Владимир КОЛЫШКИН

ЗЛАТОГРАД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция «…ская»». Название станции потонуло в грохоте задвигаемых дверей и змеином шипении сжатого воздуха. Вагон метро был старым, разболтанным, как, очевидно, и весь поезд, но довольно резво состав стал набирать ускорение; и вот он уже мчался с бешеной скоростью по темному туннелю, угрожающе раскачиваясь из стороны в сторону, лишь редкие огоньки зажженных лампочек проносились за окнами, как падающие звезды, проносились и гасли, и вы даже не успевали загадать желание.

Степан окончательно пришел в себя и огляделся по сторонам. Вагон был пуст, почти пуст, как в поздний час, лишь еще одно место занимала старуха, одетая в мешковатое платье, из тех, что были модными в начале прошлого века. Ее трясущуюся седовласую голову увенчивал вязанный чепец подстать общему наряду. Степан мысленно прозвал её «Пиковой дамой».

Еще один человек находился в вагоне, по виду — бомж: мужик неопределенного возраста, опухший, страшный, потерявший человеческий облик. Сидячего места он не занимал, а предпочел лежать на пыльном полу, в углу, завернувшись в черную синтетическую шубу, такую же засаленную и грязную, как и он сам. Чтобы продезинфицировать эту шубу, её надлежало бы сдать в крематорий. Вместе с бомжем. Черный похмельный юмор.

Степан взглянул на часы — их не было. Бумажника тоже. Голова раскалывалась от боли. На подгибающихся ватных ногах он прошел в голову вагона и обнаружил, что вагон ведущий. За перегородкой, видимые через незакрашенное стекло служебной двери, сидели машинист поезда и его помощник. Они играли в карты, не глядя на дорогу. «Работнички, мать вашу…», — сказал Степан, пристукнул по стеклу кулаком и погрозил двум ротозеям. Те убрали карты и показали открытые ладони рук, что должно было означать — руки их чисты, а помыслы светлы. Машинист с помощником закурили, пуская дым в открытые форточки.

Степан глядел сквозь стекла прямо в черный ствол туннеля и видел, как навстречу неслась, освещенная прожектором поезда, главная колея, потом глаз съезжал на запасные пути, рычаги стрелок, промелькивали какие-то кабели, коробки, распределительные щиты, закрытые двери, ведущие в подсобные помещения, и прочая всячина в таком роде. Наконец вдали показался свет станции. Свет быстро приближался. Поезд начал торможение. И вот они выскочили к перрону ярко освещенной станции — с гулким эхом, затухающим воем двигателей и поскрипыванием тормозных колодок.

Степан повернулся к выходным дверям и уперся рукой в холодное стекло, где белела предупредительная надпись: «НЕ…СЛОНЯТЬСЯ». Это какой-то остряк, работая бритвочкой, показал свое ослоумие. Степан убрал руку, и сейчас же дверь с шипением распахнулась. «Конечная остановка. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны!» — объявил громкоговоритель ангельским женским голосом.

Степан ступил на площадку и нерешительно зашагал в сторону хвоста состава, чтобы обогнуть мраморную колонну и войти в зал станции. Часы над туннелем показывали 10:15 и было неясно — утра или вечера? «Пиковую даму» встречала целая толпа родственников с чадами и домочадцами. Они целовали её в морщинистые щеки, хватали под слабые руки и волокли к эскалатору.

Степан увидел в зале под потолком светящуюся вывеску с надписью: «ВЫХОД В ГОРОД», машинально направился туда и ступил на «лестницу-чудесницу». Работала только одна лента — на подъем. Впереди на ступеньках никого не было. Степан всех опередил. По мере того, как он поднимался, сверху нарастал механический шум и шипение, как при работе компрессора.

В глазах вдруг нехорошо замельтешило, поле зрение сузилось. Ноги отказывались служить. Степан сел на ступеньки эскалатора, что, как известно, делать воспрещается. Неподвижная пластиковая боковина лестницы рывками гладила спину. Степан подался вперед и попытался взять себя в руки. Голова кружилась, во рту появился противный лекарственно-металлический