его главному редактору. С удивлением она увидела, что выстраданный ею текст сократился в три раза.

– Ну почему, почему мы не можем писать правду хотя бы здесь, где идет война? – недоумевала Альфия.

– Пока нельзя, понимаешь – НЕЛЬЗЯ! – Голос главного редактора не допускал возражений, но Алю это не останавливало.

– Это несправедливо! Ладно в Союзе. Это я еще могу понять. Но почему даже здесь, где совершаются героические подвиги, газета, которая выходит в военно-полевых условиях, не имеет права писать о том, что на самом деле происходит.

– Об этом обязательно когда-нибудь напишут, всему свое время, – успокаивал ее майор Щепетков.

Аля чуть не со слезами смотрела на свой искалеченный текст. Только так можно было напечатать очерк, но это была не вся правда, о которой ей хотелось рассказать. С того самого дня сотрудник газеты «Ленинское знамя» Альфия Кагарманова, начала вести дневник. Конечно, всем запрещалось делать записи, но Аля всегда могла сослаться на специфику работы. А записывать было что.

* * *

Спустя некоторое время Альфию вызвали в политотдел, где полковник Федоров объявил, что ее зачислили в боевой агитационно-пропагандистский отряд по работе с местным населением. Ее задача – общаться с афганскими женщинами, ведь на женскую половину посторонним мужчинам заходить запрещалось, а медсестры оказывали им медицинскую помощь.

Аля с радостью включилась в новую работу. Сколько интересного материала она соберет для будущей книги. В том, что ее дневник ляжет в основу будущих очерков и статей, она не сомневалась. Ведь когда-нибудь разрешат писать правду, а пока она будет тщательно все записывать, чтобы ничего не забыть.

Агитационно-пропагандистский отряд проводил свои рейды раз в неделю. Ездили на бэтээрах в отдаленные кишлаки, завозили продукты, медикаменты и раздавали беднякам. Впервые Аля могла наблюдать, как живут простые афганские семьи, уклад их жизни, бесправие женщин, нищету, болезни. Нищета поражала неискушенную студентку университета, два года назад приехавшую в Ленинград из Уфы. Она даже представить себе не могла, что такое бывает. Люди жили в глинобитных домах, пол которых утрамбован смесью глины с соломой. Мебели в таких хижинах почти никакой не было. Вместо привычного топлива использовали кизяк. Дрова продавались на вес, их могли себе позволить только состоятельные семьи.

В одном из кишлаков Альфия познакомилась с десятилетней Джамилей Мирзамахмад. Она сидела во дворе на низенькой скамейке, молодая женщина расчесывала ей волосы. Рядом с девочкой лежали костыли, а из-под цветных шаровар виднелась перебинтованная нога. Аля не могла пройти мимо. Подсела рядом, угостила девочку конфетами и печеньем, которые теперь всегда носила с собой, и они разговорились. Оказывается, Джамиля вместе с отцом и четырехлетним братом Камалом возвращались на автобусе из города домой. По дороге на них напали душманы. Всех выгнали из автобуса, обыскали, отобрали деньги, документы, а потом расстреляли из автоматов. Отец и брат погибли, Джамиля чудом уцелела. Ее подобрали советские солдаты и привезли в наш госпиталь. У нее были пулевые ранения в живот и ногу. Врачи сделали операцию и вытащили из тела четыре пули.

Она рассказывала об этом просто, как будто о чем-то обыденном.

– Тебе больно? – спросила Аля, показывая на перебинтованную ногу.

– Теперь нет, а сначала было очень больно, и я плакала. Доктор сказал, что скоро нога заживет и я опять буду ходить.

– А ты учишься? Умеешь писать, читать? – спросила Аля.

Джамиля вдруг заплакала. И сквозь слезы рассказала, что детям, особенно девочкам, под страхом казни запрещается посещать школы. Недавно в соседнем кишлаке душманы зверски расправились с теми, кто посмел их ослушаться. Они ворвались в школу, убили учителя, а некоторым детям отрубили правые руки.

С ужасом Аля слушала рассказ девочки. Она даже не знала, как успокоить ребенка, что сказать, но Джамиля постепенно успокоилась сама и продолжила разговор:

– Я пока не могу ходить в школу, занимаюсь дома. Но я обязательно буду учиться.

– А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, наверное врачом?

– Нет, учительницей. А еще мне очень хочется побывать в вашей стране, нам так много рассказывали, как там живут. Ведь это возможно, когда я вырасту?

– Конечно, – Аля обняла ее за плечи, – ты обязательно поедешь и в Москву, и в Ленинград, обязательно станешь учительницей.

Верила ли Альфия в то, что обещала ребенку. Конечно, верила. А еще она верила, что эта война скоро кончится, что на афганскую землю придет мир, что эта девочка уже никогда не наденет чадру. «Что они видели в своей жизни, пока не свершилась революция, – писала Альфия в своем дневнике, – в 13–14 лет девочек выдавали замуж. Еще не сформировавшись как женщины, они уже рожали детей. Теперь все будет по-другому. С приходом новой власти уже запрещено выдавать замуж до 16 лет. Дети сердцем принимают все, что принесли шурави на афганскую землю. В их глазах, как в зеркале, отражаются и боль, и радость, и надежда. Наши специалисты обучают людей грамоте, строят новые школы, больницы, передают свой опыт, организовывают совместные встречи».

Джамиля вдруг заплакала. И сквозь слезы рассказала, что детям, особенно девочкам, под страхом казни запрещается посещать школы. Недавно в соседнем кишлаке душманы зверски расправились с теми, кто посмел их ослушаться. Они ворвались в школу, убили учителя, а некоторым детям отрубили правые руки.

* * *

Вместе с отрядом Альфия проводила агитационно-разъяснительную работу среди местного населения. Нередко душманы преследовали и обстреливали их, а на дувалах расклеивали листовки, предупреждающие местных жителей о возмездии. В общем, надо сказать, рисковали обе стороны. Наверное, если бы не медицинская и гуманитарная помощь в виде продуктов, медикаментов и красивых галош фабрики «Красный треугольник», то афганцы не стали бы подвергать себя такой опасности.

Мужчины слушали агитаторов с опаской, не выдавая своих чувств, не показывая интереса. Нередко на центральной площади, где обычно проходили митинги, были и душманы. Их не сразу распознаешь – днем под видом мирных дехкан они обрабатывали землю, а с наступлением темноты брали в руки оружие и совершали свои бандитские набеги – минировали дороги, сжигали школы и больницы, убивали активистов или сочувствующих новой власти.

С женщинами Аля разговаривала отдельно. Они верили и не верили всему, что рассказывала им Альфия Кагарманова. Забитые и неграмотные, с удивлением слушали они рассказы о далекой стране, где женщины наравне с мужчинами работают, учатся, а их дети ходят в детские сады, школы, отдыхают в пионерских лагерях, ездят на море. Аля рассказывала о том, что в Средней Азии когда-то женщины тоже были бесправны, носили паранджу, и там так же бесчинствовали басмачи. Когда пришла народная власть, все изменилось. Теперь советские восточные женщины смотрят на мир открыто, а не сквозь черную сетку паранджи.

В доверительных беседах на женской половине дома Альфие даже задавали вопросы. Ей нравилась такая отзывчивость, и она с удовольствием рассказывала о будущем Афганистана так, как ее учили. Она искренне верила в то, что говорила.

Нередко на центральной площади, где обычно проходили митинги, были и душманы. Их не сразу распознаешь – днем под видом мирных дехкан они обрабатывали землю, а с наступлением темноты брали в руки оружие и совершали свои бандитские набеги – минировали дороги, сжигали школы и больницы, убивали активистов или сочувствующих новой власти.

Частенько после таких встреч афганские женщины приглашали Алю разделить с ними обед. Несмотря на постоянные напоминания о том, что нельзя пить и есть в афганских семьях, она не могла им отказать и, чтобы не обидеть, садилась за общий стол. Хотя в нашем понимании столом их место приема пищи назвать было нельзя.

Ели там же, где и спали, – на полу стелили скатерть и раскладывали скудную еду, в пиалы наливали чай. Еда была скромной – хлеб, овощи, каша, чай, молоко. Мясо могли позволить только по большим праздникам. А вот лепешки были необыкновенно вкусные. Их пекли прямо во дворе в тандыре – вырытой в земле яме, обмазанной глиной, где разжигали угли. Потом на горячие стенки лепили лепешки.

Однажды симпатичная девочка с удивительно голубыми глазами сунула ей в руки белый круглый комочек.

– Ешь, – показала она, протягивая ко рту. Альфия осторожно откусила и радостно воскликнула:

– Это курт!

– Да, – удивилась девочка, – откуда знаешь?

– Моя бабушка делала такие же, – сказала Аля, вспоминая давно забытый вкус блюда, приготовленного из соленого сушеного творога.

Курт или лепешки, вода или рейды в кишлаки – теперь уже неважно, от чего Аля заболела гепатитом. За несколько дней она пожелтела как лимон. В тяжелом состоянии Альфию Кагарманову доставили в баграмский госпиталь. Ей отвели угол палаты, загородив занавеской от остальных. В первую же ночь, лежа в кромешной темноте, она почувствовала, как что-то тяжелое шмякнулось сверху на нее и поползло сначала по телу, укрытому простыней, потом по руке. Она лежала, не шелохнувшись, чуть дыша, еле сдерживаясь, чтобы не закричать и не смахнуть с себя ЭТО. Когда мохнатые лапы, дойдя до плеч, двинулись дальше по руке, она не выдержала, встряхнула руку и закричала что было сил. Через минуту возле нее стояли медсестры и больные, при свете все увидели на полу огромного тарантула. Недолго думая, один из офицеров раздавил его сапогом.

– Ну что испугалась? Теперь я за тебя спокоен, – сказал лечащий врач, – дня не прошло, а к тебе уже силы вернулись. Смотри, всех на ноги подняла.

– Я домой хочу, обратно в Союз, – Аля наконец оторвала взгляд от раздавленного тарантула и посмотрела на доктора.

Все стали расходиться по своим местам. Врач, присев на краешек кровати, как мог успокоил перепуганную Алю, а затем сказал, что госпитали в Ташкенте переполнены, что для больных устанавливают палаты прямо на улице, что там помощь может и не успеть вовремя.

– Вот вылечим тебя, и поедешь домой здоровая и невредимая. Родители-то как обрадуются, что дочка вернулась. А молодой человек у тебя есть?

Аля кивнула головой.

– Ну вот видишь, надо вернуться здоровой, и сразу замуж, и детей рожать, чтобы даже в мыслях не было искать новых приключений, – с этими словами доктор ушел, оставив, как ему казалось, успокоившуюся больную.

Но Аля не успокоилась. В Ташкент она, конечно, не поедет, будет лечиться в Баграме, а вот, вернувшись в Союз, замуж за своего молодого человека не выйдет. Да Вольфганг, наверное, и забыл ее. Ни одно письмо, написанное Альфией, не было получено немецким другом. Это потом уже Аля узнала, что вся корреспонденция проходила жесткий отбор, а сначала очень удивлялась, что письма возвращаются с пометкой «адресат выбыл».

Свой первый Новый год на войне Аля встретила в баграмском госпитале на больничной койке. Молодой организм выдержал и победил опасную болезнь. Наступил 1982 год. Впереди были новые встречи, новые задания и новые записи в дневнике, который у нее потом отберут на границе. Были и выступления художественной самодеятельности при гарнизонном доме офицеров, и выездные концерты в воинских частях, и новые песни, рожденные на земле Афганистана. Песни, которые войдут в репертуар группы, известной как ВИА «Каскад», первой солисткой которого стала Альфия Кагарманова. Молоденькая девушка, почти девочка, будущий журналист, весь свой афганский период жизни она продолжала вести дневник, надеясь в дальнейшем рассказать правду об этой войне. Только через несколько лет появился «Перечень сведений, разрешенных к открытому опубликованию, относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА», регламентирующий работу журналистов. Этот документ был подписан В. Варенниковым и В. Кирпиченко 19 июня 1985 года. В нем, в частности, говорилось:

«1. Продолжать публиковать разрешенные ранее сведения о действиях… и показывать:

– наличие частей и подразделений… без показа их участия в боевых действиях;

– организацию и ход боевой подготовки… в масштабах не выше батальона;

– награждение советских военнослужащих без показа их конкретной боевой деятельности, послужившей основанием для награждения;

– отдельные единичные факты (не более одного в месяц) ранений и гибели советских военнослужащих при исполнении воинского долга, отражении нападения мятежников, выполнения заданий, связанных с оказанием интернациональной помощи афганскому народу…

2. Дополнительно разрешить публикацию в центральной печати, печати военных округов, республиканских, краевых и областных изданиях:

– об отдельных случаях героических действий советских военнослужащих… с показом их мужества и стойкости;

– о повседневной деятельности подразделений, до батальона (дивизиона) включительно…

– факты проявления заботы о советских военнослужащих, проходивших службу в войсках на территории ДРА и ставших инвалидами, членах семей погибших в Афганистане;

– сведения с описанием боевых подвигов, героизма и мужества советских воинов… и факты их награждения.

3. По-прежнему запрещается в открытых изданиях информация, раскрывающая участие советских войск в боевых действиях на территории ДРА – от роты и выше, а также об опыте их боевых действий, конкретных задачах войск и прямые репортажи (кино-, телесъемки) с поля боя.

4. Публикация любой указанной в пунктах 1 и 2 информации разрешается по согласованию с Главной военной цензурой…

5. Продолжать широкую публикацию контрпропагандистских материалов советских и иностранных авторов, разоблачающих фальсификацию западных средств массовой информации».

Игорь Фушта. Сначала был… «Танкист»!

Призыв «весна 1981-го»

© Игорь Фушта, 2014

В 80-х годах, как известно, практически поголовная и почетная обязанность службы в рядах Советской армии была нормальным явлением. В связи с чем призыву подлежали все слои и категории населения, достигшие в 81 году восемнадцати и более лет и умеющие заполнить графу «пол» в анкете буквой «М». Причем необходимо отметить – независимо от классового, социального и материального статуса заполняющего – это я специально для нынешней молодежи говорю! Ну хорошо, хорошо – почти все «М», это если опустить материальный и социальный статус родителей некоторых призывников, чьи папы, к примеру, были какими-нибудь первыми секретарями «горкомов». Но все равно – большинство пацанов по тем или иным причинам не могли не сходить в ряды Советской армии.

Как уж проходила «фильтрация» призывников на первых этапах пересылок, по каким планам штабов, какими вывертами привратницы судьбы – это уже, пожалуй, не узнать, но в Кушке ребята, в дальнейшем – основной состав «Танкиста» – собрались практически в течение нескольких дней, хотя и были призваны кто откуда. Да, очень «широка страна моя родная» была когда-то, и из Белоруссии, и с Украины, и из Сибири и, страшно подумать – из Москвы – всех под одну гребенку сгребали. «Невзирая на», так сказать…

Уже в Кушке сортировка однообразно стриженной и разодетой в кирзово-зеленое толпы производилась по лозунгу какой-то ответственно офицерской кучки: «Ну, архаровцы, кто-нибудь чего-нибудь умеет? Красиво писать-рисовать, шоферить, радиолюбительствовать, играть на чем-нибудь, кроме родительских нервов? Шаг вперед!» Сделавших шаг оставляли тут же – в связном батальоне, не глянувшихся – отправляли в сопки, во врытые в дюны палатки – на ДУЦ – эти ребята познали «тягости и лишения» службы чуть ли не с первых дней и в массе своей в дальнейшем попадали почему-то в разведбаты.

Там же – в Кушке, за работами по облагораживанию города и окрестных сопок, а правильнее – «на акклиматизации» – все мы понемногу перезнакомились. По крайней мере Мишка Тихонов и я – мы точно из Кушки, из «связного» батальона. Вот что не могу сказать точно – это был ли Вовка Андреев в «нашем» гостеприимном батальоне?

В Кушке сортировка однообразно стриженной и разодетой в кирзово-зеленое толпы производилась по лозунгу какой-то ответственно офицерской кучки: «Ну, архаровцы, кто-нибудь чего-нибудь умеет? Красиво писать-рисовать, шоферить, радиолюбительствовать, играть на чем-нибудь, кроме родительских нервов? Шаг вперед!» Сделавших шаг оставляли тут же – в связном батальоне, не глянувшихся – отправляли в сопки, во врытые в дюны палатки – на ДУЦ – эти ребята познали «тягости и лишения» службы чуть ли не с первых дней и в массе своей в дальнейшем попадали почему-то в разведбаты.

Ну понятно – отдыхать и доблестно загорать (с лопатами на склонах окучиваемых сопок) позволено нам было недолго – месяца два, после чего, в один прекрасный день, нас еще раз выстроили и повторно более тщательно отсортировали по «владению чем-либо». Волевой голос комполка достаточно внятно доложил нам, что все мы, включая больных, музыкантов, художников и прочих тунеядцев, отправляемся защищать свою Родину от какого-то там врага. Но не в Венгрию, не в ГДР и не в Польшу, как первоначально предполагалось, мы не отправимся – это совсем в другую сторону, а отправимся мы недалеко – через границу, то есть в Афган. Потом нас всех вместе пригласили на посадку в поезд с купейными вагонами и отправили в Самарканд ждать самолета.

«Загранка»

Ждали мы пресловутый самолет с неделю – «безнадзорно», то есть при полном отсутствии отцов-командиров, днями напролет беспощадно борясь с «братьями по крови» – вшами, которые были поселены в палатке куда раньше нас, отчего, видимо, мы им не нравились совсем. Кормежка все это время была, положа руку на сердце, так себе (странно было видеть, как какие-то люди в «армейском», но отчего-то без званий по часу, по полтора стояли в очереди к полевой кухне, погромыхивая ведрами и голодно вдыхая запах похлебки). В свободное от стояния в очередях за похлебкой и хлебом время самые отчаянные плавали через какую-то местную ледяную речку за зеленющими яблоками в какой-то яблоневый сад, то есть занимались хищением социалистического или колхозного имущества. На обратном пути через бурную реку тщательно увязанные в авоське яблоки утонуть не могли – понятное дело, а вот мы с Мишкой с трудом избегли участи исчезнуть в пучине неизвестной восточной реки. (Вот придурки! – Прим. М. Тихонова.)

А утром 22 июня (как ни странно) нас – человек 10–15 – «по-быстренькому» отправили в Кабул гражданским самолетом «АЭРОФЛОТА», в котором – не поверите – была даже стюардесса. Конечный пункт назначения Кабул – ясное дело – узнали лишь по прибытии, по буковкам на крыше аэропорта. «Сухпай» у нас был на пару дней, нами особо никто не интересовался, лишь ткнули пальцем в пересыльные палатки, где, мол, мы смогли бы «перекантоваться в случае чего». В «случае чего конкретно» – мы не поняли, но к вечеру, разместившись на голых сетках кроватей, а до того вовремя сыскав «земляков» среди поваров на пересылочной кухне, во все щеки лопали «привилегии» заграничного питания – гречку с тушенкой и «кофе со сгущенкой». Это было что-то – после солдатской столовой в «связном» батальоне, где, как мы сильно подозревали, объем продуктов, выдаваемых на кухню, не увеличивали принципиально. Хотя к 80-ти ртам постоянного личного состава батальона «подселили» еще аж 400!

Оркестр 177-го, Джабаль-Уссарадж

А на следующий день приехали «покупатели» и разобрали нас кого куда. Изначально мы и попали в Баграм, подселили нас на несколько дней в тамошнюю оркестровую палатку, но предупредили местных старослужащих, что эти – «не все ваши». Часть молодежи, мол, поедет дальше. Здесь, в дивизии, и проходил повторный отбор (и дележка) кандидатов на умение играть на духовых, струнных, клавишных и иных инструментах. Мишку, к примеру, даже прослушивала «комиссия» из нескольких человек (не считая тех, кто толпился под окнами палаток), так как пел он какие-то разудалые патриотические народные песни под гитару (подозреваю, что начал он с «Ой, да не вечер», оттого под окнами и сформировалась большущая толпа). Из всего этого сейчас можно сделать вывод, что ансамбль уже «формировался», и доблестным частям нужны были не только валторнисты, трубачи, тарелочники и барабанщики, но и голоса, так как ни на чем другом, кроме гитары и голоса, Мишка играть не умел. Впрочем, я тоже, да и Вовка Андреев – не больше нас.

Дальше был Джабаль-Уссарадж, 177-й полк, куда мы попали уже вшестером, по-моему. Начались трудовые будни, сводившиеся к истовому писанию конспектов по политзанятиям, овладению навыками добычи и нанесения тонн воды (благо каждая палатка обязана была быть окружена саженцами – видимо, дабы не забывалась среднерусская полоса тут – на щебенке склонов). А в перерывах между нарядами, заготовками пищи и конспектов нас достаточно плотно обязывали овладевать искусством духовых инструментов. Хотя, конечно же, мы тоскливо косились на чахленький, но в меру рабочий комплект аппаратуры, откуда-то завалявшейся во второй, репетиционной, палатке, складированной по углам и частично – в каптерке.

Спустя примерно полгода в Союз (а именно – в Ташкент) на неделю было откомандировано несколько человек (особо понимающих в музыке и других медных железках – ваш покорный слуга в том числе, как заштатный паяльщик-лудильщик духовых инструментов и остальной электроники. – Прим. М. Тихонова). Ездили целенаправленно – за трубами, тубами, тромбонами, альтами и, я извиняюсь, даже за валторнами. Из Союза вернулись мы 19 декабря 1981 года (на следующий день, после того как полк был обстрелян из минометов). А вскоре удалось добыть еще «чуть-чуть аппаратуры», которую нам почти любезно отдали (все равно – старье) из 181-го полка из Кабула. В общем, «комплектовались, как могли».

Видимо, это было нужно в то время (а сейчас понятно, что да) – иметь полковые оркестры, которые не только звенели «Встречный марш» под левую ногу командира полка при встрече нагрянувшего вышекомандующего. Эта же оркестровая челядь вполне успешно действовала при выполнении боевых задач, на период рейдов полка подменяя то «комендачей» на кухне (сутки через пол), в ночь заступая в «боевое охранение», иногда – согласно поставленной перед ОКСВА политической задачей – сопровождая группы каких-либо советников и командиров на встречах «в верхах» – в кишлаках у «проверенных царандоев». Много чего интересного было, в общем-то. От впервые опробованной «зарубежной фанты» до футбола «во имя и на благо мирных отношений с населением». Сейчас понимаю, что это действительно было необходимо – хотя бы для смягчения отношений с населением.

И однажды случилось – комполка, видимо, несколько пожурил нашего старлея за отсутствие настоящего, передового ВИА, и тот, в свою очередь, наконец-то дал нам – уже достаточно овладевшим искусством владения мундштуками медных духовых – возможность приблизиться к электроинструментам. Конечно же – пока еще под попечительством старослужащих, которые достаточно редко, но все-таки давали полковые концерты в малом концертном составе. Пригляд старших заключался в том, чтобы передать нам партитуры строго регламентированного списка песен, составляющих официальный репертуар. Ничего, список этот, как показало время, вполне корректируемый, и достаточно скоро на концертах стало появляться так называемое «второе отделение» – где уже помимо «утвержденных свыше» произведений звучала, к примеру, «Чито-брито», или «Танец на барабане», или еще что-нибудь – вроде бравого «Аты-баты».

Причем, надо отдать должное, – концерты были достаточно насыщенные и разнообразные по стилям – с присутствием фокусника (наш же прапорщик, как минимум минут двадцать умеющий «не отпускать» зрителей – пока мы курили или ремонтировали внезапно «умершую» аппаратуру), «уморных» сценок на тему «наши воины в „контине“ у бачей» и прочее. Именно эти незатейливые по содержанию «сценки-вставки» действительно успешно разбавляли незамысловатый и скучноватый, однако хорошо выверенный политкомандирами репертуар концертов. Это позволило нам в дальнейшем (уже в «дивизии») прийти к формуле выступлений: первое отделение – официоз, второе – вольный репертуар, приближенный к «гражданке», и даже с цирковыми вкраплениями. Не поверите, но в штате у нас были братья-канатоходцы! Которые, согласно чуть ли не прямому указанию из штаба, были срочно отправлены в командировку домой, откуда привезли массу причиндалов для канатохождения, включая цирковые костюмы, булавы и шесты.

«Баграм далекий…»

Так вот, где-то в марте – апреле 82 года, опять-таки, по-видимому, в срочном приказном порядке, оркестрик наш – доблестного 177-го полка был поделен пополам для формирования из второй половинки другого оркестра – дивизионного, но уже в Баграме. Конечно же, появилась необходимость поделить и так небогатый полковой набор инструментов (как духовых, так и электро-), над чем, помнится, достаточно рьяно бились наш старлей (убывающий с нами) и остающийся в полку старшина. Битва в целом была хоть и некровопролитная, но быстротечная. Помнится, с обидами и недомолвками, переходящими в долгую неприязнь обеих сторон.

В общем, наше дело маленькое – что дали, то мы и увезли с собой, еще кое-что из аппаратуры было, по-моему, в самой дивизии. За следующие пару месяцев постепенно доукомплектовались как надо и в дальнейшем «отдувались» (в духовом смысле) не только за себя, но, частенько, и за иные части, батальоны, полки, в которые, к примеру, приезжало высшее командование. Ну или если праздники какие-нибудь случались, смотры…

Но «духовые» обязанности (включая строевую муштру «под барабаны», репетиции, выезды к бачам, в другие полки), а также наряды, боевые охранения и политучеба – это само собой, а ВИА – понятное дело, отдельно. Невзирая на прямые, так сказать, служебные обязанности. Наверное, это и была та отдушина, которая просто необходима солдатам, причем как самим нам, так и тем ребятам, перед которыми мы – в принципе такие же солдаты, выступали.

Концерты, девчонки…

Достаточно быстро в нашей «концертной бригаде» организовался некий ограниченный контингент женщин из дивизионных и иных штатов, конечно же тщательно отобранных по голосовым данным. Параллельно с основной своей работой девчата – будучи и продавцами «Военторга», и медсестрами, и литработницами, и поварами – все с большим удовольствием несли тяготы репетиций и поездок (и вертолетных полетов «к черту на кулички»). А бремя доставания концертных платьев? Как же? Концерт, батеньки, – дело суперответственное, какие тут могут быть поблажки – необходимо соответствовать! Вдобавок по весне 82-го на территории дивизии был отгрохан просто обалденный гарнизонный Дом офицеров. А там уже, хочешь не хочешь, и сцена, и светооборудование (хоть и самопальное), и акустика – попробуй выйди, не соответствуя, когда, к примеру, приезжает командование округа! Думаю, что немало «плюсов» при проверках получала дивизия именно оттого, что штат ее был укомплектован ТАКИМ «массово культурным» фактором, как наша концертная бригада.

Аля (Альфия Кагарманова) – это был вообще человечище! Уважали мы ее все – от молодежи до дедушек – за умище (корректор гарнизонной, кажется, газеты), образование – высочайшее, а красотища! Оленька Бубликова, честно – не помню, кем служила, но пела душевно-душевно, солдаты ее слушали, затаив дыхание, – пожалуй, так можно сказать. Нет, и Альку тоже слушали, а как же! А Ольгины песни были из разряда «народные», но как звучали! Причем обе были ростом – ну не более метра пятидесяти, а поди ж ты, как их ребята уважали за девчачьи же песни. Да и вели все себя соответствующе в присутствии девчат – это же полное ощущение «гражданки»!

Полеваева Танечка, как сейчас помню, – молодчина, всегда была готова куда надо ехать, лететь, работать на любом ветру, как говорится – в любых полевых условиях. А как вся группа девчонок подпевала капитану Андрееву припев в «Аты-баты»! Это ж было – как мороз по коже…

Тамара (не помню ее фамилии) – медсестра – она в дивизии, кажется, и не работала – где-то за аэродромом в госпитале, однако ездила на репетиции, отпрашивалась, подменялась. И все это ради концертов! Помните песню В. Толкуновой «Я не могу иначе»? Ну песня как песня, «скучновато-елейная» несколько – ее только в первом отделении пускать. И что Вовка Андреев придумал, чтобы разбавить приторность? Вы себе только представьте – вставить проигрыш из «Hi Way Star» Deep Purple. Тот самый – со «страшным запилом» Блэкмора! Не поверите – это звучало о-го-го как! По крайней мере солдаты – кто понимал – те просто отдыхали, расслабляясь и вкушая…

Концерт, по обыкновению, начинался с торжественных приветствий по поводу и без оного. Затем шла несколько нудноватая своей обыденностью подборка песен под инструментовку ВИА (из второго отделения), однако одетого во все цивильно-парадное. Но самое важное, пожалуй, в тех – «обязательных» номерах первого отделения – это духовая группа. Она действительно вносила колорит «настоящего, сценического» концертного звучания. Ну где вы слышали патриотические песни под электрогитары, правильно? А тут – все «по взрослому»! Это тоже впечатляло. Бравые солисты – военные, массовость девчонок на подпевках и соло, дудки, барабаны, скрипки… Вы думаете, что у нас не было скрипок? Была. Одна! Но какая! Чуть ниже я расскажу о той «скрипке» – это достойно отдельного повествования.

ВИА «Танкист»

В общем-то теперь о самом ВИА. Сначала, так исторически повелось, мы даже не имели собственного имени, но, с тех пор как в репертуаре нашего второго отделения концерта появилась уже обязательная песня «Шли сегодня танки» (а появилась она, мне кажется, с приходом капитана Андреева Виктора – из соседнего саперного батальона), с именем ВИА стало все понятно. Вдобавок на новогодний концерт мы были обеспечены не только стандартными «парадками», но и свежеотглаженными, день назад выданными со складов танковыми комбинезонами. Атласно-черными, с черными же галстуками да с белыми рубашками – это было что-то! (Галстуки и рубашки были со складов морга, а танковые комбезы – шутка нач-штаба дивизии, в намеке на собственную его принадлежность к танковым войскам. – Прим. М. Тихонова.)

По-моему, зал просто взревел, когда после первого, официального отделения, спустя паузу на переодевание (конферансье-сержант что-то молол) к инструментам вышли бравые (хоть и в галстуках) музыканты. Да при потушенном свете с прожекторами, да в комбинезонах, да с кем-то из девчат, задорно начинавших второе отделение с заводной песни! В общем, эффект был! И в дальнейшем наша концертная бригада отчего-то пользовалась достаточно большой благосклонностью со стороны всех нами когда-то посещаемых подразделений, невзирая на то что по Афгану периодически колесили бригады из Союза – как одиночные певцы, так и группы. Это было приятно всегда – хороший прием на концертах и, как следствие, – удалая, от души помощь при сборке и переноске аппаратуры после концертов.

Первая скрипка на сцене

Конечно, не только духовой группой украшено было первое отделение концерта. Была там еще одна изюминка – обычно ближе к концу первого отделения, пока духовые на сцене. Кто первый раз видел и слышал – падали со стульев.

Выходит на сцену наш Фархад Мирсогатов (узбек узбеком такой, маленький, типичный – из Ташкента), аккуратно садится на сиротливый – посреди сцены – стул и ставит стоймя на коленку киджак. Киджак (или гиджак) – это такой лакированный полушарик с грифом как у скрипки, очень смахивающий на домру, но по виду – явно южный народный инструмент. В зале обычно проскакивает некоторый ропот – сейчас, мол, начнет потчевать нас «национальными колоритами». Никому же и в голову не придет, что Фархад – «выходец» из консерватории, влегкую снимающий любую партию того же Блэкмора из Deep Purple и в свободное вечернее время наяривающий под аккомпанемент Вовкиной гитары любые «соляки» – прямо до слез всей палатки.

В общем, умостившись с монументальным лицом на стуле, нацелив микрофон куда надо, занеся смычок над киджаком, Фархад важно (как принято у солистов «Больших и Малых») кивает дирижеру и начинает тягуче, «по-кабацки», вступление «Чардаша» Монти. Народ в зале замолкает, ибо сначала не может совместить невзрачный вид инструмента и невесть откуда берущийся звук (звучище!) натуральной скрипки. И, только когда Фархад заканчивает «кабацкое» тянущееся вступление и начинает под аккомпанемент духовых (и ВИА) «поливать» быструю часть «Чардаша» – народ, что называется, взвывает! Восторг – высочайший, честное слово. Ибо, когда Фархад с тем же монументальным лицом заканчивал игру, вставал и галантно кланялся, ладони горели у всех присутствовавших в зале. Вот так, можно сказать, мы и «разогревали» зал…

И сама запись «Танкиста»

Состав «Танкиста», как я уже говорил, в основном сложился еще в 177-м полку. Правда, так как первый барабанщик наш – Костин Андрей (Новокузнецк) не был отпущен в Баграм при разделении оркестра надвое, пришедший ему на смену молодой Ковригин Игорь (Карелия) достаточно успешно заменил Андрюху. Однако следует отдать должное Андрею – тот уж если «стучал» – то «стучал» как надо (хоть секундную стрелку подстраивай), в отличие от Ковригина, – этот так и норовил «убежать» куда-то вперед, за что на концертах неоднократно подвергался «острой критике». Как со стороны дирижера, так и подзатыльниками со стороны согруппников по ВИА. Это, кстати, слышно и на записях «Танкиста» – вещь, начатая в ритме 90, заканчивается чуть ли не в 120. Молодой, одно слово – поспешный.

Лешеньку Белькова мы отыскали чуть ли не случайно еще там – в 177-м. Каким-то чудом вечно ищущий земляков Мишка Тихонов отыскал очередного москвича. Слово за слово – и оказалось, что этот мальчик (тоже молодой – на полгода младше), несколько «замурзанный» из-за хозяйственных обязанностей, положенных ему по сроку службы, сильно образован как в фельдшерском деле, так и в музыке. (Был он у саперов во взводе, а вот главная его обязанность как «фельдшера» – дезинфекция отравленных водоемов… – Прим. М. Тихонова.) В общем, поскольку клавишника на тот момент у нас толком не было (был, но дембель, так сказать) – Лешеньку удалось перевести из саперов к нам. И, как оказалось впоследствии, – не зря. Это творческое чудо – несколько рафинированный москвич – обладал могучими способностями не просто «слизывать на слух» с магнитофона гармонию любой практически песни, но и тут же, мусоля в усердии карандаш, писать ноты на бумагу. Не скажу, что нам часто было необходимо это его умение, но согласитесь – феноменальное мастерство, достойное уважения! В общем, за клавиши и групповую (под вниманием нас – старших) аранжировку мы были спокойны до дембеля. Жаль, конечно, Лешеньку несколько в том плане, что играть ему довелось на том, что было. А был только жалобно верещащий электроорганчик «Лель», не особо блистающий тембрами и формантами, зато не имеющий перкуссии. «Совдеповский» такой. Зато в лице Лешеньки у нас был всегда «второй» голос – восемь лет в московской хоровой капелле мальчиков нисколько не испортили это его умение, а скорее наоборот…

Володя Андреев (Херсон) – соло-гитара. Уж Вовку на записях не заметить нельзя. Ему отведено должное и уважительное место – не просто заполнять пустоты и паузы, а как бы приукрашивать эти пустоты аранжировками. Это у него получалось, не придерешься. Конечно, если не брать во внимание, что правильно аранжированная гитарными вставочками вещь требовала приличного времени на подготовку, на неоднократные репетиционные прогоны. А этого, к сожалению, так как запись ВИА «Танкист» проводилась спонтанно и поспешно, делать не удавалось. Да, Володя как мог пытался скрасить, вставить, подтянуть и дотянуть – благо за последний предшествующий записи год (или полтора) он принял за правило коротать вечер перед отбоем за какой-то книженцией с джазовой аппликатурой аккордов для гитары. Это была еще та школа! Глядя на Вовку, и другие ребята, хоть и не претендующие на концертное участие в составе ВИА, сидящие в духовой группе, – те тоже усердно штудировали книжечку по джазу.

Мишка Тихонов (Москва) – ритм-гитара, вокал. Ну что можно сказать – все, что связано с моей, по крайней мере, службой, связано именно с ним. Честно можно сказать – со дня встречи в Кушке и до последнего дня службы (а точнее – до дня расставания в Москве) мы были бок о бок. И я страшно рад этому. Тому, что он – по натуре «всегда первый» – всегда и был зачинателем (а также «предлагающим, оживляющим и вносящим»). Мишка в конечном итоге и предложил аранжировать и положить на электроинструментальное исполнение песни из блокнотов, листочков, обрывков, просто из памяти.

(Забыл ты, что «уламыванием» нас всех еще занималась и третья рота разведбата в лице Аркаши Филенкова и Олега Эрленекова. Мне сдается, что именно они и притащили откуда-то записи. – Прим. М. Тихонова.)

Сам я точно не помню, но сдается мне, что это могло явиться последней каплей. Ибо против добродушного белобрысого Аркаши с его пудовыми кулаками и остальной, не менее колоритной третьей роты «не попрешь», как говорится. Вру, конечно. Разведбат нас уважал, и не только за красивые глаза, но и за то, к примеру, что сам Мишка ходил с разведбатом «на караван», и Андрюха Бобров (второй тромбон, Казахстан) ходил, поимев обе простреленные ноги, полгода по госпиталям и «За отвагу». Вернулся, конечно, обратно дослуживать, во была встреча!

Вовка Андреев также участвовал в «уламывании» меня (как ответственного по аппаратуре и вообще) в необходимости такой записи. Хоть они все втроем (за исключением Ковригина – тому было, по-моему, по фигу) и наваливались еще с лета 82-го, «сломался» я куда позже – кажется, только под зиму.

В общем, о Тихонове – перед его вокальными способностями благоговели не только женщины и впервые услышавшие – я до сих пор, слушая старые наши записи (конечно же по памяти), восстанавливаю его манеру исполнения, отдачу в тот момент, вкладывание души в сам процесс пения. Это очень впечатляет. Я всегда подозревал, что в доармейские времена у него были проблемы с поклонницами, вернее – проблемы улизнуть от них вовремя – после исполнения песен, будь то вечером – в палисадниках, или со сцены – на школьном вечере.

Такая лихая и странная озвучка

А! Бас-гитара – это мое. Понимаю, истинные музыканты при этом захихикают, потому как записи «Танкиста» хорошо умаслены басовыми руладами. Вот только не надо критики – все объяснимо, хотя я и сам с неудовольствием убираю «низа» на усилителе сейчас – при прослушке. Так уж вышло. Дело в том, что колонок-мониторов в то время не было (в нормальном понятии «монитор»), поэтому для хоть какого-то «услышания музыкальной картинки» я воткнул в усилок колонку от «Дойны», кажется. А у этой, с позволения сказать, колонки есть некоторые дефекты. Мягко говоря. Ни «низов», ни «верхов». Отчего микрофоны с озвучки барабанов вместо «тссс» из-под тарелочек выдавали что-то похожее на «пш-ш-ш». На записи это звучит чуть получше, конечно. Однако и «низа» пресловутая колонка передавала с тем же качеством и существенно «не слышимо». То есть – никак. И это теперь замечательно слышно на записях. То, что я пытался выровнять на слух (наушников не было – вот что сгубило), то теперь «вылезло» на магнитной ленте старого, вечно рвущего и растягивающего ленту в пух и прах «Тембра-2».

Вообще-то, говоря откровенно, ни Мишка, ни Лешенька, ни Ковригин-барабанщик не были в курсе, как и что там сейчас звучит. Слышал только Вовка Андреев (специально подсел поближе, чтобы давить на меня «сделай гитарку получше, ну сделай»), да и то подозреваю, что он был увлечен больше своими партиями, нежели общей картинкой звучания. Из «прибамбасов» у Вовки была только подфанивающая «квакушка» да собственная его манера извлечения звука из «доски». Извиняюсь – из «Аэлиты». А как же, советский комплект гитар – основные наши инструменты. И даже два комплекта (под конец службы) – еще «ураловский» набор.

Они – ребята – почему так долго меня сподвигали на запись? Очень уж томительно было подбирать минимальный и необходимый состав аппаратуры, сносить ее в палатку, где-то поблизости с палаткой искать место и пускать движок (наша разъездная собственность), городить барабаны среди кроватей, комплектовать микрофоны, думая наперед – а куда их воткнуть столько? Из микшеровского оборудования был только нежно оберегаемый (возимый в поролоне) 6-входовый пультик с подключенным к нему ленточным ревербератором от «ЭСКО-100». Вот на них обоих и «выезжали», как-то пытались скрасить картинку. Хотя – убей меня – не вспомню, куда, в какие входы я мог напихать все гитары, органы и микрофоны? Пару – на голоса, пару (как минимум) на барабаны. А три гитары еще, а органчик? Не понимаю, не помню…

Аранжировки, слова и иное

Писались примерно так: Мишка с Лешенькой по-быстренькому подбирали гармонию (по памяти и на слух, заодно разбивая на голоса партии), сообщали Вовке, какая примерно будет мелодия (как их Мишка все помнил?), давали тому десять – пятнадцать минут на изобретение вступления и проигрыша, разок проходились вхолостую и требовали включать магнитофон на запись. Ковригин и я были не в счет (да и правильно, чего там – стучи себе палками да по басухе лепи в написанной на клочке бумажки гармонии или заявленном устно ми-миноре, а припев – по квадрату в ля). Я в их «лепнину» не лез, так как постоянно был занят подстройкой и восстановлением аппаратуры, изредка бегая подливать бензин в движок за палаткой. Слова наш дуэт часто считывал по ходу – толкаясь лбами над блокнотиком с бисерным почерком Мишки, отчего в некоторых местах на записях имеются «лакуны» без слов – видимо, с ходу их было не прочитать на засаленных страничках.

Аранжировки и вставочки, конечно же – это Вовки Андреева деятельность, согласитесь – не самые худшие, делая скидку на отсутствие «примочек» к гитаре. Маленькая, но колоритная вставка из «Кавказской пленницы» в «Чаквардаке» – это симпатично скрашивает, ведь правда? Конечно же, там, где надо было вставить что-то групповое, – паузу, синкопу какую, так сказать, – это мы уже все, включая Ковригина, пробовали по паре раз, чтобы знать где, после какого куплета и куда – «вверх» или «вниз» – уходить по гармонии. Особенно это касалось обработки «Прости, Земля», что заметно. Эта вещь одно время, помнится, была и в концертном повседневном репертуаре, а вошла в запись только потому, что наша с Вовкой совместная аранжировка показалась нам достаточно приличной. Да и сама вещь – подобающая общему духу афганского репертуара. Не думаю, что «Земляне» будут в обиде на нас за такую трактовку их песни (если услышат спустя 25 лет).

Записать мы, конечно же, записали – бобину, кто хотел (включая и разведбат, где Тихонов и раздобыл основные составляющие его песенного блокнотика) – получили копии, а что с ними делать, как переправить в Союз – непонятно. «Чистили» солдат на таможне еще как. Кассеты, фотки – сразу долой, очки, газовые платки (маме, сестре) – «не больше двух в одни руки». Маразм, конечно, но что-то делать-то надо. Потому и отправлялись кассеты в Союз как придется. Кто со знакомым офицером, кто в фуражке, я лично отправлял ту самую бобину через женщину одну – из Белоруссии. Она потом весь сверток (с очками-зеркалками (помните такие?) и платком каким-то) переслала мне, когда я уже дембельнулся. Спасибо ей, что бобина сохранилась, – жалко было бы…

Очень, очень сожалею, что не записал наши концерты, девчонок наших, офицеров-солистов, вообще – дух того времени. Прямо с концертов бы, а? А особенно жаль, что не додумались Фархада с его киджаком запечатлеть на записях, куда-нибудь его колоритный «солячок» вставить. Это была бы изюминка еще та! Уже потом я узнал, что в Союзе эти кассеты передавались из рук в руки друзьям и знакомым, переписывались и исполнялись под гитару среди своих.

А мы продолжали служить и в свободное от воинских обязанностей время записывали кассеты, выступали с концертами, ждали дембеля и надеялись на солдатскую удачу. Очень уж хотелось вернуться домой вслед за своими песнями. И мы вернулись!

Апрель, 2007 г.

Татьяна Плескунова. Маменькин сынок

© Татьяна Плескунова, 2014

– Единственного ребенка на войну?! Не пущу!!

– Ду-ура!! Какая это война? Зашел – вышел – герой!!

– Не пущу!

– У Семеныча сын побывал в Афганистане…

– Он инвалидом вернулся!..

– Какой, к черту, инвалид? Осколки камня в задницу попали.

– Во-от!

– Что – во-о-от?! Служил в Афганистане, ранен в бою, имеет награды… Представляешь какое у него будущее?

– Какое?

– Како-о-е… Самое-самое! При его образовании, а они с нашим один институт закончили, в посольство или торгпредство любой страны. Поняла – лю-бой! Не Болгария-Польша, а ФРГ, Франция, а то и США.

Анастасия Петровна – мать Олега, немного успокоилась. Может, муж и прав. Еще давно, когда они работали в захолустном, по сегодняшним ее представлениям, городишке, она знала – у ее сына большое будущее. Правильнее сказать, работал только муж, но жена секретаря горкома тоже непоследний человек в городе. Когда к ним с официальным или неофициальным визитом приезжали высокие, да пусть и не очень высокие, гости из Москвы, у нее начинались сложные дни – надо было соответствовать. И она соответствовала. Муж ездил с гостями на охоту, а она готовила культурную программу визита. Ну и сама должна была быть в форме.

Благодаря этим визитам они и перебрались в Москву. Работа мужа в ЦК и различные загранпоездки отшлифовали некогда провинциальную пару. Их сын вообще учился с пятого класса в престижной московской школе и закончил один из лучших вузов страны. В общем, в будущее Анастасия Петровна смотрела с оптимизмом. Она зашла в комнату сына, огляделась. Аккуратно сложенные вещи, все на своих местах, ни соринки, ни пылинки. Все-таки она хорошо воспитала сына. На стене, над письменным столом – семейная гордость – фотография Юрия Гагарина, обнимающего их четырехлетнего Олежку. Анастасия Петровна засмотрелась на фото. Вспомнила тот день, когда в их город приехал легендарный космонавт. На глазах появились слезы.

В комнату зашел муж, увидел слезы, обнял супругу и сказал:

– Не реви! Все будет как надо. Хочешь, для твоего спокойствия отправим их вместе с Егором. У парня нет связей, ему не пробиться, а я помогу. Поговори с его матерью, пообещай, что помогу с устройством, если он поедет в Афганистан вместе с нашим.

– Это очень хорошо! Конечно, пусть едут вместе! И нам спокойнее, и ему поможем, – Анастасия Петровна обняла мужа, – как же я тебя люблю, – с этими словами она нежно поцеловала его в щеку.

– Ну вот и договорились! А то не пущу-у, не пущу-у… Отец сказал: поедет в Афганистан – значит, поедет. Карьера дороже твоих пустых переживаний! Поговори с Ольгой. Скажи, что я в дальнейшем помогу Егору с карьерой. И не откладывай. Мальчишек надо отправить сейчас, пока там свои.

Анастасия Петровна уже спокойно кивнула головой, позвонила матери Егора, школьного друга их Олеженьки, и договорилась о встрече. «Вот ведь, – думала она по дороге, – хоть и из простой семьи мальчик, а такой хороший, ответственный, а главное, всегда защищал Олега, не давал никому в обиду. С ним не страшно и в Афганистан отправить».

* * *

Егор родился в семье, где отец – красавец, спортсмен, учитель физкультуры в школе – каждое лето рвался на Домбай. Там он водил в горы группы начинающих туристов-альпинистов. Их было много, насмотревшихся фильма «Вертикаль» и наслушавшихся песен про то, «что лучше гор могут быть только горы». Там он и познакомился с его матерью, настоящей русской красавицей – сибирячкой. Любовь не любовь вспыхнула мгновенно и так же мгновенно угасла, когда тренер узнал, что подопечная беременна. Они поженились. Если бы отец не женился, то ему навсегда отказали бы в тренерской работе на Домбае. А вот этого он боялся больше, чем ответственности за семью.

Мальчик появился на свет 9 мая, а через месяц отец, взяв, как всегда, отпуск сначала за свой счет, а потом положенный учительский, отправился в горы. Регистрация ребенка в ЗАГСе прошла без него. Мать хотела назвать мальчика Егором, в честь своего отца, но муж был категорически против и предложил компромисс: «Назови Игорем, буквы те же, а все-таки не Егор. Мерзкое имя!» Почему это имя мерзкое, муж не объяснил, но оставил Ольгу Егоровну в своей однокомнатной квартире, даже не поцеловав на прощание.

Это была обида! Обида за отца: имя, видите ли, ему не нравится. Обида за сына: вместо семейного праздника – запиши Игорем. Обида за себя: «хотела родить – занимайся, а у меня своя жизнь». В общем, этих обид хватило, чтобы наперекор супругу назвать сына Егором.

Когда муж узнал, что жена его ослушалась, то помог собрать вещи, вызвал такси, оплатил проезд до дома тетки, у которой она жила до замужества, и, выдохнув, начал прежнюю жизнь. А Ольга Егоровна в свои 20 лет бросила институт, пошла работать на стройку, через пять лет получила однокомнатную квартиру и начала свою размеренную жизнь, центром которой был ее сын – Егорушка.

Чем только ее мальчик не занимался в детстве, Ольгу радовали его успехи в иностранных языках и музыке. Дружил он только с хорошими ребятами, особенно ей нравился Олег, и она всячески подталкивала Егора к дружбе с ним. Когда он появился в их классе, то Ольга не сразу поняла, какой лотерейный билет вытащил ее сын, сев в новом учебном году за одну парту с новичком. Только потом, уже после первого родительского собрания, она по достоинству оценила и отца новичка, и самого Олега, и те возможности, которые сулила эта дружба ее любимому Егорушке.

Правда, когда вдруг возникали проблемы, то сын из Егорушки превращался в Горюшко, с постоянными причитаниями, что она посвятила ему всю жизнь. Жизни той было всего 37 лет, когда Егор Буланов окончил среднюю школу и пошел в институт. И хотя они с Олегом поступили в разные вузы, все равно продолжали дружить. Егор очень любил свою маму, старался ей во всем угодить. Ему хотелось, чтобы и мама любила его. И мама любила, но так, как она понимала эту любовь. Скрепя свое сердце, мать со слезами, но все-таки отпустила Егора на картошку, как будто чувствовала – не к добру! Все студенты первого курса были отправлены в подшефный колхоз, и исключений не было. Там-то Егор и познакомился с Еленой.

Елена Прекрасная – так за глаза, а потом и в глаза называли ее друзья-студенты, выбрала себе в ухажеры скромного красавца, атлетически сложенного и очень воспитанного Егора. Он провожал ее домой, они много разговаривали и целовались. Он был влюблен и счастлив этой своей влюбленностью. Ей тоже было хорошо с ним. Но она никак не могла понять его робости. После первой сессии ребята решили поехать всей группой в Прибалтику. Выбор пал на красивое курортное местечко – Сигулду, и когда начали собирать деньги на путевки, то выяснилось, что Егора не пускает мама.

Вот уж тут все на нем отыгрались: парни за то, что Елена выбрала его, а девчонки, что он не выбрал их. В общем, желание сына во всем угождать матери и не расстраивать ее оценивалось сокурсниками двумя словами – «маменькин сынок». Это прозвище прочно закрепилось за ним до самого окончания института. Мамины заботы стали раздражать Егора настолько, что начались срывы и ссоры. Поэтому, когда он узнал, что есть возможность ненадолго поехать в Афганистан вместе с Олегом, а потом еще и получить помощь в устройстве на престижное место в Москве, то согласился, не раздумывая. А если погибну, думал он, то погибну героем, тогда все, и ОНА в первую очередь, поймут, кого потеряли. Вот тогда и узнают, какой он «маменькин сынок».

На выпускном вечере, после окончания института, он под гитару пел афганские песни, пленку с которыми ему передал Олег. Это был его козырь. Девчонки снова смотрели на него влюбленными глазами, а после того, как он сказал, что на днях уезжает в Афганистан, то уже и парни не стали скрывать своего восхищения. Лена, конечно же, подумала, что это решение было принято из-за нее, и всячески стала намекать на это и ребятам, и Егору. Их отношения за годы учебы претерпели многократные изменения от взаимной любви и ревности до демонстративной холодности и ненависти. На день выпускного вечера выпал затянувшийся период ненависти. Наверное, поэтому любовь у обоих вспыхнула с новой силой, и теперь уже ни один из них не отказался закрепить ее более близкими отношениями.

* * *

Вскоре самолет, на борту которого находились два друга, взял курс на Ташкент. В Ташкенте с ними провели короткий инструктаж, и вот уже огни кабульского аэропорта приглашали недавних студентов заглянуть в новый для них мир – мир восточных иллюзий. Мир, в котором тебе утром улыбается дехканин, с благодарностью поглядывая на протянутый афгани, а ночью этот же человек может в составе банды моджахедов напасть на спящих в палатке солдат или выстрелить в спину оказавшемуся на улице шурави…

– Слушай, тут опять телят из Москвы прислали.

– Как ты их лаского, – раздраженно буркнул майор Самойлов, отвечая по связи дежурному офицеру штаба, с которым только вчера расстался в Баграме.

Мир восточных иллюзий. Мир, в котором тебе утром улыбается дехканин, с благодарностью поглядывая на протянутый афгани, а ночью этот же человек может в составе банды моджахедов напасть на спящих в палатке солдат или выстрелить в спину оказавшемуся на улице шурави…

– Так телята – телята и есть. Ты их встреть и сопроводи в Шинданд. Договорились?

– А раньше не мог сказать, сидели же до полуночи.

– Да только сейчас сообщили. Они уже в небе. Скоро будут у тебя.

Самойлов положил раздраженно трубку. Ну что ты скажешь, придется менять все планы. Он вышел из кабинета и отправился к диспетчеру. Вскоре майор уже сидел в ресторане кабульского аэропорта вместе с офицером, которому по должности положено встречать новые группы из Союза, и договаривался, чтобы его подопечных провели к нему без досмотра и других таможенных церемоний прямо в ресторан. Как только пассажиры вышли на летное поле, Самойлов сразу выделил опытным взглядом разведчика московских «телят». Особенно одного маленького и щуплого, семенящего рядом с атлетически сложенным красавцем.

– Ты посмотри, этот же сейчас упадёт!

Аргумент был недалекий от истины. Впервые попав в столь экзотический пейзаж, Олег с удивлением озирался вокруг. Жара и тяжелый рюкзак дополняли картину: «Сейчас упадёт!» Офицеру удалось достаточно легко нарушить инструкцию, и вскоре мальчиков доставили в ресторан. Они немного отдохнули. Пока пили воду, получили короткий инструктаж, а затем отправились к самолету.

Ан-26 стремительно пронесся по летному полю и резко начал набирать высоту, чтобы не попасть под обстрел. Он уже почти взлетел, когда в машину ударила ракета. В долю секунды перед Егором пронеслись картинки прощания с Еленой. «Вот и все, – подумал недавний студент, – „маменькин сынок“ погиб в Афганистане…» Но самолет не взорвался, просто упал на большой скорости на минное поле за аэродромом. Им повезло, они не подорвались на мине, но салон самолета наполнился едким дымом, свет погас, а двери заблокировались.

Егор пришел в себя на полу самолета. Голова гудела так, что думал, взорвется. Попробовал поднять руку, острая боль пронзила тело. У виска – что-то липкое и теплое. Вокруг – голоса и стоны. Открылась дверь кабины пилота. Еще одна попытка подняться не увенчалась успехом, боль в левой ноге не позволила. Егор снова лег на пол. При лунном свете он видел, как сестра перевязывала раненых. Поворачиваясь на другой бок, он нечаянно скинул с себя руку лежащего на полу Олега. Егор еще не понял, что тот был мертв, поэтому никак не отреагировал на то, что рука плетью упала рядом с ним. Сопровождающий мальчиков майор Самойлов лежал в луже крови, лобная кость торчала наружу.

В тот момент Егор напрочь забыл о Лене, он смотрел завороженно на то, как ловко молодая девушка помогает раненым. Вдруг так захотелось жить, что он не выдержал и громко застонал. Медсестра перевязала майора, сделала обезболивающий укол и, наконец, подползла к Егору и, улыбнувшись красивому пареньку, сказала:

– Первый раз?

Он кивнул и, едва сдерживая слезы, спросил:

– У меня серьезное ранение?

Несмотря на всю трагичность ситуации, медсестра тихонько засмеялась:

– До Шинданда заживет. А вот этому пареньку не повезло, – она отняла свою руку от шеи Олега. Пульс не прощупывался. Теперь и Егор понял, что его друг мертв.

Вскоре подъехали спасатели. Их ждали почти сорок минут. Ночью через минное поле быстрее и не добраться. Они забрали убитого Олега, тяжелораненых офицеров и Егора с собой, а остальных проводили к другому самолету, который должен был выполнить этот рейс вместо сбитого.

Егор не знал подробности его предполагаемой «службы», поэтому попал под простое распределение. С его данными он без труда оказался среди разведчиков. После первого же испытания отношение Егора к Лене немного изменилось. Теперь ему совсем не хотелось умирать, доказывая кому-то, что он никакой не «маменькин сынок», а герой. Он хотел жить и вернуться. Конечно, раз уж он здесь оказался, то будет воевать достойно, но что-то кому-то доказывать, да еще ценой собственной жизни… увольте. А Лена, ну что Лена – если не выйдет замуж за эти два года, то он вернется в Москву, придет к ней и сделает предложение.

* * *

Вместе с другими офицерами Егор Буланов был направлен на курсы, чтобы после их окончания продолжить службу в разведке. Три месяца ежедневных тренировок, один перерыв на обед и отдых с 22:00 до 05:00 утра, если, конечно, не было ночных тренировок. Когда ночью поднимали по тревоге, на второй день тренировки шли своим чередом, без всяких поблажек. На отдых было отведено так мало времени, что Егор проваливался в сон без сновидений. Каждый день политзанятия. Прыжки с парашютом – два раза в неделю. Ребята прыгали и приземлялись в горах, в лесах, на воде. Потом марш-бросок. С парашютом прыгали не только из самолетов, но и из автомобилей на скорости 60–70 км в час. Их держали по несколько дней без еды и воды. Сам добывай!

Учили, как противостоять нескольким вооруженным противникам. Как выжить без оружия, используя только руки, ноги, зубы, вилку, ручку и т. д. Тренировались на тренажерах, метали ножи, а потом тир и опять тренажеры. Тренировались пять дней в неделю, а в субботу и воскресенье закрепляли теорию на практике.

В одну из суббот группа получила задание украсть из штаба разведбатальона секретные документы и начальника штаба. Они справились, а заодно прихватили с собой замполита со всеми документами из его сейфа. Зачем? Да так получилось. Нечего шляться по коридорам, когда группа работает. Не ликвидировать же его, в самом деле, раз уж перед ним засветились.

Транспорт разведчики оставили недалеко от центральных ворот и пересели в другую машину, угнанную у афганцев, а потом бросили ее в винограднике. Дальше пошли пешком, поднимаясь в горы. Там и сделали привал. Егор присел попить воды и отдохнуть. Мешок с документами замполита был в его руках, и ему стало очень интересно, что это они захватили. Недолго думая, терзаемый детским любопытством, он открыл мешок и вытащил оттуда пару бумаг.

Это был доносы, написанные ровным, каллиграфическим почерком, на имя замполита. Один – «поклеп» на командира батальона, второй – на начальника штаба. Егор посмотрел другие бумаги: доносы, кляузы, оговоры, наговоры. Он быстро убрал все документы в мешок, завязал его и больше к нему не прикасался. На базе старший группы передал документы начальника штаба и мешок с «богатством» замполита встречавшему их капитану.

После курсов замполит предложил лейтенанту Буланову место в штабе, объясняя это рекомендациями товарищей из Москвы. Сказал, что здесь он почти безопасно отслужит положенный ему срок. Егор, не раздумывая, отказался. Ну отказался и отказался. Егора отправили в Шинданд.

Перед вылетом его вызвали в штаб. Там его ждал замполит. Он попросил, уж раз Буланов все равно летит в Шинданд, и самолет сядет в Кандагаре, то передать какие-то документы для сопровождения груза и сам груз в Шинданд. Правда, он не уточнил, что за груз.

– Понял, груз из Кандагара, пункт назначения – Шинданд? Так что конкретно я должен сделать? Кому передать? – для порядка поинтересовался Егор.

Замполит оставил вопрос без ответа, только сказал, что груз доставят к самолету вместе с документами, а в Шинданде его встретят. Затем добавил – предложение лейтенанту служить в штабе и возглавить комсомольскую организацию батальона остается в силе. Но Егор даже не услышал повторного предложения. Он только что получил очередное письмо от Лены и торопился его прочитать. Груз, документы… ПИСЬМО!!

– Есть, товарищ майор! – С этими словами лейтенант Буланов вышел из кабинета замполита.

В этот же день он прилетел в Кандагар, прождал где-то полчаса, пробуя найти хоть подобие тени – жара была невыносимой. Хотя бы маленькое дуновение ветра, чтобы охладиться и еще раз перечитать Ленкино письмо, которое начиналось словами: «Здравствуй, любимый!» Вдруг Егор почувствовал невыносимый запах.

– Что это? – спросил он у старого майора, который тоже ждал посадки на этот борт.

– Это тебе. Несут «Груз 200».

– Мне – «200»?

– А ты не знал? У нас в Кандагаре бомба попала в морг, и он сгорел. Четыре солдата погибли три дня назад. До сих пор не было ни одного транспорта. Это первый попутный в Шинданд.

В герметично закрытом самолете, с разлагающимися трупами, Егор чувствовал себя ужасно, как в могиле. Он терял сознание несколько раз. Старый майор хлестал лейтенанта по щекам и, приводя в сознание, приговаривал: «Эх, сынок! Привыкай».

Самолет совершил посадку. Буланов передал груз, но прибыть к месту назначения не смог. В госпитале ему поставили диагноз гепатит. Там он провел чуть больше двух недель. Все, что когда-то за годы детства и юности не испытал Егор, оберегаемый материнской любовью, он прочувствовал за эти четыре афганских месяца. Лавиной обрушились на него физические и душевные испытания. Поэтому, прибыв к месту службы, он сам себе казался опытным и знающим бойцом.

С новыми боевыми друзьями Егор сошелся очень быстро. Про то, что когда-то его дразнили маменькиным сынком, он теперь вспоминал с улыбкой. Это было в другой, прошлой жизни, где осталась не только мама, но и его Ленка. Вчера он получил письмо, в котором ему сообщили, что он скоро станет папой. Он понимал, что сталкивать сейчас двух любимых женщин не следует, поэтому решил пока ничего маме не сообщать. Вот вернется и все поставит на свои места.

* * *

В тот день охраняли колонну, доставлявшую груз в один большой кишлак. В одной колонне были автоцистерны с керосином, грузовики с продовольствием и медикаментами. С самого начала движения душманы взяли колонну под наблюдение. Их посты, расположенные на недоступных вершинах, с помощью костров и дымовых шашек подавали сигналы, и бандиты устраивали ловушки. Идущие впереди колонны бойцы охранения вступали в бой и уничтожали бандитов.

Все действовали слаженно, не в первый раз. Колонна миновала опасные участки дороги, и командир охранения решил, что вряд ли душманы отважатся напасть здесь – впереди открытое пространство. Впрочем, в километре от дороги возвышались два горных хребта. Но, во-первых, они находились в стороне, во-вторых, были невысокие. Близко к дороге подходило лишь русло пересохшей реки. Головная БМП двигалась вдоль него. Два снайперских выстрела попали точно в цель. Одним был убит командир – капитан Максимов, второй вывел из строя рацию.

Солдаты, сидевшие в бронетранспортере, ответили очередями из бойниц. Машина перевалила через песчаный берег и стремительно понеслась вдоль русла. Впереди, отстреливаясь, бежали душманы. Всего несколько человек, но какая наглость. Выступить против боевых машин. Ничего, далеко им не уйти. Убегая от погони, отстреливаясь, они выскочили на другой берег и скрылись за барханами. Преследующие их два БМВ забуксовали. Следом за машинами, прикрываясь броней, бежали наши бойцы. Среди них был и Егор. Увидев, что машины остановились, он, как старший по званию, взял командование на себя и стал преследовать кучку душманов. Когда он вместе с бойцами оказался на гребне бархана, то увидел кишлак – ни детей, ни взрослых – только развалины глинобитных домов говорили о том, что когда-то это было место жизни простых афганских тружеников. Тех самых дехкан, которые с утра до ночи трудились на своей земле. Когда-то заборы здесь прилегали друг к другу, понять, где заканчивается одно хозяйство, а где начинается другое, – невозможно. Сейчас это была гряда развалин разной высоты.

Очевидно, именно здесь спрятались бандиты. У наших было численное преимущество, и поэтому, подстрекаемый чувством мести за смерть командира, Егор скомандовал: «Вперед!» Бойцы, преодолевая полуразрушенную стену дувала, быстро передвигались по единственной улице кишлака, заглядывая в каждый дом и открывая огонь. Вдруг из полуразрушенных домов начался прицельный огонь по солдатам. Они попали в ловушку. Егор понял свою ошибку, но было уже поздно. Придется принимать бой.

– Всем по-пластунски к дувалу, – приказал он, – там обязательно найдется какой-нибудь ход. Через него отползайте к машинам. Это единственный путь. Оставьте все гранаты. Уходите, я прикрою.

Дымовая шашка на некоторое время спрятала от глаз бандитов бойцов, которые отползали в сторону дувала и, прижимаясь к земле, двинулись вдоль стены. Егор кинул гранату в сторону дома, где расположились бандиты. Аккуратно положил три гранаты рядом с собой. Беспорядочная стрельба душманов не настигла ни одного солдата. Духи наугад стреляли в сторону ребят, а Егор, переползая от одних развалин к другим, создавал ощущение боя.

К тому времени, когда у Егора закончились все патроны и дым рассеялся, он думал, что успел вернуться к тем развалинам, где оставил гранаты. Наступила тишина. Егор оглянулся. Ребят видно не было. «Значит, ушли», – подумал он. На душе стало легче. Теперь он не будет чувствовать вины перед товарищами, что из-за своего легкомыслия и самоуверенности подвергал их опасности. С этими мыслями он подготовился к последнему своему бою. То, что он последний, Егор не сомневался. Душманы уже вышли из укрытия и, не опасаясь пуль, спокойно направились в сторону дувала, внимательно осматривая развалины в поисках мертвых или тяжелораненых солдат противника. На их пути как раз и находилось укрытие лейтенанта Буланова.

Егор достал из лифчика[38] свою гранату и приготовил ее. Как только духи приблизились к нему на расстояние броска, он кинул гранату. В ответ раздалось насколько автоматных очередей. Егор знал, у него в запасе еще три гранаты, оставленные ребятами. Он хотел приготовить одну из них, но под руки попадались только камни. Тогда и понял лейтенант Буланов, что, перекатываясь от укрытия в укрытие, он не вернулся к тому месту, где оставил гранаты. Пули тоже кончились. Тогда он взял в руки камень, встал во весь рост, вышел из укрытия и бросил камень в сторону душманов. Автоматная очередь пробила руку и грудь Егора. Он медленно, как в рапиде, сначала присел, а потом уже упал на землю.

А в это время к горному кишлаку, где Егор один на один с душманами прикрывал отход своих товарищей, уже спешили несколько БТР с бойцами, расположившимися сверху и готовыми в любой момент спрыгнуть и включиться в бой. Сражаться с врагом в населенных пунктах очень трудно. На узких афганских улочках, где на каждом углу тебя поджидает пуля бандита, вести бой непросто. Тем более в такой местности, где кругом камни.

Бой был коротким, но ожесточенным. Когда духи поняли, что численное преимущество на стороне шурави, то часть из них ушла, забирая с собой раненых. Остальные, продолжая бой, оказались отрезанными от гор. Потери бандитов росли, и тогда оставшиеся в живых бросили оружие и сдались в плен.

От них товарищи Егора узнали, что всего израненного, без сознания бандиты забрали лейтенанта с собой. Пропал без вести, так потом напишут в письме матери Егора Буланова. Это письмо она будет перечитывать много раз, со слезами и надеждой вглядываясь в каждую строчку, сама себе задавая вопрос: «Где?»

* * *

Вот уже месяц Лена не получала писем от Егора. Она чувствовала, что с ним случилась беда. Написала письмо прямо в часть, где он служил, но ждать ответа не было сил. И наконец она решилась. Собрала все его письма и пошла к Елене Егоровне – его матери.

– Он жив, он жив, – Лена и плакала, и смеялась, – он вернется! Он обязательно вернется, – твердила она, обняв женщину, которую знала только со слов любимого человека.

Ольга Егоровна, прижав к себе Лену, смотрела на письма, написанные ее сыном женщине, о существовании которой еще вчера даже не подозревала. Она была благодарна этой девочке, что не одинока, что никогда не будет одинока. И как бы в подтверждение этим мыслям, Ольга Егоровна почувствовала, как маленький человек – ее будущий внук или внучка – начал активно двигаться, сообщая, что он здесь, он с ними, и он их обеих очень любит.

Татьяна Плескунова. Эльза

© Татьяна Плескунова, 2014

Эльза спала, раскинувшись на кровати майора Сидоренко. Так спят малые дети, счастливые женщины и беспечные собаки. Эльза не была беспечной собакой. Просто она очень устала и очень любила Сергея Федоровича. Поэтому её безмятежно раскинувшиеся на одеяле задние лапы могли ввести в заблуждение. Иногда она слегка подергивала одной из них или обеими сразу. Давно уже было пора спать и Сергею Федоровичу, но он, с умилением глядя на Эльзу, боялся её побеспокоить.

Сегодня был трудный собачий день. Это у Сергея Федоровича выходной, а Эльзу несколько часов назад привезли со службы. Вообще-то у неё есть проводник, они вместе выполняют боевые задания, но молоденький солдат, уставший от жары, движения по горам и постоянного ощущения опасности, спит «без задних ног». Чего не скажешь об Эльзе. Собака тяжело вздохнула и, не просыпаясь, перевернулась на бок, освободив место. Сергей Федорович тут же воспользовался возможностью прилечь. Лег поверх одеяла, подмял под голову подушку и задумался.

Прежний проводник Василий закончил службу и уехал в Союз. Сергей Федорович хотел забрать Эльзу к себе, но… Эльза не «вольнонаемная собака», а боевая. Её долго тренировали, чтобы она безошибочно находила душманские закладки. Несколько месяцев подсыпали в еду взрывчатые вещества, которые используются в минах, чтобы потом она могла находить их в любой местности. Искать мины и раньше было непросто. Сколько саперов подорвалось на «желтых итальянках», искусно спрятанных душманами.

Между бетонными плитами дорог находились щебень, гудрон и всякая всячина. Их выковыривали, оставляя как можно большее углубление. Именно в него закладывали удлиненный взрывной заряд и сверху, наклеив черную изоленту, присыпали щебнем. Попробуй найди! Даже собаки, честно исполняющие свой воинский долг, иногда подрывались на минах. Четвероногих однополчан хоронили на специальном кладбище, оборудованном недалеко от «советского городка» Кабула.

Сергей Федорович ласково посмотрел на спящую собаку и почесал её за ухом. Иногда он забирал её к себе, иногда гулял с ней, иногда просто играл. Какой бы военной собакой она ни была, прежде всего, это живое существо, умеющее любить и желающее, чтобы любили его. Она немного «похрюкала» и проснулась. Медленно встала, вытянула передние лапы, подняла зад и всем своим собачьим телом растянулась, став в полтора раза длиннее. Закончив упражнение «потягивание», протрясла себя от носа до хвоста. Спрыгнула с кровати, подошла к двери, села на задние лапы и стала ждать. Сергей Федорович поднялся, переодел обувь и вышел вместе с Эльзой на улицу.

Эльза не «вольнонаемная собака», а боевая. Её долго тренировали, чтобы она безошибочно находила душманские закладки. Несколько месяцев подсыпали в еду взрывчатые вещества, которые используются в минах, чтобы потом она могла находить их в любой местности. Искать мины и раньше было непросто. Сколько саперов подорвалось на «желтых итальянках», искусно спрятанных душманами.

Он очень любил такие ранние прогулки. Солнце вставало внезапно, меняя картину утреннего Кабула. Средневековый город с кривыми улочками и высокими дувалами, за которыми скрывались одноэтажные дома, просыпался сразу. В час первой молитвы на минареты поднимались муллы и, воздев к небу руки, обращались к Аллаху.

Увлекаемый восточной красотой, Сергей Федорович медленно шел за Эльзой, которая двигалась в сторону собачьего кладбища. Недавно подорвался на мине Джек. Они очень дружили с Эльзой. И теперь она скучала. За кладбищем ухаживали. Там покоились друзья, спасшие не одну человеческую жизнь. Маленькие холмики, на каждом табличка. Ещё не дойдя до могилы Джека, Эльза завыла. Подошли к могиле друга, потом обошли ещё несколько холмиков. Молитва муллы, охватывая утренний Кабул, соединилась в районе кладбища с воем скорбящей собаки.

Этот печальный дуэт разрывал сердце. Сергей Федорович дал понять Эльзе, что пора уходить. Она безропотно послушалась. Тихо вышла с кладбища. Остановилась. Подняла морду. Глаза человека и собаки встретились.

– Тоскуешь? Понимаю, – Сергей Федорович хотел потрепать загривок. Ласковый, шершавый язык благодарно коснулся протянутой руки. Эльза уткнулась холодным мокрым носом в ладонь. – Ну ладно, ладно, – Сергей Федорович почесал ее за ухом, – пойдем. Завтра предстоит трудный день, надо подготовиться.

* * *

Операция по захвату склада оружия моджахедов прошла удачно. Возвращались в Кабул с хорошим настроением. Мечтали о бане, ужине и восьмичасовом сне. «К вечеру будем на месте», – думал Сергей Федорович, двигаясь в составе небольшого отряда по узкой тропе среди скал. Эльза еще не привыкла к новому проводнику, она то бежала рядом с новобранцем, то возвращалась к Сергею Федоровичу. Ее никто не одергивал. Зачем? Задание выполнено. Потерь нет. Возвращались с удачей. Передвигались медленно, горы есть горы. Тропа, по которой шел отряд, сузилась настолько, что вдвоем с собакой не пройти, не то что с человеком. Отряд выстроился гуськом, Эльза оказалась сзади.

Неожиданно она прыгнула на спину замыкающему колонну офицеру и, громко лая, с огромной скоростью побежала по головам военных. Оказавшись в начале колонны, она спрыгнула перед первым офицером, оскалилась, зарычала. Все остановились и начали внимательно осматривать тропу. Вот оно! Точнее она – тщательно замаскированная граната, к которой духи привязали тротил. Еще одна, еще… Таких растяжек по тропе оказалось несколько. Опасная работа заняла целый час, сделали привал. Благодарили Эльзу. Сразу несколько рук протянулись к спасительнице. Трепали загривок, чесали за ухом, ласкали. Стали вспоминать разные истории.

– А как она нам помогала рыбу ловить! – воскликнул молодой офицер Паша Степанов.

У него только и в памяти, что эта рыба. Молодой «ещо»! Ну пусть расскажет. Все приготовились слушать. Кто-то сидел спина к спине, кто-то полулежал, прислонившись к камням, кто-то просто лежал, тупо глядя на облака.

– Недалеко от Суруби дело было. С одной стороны водохранилища мы, с другой духи, – начал свой рассказ Пашка.

Сергей Федорович повернулся и, продолжая гладить Эльзу, внимательно слушал очередную интерпретацию старой истории.

– В водохранилище много рыбы, а как поймать? Сунешься и вместо рыбы поймаешь бандитскую пулю. Ну рыбу-то глушить не проблема. Гранату кинул, и вот они, рыбинки, лежат на воде в ожидании, когда их достанут. А вот достать и не получается – духи только и ждут кто в воде окажется. Сидим, думаем, как быть, а Эльза уже придумала. Прыгнула в воду, ее с другого берега и не видно, подплыла к рыбине, схватила зубами и к берегу. Приплыла, несколько раз мотнула головой и бросила рыбу на берег. И так несколько раз. Сварили уху, ей тоже досталось.

– Ладно, – сказал Сергей Федорович. – Хватит, отдохнули и будет. Иначе до вечера не доберемся, тогда вместо ухи будем оставшийся хлеб доедать. Кстати, воду берегите. Пейте в крайнем случае.

Неожиданно она прыгнула на спину замыкающему колонну офицеру и, громко лая, с огромной скоростью побежала по головам военных. Оказавшись в начале колонны, она спрыгнула перед первым офицером, оскалилась, зарычала. Все остановились и начали внимательно осматривать тропу. Вот оно! Точнее она – тщательно замаскированная граната, к которой духи привязали тротил. Еще одна, еще… Таких растяжек по тропе оказалось несколько.

Все встали, собрали свои рюкзаки, оружие и двинулись в путь. На следующем переходе, как только вступили на плато, выстрел снайпера смертельно ранил, а может и убил, Пашку. Он упал, но успел как-то странно повернуться на спину. Все залегли. Обратной дорогой возвращаться нельзя – незыблемое правило: где прошли шурави, там из гор уже выползли духи. Вперед! А как вперед? Горы, горы и между ними плато, которое под прицелом душмана. Все понимали – снайпер не даст им выйти, но, если он не выстрелит снова, его не убрать. Пока обсуждали сложившуюся ситуацию, Эльза, стащив у Сергея Федоровича плащ-палатку, легла под нее и поползла по плато прямо к тому месту, где лежал тяжелораненый, а может и убитый, Пашка.

Все поняли замысел верного друга и приготовили оружие. Раздался одиночный выстрел снайпера, и сразу же несколько автоматов и пулемет ударили очередями в сторону выстрела. От горы отделилась фигура человека и, увлекая за собой орудие убийства, упала вниз. Никто не двигался. Можно было подумать, что офицеры опасались другого снайпера и в растерянности не знали, что делать дальше. Так уже бывало, что снайперы затаивались в горах по разные стороны плато.

Раздался одиночный выстрел снайпера, и сразу же несколько автоматов и пулемет ударили очередями в сторону выстрела. От горы отделилась фигура человека и, увлекая за собой орудие убийства, упала вниз. Никто не двигался. Можно было подумать, что офицеры опасались другого снайпера и в растерянности не знали, что делать дальше. Так уже бывало, что снайперы затаивались в горах по разные стороны плато.

А вдруг они живы? Сергей Федорович не выдержал и пополз к месту, где лежал, раскинув руки, Пашка и плащ-палатка, под которой скрывалась его Эльза. Он все еще надеялся, что она жива. Пусть ранена, но жива. Ведь снайпер рассчитывал на человека и мог задеть только лапы или другое место, но ранить, только ранить.

Сергей Федорович подполз вплотную. По плащ-палатке разливалось бурое пятно. Боясь увидеть Эльзу мертвой, он перевел взгляд на Пашку, лейтенанта Сергеева… Широко раскрытыми глазами тот смотрел на чужое небо. Можно было бы красиво сказать, как у Толстого, что его глаза спрашивали: «За что?» Но вопроса в Пашкиных глазах не было. Была тоска по непрожитой жизни.

* * *

Одной секундой в памяти Сергея Федоровича промелькнул эпизод, когда Паша прибыл в Афганистан после окончания училища. Проводник Василий был большим выдумщиком. В полку знали о его шутках. Поэтому, когда прибывали новые бойцы, особенно если среди них был выпускник военного училища – новоиспеченный лейтенант, все собирались на «концерт». Роли основного состава были распределены заранее. Кто-то подначивал Василия и уверял, что его Эльза «заточена» на мины и больше ничего не умеет. Короче, дрессировке не подлежит, так как условный рефлекс, используемый при разминировании, стер и без того небольшие возможности собаки. Другие вступались за Эльзу, говоря, что она даже лапу подает, но редко. Пока шли споры, собака полулежала у ног проводника. Она могла зевнуть и, равнодушно отвернувшись, положить морду на передние лапы. Это была тоже часть действа. Пришло время главной партии.

– Да она, если хотите знать, однажды парад принимала, – заявил Василий.

Все загалдели, засмеялись.

– Да-да. Только надо маршировать, как на параде, – спокойно возразил Василий.

Стали искать: кто бы мог красиво маршировать, чтобы уже точно разоблачить выдумку. Никто не нравился зачинщикам спора. Наконец предложили молодому лейтенанту Степанову попробовать свои силы. Подогретый всеобщим внимание боевых товарищей, Пашка начал вышагивать, как на плацу.

– Носок тяни, носок, – не унимался Василий, – она на носок реагирует!

Все смеялись, улыбался и лейтенант, нарочито вытягивая носок. Эльза равнодушно смотрела на окружающее.

– Раз-два! Раз-два!

И вдруг…

– Эльза! Начальник слева!

Подпрыгнув одновременно на четырех лапах, Эльза, как натянутая струна, села на задние и подняла переднюю правую лапу в приветствии. Аплодисменты! Смех! Смущенное лицо Пашки. Все хлопают его по плечу. Улыбаются. Жмут руку. Это означает: «Прописан!»

* * *

С того дня прошло всего полгода, и вот… Сергей Федорович встал на колени, закрыл Пашины глаза и снял головной убор. Выстрела не последовало, и все остальные, уже не таясь, подошли к убитому лейтенанту Степанову. Проводник откинул плащ. Чудес не бывает. Снайпер был точен.

Идти оставалось еще долго. Обычно убитых оставляют и вызывают вертолет. Но Эльзу вертолет не заберет, а взять с собой Эльзу и оставить Пашку – такое даже в голову никому не могло прийти. Не могло прийти в голову и бросить Эльзу, которая дважды за день спасла им жизнь. Решили взять с собой обоих. Эльзу уложили на плащ-палатку, под которой она изображала воина. Да она и была настоящим воином, только собакой. Пашку уложили на его плащ-палатку и пошли. Менялись часто, дорога в горах утомит кого угодно, даже самых выносливых. Но Сергей Федорович сам хотел донести Эльзу. Напарники менялись, а он никому не доверял свой пост… Когда, уже уставший, он передал Эльзу товарищу, то все равно старался идти рядом.

Провожали Пашку все, кто в это время оказался не на службе. Он был добрым улыбчивым парнем, с голубыми глазами, с копной светлых непослушных волос и невероятным количеством веснушек, которые щедро усыпали его нос и щеки, расцветая под афганским солнцем. Гроб положили в советский грузовик «ГАЗ-69» и отправили в Баграм, оттуда самолетом до Ташкента, а затем на родину.

Эльзу отнесли на собачье кладбище. Сергей Федорович и проводник завернули ее в плащ-палатку, ту самую, укрывшись под которой, она обманула опытного снайпера, и отнесли ее к ранее погибшим друзьям. Недалеко от Рекса было свободное место, там и закопали.

Много было невосполнимых потерь у майора Сидоренко, но он никогда не думал, что будет тосковать по собаке не меньше, чем по своим боевым товарищам. А впрочем, почему должно быть меньше? Эльза тоже была их боевым товарищем…

Однако жизнь продолжалась. Через несколько дней молодой проводник получил новую «Эльзу» и начал ее тренировать.

А в это время в далекой России, в небольшом селе Воронежской области хоронили простого русского парня, Пашку Степанова. Он мечтал стать военным, чтобы защищать родину, чтобы помогать стареющей маме, чтобы она им гордилась. Он стал военным, он защищал родину, он не сможет помочь своей матери, которая в один день стала старше на все его годы. Он не узнает, будет ли она гордиться, но плакать будет… всю свою оставшуюся одинокую жизнь она будет плакать о сыне. Это знали и Пашкины друзья, и его девушка, которую утешал более удачливый «соперник», и все односельчане, собравшие на проселочной дороге большой поминальный стол. По этой дороге ушел Пашка в другую жизнь…

Из документов Политбюро ЦК КПСС:

…Суслов: Хотелось бы посоветоваться. Товарищ Тихонов представил записку в ЦК КПСС относительно увековечивания памяти воинов, погибших в Афганистане. Причем предлагается выделять каждой семье по тысяче рублей для установления надгробий на могилах. Дело, конечно, не в деньгах, а в том, что если сейчас мы будем увековечивать память, будем об этом писать на надгробиях могил, а на некоторых кладбищах таких могил будет несколько, то с политической точки зрения это не совсем правильно.

Андропов: Конечно, хоронить воинов нужно с почестями, но увековечивать их память пока рановато.

Кириленко: Нецелесообразно устанавливать сейчас надгробные плиты.

Тихонов: Вообще, конечно, хоронить нужно, другое дело, следует ли делать надписи.

Суслов: Следовало бы подумать и об ответах родителям, дети которых погибли в Афганистане. Здесь не должно быть вольностей. Ответы должны быть лаконичными и более стандартными…

(Заседание Политбюро ЦК КПСС 30 июля 1981 года)

Ева Арсан, Федор Яковлев. Спортсменка, комсомолка, красавица

© Ева Арсан, Федор Яковлев, 2014

Наташа познакомилась с капитаном Ильиным в день своего приезда в Афганистан. Прямо на аэродроме. Можно сказать, он был первым офицером, которого она увидела, спустившись с трапа самолета.

– С прибытием! – улыбнулся он и протянул руку, чтобы помочь Наташе преодолеть последнюю ступеньку.

– Спасибо, – кокетливо ответила она.

Он проводил ее до женской казармы, по дороге расспрашивая обо всем, о чем можно спрашивать молодую девушку. Когда он узнал, что она медик, сразу предложил работу в санчасти аэродрома. Наташа только улыбнулась в ответ. Еще в Ташкенте она слышала разговоры о том, что с офицерами надо держать ухо востро. Поэтому, когда капитан сказал, что ей лучше находиться под защитой порядочного человека, гордо произнесла:

– Спасибо, конечно, но мой ответ – нет. Я думаю, что еще в состоянии постоять за себя.

– Как хотите, только не забывайте, что вы уже не в Союзе. Здесь действуют другие законы, а в таких ситуациях плохие люди становятся еще хуже.

– А хорошие?

– Хорошие лучше, но…

– Спасибо, я запомню ваши предупреждения.

Ильин помог донести ей вещи до женского барака, сказал, чтобы она не торопилась с решением, и пожелал ей хорошо отдохнуть после дороги.

– Утром приходите в санчасть, поможете мне.

– Есть, товарищ капитан!

Наташа зашла в казарму. Здесь ей предстояло прожить несколько дней, пока получит назначение. Девушки рассказывали анекдоты, всякие истории, кто-то вспоминал родные места под Уралом, кто-то читал. Наташа увидела несколько свободных коек, подошла к одной, положила на нее свои вещи, но разобрать не успела. Прогремел взрыв, и дикий вопль «Бомбят, все в окопы!» вытолкнул ее на улицу вместе с толпой таких же, как она, девчонок.

Все бросились к окопам, обгоняя друг друга, падая, вставая, а иногда продолжая двигаться на четвереньках. Наташина кровать была почти у дверей, поэтому выбежала среди первых. Снаряды взрывались рядом, всего в нескольких метрах от аэродрома. Три дерева, что росли около забора, вырвало с корнями. Отовсюду звучали ругательства и приказы. Следующий снаряд взорвался недалеко от того места, где пряталась Наташа. Взрывной волной ее отбросило сначала в стену траншеи, а потом она на кого-то упала.

– Эй, девушка, поаккуратней! Ты мне чуть зубы не выбила ногой! Хотя ножка ничего, прощаю!

– Отстань от нее, посмотри, может, ранена, ты что, не видел, как она летела?

– Девочка, ты живая?

От страха Наташа выпучила глаза и не могла понять вообще, что происходит. Лишь кивнула головой, мол, все нормально. Кто-то протянул ей баночку с прохладительным напитком.

– Выпей чуть-чуть. Попытайся прийти в себя.

Она взяла баночку и глотнула пару раз. Желудок сжался от спазмов и непреодолимого желания вырвать. Гул в голове не прекращался ни на минуту. Офицеры посмотрели на Наташу с тревогой. Тут уже не до шуток. Бомбежка не прекращалась. Это длилось не больше получаса, но ей показалось, что прошла целая вечность. Вроде бы все закончилось, но Наташе не хватало духа покинуть окопы. Кто-то подал ей руку, помогая подняться. Это был тот самый капитан.

– С боевым крещением, – улыбнулся он и, не дождавшись ответа, напомнил: – Так я на вас надеюсь, завтра жду.

Наташа, не мигая, смотрела в сторону аэродрома, оттуда валил черный дым. Горел афганский самолет. Один снаряд все-таки нашел свою цель.

Она подошла к казарме. Тут ее ждал еще один сюрприз. Стена была пробита в том месте, где была именно ее кровать, зарытая теперь в песок. Все ее вещи валялись тут же, хотя вещами то, что от них осталось, можно было назвать с большим натягом.

– Повезло… – сказала девушка, одетая в советскую форму с лейтенантскими погонами, – считай, дань войне заплатила. Значит, останешься жива.

Впервые Наташа отчетливо поняла, что попала на настоящую войну, где взрывают, стреляют и могут убить. Весь налет патриотической романтики, с которым она обивала пороги военкомата и убеждала своих родителей, что она, комсомолка, иначе не может, исчез в один момент. Видя состояние Наташи, девушка-лейтенант подмигнула:

– Не дрейфь, подруга, прорвемся! Ты откуда?

– Из Белоруссии, – тихо сказала Наташа, как-то справившись с эмоциями.

– Да мы соседи, я с Украины.

Переговариваясь, они пошли искать кого-нибудь, чтобы рассказать о возникшей проблеме. Пришли несколько солдат, вынесли сломанную кровать, заделали досками дыру в стене. Вскоре все обустроились и заснули…

Одна Наташа никак не могла уснуть. В январе по ночам был жуткий холод. Кое-какие вещи еще можно было спасти, и она, надев их на себя, так и легла, укрывшись тонким одеялом. Сон не шел. Ее мысли возвращались к дому, утром надо будет написать родителям письмо. Что им рассказать? Естественно, что все хорошо, тут как в санатории, тепло и очень красиво. Наташа тихонько заплакала…

Впервые Наташа отчетливо поняла, что попала на настоящую войну, где взрывают, стреляют и могут убить. Весь налет патриотической романтики, с которым она обивала пороги военкомата и убеждала своих родителей, что она, комсомолка, иначе не может, исчез в один момент.

Проснулась она очень рано и вышла из казармы. Все еще спали: кто храпел, кто сопел, кто стонал. На улице было холодно, где-то около нуля. Морозное утро немного привело ее мысли в порядок. Что толку горевать. Дело сделано, теперь надо достойно прожить эту часть своей жизни.

Дома она каждое утро бегала в парк Ленина и там делала несколько несложных упражнений. Это повелось еще с тех пор, когда неожиданно для себя и для учителя физкультуры Наташа вызвалась участвовать в соревнованиях по беговым конькам. Ей очень хотелось понравиться одному мальчику, а он занимался беговыми коньками. Кататься на коньках она умела, но на фигурных. Наташа решила, что бежать можно на любых, поэтому и вызвалась. Ее записали в школьную команду, отступать было некуда. Две недели до соревнований она тренировалась самостоятельно: утром в парк и специальные упражнения, а вечером после школы – каток.

Наступил день соревнований. Все школы города выставили свои команды. Вышла на старт и Наташа. Она очень старалась пробежать эти 500 метров хорошо. Соперница осталась далеко позади, и это уже радовало. Когда же ей вручили грамоту за первое место в городских соревнованиях, то гордость и радость так переполнили ее, что она даже забыла из-за чего, точнее из-за кого попала на эти соревнования.

Наташу пригласили в спортивную школу, где она успешно стала заниматься сначала беговыми коньками, а затем велоспортом. Однако попасть в сборную области ей так и не удалось. Было одно правило, которое она никак не могла усвоить. «Запомни, – говорил ей тренер, когда она в очередной раз пришла на финиш четвертой, – ты должна отсидеться за лидером. Не стремись возглавить гонку с самого начала. Первый принимает на себя все сопротивление ветра и быстро устает. Вот когда он устанет, уже ближе к финишу, ты и выходи вперед. Поняла?»

Наташа кивала головой, но каждый раз, чувствуя свои силы, не могла удержаться в общем потоке и вырывалась вперед практически с самого начала каждой гонки. Два круга она лидировала, и это были лучшие минуты ее жизни. Однако войти в тройку лидеров ей так ни разу и не удалось. Тренер махнул рукой на «безмозглую» ученицу и занялся другими, более перспективными. Потом Наташа поступила в медучилище, спорт бросила, но каждое утро в любую погоду бегала по красивым аллеям городского парка.

В местных условиях бегать было негде, да после вчерашнего и не в чем. Быстрая ходьба немного согрела Наташу. Она прошла вдоль забора, обошла все казармы, и так около часа, пока люди не начали просыпаться и выходить из помещений. Пришло время завтрака. Еда показалась Наташе отвратительной. Только чай был горячим, остальное – сплошные консервы. Она выпила чай и побежала в санчасть, чтобы хоть чем-то себя занять, а заодно помочь капитану.

Около одиннадцати часов прибыла группа врачей из центрального госпиталя 40-й армии. Капитан собрал новичков. Врач в звании майора обратился ко всем с призывом, доведя до сведения, что в госпитале раненые, которые потеряли много крови, и требуется помощь. Надо бы кровь сдать… Кто готов – шаг вперед.

Наташа уверенно шагнула. Она думала, выйдут все, но ошиблась. Это ее очень удивило. Как же так, думала она. Людям нужна помощь, и всего-то ничего – сдать кровь, а они отказались. С этими мыслями Наташа вошла в палату, где все уже было подготовлено для забора крови: и койки, и инструменты. Она была первая. Протянула спокойно руку, думая, что возьмут только 200 миллилитров, но вскоре почувствовала головокружение.

– Эй, вы, хотите всю кровь из меня выкачать?

– Нет, только 400 миллилитров.

– Хватит, достаточно.

– Да, спасибо.

Наташе протянули стакан водки и бутерброд.

– Спасибо, я не пью.

– Надо, выпей!

Глотнула водки и выбежала на улицу, борясь со спазмами взбунтовавшегося желудка. Свежий горный воздух помог. Прислонилась к стене, потом присела на скамейку рядом. Головокружение прошло. Такой ее и увидел майор Васильев. Он все сразу понял про эту красивую девушку. Наслушалась радио, насмотрелась телевизора и полетела спасать Апрельскую революцию. Бедное дитя, сколько же разочарований еще ждет ее впереди. Майор подошел к Наташе:

– Ильин сказал, что вы медик. Хотите работать у нас?

– Я работала массажистом в спортивной школе.

– Для Афганистана сойдет, тем более диплом медсестры у вас все-таки есть.

– Я сейчас не совсем знаю, чего хочу.

– Я скоро, – он вернулся действительно быстро, принес Наташе шоколадку.

– Спасибо, – Наташа, улыбаясь, протянула руку. Майор помог ей встать.

– Подумайте над моим предложением, не отказывайтесь сразу.

Она бы и не отказалась, но выкачанная кровь уложила Наташу на два дня в постель, а за это время ее судьбу уже решили. Она осталась в этой части, под началом капитана Ильина.

* * *

С майором Васильевым они подружились. Каждый раз, когда он приезжал на аэродром, заходил повидаться с Наташей. Приносил конфеты, а она поила его чаем в небольшом процедурном кабинете, где теперь проводила очень много времени. Несмотря на большой объем работы, ей эта монотонная служба казалась неинтересной. Каждый день одно и то же. Разве об этом она мечтала, когда рвалась в Афганистан?

Васильев хоть как-то скрашивал скучные будни, он рассказывал о военных операциях, захватах караванов, зачистках кишлаков от душманов. После разговора с майором становилось как-то полегче. Однажды она не выдержала и попросила в следующий раз, когда будет формироваться колонна, взять ее с собой, а то кабинетная жизнь порядком надоела.

– Хорошо, девочка, но ты же знаешь, как это опасно.

– Чему быть, того не миновать.

Максимализм Наташи его не удивлял, напротив, он все понимал. И ее порыв, и ее настроение, и что это, возможно, его единственный шанс, чтобы Наташа, наконец, увидела в нем мужчину. Из разговора с Ильиным он еще в первый день узнал, что с этой девочкой обычные мужские уловки не сработают. А она ему с каждым днем нравилась все больше и больше. Можно даже сказать, что он ее полюбил.

– И знаешь еще что, у тебя обувь прохудилась, – сказал он, немного помолчав, – не обижайся, но ты ходишь в этих туфлях уже целую вечность…

Наташа покраснела, проследив за его взглядом, попыталась спрятать ноги под стол.

– Давай купим в дивизионном магазине и обувь, и одежду, я там знаю всех девочек. Они порядочные, подберут тебе что-нибудь.

– Я не могу отлучаться из части без разрешения начальства, – сказала Наташа.

– Попросись для сопровождения больных в госпиталь, только позвони заранее, чтобы я был на месте.

Через несколько дней Наташа впервые оказалась в дивизионном магазине. Мама дорогая, чего там только не было! Неискушенная девочка прямо разволновалась, увидев такое изобилие. Купила обувь, одежду и много чего из необходимых мелочей. Когда они прощались, Васильев сказал, что через несколько дней формируется колонна. Перевозить будут продовольствие, и ее тоже вызовут.

Колонна, направлявшаяся в Баграм, была небольшой: пять «КамАЗов», груженные продуктами, из которых три были с мукой, и два бронетранспортера, десять солдат, три офицера и Наташа. Васильев, провожая ее, просил быть осторожной, как будто что-то зависело от нее. Когда он добивался для Наташи разрешения сопровождать колонну, то был уверен, что будет рядом с девушкой, окружит ее заботой, возможно, ему даже удастся поговорить с ней о своих чувствах. Конечно, Наташа все чувствовала и понимала, но ему хотелось определенности. В последний момент ему приказали остаться в госпитале и дожидаться одного генерала, которому необходим был профилактический осмотр. Васильев кусал локти, что подверг Наташу такому риску. Но было уже поздно.

* * *

Двинулись в путь. В первой машине сидел афганец-проводник, который должен был указывать дорогу до нужного кишлака. От жары Наташе не хватало воздуха, и она сняла бронежилет. Когда отдалились от воинской части, капитан Персов крикнул, чтобы она надела броник, но Наташа не выполнила приказ – как в такой жаре носить еще и бронежилет? Водитель попытался завязать беседу:

– Жарко. Скука-то какая. Даже не на что посмотреть, только горы и пыль.

Наташа молчала. Поддерживать разговор совсем не хотелось. Она думала, как было бы хорошо, если бы майор все-таки поехал с ними. Наташа так тщательно готовилась к этой встрече. Всю ночь спала на бигуди, утром подвела карандашом глаза, даже немножко подкрасила губы. А он только: «Будь осторожна!» – и убежал. Конечно, она была расстроена.

В прошлой жизни, еще до Афгана, Наташа ходила несколько раз в кино с однокурсником, но он был таким стеснительным, пару слов связать не мог в ее присутствии. А когда работала в спортивном центре, боксер и надежда города пригласил ее в ресторан. Все девчонки завидовали Наташе, а чему завидовать, с ним было ужасно скучно, даже поговорить не о чем. А вот Васильев… с ним все по-другому, он много знал и говорил так интересно и красиво, что дух захватывало. Это было первое ее серьезное чувство, и она, мечтая о будущих встречах с майором, даже не заметила, как быстро пролетело время в пути.

Ближе к вечеру завернули на проселочную дорогу. Почти доехали. Прогремел взрыв, и облако муки взлетело в небо. Горела первая машина. Вторая успела притормозить и сдать чуть назад, на безопасное расстояние. Судя по всему, духи целились в первый БТР, но попали в машину с мукой. БТР, который уже успел сделать выстрел, был взорван на третьей минуте. Все произошло так быстро, что Наташа не успела даже вспомнить о бронежилете.

Колонна встала. Рядом с машиной, где сидела Наташа, взорвался снаряд. Взрывной волной ее выбросило из кабины. Туда же упал водитель, капитан Персов был в нескольких шагах. Горели уже две машины, третья была цела, но вместо колес – ошметки. На колонну сыпался град пуль. Надо было вытащить из первой машины водителя и проводника, но как? Моджахеды были рядом, в пятидесяти метрах, и стреляли без остановки.

Наташа доползла до машины, забрала бронежилет, сумку с медикаментами и автомат. Спряталась за колеса, надела бронежилет. Капитан и два солдата отстреливались, другие два солдата вытаскивали из машины тела водителя и афганца, чтобы не сгорели там совсем.

– Отходите к горам, – кричал Персов, – постарайтесь оттащить тело водителя, не оставляйте его душманам. – Он не мог приказать солдатам тащить с собой тело, когда речь шла об их собственных жизнях, – Власов, останешься со мной, будем прикрывать наших!

Колонна встала. Рядом с машиной, где сидела Наташа, взорвался снаряд. Взрывной волной ее выбросило из кабины. Туда же упал водитель, капитан Персов был в нескольких шагах. Горели уже две машины, третья была цела, но вместо колес – ошметки. На колонну сыпался град пуль. Надо было вытащить из первой машины водителя и проводника, но как? Моджахеды были рядом, в пятидесяти метрах, и стреляли без остановки.

Капитан притаился за огромным валуном, сержант Власов нашел яму и спрыгнул туда. Солдаты подтащили тело водителя к камням и приготовились к отходу. Первая машина взорвалась, в любой момент могла взорваться и вторая.

Наташа никак не ожидала такого поворота событий. Одно дело рассказы Васильева, в которых все было как в кино, другое дело сразу попасть в такую переделку. Первый день ее пребывания в Афганистане уже подзабылся, да и убитых тогда не было. Наташа поспешила за солдатами. Капитан Персов, а следом за ним и сержант Власов, отстреливаясь из автоматов, пытались догнать ушедших вперед.

Афганцы следили за их передвижениями, но не стреляли. Они были уверены, что возьмут шурави живыми. Дорога поднималась вверх. Было очень трудно идти. Солдаты по двое, меняясь, несли тело убитого товарища. В нескольких метрах показался вход в пещеру. Остановились, в ожидании Персова и Власова, никто не решался войти внутрь. Кто знает, что там может быть.

Капитан огляделся вокруг, оценил безвыходность положения и жестом приказал всем спрятаться в пещере. Он замыкал группу, перед входом в пещеру оглянулся: человек двадцать пять душманов поднимались по горной дороге без суеты и стрельбы. Шли спокойно, переговариваясь и смеясь, они не сомневались, что загнали врага в ловушку.

Внутри пещеры было прохладно, у входа – пепел от костра, видимо, там кто-то обедал. Тело водителя припрятали подальше, и солдаты смогли перевести дух. Лейтенант побежал вперед на разведку, надеясь найти другой вход в пещеру. Метров через пятнадцать он уперся в стену. Ничего не поделаешь, надо принимать бой. Завалили вход в пещеру камнями. За ними солдаты заняли позицию и приготовились встретить душманов.

«Будем защищаться, пока хватит патронов, а что дальше?» – думала Наташа. Еще она думала, что не успела написать письмо родителям. Вспомнила маленький белорусский городок, в котором родилась и прожила всю свою короткую жизнь. Вспомнила пионерские сборы с песнями у костра, вспомнила, как она организовала школьный театр, и они ходили со своими спектаклями по детским садам. Как радовались детишки этим милым, наивным постановкам.

Ее воспоминания прервал солдат, который подошел и, молча, показал на окровавленное бедро. Он сделал это так просто, обыденно, без единого стона, со спокойным выражением лица, как будто только запачкался и просит поменять ему бельё. Рана оказалась неглубокой, была содрана кожа вместе с куском мяса. Кость была цела, даже не задета. Наташа промыла ему рану, перевязала, он при этом не проронил ни звука.

– Тебе совсем не больно?

– Больно, ну и что? Не буду же я хныкать, как баба какая-то.

– Нет… не надо… ты настоящий мужик…

– Тебе страшно? – спросил Наташу кто-то из солдат.

– Что будет с вами, то и со мной…

– Да нет, тебе придётся намного хуже.

– Ночью попробуем прорваться.

– Ты думаешь, они тупее нас? Не будут они ждать до ночи…

– Хватит болтать, – прикрикнул капитан, – стрелять по моей команде.

У каждого было по автомату и по три рожка. У офицеров еще по пистолету с восемью патронами. Были у них и гранаты, но очень мало. Все хранили молчание. Вдруг один из солдат, не выдержав напряжения, вскочил на ноги и, опираясь на камни, прикрывавшие вход в пещеру, крикнул:

– Где душманы? Почему я не вижу их?

Раздался выстрел, солдат упал, пуля попала в голову.

– Зачем ты встал? – рыдал солдат-узбек над телом друга.

– Мы все здесь погибнем! – заорал другой солдат.

– Заткнись! Тихо! – рыкнул на него лейтенант.

Персов заговорил, чеканя каждое слово:

– Попробуем выйти внезапно. Я стреляю первым. Ты, – обратился он к одному солдату, – берешь направо, а ты – налево. Лейтенант, прикрываешь, остальные, возьмите в кольцо сестричку и выходите вместе. Раз, два, три, я готов, выхожу.

Капитан выскочил наружу, стреляя направо и налево. Его встретил шквал пуль. Два солдата, что прикрывали его по флангам, заскочили обратно в пещеру. Персов перекатился за ними.

– Черт, не получилось.

Афганцам не понравился этот маневр, и они пошли в атаку. Капитан приказал:

– Всем приготовиться к бою! Не забываем про последний патрон! Огонь!

Перестрелка длилась около часа. Солдаты берегли патроны, стреляли, только чтобы не подпускать моджахедов к входу в пещеру. Патронов было очень мало. Солдат-узбек спрятался за тело убитого товарища и тихо плакал. Он был мелкий, тщедушный. Наташе стало жалко его, очень жалко. Даже больше, чем себя или погибших ребят.

Персов попробовал высунуться, чтобы осмотреться. Духи больше не стреляли. Они подходили спокойно к пещере и были очень близко. Капитан уже различал их бородатые лица. Наташа подползла к выходу, перевернулась на спину, лицом вверх и уставилась в небо. Оно было очень близко, казалось, еще чуть-чуть, и дотянешься до него рукой. Персов вытащил гранату, сорвал чеку и бросил. За звуком взрыва послышались вопли боли.

Наташа вспомнила свой дом, родителей, отчетливо увидела свои похороны. Она лежала в гробу в обновках: в белой кофточке, купленной в дивизионном магазине, на ногах новые туфли, которые ей так и не удалось ни разу надеть. Но почему-то не было лица, вообще ничего не было. Только кофточка, туфли и цветы…

– Сестричка, дай мне свой автомат, – голос капитана отвлек Наташу от горестных мыслей. Она машинально протянула оружие. Посмотрев на него, Персов спросил:

– Ты что, ни разу не выстрелила?

Наташа кивнула в полном молчании.

– Хорошо, дай мне свои патроны.

Перестрелка длилась около часа. Солдаты берегли патроны, стреляли, только чтобы не подпускать моджахедов к входу в пещеру. Патронов было очень мало. Солдат-узбек спрятался за тело убитого товарища и тихо плакал. Он был мелкий, тщедушный. Наташе стало жалко его, очень жалко. Даже больше, чем себя или погибших ребят.

Он выстрелил пару раз, затем бросил еще одну гранату. Лейтенант что-то шептал капитану, Наташа разобрала лишь: «Пристрели меня первым», в ответ: «Заткнись, придурок!» Она вдруг отчетливо поняла, что это, может быть, последние часы ее жизни, а может быть, и минуты.

Неожиданно послышался звук приближающихся вертолетов. Капитан выглянул из пещеры. Душманы убегали со всех ног, перескакивая через камни. Все еще не веря в происходящее, солдаты вышли из укрытия. Вертолет кружился над горами, строча из пулемета по моджахедам. Наташа засмеялась, потом заплакала. Это была истерика, но ей было ни капельки не стыдно.

– Что это? – Капитан удивленно смотрел в небо. – Как они узнали о нас?

Из вертолета стреляли без устали, преследуя афганцев. Наташа вытащила белый платок и начала размахивать им. Пилот заметил и стал кружить в поисках площадки для приземления. Сели в сотне метров. Из машины спрыгнули военные, среди которых был майор Васильев. Они бежали навстречу друг другу, крича и смеясь одновременно. Майор обнял Наташу и начал целовать ее, приговаривая:

– Любимая, девочка моя, дай мне слово, что не будешь больше искать приключений, будешь тихо сидеть в процедурном кабинете или лучше перейдешь к нам в госпиталь. Пообещай мне, мы будем всегда вместе, будем счастливы и умрем в один день…

– Да, да, – шептала Наташа, отвечая поцелуями на поцелуи, – как ты узнал…

– Потом, все потом…

Вертолет, в котором находились двое убитых, Наташа и майор Васильев, ни на минуту не выпускавший ее из своих объятий, поднялся в воздух. Солдат-узбек, униженно просивший отпустить его для сопровождения тела своего погибшего друга, в последний момент спрыгнул на землю и вернулся к товарищам. Персов по-отечески похлопал по плечу молодого солдата, который, преодолев свой страх, остался в колонне. Еще раз капитан посмотрел на пещеру, которая сохранила им жизни, и приказал спускаться к машинам. Оставшийся груз необходимо было доставить по назначению.

«Вертушка» уже почти скрылась за горой, когда яркая вспышка озарила небо. Все звуки исчезли, и только вертолет, точнее, то, что от него осталось, сотнями мелких деталей падал в расселину скалы…

Райдо Витич. Первый бой

© Райдо Витич, 2014

– Ты головой думал или другим местом?!

– Пускай едет.

– Да вы совсем ума лишились, бабу подставлять?!

– Я сказал, она поедет!! – громыхнул Свиридов. – Нечего ей здесь глаза кабульским прохиндеям мозолить! Прав Николаич! Все, базар окончен, не в дукане!

Я стояла у стены ни жива ни мертва и слушала перепалку в кабинете комбрига. Из него вылетел взбешенный Зарубин и, увидев меня, в сердцах треснул дверью, пролетел в сторону выхода. Следом вышли Свиридов и Головянкин. Полковник подал мне синий конверт и объявил приказ:

– Колонна уходит через пятнадцать минут. Вы идете с ней. Прибыв на место, передадите пакет подполковнику Володину и вернетесь. Приказ ясен?

– Да.

– И что стоим? Бегом! – рявкнул Головянкин.

Я вылетела на улицу, искренне радуясь, что не придется объясняться за вчерашнее происшествие. А главное, главное – у меня боевое задание! Я иду с колонной!!

– Какого рожна вам здесь надо?! – взревел майор Соловушкин, узрев мои попытки влезть на броню БТР.

– Я с заданием! Мне приказали с вами! Вот! – качнула конвертом.

Мужчина грязно и от души выругался, а потом рявкнул так, что к нам стали подтягиваться заинтересованные бойцы, оглядываться.

– Кто приказал?!! Вам что здесь, ясли?!! А ну вон отсюда маму… душу… Бога!!..

– Приказ полковника Свиридова!!

Соловушкина перекосило. Он взвыл и бегом помчался в штаб. Я же быстро вскарабкалась на борт с помощью бойцов. Только удобно устроилась и поблагодарила ребят, как подошел Сашок и, бесцеремонно сдернув меня на землю, потащил к другому БТР, где уже сидели Чиж и Ягода. Я не возражала – лицо у Чендрякова было страшное – установка «Град» в работе, не меньше.

– Суки! – прошипел он, подталкивая к брони. Я села и получила на голову каску, в руки тяжеленный бронежилет. Тут появился Павел. Уставился на меня: скулы белые, губы – нитка, глаза… О, я поняла все, что он хотел сказать, но молчал – люблю! Вот что говорили его глаза! Я была на седьмом небе и почти парила над бронетранспортером.

Павел молча вытащил пистолет:

– Стрелять умеешь?

– Да, очень хорошо! Почти отлично!

– Глупая, – вздохнул, услышав восторг в моем голосе. Подал пистолет и махнул руками бойцам. – Зажали ее и прикрыли! Чендряков, Словин, на бронь!

И пошел к следующему БТР.

Парни впихнули меня в бронежилет, Саша застегнул каску, как будто завязал тесемки шапочки младшей сестре. Потом меня зажали с двух сторон: он и Ягода, буквально сплющив о железо. Прибежал матерящийся и плюющийся Соловушкин и, махнув рукой, вспрыгнул на головную машину. Колонна двинулась вперед.

Скалы, горы, степь. И тихо так, что уши закладывает. Неуютные места, настораживающий пейзаж. Горы давят на тебя, нависая и грозя.

Ребята молчали, зорко шаря взглядами по камням. Сашок сплюнул и, закурив, опять начал смотреть по сторонам – а лицо пунцовое и взгляд – зажигалки не надо. Ягода, меланхоличный бугай с простоватой физиономией, жевал спичку и щурился на отвесные скалы, пытаясь в их изгибах найти успокоение душе.

На противоположном борте лениво травили анекдоты, вздыхали, подсчитывая дни до дембеля. Я ерзала, нервируя ребят, и все норовила выглянуть из-за плеча Чендрякова, чтоб увидеть старлея Шлыкова, восседающего на соседнем БТР. И каждый раз встречалась с ним взглядом и пряталась за Сашку. Это напоминало игру в прятки и значительно надоело ему. Он сел так, что я могла не крутиться, чтоб увидеть Павла, а только повернуть голову.

Догадливость друга меня и радовала, и пугала, еще больше восхищала и удивляла: откуда он мог знать, что я высматриваю? И дошло.

Я склонилась над ухом сержанта и смущенно спросила:

– Саш, я дурой выгляжу, да?

Он озадаченно покосился на меня, потом на старлея, опять на меня и неопределенно пожал плечами. Подумал и качнулся к моему уху:

– Нет, ты выглядишь полной дурой.

– В смысле? – задумалась я: а не обидеться ли?

– Дети. Здесь минута за год идет, день за десятилетие, а вы все играетесь, как школьники. Он с первого дня все глаза об тебя промозолил, а ты только заметила!

– Ерунду не говори! – дернулась я, внутренне ликуя, и все ж надулась. На всякий случай. А то начнет тему развивать – от стыда сгорю.

Саша фыркнул, Ягода усмехнулся и поспешил отвернуться.

Остаток пути мы ехали молча.

Мы благополучно добрались до пункта назначения. Я передала пакет и удостоилась удивленного взгляда. Правда, не поняла – кому больше удивлялись – мне или донесению?

Сашка не отходил от меня ни на шаг, Ягода менялся с Тузом, Чижом. Ребята сопровождали меня, взглядами отпугивая ретивых вояк Володина. И все-таки они умудрялись пробивать заслон. Офицеры наперебой приглашали посидеть вечерком, а то и перевестись служить к ним в часть. Я вежливо отказывалась и высматривала Павлика. И находила! Он смотрел на меня, держал в зоне видимости!

Я была довольна поездкой и благодарна полковнику Свиридову за возложенную на меня обязанность, за доверие. А еще за Павла. И вообще – за воздух, за свет, за жару и пыль, за бурчание Ришата на правом борте. О, его ворчание – песня. Мы ехали обратно, и я слушала его бубнеж на татарском языке, в который он искусно вплетал изысканные русские ругательства.

– А что он говорит? – поинтересовалась у Саши.

– Ришат?! Переведи для сестренки, что загнул! – крикнул тот.

– А-а! С-собаки душманские! – и опять начал ворчать по-своему.

Я рассмеялась:

– Доходчиво. Саш, тебе сколько до дембеля осталось?

– Восемьдесят четыре дня.

– А мне девяносто восемь, – вздохнул справа от меня Чиж. – Домой хочу, блин, пешком бы пошел!

– К мамке? – хохотнул Туз.

– К невесте, – решил Ягода.

– Ну к маме, ну к невесте, и что? А то вы не хотите. Эх… Слушай, сестренка, а приезжай ко мне в гости потом, а? Я мамке о тебе писал и Танюхе, они рады будут. У меня мать знаешь какие кулебяки стряпает? О!

– Я и сама стряпать умею. Могу и здесь соорудить, найти бы нужное.

Разговор о еде был ритуальным. Сашка подобрался и деловито спросил:

– А что надо?

– Муку, дрожжи, яйца, а начинка? Тушенка вон, картошка подойдут.

– Слышали, славяне?! Найдем?!

– Ну на счет яиц…

– Рот закрой, продует!

Парни заржали и, сообразив, смолкли, покосившись на меня.

– Короче, будет, – подвел итог Сашка, и тут неожиданно шарахнуло.

– Духи!! С брони!!

Я не успела ничего сообразить, как оказалась на земле. Перед носом под руками – мелкий камень, слева Чиж, справа Ягода. Сашка почти на мне. Крик, мат, визг пуль, рокот минометов.

– В кювет!! В кювет!! – перекрывая грохот, орал Шлыков, указывая Чендрякову и мне на овражек у дороги. Сашка понял. Схватил меня и, рывком подняв, потащил туда, скинул вниз, рявкнув:

– Лежи!! – и обратно.

Каска сползла на глаза, закрывая мне обзор, бронежилет давил и, казалось, весил тонну. Я стянула каску, отбросив ее в сторону, и, спеша, избавилась от броника. Выглянула и увидела ребят, которых крошили, убивали, прижимая к земле. Они огрызались, как могли, но их давили огнем, не давая поднять голову. Слева горел БТР, у траков залегли бойцы. Раненые, убитые, кровь, кровь, кровь. Я не видела ее, меня словно подменили, а может, сыграл добрую шутку шок? Я видела лишь мальчиков, с которыми еще минуту назад разговаривала о доме, а сейчас они умирали! Милые мои, дорогие мальчишки, братья!

Ришат уже не ругался, он лежал на спине и смотрел в мою сторону, а изо рта текла кровь, и грудь…

Я зажала уши и закричала: а-а-а!!

А потом, не думая, вылезла и рванула к раненому Тузу.

– Куда?!!

Я не слышала. Я видела умирающих мальчишек. И знала лишь одно – я должна им помочь.

– Уходи, – прохрипел Туз, увидев меня. Я в ответ схватила его за тельняшку и потащила в кювет. Он помогал, отталкиваясь больше от меня, чем от земли, и я даже не поняла – тяжелый он или нет. Мы кубарем покатились вниз. – Дура, – прохрипел парень. И попытался удержать, когда я вновь начала карабкаться вверх. Но куда там? У него легкое прострелено.

Каска сползла на глаза, закрывая мне обзор, бронежилет давил и, казалось, весил тонну. Я стянула каску, отбросив ее в сторону, и, спеша, избавилась от броника. Выглянула и увидела ребят, которых крошили, убивали, прижимая к земле. Они огрызались, как могли, но их давили огнем, не давая поднять голову. Слева горел БТР, у траков залегли бойцы. Раненые, убитые, кровь, кровь, кровь.

– Рану зажми! – бросила через плечо и рванула к БТР, у которого царапал пальцами коричневую землю Чиж. Его не спасти, поняла, как только увидела, как, пульсируя, струей вытекает кровь из шейной артерии. Попытка зажать ее ни к чему не привела. Парень посмотрел на меня и, прошептав – мама, – умер. Мне хотелось завыть, закричать… я лишь сморщилась, заплакав, поцеловала милого Чижа в лоб – никогда ему больше не попробовать маминых кулебяк.

И перебежками направилась к другому бойцу – еще живому.

Я не помню, что там было, не знаю, как смогла перетащить в кювет раненых, сколько.

Я лишь помнила о цели и видела ее – ребята! Я с вами, слышите, я с вами, ребята! Сквозь слезы, которых уже не чувствовала, не стеснялась, сквозь крики и назло свисту, грохоту. Я не думала о смерти – мне было некогда. Я лишь проклинала ее, натыкаясь на остекленевший взгляд бойца, и откладывала его имя в память, спеша к следующему в слепой надежде успеть, хоть его отобрать у душманской пули, у злой бабки смерти.

Витька, Шут, Мороз…

А этот жив! Значит, будет жить! И в кювет его, к остальным.

Меня пытались удержать, не пуская обратно под пули, но я не чувствовала силы рук братьев, потому что была сильнее. И вновь возвращалась, хватала первого попавшегося и тащила к товарищам.

Меня пытались перехватить у БТР, прижимали к земле, прикрывая собой. Я отпихивала, не соображая, что делаю. Я видела, что рядом истекает кровью мальчишка, тот, кто вчера приносил мне цветы, а позавчера сидел за одной партой. И мне было страшно, что я не успею вытащить его из-под огня и увижу мертвые глаза. И я ненавидела тех, кто меня удерживал, отбирая жизнь у товарища, а значит, и у меня. Кажется, я ругалась на зависть погибшему Ришату. Это срабатывало, а может, что другое? Не знаю…

Сколько шел бой?

Меня пытались перехватить у БТР, прижимали к земле, прикрывая собой. Я отпихивала, не соображая, что делаю. Я видела, что рядом истекает кровью мальчишка, тот, кто вчера приносил мне цветы, а позавчера сидел за одной партой. И мне было страшно, что я не успею вытащить его из-под огня и увижу мертвые глаза. И я ненавидела тех, кто меня удерживал, отбирая жизнь у товарища, а значит, и у меня.

Мне казалось, век и миг. Как провал во времени, в который ушли и навеки остались в нем мои дорогие мальчики, милые мои братья. Провал закончился, высосав нужную ему дозу жизней, и наступила оглушающая тишина. Я не верила в нее и ни черта не понимала. Полулежала на насыпи в кювете и смотрела в глаза Ягоды.

– Все, сестренка, – выдавил он улыбку, а рука зажимала рану в боку. И тут я увидела кровь под его ладонью, словно не заметила ее во время боя. Меня затошнило. Я села и попыталась сдержать рвоту, зажав рот ладонью, но мои руки были тоже в крови.

– Ты как? – прошелестело над ухом. Я вскинула взгляд: Павлик. По щеке красная полоса крови…

Я, оттолкнув его, рванула в сторону, к камням. Меня стошнило. Господи, как мне было плохо! Я не знала, куда деться от стыда, что меня видят такой отвратительной, слабой, готовой упасть в обморок, как кисейная барышня! И видят все! Ребята… Павлик! И эта мерзкая тошнота, звон в ушах от головокружения, слюни, что не утрешь, потому что руки в крови.

– Возьми, – подал мне бинт Шлыков.

– Не смотри, уйди! – заплакала я, представляя, как же он презирает меня сейчас. А он, словно специально, чтоб поиздеваться, не только не ушел, но еще и поднял меня, прижал к груди, заставляя посмотреть ему в глаза:

– В небо смотри и дыши глубоко. Ну, Леся? Давай, девочка, давай!

И я разревелась: он со мной как с маленькой! Как с дурой!

– Старлей, нашатырь, на.

– Что с ней?..

– Да шок у девчонки…

– Ну чего уставились?

– Отгоняй БТР!!..

– Связь, вашу маму!!..

– «Вертушки» на подходе!!

– Собирай раненых, быстро!!

– Уходим!!

– Товарищ старший лейтенант, дайте ей пить…

– У меня спирт есть…

Я, икая, всхлипывая и вздрагивая, слушала разговоры и жалела, что не могу провалиться сквозь землю от стыда, и ненавидела себя за то, что так глупо устроена, за то, что реву, как последняя истеричка, и никак не могу остановиться. И боюсь смотреть по сторонам, чтоб не упасть в обморок от вида крови, не порадовать бойцов повтором рвоты.

Опять что-то жахнуло – «вертушки» пускали дымовые ракеты. Как хорошо, что нас не зажали в ущелье, а обстреляли почти на равнине…

Что-то сломалось во мне в том бою.

Внутренний мир надломился, треснул, как зеркало. И в этом изломе больше не было целостной картины, лишь два фрагмента – я вчерашняя и я сегодняшняя.

Я мылась, не соображая, что делаю, а сама видела погибших ребят, кровь и подлость смерти. Вика сидела на табурете и смотрела на меня с сочувствием, а я боялась смотреть на нее – ее любимого ранили, и сейчас он лежал в палате, под присмотром Рапсодии, а Виктория бросила его и побежала ко мне.

– Иди к нему.

Она мотнула головой.

– Иди, я все равно спать лягу.

– Тебе к нам надо.

– Зачем, я не ранена.

– Ты контужена. Посмотри на себя, ты лет на пять постарела.

Я б и на десять постарела, если б тем самым смогла вернуть погибших ребят.

– Как твой?

– Нормально. Буянит, что зря упекли в постель. Тяжелых уже в полевой госпиталь отправили.

И вздохнула:

– Что тебя понесло с колонной?

– Приказ.

– Ясно. Из Кабула начальство приезжало, утром только улетели. Ох, погуляли. Галке прибыль.

Я легла на постель, обняла подушку, еле сдерживая слезы, – мне не было дела до всего разом.

– Ты поплачь, Олеся, легче станет.

– Нет, знаешь как мне стыдно?

– Вот тебе раз! Это чего ж тебе стыдно?

– Меня стошнило, представляешь, при всех! Я вела себя как последняя идиотка! Ревела…

– Ага, поэтому Соловушкин рапорт на представление тебя к награде подал, да?

Я зарылась лицом в подушку: какой рапорт, какая награда?! Она что, не слышала о чем я?

А ребята? Она что, не понимает, что они погибли?! Что Чижа больше нет!! Нет Темраза, Ришата, Дао. Нет! Их не-е-ет!!..

Господи, Господи, Господи!!

Куда Ты смотришь и видишь ли вообще?!..

Мне дали два дня выходных.

Богатство.

Приз.

Но что с ним делать?

Я лежала и глядела в потолок, а за стенкой слышалось изрядно надоевшее мне за два месяца службы монотонное скрипение кровати. Галка зарабатывала себе на жизнь в Союзе без выходных. Еще бы, через месяц ее контракт закончится, а в месяце всего тридцать дней. Нет, на счастье Галки, в августе тридцать один день.

У каждого свое счастье.

Я отвернулась к стене и с головой укрылась простынею.

В комнату постучали, скрипнула дверь. Я хотела сказать посетителю все что думаю, не стесняясь в выражениях, но увидела Пашу. Он в нерешительности застыл у входа, обнимая какие-то банки, фляжку.

– Ты?

– Я, – заверил. Сгрузил провиант на стол и подошел ко мне. – Гостинцы принес.

– Вижу, спасибо.

Я лежала и глядела в потолок, а за стенкой слышалось изрядно надоевшее мне за два месяца службы монотонное скрипение кровати. Галка зарабатывала себе на жизнь в Союзе без выходных. Еще бы, через месяц ее контракт закончится, а в месяце всего тридцать дней. Нет, на счастье Галки, в августе тридцать один день.

– Мелочь, – поморщился он и присел напротив меня, пододвинув табурет. Минута, десять – а он молчит и только смотрит. Потом взял мою руку и давай ладонь изучать, пальцем водить. Я не отдернула. Павел осмелел и поцеловал ее нежно, чуть касаясь, потом каждый пальчик и улыбнулся мне смущенно, как мальчишка. У меня слезы на глаза навернулись.

– Не плачь, Олеся, – отер слезу и вздохнул. – Олеся… У тебя даже имя теплое, как солнышко.

– Кандагара?

Павел опустил взгляд:

– Война, Олеся. Она всех перемалывает: мужчин, женщин, детей, стариков. Мы на ней звереем, вы…

– Опускаемся?

Он мотнул головой:

– Ломаетесь.

– Я не сломалась.

– Не ты. Но если о тебе говорить, то… лучше б ты уехала, Олеся.

– За этим и пришел?

– Нет, конечно, нет, – мотнул головой. – Наши братьев поминать собрались. Тебя приглашают. Пойдем?

Я зажмурилась:

– Нет. Не могу, извини.

– Плохо?

Я прислонилась лбом к его груди и вздохнула:

– Не то слово. Реву и реву.

Ему мне было не страшно признаться, я отчего-то верила – он правильно поймет. И он понял. Погладил по голове, еле касаясь, и прошептал:

– Ты женщина. Хорошо, что еще можешь плакать, а мы… Душа высыхает, Леся, вот что страшно.

– Это пройдет?

Он долго молчал, видно, подбирал слова или лояльные фразы, а выдал честное:

– Не знаю.

Ева Арсан. Все дороги ведут в Шинданд

Часть 1

© Ева Арсан, 2014

Обычно любовь всегда чередуется с ненавистью. А уж ненависть посильнее любви будет, это точно. А после любви и после ненависти приходит безразличие. И это конец, ни о каких чувствах не может быть и речи. Я уже не чувствовала ни любви, ни ненависти – только бесконечную усталость и еще… жалость. Огромную обиду за несбывшиеся надежды, за нерастраченную любовь между двумя разными людьми. Мы подали заявление на развод и через неделю пошли каждый своею дорогою. Я ничего не просила, мы ничего не делили. Заперли наш общий дом. Он ушел в одну сторону, я с детьми – в другую.

Пошла служить в армию – чем бы я смогла прокормить своих двоих детей? Попросилась на службу в военкомат, в Кишинев, и очень хорошо, что меня взяли. Моя прежняя работа мне нравилась, но… аргумент в 250 рублей в месяц оказался весомей. Выбор стоял между призванием и достатком детей. Тем более что новая работа оказалась довольно-таки интересной, и я быстро втянулась.

Витала в облаках не долго, в смысле что на землю грешную спустил меня комиссар. Видимо, о людях я думала слишком хорошо, да еще о воен ных. Так что будьте любезны, знайте свое место! После ряда тонких намеков и не очень, через пару месяцев он стал более настойчив. Напрасно я включала дурочку. Он не привык к отказам и поражениям, тем более, кто он – целый полковник, а кто я – прапорщик.

Примерно в это же время пришел приказ из Москвы, чтобы подготовили трех офицеров и двух прапорщиков для отправки в Афганистан. Комиссара переполняли чувства, с гадкой улыбкой на лице он позвонил Лукину во второй отдел, сказав, что ждет меня в своем кабинете. Он спросил, не желаю ли я продолжить свою службу в армии в воинской части за границей. Подвох я почувствовала сразу. Во-первых, тон был до безобразия вежлив, во-вторых, за границу можно было попасть только через огромные связи, которых у меня не было никогда. Заграница значит ГДР, Чехословакия, Польша, Венгрия. Круче было, конечно, в Германии.

– Чем заслужила такую заботу, товарищ полковник?

– Ты мне сразу понравилась, с первого взгляда, так сказать… Поэтому тебя и взяли сюда на работу, ты что думала, что это так просто, без всяких там проверок…

– Ну я думала, что служу в советском военкомате, а не на вашей плантации.

– Видишь ли, дорогая, если в одном коллективе двое не переносят друг друга, для того чтобы не нагнетать обстановку, один должен уйти. Случайно или нет, но я здесь полковник и комиссар, так что я решаю, кто должен уйти, а кто останется. Все понятно?

– Так точно, товарищ полковник, случайно или нет, но у меня двое детей, и я не могу с ними уехать даже за границу.

– Подашь рапорт об увольнении или отправишься туда, куда посылают.

– Куда?

– В 40-ю армию.

– Вот так, да? Я могу отказаться, я имею право…..

– У тебя есть родители, в конце концов, у твоих детей есть отец.

– Я могу идти?

Вылетела пулей из кабинета, потому что слезы брызнули из глаз, а я не люблю показывать кому-то свою слабость.

– Знаешь, могла бы согласиться, – сказала мне моя сестра, – в школе или поликлинике будешь работать за 90 рублей, с двумя детьми, без дома?

– А как же дети? Как я могу их бросить? Ты же знаешь, я ни дня без них прожить не могу.

– Дети останутся со мной, с нашей мамой… Не бойся, никто их не обидит. А ты денег заработаешь, может, квартиру дадут.

* * *

Я была сбита с толку и испугана. Кто-то говорил дышать глубже, когда попадали в зоны турбулентности, и меня начинало тошнить. За два часа мы долетели почти до Кабула. Самолет не сразу сел, пошел по спирали, с каждым витком опускаясь все ниже, приземлился практически с поворота.

– Что это, что случилось? – спросила я у своего соседа, молодого майора. – Тут все взлеты и посадки такие?

– Так стреляют здесь, ты что, не знала, что идешь на войну?

– Знала, но выбор у меня был небольшой.

– Не надо ля-ля, у женщины, если она еще и умная, всегда найдется правильный выбор…

– Ну, наверное, я не очень умная, – тихо вздохнула я.

Самолет наконец-то приземлился. Мы спустились по лестнице на землю грешную. Январь месяц, а на улице +10. Придется забыть про морозную зиму в Кишиневе. Только горные вершины, которые окружали аэродром под Кабулом, белели своими снежными шапками. Толпа военных пестрила камуфляжной формой советского образца. Среди них были и афганские военные, да и не военные тоже. Они смотрелись как-то странно здесь в своей гражданской одежде.

Встала как вкопанная возле самолета, пораженная солнечными лучами, горными вершинами, всем, что открылось моему взору. Афганцы носили белые шаровары, поверх длинные балахоны, обуты в галоши на босу ногу, а на голове чалма.

– Эй, девушка, что встала, давай двигайся вперед, назад дороги нет. Или никак не можешь свыкнуться с мыслью, что ты здесь? – спросил меня усатый подполковник.

Ничего не ответив, я прихватила сумку и пошла дальше. Нас ждали двое, майор и прапорщик, отвезли в воинскую часть, которая располагалась недалеко от аэродрома. Здесь было что-то вроде перевалочной базы для вновь прибывших. Новички оставались здесь на пару недель, кто-то еще дольше, до распределения в другие воинские части, где им следовало служить.

Территория была обнесена колючей проволокой, у ворот часовые, вооруженные автоматами Калашникова, в бронежилетах и касках. И так зимой и летом, даже в невыносимый зной, характерный для этой страны. Вдоль забора стояли четыре деревянные казармы, а ближе к воротам еще одно здание, поменьше. Там находился штаб и администрация воинской части. Дальняя казарма была женской. Я зашла в длинное помещение – семьдесят четыре двухъярусных кровати. Значит, сто сорок восемь мест. Барак был почти полный. Здесь были не только вновь прибывшие, а еще члены всяких там делегаций, прилетевших по обмену опытом, ждали здесь свой самолет. Вылеты иногда откладывали на несколько дней.

Я заняла свободное место, осмотрелась. Всего несколько женщин были одеты в военную форму. Остальные были обычными вольнонаемными: санитарки, работники кухни, секретарши и т. д. Некоторые первый раз находились в казарме и чувствовали себя неуютно. Кто-то объяснил, где столовая, во сколько обед и куда идти для оформления документов. Ванной не было. Горячая вода только в столовой. Приносили оттуда в трехлитровых банках. Обычно женщины здесь находились несколько дней, в течение которых их распределяли по воинским частям на территории Афганистана.

Территория была обнесена колючей проволокой, у ворот часовые, вооруженные автоматами Калашникова, в бронежилетах и касках. И так зимой и летом, даже в невыносимый зной, характерный для этой страны. Вдоль забора стояли четыре деревянные казармы, а ближе к воротам еще одно здание, поменьше. Там находился штаб и администрация воинской части. Дальняя казарма была женской. Я зашла в длинное помещение – семьдесят четыре двухъярусных кровати. Значит, сто сорок восемь мест.

После обеда мне приказали явиться в штаб. Дали пару анкет, которые я должна была заполнить: откуда прибыл(а), образование, где бы хотели(а) служить после службы в Афганистане… Где-где – в Германии! После чего собрали все листочки, и к нам обратился капитан:

– Товарищи офицеры, прапорщики и служащие Советской армии, вы находитесь на земле Республики Афганистан. За территорию части не выходить, не пить нефильтрованную воду. Гепатит и брюшной тиф свирепствуют повсюду, и вы можете заразиться. Возле казарм вырыты траншеи. Как только начинаются бомбардировки, а они могут начаться когда угодно, даже сию минуту, не спрашивая разрешения, прыгать в окопы. Мы находимся у подножия горы, а горы кишат моджахедами. Каждый из вас получил инструкции, так что ознакомьтесь с ними. Вы народ военный, приказы должны выполнять беспрекословно. А гражданские знают, куда приехали, выполняют те же указания, как и военные. Храни нас Бог, и, может, сегодня бомбить не будут. А до завтра вы разберетесь, что к чему…

* * *

Прошло два дня. Утром нас собрали у здания штаба. Из зеленого автобуса вышли майор и старший лейтенант. Огласили списки, я услышала свою фамилию и имя, села в автобус с офицерами и прапорщиками, и мы направились в сторону афганской столицы. Нас сопровождали только два солдата, вооруженных автоматами Калашникова. Вот это охрана! Села я спереди и смотрела на улицы Кабула. Вдоль улиц одни магазины, так называемые дуканы, в которых торговали импортными вещами, привезенными из Пакистана, на них красовались этикетки Японии, Франции, США. Никто не смотрел в нашу сторону. Вокруг были военные машины, грузовики с вооруженными солдатами. Здесь уже давно идет война, это привычная картина.

Завороженно смотрела на город. Все афганские мужчины носили одинаковые одежды, а на голове тюрбаны, концы которых заброшены на плечо. Улицы были полны машин всех видов и марок, тут были и японские, и немецкие, и американские. Русских было меньше, да и где там соревноваться «жигулям», с немецким «мерседесом»? О правилах дорожного движения здесь, наверное, и не слышали никогда, каждый ехал как хотел, а может, как мог, во всяком случае, броневики и большие машины имели явное преимущество.

Кабул был окружен горными вершинами, а вдоль гор – ступенчатые здания, в которых жили афганцы.

– Как там люди живут?

– Это ж разве люди – сволочи, – гаркнул капитан, который был явно староват для своего звания.

Я взглянула на него удивленно:

– Человек остается человеком, независимо от того, где он живет или находится.

– Блажен, кто верует.

У небольшого рынка было столпотворение. Толпа окружила двух дерущихся мужчин, эта сцена явно доставляла им удовольствие, они смотрели и смеялись. По улицам ходили только мужчины. Уже ближе к центру города кое-где можно было увидеть несколько женщин, укутанных до пят в паранджу. Прямо на улицах торговали фруктами и овощами. Зазывалы, продавцы хвалили свой товар во весь голос. Дома были обнесены высокими глиняными заборами под названием дувалы.

Капитан рассказал, что в 1981 году в Мазари-Шариф, на севере Афганистана, направлялся автобус с советскими солдатами и офицерами. Всего один солдат был вооружен, остальные только прилетели из Союза и оружие должны были получить уже по прибытии в воинскую часть. Дорогу им перекрыл грузовик, пришлось остановиться. Несколько моджахедов вскочили в автобус. Через несколько секунд вооруженный солдат был убит. Офицерам перерезали горло. Остальных связали и увезли на бандитском грузовике. Среди пассажиров автобуса были две женщины.

В 1981 году в Мазари-Шариф, на севере Афганистана, направлялся автобус с советскими солдатами и офицерами. Всего один солдат был вооружен, остальные только прилетели из Союза и оружие должны были получить уже по прибытии в воинскую часть. Дорогу им перекрыл грузовик, пришлось остановиться. Несколько моджахедов вскочили в автобус. Через несколько секунд вооруженный солдат был убит. Офицерам перерезали горло. Остальных связали и увезли на бандитском грузовике. Среди пассажиров автобуса были две женщины.

Их освободили через несколько недель. Что пережили там эти две женщины, не дай Бог никому! После освобождения из плена одна совершила самоубийство, следы второй затерялись в какой-то психиатрической клинике…

История бодренькая, как раз для поддержания моего духа, ничего не скажешь. Ну, здравствуй, Афганистан!..

Часть 2

На машине доехала до летного полка, где я должна была нести свою дальнейшую службу. Дежурный офицер дал в провожатые солдата, который довел меня до медпункта, чтобы отдохнуть там до утра.

– Завтра начальник медсанчасти найдет вам комнату и все остальное.

Голодная и уставшая, очень быстро провалилась в сон. Под утро мне снилось, что я купаюсь в Днестре, был теплый летний день, и солнечные лучи слепили мне глаза, а может, капельки воды? Потом меня затянуло в водоворот, я шла ко дну, кричала, барахталась, но никто не собирался мне помогать. Проснулась от того, что задыхалась, не хватало воздуха. И тут я поняла, что это всего лишь сон, но все равно не могла отдышаться, как будто я еще шла ко дну. Сердце отбивало бешеный ритм в груди, как будто собиралось выпрыгнуть оттуда. Никак не могла сообразить, где я и что я тут делаю. Было шесть утра.

После восьми познакомилась с начальником медсанчасти и шефом медпункта, старшим лейтенантом Волошавским. Он был невысоким, смуглым, с бегающими во все стороны глазками. Начальником санчасти был майор Пивницкий, с солидной внешностью, усатый, приятный во всех отношениях. Он показал мне физиокабинет, познакомил с несколькими санитарками. Пивницкий приказал мне явиться в штаб батальона для представления документов и заодно попросить себе комнату. На сегодня мне дали выходной.

– Есть, товарищ майор!

Может, мне показалось, но смотрел на меня майор с неприкрытой жалостью. Ужели все так плохо… В штабе батальона аэродромного обслуживания меня встретила секретарь-машинистка, пухлая, не очень красивая, с густыми волосами и очень обаятельной улыбкой.

– Меня зовут Богдана, я из-под Черновцов.

– Я Анна Молдовану, прибыла ночью, буду работать в кабинете физиопроцедур.

Богдана постучала в двери, на которых красовалась табличка «Майор Шакура».

– Товарищ майор, прибыла прапорщик Молдовану, можете ее принять?

– Пусть заходит, – услышала я низкий голос. – Вы откуда прибыли, родом откуда?

– Из Кишинева, товарищ майор.

– Где еще служили?

– В Кишиневе, в военкомате, второй отдел, товарищ майор.

– Хватит уже называть меня товарищем. Меня Василий Иванович зовут.

– Так точно, товарищ майор.

– По национальности вы кто?

– Молдаванка, товарищ майор.

– Достали вы уже меня со своим товарищем майором, Анна Петровна, ну не военной же вы родились?

– Нет, конечно, товарищ майор. Я в школе работала до службы в армии и еще…

– Богдана, где у нас есть свободное место, в какой комнате?

– В 25-й, Василий Иванович, где Лена живет.

– Проводи, – сказал он секретарше, потом повернулся ко мне: – Сегодня отдыхайте, осваивайтесь, завтра с утра на работу.

– Есть, Василий Иванович, – сменила я форму обращения.

Пока мы дошли до женской казармы, Богдана болтала без умолку. О том, что Василий Иванович очень порядочный человек и жить я буду с Леной, которая как раз является его любовницей, о том, что мой шеф Волошавский влюблен в Клаву, медсестру, что Федюкин, командир батальона, порядочная сволочь, но об этом никому, потому что неприятности ей не нужны… Мы вошли в казарму. Вдоль стен на корточках, по-афгански сидели женщины и курили. В коридоре царил полумрак.

– Ты новенькая? – спросил кто-то у двери.

– Да.

– Куришь? – спросила другая.

– Нет.

– Водку пьешь? – засмеялась третья.

– Нет, не пью.

– И… все остальное тоже нет?

Все дружно засмеялись.

– Ну зависит… – Я пошла дальше, к последней двери.

Это было большое помещение, всего с двумя кроватями, разделенными между собой белой простыней.

– Это твоя кровать. Лена сюда нечасто заходит. Никто тебя беспокоить не будет. Только…

– Что?

– Здесь живет еще кое-кто.

– Еще кто-то? Кто?

– Домовой.

Я рассмеялась.

– Это еще кто?

– Скоро узнаешь.

– Ты о чем, Богдана?

– Умывальная здесь, по коридору. В столовую я тебя проведу в 12.00, баня – раз в неделю, но у нас есть замечательная парная, с бассейном.

В обед мы пошли в столовую. Я так проголодалась, что еда показалась мне очень вкусной. После обеда зашла в медпункт, нашла Волошавского и сообщила, что хочу приступить к работе прямо сейчас.

Работа в физиокабинете не казалась мне обременительной, дни проходили быстро, хотя пациентов было не так уж и много. Каждый день ждала новостей… и ненавидела дни, когда шел дождь, потому что почтовый самолет не мог прилететь.

* * *

Однажды в обед ко мне в кабинет зашел высокий подполковник. У него был длинный нос. Уголки губ были опущены вниз, в форме подковы. Сразу видно, что этот человек привык смотреть на всех сверху вниз, с презрением и характер у него далеко не джентльменский. Было какое-то несоответствие в его лице: его нос совсем не подходил к его губам, а вернее к их отсутствию. Голова была почти лысой.

– Я слушаю вас, товарищ подполковник.

– Это я вас слушаю! Знаете, кто я?

– Никак нет, товарищ подполковник.

– Почему вы до сих пор не представились своему командиру или вы слишком гордая?

И тут я поняла, кто передо мной.

– Я представилась начальнику штаба и начальнику медсанчасти. Мне сказали, что нет необходимости беспокоить вас, я все-таки обыкновенный прапорщик, товарищ подполковник.

Федюкин хлопнул дверью со всей силы. Позже я зашла к Волошавскому сообщить ему, что после обеда пойду представляться командиру батальона.

– Иди, если приказали, – иронично сказал он.

Ровно в 16.00 я постучала в кабинет Федюкина.

– Я занят, подожди, – прозвучал ответ.

Мне позволили зайти где-то через полчаса. Подполковник листал мое личное дело.

– В армию пошла после развода?

– Не поняла.

– Отвечайте, когда вас спрашивают, – рявкнул Федюкин.

– Так точно, товарищ подполковник, – я стояла по стойке смирно. Он даже не предложил мне присесть. Вопросы сыпались как град.

– Хорошо, можете быть свободной, – бросив взгляд в мою сторону, сказал он.

В коридоре меня ждала Богдана.

– Что он тебе сказал?

– Ознакомился с моим личным делом и с моей собственной персоной.

– Все, Аннушка, теперь он тебе прохода не даст.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Он чудовище. Ты красивая, и просто так он от тебя не отстанет. Вечером пошлет Козлюкина за тобой.

– Кто такой Козлюкин?

– Секретарь партийной организации батальона.

– Не пойму никак… Секретарь партийной организации водит к нему женщин?

– О, это жополиз редкостный.

– Господи, не в джунглях же мы живем? Не посмеет.

* * *

Как-то вечером услышала стук в дверь, открыла, даже не спросив, кто там. В комнату ввалились Федюкин, Козлюкин и капитан Калмач. Последний нес командирскую сумку и оставался стоять по стойке смирно. Они принесли с собой водку и закуску, потребовали стаканы. Сели, начали пить, рассказывать пошлые анекдоты.

Когда закончилась водка, Федюкин хотел отправить Калмача за бутылкой, но я предложила продолжить гулянье в вагончике Федюкина. Все согласились и гурьбой высыпали на улицу. Спускаясь по лестнице, Калмач упал, его начали поднимать. В это время я резко развернулась, вбежала в казарму и закрыла свою дверь на ключ. Забыла ли я, что являюсь подчиненной, – нет! Риск, конечно, огромный, но, кто не рискует, тот не пьет шампанское, а только водку и технический спирт.

Калмач с Козлюкиным упрашивали Федюкина отложить разборки до следующего дня. Куда она денется? А завтра он покажет ей, кто тут главный и кто чего стоит. Не надо терять время на глупую бабу. Скорей всего, что виной всему был не только мерзкий характер полковника, а количество выпитой водки, но Федюкин не переставал орать и стучать в мою дверь. Он поднял на ноги всю казарму. Пусть знают, он здесь хозяин!

– Сука! Кусаешь руку, которая тебя кормит?! Завтра в Союз отправлю и запишу в личное дело, что была уволена за аморальное поведение! Иди, доказывай потом, какая ты честная. Я здесь фюрер, как скажу, так и будет!

Его еле оттащили от моей двери и довели до собственных «апартаментов». Он занимал отдельный двухкомнатный вагончик: кухня, ванная, туалет – командир, куда там?

* * *

Неприятности начались уже на второй день. Дивизия из Шинданда посылала часто колонны с провизией и оружием в Кандагар. Колонны формировались и укомплектовывались из офицеров и солдат из разных частей дивизии. Безопасность обеспечивали бронетранспортеры: один во главе колонны, второй замыкал. Часть обслуживания аэродрома тоже должна была обеспечивать колонны техникой и людьми.

Жизнь все-таки великая штука или шутка, особенно моя. Каждый раз, когда я отказывала какому-то начальнику, меня посылали на войну. Так было, когда я отказала комиссару военкомата. Точно так поступил и Федюкин. Попугать, наверное, решил, чтобы жизнь медом не казалась. Меня вызвал к себе Волошавский и сказал:

– Пойдешь с колонной в Кандагар.

– Аппараты для физиопроцедур брать с собой? – попробовала я пошутить. – Может, по дороге понадобятся? Понимаю, попугать решили.

– Не улыбайся, – растерялся Волошавский, – я серьезно.

– Подчиняюсь приказу, товарищ старший лейтенант.

– Это приказ командира батальона. Там нужны опытные, профессиональные медработники.

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Для меня большая честь, что меня считают профессионалом, почти хирургом.

– Приказы не обсуждаются, – сказал Волошавский сконфуженно.

– Когда отправляемся?

– Завтра на рассвете.

* * *

Начальником колонны был назначен полковник из штаба дивизии. Он удивленно посмотрел на меня:

– Вы что тут делаете, товарищ прапорщик?

– Выполняю приказ командира, товарищ полковник.

– Вы что, единственный свободный врач? Или перешли кому-то дорогу?

– Большая честь для меня выполнять эту миссию, меня послали как лучшего специалиста, товарищ полковник.

– Оставьте, пожалуйста, эту демагогию для партсобрания, я кадровый офицер, а не замполит. Скажите мне, почему посылают вас, все мужчины-врачи испарились?

– Так точно, товарищ полковник!

– Садитесь в БТР.

– Товарищ полковник, я должна ехать в автомобиле медицинской службы.

– Вы только не подумайте, что я намерен пугать вас, но приказы мои прошу выполнять в точности. Вы сейчас пушечное мясо. Это война, и здесь очень опасно. Вы новичок. Запомните: или они нас, или мы их. А живы останемся, выполним все приказы.

Полковник показался мне озлобленным, но его честность подкупала. Не было в его словах пафоса, он называл вещи своими именами. Мы перевозили взрывчатку в селение, находящееся недалеко от Кандагара, почти у линии фронта, на боевые позиции афганской армии. Они только учились формировать колонны и организовывать их передвижения, хотя имели всю необходимую для этого технику. Колонны были очень уязвимы из-за слаборазвитой сети дорог, которые проходили в основном через горные массивы и являлись удобными объектами для нападения противника. Возможно, поэтому они многого не умели и перекладывали все на плечи шурави.

Автомобиль медицинской службы шел предпоследним в колонне. Мы вышли на рассвете и провели в дороге примерно четыре часа. Первый раз остановились у горного ручья. Кто-то подошел к моей машине и отсыпал мне сухарей, белых, прожаренных, с маком. Вот это вкуснятина, не то что обыкновенные, черные, горьковатые. Простояв всего полчаса, двинулись в путь.

Прозвучали выстрелы и взрывы. Горы были совсем близко, через дорогу. Все ясно. Так просто из этой заварухи мы не выберемся. Колонна встала. Моджахеды как всегда использовали свой любимый прием: нанесение одновременного удара по голове и хвосту. От первых снарядов загорелась первая машина, мы были в ловушке. Дорога была очень узкой, объехать горящую машину невозможно. Полковник спрыгнул из машины и заорал:

– Все из машин! Прячьтесь за колеса!

Кто-то выпустил красную ракету. Обратно повернуть мы тоже не могли, обочины вдоль дороги были заминированы противотанковыми минами и фугасами, так что, стоило автомобилю проехать колесом по мине, взлетал моментально на воздух. И в машинах нельзя было оставаться.

Горы были совсем близко, через дорогу. Все ясно. Так просто из этой заварухи мы не выберемся. Колонна встала. Моджахеды как всегда использовали свой любимый прием: нанесение одновременного удара по голове и хвосту. От первых снарядов загорелась первая машина, мы были в ловушке. Дорога была очень узкой, объехать горящую машину невозможно.

Я выскочила из машины и спряталась за колеса, как и все остальные. Мне дали автомат, но я не могла даже представить, что смогу целиться в человека. Пули летели со всех сторон, взрывались снаряды. От грохота заложило уши. Солдаты отстреливались, и откуда-то ритмично строчил пулемет. Шум выстрелов перемешался с криками и стонами раненых. Сержант-связист просил по рации помощь.

В засаду мы попали недалеко от перевалочной базы 40-й армии. Нас заверили, что к нам на помощь уже спешат бэтээры и самоходный миномет. Прозвучал залп, зарево ослепило меня, а от грохота заложило уши. Вырванные с корнем деревья отлетали во все стороны. Еще две наши машины загорелись от одного залпа, после чего афганцы прекратили стрелять и ретировались. Вибрирующий звон в моих ушах было единственное, что я слышала в наступившей тишине. Рядом лежал крепкий, глазастый капитан.

– Сестра, ты почему не стреляла? Страшно?

– Я лечу, а не убиваю.

– Да, а если ты к ним попадешь, как думаешь, они будут с тобой церемониться?

– Не знаю, – я почувствовала, как в глазах защипало, не хватало еще расплакаться.

Отряд афганцев появился из соседних кустов, как привидения, и избавил меня от дальнейшей беседы.

– Почему не стреляете?! – заорал капитан на солдат.

Моджахеды надеялись прорваться к ближайшей скале: они двигались перебежками, на полусогнутых ногах. Мне показалось это очень смешным. Поняла, что начинается истерика. Повстанцы рискнули нагло, безрассудно, но у них не было ни единого шанса. Они были как на ладони, на открытой местности, под прицелом советских солдат. Капитан стрелял сам и подначивал солдат.

– Я стреляю в того, в белом, а ты бери этого, что бежит последним. Стреляй, придурок, или я тебя самого в порошок сотру!

Метрах в пятидесяти, хромая, бежал афганец. Сержант стрелял очередями, но так и не попал в него, только клубы пыли взлетели вверх. Другой солдат прицелился и выстрелил. Афганец упал как подкошенный.

– Все, вознесся, – сказал капитан.

У меня ком в горле застрял, и я не могла промолвить ни слова. Рвотные спазмы душили меня. Держалась из последних сил. Кто-то протянул мне флягу с водой. Через силу выпила пару глотков. Никак не получалось встать на ноги. В нескольких шагах от меня солдат лежал ничком, уткнувшись лицом в землю. Он был мертв. Пуля вошла в лоб и вылетела через затылок. Перевернула его, вытащила из сумки бинт и начала вытирать ему лицо.

Маленькая дырочка. Его широко открытые глаза смотрели в небо. Ладонью закрыла ему глаза. Прислонилась к машине и заплакала, горько, как на похоронах. Трое солдат подняли его и понесли к бронетранспортеру, который недавно приехал к нам на помощь. Это был первый и последний раз, когда я плакала так на той войне.

Полковник подошел, обнял меня за плечи.

– Ты первый раз на поле боя?

Я лишь кивнула.

– Успокойся, у нас много раненых, надо работать.

Чуть дальше лежал раненый солдат. Пуля попала в грудь, ниже сердца. Другой был ранен в ногу, в бедро, рядом с животом. Рана напугала меня больше, чем обстрел. Вдохнула полной грудью, открыла сумку, постелила рядом кусок брезента, сверху марлю и разложила инструменты. За работу.

Из нашей машины достали носилки, накрытые простыней, туда мы и переложили раненого. Продезинфицировала руки спиртом и начала ощупывать ткани вокруг раны. Хуже всего то, что это была не пуля, а осколок мины. «С Богом…» – сказала я себе мысленно и, когда подействовал болеутоляющий укол, сделала небольшой разрез скальпелем. Показался край осколка. Быстро углубила разрез и пинцетом вытащила оттуда осколок. Почистила рану и, не зашивая, перевязала. Мне даже нечем было зашивать.

Когда закончила с этим, положила на носилки второго раненого. Разрезали на нем штаны, а он пытался прикрыть рукой свое мужское достоинство. До этого ли мне было тогда? Я даже не заметила, что перешла на молдавский язык.

– Малыш, убери руки, не мешай мне обработать твою рану, у меня тоже взрослый сын есть, почти твой ровесник.

– Я не разумею, – сквозь стоны сказал солдат, – что вы говорите?

Только тогда я поняла, что разговариваю на родном языке. Пока я перевязывала раненых, прибывшие к нам на помощь военные отбуксировали сгоревшую технику, которая стояла посреди дороги, как памятник. Через пару минут мы были готовы снова тронуться в путь.

* * *

До места назначения добрались ближе к вечеру. Встречал нас афганский полковник, как родных, широко улыбаясь. Начали разгружать машины, проверяли технику, заправлялись. На рассвете должны были тронуться в обратный путь. Солдаты были угрюмы и озабочены. Капитан Талый подбадривал их, рассказывая анекдоты, пробовал поднять боевой дух. Ночью сильно похолодало. Из Кандагара на БТР приехали два врача и забрали раненых в дивизионный госпиталь. Очень переживала за вынужденное хирургическое вмешательство, оставила им свои координаты и попросила написать мне о дальнейшей судьбе раненых. Уснула я поздно, на койке в медицинской машине, прозванной в народе «таблетка».

Проснулась под утро. Было еще очень рано. Отовсюду были слышны голоса, смех. Выпила чай, кто-то предложил мне кофе. Последовал приказ: «По машинам!» Дорога домой показалась мне короче. Когда прибыли на место, я подошла к полковнику и попросила у него машину, чтобы доехать до аэродрома.

– Куда спешить? Оставайтесь до утра, свободную комнату мы найдем для вас, – потом добавил: – Если хотите домой, можете поехать в Харьков, на Украину, для сопровождения тела убитого солдата. Я могу договориться в штабе. Оттуда ведь недалеко до Кишинева? Что скажете?

– Что сказать? Я очень соскучилась по своим детям, но ни за что на свете не хочу взглянуть в глаза матери погибшего солдата. Не выдержу просто. Может, в другой раз…

– Как хотите, я проведу вас до медпункта. Ночь вы проведете здесь. И не потому, что нет свободных машин. Приказ знаете. Мы не имеем права покидать территорию части ночью без сопровождения бронетехники. Вы молодец. Я напишу рапорт вашему командиру. Вы справились…

Утро, кофе, короткое прощание и дорога. Характерный звук в небе говорил о том, что я скоро увижу Федюкина. Он был не только моим командиром. Он был командиром над всеми, кто был командирами надо мной. А впереди еще, как минимум, два года службы. Машина остановилась. Я вышла и, прикрыв глаза рукой, посмотрела на беспощадное афганское солнце. В небе кружили два самолета. Один из них шел на посадку.

Каждый день на афганские аэродромы приземлялись десятки советских самолетов, полные провизии, одежды, машин и, конечно же, оружия. СССР обеспечивал всем необходимым не только 40-ю армию, но и афганские войска, и мирное население. Миллиарды рублей уходили на содержание этой страны. Советский Союз кормил их, строил и ремонтировал дороги, дома и каждый день убивал афганцев, разрушая здания, стирая с лица земли целые селения…

Часть 3

Жизнь в нашей части шла своим чередом. Дни текли медленно. Жара сводила меня с ума. Все ждала писем из дома с хорошими новостями. По вечерам я общалась с Богданой. Она научила меня играть в карты. Это тоже неплохое занятие. Летчики бомбили позиции моджахедов, колонны шли в Герат, Кандагар. А моджахеды, в свою очередь, бомбили наши части. Их караваны шли из Пакистана… и так далее…

После моего отказа Федюкину вокруг меня образовался вакуум. Все обходили меня стороной, нарочито не замечая, как прокаженную. Вообще перестали со мной общаться. На работе следили за каждым моим шагом. Не было более примерного работника, чем я, но всегда находился повод унизить меня.

На территории воинской части, обслуживающей аэродром, было несколько магазинчиков. Мы называли их на афганский манер дуканы. Там продавали всякие безделушки, после магазинных полок в Союзе они казались райскими кущами, но товары тоже распределяли вышестоящие товарищи, чаще всего для администрации и их приближенных. Командиру батальона привозили все домой. Кто привозил? Так точно, замполит. Подходящий повод лишний раз подмазаться к командиру, ему зачтется это усердие.

В этих магазинах обменной валютой были чеки. Что такое чеки? Банкноты. В Союзе тоже были такие магазины, но не для простых смертных, для дипломатов… и не знаю еще для кого; эти магазины назывались «Березка». Все служащие 40-й армии получали зарплату чеками. Вещи нельзя было купить просто так. Распределением занималась специальная комиссия во главе с замполитом. Только мелочи вроде конфет, сахара, чая можно было купить без купонов, которые подписывал замполит. Зарплату мне не могли не давать, но я, естественно, ничего не могла купить, несмотря на наличие чеков. Козлюкин как раз был тем человеком, который подписывал талоны для приобретения товаров в дуканах. Вот так жизненные ситуации ставят людей в зависимость от начальства. За все приходится когда-нибудь платить.

Однажды я зашла в магазин и увидела там несколько книг Анны Ахматовой. Продавщица отказалась продать мне их, она попросила талон с подписью замполита. После обеда, проходя мимо штаба, увидела Козлюкина, курящего на пороге с другими офицерами. Я их не знала, они были из летного полка. Попросила у коренастого, широкоплечего полковника разрешение обратиться к майору Козлюкину. Разглядывая меня с явным интересом, улыбнувшись, полковник сказал, что разрешает. Как младший по званию, с большим уважением изложила свою просьбу, мол, в магазине есть несколько томов стихов, их никто не покупает, и очень прошу подписать мне талон на их покупку. На что майор ответил мне:

– Товарищ прапорщик, вы не заслужили…

Книги вообще-то продавались без купонов, но только не для меня. Это стало последней каплей в моей переполненной чаше терпения. Я забыла уже, что младшая по званию.

– А как заслужить? С кем надо переспать за томик стихов? С тобой? С тобой? С тобой? Не верю!

Развернулась и пошла в сторону медпункта, уже понимая, что даром мне эта выходка не пройдет. Но мне уже было все равно. Отправят домой. Слава Богу! Если опять пошлют на поле боя, попробую прорваться к главнокомандующему… Как будто они не связаны друг с другом. Да и что я могу еще сказать? Что мне не позволили купить томик стихов?

* * *

Однако ничего страшного не произошло. Наоборот, дела пошли в гору. На второй день в мой кабинет зашел полковник, который курил вчера у штаба с товарищами. Это был высокий, плечистый, с раскосыми глазами мужчина. У него были крепкие, большие руки с тонкими пальцами. Он протянул мне два томика стихов.

– Спасибо, мне не нужны подарки, и я не принимаю их от незнакомых мужчин.

– Ну давайте познакомимся. Тогда мы не будем чужими друг другу. Вижу, вы уже никому не доверяете. Спокойно, Федюкин не будет доставлять вам больше неприятностей. Больше никаких проблем.

– У меня нет проблем, разве я кому-то жаловалась?

– И так все всё знают. Не принимайте близко к сердцу. Бывает, среди офицеров тоже встречаются подонки.

– Бывает? А порядочные люди есть среди офицеров?

– Я порядочный. Я – Алекс Казаров…

Через неделю мы столкнулись недалеко от офицерской столовой. Он спросил как дела и пригласил в гости. Я поблагодарила за приглашение, но отказалась. Тогда Алекс сказал, что ему одиноко и очень нужен друг, чтобы было с кем поговорить. Мы стояли и болтали о чем-то постороннем, я, шутя, пообещала, что как-нибудь загляну, он серьезно ответил, что будет ждать. На прощание Алекс коснулся моей руки, и по всему телу пробежала дрожь, от которой мне стало жарко. Я быстро попрощалась и ушла.

Вспоминала эту встречу каждый день. Хотела забыть, но не получалось. Потом последовали другие встречи, нечаянные и специальные. Я дошла до того, что искала его глазами как только выходила на улицу. Научилась узнавать среди десятков офицеров на плацу. В столовой опускала глаза, и ложка падала из рук, если он оказывался за соседним столиком. В кинозале он всегда поднимал того, кто сидел рядом со мной, и я чувствовала приятный запах мужских духов, перемешанный с сигаретным.

Вот и сегодня весь вечер думала только о нем. Было уже поздно. Я переоделась в пижаму, легла, свернулась калачиком лицом к стене, а потом встала, проверила еще раз, хорошо ли закрыла двери. Не хотела пускать никого ни в свою комнату, ни в свою жизнь, ни в свое сердце. Это страх или радость? Они прокладывали себе путь через щели в дверях, сквозь замок. Не помню, как уснула.

Утро. В столовую я не пошла, сварила себе кофе уже в медсанчасти. Сегодня было мало народа, я работала, стараясь не думать о нем, но он заполнял каждую минуту своим присутствием. Я вдруг ясно поняла, что влюбилась. Даже больше. Мне понравились его большие руки с длинными пальцами, черные раскосые глаза, как у азиата, тонкие губы. Его манера разговаривать с толком, с расстановкой. Он был на удивление самоуверенным, это все меня покорило или даже свело с ума.

На другой день, после ужина, я подкрасилась, надела голубое платье, которое подходило к моим глазам, и направилась в сторону его жилища. Сколько раз я поворачивала обратно, занимаясь самобичеванием? Перечила сама себе. «Я дура или распутная девка? Как так?» «Я должна идти, я ведь ему обещала, он ждет». «Ты ненормальная? Вот так идти к мужчине? Что ты вообще о нем знаешь?» «А что нужно знать? Он мне нравится. Я ему нравлюсь…» Это не мысли вели меня к нему. Сердце. Тук, тук, тук… И я пошла. Почувствовала, что не иду, а лечу. Что-то во мне летело. Постучала. Он открыл сразу. На столе лежали конверты.

– Попытался ответить на письма, – он начал оправдываться, – я такой ленивый, слишком много писем собралось. Если честно, я не верил, что ты придешь.

– Я тоже…

Он собрал все со стола, спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я попросила сок. Потом мы успокоились и говорили, говорили обо всем на свете. Когда я собралась уходить, он вскочил:

– Останься, пожалуйста…

И я осталась. Не знала, что ему сказать. Он тоже не был сильно подготовлен. Я была замужем десять лет, но стеснялась, как девочка. Осталась сидеть на стуле, опустив руки на колени, с опущенной головой. Он встал передо мной на колени, взял мои дрожащие руки в свои, поднес их к губам и начал целовать. Господи, почему так дрожат руки? Он добрался до губ, глаз. Почему так стучит в висках? Он попытался расстегнуть мои пуговицы, но я придерживала их руками. Он все понял и выключил свет. Тогда он стал мне еще дороже. Случилось все.

Все было так красиво, чисто, тепло. Вдруг почувствовала необходимость говорить с ним. Слова рвались наружу, как вулканическая лава, они кипели и клокотали у меня внутри. Я должна была сказать ему что-то очень важное, а может, и не важное совсем. И я промолчала, хорошо, что ничего не сказала. Словами нельзя все передать, они бесцветны. Чувства передают посредством рук, кожи, дыхания, запаха, ритма пульса. Слова вырывают и уносят в серую действительность. Если бы можно было придумать цветные слова для ощущения радости и грусти…

Через три недели я переехала к нему. Больше не питалась в столовой. Он как настоящий мужчина добывал продукты, я как настоящая женщина готовила из них пищу. Тогда мне хотелось смеяться, плакать, петь и все одновременно, на одном дыхании.

Была полночь. Мы вышли и сели на крылечко. У нас не было потребности говорить. Небо было близко-близко, звезды светили ярко, наперегонки с луной, наполняя двор бледным светом. Где-то далеко были слышны голоса, рокот машинных двигателей. Соседи спали. А может, подглядывали за нами из-за зашторенных окон? Наша любовь изолировала нас от всех, оставив место только для луны, неба, звезд. Это было сегодня без завтра. Мы оба понимали, что идиллии бывают только в сказках. А если и существуют наяву, то заканчиваются нехорошо.

* * *

Шинданд редко бомбили, аэродром находился далеко от гор. Письма из дома приходили часто. Алекс был очень ревнивым и прятал меня от чужих глаз. Иногда напивался и устраивал мне сцены ревности. Но я все равно была счастлива.

К нам приехала двойная комиссия из Кабула и Москвы, годовая. Все носились как угорелые, готовясь к встрече. Комиссия была у нас три дня. В последний день ко мне в кабинет зашел генерал Романов, главнокомандующий воздушными силами. Широко распахнул двери и, увидев меня, чуть не спотыкнулся. Я встала по стойке смирно и отрапортовала:

– Товарищ генерал, прапорщик Молдовану… и т. д.

Генерал даже не ответил на мое приветствие, посмотрел на меня свысока и вышел в коридор, где сказал сопровождающему:

– Мне на стол личное дело этого прапорщика.

Через три дня после ухода комиссии в штаб батальона пришла телефонограмма: «Прапорщику Молдовану явиться на прием к главнокомандующему воздушными силами такого-то числа, в такое-то время…» Я вообще не понимала о чем речь, да и какая беседа между генералом и прапорщиком? Саша потерял сон. Был зол и расстроен.

– Знаю я эту крысу. Вот увидишь, тебя переведут в Кабул, повысят в звании и должности.

– Но… это разве не на месте решается? Командир должен подать рапорт? Для присвоения звания лейтенанта?

– Чтобы стать лейтенантом, ты должна занимать другую должность, позволяющую повысить тебя в звании, – объяснил мне Саша.

– Не мучай себя. Мне не нужны ни звания, ни должности…

Но приказ никогда не обсуждается. Отправилась в Кабул поздно ночью. На аэродроме меня встретил полковник из штаба армии. Утром я зашла к генералу Романову:

– Здравия желаю, товарищ генерал!

– Присаживайтесь, Анна Петровна. Я пригласил вас для того, чтобы поинтересоваться, как протекает ваша служба в Шинданде. Никто не нарушает ваши права?

– Служба протекает нормально. Почему вы думаете, что меня кто-то обижает?

– Хотел предложить вам перейти на службу в центральный штаб Военно-воздушных сил.

– А есть возможность остаться в Шинданде?

– Я лучше знаю, где ваше место. Приказы генерала не обсуждаются. Мне нужны специалисты в нашу клинику.

– Разрешите идти, товарищ генерал?

Через неделю пришел приказ о моем переводе. Не хотела переезжать, ни за что на свете не хотела. Но выбора не было. Центральный штаб 40-й армии был отдельным городком. Здесь было все: асфальтированные дороги, двухэтажные здания, клуб, кинематограф, кафе. Поликлиника для высшего офицерского состава находилась в отдельном длинном здании с хирургическим, терапевтическим кабинетами, физиотерапия, лаборатория.

На второй день после переезда в Кабул я приступила к работе на новом месте. В кабинете физиотерапии до меня работал лейтенант, который уже состоял в другой должности, что позволило ему получить звание старшего лейтенанта. Его вынудили уйти. Так что меня ждали звание лейтенанта и должность заведующей физиотерапией. Ждали. Но для этого надо быть умницей и выполнять приказы генерала…

Вспомнилась недавняя история. Мы вернулись с задания, которое прошло не совсем гладко. Нарвались на засаду, и я очень устала. В Баграме задержалась на некоторое время, должна была дождаться другого приказа и поэтому вместе с тремя товарищами из моей группы заселилась в гостиницу «Сокол», которая принадлежала летным войскам 40-й армии.

На вахте работала Лара, симпатичная девушка, веселая и озорная. Она была до беспамятства влюблена в майора Комаровского. Он был в подчинении у Казарова, и я его неплохо знала, мы успели подружиться. Мое плечо было свободным для Федора, а точнее, моя «жилетка», в которую он мог поплакаться, рассказывая мне о своих бедах и несчастьях.

Майор был женат на генеральской дочке, у них был ребенок, и он очень по ним скучал. На войне Комаровский находился уже больше года и успел привязаться к Ларе. Будучи чуть выпившим, он сетовал, что чувствует себя подлецом, что предает свою семью, но не может отказаться от отношений с Ларой. «Можно ли любить двух женщин одновременно?» – задавал он себе все время один и тот же вопрос. Я слушала его, то кивая в знак согласия, то наоборот, но мысли мои витали очень далеко отсюда. Поэтому старалась не вникать в водовороты его страстей и излияний, подогретых выпитой водкой.

В том же отеле проживал и полковник Рудкой. Он умудрился разбить два МИГа, а это миллионы долларов. Летчик он был никудышный. Два раза попадал в плен, но был освобожден за очень большие деньги. Он был замом Романова, командующего летными войсками 40-й армии, и Союз платил выкуп за его глупое безрассудство.

Никто и предположить не мог, что в ближайшем будущем станет этот «вояка» замминистра обороны Российской Федерации. Его пошлые ухаживания за Ларой не увенчались успехом, и он превратил жизнь Комаровского в кромешный ад. Приехав в Москву, не постеснялся найти тестя Комаровского и выложил генералу, что зять его аморальный тип, что у него любовница и так далее.

Весь день эти воспоминания преследовали меня и не давали покоя. После обеда ко мне в кабинет зашел полковник Медведский и сказал:

– В 18.00 заеду за вами, командующий уже заказал цветы и торт! Он будет ждать.

Я ничего не ответила. В 17.30 отпросилась у подполковника Мисника уйти пораньше. Сказала, что мне еще надо зайти к коменданту общежития, чтобы определиться с жильем.

* * *

На другой день, около одиннадцати, полковник Медведский влетел ко мне в кабинет. Он был в ярости:

– С огнем играешь?! Ты больше не в Шинданде! С генералом шутки плохи.

– Товарищ полковник, через пятнадцать минут должен прийти на процедуры командующий армией. Ему мне тоже рассказать, что я вчера вечером не пошла на свидание к генералу Романову?

Я работала в клинике. Жара и то, что Казаров далеко, сводили меня с ума. Мы каждый день перезванивались, писали друг другу письма, но это так мало! Через три месяца появилась возможность вырваться в Шинданд. Этой возможностью стало заседание командиров дивизий, где должен был присутствовать и Жуковский. Не знаю, что я плела, как достала необходимые документы, чтобы получить разрешение, но мне это удалось.

Я стояла у штаба и разговаривала с Жуковским, когда появился Романов. Он усмехнулся, глядя в упор на нас, и вошел в здание. Я испугалась за Казарова, боялась за командира. «Ну все, неприятности нам обеспечены». Но все обернулось по-другому. В этот день я работала в напряжении, все думала, как пройдет наша встреча с Казаровым. В 16 часов дверь моего кабинета отворилась, и зашел полковник Медведский. Я аж застонала, как молния пронзила мысль, что вот все, накрылся мой Шинданд медным тазом.

– Товарищ лейтенант, вас ожидает командующий, собираетесь быстро, прямо сейчас.

Мне было уже все равно – разжалуют, сошлют в Союз, поставят к стенке – какая разница, раз я не увижу Алешу. Вымыла руки, переодела халат и пошла за полковником.

– Здравия желаю, товарищ генерал, лейтенант Молдовану по вашему…

– Анна Петровна, как вам служится, не обижают ли вас, нет ли у вас жалоб?

– Никак нет, товарищ генерал.

– У меня есть к вам предложение.

Мое сердце сжалось, и я перестала дышать.

– Есть место в группе быстрого реагирования при шиндандском аэродроме. Хочу предложить его вам.

Вместо дежурной фразы я расплылась в улыбке и смотрела на генерала. Он тоже начал улыбаться.

– Бегом в кадры, я распорядился, чтобы срочно оформили твои документы. Не благодари, а то передумаю. Кругооооом марш!

* * *

Казаров глазам своим не поверил, когда все построились перед самолетом в ожидании командира, дверь открылась, и появился… лейтенант с командирской папкой в руке и улыбкой до ушей, а за ней… командир с сумкой лейтенанта. Я вышла, поднесла руку к пилотке, приветствуя всех офицеров, забрала из рук командира свою сумку с вещами и, увидев «УАЗ» Казарова, села на заднее сиденье в ожидании, когда закончится построение.

К концу ноября летный полк должен был покинуть Афганистан. Я оставалась еще на пару месяцев. Казаров был вне себя, его сводило с ума то, что я должна остаться здесь без него. Кто знает, что ждет нас впереди? Алексей просил меня найти какую-то возможность, какой-то способ, чтобы уехать вместе с ним. Но как я могла уйти из своей группы, бросить друзей, с которыми прошла через огонь и… не только. Это было бы предательством. Никто бы меня не осудил, но я не могла так поступить. Была и еще одна причина, из-за которой я не хотела торопить события. Пусть все идет как идет. Трудностей я не боюсь, пугала неизвестность, изменения, которые произойдут с нами там, после войны. Казаров не понимал меня, волнуясь, он даже не замечал, что кричит. Наши скандалы, нарушавшие тишину офицерского общежития, стали ежедневным дополнением к вечернему чаю.

– Через несколько месяцев выведут все войска. Что значат для тебя эти несколько недель?!

– Не нервничай и не кричи. Только мой отец мог себе позволить орать на меня, но он мой отец, он меня вырастил и воспитал.

– Не сердись, но я с ума схожу от мысли, что ты останешься здесь без меня.

– Как будто ты был со мной рядом в горах в Мараваре, в Кандагаре или Баграме… И что, если я останусь? Я не боюсь теперь ни Федюкина, ни черта, ни кого другого. Ты же видишь, как они сторонятся меня?!

Из-за одной истории о наших отношениях узнали даже в центральном штабе 40-й армии. Казаров скрыл от меня свою беседу с полковником Мамалыгой, но позже добрые люди рассказали мне об этом:

– Ты что думаешь, она такая честная и порядочная. Это тебе только кажется! Как она умудряется так часто прилетать к тебе в Шинданд? Тебе не кажется, что у нее есть кто-то более могущественный? – с усмешкой говорил Мамалыга моему Алеше.

– Почему бы она рисковала жизнью каждый раз, прилетая ко мне, если у нее там кто-то есть?

– Идеалист! Все они приезжают сюда за этим самым…

Взбешенный Алексей, как мальчишка, врезал ему. Два полковника, здоровых мужика, дрались как зеленые пацаны. С большим трудом их разняли соседи. Меня не сильно беспокоила его ревность, я сама ревнива до помутнения рассудка. Даже от мысли, что он будет дарить свою нежность другой, у меня темнеет в глазах. «Не делай этого, не делай, не поступай так со мной…»

Это противоречивое состояние измучило меня. С одной стороны, я боялась послевоенного будущего с Казаровым, с другой – не хотела отпускать его одного.

Решение нашлось неожиданно. При очередном скандале нечаянно присутствовал командир полка. Дверь в комнате была открыта, а он жил рядом – и куда ему деться от наших криков? Постучал в косяк дверей и напросился в гости. Я быстро собрала на стол.

– Анна Петровна, я зашел поговорить с вами, хотел на днях пригласить к себе в кабинет, но решил не откладывать разговор в долгий ящик. Мне нужно укомплектовать полк перед выводом, чтобы в полном боевом комплекте быть уже там, в Союзе. Не хочу привыкать к новым людям, а то пришлют кого попало, а к вам я уже присмотрелся, вы нам подходите. Я подал рапорт о вашем переходе. Вчера позвонили из штаба, сообщили, что одобрили. Жду подтверждения. Ну как, рады, я надеюсь…

Была ли я рада, еще не поняла, а вот Казаров был готов расцеловать командира, но поцелуи достались мне.

Только сказки заканчиваются фразой: они поженились, жили долго и счастливо и умерли в один день. Но это был как раз тот редкий случай. Могла ли я подумать, что афганская эпопея закончится для меня благополучно. Афган научил меня многому и дал такой жизненный опыт, что я ему благодарна. Но самое главное, в Афганистане я встретила настоящую ЛЮБОВЬ. Любовь, ставшую смыслом всей моей жизни.

Алла Петрова, Владимир Кожуховский. Творчество, рожденное войной

© Алла Петрова, Владимир Кожуховский, 2014

Всякая война рождает свои песни, свой фольклор. Не была в этом плане исключением и десятилетняя афганская эпопея Советского Союза. Шурави ярко проявили себя в поэтическом и музыкальном творчестве. Особое место в нем занимали вокально-инструментальные группы ограниченного контингента «Голубые береты» и «Каскад».

«За речкой» песни этих ансамблей, получив живой отклик, сотни раз переписывались с кассет на кассеты, звучали в клубах, на горных перевалах, в солдатских палатках. Они были эхом и символом войны. С ними на устах уходили в рейды, поминали погибших товарищей, возвращались домой, в Союз. Так сложилось, что официальную известность «Каскад» имел гораздо меньшую, нежели «Голубые береты». Может быть, потому, что своим «непричесанным» творчеством группа была менее ангажирована наверху. Зато среди бойцов популярность «Каскада» была потрясающей. Эта группа появилась в Баграме (провинция Парван), где стояла 108-я мотострелковая дивизия. Но название пришло позже, в 1983 году.

А началось все с художественной самодеятельности при баграмском гарнизонном Доме офицеров. В начале 1982 года в 108-й дивизии уже стояли модули, построенные из сборных щитов. Одними из первых в новое жилье переселились девчонки. Как здорово было очутиться в помещении с большими окнами и высокими потолками, или это так казалось после тесного и душного вагончика? Длинный коридор, по обе стороны комнаты на два-три человека, у входа умывальная комната и место для караульного.

Женщины с радостью обустраивали свои комнаты: занавесочки, салфеточки, цветочки. Окна на ночь маскировали темными шторами. Закон военного времени, чтобы не стать мишенью для врага. И фонарей на столбах не было, можно было пробираться только на ощупь – ночи такие черные, на расстоянии вытянутой руки ничего не видно. Зато, когда начинался обстрел, небо походило на праздничный салют, было светло, красиво и страшно одновременно.

В первую ночь на новом месте Аля проснулась от непонятного шума и стрекота. Включив ночник, чуть не закричала – на полу копошились огромные скорпионы, или ей показалось в полумраке, что они огромные. Добежать до выключателя она не осмелилась, забралась с ногами на стол и просидела там до утра, наблюдая за перемещением насекомых. «Что ж мне так не везет, – вздыхала она, – то тарантул нападет в госпитале, то теперь скорпионы атакуют».

В первую ночь на новом месте Аля проснулась от непонятного шума и стрекота. Включив ночник, чуть не закричала – на полу копошились огромные скорпионы, или ей показалось в полумраке, что они огромные. Добежать до выключателя она не осмелилась, забралась с ногами на стол и просидела там до утра, наблюдая за перемещением насекомых.

На следующий день выяснилось, что не только Аля провела беспокойную ночь, – соседок посетили мыши. Солдаты провели дезинфекцию здания, командование успокоило женский коллектив, сказав, что «налетчиков» больше не будет.

Гарнизонный городок из модулей незаметно разрастался: появились баня, столовая, библиотека, парикмахерская, куда теперь частенько заглядывали девчонки. Офицеры тоже жили в модулях, а вот солдаты по-прежнему оставались в палатках. В новое здание переехала и редакция газеты «Ленинское знамя», Аля делила кабинет с военкором Василием Комаром.

Военная цензура была бдительна, поэтому обо всем, что происходило в Афганистане, читателям дивизионной газеты приходилось догадываться, читая между строк о подвигах наших солдат. Чтобы хоть как-то разнообразить единственный печатный орган дивизии, вечно что-то придумывающая Алька заявилась однажды к главному редактору с предложением создать литературную страничку и хотя бы раз в неделю публиковать в газете творчество ребят.

Какие таланты оказались среди солдат! Их стихи, рассказы, рисунки вызывали восхищение. Однажды Аля спешила в редакцию, путь лежал через саперный батальон, вдруг перед ней возник симпатичный молодой солдат и протянул дощечку. «Это вам», – произнес он и тут же скрылся. На обычной деревянной дощечке был выжжен ее портрет. Это сейчас может показаться, что ничего сложного в выжигании портрета по фотографиям нет, когда есть специальные компьютерные программы и фотошоп. А тогда, в военно-полевых условиях, художники рисовали на доске с фотографий или по памяти, а потом выжигали. До сих пор хранится у нее этот портрет, сделанный неизвестным автором.

Но самым замечательным событием стало открытие баграмского гарнизонного Дома офицеров с большой сценой и зрительным залом, теперь здесь помещалось намного больше зрителей, чем в палатке, где смотрели фильмы по очереди. Да и фильмы стали разнообразнее, но все равно не хватало концертов, живого исполнения песен. Настоящие артисты с Большой земли начали приезжать в Афганистан с шефскими концертами позднее, а пока решили создать свою концертную бригаду.

В это время в дивизию прибыл новый начальник штаба полковник Геннадий Иванович Кандалин. Благодаря ему все и началось.

В дивизии был уже свой военно-духовой оркестр, но молодым ребятам нужна была вокально-инструментальная группа. Так и появились в дивизии необходимая аппаратура и талантливые ребята, играющие на музыкальных инструментах. Их нашли в 177-м полку, в Джабаль-Уссарадже.

Скрепя сердце отдавали командиры своих музыкантов вместе с военным дирижером старшим лейтенантом Александром Малютиным. Он-то и стал в дальнейшем художественным руководителем концертной бригады. Уже через месяц в Баграме был создан коллектив из самодеятельных артистов, куда входили музыканты, певцы, чтецы, танцоры и даже фокусники и акробаты.

Начальник штаба Кандалин заботливо опекал свое детище. Находил время и каждого артиста прослушать, и репертуар отобрать, и выездные концерты курировать.

В концертной группе каждый имел дополнительную работу. Тамара Ромашевская, машинистка секретного отдела штаба, отвечала за хореографию и постановку номеров. Татьяна Полеваева, машинистка политотдела, помогала с пошивом костюмов и всегда подбадривала в трудную минуту. Нашлось много дел и для Альфии Кагармановой, которую выбрали солисткой. Кроме этого она писала сценарии к праздникам, ей даже приходилось монтировать документальные фильмы. Все свободное время ребята посвящали репетициям и выступлениям, порой забывая, что в сотнях метров от них идет война. Казалось, вот откроешь дверь клуба, выйдешь на улицу, а там дома, машины, люди, спешащие по своим делам, мирная жизнь.

Костюмы придумывали и шили сами. Старший сержант Дзюбенко из выданных начхозом тканей делал прекрасные выкройки, а девочки шили и украшали концертные платья. Работы было много, зато когда ребята и девчата выходили на сцену, то громкие и продолжительные аплодисменты были им наградой за труд и талант.

Слава о дивизионной художественной самодеятельности моментально разлетелась по всей 40-й армии. Все хотели видеть на своих часто импровизированных сценических площадках знаменитую концертную бригаду. И ребята отправлялись в воинские части. В расположенные недалеко от дивизии ездили на автобусе в сопровождении бэтээров, в отдаленные части летали на вертолетах.

Афганские песни поначалу категорически запрещали исполнять на официальных мероприятиях, но кто запретит петь их в палатке, в тесном кругу друзей, где-нибудь на посту? В Афганистане, как и на любой войне, песни не рождались просто так, они словно выплескивались, давая выход чувствам. В них и тоска по родине, и боль о погибшем друге, и дружба, «что в боях выручала не раз». Песни по-мужски скупые, порой, может быть, несовершенные, если подходить к ним с профессиональной меркой, но в них была искренность, правда военной жизни.

И песни там помогали жить, особенно в трудные отчаянные минуты. А еще помогали письма с родины. Письма в Афганистане – явление особенное. Возможно, когда-нибудь ученые объяснят научную силу и притягательность листа бумаги из родного края. Письма, как нити, сотканные людьми. Спустя годы эти письма будут бесценными свидетельствами подвига наших солдат на афганской земле.

Письма-песни:

Здравствуй, дорогая, из Афганистана я пишу, как прежде, жив я и здоров.

Что в часы свободные ходим по дуканам, базарнее Кабула я не видел городов.

Я писать не стану о баграмской пыли, тряских бэтээрах, горных кишлаках.

Что во время рейдов в переделках были, и ложились пули рядом в двух шагах.

Лишь одно скажу тебе, ангел мой хранитель, что во всех походах ты была со мной.

Тысячью невидимыми связаны мы нитями, я тебе обязан тем, что я живой.

* * *

Баграмская концертная бригада побывала во всех воинских частях 40-й армии, куда добиралась на бэтээрах, автобусах или вертолетах, часто рискуя жизнью. В основном им везло, как зеницу ока охраняли бойцы своих любимых артистов. Но однажды все-таки душманы обстреляли вертолеты, когда они возвращались из Суруби. Там находился пост советской и афганской частей, которые охраняли водохранилище, и 13 мая 1982 года ребята провели там свой первый «юбилейный» концерт, пятый по счету.

Концерт проходил на бывшей даче Дауда, где был огромный концертный зал, великолепная сцена и гримерная, к окнам которой прилипли местные бача посмотреть на шурави-духтар. Дом был окружен великолепным садом, в это время там как раз цвели гранаты. Аля сорвала один цветок и приколола к волосам.

– Нельзя этого делать, – осуждающе посмотрел на нее местный житель, видимо ухаживающий за садом, – из этого цветка мог бы вырасти целый гранат.

Аля извинилась и виновато отошла от дерева. «Надо же, – подумала она, – идет война, уничтожаются не то что деревья – целые кишлаки, погибают люди, а этот афганец горюет по цветку. Чудеса, да и только». Этот эпизод простой мирной жизни Аля еще долго не могла забыть. После теплого приема в Суруби начальник гарнизонного клуба майор Урмеев (на концерте он исполнял классику – арии из опер) со смехом рассказал, что после концерта к ним подходили местные афганцы и предлагали большие деньги за артисток.

– И за сколько же нас хотели купить? – поинтересовалась Таня Полеваева.

– Не бойтесь, командир заломил им такую цену, что они сразу же отказались от своих намерений. Но будьте осторожны, они могут вас выкрасть.

– Пусть только попробуют, – заметил один из музыкантов ансамбля, высокий, широкоплечий Володя Андреев.

Посмеиваясь и шутя над незадачливыми покупателями, ребята погрузили аппаратуру в вертолет и полетели в свою дивизию. Уже на высоте Аля посмотрела в иллюминатор и увидела летящие трассеры.

– Как красиво, – сказала она вслух, – посмотрите, настоящий салют.

– Этот салют может стать последним, – хмуро заметил кто-то из ребят.

И в ту же секунду первый вертолет начал маневрировать, второй, в котором сидели артисты, не отставал от него. Вертолеты всегда летали парами: ведущий, который принимал решение и первый открывал огонь, и ведомый, который должен был держаться за ним.

С высоты это зрелище, когда пролетали трассеры, было одновременно красивым и жутким.

– Ну что, с первым боевым крещением вас, – такими словами встретил артистов начальник штаба Кандалин, когда узнал, что они попали под обстрел.

Всего за 1982 год в свободное от боевых задач время баграмские артисты дали более 50 концертов.

* * *

Одним из первых среди советских артистов, кто поехал с концертом в воюющий Афганистан, был Иосиф Кобзон, который побывал во многих воинских частях, в том числе в Баграме.

Концерт проходил прямо на улице, Дом офицеров не смог бы вместить всех желающих. Возле разведбата установили импровизированную сцену, поставили скамейки для зрителей. Сначала выступила певица Людмила Рюмина с задорными русскими народными песнями. Затем ведущий объявил номер известного фокусника-иллюзиониста Владимира Данилина. Он вышел на сцену во фраке, осмотрел публику, подошел к Альфие Кагармановой и вывел смущенную девушку на сцену.

– Как вас зовут? Аля? Вы будете мне ассистировать. Не бойтесь, у вас все получится.

Она завороженно смотрела за его трюками и действиями, выполняя его команды и не понимая, как это у него получается, ведь она стояла совсем рядом и все видела.

А потом выступал Иосиф Кобзон, его голос разносился далеко, казалось, его слышали даже горы. Он пел одну песню за другой, а Аля все ждала свой любимый «Ноктюрн» Бабаджаняна и Рождественского. И, словно услышав ее мысли, над тревожной афганской землей тихо зазвучала песня:

Пусть с тобой всё время будет свет моей любви,

зов моей любви,

боль моей любви!

Что бы ни случилось, ты, пожалуйста, живи.

Счастливо живи всегда.

А между мною и тобой – века,

мгновенья и года,

сны и облака.

Я им к тебе сейчас лететь велю,

ведь я тебя ещё сильней люблю.

Летели слова, эхом отзываясь где-то далеко в горах, еще некоторое время стояла тишина, когда стихли последние звуки, а потом раздался взрыв аплодисментов. Многие прятали глаза, на которых предательски навернулись слезы.

* * *

Несмотря на то что в Афганистан все чаще стали приезжать известные артисты и ВИА из Союза, баграмских артистов принимали так же тепло и провожали их такими же аплодисментами. Почти ни один концерт не обходился без песни в исполнении Михаила Тихонова «Мы выходим на рассвете»:

Мы выходим на рассвете,

Над Баграмом дует ветер,

Раздувая наши флаги до небес.

Только пыль встает над нами,

С нами Бог, и с нами знамя,

И родной АКМС наперевес…

Зрители затихали, как только звучали первые аккорды песни «Кабул далекий», автором и первым исполнителем которой был Юрий Кирсанов, его кассета с песнями попала разведчикам, которые и передали ее группе «Танкист».

Кабул далекий и безжизненная степь,

Пейзажи эти надоели мне по горло.

Ты многих не дождешься сыновей,

Земля родная, плачешь ты от горя.

Они ушли неведомо куда.

Им родина дорогу указала,

Иди и выполняй святой приказ,

Чтоб родина спокойно засыпала.

Спокойно спите матери, отцы,

Невесты, жены, сердцу дорогие.

Храним мы свято честь родной страны,

Мы верные сыны твои, Россия.

И, повстречавшись на родной земле,

Уйдя в круговорот воспоминаний,

Помянем не вернувшихся парней

Единственной минутою молчанья.

В 1983 году на замену капитану Малютину пришел капитан Андрей Сухов. Репертуар расширился, увеличился состав. Весной 1983-го большинство ребят ушли на дембель. Проводили и ребят из «Танкиста» – Мишу Тихонова и Игоря Фушту, Алешу Белькова, Володю Андреева. Как грустно было расставаться с каждым из них, ведь столько было вместе пройдено, пережито за время репетиций и поездок по воинским частям.

Миша Тихонов. Песни в его исполнении никого не оставляли равнодушными, они звучали так проникновенно и правдиво, что доходили до сердца каждого слушателя. А песни о любви, исполненные в дуэте с Алей Кагармановой, вызывали у зрителей теплую улыбку и ностальгию по гражданской жизни.

Игорь Фушта. Настоящий рыцарь с печальными и грустными глазами, всегда оберегал девчонок из концертной бригады от грубого слова, от навязчивых приставаний, утешал, если кому-то было грустно, и умел слушать.

Алешенька Бельков. Интеллигентный мальчик, знающий на память все слова и мелодии исполняемых песен. Бывало, на концерте уже звучит вступление, и вдруг Аля забывает слова, она с микрофоном в руке подходит к Алеше, который сидит за клавишными, и тихонько спрашивает: «Какие слова идут после „Пришел мороз, пришла зима“?» И Леша так же тихо, улыбаясь, шепчет: «Стоит река, стоят дома…»

Володя Андреев. Рассудительный, сильный, надежный, немногословный.

Они были для Альфии больше чем братья, больше чем друзья, которые встретились ей не в мирной жизни, а на войне. Надежный – вот то слово, которое подходило каждому из них. Аля была уверена, случись с ними что-то во время поездок по опасным дорогам, они первыми встали бы на защиту девчонок.

Прощание было трогательным и грустным. Встретятся ли они еще когда-нибудь? «До свиданья, мальчики, мальчики… возвращайтесь живыми домой».

В тот вечер Аля горестно и долго плакала, уткнувшись в подушку, словно у нее отняли что-то самое дорогое и близкое.

Послесловие

В первый состав «Каскада» (так с мая 1983 года стал называться «Танкист») вошли: Андрей Сухов, Кирилл Подойницын, Сергей Гапченко, Павел Кравчук, Александр Богданов, Виктор Микутель, Виталий Горбачёв, Аля Кагарманова, Зинаида Куприенко, Галина Воронина, Турсуной Хасанова.

Афганистан Альфия Кагарманова покинула в июле 1983 года, в группу пришли другие, не менее талантливые участницы. Одна из них, Турсуной Хасанова, так же как и Аля, входила в боевой отряд по работе с местным населением и принимала участие в концертах. Она перевела немало песен на афганский язык, в том числе знаменитую «Катюшу» и сама их исполняла.

Петь «афганские» песни ребятам разрешали с неохотой. Только в 1985 году «Каскаду» дали зеленый свет. Прав был тот замполит, который как-то обронил: «Один концерт „Каскада“ стоит ста часов политработы». Теперь авторский репертуар группы получил статус легитимного. ЦК ВЛКСМ подарил ребятам музыкальную аппаратуру, а руководителя группы даже наградили орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени.

Песни на стихи офицеров Александра Стовбы (погиб в Афганистане) и Вадима Дулепова, военных журналистов Владимира Шленского, Александра Голубовича и Владимира Подделкова в исполнении «каскадовцев» зазвучали в новой аранжировке.

Эстафету у Сухова (уже майора) принял военный дирижер майор Александр Колесников. Ему удалось записать на студии «Мелодия» первый официальный диск «Каскада» под названием «Вспомним, ребята!». Второй состав «Каскада» был самым многочисленным: Игорь Грязнов, Равиль Мусин, Александр Нене, Павел Синческул, Виталий Гребенников, Надых Хамраев, Александр Надточий, Александр Овсянников, Владимир Майданиченко, Галина Негрий, Сания Хикматуллина.

В 1988-м в «Каскаде» сложился третий состав под руководством военного дирижера майора Александра Халилова. В группу вошли Асватур Сагирян, Александр Лумников, Александр Бордулаев, Игорь Василенко, Иван Хохлов. Руководитель третьего состава решил расстаться с трубами. В результате очередной альбом «Каскада» («Пусть память говорит», 1989 г.) зазвучал в эстрадном исполнении.

Этими тремя составами «Каскад» дал в Афганистане свыше 400 концертов. Многие поездки группы по пылающей стране были связаны с риском для жизни. А потом был вывод войск. Гимном уходящему ограниченному контингенту советских войск стала песня Александра Халилова на слова Игоря Морозова.

Мы уходим

С покорённых однажды небесных вершин

По ступеням обугленным на землю сходим,

Под прицельные залпы наветов и лжи

Мы уходим, уходим, уходим, уходим…

Прощайте, горы, вам видней,

В чём наша боль и наша слава,

Чем ты, Великая Держава,

Искупишь слёзы матерей?

Нам вернуться сюда больше не суждено.

Сколько нас полегло в этом долгом походе?

И дела не доделаны полностью, но

Мы уходим, уходим, уходим, уходим…

Прощайте, горы, вам видней,

Какую цену здесь платили,

Врага какого не добили,

Каких оставили друзей.

Александр Быков. Юбилей

© Александр Быков, 2014

Около Кабула, в небольшой долине, есть живописное озеро. Вода в нем голубая-голубая (голубей бывает только на Родине). Название этому местечку – уезд Пагман. Так вот, не пришлось нам искупаться в этом озере. Не потому, что холодно было. И желание было искупаться, и жара присутствовала, и вода в озере завораживала. Но не судьба. На войне иногда приходится делать не то, что хочешь, а то, что приказывают. Вот и проехали мы с пыльными рожами мимо этого чудного озера, лишь полюбовавшись на его водичку.

А приказано было моей саперной роте заминировать караванные тропы, по которым местные партизаны на ишаках, верблюдах, а кое-где и на себе доставляли эресы (реактивные снаряды) ближе к Кабулу и обстреливали его. Город большой, трудно промахнуться. Ладно бы долбить прицельно по нашему аэродрому, госпиталю, по нашим частям. Нет ведь – по мирным кварталам, по своим соплеменникам, по женщинам и детям.

Пока командир мотострелкового полка с полковым инженером ставили мне боевую задачу, и я переносил информацию на свою карту, во взводах кипела работа. Уходим денька на два-три в горы, топаем на своих двоих, а взять с собой нужно многое. Кроме автомата, бронежилета и каски, необходимо иметь запас патронов, воды, сухпаек, саперную лопатку, плащ-палатку, спальник, сухое топливо и медикаменты. И плюс главная тяжесть – мины и взрыватели к ним. Вот и навьючивали мои солдатики на себя многие килограммы. Как сейчас помню, упитанных у меня в роте не было, все стройные, как джейраны. Мы иногда даже завидовали верблюдам из-за того, что их так мало нагружают.

Для прикрытия мне выделили разведроту. Её командир – высокий капитан, крепкий, голосистый. Познакомились. Зовут Вадимом. Решили все вопросы взаимодействия, пробили маршрут, проверили радиосвязь и в путь. Если по карте нам предстояло преодолеть расстояние в 10–15 километров, то по жизни цифру эту можно смело увеличить вдвое, а то и втрое. Ведь идти нам предстояло поперек нескольких хребтов.

Сначала разведрота вытянулась вереницей, а потом и мои пошли крутить серпантин, шаг в шаг. Метров через сто подъема – привал, садимся прямо в пыль. Влево, вправо – нельзя, могут стоять мины. Санинструктор, находящийся в середине нашей колонны, вертит головой, спрашивает, кто как себя чувствует. Молодец, не приходится напоминать. Особое внимание молодым. Пить больше одного глотка нельзя. Два коротких слова «Встать! Вперед!» заставляют нашу мирную пока гусеницу уверенно двигаться вверх. Впереди у ефрейтора прямо видно, как на спине от пота намокает хэбчик. Как только с его носа начинает капать, будто из неисправленного водопроводного крана, даю команду на очередной привал. Смотрю вниз. Замыкающим обычно ставлю крепкого сержанта. Это наши запасные плечи. В боевом порядке роты отстающих не должно быть никогда.

Вот и вершина первого хребта. Сверился по карте, поднялись на 800 метров. Сейчас нужно спуститься и опять подняться на такой же хребет-близнец. А вот за ним надо продвинуться по ущелью как можно дальше, насколько нам позволят духи, и постараться перекрыть эту ниточку снабжения так, чтобы ни одна мышь не проскочила. Впрочем, я погорячился: мышь, и даже не одна, может разгуливать по горам совершенно безопасно.

Ротный разведчиков только что снял стружку со взводных. Собрал их отдельно и вполголоса, но очень убедительно доказывал, что Вася неправ. А Вася, рыжий лейтенант, еще на голову выше ротного и на два размера здоровей, все пыхтел и вертел своим облупленным носом, выражая явное неудовольствие. А потом главный разведчик плюхнулся рядом со мной и неожиданно признался, что у него сегодня день рождения, и причем круглая дата.

– Практически юбилей. Сороковник разменял, – как-то с грустью сказал он.

Отчего грусть – я так и не понял. То ли от того, что уже тридцать, то ли от того, что не за столом среди родных и близких, а в забытых Аллахом горах, в стране, на календаре которой идет 1366 год. Неожиданно ротный разговорился. Рассказал о своей семье: маме, которая воспитывала его одна, любимой жене и обожаемой двухлетней дочурке. Вспомнил, как праздновал свой день рождения, уже зная, что через несколько дней отправится в Афганистан. Он знал, а семья еще не знала. Не стал их расстраивать раньше времени. Хотел, чтобы праздник прошел радостно. И он прошел радостно – ни слова о скорой разлуке. Он, как ребенок, стал хвалиться подарками, радостно рассказывая кто что подарил ему в тот последний день рождения перед отъездом на войну.

Зацепил меня этот капитан. Без всяких речей захотелось сделать ему что-то приятное. Нащупал я в лифчике (нагрудной сумке для магазинов и гранат) одинокий шарик витаминки и протянул ему со словами:

– На, Вадим, все что есть. Поздравляю!

Ту задачу мы с Вадимом выполнили. И заминировали от души, и бойцов своих не потеряли ни убитыми, ни ранеными. Правда, наша артиллерия случайно накрыла нас залпом из «Гвоздик», но мы отделались только легким испугом, да мой связист Ваня Петров – порванными осколком штанами. К броне вышли голодные, усохшие, но довольные. Мы с Вадимом сразу разбежались – у него свои начальники, у меня свои. Проверить личный состав, оружие, доложить начальству, да и самим что-нибудь попить и перехватить. А потом и разъехались по своим частям.

Через три недели мою роту снова придали этому полку. Приехав к ним в гарнизон, я прихватил заготовленный подарок и пошел искать разведроту. Нашел быстро. Первым увидел Васю, взводного из разведки. Поздоровались.

– Вадим-то далеко? – с улыбкой, предвкушая радость от подарка, спросил я взводного.

Вася вроде и ростом стал меньше, и вся его рыжая краска сразу выцвела.

– А нет больше Вадима. Убили его вчера.

– Как?

– Ехали на бээмпэшках колонной. Из зеленки одинокая очередь. Ему две пули в грудь. Умер сразу.

Теперь и мне пришлось пережить то, что, как я видел, испытывал Вася. И ноги ослабли, и солнышко поблекло, и подарок стал ненужным. Да я и не помню, куда его задевал. Вот и весь юбилей до копеечки.

Дорогой Вадим! На этой планете много бардака и неразберихи. Но здесь тебя помнят. Они тоже помнят. Я был у них. И на твоей могиле тоже был. Пусть родная земля тебе пухом будет…

2002 год

Дмитрий и Николай Суслины. Однолюбы

© Дмитрий Суслин, Николай Суслин, 2014

Закончить ХАИ – это круто. Это так здорово, что Рустам не мог спрятать свою радости от прохожих. Шел по Пролетарской площади, подпрыгивая как ребенок, которому только что подарили любимую игрушку. Рустам побежал на телеграф позвонить в Кишинев маме, она ждет, ее нужно обрадовать. Хотя мама не очень хотела видеть Рустама военным.

У центрального телеграфа как всегда очередь, но ничего, он подождет, у него увольнительная до утра, время есть. Впереди стояла хрупкая девчонка в голубом платье и туфлях на высоких каблуках. Как они ходят на таких шпильках, Рустам спотыкнулся бы на первом шагу. Девушка почувствовала чей-то взгляд и повернула голову и… и замерла. Высокий, стройный брюнет в военной форме разглядывал ее туфли.

– Нравятся?

– Вроде красиво, но как на них ходите?

– Сноровка нужна, умение. Это не то что прыгать с парашютом, раз – и все.

– А у меня на лбу написано, что я прыгаю с парашютом?

– Нет, на погонах, да еще значок прикреплен.

– А вы наблюдательны.

– А то, такая профессия у меня.

– Какая?

– Хорошая и интересная. Кстати, меня Анастасия зовут.

– Рустам. А вот и наша очередь. Хочешь, погуляем после переговоров?

Ночь прошла как мгновение. Они пошли по Лопатинской набережной, потом любовались на Благовещенский собор, не обошли и мемориал с Вечным огнем. И все это виделось Рустаму другими глазами, с Анастасией было все насыщеннее, полно жизни и так романтично! На рассвете расстались, но договорились вечером вновь увидеться. У лейтенанта Абдулина намечался недельный отпуск перед отправкой в воинскую часть, а служить он будет в Твери, аэродром Мигалово, и это тоже круто.

Конечно, хотелось спать, но организм молодой, привычен к нагрузкам. Да и какая это нагрузка, Рустам был готов еще не спать сто ночей, а провести их с Настенькой, такой милой, такой голубоглазой, такой улыбчивой, такой… Она закончила только что журналистику, будет писать. Но как красиво она рассказывает, как интересно, так может только его мама, она преподаватель литературы в пединституте, ей Бог велел.

И что вы думаете? Рустам вечером предложил поехать в Кишинев, познакомить с мамой.

Анастасия не ожидала такого поворота событий, но Рустам уже не курсант, он лейтенант, он через десять дней будет служить в настоящей воинской части. Что думать, это судьба. А какой он красивый… Настя таких раньше не видела.

Мама встретила приветливо, даже не удивилась, когда Рустам предстал перед очами с тоненькой голубоглазой девчонкой, которая поздоровалась и представилась, говоря с мягким украинском акцентом.

Вероника Андреевна готовила на стол. На стене Анастасия увидела портрет с черной повязкой на уголок. Военный в летной форме с погонами майора.

– Мой отец, – сказал Рустам, предугадывая вопрос. – Погиб на учениях, в Челябинске, мне тогда было пять лет. Он был превосходным военным летчиком, Руставели Абдулин. После похорон отца мама вернулась к бабушке с дедом, они у меня молдаване. А папины родители в Абхазии жили. Я ездил к бабушке часто, но она уже умерла. Уже никого нет, бабушка замуж второй раз не вышла, хотя красавицей била неописуемой. И в Белоруссию не вернулась, откуда была родом. Любила она деда.

– А как умер твой дед? – спросила Анастасия заинтригованно.

– Его сбили над Берлином, он летчиком был. Вот и мама всю жизнь одна.

– И после этого ты пошел в военное училище?

– Ну да, а кем мне быть?

Зашла Вероника Андреевна, и Анастасия замолчала.

Вечером Рустам показал девушке город, 59-ю школу, которую Рустам закончил с отличием, погуляли в парке Пушкина. Рустам читал наизусть Александра Сергеевича, потом рассказал, что великий поэт жил в Кишиневе.

А когда пришли домой, Рустам сделал предложение Анастасии.

– Можно я подумаю?

– Можно, но только до утра. У нас остается пять дней до свадьбы. – Рустам притянул девушку к себе и нежно дотронулся губами до ее губ.

– Если только пять дней, то когда думать? Я согласна.

Через три года Рустам Абдулин получил звание старшего лейтенанта и был откомандирован в Афганистан. Анастасия поехала к своим родителям в Одессу, заодно быть поближе к Веронике Андреевне, с которой подружилась и называла ее мамой.

05.06.1984, Кабул

«Милая, милая моя Настенька, как я соскучился по тебе. Только два дня прошло, а кажется, вечность. Мне божий день не мил, если не получаю твоих писем. Что тебе написать, моя хорошая, у меня все хорошо, я же в столице, и это круто.

Вчера получил целых три письма от тебя, и это для меня праздник. Целую тебя, моя девочка, очень страдаю, что не могу быть рядом. Твой Рустам».

07.06.1984, Одесса

«Когда пришла провожать на войну, ты сказал, что не любишь писать письма, а значит – их не ждать сильно. Понимаю, что ты только улетел, значит, письма придут позже, надеюсь через неделю уже их получить.

Тогда, при расставании, ты дал мне аудиокассету. Каждый день я вслушиваюсь в твой голос, ловлю новые интонации, чувствую тебя рядом. Живу твоими словами, снами, в которых ты рядом, где я могу дотронуться до тебя и целовать тебя долго-долго. А еще я чувствую твой запах. Но он улетучивается в суете бегущих дней. Ты часто снишься мне, но с каждым разом твое лицо ускользает от меня. Чувствую тебя, знаю, что это ты, но не вижу, ты исчезаешь…

Сегодня заметила, что расцвела акация. В воздухе закружился цветочный дождь, аромат сводит с ума. Ты ведь помнишь, как я люблю акацию?

Здесь была необыкновенно красивая весна. Зацвела акация. Не хочешь насладиться этим зрелищем? Заодно меня увидишь…

Рустам, мой единственный, я должна сказать тебе что-то очень важное, никому не сказала, держала для тебя: я беременная. Представляешь, я ношу крохотную часть тебя в себе… как я тебя люблю и его уже люблю.

Очень, очень люблю и скучаю. Целую, целую, целую».

20.06.1984, Кабул

«Хочу, очень хочу, Настенька! Разве может сравниться цветущая акация с запахом твоих губ?

Эти мысли о Насте при первом боевом вылете звена: сопровождение колонны из Кабула на Баграм. Вернее, для Рустама вылет был первым, а звено уже два раза поднимался в воздух, и эти вылеты не учебными были. Полеты на высоте 450 метров – обычные, чтобы быть недосягаемы для ПВО противника. Так было до тех пор, пока душманам не поставили новые ПЗРК «Стингер»… Все прошло нормально, колонна уже въезжала в расположение советских частей, когда летчикам сообщили, что в 60 км в горах идет бой и нужна помощь, иначе душманы уничтожат на корню роту разведки, которая в лоб столкнулась с отрядом моджахедов.

Нелегко ребятам, а кто обещал, что война медом покажется? А выручать надо. На помощь послали наше звено и штурмовики Су-17. Команда была, и цель понятна как божий день: задавить афганцев огнем, чтоб не рыпались. В тот день звено трижды поднималось в воздух дозаряженные боеприпасами под самое не могу: три часа по наводке пехоты обрабатывали цели до пустых «магазинов». Наверно, на каждого душмана пришлось с лихвой и снарядов или ракет. А вот и не достаточно, потому что сведения неточные и стреляли не по духам. Боеприпасы разрывались, не попадая в цель. Спуститься ниже было опасно. Опасность состояла еще в том, что моджахеды были слишком близки к советским, и летчики рисковали расстрелять своих же. Рустаму было жарко, он чувствовал, как пот течет по спине. Он увидел яркую вспышку в одном из оврагов, люди, как маленькие точки, взлетели и обратно шмякнулись об землю. Настенька, моя хорошая, это война, прости меня.

У меня все хорошо, моя девочка, здесь тепло, полно дынь и арбузов, иногда у нас бывают учения, но не каждый день. Я загорел, меня не узнать.

Люблю, целую, приснись мне. Ваш Рустам».

09.08.1984, Одесса

«Любимый мой, здравствуй. Как ты там без меня, что ты кушаешь, высыпаешься, улыбаешься ли? Временами становится страшно: я так часто думаю о тебе, что начинаю чувствовать тебя рядом, слышу твой голос, твои шутки, полные тонкой иронии, вижу твои тонкие губы. Ты снова целуешь меня, и я вдыхаю твой запах: елей, сосен и свежести. Очень люблю твои руки с чуть нервными пальцами, местами пожелтевшими от табака.

Пытаюсь подстроиться своими мелкими шагами под твои, широкие, размеренные…

Понимаю, что медленно схожу с ума. Пытаюсь занять себя чем-то, чтобы не оставалось свободного времени. Это такая игра в прятки или в страуса. Сложнее всего на выходные, а в понедельник будет лучше, легче.

Как перестать думать, чтобы время не тянулось так медленно?

Приезжай скорей, мой родной, мы тебя ждем, с тобой ничего не может случиться, когда так ждут… Целую, целую, целую».

17.09.1984, Кабул

«Я прилетаю в Союз! На несколько дней, но мы увидимся. Целую каждую клеточку твоего тела, а больше всего животик с нашим Русланом. Может, ты хочешь девочку, я бы ее любил не меньше, но знаю, просто уверен, что это сын. И обожаю тебя за такой подарок. Это круто!»

Счастью не было предела. Они не замечали никого вокруг, сколько времени прошло с того момента, когда они остались вдвоем. Какое-то спокойствие сошло на них, окутало, притупив все былые страхи. Они были твердо уверены, что всегда будут вместе и никогда больше не расстанутся. Рустам что-то начал говорить о переводе в Одессу после Афгана, командир помог бы. Но надо еще немного подождать.

Стоя у окна, смотрели на ночной город. Стояли, обнявшись, отражаясь в оконном стекле, и уже неясно было: они глядели в ночь или ночь любуется ими. Тихие и умиротворенные, они не отпускали друг друга, слившись в одно целое. Из этого состояния их вывел бой курантов, пробило три часа. Чувство тревоги охватило Настю, ребенок вдруг зашевелился, как будто мамина тревога передалась ему, сердце сжалось от дурного предчувствия. В груди все оборвалось, как будто кто-то выкачал оттуда все, оставив только пустоту. Боже, как она ненавидела это ощущение пустоты…

А он, Рустам, он тоже почувствовал это? Поэтому сжал ее крепче в своих объятиях? Настина голова покоилась на его плече. Анастасия таяла от боли и счастья. С тех пор как узнала его, счастье и боль играли в прятки, чередуя друг друга. Это никогда не кончится. Эта боль началась сразу же, тогда, в первый приезд в Кишинев, когда Рустам так спокойно, так буднично рассказывал про своего деда и отца.

02.10.1984, Кабул

Перекрикивая гул самолета, летчики надевали шлемы, парашюты и готовились к взлету. Двигатели выбрасывали раскаленные, обжигающие струи газов. На этот раз направляемся в Кандагар. Самая жаркая область, самая сложная ситуация.

Рустам уже побывал в Кандагаре, а где он не летал за столько месяцев войны… Когда-то Кандагар был столицей страны, богатый восточный город, сейчас его превратили в груду развалин. Но как бы там ни было и сколько его ни бомбили, стараясь сровнять с землей, Кандагар оставался одним из важнейших центров вооруженной оппозиции. Прилетели благополучно, сели на дозаправку – и опять уже мчатся по полосе, набирая скорость.

Город весь в воронках. Здесь стреляют почти везде и всегда. Стреляли и в этот раз. Оранжевый шар гранатометного выстрела рассыпался чуть впереди на обочине бетонки. Рустам весь сжался как струна, хоть знал что их не достать.

Город остался позади. Сверху видны голубые купола одной из мусульманских святынь. А сразу за элеватором находится один из советских гарнизонов, охраняет мост через реку Аргандаб. С обеих сторон от дороги поднимаются высокие заросли – зеленка, в этих местах душманы устраивают частые засады.

Пилоты получили сведения о нахождение моджахедов, и по пути в Кабул их звено должно уничтожить душманов.

Самолет падает на крыло, разворачиваясь для выполнения задачи.

Двигатель сегодня ревел особенно в ушах Рустама. Усталость, наверное. Не хочется верить, что там спрятаны бандформирования. А напрасно, они хорошо окопались, даже начали стрелять по шурави. Самолеты разворачивались несколько раз, пока не расстреляли все снаряды и двинулись на Кабул.

Вот сейчас Рустам напишет несколько писем – своей Настеньке и маме, а потом в баню.

«Скучаю безмерно, с ума схожу без тебя. Мне хорошо служится, здесь спокойно, но я хочу видеть тебя, дотронуться до тебя и целовать, целовать, целовать…»

Рустам с друзьями только вернулся из бани, такой чистый и умиротворенный, ничто не предвещало беды, как аэродром неожиданно превратился в ад: реактивные снаряды рвались повсюду: и под окнами модулей, и на взлетной полосе, и рядом с советскими «двадцатьчетверками», и рядом с МиГ-ами. С командного пункта пришел приказ: «По вертолетам!» и – от винта… Обстрел не прекращался, и наша пара быстро вырулила на полосу. Чтоб себя не выдать, душманы прекратили огонь, но с командного пункта нам дали координаты, приказав уничтожить бандитов. Было бы сказано, а летчики всегда выполнят приказ. Их сориентировали с одной из застав, показав трассирующей очередью из крупнокалиберного пулемета направление и сообщив дальность до цели. Экипаж сбросил осветительные бомбы, обозначив цель, а затем и боевые скинули на духов, уничтожив их.

05.11.1984, Одесса

«Любимый, единственный мой. Проснулась в четыре утра. Пробую вернуться в сновидение, ты снова снился мне. Я на полпути между сном и явью.

Мысли опять полетели к тебе, мне их не удержать. Они атакуют, становясь реальностью. Поворачиваю голову, чтобы стряхнуть сон, в комнате я одна.

Вздыхаю глубоко, пытаюсь заглушить стон…

Тебя рядом нет…»

07.11.1984, Кабул

«Любимая моя девочка, Настенька моя, как ты без меня? Хочу домой, домой, домой. К тебе, к тебе, к тебе».

– Рустам, ты что там замолчал, доложи обстановку.

– Пока все тихо.

…Разведка доложила, что недалеко от Теплого Стана находилось несколько укрепрайонов моджахедов с вооружением. Было решено направлять для ликвидации подразделения специального назначения. А летчикам было поручено сопровождение с воздуха. Как обычно – ведомый и ведущий. Набрали высоту до 1500 м и держали визуальный контакт с войсками. А потом поступила команда помочь с огнем роте разведки, которая находилась высоко в горах.

А как разобраться где свои, а где духи? Развернувшись, самолеты вошли в ущелье, где советские пытались отбиться от духов, которых было много больше. Рустам попросил командира обозначить свои позиции дымовыми сигналами. И тогда летчики поняли, где засели духи. Но вдруг по радио услышали крик командира разведчиков: «По вам произвели пуск ракеты!» У самолетов и вертолетов была включена автоматическая система отстрела тепловых ловушек, поэтому летчики не беспокоились о защите экипажей и дальше сопровождали и защищали своих товарищей с воздуха.

«Милая моя, хорошая девочка, все у меня спокойно и хорошо, но очень скучаю по тебе, но ты не переживай, время пролетит незаметно, и мы скоро опять будем вместе».

11.12.1984, Одесса

«Рустам, жизнь моя, мы не виделись несколько месяцев. Как я выжила? Разлука – способ ценить то, что между нами. Как я жила без тебя? Ведь жила же, даже казалось, что любила кого-то. Но к тебе я чувствую все по-другому, любовь к тебе – это что-то особенное, возвышенное.

Моя душа полна тобой. Твой взгляд, улыбка, голос всегда рядом со мной. Любила смотреть на тебя спящего. Даже во сне улыбка не сходит с твоих губ, она то ироничная, то ласковая. Сворачиваюсь калачиком, закрываю глаза и жду, когда ты скажешь: „Доброе утро, любимая“. Вздыхаю, понимая, что ты далеко и не можешь пожелать мне доброго утра.

Я изменилась сильно. Стала другим человеком. Говорю мало, не зная как вести себя с друзьями, они здесь, гуляют, радуются, что-то празднуют, а ты там, на войне… О чем мне с ними говорить? И еще я изменилась физически, у меня большой живот, и Руслан все время пихает меня ногами, может, хоть он будет футболистом, не надо нам больше военных.

Представляешь, любимый, люди не знают ничего о войне, вообще о том, что происходит в Афганистане, газеты ничего об этом не пишут. Почему эта разлука так давит на меня? Казалось бы, давно пора привыкнуть, приспосабливаться к реальности, но… Мне так не хватает тебя, ежеминутно. Не хватает твоей поддержки… Ревную тебя к твоей работе, к твоим друзьям, к самолетам. Руслан скоро выйдет на свет Божий, прилетай скорее».

15.01.1985, Кабул

«Без, без, без, без тебя…

Без тебя время тянется невыносимо долго.

Любимая моя, я не хочу чтоб ты беспокоилась обо мне, у меня все хорошо, скоро вас будет двое, а там, глядишь, и я прилечу».

Пара возвращалась и пошли на посадку. Рустам вместе с другими лётчиками в это время находились на аэродроме. Внезапно они услышали грохот взрыва, за которым последовали еще и ещё… Выскочив из модуля, они увидели, что прямо над ними спиралью снижались четыре вертолёта, а на полосе горел сбитый СУ-17, летчик которого завис на парашюте. Это душманы выпустили по боевым машинам «Стингеров». Один вертолет взорвался в воздухе, и выжил только один лётчик, которого выбросило взрывом из кабины, – его парашют раскрылся автоматически.

20.01.1985, Одесса

«Ты так далеко, любимый. А кто принесет мне цветы, когда родится Руслан?..

Но что значит расстояние в тысячи километров для двух влюбленных душ? Что значит время, когда тебя нет рядом? Часы, которые показывают, что прошел еще один час? День? Неделя? Знаю, что ты там далеко, но почему ты рядом?

Почему ощущаю твое присутствие в своей душе, в каждой клеточке своего организма? Храню твой запах. Покачивает ли меня, когда тебя сносит с ног порывом ветра? Лью ли я слезы, когда плачешь ты? Это и есть любовь?

Слава Богу, мне на днях уже рожать. Что же так тяжело-то? Встретимся ли мы скоро? Увидимся, да?»

22.01.1985, Одесса

Когда родители увидели, что Анастасии стало хуже, встревоженные, вызвали скорую помощь.

Господи, она бредит.

Мама заглядывает в окно в ожидание скорой, а Настя лежит опустошенная на диване. Почувствовала, как огромная усталость наваливается на нее. Пришла в себе уже в больнице. Доктор показывал знаками что-то дежурной медсестре.

У нее снова затмение сознания. Как утопающий, пытается вдохнуть, потом опять идет на дно.

Все предметы плывут в каком-то тумане. Наблюдает со стороны все происходящее. Мозг гаснет, как догорающая свеча. Она вне реальности. Не помнит точно все подробности сновидения, но кое-что осталось в памяти: стоит одна, на краю обрыва, вместо рук – крылья. Взмахнула крыльями, подставляя их ветру, и хочет взлететь. Ноги уже не чувствуют землю, и вдруг в нее крепко вцепилась рука Рустама и не отпускает ее.

Крылья исчезли, Настя видит тень. Это тень Рустама. Знает, что это он, но лицо не различает. Он обнимает Настю своими крепкими руками, не позволяя взлететь над пропастью.

– Где мои крылья? Почему не могу улететь?

Больше не видит Рустама, он превратился в огромную черную птицу и вместе с другими такими же не дает ей отдышаться… Руста-а-а-а-ам!!!

Старший лейтенант Абдулин Рустам Руставелиевич погиб 22 января. Самолет был обстрелян, ракета попала в цель, и экипаж сгорел заживо. В этот день у него родился сын.

На кладбище Дойна в Кишиневе часто приходит еще довольно красивая женщина, платок накинут на седые волосы. Ее сопровождает светлая, голубоглазая молодая красавица и темноволосый парень в форме курсанта военного училища Украины.

Ева Арсан. Вера, надежда, любовь

© Ева Арсан, 2014

Вера была своенравной девочкой. Везде и всюду лидер. На уроках отвечала раньше всех, даже тогда, когда ее не спрашивали. Смотрела на своих сверстников свысока. А как же иначе? Одевали ее красиво, каждый год ездила в Артек, а прошлым летом вообще была за границей – в Болгарии на Золотых песках. А что видели остальные? Пионерские лагеря за городом или каникулы в деревнях с бабушками и дедушками. Одноклассники смотрели на нее косо, частенько она слышала неприятные слова в свой адрес. Но это не очень-то волновало ее. Ощущение гордости, которое она испытывала из-за своего положения, всегда побеждало. Она была уверена, что ей просто завидуют.

Жила она в благополучной семье, в любви и достатке. Недаром ее маму звали Любовь. Родители занимали ответственные посты. Отец работал в обкоме партии, а мама в отделе торговли исполкома. Ну конечно же, Вера и ее младшая сестра Надюшка ни в чем не нуждались. Правда, сестры были очень разными. Если Вера всегда впереди, искательница приключений и спортсменка, то Надежда была тихой, замкнутой, играла одна и слушала детские песенки, подпевая своему любимому магнитофону.

С самого первого дня родители мечтали о первенце-мальчике, но ровно через девять месяцев на свет появилась девочка. Отец верил, что вторым ребенком будет сын, и поэтому назвал девочку Вера. Когда снова родилась девочка, отец не потерял надежду на рождение сына, и ребенка назвали Надеждой. Всю третью беременность семья была уверена, что родится мальчик, да и приметы старых людей указывали на то.

Схватки начались неожиданно, отца дома не было, Вера в школе, Надюшка в садике. Сильные боли не позволили Любе даже доползти до телефона. Так ее и нашли: лежащую на полу в коридоре в луже крови. Спасти не удалось никого: ни маму, ни ребенка. Это был мальчик. С тех пор отец запил, лишился работы. Квартиру в центре города забрал исполком, а им дали две комнаты в квартире с подселенцем, в новостройках.

После смерти матери Вера взяла на себя все заботы о семье. Спорт забросила, учиться стала хуже. А вскоре пропал отец. Его нашли случайно в какой-то пьяной компании, где он пропивал последние деньги, вырученные за проданные вещи из старой безбедной жизни. Он уже не узнавал никого. Бывшие друзья помогли определить его в хорошую больницу, но это не помогло. Вскоре он умер.

Дальше был детский дом. Сестер не разлучили, и хоть место, куда они попали, было вполне приличное, но детский дом – это детский дом. Там всё и все старались переломить характер Веры. Да не тут-то было! Она умела постоять и за себя, и за сестру. Ей хотелось поскорее стать самостоятельной, поэтому сразу после восьмого класса она поступила в медицинское училище, благо оно находилось в квартале от детского дома, где содержались сестры.

* * *

Три года пролетели быстро, и вот уже Вера Мазанько дипломированная медсестра. Возвращаться во Львов, где родилась и выросла, не было смысла. В их комнатах давно уже жили другие люди, вещи, которые они впопыхах даже не собрали, были либо проданы, либо выброшены новыми хозяевами. Вера осталась в Черновцах дожидаться, когда вырастет Надюшка, и они будут жить вместе.

Устроилась в больницу, в терапевтическое отделение. Работала много, отдаваясь вся, не уставая и не жалуясь, однако с «товарищами по работе не дружила» – так было написано в ее характеристике. Заносчивость, приобретенная в детстве, прошла, но осталась привычка смотреть свысока на всех. За это «свысока» ее и не любили коллеги, откуда им было знать, что это не гордыня, просто так Вера защищала свое личное пространство от всех людей, которые вошли в ее жизнь после смерти родителей.

Ее считали карьеристкой, думали, что она выслуживается, старается для начальства, иначе зачем так рвать жилы на работе. А Вере просто очень хотелось получить поскорее комнату, чтоб ей разрешили наконец-то оформить документы об опекунстве и забрать сестренку из детского дома. Вот она и старалась и на работе, и на комсомольских мероприятиях да еще сестру навещала при первой же свободной минутке.

Однажды к ним в отделение попал парень, который лечился от последствий гепатита. Ему приглянулась глазастая и шустрая медсестра, он стал ухаживать. Но Вере было не до этого, она не обращала на его ухаживания никакого внимания. Даже не принимала от него цветы и шоколадки. Только однажды взяла коробку конфет «Пьяная вишня», они ей напомнили счастливое давнее детство. Леонид, так звали парня, сразу же затеял разговор. Он пригласил ее на свидание, но в ответ неожиданно услышал:

– Леня, ищи развлечение в другом месте, мне некогда.

– Почему развлечение, может, я на тебе жениться хочу, я недавно квартиру получил, а хозяйки в ней нет.

– Ничего себе, а как тебе удалось? Квартира в таком возрасте?

– А это как нагрузка в продовольственном наборе. Иногда лучше самого набора.

– Ты про что?

– Афган, гепатит, ранение. После армии устроился на завод, и мне без очереди дали квартиру.

– Здорово, ну ладно, поговорим в другой раз, меня больные ждут.

Больные Веру не ждали, потому что был обед, но слово «АФГАН» надежно поселилось в ее голове. «А действительно, чего ждать, Надюшке 13 лет, год поработаю в военном госпитале в Афганистане, а потом вернусь, получу комнату, а может, даже квартиру, и заживем. Надя пойдет учиться в университет, я на заочный в медицинский поступлю, да еще без конкурса». Так думала Вера и уже на второй день после разговора с Леонидом написала заявление в военкомат.

Ожидание было недолгим. Когда ее уволили из больницы с формулировкой «в связи с переходом на военную службу», никто, кроме больных, не сожалел об ее уходе. Да и Вера не пришла с тортом попрощаться с бывшими коллегами, она поспешила в детский дом с сумками полными сластей и фруктов. Зашла к директору, объяснила ситуацию и попросила, чтобы присмотрели за сестрой.

* * *

Веру направили в воинскую часть на окраине Кабула. Она наконец-то обрела друзей. Здесь ее ценили, восхищались ее старанием, ее готовностью прийти на помощь, поработать лишнюю смену и заменить тех медиков, которые ушли на боевые.

Капитан Владимир Волков возглавлял медицинскую службу. Молодой, обаятельный и при этом профессионал высокого класса. Внешне Володя походил на студента-отличника, в его темных печальных глазах при виде Веры появлялись интерес и любопытство, которые он даже не пытался скрывать. Среднего роста, худой и жилистый, он излучал такую мощную энергию, что хотелось сразу кинуться к нему не только с жалобами на физическую боль, но и поделиться самым сокровенным.

Вскоре Вера так привыкла к нему, что начинала скучать, если капитан уходил на боевое задание дольше чем на два дня. Частое общение Веры с Владимиром скрепило их дружбу. Им нравилась одна и та же музыка, они читали одни и те же книги. А когда обсуждали какое-либо событие, то даже удивлялись совпадению взглядов.

У Волкова был друг, с которым тот соседствовал в одной комнате, одессит Сережа Чеботарь, в звании майора и в должности заместителя начальника штаба. Здоровый, высокого роста, с покатым лбом и остатками былой роскоши на голове, он всем своим видом показывал: «со мной не пропадешь». Они жили в большой комнате, но очень редко встречались, так как то один, то другой уходил на боевые. В их комнате Вера и нашла себе убежище, часто приходила в гости, спасаясь от всего мира. Там ей было хорошо и уютно, прячась от всех с книгой или с письмами от сестры. Больше ей никто не писал.

В этой мужской компании Вера чувствовала себя прекрасно. Все ощущения, когда-то испытанные в детстве и так долго хранившиеся в ее памяти, снова стали реальностью. Она боялась это потерять и поэтому на ухаживания друзей реагировала шутками. Вскоре ухаживания прекратились, а дружба осталась.

Иногда Вере становилось скучно, и она начинала приставать то к Волкову, то к Чеботарю с просьбами, чтобы отправили с колонной или на какое-нибудь боевое задание. Друзья смеялись, отвечая, что она слишком хорошо готовит и если уйдет на задание, то лишит их удовольствия, которое они получают от борща и украинских голубцов.

Но однажды все изменилось. Сформировали колонну, а батальон, которым руководил майор Чеботарь, остался без медика. Прапорщик Макаров должен был пойти с колонной и сменить лейтенанта медицинской службы Чавчавадзе, но он еще не вернулся из штаба армии. Уже надо было выходить, а без медика нельзя. Вот тогда и состоялось боевое крещение Веры Мазанько.

Капитан Волков находился в центральной больнице 40-й армии, там было что-то срочное, так что остановить ее никто не мог, и она уговорила Чеботаря взять ее с собой. Он сначала взорвался: «Ты невоеннообязанная, какие боевые!» – а потом решил, что Макарова, как только тот появится, отправят с попуткой следом, Веру он тут же вернет назад, а без медика действительно нельзя. В общем, медсестра Мазанько его уговорила. «Ведь не отстанет, – думал Сергей, – а так хоть под моим присмотром будет. Понюхает пороху – успокоится».

* * *

Батальон, командиром которого был назначен майор Чеботарь и к которому прикрепили медсестру Мазанько, направлялся в Баграм. Боевая задача – контролировать дорогу между Кабулом и Баграмом. Вера быстро сложила все аптечки, медицинские сумки в БТР. Она была весела и счастлива, оттого что вырвалась из-за колючей проволоки воинской части, называемой Тёплый Стан. Почему такое название? Это были как бы ворота Кабула, и, когда моджахеды пытались напасть на столицу, эта воинская часть держала оборону. И, хотя бои были жаркими, вылазки душманов оборачивались неудачей. Так она себе напридумала, а кто на самом деле дал такое название – неизвестно. Теплый Стан так Теплый Стан.

Была ранняя весна. Утреннее солнце нежно обнимало колонну шурави. Вера сидела на третьем БТР, подставив ласковому солнечному теплу свое лицо, и улыбалась. Она была счастлива. Она добилась своего. Теперь она не просто медсестра в госпитале, а боевой полноправный товарищ. Она представила себе, как после возвращения придет в детский дом к ребятам и будет рассказывать им о боевых буднях медицинской сестры. А может быть, поедет в свой Артек, где ее, наверное, вспомнят, и сегодняшние пионеры повяжут ей красный галстук.

Пока Вера с восхищением рассматривала картинки своего прекрасного будущего, колонна добралась до места. Медицинскую машину («таблетку») припарковали позади дувала. Когда-то на этом месте была деревушка. Как и многие другие такие же селения, она была разрушена еще во времена правления Амина.

Врач, которого медсестра Мазанько сменила на посту, старший лейтенант из Грузии, спросил, почему сестричка променяла свое теплое место в медсанчасти на это. Вера ответила, что надоело сидеть за колючей проволокой, захотелось на волю, на свободу.

– Смотри, не попади за другую колючую проволоку, – грустно пошутил он.

– Я?! Я не попаду, – гордо произнесла Вера, – в крайнем случае воспользуюсь последним патроном.

– Ну-ну! – с сомнением произнес доктор, а сам подумал: «Бедное дитя. Ты еще не знаешь, как далек агитационный патриотизм от того, с чем придется, не дай бог, столкнуться», – а вслух добавил: – Не приведи господи! Удачи тебе, девочка! Обыкновенной солдатской удачи!

Свежий горный воздух, виноградники, которые напоминали Буковину, да и вообще все происходящее вокруг помогало сохранять благостное настроение. Другими словами, Вере казалось, что жизнь прекрасна и удивительна.

Состояние неги длилось недолго, до 14 часов, пока дозорные, находившиеся на вершине скалы, не сообщили, что к линии обороны направляется отряд моджахедов. Командир группы майор Чеботарь связался с командиром части и доложил обстановку. Получив указания от подполковника Меснякова, майор отправил навстречу афганскому отряду тридцать человек под командованием старшего лейтенанта Литвинова.

Приказано: обезвредить и, если возможно, доставить духов в расположение позиций. Без медицинского сопровождения на такое задание не отправляют. Кандидатура санинструктора даже не обсуждалась – альтернативы не было. Вера просто переложила медицинские сумки на БТР Литвинова, и они двинулись в путь. Страх показаться трусихой был больше, чем само ощущение страха перед возможным боем.

Еще в детстве, будучи своим парнем среди дворовых мальчишек, участвуя во всех драках за справедливость, она не боялась боли, но боялась прослыть плаксой. Даже зная, что вечером последует разговор с отцом, Вера кулаками отстаивала свое право на дружбу с мальчишками.

Отец догадывался, что виной всему его желание иметь первенца-мальчика. Все девять месяцев он очень ярко представлял себе, как будет воспитывать сына. Вот и допредставлялся. Несмотря на то что он все понимал, разговор был коротким – следовали наказания, даже не разобравшись, кто прав, а кто виноват. Дочка ответственного работника обкома должна быть умницей-отличницей и не позорить имя отца.

* * *

Взвод прибыл в заброшенную полуразрушенную деревушку. Когда-то в ней жили мирные дехкане, жили до того времени, пока война не ворвалась в их жизнь. Горное селение было уничтожено. А кем – шурави, моджахедами, кто теперь знает… – войной. Судя по всему, они жили бедно, но это была их жизнь, их судьба, их жилище. Теперь здесь уже ничего не было, кроме нескольких полуразрушенных домов. Шурави вошли в эту мертвую деревню как на кладбище.

Взвод под командованием старшего лейтенанта Литвинова разделился на четыре группы. Бойцы заняли оборону в двух домах по обе стороны дороги, несколько солдат спрятались в большом здании, которое когда-то было не то хлевом, не то сараем, а небольшая группа резерва укрылась в овраге, недалеко от селения.

Минуты ожидания тянулись долго. В сумерках трудно было что-то разглядеть, но моджахедов они увидели сразу. Духи были одеты во все черное и вооружены, как говорится, до зубов. Их оружие вызвало у Веры удивление и неожиданное уважение. «Вот это да!» – только и подумала она. Литвинов приказал, когда душманы поравняются с домами, ликвидировать их без шума.

Ничего путного из этого не получилось. Моджахеды, вероятно, ожидали засаду, поскольку первый неосторожный шум вызвал со стороны афганцев шквал огня. Началось настоящее светопреставление. Противников становилось все больше, а они все прибывали и прибывали. Через несколько минут горы задрожали от взрывов и выстрелов. С криками «Аллах акбар» духи без страха шли на штурм домов и падали как подкошенные от пуль шурави.

Грохот оглушал, снаружи все шумело, свистело, трясло. Двери и окна дрожали от беспрерывной стрельбы. Первые нападавшие слегли под градом пуль. Через полчаса от придорожных домов остались только руины. Появились раненые, Вера быстро перевязывала их. Бедная девочка прятала глубоко свой самый сокровенный и самый постыдный секрет: она до ужаса боялась крови. Так было всегда, но ей казалось, что над этим страхом она одержала победу, ан нет, он просто затаился. Страх перед кровью, усиленный видом ран, вновь заявил свои права на ее душу.

Первая реакция, когда она увидела рану сержанта Кашина, – ком в горле, головокружение, созвездие искр перед глазами и ощущение потери сознания. Но потом руки стали послушными и выполнили свою работу четко. Момент слабости прошел – одна перевязка за другой, укол, снова перевязка. Вера спряталась за стеной и подтаскивала к себе раненых, чтобы оказать им первую помощь.

Маленький отряд, который затаился в сарае, не подавал никаких признаков жизни. Вероятно, они внедрятся в бой позже. Но когда? Когда всех убьют? Как бы не стало слишком поздно. Еще старший лейтенант Литвинов надеялся на помощь товарищей, которые остались в овраге, недалеко от деревни. Он понимал, что пробиться сюда по открытой местности почти невозможно. Но вдруг? Время шло, а помощи не было. Значит, надо просто вести бой до последнего патрона и надеяться на солдатскую удачу.

Взвод Литвинова окружили, выстрелы раздавались со всех сторон. Дома, служившие им защитой, рухнули, как рухнула и надежда на спасение. Боковая стена дома, за которой пряталась Вера, разлетелась от взрыва гранаты. Она почувствовала на себе какую-то тяжесть. Машинально оттолкнула того, кто был сверху, и выбралась из-под солдата, специально или случайно закрывшего ее своим телом. Это был ее недавний пациент – сержант Кашин. Он был мертв. Не успела она до конца понять и оценить, что сделал для нее ценой собственной жизни этот нескладный рыжий парень, как новый взрыв раздался рядом с ней.

Осколком гранаты сержанту Голубец вырвало руку прямо из плеча. Вера пыталась его перевязать, но он оттолкнул ее ногой и продолжал стрелять. Через несколько секунд она увидела, как пальцы его правой руки впились в курок, и… все. Она подползла к нему, в надежде, что он просто потерял сознание от боли. Но нет, чудес не бывает. Его рана, из которой все еще текла кровь, была несовместима с жизнью. «Когда же это кончится? Удалось ли Литвинову связаться с Чеботарем?» – с этими мыслями Вера почувствовала, что теряет сознание.

«Господи, грешные мы, Ты же милостив. Пришли нам подмогу», – шептала она вслед уходящему сознанию. Откуда ей, дочке партийного работника, а потом воспитаннице советского детдома, было знать молитвы? Новый взрыв вывел ее из оцепенения. Она взяла ватку с нашатырем, несколько раз глубоко вдохнула и, окончательно придя в себя, поползла в сторону очередного раненого бойца.

Жестокий бой длился довольно долго. Практически все были ранены. Духи атаковали, почувствовав свое преимущество и предвкушая победу. Отряд из сарая пытался вызвать огонь на себя, давая другим шанс отступить, но беда в том, что отступать было некуда. Сержант Михайлов запускал ракеты в сторону духов, собирал гранаты и оружие убитых. Закончились перевязочные средства, антибиотики, обезболивающие. Вера рвала все, что попадало под руки: рубашки, нательное белье, – резала на живую, не обращая внимания на стоны и крики людей.

«Бедные мальчики, – думала медсестра Мазанько, видя как один за другим умирали на ее руках солдаты, – никто и никогда не узнает об ужасах этого дня, о боли и агонии молодых ребят, доживающих на этой земле свои последние минуты». Какой-то странный, непрекращающийся звук в ушах – у-у-у-у-у-у-у… как гудок паровоза. Что такое? Вера попыталась вытереть пот со лба, но, когда опустила левую руку, заметила кровь. Наверное, это чужая кровь, но почему в голове гудит? Усталость и что-то еще, безразличие какое-то. Нет, не страх, страх отсутствовал напрочь. Она просто чувствовала огромную усталость и желание спать. Вот прямо здесь лечь, и чтоб ее никто не трогал.

Литвинов полз в ее направлении и тащил кого-то за собой, потом она увидела, что это был сержант Михайлов. Лейтенант что-то говорил, было видно, как двигались его губы, но она не слышала ничего, кроме рева в ушах. Сержанта ранило в грудь. «Чем его перевязать? – Вера думала с безразличием, отстраненно. – Господи, что со мной? Я никогда не была такой равнодушной. Что угодно: злость, радость, страсть, страх, только не равнодушие. Тогда что?»

Затем появился еще какой-то странный звук: то ли вьюга, то ли плачь маленького ребенка, жалостливо так, с завыванием. Еще раз подняла руку, чтоб вытереть лоб, где пот тек ручьями и закрывал глаза. Это была кровь, только теперь она поняла, что ранена, вот из-за чего гул и шум в ушах, кровь, не останавливаясь, вытекала из раны на голове, а вместе с ней уходили и последние силы.

Группа солдат, что укрывались в сарае, открыла наконец-то огонь из пулеметов и закидала противника гранатами. Под перекрестным огнем наших и моджахедов оставшиеся бойцы начали отступать в сторону кладбища. Солдаты, которые были в овраге, нашли все-таки способ как им помочь. Они обнаружили укрытие духов, ожидавших приказа вступить в бой.

После недолгой перестрелки, которую в оркестре звуков боя даже никто не заметил, наши бойцы захватили БТР моджахедов и прямо на нем подъехали к месту сражения. Противники беспрепятственно подпустили их к себе, думая, что к ним подоспела подмога. С новыми силами шурави продолжали бой до тех пор, пока не прекратилось сопротивление врагов. Все звуки стихли. Начали собирать раненых и убитых, уложили их в бронемашины. К позициям вернулись почти на рассвете.

* * *

С трудом вспоминала Вера события последующих двух дней. Операционная, анестезия, сон… и ужасная головная боль… На третий день в палате появился Володя Волков. Он пришел к ней с огромным букетом цветов, крепко прижал к себе. Вера не выдержала и тихо заплакала, отстранившись, легла на подушку. Он гладил ее по голове, как маленькую, и приговаривал:

– Ну что ты, девочка моя, не плачь, не надо. Теперь все будет хорошо. Никакой войны. Договорились? Ведь могло случиться все что угодно. Ты подумала обо мне? О нас? Неужели ты не видела, не чувствовала, как я к тебе отношусь.

Вера заплакала еще сильнее. Слезы градом катились из ее глаз, но она при этом счастливо улыбалась. Впервые за последние годы – да что там за годы, впервые за свою полумальчишескую жизнь она вдруг осознала, что рождена быть женщиной. Со всеми недостатками и достоинствами, настоящей женщиной, готовой принять от мужчины защиту и любовь. Да она и сама почувствовала зарождающееся в ее душе теплое чувство. Вера еще не могла назвать это чувство любовью, но точно знала, что, кроме сестры, нет в ее жизни более дорогого человека, чем капитан Волков.

Володя приходил к ней каждый день с неизменным букетом, пока уже вся палата не оказалась заставлена цветами. Соседки по палате все понимали, поэтому предусмотрительно уходили «по делам», оставляя влюбленных вдвоем. А они, обнявшись, говорили, целовались и снова говорили. Всю свою жизнь рассказала Вера любимому. То плача, то смеясь, она вспоминала свою прошлую жизнь без страха и обиды. Боль, долго сидевшая занозой в ее сердце, уходила, уступая место любви.

В свою часть Вера Мазанько вернулась через две недели. На голове еще была повязка, но она замаскировала ее красивым тоненьким шарфом и даже бантик сбоку завязала. В таком виде она появилась в кабинете начальника медицинской службы. В этом кабинете они впервые и поцеловались.

Капитан Волков выписал Вере больничный лист на десять дней и настоял на том, чтобы она съездила домой. Командование выдало отпускные и проездные документы до города Черновцы. Покупать сестренке подарки Вера отправилась вместе с Володей. Они теперь всегда были вместе, при каждом удобном случае. Он даже вырвался из части, чтобы посадить ее в самолет, улетающий в Союз, и успокоился только тогда, когда узнал, что борт благополучно приземлился в Ташкенте. Владимир надеялся, что Вера останется в Черновцах, так бы ему было спокойнее. Надеялся, но сам боялся себе признаться, что ждет ее возвращения.

Отпущенные десять дней на родине прошли быстро и весело. Вера приехала в детский дом, и там ее встретили как она и намечтала. Надюшка была счастлива. Хотя какая она теперь Надюшка? Восьмиклассница Надежда Мазанько – гордость школы, закончила седьмой класс на одни пятерки.

Сестры эти дни почти не расставались. Разговаривали, вспоминали, а иногда нет-нет да и всплакнут. Надя переживала близкое расставание с сестрой, которую из-за разлуки она полюбила еще сильнее. К тому же после возвращения Вера так стала похожа на маму. Нет, не внешне, а каким-то особенным теплом, которое Надюша всегда помнила и хранила в своей душе.

Могла бы Вера остаться на родине? Конечно да, ведь она не была военнослужащей. Но теперь уже не желание получить квартиру толкало Веру обратно в Афганистан. На предложение подполковника из военкомата, куда она пришла отметить командировку, поехать в Германию, где спокойно можно подзаработать, Вера ответила отказом.

Улыбаясь своим мыслям, она запихивала в рюкзак книги и подарки. Самолет Киев – Ташкент, затем – «Илюшка» до Кабула. Она стремилась туда, где ждет ее счастье, ее любовь с цветами. Она должна быть рядом. Она не будет больше рваться на поле боя, она будет готовить борщи и голубцы, она будет просто работать в госпитале и ждать, когда они вместе смогут уехать в Союз, забрать из детдома Надю, а дальше хоть на край света. Туда, куда отправят капитана Волкова.

Татьяна Плескунова. Отец

© Татьяна Плескунова, 2014

Александр родился в набожной семье. Так говорили о них в поселке. На самом деле по-настоящему, искренне верил только отец – Кабин Василий Степанович. Он был потомственный старовер, поэтому все в его семье, верили не верили, а молились исправно, да и другие религиозные обычаи соблюдали. Детей у Кабиных было много, но мальчик родился самым последним и был в семье единственным сыном. На него вся надежда у стареющих родителей. Только вот беда, он неожиданно увернулся от религиозных традиций семьи. Не только не молился, но даже наперекор отцу вступил в пионеры. «Ладно, мал еще, потом все поймет, одумается…» – рассчитывал отец. Однако Александр не одумался, а ровно через четыре года стал комсомольцем. Слег Василий Степанович, заболел, а вскоре умер от сердечного приступа.

Похоронили Кабины своего хозяина, да и разлетелись из отчего дома кто куда. С матерью осталась только старшая сестра – сама уже бабушка, да еще и единственная верующая в семье, куда она поедет, если за матерью пригляд нужен. Жизнь семьи шла своим чередом, все принималось как Божья воля, поэтому, когда Александру пришла повестка из военкомата, то проводили его в армию без особых слез. Александр тоже был рад вырваться из порядком надоевшего отчего дома.

Осенью Александр Кабин начал службу в учебном десантном полку в городе Чирчике Узбекской ССР. Там готовили разведчиков для участия в боевых действиях. Понятное дело, что после обучения его отправили в Афганистан. В самый пик лета и жары военно-транспортный самолет ИЛ-76, на борту которого находился Александр, поднялся в воздух с ташкентского аэродрома Тузель, а приземлился на поле афганского аэродрома Шинданд.

Воинская часть размещалась в палатках и щитовых домиках. Скрыться от пятидесятиградусной жары в таких жилищах было невозможно. А если учесть, что Александр родился и вырос в Сибири, то можно себе представить с каким нетерпением ждал распределения. Поэтому он откликнулся согласием на первое же место, которое ему предложил офицер, приехавший из мотострелковой дивизии.

Во время карантина, который был необходим для акклиматизации, пришлось разгружать уголь. Но вскоре наступили и боевые будни. Первое, что поразило Александра, когда он прибыл в разведывательное подразделение, – это «кровать погибших». На солдатской койке, заправленной новеньким бельем, лежали двенадцать солдатских ремней.

В тот день Александр наконец-то решил написать письмо матери. Это было впервые за время службы, когда ему действительно захотелось что-то рассказать о себе. Он вдруг почувствовал какую-то связь с домом. До этого письма были формальные. Все пишут, ему пишут, и он пишет. А сейчас он писал от души, как говорится по велению сердца. Наверное, поэтому письмо было теплым и добрым. Александр запечатал конверт и передал его дежурному офицеру. Ну все, пора отдыхать, завтра на боевые.

* * *

Батальон, в составе которого был и разведчик Кабин, подошел к ущелью еще засветло, но все равно позднее, чем рассчитывал комбат майор Дегтярев. Чтобы не опоздать к месту общего сбора у рубежа наступления, комбат решил выслать основную группу разведчиков одновременно с боевым охранением и, не дождавшись, когда бойцы займут позицию на господствующих высотах, начал продвижение по ущелью основных сил батальона.

Вскоре в горах стемнело, пришлось делать ночной привал. В это время батальон подошел к развилке двух ущелий. Именно в одном из них Дегтярев и приказал остановиться на ночлег. Солдаты выполняли все дальнейшие распоряжения непосредственных командиров, понимая, что именно по этому ущелью они завтра двинутся в путь.

Понимали это и разведчики противника. Большой отряд моджахедов занял боевые позиции впереди расположившегося в ущелье батальона. На изгибах дороги душманы установили пулеметы. Все пространство на пути продвижения наших солдат просматривалось и простреливалось. Духи хорошо подготовились и были уверены, что выйти из такого огненно-каменного мешка никому из шурави не удастся. Рассвело. Все были готовы: одни двинуться к рубежам, другие остановить это движение.

Батальон медленно продвигался по ущелью. Моджахеды залегли и приготовились. Ахмад и Саид оказались рядом друг с другом. Оба молчаливые, оба скорбно несущие свою боль от потери прежней пусть небогатой, но своей, привычной жизни. В очередной раз они приготовились убивать.

Вот из-за поворота показалась голова колонны. Впереди шли простые солдаты. А нужно дождаться офицера, да еще колонна может завернуть и спрятаться в овраг, терпение, еще несколько минут. Палец Саида замер на курке. Этот старший шурави его. Ахмад подтвердит, что это именно он убил главного. Саид следил за офицером через прицел.

Майор Дегтярев подгонял солдат и сам спешил, выдвигаясь вдоль ущелья. Пока все было тихо. Он был обеспокоен тем, что группа разведчиков с боевым охранением не давали о себе знать, столько времени прошло, а они не вернулись. Точно беда случилась. Он уже хотел развернуться и уйти на базу, под утро вышел на связь с командиром полка и сообщил о том, что нет известий от охранения и разведчиков. Однако полковник приказал продолжить движение. Пообещал, если что – успеют выслать «вертушки».

«Если что!» А вдруг «если что» уже случилось? Вот с такими грустными мыслями шагал майор и подгонял подразделение. Выстрела не услышал, только удар и… слепота. Боль пронзила левый глаз, и Дегтярев все понял. В маленький фрагмент секунды он все же успел крикнуть: «Ложись!» Это ему показалось, что он крикнул. Но старший сержант Туманов, который служил в Афгане уже два года, все понял и как бы продолжил крик комбата: «Ложись!!!»

Туманов давно уже должен был отправиться в Союз, два месяца как пришел приказ, но его вызвал комбат: «По-нормальному ты уже завтра должен улететь, но по-человечески я прошу задержаться. У меня не укомплектован батальон, взял желторотых в Чирчике, но что они умеют? Обучи, а?» Не мог Туманов отказать «Бате», вот и получилось, что попал в водоворот по доброте своей.

После гибели майора Дегтярева капитан Строев взял командование на себя. «Оружие к бою!» – крикнул капитан, но бойцы уже и так приготовились. Беда в том, что были они все как на ладони. Да еще батальон вошел в ущелье без того, чтобы занять боковые высоты. Комбат предложил командованию сначала занять господствующие высоты, а потом уже двигаться, но комполка сказал тогда, что будут «вертушки», они обеспечат огневую поддержку.

Где «вертушки»? Где разведка? От шквала пуль невозможно поднять голову. Горы гудели, тряслись от выстрелов, но они не могли полностью заглушить стоны и крики раненых. Батальон находился в узком проходе ущелья, под перекрестным огнем духов. Их не достать, они хорошо подготовили ловушку и спрятались за валунами и камнями, не оставляя шурави ни одного шанса.

Как куропаток, выбирая цели, отстреливали духовские снайперы офицеров. Сколько раз Туманов предлагал комбату, чтобы офицеры не выпендривались и надевали полевую форму без погон. Знают же законы: моджахеды не только мстят шурави, они деньги зарабатывают. Вот что теперь делать, почти все офицеры убиты. Связисту удалось доползти до Туманова и, спрятавшись за трупом майора Дегтярева, все же связаться с КП. Помощь пообещали, но когда она подойдет, помощь-то. В горах это непросто, да и связист не успел передать точные координаты, снайпер достиг его.

Это был первый бой Александра Кабина. Он остался с батальоном, а основная группа разведчиков ушла вперед. Когда началась огненная вакханалия, необстрелянный парнишка не сразу сообразил, что делать. Шедшие впереди него солдаты были уже мертвы. Он тоже упал и спрятался между их телами, пока остальные бойцы под командованием старшего сержанта Туманова занимали круговую оборону. Сержант был ранен в левую руку, но это не мешало ему стрелять по духам, соорудив убежище из трупа лейтенанта и комбата.

Как куропаток, выбирая цели, отстреливали духовские снайперы офицеров. Сколько раз Туманов предлагал комбату, чтобы офицеры не выпендривались и надевали полевую форму без погон. Знают же законы: моджахеды не только мстят шурави, они деньги зарабатывают.

Кабин наконец-то пришел в себя. Стал вспоминать, чему его учили. Почувствовал под собой камень, начал его выкапывать. Мелкие камешки и песок забивались под ногти, отрывая их, но Александр не чувствовал боли. Какая к черту боль, если кругом мертвые товарищи, а он может стать следующим. Наконец ему удалось вытащить этот несчастный камень, и он спрятал за ним свою голову. Надолго ли? Пули выбивали дробь, и крошки летели в разные стороны, вот-вот рассечется. А вообще-то духам ничего не стоило его убить, били с короткого расстояния, Александр же не только не сделал ни одного выстрела, но даже не успел подготовить автомат.

Туманов наконец-то дотянулся до рации, и ему удалось подтащить ее к себе. Связался с командиром полка, но тот требовал комбата. Не будет же полковник с сержантом разговаривать. Тут Туманов разрядился матом, плевать ему с кем разговаривает, понял, козел? «Комбат убит и остальные офицеры тоже, если не вышлешь подкрепление – из могилы встану и найду!» – выкрикнул он, передавая координаты, где находятся остатки батальона. Еще одна пуля попала в сержанта, на этот раз в ногу, а следующая разорвала рацию. Да и черт с ней, она уже не нужна.

Моджахеды торжествовали, им спешить некуда, стреляли, как развлекались. Ахмад засмотрелся на одного парнишку, который сначала спрятал голову за камень, а когда камень разлетелся вдребезги от его пуль, начал подлезать под трупы. Так Ахмад наблюдал за мелкими насекомыми, когда они, находясь в его полной власти, еще надеялись спастись.

Моджахеды торжествовали, им спешить некуда, стреляли, как развлекались. Ахмад засмотрелся на одного парнишку, который сначала спрятал голову за камень, а когда камень разлетелся вдребезги от его пуль, начал подлезать под трупы. Так Ахмад наблюдал за мелкими насекомыми, когда они, находясь в его полной власти, еще надеялись спастись. Он видел, как они старались, повинуясь инстинкту самосохранения, уползти в укромное место. И только от него зависело, сохранить им жизнь или легким движением пальца уничтожить.

Так и этот шурави пытался спастись от пуль под телами убитых товарищей. И только движение пальца, спокойно лежащего на курке, отделяло этого мальчика от смерти. Ахмад уже хотел сделать выстрел, но парень вдруг дернулся и замер. Рядом раздался злой смешок Саида. Это он убил, а не Ахмад. Это его добыча. Не успели они обменяться недружелюбными словами, а парень уже выбрался из-под трупов и быстро пополз в сторону пещеры. Сразу два выстрела остановили его движение.

Неожиданно душманы перестали стрелять. Послышался шум «вертушек», и они, оторвав свой взгляд от дороги, подняли глаза вверх. Пока они смотрели на небо, старший сержант Туманов крикнул:

– Эй, есть кто живой? На раз-два-три переворачиваемся и возвращаемся в ущелье, авось успеем.

Успели, потому что «вертушки» стали отстреливать духов, а духи повернули ДШК в сторону МИ-24. Из всего батальона к старшему сержанту на своих ногах подошли не больше двадцати бойцов. С ними был прапорщик-медик, живой и невредимый, он начал перевязывать раненых. Хорошо, что выпросил у начмеда побольше обезболивающего и спирта. Кому укол, кому несколько глотков. После такого стресса спирта всем хотелось, но не цистерна же здесь.

Бойцы успели отойти на задние позиции, забирая с собой всех, кто подавал хоть какие-то признаки жизни. В ожидании помощи заняли оборону. Было уже около 16 часов, жара, страх, отсутствие воды, но живы, и это главное. Помощь пришла к вечеру. Пойти бы искать своих, но был приказ дождаться утра. Раненых принесли к дороге, положили на БМП и отвезли в шиндандский госпиталь.

* * *

Александр лежал на спине, раскинув руки. Сильная боль заставила открыть глаза, но стон застрял в горле перепуганного насмерть двадцатилетнего парня. Кругом ходили душманы, громко переговаривались, смеялись и добивали стонущих солдат, с которыми два дня назад он вышел из расположения батальона.

Сознание медленно возвращалось к нему. Саша вспомнил напутствие о последнем патроне и задумался, есть ли у него оружие: автомат, гранаты, а если есть, то где. Аккуратно посмотрел вдоль тела. Мать честная! Сердце застучало с невероятной скоростью, а потом вся кровь отступила и холодный пот, спутник страха, выступил на лбу. Из рваных, окровавленных брюк просматривались раздробленные кости левой ноги. От ужаса и боли он снова потерял сознание.

Когда очнулся, то увидел душмана, дикого, бородатого душмана, занесшего над ним нож. В секунду он вспомнил отца, его молитвы, его поучения. Александр не знал молитв, даже постоянный шепот родичей около иконы не сохранился в памяти. Хотел встать, чтобы убежать от этого страшного афганца, но не смог. Он вдруг увидел себя маленького, захлебывающегося в деревенской речке. Воздуха не хватало. «Батя, дай мне руку…» – хотел прошептать Саша, но получился какой-то невнятный звук. «Ба…да…р», – услышал Ахмад слово, которое заставило его опустить нож. Он лег рядом с черноволосым, загорелым солдатом и начал что-то шептать на своем языке. Это был его родной язык – фарси, а слово, которое он услышал из уст шурави, самое дорогое для него слово. Так называли его сыновья. Бадар – отец.

Душманы ушли далеко вперед, когда Ахмад встал и, сложив кости, перевязал ноги Александра. Затем аккуратно подтащил его к ближайшей пещере и скрылся в ней вместе с раненым шурави. В этой пещере еще недавно была перевалочная база его банды. Там хранились боеприпасы, оружие и медикаменты, которые поступали из Пакистана. Ахмад обошел всю пещеру, в надежде найти случайно забытые медикаменты, но тщетно. Придется ждать ночи и тогда, не боясь оставить мальчика, пойти к другому схрону, где можно будет найти все необходимое. Он вышел из пещеры, совершил намаз и, вернувшись, стал внимательно разглядывать паренька, который был удивительно похож на его мальчиков.

* * *

Ахмад был старшим сыном в семье Суфии Исмаила. Когда-то давно Суфии получил в наследство от отца часть горной тропы, по которой шли караваны из Индии и Пакистана в одну сторону, из Китая в другую. Караванщики знали: чтобы пройти безбоязненно по этой тропе, надо заплатить дань. Деньги, товар – не имело значения. Самое главное – заплатить. И платили.

Суфии умер этим летом. Теперь Ахмад стал главным на тропе. Его предки были из кочевого племени кучи, но их семья уже давно вела оседлую жизнь. Много лет назад отец дал ему ружье – английский бур, оставшийся от тех времен, когда англичане пытались изменить ход афганской истории. В наследство от тех партизанских войн и осталось оружие. Ахмад быстро научился стрелять и уже в десять лет выходил вместе с отцом на тропу для сбора дани. Нельзя сказать, что Суфии или Ахмад были бандитами. Нет. Они так жили. Так жили их предки. Так будут жить их потомки.

Когда-то, давным-давно, Сулеймановы горы стали пристанищем пуштунов, прародителей современного афганского народа. Каждый отец семейства нашел в этих горах свой небольшой кусочек ровного плато. Всей семьей носили они в горы плодородную землю с долин и обустраивали свой земледельческий уголок. Семья росла, и возможности прокормиться этим маленьким участком земли уже не было. Тогда-то и начали мирные декхане требовать выкуп за проход караванов по тем тропам, где они считали себя хозяевами. Караванщики понимали – декханину с ружьем терять нечего. Так и повелось. Уже несколько веков подобный рэкет рассматривался всеми участниками как нечто обязательное.

Племя кучи настороженно, а иногда и враждебно относилось к центральной власти, но это не мешало размеренному и привычному ходу жизни самого Ахмада. Он был мужем одной жены и отцом трех сыновей. Придет время, и он передаст старшему сыну тропу и ответственность за семью. Так он всегда думал и был спокоен за будущее. Но в один день все изменилось.

Самолеты появились неожиданно и сразу же начали падать, взрывая и калеча землю, снаряды. Мальчики не успели укрыться. Вот они – его надежда и опора. Все трое. Они лежали рядом. Исковерканные осколками тела ждали, когда у отца появятся силы укрыть их в земле. В той самой земле, которую приносили с долин их предки, чтобы прокормить себя и свою семью.

Недавно к Ахмаду приходил Махмуд – мулла. Он был муллой на общественных началах, но от этого уважение к нему было не меньше. Он был авторитетом своего племени. Махмуд хотел забрать мальчиков в отряд, дать им оружие и сделать воинами – защитниками своего племени.

– Малы они еще, – возразил Ахмад, удивившись своей смелости, – рано им воевать.

И вот теперь Аллах покарал Ахмада за ослушание. Как он мог забыть законы предков, забыть, что голосом муллы с ним говорит Аллах…

Через несколько часов, с отцовским буром на плече, Ахмад присоединился к отряду беженцев. Он шел с теми, кто до последней капли крови будет мстить за смерть близких. Так он попал в банду, где встретился с Саидом. Вместе участвовали в разбойных нападениях на кишлаки таких же, как они, афганцев. Боль притупилась, но не уходила. Он как будто заснул. Уже потом, когда в Афганистан пришли шурави, враг определился, и стало как-то понятнее, что и зачем он делает. Неверные!! А неверных надо убивать!

* * *

Ахмад внимательно смотрел на спасенного им солдата. В какой-то момент он понял, что не сможет убить этого человека, напротив, он хочет, чтобы этот солдат остался жить. Понятие «неверный» отошло так далеко, что ни разу даже не всплыло в сознании афганца. Ахмад освободил себя от лишнего груза, спрятал за камнями топор и гранаты, оставив у себя из оружия только винтовку и нож. Прилег рядом с пареньком и стал ждать ночи. Сейчас выходить из пещеры нельзя. Пока светло, могут появиться советские вертолеты или солдаты, чтобы собрать тела убитых, а ночью он спокойно пройдет в горах.

Стемнело. Ахмад вышел из пещеры и направился в сторону нового схрона банды. К его удивлению и разочарованию, в пещере находились несколько человек. Он вошел как ни в чем не бывало и уселся недалеко от Саида. Взял немного лепешек, молоко и стал ужинать. Никто не задал ему ни одного вопроса. Кому какое дело кого и как он убивал уже после боя. Это его добыча. Ахмад молча поужинал и устроился на ночлег. Сон не шел к нему. Мысли снова и снова возвращались к оставленному в пещере пареньку.

Время и бой сделали свое дело. Сон, хотя и тревожный, все-таки сморил Ахмада. Он проснулся неожиданно, как будто кто-то сильный резко вернул его душу на место, даже сердце закололо. Ахмад открыл глаза. В пещере было тихо. Он понимал, что медикаментов ему не достать, но была вода, молоко и лепешки, которые он тихонько взял и спрятал в своей одежде. Так же тихонько вышел из пещеры. Он умел передвигаться бесшумно – горы научили, – поэтому даже не сомневался, что ушел не замеченным.

Дорога в горах не принесла осложнений, и он без проблем добрался до того места, где оставил своего шурави. Мальчик лежал неподвижно с закрытыми глазами. Судя по тому, что он находился в другом месте, а не там, где его оставили, Ахмад решил, будто солдат уже приходил в себя, а теперь, скорее всего, уснул. «Это очень хорошо, – думал афганец, – сон – хорошо. Он выздоровеет. Я его вылечу».

Оставив все, что он принес, в пещере, Ахмад взял топор и отправился за хворостом, чтобы разжечь костер и согреться. Он знал, в какой стороне его искать. Пройдя несколько метров, Ахмад почувствовал чье-то чужое присутствие. Сделал еще несколько шагов, зашел за выступ скалы и стал ждать.

Через несколько минут он увидел, а точнее, ощутил всеми органами чувств, что какая-то тень отделилась от большого валуна и двинулась в сторону пещеры. Зажегся свет фонаря, и одновременно раздался тихий вскрик. Это был голос его мальчика. Ахмед двумя шагами оказался в пещере. Он родился в горах, вырос в горах, все его предки не знали другого места жизни, кроме гор. Ему не нужен был свет фонаря, чтобы узнать спину Саида, который занес нож над головой шурави. Глаза испуганного мальчика, еще секунду назад с ужасом смотревшие на страшного афганца, закрылись, лицо сжалось. В ту же минуту на стену пещеры брызнула кровь.

Ахмад опустил окровавленный топор. Голова Саида держалась около рухнувшего тела на одной коже около горла. Александр смотрел на происходящее завороженным взглядом человека сошедшего с ума. Действительно, впору было лишиться рассудка. Он тупо наблюдал, как Ахмад отделил топором голову от туловища Саида и куда-то ушел с ней.

Ахмад опустил окровавленный топор. Голова Саида держалась около рухнувшего тела на одной коже около горла. Александр смотрел на происходящее завороженным взглядом человека сошедшего с ума. Действительно, впору было лишиться рассудка. Он тупо наблюдал, как Ахмад отделил топором голову от туловища Саида и куда-то ушел с ней. Фонарик погас, и в кромешной тьме Саша Кабин начал молиться. Уж как он там молился, трудно сказать, но вспомнил он все: и отца, и мать, и сестер, и свой ставший вдруг таким дорогим дом.

Ахмад тем временем сделал небольшое углубление рядом с пещерой, вынув несколько камней, положил туда голову Саида и, накрыв ее этими же камнями, перекатил на них самый большой, который смог сдвинуть с места. Вернувшись в пещеру, Ахмад переодел ошалевшего паренька в одежду Саида, а на Саида напялил форму солдата Советской армии, затем, ухватившись за ремень, приволок безголовое тело поближе к обрыву и, толкнув его ногой, сбросил в ущелье. В пещере он, собрав все вещи, в том числе и фонарик Саида, выпил немного воды, дал напиться своему мальчику и, взвалив его на плечи, двинулся в путь. Он не знал, вернется ли к себе домой или нет. Он просто двинулся в путь, как когда-то делали его давние предки – кочевники племени кучи.

Похоронка и письмо от сына пришли в дом Кабиных одновременно. Сестра молилась и плакала, ее внук подвывал бабушке. Племянница Александра и ее муж собирали поминальный стол. А мать молча подержала в руках похоронку, брезгливо положила бумагу на кухонную лавку и, взяв в руки письмо, начала с улыбкой читать его. Это было славное доброе письмо ее единственного сына. Снова и снова она перечитывала слова, написанные от чистого, невинного сердца. «Дай Бог тебе долгой жизни, ты хороший мальчик. Свидимся на том свете, придет время», – думала она, а вслух сказала, чтобы не смели поминать как мертвого.

– Саша жив! Молитесь как за живого. Иначе прокляну.

Домочадцы, да и деревенские решили, что старуха Кабина сошла с ума от горя, но ослушаться не могли. Издавна считался их род колдовским по женской линии. Еще и правда проклянет. Поэтому решили не молиться вовсе.

А в далеком Афганистане, переночевав в одной из пещер Сулеймановых гор, два путника смотрели на солнце, поднимающееся из-за скалы. Затем они совершили намаз и начали собираться в дорогу. Путь был долгий, а один из них пока мог опираться только на одну ногу. Старший помогал ему идти. Ахмад знал, придет время, его мальчик, его приемный сын Ахмад выздоровеет и поможет ему идти дальше. Да, собственно, он уже помог! Мовафаг башид! (Удачи вам!)

Федор Яковлев. Война без тыла

© Федор Яковлев, 2014

Восточный базар – это особый организм. Здесь одновременно происходят события, которые невозможно уложить в один, как бы сейчас сказали, формат. В те годы, о которых идет речь, ко всему многообразию восточного базара добавился образ шурави. Несмотря на запреты, «ограниченный контингент» посещал базар ежедневно. Молодому, растущему организму, да еще в условиях горных сражений, не хватало установленной правительством нормы. И солдатам, и молодым офицерам все время хотелось есть.

Чтобы сделать закупки, приходили на базар сразу несколько человек, кто имел возможность, выезжал на машине, а то и на БТР. Когда руководители поняли, что голод не тетка и запреты не действуют, решили определиться с правилами. По одному не ходить. Транспорт без присмотра не оставлять. В магазинах не задерживаться. Пока один покупает, другие держат под наблюдением все стороны.

Дуканщики были мирные люди, но они были только люди. Главное для них дом, магазин и семья. Поэтому их легко вербовали и шурави, и душманы. Кто на кого работал на самом деле, выяснялось в процессе. Иногда, как говорится – и нашим и вашим. Выхода у них практически не было. Откажешься работать на бандитов, они придут ночью, сожгут магазин, в безнадежных случаях могут убить всю семью, а заодно и несговорчивого хозяина.

Дуканщики были мирные люди, но они были только люди. Главное для них дом, магазин и семья. Поэтому их легко вербовали и шурави, и душманы. Кто на кого работал на самом деле, выяснялось в процессе. Иногда, как говорится – и нашим и вашим.

Традиционным дополнением афганского базара были нищие дети. Стоило хотя бы одному малышу дать афгани – и моментально как из-под земли вырастали смуглые, растрепанные, немытые детские головки, появлялись десятки протянутых грязных ладошек. Выбраться из этой толпы было невозможно, поэтому поощрение нищенства со стороны шурави встречалось все реже и реже.

* * *

Эту девочку Анатолий заприметил еще в прошлый раз. Она сидела на земле рядом с дуканом – маленькая, худенькая, очевидно ожидавшая какого-либо поручения от дуканщика или просто куска, оставшегося после дневной торговли. Вот и сегодня малышка находилась на прежнем месте. Анатолий не мог отвести глаза от ребенка. Девочка, очевидно почувствовав его взгляд, подняла головку и начала внимательно рассматривать молодого мужчину. Анатолий невольно улыбнулся. Малышка медленно встала, слегка хромая, подошла к машине и раскрыла ладонь согнутой в локте руки, которая была плотно прижата к детскому тельцу. Анатолий не мог смотреть в глаза голодного ребенка. Все понимал, но рука сама потянулась в карман за афгани. Пока он боролся с сомнениями, из дукана вышли товарищи, быстро сели в машину и, хлопнув Анатолия по плечу, дали понять, что пора ехать.

Прошло несколько дней. Шоферские будни вытеснили трогательный образ. Он почти не вспоминал о ребенке, да и о чем вспоминать. Стоило машине остановиться на улице, как один за другим из боковых улочек появлялись афганские дети с протянутыми руками. Даже когда машина трогалась, ребятишки бежали за ней в надежде на щедрость шурави.

Службу Анатолия назвать боевой можно было с большим натягом. Кто-то высаживался в горах с вертолета, вел колонну техники через перевал, ездил в танке, но Анатолий ничего такого героического, о чем потом можно было бы рассказывать девчонкам, не делал. Он был простым водителем небольшой военной машины.

С самого начала службы Анатолий приглянулся начальнику склада майору Хваткову и поэтому до недавнего времени ездил в основном с ним. Именно благодаря ему у Анатолия образовался запас хозяйственного мыла. Так начальник выражал свою благодарность шоферу за то, что был расторопен и не болтлив. Он же объяснил Анатолию, что мыло с удовольствием покупают афганцы, но продавать целым куском не выгодно. Его следует разделить на восемь частей и продавать маленькими кусочками, лучше знакомому дуканщику.

Майор вообще относился к Анатолию по-отечески, помогая привыкнуть к службе в афганских условиях. Видя, как юноша мучается от жажды, приучил его терпеть и не пить до полудня, а после этого времени, чтобы утолить потребность в питье, достаточно было сделать нескольких глотков. Все время, пока Хватков был в части, Анатолия не привлекали ни к каким военным операциям. Но месяц назад прислали нового начальника склада, а прежнего отправили в Союз. Несмотря на то что майор хвалил Анатолия и рекомендовал его сменщику, а может быть, именно потому, что хвалил и рекомендовал, новый начальник склада стал пользоваться другой машиной.

Теперь Анатолий уже не был в столь привилегированном положении. Его машину использовали по разным надобностям. Да и на базар он мог ездить только с товарищами по службе и не чаще, чем раз в неделю.

* * *

Эта информация пришла неожиданно, поэтому операцию, в которой участвовали и пограничники, и афганский батальон, и даже он, до этого не привлекавшийся к подобным мероприятиям, можно было назвать неподготовленной. А когда готовиться? Душманы обнаружили крепость, где размещался небольшой кишлак. Перекрыли арык. Началась осада. Только когда в кишлаке закончились вода, боеприпасы, питание, жители нашли способ передать сообщение: «Приезжайте, иначе сдадимся…»

До крепости было недалеко, добрались засветло. За все это время Анатолий только один раз взял в руки фляжку и сделал пару глотков. Он экономил. Впереди обратная дорога. Про то, что между двумя дорогами, возможно, придется пострелять, он даже не хотел думать. До сегодняшнего дня самыми неприятными ощущениями, которые Анатолий испытал на афганской войне, были изнуряющая жара, не проходящее чувство жажды и пустые кровати тяжелораненых или убитых товарищей. Впрочем, кровати пустыми оставались недолго. Из Ташкента прибывало пополнение, и новички занимали места выбывших из строя солдат.

Колонна остановилась у крепости. Перед тем как двинуться дальше, Анатолий открыл фляжку и двумя глотками полностью удовлетворил потребность в питье. Афганцы, которых отправили вперед, уже сделали проход. Сейчас прозвучит команда и начнется его первый бой. Нервная дрожь мешала плотно закрутить крышку, наконец, ему это удалось. Он уже хотел было убрать фляжку, как увидел глаза одного мальчишки из пограничников. Анатолий сразу понял, что парень выпил всю воду, и сейчас перед боем у него пересохло в горле. Незнакомец ничего не говорил, но глаза его выдавали. Конечно, он хотел пить, и Анатолий уже был готов поделиться с ним, но одновременно с этим промелькнула крамольная мысль о том, что парень не удержится и выпьет всю воду. Да и руки предательски дрожали. Как сложится сегодняшний день, неизвестно. На операцию собирались спонтанно, поэтому ни пайков, ни воды предусмотрено не было. Дополнительным грузом в таких случаях могли быть только боеприпасы. Кто что взял, то и есть. В конце концов, почему он должен отдавать остатки воды человеку, которого видит первый раз в жизни. Анатолий убрал флягу и, отвернувшись, сделал вид, что проверяет зажигание в машине.

Пограничники уже двинулись в сделанный афганцами проход, но Анатолию был дан приказ остаться с машиной на месте. Честно говоря, он был рад такому положению дел. Можно сказать, в бою побывал, а все-таки не так опасно. Он снова вспомнил парня и его взгляд. Нет! Ну почему он должен отдавать свою воду. В конце концов, парень просто ростом не вышел, а разница в возрасте у них не больше двух лет. В его годы надо быть предусмотрительным. Наконец Анатолий успокоил себя тем, что человек может прожить без воды несколько дней.

Грустные размышления прервало неприятное шипение, неожиданно ворвавшееся в привычный мотив военного саундтрека. К звуку трассирующих пуль Анатолий не просто привык, он ему нравился. Они были везде: пули и звук, но шипение… Оказалось, что пули, попадая в гранитные стены крепости, падали на землю, крутились, заполняя пространство этим мерзким шипением. Возможно, именно звук раздражал Анатолия, ведь он имел абсолютный слух и даже когда-то учился играть на скрипке, возможно, предчувствие беды сжимало сердце, возможно, остатки совести тревожили душу, но настроение у него портилось с каждой минутой. От одной мысли о фляге с водой ему становилось тошно.

Анатолий вышел из машины. В это время одна из пуль, попавших в стену, раскрошила выступ на мелкие гранитные осколки, разлетевшиеся в разные стороны. Несколько осколков попало в левую ногу Анатолия, сильная физическая боль освободила его от душевных терзаний. А небольшое ранение помогло избавиться от остатков воды. Он даже похвалил себя за предусмотрительность, обработал рану, предварительно вынув осколки, которые, к счастью, застряли неглубоко, туго перевязал, чтобы остановить кровь, и снова сел в машину.

Бой закончился. С крепости сняли осаду. Вода арыка с радостным шумом снова потекла в нужном направлении. Машину Анатолия освободили от груза, в котором было все необходимое для жителей кишлака, и заняли другим грузом, который при отправке в Союз будет обозначен как «Груз-200».

Их было всего двое, небольшие потери, но среди них оказался тот самый пограничник, глаза которого уже никогда ни на кого не посмотрят и ни у кого ничего не попросят. Как Анатолий ни уговаривал себя, что война есть война, что он совсем не виноват в смерти незнакомого паренька, настроение не улучшалось. На следующий день Анатолию дали возможность отдохнуть. В госпитале ему делать было нечего, а отдохнуть не помешает, так решил врач и отправил Анатолия в отряд. В общем-то, он даже сейчас мог управлять машиной, но кто же откажется от отдыха.

Товарищи, видя в каком дурном настроении находится Анатолий после возвращения из крепости, не стали ни о чем расспрашивать, а предложили съездить на базар и устроить домашний обед с отягчающими обстоятельствами, то есть с водкой. Анатолий оживился. И дело тут было не в водке, а в девочке. С того самого момента, когда увозил от крепости погибшего пограничника, он все время вспоминал просящие глаза то девочки, то парня. Только глаза. Ему казалось, что если он увидит в глазах девочки другое выражение, то эти видения прекратятся. Вопреки инструкции Анатолий твердо решил, что сегодня не оставит ребенка без внимания. Он приготовил кусочек мыла и положил его в карман. Если малышка там, то это будет просто подарок, а не деньги, которые всегда выпрашивает ребятня.

Действительно, девочка сидела на прежнем месте. Еще издали Анатолий увидел ее и очень обрадовался. Даже настроение улучшилось. Когда машина подъехала и товарищи зашли в дукан, он знаком подозвал девочку. Малышка быстро встала и, не хромая, подбежала к машине, забрала протянутый ей кусочек мыла и быстро отошла в сторону.

Вдруг откуда ни возьмись налетела огромная толпа ребятишек. Они обступили машину и стали наперебой просить чего-нибудь. Где они были? Сидела одна девчушка, и вдруг как из-под земли – целая орава. Если бы они просто так налетели на машину, он бы сразу выстрелил в воздух, а тут растерялся. К счастью, в этот момент вышли товарищи и вывели его из этого состояния громким призывом: «Поехали!» Анатолий включил зажигание, и машина, обдав ребятишек пылью, вырвалась из объятий базара, добавляя в его гомон свои рокочущие звуки.

Едва они покинули территорию базара, раздался взрыв. Сработало взрывное устройство, очевидно прикрепленное к днищу армейской машины во время нашествия детворы. Кто-то посмотрел в сторону взорвавшейся машины, кто-то даже не обратил внимания на двух шурави, пытавшихся вытащить из-за руля окровавленного шофера. Базарные ребятишки снова куда-то исчезли.

Едва они покинули территорию базара, раздался взрыв. Сработало взрывное устройство, очевидно прикрепленное к днищу армейской машины во время нашествия детворы. Кто-то посмотрел в сторону взорвавшейся машины, кто-то даже не обратил внимания на двух шурави, пытавшихся вытащить из-за руля окровавленного шофера. Базарные ребятишки снова куда-то исчезли. Девочка с удовольствием жевала сласти, полученные от хозяина лавки за кусочек мыла. Дуканщики зазывали покупателей…

…Печально известный «Черный тюльпан» набирал высоту. На борту было несколько рядов цинковых ящиков. В них находились тела наших ребят, погибших при разных обстоятельствах за последние дни в Афганистане. По удивительному стечению обстоятельств, ящики с останками пограничника и Анатолия оказались рядом. Да и письма их родителям были написаны под копирку: «…ваш сын погиб, исполняя интернациональный долг…»

Федор Яковлев. «За жизнь!»

© Федор Яковлев, 2014

Отряд Семенова в составе небольшой воинской группировки возвращался на базу после удачно проведенной операции. Они немного отстали от основной группы. Было видно, как ушедшие вперед ребята покинули плато и скрылись из виду, наверное, начали спуск. Внизу уже ждали бронетранспортеры. Вот замыкающие прошли последнюю площадку, повернули и вошли в горловину ущелья.

Звук пулеметных очередей, ударивших в спину, не оставил сомнений – попали в засаду. Наших было всего несколько человек. Душманы взрывом устроили камнепад и засыпали выход, как раз то место, откуда могла прийти помощь. Начался бой. Душманы стреляли очередями, наши ребята экономили и поэтому стреляли одиночными патронами. Каким-то десятым чувством лейтенант Прохоров, спрятавшийся в расщелине, понял, что эти трассирующие пули по Сережкину душу. Он на секунду высунулся из укрытия и рванул лейтенанта Волкова вниз. Обожгло все лицо, точнее левую его часть. От боли Прохоров отпустил руку, и Волков скатился в яму. Крепко выругался, очевидно ударился.

– Ты как? – Волков повернулся в сторону расщелины, в которой укрылся Прохоров.

Звук пулеметных очередей, ударивших в спину, не оставил сомнений – попали в засаду. Наших было всего несколько человек. Душманы взрывом устроили камнепад и засыпали выход, как раз то место, откуда могла прийти помощь. Начался бой. Душманы стреляли очередями, наши ребята экономили и поэтому стреляли одиночными патронами.

– Как, как, как, как, – произнес вместо ответа Прохоров, немного успокоившись и ощупав щеку.

Оказывается, ранения в прямом смысле этого слова не было, просто осколки камня попали в лицо. Крови много, опасности никакой, только левый глаз немного заплыл. Почему душманы стреляют очередями, в горах это бессмысленно. Возможно, они создают иллюзию боя? Хорошо бы. Тем не менее иллюзия это была или не иллюзия, а Петя Оксюков упал раненный в живот.

С перекошенным лицом, в котором отпечатались и боль, и страх, он стал засовывать в себя выпавшие на камень кишки и вдруг замер. Остальные залегли. Все стихло. За скалой промелькнула чья-то тень. Выстрел снайпера Волкова был точен. Бандит упал и больше не двигался. Интересно, сколько их осталось и осталось ли. Волков вскочил и одним прыжком оказался в расщелине рядом с Прохоровым. Раздалась запоздалая автоматная очередь.

– Как ты думаешь, сколько их здесь? – тихо прошептал Волков.

– Да черт их знает, – ответил Прохоров, ощупывая разбухающую щеку.

– Да не трогай ты грязными ручищами.

– Санитар ты наш. Я уже обработал… правильным раствором.

– Петька не шевелится, может, прикидывается, чтобы не стреляли.

– Может, и прикидывается.

– Да, спасибо тебе, – Волков хлопнул Прохорова по плечу. – Если бы ты меня не дернул… и как ты почувствовал…

– Не знаю, почувствовал, и все.

Как только они перестали шептаться, то с удивлением обнаружили, что наступила неожиданная и редкая тишина. Всякие движения прекратились. Каждая сторона наблюдала за лежащим в нескольких метрах от укрытия солдатом. После снайперского выстрела душманам не хотелось попусту себя выдавать. Если парень мертв, то зачем подставляться. Скоро стемнеет, тогда можно добить, если еще жив, и забрать трофеи для доказательства. Наши тем временем ждали подкрепления. Волков зорко смотрел за всем происходящим, а Прохоров одним глазом смотреть уже не мог, поэтому закрыл и второй.

Он представил свое красиво изуродованное лицо, представил, как ассистенты наперебой предлагают ему роли в фильмах самых известных режиссеров, как он сверяет свой график занятости… Вдруг тишину разрубил быстро нарастающий звук «вертушек». Наши! Вместе с тишиной исчезли видения. Душманы тоже себя никак не проявили. До базы добрались без приключений, даже Петьку Оксюкова доставили в госпиталь живого и сразу прооперировали. Врачи сказали, что заживет как на собаке. В общем, жизнь потекла своим чередом.

* * *

Военную операцию назвали удачной. Потерь у отряда, можно сказать, не было, да и вообще – настроение хорошее. Ну, если не придираться к словам, то ровно настолько, насколько оно может быть хорошим на войне. Уже вечером следующего дня офицеры отряда, уплетая за обе щеки свой паек, стали вспоминать мирные советские ужины. Кто первый начал, уже забыли, но «антураж» вокруг деликатесов и их вкусовых достоинств с каждым следующим рассказом приобретал все большую значимость.

– Были мы на съемках в Ташкенте, – начал Прохоров свой очередной рассказ из жизни киношников.

Все замолчали. Прохоров хоть и поработал в кино только год, но историй знал много. Развлечений особо не было, поэтому его рассказы всегда сопровождались ответным вниманием. В отряде знали, Прохоров мечтал стать актером, но в первый год после окончания школы прошел только два тура. Тетка устроила его на киностудию помрежем. За год он успел поработать на двух картинах и съездить в три киноэкспедиции, поэтому считал себя состоявшимся киношником.

На следующий год «опытный» помреж стал поступать на режиссерский, но не дошел даже до второго тура. Осенью его должны были призвать в армию. Афганистан только начинался, родители были в тревоге, тогда и решили – пока учится, все равно где, война и закончится, а там разберемся. Чтобы не рисковать с поступлением, отец подключил свои связи и отправился Прохоров прямиком в военное училище.

Но недаром говорят, чему быть – того не миновать. Едва получив лейтенантские погоны, оказался наш герой в Афганистане. Парень он был хороший, веселый, пел классно, рассказчик дивный, в общем, прижился в отряде Семенова. Вот уже полгода, как офицеры наслаждались его байками.

В наступившей тишине было слышно, как Прохоров, облизнув оставшуюся мясную тушенку с ложки, положил ее в пустую банку и начал свой рассказ:

– Мы снимали в самом Ташкенте. Обычно на съемки привлекают местных руководителей для консультации. Денег им много не надо, а вот оказаться в титрах очень хотелось. Поэтому, наверное, не мы их обхаживали, а они нас. Был в консультантах один милиционер, обеспечивал порядок во время уличных съемок. И вот однажды пригласил он нас в гости. Приехали по адресу, думали цивильный дом, а там узкие улицы и кругом заборы. Такси отпустили, стоим и видим высокую каменную стену, ну прямо как здесь, и маленькую дверь. Вдруг она, как в сказке, открывается, и мы входим в роскошный двор, весь устланный коврами. Стол заставлен всевозможными закусками. На наших глазах повар достал парную печенку и, пересыпав ее семенами кинзы, начал колдовать у мангала. Мариновался и жарился шашлык из печени меньше получаса. Мы не успели насладиться закусками, как на столе появилось великолепное блюдо, запах которого заполнил весь двор. Нежные кусочки…

– Садист, – Волков сглотнул слюну.

– А что, ребята, кто нам мешает завтра устроить шашлычный день? – Семенов подмигнул Прохорову. – Готов личным участием подтвердить сказанное?

– Конечно, – Прохоров оживился, – с утра на базар, все купим, обедать будем шашлыком.

На базаре всегда продавали свежее дешевое мясо, а тут как назло туши висят, а печени ни у кого нет. Наконец один из продавцов сказал, что знает, где взять, и сейчас принесет. Решили не ждать, но прогулка по базару ничего не изменила. Не было сегодня свежей печенки. Чем дольше искали, тем больше хотелось изысканного блюда. Прохоров со своими подробностями всех превратил в печеночных зомби. Вернулись к услужливому продавцу, а он с улыбкой уже протягивает парные внутренности.

В приготовлении шашлыка все принимали участие. Но, конечно, основная задача лежала на Прохорове. Наблюдая за действиями главного повара, Семенов спросил:

– Ты когда-нибудь делал такой шашлык?

– Честно?

– Честно.

– Издалека видел.

– Понятно. Авантюрист.

– Хороший продукт испортить нельзя. Отведай, – с этими словами Прохоров протянул Семенову крохотный кусочек, отрезанный с краю уже готового по виду шашлыка.

– Только после вас, – полушутя-полусерьезно, – ответил командир.

Прохоров с удовольствием положил в рот печенку и с наслаждением стал жевать. Еще не проглотив первую порцию, потянулся за куском, от которого она была отрезана.

– Отставить! – сказал Семенов, шлепнув Прохорова по руке. – Ребята, к столу!

Офицеры с шумом, громко переговариваясь и шутя, сели за стол. Предвкушая удовольствие, на секунду замерли. Следующий день был объявлен днем отдыха, поэтому решили устроить русское застолье, помянуть друзей, вспомнить родных. Волков пошел за заначкой, но, обернувшись, увидел, как Прохоров протянул руку к начатому куску шашлыка.

– Не вздумайте без меня даже дотрагиваться до шашлыка, – с этими словами он продолжил движение.

– Да ладно тебе. Я недопробовал, и теперь слюна разговаривать мешает, – крикнул Прохоров в спину товарищу.

– Смотри, – Сергей даже не повернулся, – если что, обнесу «кумысом».

Все это время приблудный пес Душман, ободранный и независимый, вертелся около стола и, как избалованная домашняя собачонка, пытался ухватить с металлического подноса кусок печенки. Прохоров не выдержал:

– Да на тебе, жри, – с этими словами он кинул Душману кусок, за которым минуту назад потянулась его рука.

Пес одним облизом увлек печенку в пасть. Волков вернулся и, поставив бутылку на стол, с укором посмотрел на товарища. Прохоров сказал, что все чисты, кроме Душмана.

– А чего сам облизываешься?

– Да к пальцам немного пристало, зачем добру пропадать.

Все засмеялись. Открыли бутылку, разлили водку, произнесли тост: «За жизнь!» – но выпить не успели. В тишине услышали истошный вой пса. Обернулись. Пес лежал на земле и неестественно дергался. Все еще не веря в случившееся, встали из-за стола и направились в сторону Душмана. Он уже не выл, не скулил и не шевелился. Вскоре почувствовал себя плохо и Прохоров. Его увезли в госпиталь с признаками тяжелой формы гепатита и вскоре отправили в Союз. Приблудную псину похоронили с почестями. Все пять офицеров, в знак благодарности за спасенную жизнь, выстрелили в воздух.

Через несколько лет ушел из жизни Прохоров. Последние годы он много болел. Афганский гепатит оказался сильнее русского здоровья. Бывший лейтенант, отслуживший в армии полгода, не совершивший никаких подвигов, был всеми забыт. Только родители до конца своей жизни сокрушались, что, испугавшись солдатской службы на афганской войне, отправили единственного сына в военное училище. Да, видно, от судьбы не уйдешь.

Татьяна Плескунова. За жен надо больше

© Татьяна Плескунова, 2014

В армии и царандое катастрофически не хватало бойцов. Да и служили они весьма своеобразно. Одни защитники революции во время боевых операций стреляли вверх, другие просто лежали, закрыв лицо руками. Некоторые из них при первой же возможности сбегали, прихватив оружие. Хорошо, если в дальнейшем это оружие не было направлено против шурави. В общем, глаз да глаз нужен. И этот глаз был. Во всяком случае, в афганской милиции. Наши советники МВД участвовали в операциях совместно с царандоем.

Где оазисы и вода, там и селения. Если в селении сочувствовали моджахедам, они размещали там свою базу. Борьба с бандитизмом в Афганистане вышла на такой уровень, когда любая часть стрелкового оружия, даже гильза, давала основание расстрелять, если подобное находили в каком-либо доме. Шурави были наделены самыми широкими полномочиями. Их присутствие во время совместных рейдов с царандоем заставляло афганских командиров не просто двигаться сквозь кишлак или зону прочесывания, а видеть то, что надо видеть, делать то, что надо делать, и доставлять всех подозрительных на фильтрационные пункты.

Среди таких «подозрительных» оказался и Музафар. Вел он себя при задержании спокойно, даже независимо. Пришло время – совершил на маз. Когда его спросили, что делал в кишлаке, из которого недавно ушли бандиты, то ответил – был в гостях у брата.

– Если меня убьют, брат возьмет моих жен и детей. Надо было встретиться, – объяснил он.

– Да почему же тебя должны убить?

– На все воля Аллаха!

– А много у тебя жен?

– Три.

– Ты богатый человек.

– Сыновей нет. Дочери есть.

– Ты еще молод, будут и сыновья. Сколько тебе лет?

– 28, нет – 27.

Капитан Павлов, который вел допрос, с интересом наблюдал за странным афганцем. Во время всего разговора ни одна жилка не дрогнула на смуглом лице молодого человека. Переводчик – советский таджик равнодушно переводил сказанное обеими сторонами. Сегодня это был уже пятый допрос. Капитан понял, пока все «не уснули», надо переходить к делу.

– Содержать такую семью, наверное, трудно, – Павлов приготовился сделать Музафару предложение служить в царандое, – как справляешься?

– На все воля Аллаха!

– У нас сейчас идет набор в царандой. Записывайся!

В лице афганца появилась заинтересованность. Увидев первую живую эмоцию, Павлов, не останавливаясь, продолжил. Он эмоционально обрисовал материальную и моральную перспективу такой службы.

– На все воля Аллаха! – Этими словами Музафар дал согласие на службу в царандое.

Начинающий милиционер быстро и успешно овладевал новыми знаниями. Он очень нравился Павлову. Прошло около двух месяцев. Текучка в царандое была невероятная. Афганцы дезертировали, уходили прямо с оружием. В очередной раз группа афганцев, в которой был и Музафар, участвовала в рекрутском наборе. Приехали на базар, оцепили. Молодых людей, не имеющих освобождения от службы в армии, привезли в царандой Павлову.

Новое пополнение ничего не умело. Надо было обучать их элементарным навыкам работы в милиции. В этот день капитан обучал новобранцев приемам задержания и проведения обыска у задержанных. Переводчик-таджик спокойно сидел в стороне и монотонно переводил. Последние дни во время занятий Павлову помогал Музафар.

Процесс «задержания» прошел спокойно. Все двигались как в рапиде. Капитан поймал себя на том, что его казачья кровь начинает замедлять свое движение по венам. «Да что же это такое происходит?» – в сердцах подумал он. Следующая тема – обыск у задержанных. «Ну сейчас я вас разбужу!» – с этой мыслью Павлов схватил Музафара, быстро и грубо подтащил его к ближайшему строению, повернул лицом к стене. Отдавая короткие команды, по-прежнему грубо поднял руки «задержанного», расставил его ноги, левой рукой ощупал одежду. Во время таких занятий в Союзе обычно использовали муляж пистолета. Сейчас муляжа не было, и для пущей убедительности Павлов выхватил правой рукой из кобуры пистолет, приставил его к затылку Музафара и в запале крикнул:

– Говори! Говори, сука душманская!!

Первым «проснулся» переводчик, судорожно переводя сказанное, оживились новобранцы, а Музафар рухнул перед капитаном на колени и начал что-то лепетать на фарси, судя по жестам, просил его пощадить. Павлов хотел объяснить испуганному ассистенту, что пистолет не заряжен, что это просто урок, но тут подскочил окончательно пришедший в норму военного времени переводчик и начал быстро переводить сказанное Музафаром.

Оказывается, впечатлительный афганец решил, что узнали о его связи с бандой, и испугался расстрела. Он много и беспорядочно лепетал о семье, о нехватке денег, о бандитах, которые ему угрожали, заставляя продавать им советские патроны, которые он, как доверенное лицо капитана, должен был выдавать своим соотечественникам для проведения операций.

Обо всем рассказал Музафар, только умолчал, что, еще будучи в банде, убивал советских солдат. Богател, когда удавалось отрезать убитому голову с ушами. Тогда за солдатика он получал 5000 афгани, а один раз удалось обезглавить командира, и тогда получил 80 000.

Обо всем рассказал Музафар, только умолчал, что, еще будучи в банде, убивал советских солдат. Богател, когда удавалось отрезать убитому голову с ушами. Тогда за солдатика он получал 5000 афгани, а один раз удалось обезглавить командира, и тогда получил 80 000. Еще он не рассказал, что направлен был главарем банды для сбора сведений о работе царандоя. А патроны были предлогом, чтобы, если что, признаться в краже и объяснить свои приходы в банду. Он все сделал, как договорились с главарем. Но он хотел жить. Ему надо жить. В банду он пошел не по идеологическим соображениям, а исключительно из-за денег. После первого обезглавленного шурави он смог купить себе первую жену и обустроить свое жилище. Просто жена стоила 300 афгани, но он хотел такую жену, какую хотел. Теперь у него уже три жены, и за каждую он заплатил больше. Сейчас у него есть все, о чем он мечтал с детства. Он сдаст банду и навсегда освободится от своих договоренностей.

Капитан Павлов тщательно оформил все документы и передал «бизнесмена» в другие руки. Теперь задача Музафара сводилась к тому, чтобы показать местонахождение банды. После сопоставления всех данных выяснилось, что в район, где находится кишлак с обосновавшимися там бандитами, по земле не добраться. В этом случае для наведения на цель ракетных и бомбовых ударов применяли авиацию. Выполнив все формальности, было решено, что Музафар поднимется вместе с нашими вертолетчиками и укажет бандитский кишлак. На земле ему все объяснили, он преданно кивал головой и радовался то ли необычному приключению, то ли скорому освобождению из «плена».

Машина набирала высоту, и прильнувший к иллюминатору Музафар с восторгом смотрел на удаляющуюся землю. Он не был сентиментальным человеком, но необычный вид гор с их плоскогорьями, на которых притулились кишлаки, двигающиеся люди, уменьшенные до невероятных размеров, – все это вызвало у афганского наводчика состояние легкой эйфории. На какое-то время он забыл, зачем оказался на такой высоте и что от него требуется. Музафар просто наслаждался. Казалось, лучше уже и быть не может.

Вдруг он увидел свой кишлак, свой дом, свою новую жену, совсем молоденькую девушку. Он был уверен – ребенок, которого она носит под сердцем, – это сын, его первенец, его наследник. Переполнявшая его радость требовала выхода. Он схватил за рукав сопровождающего и начал кричать, что это его дом, около дома его жены, а скоро у него родится сын.

– Что, здесь, что ли? – с улыбкой спросил командир.

Музафар радостно закивал головой, говоря и показывая на пальцах, что у него три жены и четыре дочери.

– Что он показывает? – обратился командир к сопровождающему.

– Судя по всему, говорит в каком доме главарь, в каком оружие.

– Да один хрен. Сейчас все в пыль превратится. Можно подумать, наша артиллерия будет разбирать, кого первого уничтожить. Ну что, сообщаю координаты?

– Давай!

Вертолет лег на обратный курс. Музафар продолжал с улыбкой смотреть в иллюминатор, наблюдая, как удаляются дома, принадлежащие его семье и соседям. Кишлак еще не скрылся с глаз, а неожиданно обрушившийся артиллерийский огонь в считаные минуты превратил цветущее селение в груду развалин. Видя происходящее, афганец начал метаться внутри вертолета, кричать и хватать командира за рукава летной куртки.

– Что это с ним? – спросил командир.

– А черт его знает, – сказал сопровождающий.

– Успокой своего подопечного, а то ведь и не долетим.

Беснующегося Музафара пришлось связать. Только на земле благодаря переводчику все выяснилось.

– М-да… вот что значит не знать языка, – сказал советник, – надо дать ему деньги, как за уничтоженную банду.

Когда Музафару дали все обещанные афгани, извинились за ошибку и объяснили ситуацию, безутешный вдовец посмотрел на советника и что-то сказал сквозь слезы. У переводчика-таджика глаза превратились в два больших блюдца. Советник дружески похлопал Музафара по плечу.

– Прости, брат, – затем, обращаясь к переводчику, спросил: – Проклинает нас?

– Нет, – ответил переводчик, – денег просит.

– Так ему же дали, как за уничтоженную банду. Он что-то еще хочет?

– Да. Говорит, за жен надо бы больше.

Теперь и у советника глаза превратились в два блюдца. Выдали еще денег. Музафар заметно повеселел, утер слезы и стал благодарить советника за щедрость.

– Спасибо, брат! – Слова переводчика вывели советника из состояния шока.

– …!!! – больше он в эту минуту не смог сказать ничего.

Переводчик с улыбкой посмотрел на советника:

– Вы же сами назвали его братом.

– Тамбовский волк ему… и тот не брат, – советник в сердцах плюнул на то место, где еще минуту назад стоял плачущий афганец, который теперь радостно и уверенно шел в будущее, прижимая к груди свои «сребреники».

Георгий Фомин. Гусар

© Георгий Фомин, 2014

Андрей жил обычной жизнью обычного водителя такси. Еще пять лет назад он видел свою жизнь одним сплошным увлекательным приключением. В то время он вернулся из армии, отслужив положенные два года, и собирался отдохнуть по полной программе. Служил он в Сибири, в части, которая обслуживала некую ракетную установку. Как на самом деле обстояли его дела со службой, знал только он, а все остальные просто верили его рассказам.

Рассказывал он удивительные вещи, которые после третьей рюмки сводились к следующему: сидели в тайге, на несколько километров ни одной женщины, служил под землей. Получил какое-то немыслимое количество рентгенов, и теперь у него не только не может быть детей, но и неизвестно как вообще с «этим делом».

Парень он был видный, свободный, поэтому вокруг него сразу образовалась компания благодарных слушателей, состоящая из дворовых парней и девчат. Пили дешевый портвейн, бренчали на гитаре, иногда расходились парами. Андрей обладал красивым, немного приглушенным голосом, к тому же во время службы научился довольно сносно брать гитарные аккорды, даже сам подбирал мелодию. В общем, что и говорить, интерес к не му проявляли многие девчонки. Поскольку он сам поверил в то, что говорил, так и вел себя соответственно, мол, бедный-несчастный, вся молодая жизнь под откос.

Прошло два месяца после возвращения из армии. На работу он пока устраиваться не собирался, а просто переходил со своей гитарой из одной компании в другую и тем убивал время каждого дня. Благо было лето и много молодежи просто «болталось» по дворам. Тамару он заприметил сразу: скромная, симпатичная, такая вся ладненькая, ну как тут мимо пройти. И не прошел. Квартира у ее родителей была, прямо скажем, роскошная; днем они на работе, Андрей к Тамаре; вечером Тамара дома, а Андрей с гитарой по друзьям. Так прошел еще один месяц.

Тамара с родителями уехала в Крым, а когда вернулась, то Андрей понял, что соскучился по «красивой жизни», и, отодвинув в сторону всех остальных претенденток, начал всерьез ухаживать за «девушкой из хорошей семьи». Родители Андрея успокоились: сын устроился на работу, если и пропадает вечерами, то только у Тамары, поэтому, когда узнали, что она беременна, очень обрадовались.

Совершенно иначе отнеслись к этому известию родители девушки. Но делать нечего, поохали, поахали, вместо свадьбы затратили время и деньги на размен квартиры и переезд, выделив дочери однокомнатную «хрущевку». Молодые были счастливы и с удовольствием обустраивали свое новое жилище. Родители мужа подарили невестке поваренную книгу, и у Тамары началась жизнь домашней хозяйки. Единственным поводом для неприятных разговоров был неопределенный статус Андрея. Это было условие Тамариных родителей, чтобы он остался прописанным у себя.

С этого-то все и началось. Он стал задерживаться после работы, объясняя это сначала поломкой машины, а потом что он не чувствует себя в доме хозяином. Пару раз вообще не пришел ночевать, сказал, что подменял сменщика. Дальше – больше: стал пропадать по нескольку дней уже без всяких объяснений, мол, я кормлю семью, а ты, женщина, молчи. Гитара, вино, друзья – судя по всему, этот набор жизненных прелестей его устраивал куда больше, чем семейная жизнь.

В тот злополучный день он в очередной раз не пришел ночевать, а когда вернулся домой, то вместо ужина получил чемодан с вещами.

– Ну что ты, в самом деле, Тамара? Ну выпили с друзьями, у Сашки день рождения. Ты же знаешь, с ремонтниками надо дружить. Иначе в следующий раз буду стоять у забора.

– В прошлый раз ты говорил, что надо дружить с Петькой.

– И с Петькой надо, иначе на линию не выпустит.

– Тебя послушать, так у вас не таксопарк, а частная лавочка. В общем, так, мое терпение лопнуло. Забирай свои монатки, и можешь теперь жить в свое удовольствие.

– Значит, все?

– Не знаю. Но пока я хочу пожить без тебя.

– Ну и дура! На что ты жить будешь? Зарплата-то у меня маленькая. В основном чаевые. Ладно, поживи-поживи одна, да с ребенком. Посмотрим, что у тебя получится, – с этими словами Андрей схватил чемодан и, хлопнув дверью, выбежал на улицу.

Дома его не приняли. В большой коммунальной квартире, где в одной из комнат жили его родители и младшая сестра, хватило места только для чемодана с вещами. Пришлось возвращаться на работу. Хорошо, что в тот день дежурила Галя. Она давно на него поглядывала и очень обрадовалась изменениям в его личной жизни. Одно плохо – жила она в общежитии и никак не могла пригласить его к себе. Несколько дней он провел в таксопарке. Когда работала Галя, спал в диспетчерской, в другие дни – в машинах у друзей. Но долго это продолжаться не могло. Его вызвал начальник колонны и, когда узнал все обстоятельства, предложил поехать в Афганистан. Недолго думая, Андрей пошел в военкомат, и вот он уже в армейской форме с погонами сержанта сидит за рулем «уазика», а рядом с ним начальник дорожно-транспортного батальона Петров.

* * *

Еще в аэропорту Баграма он познакомился с Раисой Оленевой из военторга. Она провожала своего начальника и друга, у которого закончилась служба в Афганистане, а ей еще предстояло служить целый год. Конечно, Рая знала, что у него семья, и никакого продолжения их отношения иметь не будут, но все же хотелось верить в лучшее. Поцеловав на прощание свою боевую подругу, бывший начальник поднялся на борт ИЛ-76, а Раиса с хмурым выражением лица направилась к АН-24, на котором они прилетели в Баграм. В салоне уже сидели несколько человек, среди них был и Андрей.

Рая заприметила его сразу. Он выигрышно выделялся среди остальных пассажиров. Не то чтобы она сразу для себя что-то решила, просто было ужасно тоскливо одной возвращаться в часть, где она последние полгода жила счастливой замужней жизнью. Слово за слово, и вот Рая и Андрей уже друзья. За время работы в небольшом батальонном магазине, где Оленева была единственным продавцом, она обросла таким количеством нужных знакомств, благодаря дружбе с начальством, что ей не составило большого труда устроить своего нового друга поближе к себе.

Быт Раисы вошел в привычную колею. Жила она в отдельной комнате, так что ее роману с сержантом Мальковым никто не мешал. Конечно, не генерал, и даже не майор, но зато какой мужик. Раиса сама себе завидовала. Веселый, обаятельный, на гитаре как бог играет, поет – заслушаешься. А все остальное у нее уже есть, в том числе и привилегии, сама может кого угодно облагодетельствовать. Сегодня у нее день рождения, поэтому она отправила Андрея за продуктами, а на обратном пути он должен заехать на склад за водкой, она уже обо всем договорилась. Правда, придется поделиться с дежурным майором, это – мера необходимая. Иначе бы не выделил для сопровождения лейтенанта Кириллова. Раиса посмотрела на часы, скоро уже должны вернуться. Пора накрывать на стол. Она по-хозяйски расставила тарелки, разложила приборы и, улыбаясь своим мыслям, начала нарезать овощи.

Она знала, что Андрей собирается разводиться. Значит, есть шанс устроить свою личную жизнь. Это ничего, что у него нет образования. Теперь, при ее связях, она быстро все организует. А с другой стороны, и водитель такси – хорошая профессия. Квартиру им обязательно дадут, как-никак оба вернутся из Афгана…

Мечты увлекли ее в такое далекое будущее, что она перестала контролировать настоящее время. Спокойно, без суеты продолжала накрывать на стол, предаваясь своим размышлениям.

А в это время Андрей вместе с лейтенантом Кирилловым уже возвращались с продуктами в часть. Коробка с водкой стояла внизу у сиденья рядом с водителем, чтобы не дай бог не побить бутылки, сзади уж больно трясло. Поэтому лейтенант после посещения склада переместился на заднее сиденье. Ехали быстро. Время, отпущенное на поездку, подходило к концу, а Малькову совсем не хотелось омрачать сегодняшний день даже примитивными замечаниями. В общем, торопились, но при этом умудрялись вести постоянные разговоры.

– Слушай, лейтенант, – после короткой паузы Андрей начал свой очередной монолог, – вот я как-то не пойму, мы уже столько лет в Афганистане, а бандитов обезвредить не можем. Это вообще кончится? Я, когда сюда собирался, думал, что ограниченный контингент, своих специалистов охраняем, а тут, черт побери, война без конца и края. Ты офицер, здесь уже почти два года, ты можешь мне объяснить, почему это происходит?

– Политзанятия посещаешь?

– Ну.

– Вот там и спроси. Впрочем, лучше не спрашивай.

– Почему?

– По кочану. Ты что – дите малое? Мы же не с афганцами воюем.

– А с кем?

– С теми, кто поддерживает моджахедов, – с американцами.

– Значит, мы на стороне народной власти, а они как всегда – против. Ну тогда это надолго.

– На дорогу смотри, болтун.

– Почему болтун, я разобраться хочу. Ведь бандитов намного меньше, чем остальных афганцев. Да и мы вместе с ними защищаем народную власть, как это… во, завоевания Саурской революции, а победить не можем.

– Ты давно в Афгане?

– Три месяца.

– Тогда понятно, почему ты такой любознательный. Вот еще три месяца побудешь, тогда и поймешь, что к чему. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что этот самый народ защищать свою власть особо не жаждет. Одни хотят нашими руками победить, ни во что не вмешиваясь, а другие и вовсе нас ненавидят.

– Ну это ты зря. Мне рассказывали, как простые крестьяне помогают и поддерживают военных. Вот был случай, когда шла наша колонна с бронетехникой и боеприпасами, чтобы поддержать огнем пехотный полк, который вел бой. И вдруг саперы докладывают, что огромный участок дороги заминирован. Каждая минута дорога, а тут мин как грязи. Вызвали дополнительно саперный батальон, а пока начали разминирование своими силами. Саперы задерживались, а время идет. Тогда один дехканин подошел к нашему командиру и говорит, что можно обойти заминированный участок дороги по полю их кишлака. А на поле кукуруза, пшеница, дыни, арбузы – такой урожай!

Ну наш командир объясняет, что если боевые машины пройдутся по этому полю, то они не только сегодняшнего урожая лишатся, но еще на несколько лет загубят землю. Подошли тогда остальные крестьяне и говорят, мол, нет, там вашу помощь ждут, людей убивают, надо торопиться, а не тратить время на разминирование. Представляешь, они жертвовали своим урожаем, чтобы помочь нашим, – закончил восторженно Андрей.

– Петров рассказал? Ну и чем дело кончилось, «по полю танки грохотали?» или обошлось?

– Обошлось. Саперный батальон прибыл и быстренько дорогу освободил. Так что благородные крестьяне остались с урожаем.

– Молодец, командир, что не поддался на провокацию.

– Почему на провокацию?

– Нет, я допускаю, что бедные дехкане так бы и поступили. А теперь представь, если это были не дехкане, а переодетые душманы, которые накануне уничтожили всех жителей деревни, заминировали дорогу вдоль кишлака и поля, закамуфлировав мины под арбузы. Подходит наша колонна, они понимают, что рано или поздно дорогу разминируют, и предлагают пойти бронетехнике на минное поле. Ну а дальше сам дорисуй, не маленький.

– Да ну тебя.

– Впрочем, наверное, так все и было. Без всяких душманов. Первые-то годы дехкане к шурави относились очень хорошо. Это сейчас уже днем – землю пашут, а ночью нам в спины стреляют.

– Тогда я ничего не понимаю, ты мне объясни, – Андрей удерживал одной рукой руль, другой начал жестикулировать, как бы помогая себе украсить вопрос, – мы для них все… Раиска говорила, сколько всего привозится, ребята гибнут, защищая их е… революцию, а они прикидываются друзьями, а потом исподтишка убивают наших.

– Ну, во-первых, не все убивают. А во-вторых, надоели мы им. Ты сам представь, пришли чужие на их землю и убивают их сородичей.

– Ну они же сами просили помощи. Мы не навязывались, черт побери. И потом, мы убиваем духов, а для крестьян сколько всего делается. Наши солдаты жизнями рискуют. Вчера сопровождал до Баграма машину с «грузом». Капитан, который поедет с ними в Союз, чуть не плакал. Его ребята погибли. Как, говорит, родителям в глаза смотреть буду. Все призывники, только полгода назад призвались. Нарвались на засаду, представляешь?

– Очень хорошо представляю, – усмехнулся лейтенант.

– Не в открытом бою, а исподтишка, подловили.

– Моджахеды, что с них взять! Бандиты и есть бандиты, – усмехнулся лейтенант.

– Вот у нас… – Андрей резко повернул голову и потерял контроль над машиной. Они ехали на большой скорости, почти что по обочине. Чуть дальше играли двое ребятишек. Машина мчалась прямо на них. Мальчик отскочил, а девочка не успела и попала под колеса.

Кириллов заорал:

– Придурок, ты что делаешь?! Поворачивай влево!

Но было уже поздно. Повернув влево, Андрей размазал девочку по дороге колесами. Он остановил машину и тупо уставился на убегающего с диким криком мальчишку. Не оглядываясь и продолжая кричать, ребенок быстро удалялся от места происшествия.

Лейтенант по рации доложил о случившемся. Дежурный майор, единственный, который знал о поездке, заорал:

– Поубиваю, идиоты, немедленно назад!

Номера машины были заляпаны грязью и пылью, никто бы не увидел их. Так и тронулись дальше, оставив тело погибшего ребенка на обочине. Доехав до места назначения, смыли кровь с колес. Только четыре человека знали об этой трагедии, но было решено о случившемся больше никому не докладывать.

* * *

С этого дня Андрей приходил к Рае выпивший и каждый раз начинал изливать душу. Кому еще он мог рассказать, как все случилось. Рассказывал, пересказывал, потом перестал спать по ночам. Говорил, что его преследуют видения.

– Вижу, как лежит на обочине маленькое существо, которое только что было человеком… в начале своего жизненного пути… – приговаривал он, выпивая очередной стакан водки.

В конце концов Рае это надоело, и она перестала его пускать. На прощание сказала, что, когда бросит пить, тогда пусть и приходит.

Но пить он не бросил. Недалеко от них находился летный гарнизон, а это значит, что там был спирт. Многие от стресса спасались алкоголем, который покупали у военнослужащих гарнизона. То, что привозили летчики из Ташкента, было дорого и Андрею недоступно. Зато технического спирта там было море. Поездки к летчикам вошли у Андрея в привычку. Приходил он не с пустыми руками, приносил продукты или товар, конфискованный у афганцев, которым с ним делился Петров.

Пьянка стала для него делом обычным. И вот однажды он подошел к часовому. Попросил оружие, якобы проверить. Молодой солдат, впервые в жизни заступивший на пост, не посмел отказать старшему по званию. В считаные секунды Андрей направил оружие себе в область сердца, но выстрелить не смог.

Вернулся в свой модуль, накрыл голову подушкой и неожиданно сам для себя заплакал. С тех пор как он расстался с Раисой, ему не с кем было поговорить по душам. Друзей у него не было. Блатное местечко водителя командира к дружбе с другими водителями не располагало. Если бы не шоферская служба, он, наверное, пил бы не останавливаясь. Поэтому, когда на следующий день Андрей обратился к своему непосредственному начальнику с просьбой перевести его на другую машину, чтобы он мог участвовать в боевых действиях, Петров с облегчением вздохнул.

Сначала его посадили в машину разграждения. Несколько месяцев он работал рядом с саперами. Наслушался о коварстве моджахедов. Видел, как гибнут наши ребята, и хотел все время оказаться в бою. Душа у него так и не успокоилась после того несчастного случая.

Напротив, определив для себя, кто враг мирных афганцев, от кого все злоключения, выпавшие на долю нескольких народов, в том числе и его самого, Андрей хотел вместе со своими боевыми товарищами уничтожать эту бандитскую гидру. Он хотел видеть, как пули, выпущенные из его оружия, вонзаются в тела ненавистных врагов. Он и в гибели той маленькой афганской девочки винил войну и моджахедов, из-за которых, по его мнению, он оказался на этой несчастной земле. Поэтому, когда ему предложили выучиться на водителя БТР, он с радостью согласился.

* * *

Войсковые операции по захвату караванов, которые направлялись из Пакистана на территорию Афганистана, проводились силами министерства обороны ДРА, ограниченного контингента советских войск и подразделений царандоя. Эффективная борьба с караванами, которые доставляли оружие, и блокировка их основных маршрутов привели к тому, что моджахеды стали испытывать дефицит боеприпасов. Американцы забеспокоились и начали всячески стимулировать патриотизм боевиков, доставляя им не только новые партии оружия, но и новые виды вооружений.

Так в начале 1986 года они провели серию переговоров с Китаем и Пакистаном о поставках афганским моджахедам ПЗРК «Стингер». В марте переговоры были завершены и решение принято. Всего предполагалось отправить моджахедам 250 установок и одну тысячу ракет. Подготовку и обучение применению «Стингеров» пакистанские офицеры (в дальнейшем инструкторы афганских моджахедов) проходили в США. На территории Пакистана они обучали этому афганцев. В сентябре 1986 года через Усаму бен Ладена моджахедам была передана крупная партия «Стингеров».

Так в начале 1986 года они провели серию переговоров с Китаем и Пакистаном о поставках афганским моджахедам ПЗРК «Стингер». В марте переговоры были завершены и решение принято. Всего предполагалось отправить моджахедам 250 установок и одну тысячу ракет. Подготовку и обучение применению «Стингеров» пакистанские офицеры (в дальнейшем инструкторы афганских моджахедов) проходили в США. На территории Пакистана они обучали этому афганцев. В сентябре 1986 года через Усаму бен Ладена моджахедам была передана крупная партия «Стингеров». И уже через несколько дней три наших вертолета были сбиты этими ракетами.

С этого дня началась, в прямом смысле слова, погоня за караванами, в составе которых это оружие поступало в Афганистан. Когда прошла информация об очередной поставке «Стингеров», была разработана операция по захвату этого каравана, который направлялся с территории Пакистана в Афганистан. Все детали были тщательно продуманы, и вот уже колонна бронетехники с личным составом двигается к намеченным рубежам.

Впереди машины разграждения и саперный батальон, за ними отдельная разведрота и спецотдел царандоя. Советнику царандоя поступила команда от руководителя колонны: «Уступить место бронетехнике». В условиях узкой горной дороги задача не из легких. Наконец впереди показалось горное плато величиной с футбольное поле. Одиннадцать автомобилей с бойцами царандоя вышли из колонны и выстроились так, чтобы при поступлении приказа вернуться и продолжить движение.

Саперное подразделение, разминировав дорогу для прохождения основной колонны, двинулось вперед, не обратив внимания на небольшое плато, где припарковался транспорт и афганская милиция. Тяжелая техника медленно передвигалась по горному серпантину. Неожиданно напротив стоянки царандоя забуксовал БТР, в котором находился сержант Мальков. Все попытки продолжить движение не увенчались успехом. Андрей открыл люк и выбрался наружу. За его машиной медленно пробирался «Урал», за ним еще несколько машин, в том числе три БТР.

Чтобы объехать остановившуюся машину, трехосный «Урал» повернул влево, как раз в сторону плато, и продолжил движение в узком пространстве между БТР и машинами царандоя. Прогремевший взрыв эхом отозвался в горах и полной тишиной в сознании Андрея. Головокружение, запах жженой резины и летающая, как фанера, на высоте 150–200 метров дверца от ящика «Урала», в котором обычно хранятся шланги, – вот первые впечатления после возвращения в реальность. Подорвавшийся на установленных моджахедами итальянских минах «Урал» стал виновником ранения многих бойцов. В ожидании «вертушек» начали оказывать первую помощь. Несколько саперов вернулись и проверили плато. Обезвредили еще несколько мин и стали ждать, когда отставшая часть колонны продолжит движение, чтобы идти вместе с ними.

У человека всегда есть право выбора. Даже в самые страшные минуты своей жизни остаются как минимум два решения. Иногда приходится выбирать между жизнью и смертью. Страшной смертью, искупающей грех, позволяющей сохранить честь, и долгой жизнью в страхе, что когда-нибудь всем станет известно о твоей трусости. Тому, кто выбрал смерть, уже не суждено объяснить другим причины своего поступка. Они уходят в небытие с мыслью о том, что по-другому нельзя, и близкие, друзья, потомки это поймут.

Прибывший вертолет забрал только тяжелораненых. Контузия, или, как теперь ее называют, минно-взрывная травма, у Андрея оказалась не тяжелой, а точнее сказать легкой. Поэтому после оказания ему первой медицинской помощи сержант Мальков продолжил движение в колонне. Собственно, остались в строю и продолжили движение все, кто мог передвигаться. Отставшие от основной колонны машины, бойцы царандоя и наши солдаты двинулись вслед ушедшим, но время было упущено. Чтобы до сумерек нагнать своих, приняли решение пройти более короткой дорогой, тоже известной, но она шла с одной стороны вдоль кишлака, дома которого расположились прямо на склоне горы, а с другой мимо крестьянских полей. Моджахедов там не было, но эта дорога оказалась менее удобной для движения большой колонны. Поэтому, когда разрабатывали маршрут, выбрали более длинный путь. И вот теперь пришлось воспользоваться и второй дорогой, чтобы отставшая часть воссоединилась с основной колонной до наступления темноты.

Неожиданно БТР, идущий впереди, остановился. Собаки почувствовали мины. Большой участок дороги требовал работы саперов. Их было всего трое, и, как бы профессионально и четко ни работали бойцы специального саперного батальона, был риск застрять здесь надолго. Майор, командующий отставшей колонной, что-то говорил по рации, поглядывая на часы. Из кишлака к нашим бойцам спустился афганский крестьянин. Он сказал, что вчера здесь были бандиты, и, видя нетерпение командира, предложил обойти заминированный участок по краю арбузного поля. Он уверял, что никаких мин там нет.

Майор внимательно следил за работой саперов. Потом снова посмотрел на часы, на старика, на урожай. Плодородная долина с крестьянскими полями, на которых красовались дыни и арбузы, выглядела мирно. Майор еще раз взглянул на часы и дал команду: «По машинам!» Андрей вспомнил разговор с лейтенантом в тот злополучный день, разделивший его гусарскую, практически беззаботную жизнь на «до» и «после». Он даже не особо раздумывал, добежал до машины и, не дожидаясь, когда на ней разместятся еще не подоспевшие бойцы, дернул рычаг. Машина рванула по бахче, давя арбузы и дыни. «В крайнем случае, проложу безопасную дорогу», – думал Андрей, не сбавляя скорости. Раздался взрыв!..

У человека всегда есть право выбора. Даже в самые страшные минуты своей жизни остаются как минимум два решения. Иногда приходится выбирать между жизнью и смертью. Страшной смертью, искупающей грех, позволяющей сохранить честь, и долгой жизнью в страхе, что когда-нибудь всем станет известно о твоей трусости. Тому, кто выбрал смерть, уже не суждено объяснить другим причины своего поступка. Они уходят в небытие с мыслью о том, что по-другому нельзя, и близкие, друзья, потомки это поймут.

Ева Арсан. Невеста героя

© Ева Арсан, 2014

Работа у Маргариты была несложная, но скучная. Целый день стучать на машинке. Иногда попадались «дела» стоящие, как будто детектив читаешь, но в основном все неинтересно. А работала Рита в народном суде. Ей нужны были деньги. Еще хорошо, что ее приняли на такую работу!

Закончила школу Маргарита Бабич на «отлично» и сразу после школы поступила со своей золотой медалью на юридический. Чем не профессия для девушки – юрист! Конечно, ей хотелось быть адвокатом, но уж очень стеснительная была Рита. Как еще удалось золотую медаль получить при таком характере! Училась она легко, память феноменальная, но главная защита и опора – это бабушка, Мария Васильевна Бабич. Она преподавала литературу в сельской школе. Возраст был пенсионный, но кто поедет в эту глушь работать, а такого учителя, каким была Мария Васильевна, еще поискать. Да и как ей было уйти на пенсию, если Риточке еще учиться и учиться. А помощников нет. Единственный сын Марии Васильевны погиб. Был он геологом, девять лет назад пропал где-то в Сибири.

Невестка, мать Риты, немного погоревала, а потом замуж вышла и переехала с мужем в Минск. Оставила дочку свекрови, думала ненадолго, обустроится и заберет. Но как-то так получилось, что сначала просто навещала, потом даже письма стала посылать два раз в год, да и не письма вовсе, а так, открытки на Новый год и на день рождения. Так и осталась Рита с бабушкой. Жили они вдвоем очень дружно. Однако пришло время расставаться. Школа закончена, надо думать о будущем.

Поступила Рита в университет, сдала первую сессию на «отлично», летнюю сессию опять на пятерки, выучила наизусть и Гражданский кодекс, и Уголовный. Девчонки на танцы идут, гуляют, все фильмы в кинотеатре пересмотрели, а Маргарита учит юриспруденцию. Парни с их потока уважали Риту. В друзья напрашивались: кто курсовую попросит написать, кто конспекты списать. А вот на танцы с Ритой не ходили и в кино не приглашали, даже мысли не было, что она тоже пошла бы на вечерний сеанс, да только не с кем.

Полтора года отучилась Маргарита Бабич, когда пришло сообщение, что ее бабушка Мария Васильевна умерла. Сельсовет и РОНО помогли похоронить заслуженную учительницу. Девочка тяжело переживала смерть единственного дорогого ей человека. Много хороших слов сказали на похоронах, да она и сама все знала, не знала только, как ей жить дальше.

Оставленные бабушкой деньги закончились вместе с третьим курсом. Хоть и была у девчонки повышенная стипендия, все равно не хватало. Нужно было и одеваться, и кушать, да и обувь в ремонт уже не принимали. В общем, написала Рита маме письмо, рассказала, что бабушка умерла и что она теперь одна, совсем одна.

Мама посочувствовала, но помочь отказалась. Пришлось Рите искать работу. Как уж ее просил декан остаться, Рита ни в какую, работать ей надо, а учиться можно и на заочном, она сможет. Декан был хорошим человеком, и ему захотелось помочь этой неприметной, скромной рыжеволосой девчушке. Позвонил своему старому товарищу, который был ни много ни мало прокурором города, и попросил устроить студентку на работу. Так Маргарита Бабич оказалась в народном суде.

Уже год как она здесь работала и училась на заочном. Председатель суда даже обещал, что по окончании учебы найдет ей место. Так, наверное, все и было бы, кто знает, но вот беда – влюбилась Рита. Кто сказал, что влюбляться беда? Нет, конечно! А если в женатого, у которого двое детей и жена – непосредственный начальник Риты? Высокая, красивая, добрая, она во всем Рите помогала, домой приглашала, всем вкусным угощала. А девочки, какие у них доченьки! Рита все понимала. Но, как видела Николая Степановича, сердце выскакивало, голова кружилась, глаза на мокром месте. Заметила ли начальница такое состояние Риты? Может быть, но ничем себя не выдала.

Однажды в суде появился новый следователь прокуратуры. Был он статен, красив, но хромал. Как и принято в женском коллективе, за спиной пошли разговоры.

– Видели нового следователя? Он работал раньше в военной прокуратуре, но отправили на гражданку. Ранило его в Афганистане.

– Не повезло ему, бедному.

– Наоборот, повезло, эта хромота – чепуха, зато там год за три и двойная зарплата. Опять же квартира вне очереди, – сказала секретарь председателя.

– Дура ты дура, там убить могут, я своего Николая ни за что бы не отпустила, – ответила Ритина начальница.

Всю ночь Маргарита не могла уснуть. Она давно хотела уехать, только не знала куда. А почему не в Афганистан? Ее-то некому удерживать? Отпросилась утром на часик, побежала в военкомат и написала заявление. Стала ждать, а когда повестка пришла – испугалась. Но все же пошла. В университете написала заявление, чтобы предоставили академический отпуск в связи с работой в Советской армии и выездом в Афганистан. Получила проездные документы, собрала некоторые вещи и полетела в Ташкент.

* * *

В самолете Маргарита сидела возле молодого лейтенанта, а напротив – усатый майор. Лейтенант заснул и случайно положил голову на Ритино плечо, она смущенно краснела, но плечо не убрала. Майор, разглядывая Риту, думал: «Еще одна серая мышка летит в Афган, небось надеется мужа отхватить. Ну что же, там и Баба-яга сойдет за Снегурочку. Нет, это не серая, это рыжая мышь».

У Риты действительно волосы были рыжеватые, кудрявые и такие густые, что сложно было расчесывать, поэтому она и собирала их на затылке, чтобы не мешали и не попадали в глаза. Нет, не красавица Рита. Глаза красивые, но ресницы тоже рыжие. И сутулится все время. Сутулилась Маргарита, потому что считала, будто грудь у нее слишком большая для ее комплекции. Девчонки в общежитии удивлялись: при росте метр семьдесят и весе шестьдесят разве третий размер – это много? Да это замечательно, это всем на зависть! Но Рита стеснялась, ей казалось, что если она будет сутулиться, то на ее бюст никто не обратит внимания. Губы у нее тоже были большие, верхняя даже немного больше нижней, и это огорчало Риту. И все-таки на мышку она не была похожа.

С пересыльного пункта Риту отвезли в штаб 40-й армии и назначили машинисткой в военную прокуратуру. Мечта любой девушки. Тут тебе и магазины, и кафе, и кинематограф, и концерты всех знаменитостей, которые сначала выступали в штабе армии, а потом уже там всякие Кандагары, Джелалабады, Гардезы и Газни. Комнату дали вместе с другой девчонкой, которая, представьте себе, назвалась Марго. Только ее не совсем Марго звали, а Маргуба – желанная, долгожданная, любимая, дорогая – это в переводе с татарского. Имя, что родители дали, девушку не устраивало, вот и называла себя Марго.

Маргуба была красавица. Глаза большие, раскосые. Брови как крылья. Губы пухлые и красные без всякой помады, скулы высокие. А талия тоненькая, хоть через кольцо пропусти. У красавицы Марго был парень. Ездил он часто на боевые, пропадал неделями, потому как был старший лейтенант Сергей Гринев самым что ни на есть разведчиком и служил в ОРСН. Широкоплечий и мускулистый, немного картавил, но это придавало ему только шарм. На смуглом лице выделялись голубые глаза. Парень что надо!

С пересыльного пункта Риту отвезли в штаб 40-й армии и назначили машинисткой в военную прокуратуру. Мечта любой девушки. Тут тебе и магазины, и кафе, и кинематограф, и концерты всех знаменитостей, которые сначала выступали в штабе армии, а потом уже там всякие Кандагары, Джелалабады, Гардезы и Газни.

Правда, у Марго был еще один ухажер – целый майор, да при такой должности как заместитель начальника тыла ВВС. Сергей Гринев бывал редко в штабе армии, а Виктор Семенчук тут рядышком. Вроде как Маргубе, пардон Марго, нравился Сергей, но и Виктор парень хоть куда. И выбрала бы она Виктора, да только он не спешил делать предложение. А вот Сергей готов жениться, но Марго не торопилась с ответом.

У Риты же не было даже претендентов на «переспать». Конечно, Маргарита не согласилась бы на это, но все же – обидно. Хорошо хоть Николая Степановича забыла.

Так они и жили, Марго – темноволосая красавица, бойкая певунья, и Рита – рыжеволосая тихоня. Когда приезжал Гринев, Рита уходила гулять или оставалась в прокуратуре допоздна, а когда все же приходила в комнату, Марго с Сергеем были в кровати за ширмой, и это нормально, а куда им деться. Так все делали. Сергей не был старшим офицером, и ему не положена отдельная комната. Да здесь, в штабе армии, и старшие офицеры жили по двое.

* * *

Нечасто посещал Сергей свою возлюбленную, потому как разведчик, но душа его была неотступно с ней. Сергей был немного романтиком, может, чуть больше, чем требовалось человеку его профессии. Однажды вернулся старший лейтенант Гринев с Газни, а Маргуба куда-то ушла. Долго сидел расстроенный Сергей в комнате с Маргаритой, все надеялся, что скоро вернется его Марго. Слушали музыку, пили чай, рассказывали друг другу про детство, учебу и всякое такое. Перед уходом Сергей пообещал, что в следующий раз принесет Маргарите книги, которых у него много. Вздохнул грустно и ушел. А красавица Марго так и не вернулась в тот вечер домой, да и вообще стала все реже ночевать в своем модуле.

Каждый раз после возвращения Сергей приходил к своей любимой девушке, даже не подозревая, что Марго уже собирается замуж за майора Семенчука. Приходил Сергей с подарками, но ни разу не застал Марго дома. Рита опускала глаза, шептала что-то себе под нос, бормотала, а объяснить – не объясняла. Оставлял Гринев подарки для Марго, книги для Риты и уходил понурый к себе в ОРСН.

Еще долго старший лейтенант обивал пороги пятого женского модуля, подолгу сидел за чаем с Маргаритой в ожидании своей возлюбленной, но однажды увидел он счастливую Марго под руку с Семенчуком и все понял. Больно ему было, ведь он и родителям уже письмо написал, хорошо, что еще не отправил. А какие у Сергея родители! Как говорится, душа нараспашку. Мама Лиза работала на телевидении гримером. Руки золотые и художественный вкус отменный. А папа – врач на скорой помощи. И сестра у него есть – Лелечка. Вообще-то она Ольга, но домашние называют ее Лелечкой, нежно и ласково.

Сергей стал часто приходить к Маргарите, может, поговорить с ней, а может, просто посидеть в комнате, где когда-то был так счастлив. С Ритой ему было легко и хорошо, хоть и не красавица, но она ему нравилась. Товарищи по службе не знали, к кому ходит Сергей. Был у него один близкий друг – Григорий. Когда-то Сергей рассказал ему о своей невесте Марго и про свою любовь к ней. Григорий порадовался за друга. Марго и Марго, лишь бы человек хороший был. Однако заметил Григорий, что Сергей последнее время грустный ходит. Расспрашивать не стал – сам скажет, если захочет, чего в душу-то лезть.

* * *

С плохим настроением отправился разведчик Гринев на очередное задание. В какой-то момент даже подумал, что если погибнет как герой, то Марго хотя бы о мертвом о нем будет всегда помнить. Он даже представил в подробностях картину боя и своей гибели, но, когда дело дошло до похорон, встряхнул головой и ужаснулся.

Чтобы отогнать мрачные мысли, Гринев стал рассматривать пассажиров «вертушки». Вместе с ним летели капитан-медик и еще 14 человек, среди которых начальник штаба батальона из Газни, майор Кумов, которого вызвали в Джелалабад со всеми планами и картами. Сергей попробовал представить себе, какими эти люди были на гражданке, но у него ничего не получилось. Мысли снова и снова возвращались к Марго. Он повернулся к окну и стал рассматривать афганские пейзажи.

Они летели над гидроузлом Соруби, когда вдруг метким выстрелом «Стингер» пробил бензобак вертолета. Моментально всю кабину охватил огонь. Гринев застыл в оцепенении. «Неужели это конец? Неужели предчувствия не обманули?» – эти мысли как будто привязали его к тому месту, где застал его взрыв. Волной выбило дверь вертолета, и она отлетела. Капитан, который дремал рядом с ней, выпал из салона, но стропа парашюта зацепилась за штырь. Майор Кумов кинулся к проему, одной рукой отцепил парашют капитана, другой вытолкнул старшего лейтенанта Гринева и выпрыгнул сам. Остальные не успели – сгорели заживо. Капитан, как только его отцепили, потянул кольцо, парашют раскрылся, но только он уже горел и до земли сгорел весь. Был бы капитан из разведбата, то дождался бы, пока пламя погаснет, и потом уже потянул кольцо, как это сделали Кумов и Гринев, но он не знал таких премудростей и погиб.

Приземлившись, Сергей увидел, что спаслись еще оба летчика. Как только «Стингер» попал в цель, они спрыгнули одновременно с двух сторон. На берегу водохранилища офицеры собрались вместе, духи перебежками уже приближались к ним. Надо было принимать бой, но с тем оружием, которое оказалось под руками, долго им не продержаться.

Они летели над гидроузлом Соруби, когда вдруг метким выстрелом «Стингер» пробил бензобак вертолета. Моментально всю кабину охватил огонь.

В это же самое время ведущий вертолет сел на аэродроме Джелалабада. На первый вопрос «Где ваш ведомый?» пилоты дружно ответили: «Сзади идет». Когда выяснилось, что сзади никто не идет, в воздух поднялись два экипажа и прямиком к месту гибели вертолета. Ребят спасли, майора Кумова с обгорелыми руками и лицом отправили в госпиталь.

* * *

После этого случая Сергей стал относиться к воспоминаниям о Марго более спокойно. Он по-прежнему часто приходил в пятый модуль, но теперь уже к Маргарите. Приносил книги, сласти, вместе они пили чай, разговаривали. От нее Гринев и узнал, что на майора Кумова, который фактически спас ему жизнь, завели уголовное дело за утерю секретных документов. А вдруг они попали к духам? Чтобы спасти порядочного и честного офицера, его товарищи на месте аварии вертолета все перебрали, весь пепел перетрясли, нашли бляшки с секретного чемодана и представили следователю. Только тогда оставили в покое начальника штаба майора Кумова, а следователь Доренко с облегчением закрыл «дело».

«Дел» у Доренко было много, да только все однотипные. Это поначалу он лез на рожон, начал было приставать к старшему офицерскому составу, но его вызвал прокурор и так тактично пальцем показал: «Ни-ни». С тех пор в основном самоубийства, самострелы, поножовщина у солдат и младшего офицерского состава. Недавно пьяный прапорщик выстрелил в капитана. У него зазноба была, у прапора, вот он вернулся с боевых, а капитан в его постели. Понял прапорщик, почему так часто отправлял его капитан на боевые, и выстрелил не раздумывая. Теперь командир части просит списать ранение на боевые. Хорошо, если капитана спасут в центральном госпитале, а если умрет, что тогда? Ну а пока прапорщика отправили опять на боевые с глаз долой, а эту паршивку в Союз.

«Все зло от них, от баб, – размышлял Доренко, рассматривая материалы „дела“, – сидели бы дома, как его Зиночка, так нет, на войну им захотелось!» Он вспомнил последнее письмо жены, и на душе стало теплей. Какая же она замечательная, его Зина. Такая преданная, такая славная, тихая и скромная домохозяйка. А зачем ей работать, денег хватает, пусть дома сидит, вот он вернется – обязательно ребенка родят и заживут еще лучше прежнего.

Его размышления прервал звонок прокурора: «Есть подозрение, что сегодня ночью с „Илюхой“ попытаются вывезти в Ташкент партию героина. Документы уже оформлены, полетишь на этом самом ИЛ-76 и там с таможенниками возьмете всех тепленькими. Пока все не раскрутишь, можешь оставаться в Ташкенте». Ну что ж, в Ташкент так в Ташкент, не на боевые, хотя, как говорится, не знаешь – где найдешь, где потеряешь. После обеда пришел в секретариат, получил из рук Риты все нужные бумаги. Мельком взглянул на документы, затем на Риту. «Зачем только их берут сюда, этих баб, неужели солдат не хватает? Правда, эта не в счет: ведет себя скромно, стеснительная, глаза опускает и голос тихий-тихий», – с этой мыслью Доренко покинул канцелярию.

Прилетел майор в Ташкент, задание выполнил быстро, как говорится, без сучка и задоринки. Пора возвращаться, вот только если сейчас взять билет на самолет, то вечером уже можно оказаться в Москве, дома, а там Зиночка, такая желанная, такая сладкая. Доренко понял, что ничего не желает так страстно, как оказаться рядом с любимой женой. Дальше все как в тумане. Билет достал перед самой посадкой. В аэропорту схватил первую попавшуюся машину, даже не торгуясь, по дороге купил огромный букет, взбежал по лестнице, своим ключом открыл дверь и… Да-да, тот самый случай!

Из спальни раздавались Зиночкин смех, музыка и мужской голос. Еще не очень вникнув в происходящее, Доренко распахнул дверь. Она, жена-тихоня, совершенно голая, лежала с его коллегой по службе. И не просто лежала, она мурлыкала, целуя его, смеялась от удовольствия, а руки, ее такие бесстыдные руки…

– А-а-а-ааааааааа, – закричала Зина, и ее голос сорвался.

Коллега и друг, прикрывая простыней постыдные места, произнес:

– Петр, я тебе сейчас все объясню, это не то, что ты думаешь…

Думаешь? Как можно в такой ситуации думать, да еще «не то». Петр не думал, он стал лупить букетом, который держал в правой руке, налево и направо, попадая то по лицу Зины, то по лицу сослуживца.

Доренко дал Зинаиде час на сборы, вызвал такси и навсегда отправил ее к теще. На второй день подал заявление на развод, описав в короткой форме вчерашний инцидент, и вернулся в Афганистан чернее тучи, ненавидя всех женщин, даже эту рыжую машинистку из секретариата.

* * *

В военной прокуратуре 40-й армии служба шла своим чередом. На войне как на войне. Правда, Доренко после возвращения стал пить, но работе это не мешало. Начальство старалось не обращать внимания на его не совсем адекватное состояние, хотя и предупредило, что горе горем, а пора остановиться. Доренко не то чтобы остановился, но пить стал меньше и только после работы.

Однажды, закончив расследование одного дела, он не выдержал и начал пить прямо в прокуратуре, благо у него отдельный кабинет. Был вечер, он вернулся после заседания суда в наимерзейшем состоянии. Разбиралось дело трех солдат-наркоманов: Потапова, Крамаренко, Панченко. Месяц назад они пошли в соседний кишлак, чтобы приобрести гашиш. Вошли в первый же дом, даже не постучав в дверь. В комнате находились две женщины. Эти сволочи начали их насиловать. Потапов стоял у дверей, на стреме. Услышав крики женщин, прибежали дети. Солдаты открыли огонь по детям, пристрелив почти всех.

В своем возбужденном состоянии они даже не заметили, что один мальчик сбежал. Затем зашли в местную лавку, купили гашиш и баранину. И в прекрасном расположении духа направились в свою часть. Навстречу ехал верхом на осле старик. Они сбросили его на землю и избили автоматными прикладами, целясь специально в голову. Крамаренко вытащил нож и проткнул старика. Поразвлекавшись таким образом, вернулись в расположение, но забыли на месте преступления нож. Старика они оттащили в кусты, на обочину. Только в казарме Крамаренко заметил, что ножа у него нет. На рукоятке были высечены его имя и фамилия и город, в котором он живет. Они решили вернуться втроем. Старик еще подавал признаки жизни. Они добили его, забрали нож и спокойно вернулись в часть.

На следующий день командир построил весь личный состав на плацу, перед штабом: офицеров в одну сторону, солдат – в другую. Пришел замполит, он держал за руку чудом выжившего мальчика. Ребенок обошел шеренги и указал на Крамаренко.

Разбиралось дело трех солдат-наркоманов: Потапова, Крамаренко, Панченко. Месяц назад они пошли в соседний кишлак, чтобы приобрести гашиш. Вошли в первый же дом, даже не постучав в дверь. В комнате находились две женщины. Эти сволочи начали их насиловать. Потапов стоял у дверей, на стреме. Услышав крики женщин, прибежали дети. Солдаты открыли огонь по детям, пристрелив почти всех.

Судили их в Пули-Хумри. Четыре недели, пока шло следствие, держали под арестом, а товарищи передавали им наркотики. От страха они употребили столько наркотиков, что не могли уже передвигаться без посторонней помощи. На допросы их тащили, в буквальном смысле слова, поддерживая в горизонтальном положении. Во время заседания суда Крамаренко кричал:

– За что вы меня судите? За то, что убил без вашего приказа? Что, забыли, как приказывали отправлять на тот свет по 20–25 душ. Тогда хвалили нас, называли героями, отличниками боевой и политической, обещали повесить на Доску почета! А без вашего разрешения убивать нельзя?! Сейчас я враг народа? Убийца? Я жалобу напишу Брежневу!

Крамаренко и Панченко приговорили к смертной казни, Потапову дали 15 лет строгого режима.

Вот после этого заседания Доренко и напился в своем кабинете. Напился так, что даже в туалет вышел, держась за стенку. Сполоснул холодной водой лицо и уже хотел вернуться в кабинет, устроиться на ночлег, как услышал постукивание пишущей машинки. Зашел в канцелярию и увидел рыжую мышку, склонившуюся над своей машинкой. Она услышала, что кто-то открыл дверь, подняла голову, потом поднялась из-за стола и поздоровалась, тихо так, как-будто не кушала сегодня.

Но это ничего, что такой голос, даже хорошо, зато груди. Ее груди бросились Петру в глаза и подействовали как красная тряпка на быка. Точь-в-точь Зинкины груди. Высокие, круглые, глаз не оторвать.

Маргарита поняла, что сейчас что-то случится, что-то очень плохое и мерзкое. Она замерла. Петр стоял в дверях, и ей было не выйти, не убежать. Рита подняла трубку телефона и стала набирать первую цифру. Не тут-то было, майор кинулся к ней и нажал на рычаг. Подошел ближе и, схватив за плечи, резко притянул к себе. Маргарита стала сопротивляться, он скрутил больно руку и повернул Риту к себе спиной. И все это молча. Еще больнее скрутил руку и начал поднимать вверх, от боли Рита согнулась пополам, а он, Петр, уже стал свободной рукой шарить под юбкой. Рита закричала, да кто услышит поздно вечером в здании на отшибе.

Рита сопротивлялась, кричала, толкала ногой, но Петр был натренированным, мускулистым, много сильнее девушки. Толкнул к столу, порвал тоненькие трусики и вошел в нее со всей ненавистью к Зиночке. Но не тут-то было, что-то ему мешало, и от того, что он не может сейчас же войти, еще сильнее распалился. Вот так, чтоб ты знала, паршивка! Вот так! Вот так!

Он не мог остановиться, пока его семя как вулкан не взорвалось внутри плачущей девушки. Плакала от боли, от того, что берегла себя для будущего любимого, от того, что знала, что и пожаловаться некому будет. Насмотрелась, когда работала в суде, чем заканчивались дела об изнасиловании.

После того как успокоился, майор попытался застегнуть штаны и увидел, что весь в крови. Доренко моментально протрезвел. «Вдруг она расскажет завтра начальству?» – пронеслось в голове майора. Девушка тихо плакала, пытаясь натянуть свои порванные трусики и поправляя юбку.

Дома Рита нагрела воду и остервенело, пытаясь отмыть себя от всей грязи, натирала тело докрасна, до боли. Сердце стало как камень. Делала все механически, без единой мысли в голове. Только улеглась в кровать – стук в дверь. Подумала, что опять этот сумасшедший следователь, еще больше сжалась и накрылась одеялом с головой. Стук повторился, и она услышала голос Гринева:

– Маргарита, это я, Сергей, я тебе книги принес.

– В другой раз, я уже сплю.

– Рита, я на боевые завтра ухожу.

Накинула Рита на плечи халатик и открыла дверь. Но вздрогнула при виде парня, Сергей заметил, что с девчонкой что-то не то, и спросил:

– У тебя все в порядке? Ты такая бледная.

– Просто я уже спала. Если ты хочешь поговорить о Марго, то я не знаю где она.

– Я знаю, где Марго, я к тебе пришел. Книги принес. Вот еще чай хороший.

– Не надо мне ничего, книги верну, а чай я себе куплю.

– Да что с тобой, Маргарита, обидел кто?

Как Маргарита может рассказать кому-то про свой позор? Да еще этому парню, который так похож на этого ненормального следователя. И рост, и глаза голубые, даже стрижка такая же. Все они одним миром мазаны.

– Сергей, у меня все хорошо. Я хочу спать.

Гринев попрощался и вышел. Даже Маргарита не захотела с ним поговорить, а ему стали так дороги разговоры с этой тихой, милой, доброй девочкой.

* * *

На второй день Маргарита тщательно оделась и пришла на прием к прокурору. Он ее принял сразу, служащая Советской армии Бабич очень дисциплинированная, скромная и умная девушка, как не принять ее.

– Товарищ полковник, помогите мне, у меня незаконченное высшее образование, свободно владею французским. Школу закончила с медалью, – на этот раз Рита превзошла себя, – помогите мне встать на военную службу. Если нельзя дать мне офицерское звание – я согласна на прапорщика.

Прокурор долго смотрел на нее и подумал, а почему не помочь девчонке, ведь все в его руках.

– Хорошо, Маргарита, напиши рапорт. Я дам ход твоему рапорту и должность предложу. Вот в следователи тебя определю, справишься?

– Я очень буду стараться, товарищ полковник. Я не подведу.

Написала рапорт, прокурор завизировал, как раз в тот же день у него была встреча с командующим армией, и полковник попросил его подписать. Конечно, не положено так, из рук в руки, надо через канцелярию, но это долго. А когда нужно, то можно все. Командующий не задержал рапорт, отправил в Москву, как только первые бумаги пошли на подпись. Прапорщика он мог сам присвоить, а лейтенанта не его прерогатива.

Повезло Маргарите, много людей принимали участие в ее судьбе, да еще какие хорошие люди, как не благодарить Бога. Попался один негодяй, но она должна забыть, забыть. Как ни старалась Рита забыть тот страшный вечер, ей не удалось. Она все время ощущала эти наглые руки, видела этот бешеный взгляд. Сладкий плод? Отвратительно! Больно и противно. Никогда, никому Маргарита не позволит дотрагиваться до ее тела. Даст Бог, ей дадут офицерское звание, и тогда у нее будет право ношения оружия. Еще хорошо, что после этого случая Доренко перевелся в другое место.

Постепенно Маргарита начала успокаиваться. На новом месте было много работы, и даже скандал, который затеяла Марго, не доставил Рите больших проблем. После этой истории Рита ко многому стала относиться проще. Как ни старалась Маргума вывести из себя Риту, насмехаясь над их отношениями с Гриневым, мол, соседка объедки мои подбирает, ничего у нее не получилось. Маргарита даже не очень понимала, о чем она. Зато все вокруг очень хорошо понимали. Посудачили-посудачили, да и забыли. Ну переметнулся Гринев к Рите, ну и что! Марго сама его бросила. В общем, поговорили-поговорили и забыли.

А Рита с каждым днем чувствовала себя все хуже и хуже. Сначала она думала, что отравилась, потом решила, что у нее аппендицит, пока не поняла, что беременна. Настроение испортилось окончательно. Что делать? И поделиться своей бедой не с кем. Надумала Маргарита идти к гинекологу, уже до поликлиники дошла, но так стыдно стало, что повернула назад, может, завтра соберется духом и пойдет.

Вечером опять зашел Сергей Гринев, принес новые книги, где только он их берет? Посмотрел на Маргариту, и показалось ему, что она изменилась, солиднее стала, что ли?

– Я опять уезжаю, Рита. На целую неделю, может, больше, пожелай мне удачи.

– Удача всем нужна, Сергей, – Маргарита думала о своем положении и не очень сочувствовала Сергею. С тех пор как она заметила, что Доренко и Гринев похожи, вся симпатия и сочувствие к нему пропали.

Сергей вернулся к себе в ужасном расположении духа. Собрал рюкзак, в оружейке забрал АКСУ, вот, собственно, и все: к походу готов. На прощание сказал другу: «Гриша, если со мной что-то случится, отнеси все книги в пятый модуль, Маргарите Бабич. Скажи ей, а впрочем, ничего не говори. Хорошая она, поздно я это понял. Если вернусь, сам все исправлю».

* * *

АН-24 был готов к отправке. Двадцать старейшин, которые возвращались после совещания, разместились в самолете с луковицами в руках. Кроме них в салоне находились подполковник-артиллерист, несколько солдат и группа разведчиков с ОПСН. Разведчики, среди которых был старший лейтенант Гринев, получили задание вместе с коллегами из Газни найти и уничтожить отряд, засевший в зоне Сарде. У этого отряда были «Стингеры», к тому же они умудрились заминировать дорогу в 50 метрах от КПП бригады.

Летели молча. Только подполковник спросил у Сергея: что, мол, традиция такая у афганцев, во время полета луковицу держать в руках? «Луковица помогает перелетать горы», – ответил Гринев. Подполковник усмехнулся, но больше вопросов не задавал.

Горы, которые надо было преодолеть, высотой около четырех тысяч метров, а в горах засели духи со «Стингерами». Поэтому АН-24 должен подняться на высоту шесть тысяч метров. Кто выдержит? Правильно, не каждый, вот и подполковник потерял сознание, а афганцы держат лук перед лицом, только почувствуют, что плохо становится, сразу начинают тереть нос и приходят в норму. Когда самолет пошел на снижение, все чувствовали слабость и головокружение. Наконец-то сели, двери открылись, и все вывалились на бетонку.

До темноты отдохнули на базе 191-го полка и в горы. Передвигались только ночью. Днем лежали, спали, кушали, но без лишнего движения. Место нахождения духов нашли, передали координаты на КП. Им приказали возвращаться в Газни. Под утро уже почти дошли, всего ничего осталось, но напоролись на засаду. Завязался бой, недолгий, хоть и было их много. Сорок бандитов против девяти разведчиков роты спецназа. И все бы ничего, но Сергея ранило в ногу. Бой быстро погас, духов уничтожили, некоторые спрятались в горах, а на помощь разведчикам уже спешили две БМП.

– Эй, друзья, помощь нужна? – крикнул капитан, открывая люк.

– Все хорошо, вот только товарища ранило в ногу.

– Это мы сейчас, это мы быстро поможем.

Прапорщик подошел с медицинской сумкой и быстро перевязал Сергея.

– Ну что, с нами или как?

– С вами, если место есть и если вы в 191-й.

– Давай, старшой, к нам, ходить можешь?

Гринев приковылял к БМП, и капитан протянул руку.

– Капитан Чаусов, – представился он.

– Старший лейтенант Гринев.

В БМП находились еще три солдата. Остальные устроились во второй машине. Боль прошла от укола прапорщика, дрема обволакивала Сергея. Капитан насвистывал какую-то мелодию, и от этого свиста стало легко, появилось состояние невесомости, предшественницы хорошего здорового сна.

Взрыв прогремел неожиданно. Почувствовал ли Сергей боль при взрыве БМП? А капитан Чаусов? А солдаты? Наверное, не успели, потому что мгновенно их разорвало на мелкие кусочки, уже не разобрать где плоть, а где броня.

Взрыв прогремел неожиданно. Почувствовал ли Сергей боль при взрыве БМП? А капитан Чаусов? А солдаты? Наверное, не успели, потому что мгновенно их разорвало на мелкие кусочки, уже не разобрать где плоть, а где броня. Вторая машина встала как вкопанная, но выстрела не последовало. С КПП, которое находилось в нескольких метрах, в их сторону выехали сразу несколько машин.

Боже мой! Как из всего этого собрать и наполнить пять гробов? Вот сапог с остатком ноги. А это должна быть лодыжка. А вот чей-то большой палец. А это предплечье точно старшего лейтенанта Гринева. Погон сохранился как новенький. А как собрать капитана Чаусова? Только один солдат был цел, он лежал над моторным отсеком, но его от взрыва так сжало, что он стал не более метра тридцати, а голова как лепешка. Собрали все эти куски на носилках, прикрыли простынями, погрузили, и «вертушка» полетела в Кабул. Там нужно было приготовить документы, упаковать и отправить цинковые гробы по домам.

* * *

Григорий, друг Сергея, пришел в пятый модуль в поисках Риты, но дверь была закрыта. «В прокуратуру идите, она там служит», – какая-то девушка направила капитана на верный путь. Григорий нашел Маргариту Бабич и просто сказал ей:

– У вас есть время попрощаться с Сергеем, он погиб, собирайтесь, я отвезу на аэродром.

Маргарита стала белее стены, схватила ртом воздух, который почему-то не попал ей, и она стала задыхаться. Слезы брызнули из глаз одновременно с длинным стоном, и Рита упала в обморок. Тут началась суета, искали валидол, нашатырь, воду. Наконец, Маргарита пришла в себя и поехала прощаться с Гриневым. Его не увидела, но над гробом поплакала.

И так она его оплакивала, что даже видавшие виды военные едва сдерживались. Даже когда умерла бабушка, Рита не находила слов причитать, а тут все выдала, все что прятала в душе столько времени. Сергея ли она оплакивала, себя ли – даже не знала, но только Григорий еле-еле оттащил ее от гроба. Потом ей опять стало плохо, и кто-то вызвал врача. После осмотра врач вышел к офицерам и спросил:

– Кто из вас приехал с Бабич?

– Я, – сказал Григорий.

– Беременная она, отвезите в часть и пусть встанет на учет у гинеколога, а еще лучше отправляйте ее в Союз.

Григорий так и остался с открытым ртом. «Вот это да!» – удивился он. А еще он удивился, что Сергей ничего ему не сказал. Вспомнил последние его слова и понял, о чем хотел попросить его друг. Понял и мысленно пообещал выполнить даже то, о чем и не просили. Григорий отвез Маргариту домой и сказал, что, если что-то понадобится, чтобы без стеснения обращалась к нему. Рита кивнула, хотя и не очень понимала, к чему это все.

Молча сидел Григорий в комнате, где жил вместе с Сергеем. Посмотрел на кровать друга, налил стакан водки и выпил. Боль не проходила, и водка не брала. Чтобы как-то отвлечься, начал перебирать книги, а из одной выпал конверт. Прочитал Григорий это письмо Сергея к родителям: «Мама, папа и моя родная сестричка, у меня все хорошо. Здесь тепло, много овощей и фруктов. А какие дыни, вы не пробовали никогда такой вкуснятины.

Мои дорогие, у меня для вас новость, я женюсь на прекрасной девушке. Ее зовут Марго, я ее люблю и, когда мы вернемся домой, надеюсь, что и вы ее тоже полюбите. Пишите, жду с нетерпением новостей от вас. Обнимаю, ваш сын и брат». Решил он забрать это письмо, отдать родителям. Рита должна рожать, а это их внук. Они должны об этом знать. Так будет справедливо.

Капитан Григорий Радукан полетел отвезти тела погибших домой. Двадцать гробов по всему Союзу. Надо было их сложить по очереди: Фергана, потом Алма-Ата и так далее к северу, последний в Москву. Григорий остался у родителей Сергея, чтобы присутствовать на похоронах, отдать последнюю дань другу.

Капитан Григорий Радукан полетел отвезти тела погибших домой. Двадцать гробов по всему Союзу. Надо было их сложить по очереди: Фергана, потом Алма-Ата и так далее к северу, последний в Москву.

Для того чтобы гроб соответствовал по весу, добавили в него камни. Что сказать родителям: вот останки или остатки вашего сына? Отец Сергея настаивал на открытии гроба. Военком заставил их подписать бумагу, что гроб не будет открыт. Но при этом сказал, мол, если капитан не против. Капитан был против, а еще капитан был готов ударить этого кабинетного начальника, но сдержался. Отцу Сергея сказал: «Вы меня знаете, мы учились вместе с вашим сыном, служили вместе, и я прошу вас поверить – нельзя открывать гроб. Это было прямое попадание, вы меня понимаете?»

Его поняли и похоронили Сергея с почестями, ведь он был героем и умер героем, даже орден Боевого Красного Знамени получил Сергей Гринев, правда посмертно. После похорон, когда в квартире остались только родные и Григорий, он сказал:

– Я не знаю, обрадуетесь вы или нет, но у меня для вас есть еще кое-что. Письмо Сергея, которое он не успел отправить.

Пока мама раскрывала письмо и со слезами на глазах начала читать первые строки, Григорий сказал:

– Марго, Маргарита беременна. Она ждет ребенка. Это ребенок Сергея.

Впервые с тех пор, как семья получила похоронку, лицо мамы Лизы озарила улыбка: «Сын, у Сергея будет сын», – повернулась к Григорию и поспешно спросила:

– Где, где она, кто она, как ее найти. Девушку, невесту Сережи, как ее найти?

– Она работает в прокуратуре, большая умница, рыжеволосая такая.

– Рыжеволосая? Какая прелесть! Я ее уже люблю, – произнесла мама Лиза.

– У нас будет малыш, малыш Сережи! – крикнула Лелечка.

– Хоть одна хорошая новость, – сказал папа и сел на диван.

* * *

Как только Григорий прилетел в Кабул, он нашел Маргариту и передал ей гостинцы из Москвы и длинное-предлинное письмо от родных Сергея Гринева. Маргарита была огорошена! Только теперь она все поняла. Плохо было Маргарите и морально, и физически. Она никогда никого не обманывала, а получается, что невольно обманула этого капитана, ведь он подумал, что Рита носит ребенка Гринева. Но, оказывается, так думал не только один капитан, а все, кто знал либо Сергея, либо Маргариту. Просто за своими проблемами Рита этого не замечала.

«Что же теперь делать, как объясниться с родителями Сергея. Правду сказать? Правда их убьет», – несколько дней задавала себе Маргарита одни и те же вопросы, на которые не находила ответа. Решила пока ничего не предпринимать, тем более что с легкой руки Григория ее все стали называть невестой героя.

Написала родителям Сергея осторожное, ни к чему не обязывающее письмо. Потом стала отвечать на их письма с огромным количеством вопросов о ее здоровье, малыше и планах на будущее. Как-то само собой получилось, что ни семья Гриневых, ни Маргарита уже не разделяли себя и ждали писем друг от друга с одинаковым нетерпением.

Живот у Риты рос, никто не сомневался, что это ребенок Сергея. Ведь больше никого и никогда не видели любопытные соседки. Только старший лейтенант Гринев заходил к ней и оставался надолго. В прокуратуре сначала смотрели на Риту косо, но потом привыкли и даже сочувствовали: «Парень погиб, а ей теперь мыкаться. Лицом не блещет, а еще с ребенком. Теперь век куковать одной. А может, и к лучшему, хоть ребенок будет, все-таки не одна».

Но опять рыжая мышка всех удивила: ее стал часто посещать чернявый капитан с глазами как уголь и косая сажень в плечах. Приходил с фруктами: «Маргарита, ребенку витамины нужны». Приходил с овощами и конфетами: «Маргарита, тебе сила нужна, поешь, вон ты совсем не поправляешься». А еще сгущенку тащил коробками: «Маргарита, ребенку молока и сладостей надо». И все Маргарита да Маргарита, с уважением так, ни разу Ритой не назвал. А Маргарите соленого огурчика хотелось, а не сгущенки, и перекочевали коробки со сгущенкой в канцелярию прокуратуры и в другие комнаты пятого модуля.

Вот уже пришел срок, когда все нормальные женщины идут в декретный отпуск. Рита работала, чувствовала себя нормально, малыш ее не беспокоил, был спокойным, вел себя прилично, как будто понимал всю трагичность ситуации. Маргариту беременность даже красила: живот небольшой, лицо не опухло, пятна не появились, только веснушки стали ярче. Это придавало ей определенный шарм и красоту. Она стала более уверенная в себе, не сутулилась, а в глазах появилась гордость, даже их цвет как будто поменялся – из светло-коричневого стал ярко-зеленым. Вот что иногда вытворяет беременность с женщинами!

Как ни откладывала Рита отъезд, но время пришло. Врач подготовил больничный с записью «декретный отпуск», в канцелярии оформили документы. Даже не спрашивая Риту, проездные выписали до Москвы. Попрощалась она со всеми и пошла в свой модуль собирать вещи.

У входа ее ждал Григорий. Привыкла она к капитану, думала, возится он с ней из-за ребенка, а ей стыдно смотреть ему в глаза. Поначалу хотела все рассказать, объясниться, но, как представляла себе этот разговор, где надо было говорить об изнасиловании, сразу останавливалась. «Еще рано», – думала она до тех пор, пока «еще рано» не превратилось в «уже поздно».

Григорий сообщил, что отправил родителям Сергея телеграмму, и ее будут встречать в аэропорту. Ну вот и все, назад пути нет. Как она посмотрит в глаза родным Сергея. Где взять силы выдержать все это. Частенько, глядя на небо, Рита разговаривала с Сергеем, просила прощения и умоляла помочь ей исправить ошибку: «Ты прости меня, Сергей, что так получилось, не моя вина. Как мне быть? Не меня ты любил, совсем не меня, но помоги сейчас. Дай силы и уверенности в себе, а я никогда не брошу твоих родителей, я их так любить буду, как самых родных, обещаю».

А Григорий, глядя, как молодая женщина, плавно двигаясь по комнате, собирается в дорогу, боялся себе признаться, что помогал ей не только ради друга, а еще и потому, что сам в нее влюбился. Если бы Маргарита не была в положении, он и не заметил бы ее. Отдал бы книги, как попросил друг, и все – прости-прощай. Однако факт остается фактом, Григорий глаз не мог оторвать от Ритиного живота, от ее золотых волос, которые гуляли сами по себе, потому что молодая женщина больше не собирала их на затылке. Все в ней нравилось капитану. И так он всем этим восхищался, что даже глаза прищуривал, чтобы ненароком не выдать себя.

В последний день перед отъездом Григорий пришел попрощаться с Ритой. Они долго разговаривали, ужинали вместе, потом пили чай. Радукан рассказал, что его мама с Винницы, а папа… вот с папой история вышла. Влюбилась мама Галя в цыгана, много их в Атаки, что на другом берегу Днестра. А уж ухаживать они умеют. Забеременела семнадцатилетняя Галина и привела своего возлюбленного в дом отца. «Стыдно, стыдно выходить замуж за цыгана», – крикнул возмущенный отец.

Но цыган не забыл белокурую мать своего первенца, помогал все время, фамилию свою цыганскую дал – Радукан. Квартиру купил и всегда рад был видеть сына. И Григорий его уважал.

Маргарита ничего интересного рассказать про себя не могла, она молчала и думала о предстоящей встрече с родителями Сергея. Но все прошло так естественно, так легко, как будто встреча с родственниками, которых не видела год, потому что этот год провела на войне.

Мама Лиза заметила Риту издалека, а Лелечка побежала навстречу, даже милиция не смогла ее удержать. Папа стоял на месте, из его глаз текли слезы, которых он не стеснялся.

– Маргариточка, – обняла Ольга Риту, которая стояла как статуя, – какая ты классная, именно такую я тебя и представляла.

– Здравствуй, Ольга, – ответила Рита и поцеловала ее три раза.

– Зови меня Лелей или Лелечка, так называл меня брат, – глаза девушки наполнились слезами, но она шмыгнула носом и улыбнулась, – пойдем, родители ждут.

– Моя девочка, – произнесла мама Лиза, поцеловала и спросила: – Можно я его поглажу, – и глазами показала на живот.

Маргарита улыбнулась и утвердительно качнула головой. Подошел отец, обнял ее и поцеловал. Рита стояла онемевшая, слезы катились из уголков глаз, она даже не собиралась их останавливать. Только Лелечка говорила: «Ну все, все, сейчас все будет хорошо, ты с нами, не плачь. Папа, мама, Маргарита не должна плакать». Дома мама Лиза ввела Маргариту в комнату и сказала: «Это Сережина комната, теперь она будет твоей».

Хорошо было Маргарите Бабич в доме Гриневых, любили ее и не давали ничего делать, но только это не устраивало Риту, она старалась и обед приготовить, и дом убрать, пока родители были на работе, а Лелечка в школе.

Родила Рита в срок здорового сына, записали его Гриневым. Гринев Максим Сергеевич. Красиво! А потом написала Маргарита заявление в ЗАГС об изменении и своей фамилии, пошли навстречу, и вот она уже не Бабич, а Гринева.

Когда-то она поклялась, что ни один мужчина не дотронется до ее тела, и пока держала обещание. Много раз пыталась мама Лиза поговорить с Маргаритой, объяснить, что она имеет право на личную жизнь, Сергея не вернуть, а годы идут.

– Вы моя личная жизнь, мама Лиза, и не надо мне никого.

Иногда звонил Радукан, дослужился до полковника и остался в Сибири. Иногда проезжал через Москву и просился в гости к Гриневым, где ему всегда были рады. Он так и не женился, но и Маргарите ничего не говорил о своих чувствах.

– Как похож Максим на Сергея, – однажды сказал Григорий маме Лизе.

– Гришенька, с тех пор как привез ты нам последнее письмо от сына, я не перестаю молиться за твое здоровье. Что я могу для тебя сделать, мой хороший?

Помялся Радукан, да и выпалил:

– Отдайте мне в жены Маргариту. Люблю ее с тех самых пор, как впервые увидел. Я полукровка, мама Лиза, а кровь цыгана горячая, но преданная друзьям. Если цыган полюбит, то навечно.

– А Маргарита хоть знает? – спросила потрясенная женщина.

– Ничего она не знает, она вообще не замечает мужчин, как будто Сергей забрал с собой половину ее сердца. Оставил только половину, для вас с сыном.

– Ох, беда, ох, беда, – запричитала мама Лиза, – что же делать-то? Гришенька, я не против, поговори с ней, кто знает?

Сказано – сделано. Пригласил Григорий Риту в кино, потом в ресторан пошли, вот там и вытащил полковник Радукан тривиальную красную бархатную коробочку и открыл перед Маргаритой. Только кто так делает? Подготовить женщину надо, а не «с корабля на бал».

Догадывалась ли Маргарита, что Григорий вздыхает по ней? Иногда казалось, что блестят в его глазах чертовские искорки, но чтобы замуж… Нравился ли ей этот мужчина? Даже не думала об этом. Нет, она забыла и страх, и чувство ненависти к следователю, который ее изнасиловал, но не знала Маргарита любви, а выйти замуж – значит заниматься сексом. Но это же больно и противно.

Так что Маргарита закрыла бархатную коробочку, покачала головой и проводила Григория с грустной улыбкой. А мама Лиза после отъезда полковника начала обрабатывать Риту.

Григорий Радукан прилетел через месяц. Все были на даче, только Маргарита в Москве, не смогла оторваться на выходные. Было уже десять вечера, сейчас в душ и в постель. Звонок в дверь удивил Риту. Открыла, а на пороге огромный букет роз, а за ним прячется Григорий. Пустила в дом, поговорили, пригубила шампанского. Нет, не выпила, только пригубила. Но почему-то от этого ей стало легко и просто. А-а-а, это угольные глаза Григория так согрели ее. Улыбнулась Маргарита своей догадке. Пальцы Григория дотронулись до ее руки, и тут уже не тепло, а пожар охватил Маргариту.

Григорий встал, включил музыку, протянул руку и пригласил на танец. Его рука скользнула по позвоночнику Риты, и от этого прикосновения дрожь пошла по всему телу. Не выдержала его взгляда и опустила ресницы. Григорий притянул женщину к себе и прижал к груди. Цыган он, что с него взять, он гипнозом владеет. Еще играла музыка, а Григорий уже понес Маргариту к кровати. И столько нежности, столько тепла было в его ласках, что Маргарита поняла, насколько красива бывает любовь.

Александр Быков. Настоящая дедовщина

© Александр Быков, 2014

Афганистан, провинция Парван. Я – командир сапёрной роты, молодой старлей. Недавно стукнуло двадцать пять, жизнь казалась прекрасной, но проблем хватало, ведь нам приходилось не только нежиться на солнышке, но и воевать. Тем более сапёрам на войне ошибаться нельзя. Проблемы были, в основном, служебные, маленькие и большие. Самой большой и волнующей проблемой была грядущая смена поколений. Это бывает два раза в год, весной и осенью. Приходилось с сожалением расставаться с возмужавшими, окрепшими, уверенными в себе солдатами и сержантами, а взамен принимать хоть и после учебки, но желторотых, нескладных, хлипких и плохо соображающих солдатиков. Больше половины моей роты готовились к этому неизбежному и сладкому событию под названием «дембель». Все календарики давным-давно перечёрканы, форма глажена-переглажена. И в письмах коротко написано: «Ждите».

Как раз в это время я получил приказ через два дня выехать с тремя группами сапёров на Саланг для прикрытия автомобильной дороги Кабул – Хайратон – Термез. Со взводными и «желторотиками» мы не вылезали с полигона. Тренировались с учебными минами, усваивали способы маскировки, порядок действий при обстреле, как обращаться с автоматами, подствольниками, гранатами, как перевязывать раненых. Однако трудно было смотреть, как молодой солдат трясущимися руками вставляет запал (хорошо, что учебный) в мину и в третий раз нарушает порядок перевода мины в боевое положение. А ведь счёт уже пошёл на часы. Скоро им придётся работать с боевыми минами, которые не прощают и малейших ошибок. Не спорю, в учебке их учили. Матчасть они знали. Знали, сколько осколков, какой заряд взрывчатки, радиус сплошного поражения. Знали и… боялись.

Будь у меня побольше времени, с каждым отработал бы до автоматизма. Но у меня его не было вообще. Между тем мои дембеля готовились к увольнению. Для роты они были уже отрезанными ломтями. Списки составлены, борта от Кабула до Ташкента заказаны, документы на оформлении в штабе. По неписаным традициям за недельку-две до увольнения мы старались не брать в горы старичков. А может, и просто берегли. Досталось их призыву крепко. Были и раненые, и убитые. Вечером, после жаркого дня на полигоне, издёрганный новорожденными сапёрами, сидел я у себя в канцелярии. Тук-тук:

– Разрешите?

Заходит делегация старослужащих. У меня в голове вопрос: с чем пожаловали мои аксакалы? Вроде все проблемы решены. Самый уважаемый в роте сержант Демиденко молвит:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите на боевые с вами.

Разорвись тут же снаряд, у меня было бы гораздо меньше эмоций. Я закрыл глаза, но через пару секунд с надеждой открыл их. Нет, никто не растворился, не исчез, как в пустыне мираж. И дембеля стоят здесь же рядком, и просьба их, одновременно и глупая и мудрая, висит над нашими головами огромным вопросительным знаком.

– Да вы что, ребята? Вы своё отбарабанили сполна. А вдруг что случись? Я этого не прощу ни себе, ни вам. Тем более через три дня вам домой. Да я и БЧС уже подал в штаб.

И вот тут дембельскую плотину прорвало. Заговорили все сразу:

– А вы видели, как они ставят мины?

– Они и сами подорвутся, и ребят положат!

– Они и по горам не умеют ходить, и воду литрами глушат, а потом хэбчики выжимают. А как стреляют?

– Уж лучше мы их научим, чем душманы будут учить кровью!

Пришлось рявкнуть и выгнать всех вон. Чтобы не видели, как я улыбаюсь во весь рот. Я откровенно радовался за своих мужиков. Не зря, выходит, мы трепали друг другу нервы. Признаюсь честно: была у меня такая мыслишка, но не мог я её озвучить, гнал от себя, как паршивого ишака. А если мысль эта пришла от моих дембелей, то не ишак это вовсе, а уже симпатичный ослик.

Вызвал взводных, собрал сержантов. Выслушал их предложения, обсудили, внёс свои коррективы. Из двадцати трёх дембелей желают все, но двое после желтухи и у одного нога распухшая. Этих не берём. Двадцать штыков, закалённых на Алихейле, в Кандагаре, под Джелалабадом. С такими не стыдно и к Ахмад-шаху в гости идти. За каждым старослужащим закрепили молодого. Осталось убедить комбата и командира полка. Побежал к начальству. Первый сдался быстро. А вот командир полка несколько раз уточнял и переспрашивал:

– Неужели сами? Ты, наверно, в приказном порядке всех завербовал в добровольцы?

– Нет, – говорю, – инициатива снизу.

Последний день подготовки прошёл в суете. Загрузка боеприпасов, продовольствия, заправка горючим, последние уточнения, инструктаж, получение карт, проверка радиостанций. Когда моя колонна выехала из полка, вздохнул облегчённо.

А вот пошла и наша сапёрная работа. Мне приятно наблюдать за старшим призывом. Выдвигаемся к месту минирования. Каждый дембель поставил молодого за собой. Впереди опаснее, можно напороться на душманские мины. Шаг в шаг.

Любо-дорого смотреть на руки опытного сапёра. Все движения отработаны и отточены. Смотрю, спокойствие и деловитость переходят к молодым. При отходе молодёжь пустили вперёд, потому что сзади может прилететь пуля или осколок. Вот она – настоящая дедовщина. На правах старшего, более опытного товарища сделать самую опасную работу и при этом научить молодого, уберечь его от ошибок. А где-то и прикрыть собой.

Прибыли, приступили к установке минного поля. Мину поставить – не картошку посадить, хотя и картошку надобно сажать с умом. Любо-дорого смотреть на руки опытного сапёра. Все движения отработаны и отточены. Смотрю, спокойствие и деловитость переходят к молодым. При отходе молодёжь пустили вперёд, потому что сзади может прилететь пуля или осколок. Вот она – настоящая дедовщина. На правах старшего, более опытного товарища сделать самую опасную работу и при этом научить молодого, уберечь его от ошибок. А где-то и прикрыть собой.

Через два дня провожали дембелей. Последний раз они стояли в строю, смуглые и поджарые. У многих на груди позвякивали медали. Молодёжь завидовала, не скрывая. А сами старослужащие сквозь радость грустили. Наверное, оставляли здесь что-то очень важное. И мне было грустно. Какую-то часть себя я с ними провожал. Да и ветрено было в этот день. То и дело песчинки попадали в глаза.

Февраль 2002

Дмитрий и Николай Суслины. Отец сержанта

© Дмитрий Суслин, Николай Суслин, 2014

В семье полковника погранвойск Георгия Реута росли двое детей, Сергей и Светланка. Жена, милая и веселая хохлушка, ни разу не оставила своего мужа одного, следовала за ним по всем заставам, по всем захолустьям, пока он не дослужился до полковника и не получил хорошее место в большом и красивом городе Львове.

Ирина Валентиновна Реут была на седьмом небе от счастья. С работой у нее никогда никаких проблем не возникало, она – классный военврач. Вот уже и дети выросли. Ни у кого не было сомнений насчет выбора их профессии. Сын последует примеру отца и будет военным, а дочь – мамина гордость, будет врачом.

Да только земные планы с планами небесной канцелярии не всегда идут в ногу, даже если ноги в кирзовых сапогах. Сын уперся и ни в какую не захотел надевать эти самые сапоги на всю жизнь. Ему нравилась литература, и поступил Сережа в самый обыкновенный педагогический институт.

Но что задело полковника больше всего, почти ввело его в ступор – не математику или физику будет изучать его сын, а литературу. Георгий Иванович три дня ночевал в казарме, чтобы не видеть домашних. На четвертый день Ирина Валентиновна пошла к нему на службу и привела мужа домой. Умела она найти нужные слова, когда надо. И то сказать, столько лет вместе.

Но зато дочь родителей не подвела: закончила медицинский, работала в военном госпитале зубным врачом. Светочка никак не тянула на Светлану Георгиевну, и не потому, что была несерьезной или плохо выполняла свою работу, нет, что вы. Врачом она была, как говорится, от Бога. Дело было в ее внешности. Тоненькая как былинка, короткая стрижка темных волос делала ее много моложе своих 24 лет, огромные голубые глаза с черными ресницами смотрели по-детски, да еще в придачу – тоненький голосок. Ну как воспринимать ее всерьез и называть по отчеству?

А тем не менее она была человеком, способным принимать серьезные решения. Еще школьницей, слушая разговоры отца, который убеждал Сергея посвятить свою жизнь службе в армии, она нарисовала себе идеальный образ военного. А когда брат отказался продолжить династию, она твердо решила, что выйдет замуж только за офицера. Поэтому при распределении и выбрала военный госпиталь. Однако ухаживания и заигрывания со стороны пациентов и сотрудников ее только раздражали. Ни один из многочисленных ухажеров не подходил под когда-то созданный образ. Не было в них той мужественности и отваги, о которых всегда говорил отец.

Светлана уже год как работала в госпитале, но готовила своим родным сюрприз. Сюрпризы разными бывают, иногда не очень приятными, поэтому она и боялась рассказать родным о своих планах. Новость могла их расстроить. Но, как ни тяни, объясниться пришлось. Отцу позвонил военком, давний приятель, и сообщил, что Светлана подала документы в 40-ю армию.

Когда дочь пришла с работы, то дома ее встретила гробовая тишина. Смотрели на Свету, но никто не ответил на приветствие. Потом заговорили все сразу. Как, зачем, почему, чего не хватает? Светлана не могла объяснить, чего именно ей не хватает. Наверное, просто своей жизни: не маминой, не папиной, а своей. Ничто не помогло: ни уговоры отца, ни слезы матери, ни подколки брата. Собрала вещи, как-то шутя попрощалась с родными и самолетом в Ташкент.

Вот когда она села в самолет, то на смену эйфории пришел страх. Дома Светлану оберегали от всех забот и проблем, в принципе она была белоручка. Брат, хоть и романтик, но таких размеров, что никто никогда не смел ее обидеть. А теперь она осталась совсем одна, без их помощи и поддержки.

В самолете было много военных, которые возвращались в Афганистан после отпуска. Впервые Света осознала, что едет не на прогулку, а на войну. В Ташкенте был пересылочный пункт, там тоже рассказывали об ужасах этой войны. Она ничего такого раньше не слышала и даже не представляла куда отправляется. Однако отступать было поздно.

Из Ташкента полетели военно-транспортным самолетом ИЛ-76. Светлане было непривычно и страшновато, на борту, кроме людей, находились какие-то ящики и продукты. Другая пересылка, кабульская, была хуже ташкентской, но все закончилось благополучно. Через три дня Светлана Георгиевна Реут приступила к работе в кандагарском госпитале.

* * *

В январе по ночам был жуткий холод. Светлана легла одетая, укрывшись тонким одеялом. Но сон не шел. Мысли возвращались к домашним, утром надо будет написать им письмо. Что им рассказать? Естественно, что все хорошо. Два месяца в военном госпитале пролетели как один день, быстро и вроде бы спокойно. Но о каком спокойствии может идти речь, когда тоска по родным, по дому гложет и переворачивает душу?

Вместе со Светой в комнате жила медсестра из хирургического отделения, хорошая девочка Женя из Витебска. Хорошая девочка встречалась с хорошим капитаном Олегом и часто ночевала у него. А Светлана читала книги и, как могла, отбивалась от ухаживания нехорошего замполита из разведбатальона. Нет, не таким она представляла себе своего возлюбленного. Одним своим видом, да и поведением майор Горков ее раздражал. К тому же он был женат.

Горков родился в обыкновенной семье, в обыкновенном молдавском селе. Ничего примечательного, кроме стремления вырваться оттуда всеми правдами и неправдами. Единственный шанс, который предоставила ему судьба, – это направление военкомата в Высшее военно-политическое училище. Естественно, он им воспользовался. Учился, занимался общественной работой и очень надеялся, что его старания когда-нибудь будут замечены. Надеялся на везение.

И ему повезло. Дочь замкомдива, Кристина, обратила на него внимание. Не то чтобы влюбилась, а просто в свои 17 лет она неожиданно забеременела. Кто отец его будущего внука, замкомдив так и не узнал, но однажды заметил, как курсант Валентин Горков пытается знакомиться с Кристиной. Присмотрелся к нему, понял – желания карабкаться наверх у этого молодого человека хоть отбавляй. Поговорил сначала с Кристиной, она поскандалила, а как же, нужно показать характер, вся в мамочку. Но в субботу пошла на праздник в Дом офицеров и весь вечер разрешала Валентину приглашать себя на танцы. Горков даже не ждал такого счастья.

Вскоре отец Кристины объяснил курсанту, что его ожидает. Но разве ребеночек может помешать счастью двух влюбленных? Наивный сельский парень, влюбленный был он один, а Кристина даже своего новорожденного сына не очень-то баловала вниманием. Валентин полюбил малыша, бежал из казармы домой, ночи напролет баюкал мальчика, который носил его фамилию. И Кристина носила его фамилию, но это ничего не меняло.

Благородный поступок курсанта ничуть не сделал ее нежнее и не прибавил добрых чувств. В военном городке ничего не утаишь. Были у Кристины и любовники, и просто увлечения, даже поговаривали о каком-то солдате. Через несколько лет Валентин понял, что совершил ошибку. Начал гулять, часто не ночевал дома. После очередного скандала написал рапорт и попросился в Афганистан. Просьба была вскоре удовлетворена.

Майор Горков получил новое назначение, но старался не рисковать своей жизнью. Когда намечались особо опасные задания, он брал справки в госпитале. В общем, его все устраивало, пока не появилась эта новая врачиха. Женщин здесь было достаточно, но Светлана напоминала ему Кристину. И даже в том, как она ему отказывала, он видел свою жену. Наверное, поэтому желание добиться этой девчонки стало у майора навязчивой идеей. Валентин как будто хотел отыграться на Светлане за все свои унижения и неудачи в семейной жизни.

* * *

Теплым весенним днем врач Реут Светлана Георгиевна приняла больше десяти больных и делала в своем журнале последние записи. Дверь открылась без стука, и голос майора Горкова прозвучал неожиданно громко:

– Светочка, как хорошо, что ты здесь, я зашел пригласить тебя…

– Не Светочка, а доктор Реут. Вас что-то беспокоит, больной? – Светлана оторвалась от записи и посмотрела на майора.

Больной? Ну это уже перебор!

– Слушай меня, недоросток. Что-то я не замечаю очереди к твоей комнате, мужчины из-за тебя не дерутся, так что ты строишь из себя недотрогу?

От услышанного у Светланы перехватило дыхание, такого неприкрытого хамства она в жизни не слышала. Да как он смеет так с ней обращаться, да она… да он… От возмущения все слова застряли в горле и встали там комом. На счастье, раздался стук в дверь.

– Заходите, – сказала Светлана взволнованным голосом.

На пороге стоял высоченный сержант и держался за щеку.

– Подожди за дверью, сержант, я не закончил разговор с доктором, – проворчал майор.

– Нет-нет, останьтесь, товарищ майор уже уходит, я все равно ничем не смогу ему помочь.

Майор еще раз оглядел Светлану с ног до головы и вышел, громко хлопнув дверью. Казалось, кресло было слишком мало для сержанта, который едва втиснулся в него, придерживая щеку.

– Ваше имя, – голос Светланы еще дрожал.

– Данилов, – потом добавил: – Александр мое имя. Вас обидели, доктор? – Он дотронулся до ее руки.

– Что вы себе позволяете, сержант, лучше расскажите, что у вас болит. На что жалуетесь?

– Уже два дня как опухла щека и такая боль, что спать не могу, не то что кушать.

– Почему сразу не пришли?

– На боевых были, только сегодня сменили.

– Откройте рот. Так, понятно. Зуб мудрости растет. А воспалился, потому что каждый день надо зубы чистить. Сейчас я помогу вам.

Когда Светлана закончила процедуру, Александр сказал, что иногда по два дня воды не удается попить, не то что зубы почистить.

– Как это не пьете воду, а что вы пьете?

– Светлана Георгиевна, я в спецназе служу, в горах бываю, а там иногда вода заканчивается.

– А откуда вы знаете как меня зовут?

– На дверях написано, но я было подумал что ошибся, вы не похожи на врача.

– Что, недоросток? – вызывающе спросила Светлана.

– Ну что вы, доктор, вы на Дюймовочку похожи, я только в кино видел таких красивых девушек.

– Тоже скажете. Ладно, сержант, вот вам этот флакончик, будете ополаскивать, не забывайте – три раза в день. Если не пройдет, приходите еще на прием.

– Конечно, не пройдет, доктор. Теперь все мои болячки пройдут только от вашего прикосновения, – обычно Данилов был скромным, с девушками вообще стеснительным, а тут что-то с ним произошло, широко улыбаясь, он попрощался и вышел.

* * *

С ума сойти, какая у него была улыбка. Все девчонки, с которыми он был знаком в мирной жизни, нет-нет да и придумывали себе какой-нибудь роман с этим красавцем. Но он как-то и внимания на них не обращал. Не пришло еще время. Всего два года назад он окончил школу, не отличник, но и не троечник, хотел поступить в политехнический, но не прошел по конкурсу. Ничего, весной в армию пойдет, а потом и конкурс ему нипочем.

Этот год Александр работал с отцом на заводе. Даниил Игнатьевич был слесарь-наладчик шестого разряда – куда выше, с ним советовался и мастер, и инженер, даже начальник цеха пожимал ему с уважением руку. Сам не пил и товарищей по работе не поощрял. Любил рыбалку, охоту, ведь на Брянщине столько лесов и озер, сам себе позавидуешь, что родился в этом раю. Холодно зимой, кто спорит, но тело можно закалять. Он и сына сызмальства закалял. Вон какой молодец вырос!

В военкомате даже не задумывались, куда отправить такого бравого парня: косая сажень в плечах, рост 190, спортивный, к тому же еще и умный. Конечно, в воздушно-десантные войска. В армию Сашу Данилова провожали всем двором. Девчонки из школы тоже пришли проводить. Многие обещали ждать, только Саша ни одну не просил, рано ему с серьезными намерениями, а «жди меня» – это уже серьезно. Вот отслужит, институт закончит и тогда… Что будет тогда, он еще не знал, не загадывал так далеко.

Александр был благодарен учебке. Тренировали их не на жизнь, а на смерть. То, что отправят в Афган, Данилов знал уже через три месяца, вот и старался все выучить, набраться опыта и быть готовым ко всему. В последние дни им давали увольнительные. К младшему сержанту Данилову приехал отец. Они провели вместе целые сутки. О чем говорили? Обо всем, вспоминали Брянск, вылазки на рыбалку, завод, кушали мамины пироги. Наутро отец был молчалив и сказал, что они с мамой очень его любят, и, даже если ему об этом нечасто говорили, он не мог этого не чувствовать. А еще отец сказал, чтобы Саша помнил, он для них единственная надежда и опора. Отец еще хотел сказать, что приехал поговорить с командирами, чтоб не отправляли его в Афган, он единственный сын, и по закону он должен служить в Союзе. Но почему-то постеснялся, не смог просить.

– Товарищи десантники! – обратился к ним с пафосной речью подполковник. – Вам выпала высокая честь продолжить службу в десантно-штурмовой бригаде, которая выполняет интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. Впрочем, если кто-то боится, он может выйти из строя, и его направят служить в другую часть.

Никто не вышел, и вскоре в составе бригады Данилов с товарищами оказался в Афганистане. Выбросили их на плато, рядом с аэродромом города Кандагар, – и служите, но не как хотите, а как положено. Ребята не только выживали в этих условиях, но еще и воевали. Нет, не в первый же день их отправили на боевые, но и прохлаждаться особо не дали.

Роту отвели на позиции – боевое ограждение, выставленное вокруг аэродрома и бригады. Стояли на посту четыре часа, затем восемь часов отдыха. Хочешь – спи, хочешь – смотри в потолок, а хочешь – стихи читай.

Сослуживцы в свободное время вели разговоры. О чем? Конечно, о женщинах. Нигде мужики в своих рассказах столько не врут, как в армии. А поскольку мужчинами многие из солдат в сексуальном смысле этого слова стать не успели, то просто врали – много, вдохновенно и неумело. После таких разговоров, как коты на сметану, смотрели молодые ребята на женщин в столовой или медпункте, но даже разговаривать с ними не смели или не имели возможности.

Данилов в разговорах не участвовал, купил сборник стихов и читал запоем. Единственное, что его оправдывало в глазах товарищей, так это то, что воевал лучше других и за спины друзей не прятался, поэтому и не смеялись над ним.

* * *

Несмотря на то что жизнь привела Светлану на войну, она оставалась все той же наивной девушкой, верящей в дружбу, в порядочность, в человечность. А как не верить? Не хотела лишить себя этой веры. Без нее – никак. Вот и сержанту Данилову, его словам, она поверила, и на душе стало тепло и приятно. Она даже забыла про навязчивые ухаживания майора Горкова.

На следующий день, когда доктор Реут вошла в свой кабинет, она увидела скромный букет полевых цветов. Да нет, никакие они не скромные, они великолепные! Полевые тюльпаны, да еще и маки, красные, волшебные маки, совсем еще свежие. Откуда? Светлана открыла дверь и позвала дневального.

Дежурный сказал, что не знает имя сержанта, который принес цветы, он из разведбригады. Такой высокий, светлый парень. Светлана отпустила солдата, улыбнулась, и целый день у нее было такое светлое, возвышенное настроение, что она готова была петь и танцевать, если бы не работа.

В конце рабочего дня к доктору Реут опять пришел на прием сержант Данилов со своей щекой, правда, щека не была опухшей, как вчера, но сержант жаловался на боли. Болел ли зуб или нет – доктор не знала, провела все положенные процедуры и сказала что он, то есть сержант, свободен.

Свободен-то он свободен, а вот уходить ему никак не хотелось. Взял бы он ее, такую маленькую, хрупкую, на руки, да и понес бы, правда, куда точно он не знал. Мысли о постели даже не посещали его светлую голову. Вот бы отправиться с ней в лес и найти красивую поляну с цветами, сплести из этих цветов венок и надеть его, как корону, на ее красивую голову. Или на озеро, рыбу бы вдвоем ловили. Нет, конечно, можно отца с собой позвать, так даже интересней. А дома чтобы мама с пирожками ждала.

– Сержант, вы еще что-то хотели?

– Нет, то есть да. Можно я и завтра приду?

– У тебя еще один зуб мудрости вырастет до завтра?

– Нет, но мы можем этот вырвать, зачем он мне?

– Это уже не ко мне. А цветы мне понравились. Спасибо.

Сколько времени прошло в ничего не значащем разговоре, ни доктор, ни сержант не знали. Им было просто хорошо вместе. Просто хорошо!

– Светлана Георгиевна, мы завтра на боевые уходим, вы будете обо мне думать?

«Уже со вчерашнего дня не перестаю о тебе думать, милый мальчик. Но я на пять лет старше тебя. Какое у нас может быть будущее?» – мысли Светланы прервал резкий стук в дверь. На пороге стоял Горков. Светлана удивилась своей реакции. Еще недавно она боялась этого стука, а сегодня ей было хорошо и спокойно.

– Вы что-то хотели, товарищ майор?

– Да, – прорычал Горков.

Светлана с улыбкой посмотрела на Данилова.

– До свидания, Александр, и будьте осторожны. Всего хорошего! Возвращайтесь целым и невредимым!

От того, что доктор назвала его по имени, и от того, что она ему пожелала вернуться, сердце сжалось, подпрыгнуло до горла, а потом опустилось куда-то в живот. Выскочил сержант из госпиталя с таким ощущением, что весь мир у его ног. Так вот она какая, любовь! Это когда ты можешь все, и даже больше, чем все.

* * *

Группа состояла из пятнадцати человек. Разведчики продолжали искать пропавших без вести, после того как духи сбили «Илюху». Заодно должны были узнать, где базируются моджахеды. Группой командовал капитан Макарьев. Он разделил их на три отряда, один посередине, два других по флангам. Передвигались только по ночам, в полной тишине, не роняя ни звука. К рации можно было прибегнуть лишь в крайнем случае, позвать на помощь. Командир напомнил всем условные знаки: поднятая вверх рука – внимание; круговое вращение рукой – опасность; скрещенные, поднятые над головой руки – цель найдена; резко опущенная сверху вниз рука – привал; рука, указывающая вперед, – идем дальше. Знаки передавались по цепочке друг другу и не выполнялись только в случае атаки, когда каждый поступал на свое усмотрение, чтобы не погибнуть самому и помочь товарищу.

Три дня и три ночи бродили по горам: днем измученные сорокаградусной жарой, ночью передвигаясь как тени или призраки. Уцелевших не было, не было и тел погибших, только следы крови. Моджахеды или забрали их с собой, или сбросили в пропасть. Осталось только найти базу душманов и вернуться в расположение части для прохождения дальнейшей службы. В третью ночь группа капитана Макарьева заметила отряд, идущий со стороны пакистанской границы. Караван двигался по узкой горной тропе. Они не очень осторожничали, переговаривались под стук ослиных копыт. Не были они похожи на душманов, скорее всего, это были торговцы, что везли из Пакистана товары для своих магазинов. Караван состоял приблизительно из 300 гружёных верблюдов и лошадей, растянувшихся в ущелье почти на два километра. И сопровождали его не менее трех сотен человек. Макарьев знал, что таким образом из Пакистана в Афганистан нередко забрасывают террористов, среди которых немало женщин и подростков. Это был как раз тот крайний случай, когда разрешено воспользоваться рацией. Капитан связался с КП. Информацию принял майор Горков. Вскоре сообщили, что вертолеты послали, а разведчикам приказали продолжать поиски.

Отряду нужна была вода. Макарьев сначала хотел отнять ее у торговцев, но не решился. Вдруг это все-таки караван моджахедов. Решили дождаться своих, раз обещали, значит, скоро будут. И вот из-за горной вершины появился вертолет, сделал предупредительный выстрел перед караваном, велел остановиться. Афганцы подняли вверх оружие, но выстрелов не последовало.

Второй вертолет появился так же неожиданно, как и первый. Из первой машины начали выпрыгивать люди в форме, вооруженные автоматами. Они легли на землю, готовые в любой момент начать стрельбу. В таком положении дождались, пока из второго вертолета десантировалась другая группа военных, в конец каравана. Афганцы встали в круг и ждали дальнейшего развития событий. Двенадцать военных подошли к ним и жестами приказали опустить оружие на землю.

Второй вертолет появился так же неожиданно, как и первый. Из первой машины начали выпрыгивать люди в форме, вооруженные автоматами. Они легли на землю, готовые в любой момент начать стрельбу. В таком положении дождались, пока из второго вертолета десантировалась другая группа военных, в конец каравана. Афганцы встали в круг и ждали дальнейшего развития событий. Двенадцать военных подошли к ним и жестами приказали опустить оружие на землю. Одетые в камуфляжную форму, без каких-либо знаков различия, лица закрыты масками, так что нельзя было понять кто они и откуда.

Двое держали на мушке торговцев, а остальные начали шарить по мешкам и пакетам. Бросили в кучу пару ковров, аудио– и видеоаппаратуру и много чего еще. Четверо начали грузить все это в севший неподалеку вертолет. Остальные заставили торговцев раздеться, снять головные уборы и обувь. Оттуда посыпались деньги, золотые и серебряные монеты. У некоторых деньги были спрятаны в обуви. Воры были хорошо осведомлены. Рядовые афганцы предпочитали носить галоши на босу ногу, только торговцы носили носки, они служили им своеобразным сейфом для денег. После того как закончили погрузку, вертолеты поднялись в небо, сделали пару кругов и исчезли. Афганцы даже не посмотрели им вслед. Они спокойно оделись, обулись и тронулись в путь.

– Хорошо работают, – шепнул Макарьев удивленному Александру, который так и не понял, что это было.

Сержант Данилов понял только одно: воду придется искать самим. В ту же ночь разведчики нашли место дислокации многочисленного отряда моджахедов. Они свернули на восток, прошли еще километра три, и только потом командир связался с базой и назвал координаты повстанцев. Весь следующий день солдаты пытались выспаться, к восходу начали искать площадку для приземления вертолета. К рассвету нашли, машина появилась минут через сорок и взяла всех на борт.

* * *

Была глубокая ночь. Холодная, безмолвная. Светлана шла рядом с Александром, как загипнотизированная его присутствием. Радость, которую почувствовала при виде парня, как ветром сдуло. Никогда она не чувствовала себя такой растерянной и выбитой из привычной колеи. Почему? Вроде бы ничего не произошло, парень шел рядом, храня молчание, молчала и Светлана. Тогда что? Они шли медленно, да и куда спешить в мире, где все расстояния уже измерены? Думала девушка о том, что через несколько минут они дойдут до женского модуля, и она опять останется одна. Ее поразило то, что до сих пор жила отшельницей, без этого холодка или, наоборот, разряда, который почувствовала при прикосновении руки сержанта. Они дошли до места, он повернулся к Светлане, и она скорее почувствовала, а не увидела немой вопрос в его глазах.

– Посмотри на небо, – сказал Саша.

Светлана посмотрела, и ей показалось, что оно совсем низко, только руку протяни, и можно достать звезды. Или это она туда взлетела? А холодная земля осталась внизу. Звезды сверкали так ярко, что у нее заслезились глаза от их света. На Украине нет таких звезд, или это потому, что Света смотрела на них без Александра?

– Хочется еще побыть с тобой.

– И мне, но уже так поздно…

– Пригласи меня к себе, твоя соседка не ночует здесь.

– И все ты знаешь, сержант. Не могу я пригласить, завтра весь госпиталь будет только об этом говорить, что доктор Реут проводит ночь с солдатами.

– Доктор Реут взрослая девушка, да и у меня давно паспорт есть. Так почему ты не можешь пригласить меня к себе? Разве других осуждают? Та же Женя имеет отношение с женатым, а я не женат и люблю тебя. Света, я не обижу тебя, не бойся, мне бы только побыть с тобой еще немного.

Светлану трясло. От холода? От страха? Александр обнял ее. Непонятное чувство наступало все смелее, проникая в потаенные углы ее сознания, готовые раздавить или разорвать изнутри. Это был не страх, а предчувствие. Предчувствие беды. Вот знаешь, что что-то произойдет, а помешать этому нельзя. А почему беда? Может, это такая любовь, неожиданная, смелая, всепобеждающая. Никогда раньше такого не происходило со Светланой.

Саша дотронулся до ее лица, ощупывая его. Света закрыла глаза, позволив пальцам бродить по лицу, исследуя его: лоб, нос, губы. Почувствовала огромное облегчение от его прикосновений.

Стояла, как неприкаянная, у закрытых дверей казармы. Он так и не поцеловал ее, развернулся и ушел, не сказав ни слова. Светлане почему-то казалось, что если она не пригласит Данилова к себе, то никто и не догадается об их отношениях. Стоять перед госпиталем целый час вдвоем, а потом еще перед женским модулем, конечно же, не в счет.

На следующий день в кандагарском военном госпитале не обсуждали ни вывод войск, ни вчерашние обстрелы и прямое попадание в крайний модуль, благо все были на работе. Забыли и про чекисток, и про то, что командующий ВВС прислал самолет для Карелии Ефимовой, которая была его «походной» женой. Главная новость: доктор Реут встречается с солдатами. Нет, не с одним сержантом беседовала вчера, а именно так: тихушница и недотрога Реут встречается с солдатами.

Прибежала хорошая девушка Женя: «Ты что, Светочка, ты же врач! Не хватает офицеров в Кандагаре или мало врачей в госпитале, зачем тебе солдат?» Заходили в кабинет даже те, у кого никогда зубы не болели, всем хотелось посмотреть на докторшу, которая встречается с солдатами. А уж как удивился майор Горков, даже обрадовался: «Опааааа, попалась!» Как будто поймал ее руку в своем кармане.

На сержанта Данилова тоже смотрели с улыбкой, даже как-то с одобрением: «Браво, пацан!» Александр и не понял что к чему, он был влюблен, ему не до чужих взглядов. Но вот Андрей Песков объяснил все в двух словах:

– Ну ты даешь, друг. Такую кралю заимел, а мне ничего не сказал, нехорошо, так друзья не поступают.

– Ты о чем, Андрей, что ты болтаешь?

На следующий день в кандагарском военном госпитале не обсуждали ни вывод войск, ни вчерашние обстрелы и прямое попадание в крайний модуль, благо все были на работе. Забыли и про чекисток, и про то, что командующий ВВС прислал самолет для Карелии Ефимовой, которая была его «походной» женой. Главная новость: доктор Реут встречается с солдатами.

– О докторше я, все только о вас и говорят.

Только теперь Александр понял, как подвел Светлану. К концу дня побежал к госпиталю, попросив Андрея прикрыть его.

Ждал ее у дверей, а когда увидел, поспешил навстречу. Хотел что-то сказать, но Светлана попросила замолчать. Взяла его под руку и повела к себе, в женский модуль, в свою комнату, где отсутствовала Женя.

– Все ровно все обсуждают нашу жизнь. Ты мне нравишься. Садись, вот моя кровать. Только знай, ничему я тебя не научу, у меня еще не было мужчин, но надо когда-то начать.

Александр постеснялся сказать, что и у него никого не было. Это был слишком смелый поступок для несмелой и неискушенной девушки. Светлана встала с дивана. Он вскочил как ужаленный и обнял ее, схватил своими огромными руками ее коротко остриженный затылок, нагнул свое бледное лицо и медленно стал целовать ее глаза, щеки, шею, потом спрятал нос в ее волосах.

Светлана поднялась на цыпочки, подтягиваясь все выше, чтоб достать до его губ. Прижималась ближе к нему, как будто можно было ближе, а потом проворно поцеловала его в ухо. Сжав ее плечи, протянул ее вверх, чтобы убедиться, что не ускользнет из его рук. Светлану бросило в жар, стало трудно дышать, жар расползался по всему телу, проник в ее кровь и ударил в голову, как молния. Потом спустился по позвоночнику и подкосил ноги. Ох уж это удушье, эта жара и засуха…

Александр застонал, потому что не мог больше терпеть эту сладкую пытку, держать в своих руках ее лицо и целовать, целовать ее целую вечность. Он лег на диван, привлекая ее к своей груди, чувствуя биение ее сердца. С трудом понимая, что ее волосы слепили его глаза, и тьма окутала его, не давая думать, дышать, еще немного – и задохнется. Сашины руки заскользили под ее блузку, гладили Светкину кожу. Его пальцы на ощупь начали знакомиться с ее телом, а потом…

* * *

Светлана Георгиевна Реут сама себе завидовала. Работа спорилась, из дому письма шли, потихоньку разговоры поутихли, Александр был нежен, ласков, письмо родителям написал, что он надумал жениться, что его невеста доктор, и даже фотографию выслал. Срок скоро заканчивался, да и вывод войск не за горами.

Майор Горков пришел к замполиту госпиталя с жалобой:

– Доктор Реут разлагает дисциплину, из-за нее солдаты покидают расположение части, и вообще, нужно наказать, чтоб неповадно было.

– Полно тебе, Валентин, что ты плетешь, знаю я, что ты ходил вокруг да около, только девчонка дала тебе от ворот поворот. Оставь их в покое, разговаривал я с доктором Реут, любовь у них. А ты займись чем-нибудь полезным, укрепляй дисциплину и поднимай боевой дух в другом месте.

Другое место он нашел, требуя от капитана Макарьева, чтоб тот следил за дисциплиной, и если еще раз сержант Данилов выйдет из расположения части, то придется принимать серьезные меры. Это война! Только капитан знал, что на Александра он может положиться как на самого себя и нет лучшего командира отделения, чем сержант Данилов. Макарьев в свое время даже предложил ему написать рапорт, чтобы остался в армии сверхсрочником, сначала прапорщиком, а потом, глядишь, и училище закончит. Но у Данилова были другие планы.

Планы все поменялись в одночасье, когда Светлана сообщила, что он станет отцом. Сказать, что он обрадовался, – значит ничего не сказать! Новость вскружила ему голову, подняв его самого до небес. Решили, что она поедет к его родителям, в Брянск. Саша написал им, там ее ждали с нетерпением. Светлана хотела сначала съездить во Львов к своим, но страшно было без мужа с животом. Потом решила подождать вывода, чтобы вместе полететь.

Саша терпеливо объяснял ей, что вместе все равно не получится. Данилов должен идти с колонной, он командир отделения, а она – служащая Советской армии, значит, полетит самолетом. Наконец убедил. В кандагарском госпитале ей оформили декретный отпуск. А в кадрах выписали билет до Брянска. В тот день Макарьев отпустил Данилова попрощаться с невестой. Посадил ее в самолет. У Светланы был чемодан и рюкзак, но там ребята помогут, посадят на самолет до Москвы.

* * *

На другой день подразделение, в котором служил Данилов, отправили на задание. Роту подняли по тревоге, нужно было перехватить колонну моджахедов, что засела в кишлаке, недалеко от Кандагара. Как попал майор Горков на боевые – непонятно, но, видимо, закончились справки в госпитале. Кишлак был небольшой, его заблокировали БТР и решили дождаться вертолетов, но кто же поднимет «вертушки» ночью? Горков настаивал на немедленной атаке, но Макарьев, который к этому времени стал уже майором, указывая замполиту его место, предложил отдохнуть в машине.

БТР Данилова и Пескова стоял возле дороги. С ними был еще таджик Джалилов. Они решили поставить растяжки вдоль оврага, направив пулемет в сторону дороги, и дежурить по очереди. Ребята все свой срок отслужили, уже и дембель не за горами, так что под пули лезть никому не хотелось.

Через несколько часов Андрей растолкал Данилова и тихо прошептал: «Духи на дороге!» Тот посмотрел в прицел пулемета и увидел, что трое идут и машут белой тряпкой. Песков побежал к Макарьеву и тихонько рассказал, что духи просятся к столу. Майор пошел с ними на дорогу и подозвал духов поближе. Джалилов спросил, что им надо. Они стали просить выпустить из кишлака женщин и детей. Моджахедов здесь нет, зачем убивать невинных. Макарьев подумал и сказал, что согласен, они снимут растяжки, пусть уходят на все четыре стороны. Так и сделали, эти трое провели всех женщин, стариков и детей. А ранним утром прилетели «вертушки», сровняли кишлак с землей.

Разведчики пошли дальше. Они сделали привал у окраины одного кишлака, чтобы солдаты отдохнули и поели. Горков сказал одному Данилову:

– Пойдешь и проверишь крайний дом, заодно попросишь воды.

– Один? – удивился Александр. – Нет, товарищ майор, один я не пойду.

– Приказы надо выполнять, сержант. Трусишь – иди с Песковым.

Все произошло мгновенно, Саша даже не успел сообразить, что к чему. Из-за двери показалась рука, держащая кинжал с изогнутым лезвием, и воткнула его сержанту в грудь, по самую рукоятку. Данилов успел отступить чуть назад, но смотрел как загипнотизированный. Только через несколько секунд он испустил дикий вопль.

Они пошли вдвоем, открыли ворота дувала и зашли во двор.

– Стой здесь, на углу дома, я скоро, – сказал Александр.

Данилов встал перед дверью и открыл ее ногой. Все произошло мгновенно, Саша даже не успел сообразить, что к чему. Из-за двери показалась рука, держащая кинжал с изогнутым лезвием, и воткнула его сержанту в грудь, по самую рукоятку. Данилов успел отступить чуть назад, но смотрел как загипнотизированный. Только через несколько секунд он испустил дикий вопль. Андрей бросился к другу, пытаясь поднять его. Данилов, обессиленный, прошептал:

– Не бросай Светлану, пожалуйста.

Андрей оставил Сашу в пыли во дворе и подбежал к двери. Дверь была заперта. Он попытался выбить ее, но дверь не поддавалась. Выпустил автоматную очередь, потом вытащил из кармана две гранаты, подошел к окну и забросил их внутрь.

Два взрыва последовали один за другим, сотрясая землю. Крыша провалилась, погружая под пыльное облако и дом, и двор. Песков стрелял во все, что двигалось: собак, кур, осла. Подошли несколько солдат и вырвали у него автомат.

– Ты что, сдурел? – спросил один из них.

– За что его убили? Он только хотел попросить воды!

– Жив он, не хорони раньше времени.

Солдаты подняли Данилова и погрузили в машину. Прапорщик-медик перевязал Данилова. Колонна тронулась, а вслед за ней побежали дети, бросая камни и палки, крича:

– Шурави – фашисты!!!

Когда прибыли в госпиталь, Данилов был еще жив, но он потерял много крови. Пульс еле-еле прощупывался. Макарьев еще из кишлака связался с госпиталем и попросил приготовиться к операции.

* * *

Светлана чувствовала себе хорошо и уютно. В доме Александра ее встретили как родную, окружили заботой и любовью. Александр был очень похож на своего отца, один в один: тот же рост, те же большие руки, те же глаза с прищуром. А вот мама была маленького роста, тихая и улыбчивая женщина. Марина Федоровна работала корректором в местной газете. Им было так хорошо вместе. Ждали Сашу.

Как-то вечером постучали в дверь, Светлана была ближе и открыла, даже не спросив, кто. На пороге стоял капитан и держал фуражку в руках. Славный был капитан, посмотрел на девушку и подумал: «Сестра, наверное», – а сказал важно так:

– Здесь живет Данилов Даниил Игнатьевич, – как-то больше утвердительно сказал.

– Здесь. Папа, это вас, – Света в первый же день спросила, может ли называть родителей не по имени-отчеству, а папа и мама.

«Точно сестра, какая хорошенькая, – подумал капитан, но тут Светлана отошла от двери, и офицер увидел выпирающий живот. – Жена? Но в личном деле не написано, что он женат».

– Проходите, – сказал Данилов. – Мать, ставь чайник.

– Не надо, чай не будем пить, у меня нехорошая новость, – капитан не мялся, говорил четко, смотря только на мужчину, как будто он принес эту новость только ему. И если не посмотрит в сторону женщин, им не будет больно. – Это вам, – и протянул Данилову конверт.

Даниил Игнатьевич степенно открыл конверт, вытащил письмо, положил конверт на стол, как бы оттягивая момент чтения. Его лицо прямо на глазах стало превращаться в стариковское: губы потянулись вниз, лоб покрылся морщинами, руки начали дрожать. «Ваш сын пал смертью храбрых…» и так далее, за подписью майора Горкова.

Все изменилось в одночасье. Дом наполнился страшными звуками. Марина Федоровна потеряла сознание и, падая, зацепила стул, который с грохотом упал на пол. Светлана начала кричать, у нее неожиданно начались схватки, хотя до родов оставалось еще два месяца. И только тут отец пришел в себя, стал бегать то к жене, то к невестке, не зная кому вначале помочь. Капитан позвонил в военкомат, оттуда вызвали сразу две бригады скорой помощи.

Родила Светлана семимесячного сына, хоть и до срока, но нормального ребенка. Этот малыш вдохнул капельку жизни в Сашиных родителей. Но самое страшное было впереди.

Через два дня привезли гроб с телом для похорон. Гроб цинковый, открывать не положено. Пока готовили похороны, возле гроба стояли два солдата, которые менялись каждые четыре часа. Отец просил капитана, который приехал сопровождать тело, чтобы разрешили открыть хотя бы лицо. Хотелось попрощаться по-человечески, но капитан показал бумаги, в которых было написано, что открывать гроб не положено.

Все дни и ночи Марина Федоровна не отходила ни на минуту от гроба, слез уже не было, да и голос пропал. Сидела на стуле, руки так аккуратненько положила на колени и смотрела в пустоту. Только голова качалась так медленно из сторону в сторону, как будто убаюкивала боль.

На второй день и Свету из больницы привезли. Ребеночек остался еще там, а она приехала попрощаться с любимым. Вошла в дом без крика, без плача. Подошла к гробу, но даже не дотронулась до него. Присела на колени перед матерью и положила голову на ее руки – «на, убаюкивай и меня, мне тоже больно, мама, так больно, что эта боль не умещается в моей груди, она давит, жжет». Так и качались они, мать пожилая и мать молодая, одна на стуле, а другая на коленях. Данилов-старший поднял девушку, прижал к себе и вывел на улицу.

– Ты иди, доченька. Иди к сыну, там ты нужнее, мы здесь сами, без тебя…

Зашел в комнату и долго так смотрел на гроб. Он отдал бы любые деньги, лишь бы открыть этот чертов цинковый ящик. Не верит он, не верит, и все тут. Сердце отцовское кричит: «Не верь, не верь!» Он и так и этак крутился возле гроба, прикидывал и длину, и ширину. Да не его это сын в гробу лежит, не Саша. А если он здесь, то ему или ноги оторвало, или голову. По длине не подходит.

Данилов-старший зашел в комнату и долго так смотрел на гроб. Он отдал бы любые деньги, лишь бы открыть этот чертов цинковый ящик. Не верит он, не верит, и все тут. Сердце отцовское кричит: «Не верь, не верь!» Он и так и этак крутился возле гроба, прикидывал и длину, и ширину. Да не его это сын в гробу лежит, не Саша. А если он здесь, то ему или ноги оторвало, или голову. По длине не подходит.

Вот такие страшные мысли витали в этой седой голове. И тут одна, уж очень шальная, перекрыла все остальные: «Не обманете, похороните завтра этот гроб, а я его откопаю! Врете, мой сын жив!» Подошел к жене, нежно так взял за плечи, поднял ее и повел в другую комнату. Ну как ей пережить завтрашний день, какой бы укол сделать, чтоб она проснулась уже послезавтра. Данилов ходил по дому, никого не замечая. Потирал руки, бурчал что-то себе под нос и не мог дождаться завтрашнего дня.

День был тяжелым: слезы, крики, оркестр со своими похоронными маршами. Пережили. Даниил Игнатьевич едва дождался ночи, оставил с Мариной Федоровной медсестру, а сам… Он, честный, искренний коммунист Данилов, решился преступить закон. Без всякого разрешения на эксгумацию пошел ночью на кладбище и вместе с другом начал раскапывать могилу, благо она свежая. Работали быстро, не успевали уставать, а там уже и гроб показался. Посмотрели они друг на друга, и Данилов покачал головой, утвердительно так, мол – начинай.

Сколько прошло времени, пока давний друг Николай электросваркой открывал гроб, Даниил Игнатьевич не знал, но, как только работа была закончена, он дрожащими от нетерпения руками сдвинул крышку гроба. А там… а там лежал щуплый пожилой мужчина узбекской наружности. Данилов аж подпрыгнул: «А я что сказал, что я вам говорил!!! А вы не верили, ну конечно, вы же не знаете моего сына, не мог он умереть, не мог, и все тут!»

Выпили они с Николаем, который предусмотрительно захватил с собой бутылку водки, и, успокоившись, начали фотографировать гроб с узбеком внутри. Закончив, закопали и пошли довольные с кладбища, только что песни не пели.

Не знал Даниил Игнатьевич, как сообщить своим женщинам о такой новости, поэтому решил сначала все выяснить сам. Могли, конечно, гробы и перепутать, но он почему-то был уверен, что его Сашка жив. Оделся и пошел для начала в роддом к Светлане.

– Дочка, скажи мне, кто этот майор, который подписал похоронку.

– Нехороший он человек, папа, – Светлана снова заплакала и рассказала обо всем, что происходило в Афганистане.

Теперь у Данилова не осталось сомнений:

– Жив наш Александр, дочка, жив, это не он в гробу, я проверил.

После этого они уже вместе со Светой рассказали все Марине…

Надежду женщинам он вернул, а теперь нужно и сына вернуть. Пошел в военкомат, никто не посмел его останавливать, стукнул пудовым кулаком по столу военкома и сказал тихо так:

– Найди сына, полковник, а этого Горкова вон из армии, не то будет большой скандал, – вытащил фотографии и положил перед потрясенным комиссаром, – за три дня управишься, не то я всю Москву подниму на ноги.

– Не надо Москву, я сейчас же начну поиски.

Но Александр нашелся быстрее, чем его начал искать военком. Сержант Андрей Песков позвонил из Ташкента и сказал, что его лучший друг Александр Данилов находится в ташкентском военном госпитале, но было бы неплохо перевезти его в Москву. Тут уже сообщили обо всем и Светиным родственникам, ведь у нее мама тоже военный врач.

Не знал сержант Данилов, что по нему сыграли поминки. Пришел в себя после очередной операции, а возле его кровати женщина спит сидя – темные короткие волосы и так на его Светочку похожа, что Александр протянул руку и пальцем легонько дотронулся до ее лба. Женщина проснулась, посмотрела на него Светиными глазами и улыбнулась, даже ямочки на щеках такие же.

– Вы кто, – спросил сержант больше губами, чем голосом.

– Теща я твоя, сынок, блины принесла, а ты вон болеть надумал. А познакомиться, а свадьбу сыграть. Да, ты еще не знаешь – крестины будут раньше, чем свадьба.

– Где Света?

– Света богатыря родила, ей сейчас к тебе нельзя, а мы вот к самолету готовы, завтра и полетим в Москву. Сына как назовете? Они уже из роддома вышли, а без имени еще. Света тебя ждет.

Не знал сержант Данилов, что по нему сыграли поминки. Пришел в себя после очередной операции, а возле его кровати женщина спит сидя – темные короткие волосы и так на его Светочку похожа, что Александр протянул руку и пальцем легонько дотронулся до ее лба. Женщина проснулась, посмотрела на него Светиными глазами и улыбнулась, даже ямочки на щеках такие же.

– Даниил, – шепнул Александр.

– Даниил Александрович! Солидно. Так и скажем. А вот внучке, когда будет, я сама имя подберу, согласен?

Александр улыбнулся, кивнул головой и уснул. Ему нужно спать, чтобы набраться сил. А сил он наберет, теперь он в надежных тещиных руках. Да еще завтра в Москве его ждет отец…

Горкова не судили, списали его «ошибки и безобразия» на войну, на неразбериху, но даже тесть-генерал не смог ему помочь остаться в армии.

Сына Александр увидел, когда малышу уже было почти два месяца, он быстро набирал вес, жадно кушал и показывал всем кукиш. Ну а дочь назвали Ириной – так захотела теща, а тещино желание для зятя – закон.

Послесловие. Информация к размышлению:

Многочисленные попытки прекратить афганскую войну оказались безуспешны. Только через 10 лет после ее окончания стало известно, что и в ее начале, и в ее продолжении была заинтересована американская сторона. Мир узнал об этом со слов Збигнева Бжезинского, который дал интервью французской газете «Ле нувель обсерватер» (1998, 15–21 января).

Вопрос: Бывший директор ЦРУ, Роберт Гейтс, утверждает в своих мемуарах («Из тени»), что американские секретные службы начали помогать моджахедам в Афганистане за шесть месяцев до советского вторжения. В это время вы были советником по национальной безопасности при президенте Картере. Таким образом, вы были к этому причастны. Это верно?

Бжезинский: Да. Согласно официальной истории, помощь ЦРУ моджахедам началась в 1980 году, то есть после ввода Советской армии в Афганистан 24 декабря 1979 года. Но реальность, которая до сих пор скрывалась, была прямо противоположной: на самом деле президент Картер подписал первую директиву о секретной помощи противникам просоветского режима в Кабуле 3 июля 1979 года. В тот же день я написал президенту записку, в которой объяснял, что, по моему мнению, эта помощь вызовет советское военное вмешательство.

В.: Несмотря на риск, вы поддержали эту секретную операцию. Но, возможно, вы сами хотели советского вмешательства в войну и хотели его спровоцировать?

Б.: Не совсем так. Мы не подталкивали русских вмешаться, но мы сознательно повысили вероятность того, что они вмешаются.

В.: Когда СССР оправдывал свое вмешательство, утверждая, что они собираются бороться против секретной операции США в Афганистане, ему не верили. Тем не менее это была в основном правда. Сейчас вы ни о чем не сожалеете?

Б.: Сожалею – о чем? Эта секретная операция была превосходно задумана. В результате русские попали в афганскую ловушку, и вы хотите, чтобы я об этом сожалел? В день, когда СССР официально перешел границу, я написал президенту Картеру: «Сейчас у нас появилась возможность устроить СССР его собственный Вьетнам». В самом деле, почти 10 лет Москва должна была вести войну, которую правительство не способно поддерживать, конфликт, который вызвал деморализацию и в конце концов – развал Советской империи.

В.: И вы также не сожалеете о поддержке исламского фундаментализма, об оружии и советах для будущих террористов?

Б.: Что важнее для мировой истории? Талибы или развал Советской империи? Несколько подогретых мусульман или освобождение Восточной Европы и конец «холодной войны»?

В.: Несколько подогретых мусульман? Но ведь сейчас все время повторяют: исламский фундаментализм – угроза для всего мира.

Б.: Чепуха! Говорят, что у Запада есть всемирная политика по отношению к исламу. Глупость. Всемирного ислама не существует. Посмотрите на ислам рационально, без демагогии и эмоций. Это одна из мировых религий, полтора миллиарда верующих. Но что общего между фундаментализмом Саудовской Аравии, умеренным Марокко, пакистанским милитаризмом и среднеазиатским секуляризмом? Не больше чем у христианских стран.

Заключение

15 февраля 1989 года, в 10.00 по местному времени завершился вывод войск из Афганистана. Замыкая колонну 40-й армии, командарм Громов Б. В., пройдя по мосту у города Термеза, последним покинул эту чужую страну. Никто из руководства СССР и МО их не встречал. Части самой боеспособной армии Вооруженных сил СССР расформировывались сразу по мере выхода из Афганистана.

Общие потери в этой войне (погибшие, раненые, пропавшие без вести) составили 469 685 человек.

Безвозвратные людские потери (убитые, умершие от ран и болезней, погибшие в катастрофах, в результате происшествий и несчастных случаев) – 14 453 человека.

Пропали без вести и попали в плен – 417 человек, 119 из них были освобождены: 97 вернулись домой, 22 живут в других странах.

11 654 человека уволены по состоянию здоровья, 10 751 из них стали инвалидами.

Потери техники и вооружения: самолетов и вертолетов – 451, танков, боевых машин пехоты, десанта, бронетранспортеров – 1461, орудий и минометов – 433, автомобилей бортовых, специальных машин и бензовозов – 13 017.

После окончательного вывода войск в Афганистане остались несколько групп военных советников СССР. Они продолжали работу при высшем военном руководстве до апреля 1992 года.

«По данным социологического опроса, проведенного в декабре 1989 года (участвовали 15 тысяч человек, из них половина воевавших в Афганистане), присутствие советских военнослужащих в сопредельной стране оценили „как выполнение интернационального долга“ 35 % опрошенных „афганцев“ и лишь 10 % невоевавших респондентов.

Различные политические силы пытались использовать молодых ветеранов как социально активную категорию населения в своих интересах. Конфликтующие стороны во всех межнациональных конфликтах вербовали ветеранов в ряды боевиков. Многие из них вступили в организованные преступные группировки.

По данным на ноябрь 1989 года, 3700 ветеранов афганской войны находились в заключении, количество разводов и острых семейных конфликтов составляло в семьях „афганцев“ 75 %; более двух третей ветеранов не были удовлетворены работой и часто меняли ее из-за возникающих конфликтов; 90 % студентов-„афганцев“ имели академическую задолженность или плохую успеваемость; 60 % страдали от алкоголизма или наркомании.

После 1991 года распад СССР, экономический кризис, смена социальной системы, новые межнациональные конфликты привели к угасанию интереса к этой войне и к ее ветеранам».

«Мы вас туда не посылали», – вот наиболее часто встречающийся ответ чиновников, когда кто-то из бывших «афганцев» обращался к ним с просьбой о выполнении обещаний бывших начальников.

Только 29 ноября 2010 года в Федеральный закон «О днях воинской славы и памятных датах России» был внесен пункт:

«15 февраля – День памяти о россиянах, исполнявших служебный долг за пределами Отечества»

Вклейка

Во время визита Дауд-хана в Москву состоялась встреча на высшем уровне (немного истории)

Пока Фарух открывал свой дукан, его сосед, раскладывающий дыни, поделился последними новостями (рассказ «Победители»)

Теперь каждый житель Афганистана будет счастлив и сыт, афганцы построят справедливое и свободное общество (рассказ «Победители»)

На следующее утро все газеты напечатали эту новость (рассказ «Победители»)

И потекла помощь из Советского Союза в Афганистан (рассказ «Победители»)

Саиду нужны были деньги, поэтому, взяв в руки оружие, он начал убивать (рассказ «Победители»)

Он изменил не только жизнь, но и имя. Теперь у него одна дорога – убивать (рассказ «Афганский Пол Пот»)

В Герате люди вышли на улицу с требованием отставки правительства (рассказ «Реакция»)

Изувеченный Тадж-Бек представлял собой печальное зрелище (рассказ «Объект „Дуб“»)

Хабибу больше нет. Есть афганец, начавший другую жизнь (рассказ «Объект „Дуб“»)

Группу Коновалова уже ждали, распределили по бронетранспортерам, и колонна выдвинулась в Асадабад (рассказ «Миссия (дорогой визит)»)

В больших палатках-шатрах находились столовая, библиотека, гарнизонный дом офицеров, куда вечером ходили смотреть кино (рассказ «Альфия»)

Аля писала обо всем, что, как ей казалось, должны знать читатели их газеты (рассказ «Альфия»)

Нередко на центральной площади, где обычно проходили митинги, были и душманы (рассказ «Альфия»)

Днем под видом мирных дехкан они обрабатывали землю, а с наступлением темноты брали в руки оружие и совершали свои бандитские набеги (рассказ «Альфия»)

Ни одно письмо, написанное Альфией, не было получено немецким другом (рассказ «Альфия»)

«Духовые» обязанности включали наряды, боевые охранения, политучебу, выезды к бачам (афганские дети)… (рассказ «Сначала был… „Танкист“»)

Нас ждали и встречали особо (рассказ «Сначала был… „Танкист“»)

Мы были своими. Ели такую же пищу, жили в таких же палатках, да и воевали, когда приходилось, не хуже чем они (рассказ «Сначала был… „Танкист“»)

Верхний ряд (слева направо): Фушта Игорь, Андреев Владимир, Одыл, Малютин Александр, просто солдат, Процких Анатолий. Нижний ряд (слева направо): Низамутдинов Борис, Фаня (Фанис), Сирота Анатолий, Тышков Николай (рассказ «Сначала был… „Танкист“»)

Мы всей душой отдавались любимому делу ВИА (рассказ «Сначала был… „Танкист“»). На фото (слева направо): Андреев Владимир (Херсон), Фушта Игорь, Тихонов Михаил, Костин Андрей

Слева направо: Фушта Игорь, Тихонов Михаил, Х, Костин Андрей, Андреев Владимир (рассказ «Сначала был… „Танкист“»)

А мы продолжали служить и в свободное от воинских обязанностей время выступали с концертами. На фото Игорь Фушта (слева) и Михаил Тихонов (рассказ «Сначала был… „Танкист“»)

Колонна миновала опасные участки дороги (рассказ «Маменькин сынок»)

Егор достал из «лифчика» свою гранату… (рассказ «Маменькин сынок»)

Операция по захвату оружия моджахедов прошла удачно. Трофеи – итальянские мины (рассказ «Эльза»)

Опасная работа заняла целый час (рассказ «Эльза»)

Сделали привал. Благодарили Эльзу. Сидоренко С. Ф. (справа) с Эльзой и товарищами (рассказ «Эльза»)

Перед боем (фото на память)

Вертолет, в котором находились двое убитых, Наташа и майор Васильев, поднялся в воздух (рассказ «Спортсменка, комсомолка, красавица»)

Неуютные места, настораживающий пейзаж. Горы давят на тебя, нависая и грозя (рассказ «Первый бой»)

Улицы Кабула были полны людей и машин (рассказ «Все дороги ведут в Шинданд»)

Ева Арсан в Афганистане (рассказ «Все дороги ведут в Шинданд»)

Ева Арсан с друзьями (рассказ «Все дороги ведут в Шинданд»)

В новое здание переехала редакция газеты «Ленинское знамя»… На фото главный редактор Щепетков (слева) и сотрудники газеты (в центре Альфия Кагарманова) (рассказ «Творчество, рожденное Афганом»)

Костюмы придумывали сами. Старший сержант Дзюбенко из выданных начхозом тканей делал прекрасные выкройки, а девочки шили. Солистка Альфия Кагарманова в центре (рассказ «Творчество, рожденное Афганом»)

Концертная бригада побывала во всех частях 40-й армии, куда добиралась на бэтээрах, автобусах или вертолетах (рассказ «Творчество, рожденное Афганом»)

Все хотели видеть на своих, часто импровизированных, сценических площадках знаменитую концертную бригаду (рассказ «Творчество, рожденное Афганом»)

Одним из первых среди советских артистов, кто поехал с концертом в воюющий Афганистан, был Иосиф Кобзон (рассказ «Творчество, рожденное Афганом»)

Аля, ассистировала фокуснику-иллюзионисту Владимиру Данилину, завороженно выполняя его команды (рассказ «Творчество, рожденное Афганом»)

Метров через сто подъема – привал, садимся прямо в пыль (рассказ «Юбилей»)

Все пространство на пути наших солдат просматривалось и простреливалось (рассказ «Отец»)

Так он попал в банду, где встретился с Саидом (рассказ «Отец»)

Вертолет лег на обратный курс (рассказ «За жен надо больше»)

Подготовку и обучение применению «Стингеров» пакистанские офицеры проходили в США, затем обучали этому афганцев (рассказ «Гусар»)

Все попытки продолжить движение не увенчались успехом (рассказ «Гусар»)

Собаки почувствовали мины. Большой участок дороги требовал работы саперов (рассказ «Гусар»)

Раздался взрыв! (Рассказ «Гусар»)

Мину поставить – не картошку посадить (рассказ «Дедовщина»)

Приезд артистов театра Сатиры в Афганистан. Ольга Аросева в центре

Декабрь 1987 года. Операция «Магистраль»

Примечания

1

Граф К. В. Нессельроде – Карл Васильевич Нессельроде – министр иностранных дел России с 1816 по 1856 год.

2

Николай I – император всероссийский с декабря 1825 по февраль 1855 года.

3

Ост-Индская компания – британское (английское) акционерное общество, созданное 31 декабря 1600 года указом Елизаветы I и получившее обширные привилегии для торговых операций в Индии. Компания имела войска и флот для защиты своих интересов в регионе.

4

Аманулла-хан – король (падишах) Афганистана. Реформирование государства закончилось неудачей. Отрекся от престола и эмигрировал в Швейцарию.

5

Надир-хан – шах Афганистана, правивший с 1929 по 1933 год. Во внешней политике ориентировался на Великобританию. 17 ноября 1933 года был убит.

6

Н. М. Тараки – Нур Мухаммад Тараки, лидер фракции «Хальк» (в сводках КГБ – «Нур»).

7

Л. И. Брежнев – Леонид Ильич Брежнев – государственный и партийный деятель СССР. В 1964 году возглавил заговор против Хрущева. После его смещения был избран Первым секретарем ЦК КПСС. Несмотря на тяжелую болезнь: с 1976 года Брежнев страдал астенией (нервно-психической слабостью), он продолжал руководить партией. Пост Генерального секретаря Политбюро ЦК КПСС он занимал до самой смерти, наступившей 10 ноября 1982 года.

8

Хафизулла Амин – ученик и ближайший соратник Тараки.

9

Пуштуны – самый многочисленный народ Афганистана, последовательные почитатели ислама, исповедующие усердие на пути Аллаха.

10

«Хальк» – «Народ» (название газеты), фракция НДПА.

11

ГРУ – Главное разведывательное управление.

12

Хайбар – Мир Акбар Хайбар, ведущий идеолог фракции НДПА «Парчам» (название газеты, в переводе «Знамя»).

13

Тарун – адъютант и ближайший соратник Амина.

14

Кармаль – Бабрак Кармаль, лидер фракции «Парчам» (в сводках КГБ – «Марида»).

15

С. М. Гулябзой – Саид Мухаммед Гулябзой – член НДПА, ближайший соратник Тараки, с июля 1978 года министр связи Афганистана.

16

Пайям – член НДПА, один из лидеров революции.

17

Дуканы – торговые лавки и маленькие магазинчики.

18

Абдул Кадыр – руководитель революционного совета вооруженных сил, после революции назначен министром национальной обороны.

19

Суслов – Михаил Андреевич Суслов, член Политбюро ЦК КПСС.

20

Бжезинский – Збигнев Казимеж Бжезинский, советник по национальной безопасности в администрации президента США Картера.

21

Герат – провинция на северо-западе Афганистана и город (центр этой провинции).

22

Громыко – Андрей Андреевич Громыко, с 1957 по 1985 год министр иностранных дел СССР, с 1985 по 1988 год – председатель Президиума Верховного Совета СССР, член Политбюро ЦК КПСС.

23

Устинов – Дмитрий Федорович Устинов, маршал Советского Союза, с 1976 по 1984 год министр обороны СССР.

24

Андропов – Юрий Владимирович Андропов, с 1967 по 1982 год председатель КГБ СССР, член Политбюро ЦК КПСС.

25

Кириленко – Андрей Павлович Кириленко, член Политбюро и секретарь ЦК КПСС.

26

Косыгин – Алексей Николаевич Косыгин, с 1960 по 1980 год член Политбюро ЦК КПСС, с 1964 по 1980 год председатель Совета министров СССР.

27

Тарджуман (язык дари) – переводчик.

28

Отряд специального назначения «Зенит» – группа офицеров КГБ СССР, прошедшая специальную подготовку. Подразделение сформировано летом 1979 года. После операции «Шторм-333» было выведено из Афганистана и расформировано.

29

Полковник Бояринов – первый командир отряда «Зенит». Во время штурма дворца Амина погиб. Полковнику Бояринову присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

30

Якуб – член НДПА (фракция «Хальк»), ближайший, верный соратник Хафизуллы Амина и его родственник.

31

Харам-сарай – «дворец греха», одно из зданий резиденции Тараки.

32

Дворец Тадж-Бек – дворец построен во времена Амануллы-хана в середине 20-х годов ХХ века, находится на юго-западной окраине Кабула. Известен как «дворец Амина».

33

Моджахед (арабский язык) – борец за веру, участник джихада или повстанец, мотивированный радикальной исламской идеологией.

34

Паранджа – женская одежда в мусульманских странах. Халат с длинными ложными рукавами и с закрывающей лицо волосяной сеткой (чачван).

35

Душманы (враги) – так называли советские воины в Афганистане членов нерегулярных вооруженных формирований.

36

Духи (солдатский сленг) – сокращенное название душманов.

37

РПГ – ручной противотанковый гранатомет.

38

Лифчик – разгрузочный жилет. Жилетка с большим количеством карманов, в которых можно хранить гранаты, фонари, магазины и т. д.

Content

Афган. Территория войны

Вступление

Введение

Предисловие (Немного истории)

Часть I. Вожди, предавшие народ

Алексей и Татьяна Плескуновы. Жажда власти

Алексей и Татьяна Плескуновы. «Победители»

Алексей и Татьяна Плескуновы. «Афганский пол пот»

Алексей и Татьяна Плескуновы. Реакция

Алексей и Татьяна Плескуновы. Заговор

Алексей и Татьяна Плескуновы. Скорпионы

Алексей и Татьяна Плескуновы. Объект «Дуб»

Часть II. Судьбы, опаленные Афганом

Георгий Фомин. Миссия (дорогой визит)

Алла Петрова. Альфия

Игорь Фушта. Сначала был… «Танкист»!

Призыв «весна 1981-го»

«Загранка»

Оркестр 177-го, Джабаль-Уссарадж

«Баграм далекий…»

Концерты, девчонки…

ВИА «Танкист»

Первая скрипка на сцене

И сама запись «Танкиста»

Такая лихая и странная озвучка

Аранжировки, слова и иное

Татьяна Плескунова. Маменькин сынок

Татьяна Плескунова. Эльза

Ева Арсан, Федор Яковлев. Спортсменка, комсомолка, красавица

Райдо Витич. Первый бой

Ева Арсан. Все дороги ведут в Шинданд

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Алла Петрова, Владимир Кожуховский. Творчество, рожденное войной

Послесловие

Мы уходим

Александр Быков. Юбилей

Дмитрий и Николай Суслины. Однолюбы

Ева Арсан. Вера, надежда, любовь

Татьяна Плескунова. Отец

Федор Яковлев. Война без тыла

Федор Яковлев. «За жизнь!»

Татьяна Плескунова. За жен надо больше

Георгий Фомин. Гусар

Ева Арсан. Невеста героя

Александр Быков. Настоящая дедовщина

Дмитрий и Николай Суслины. Отец сержанта

Послесловие. Информация к размышлению:

Заключение

Вклейка

Примечания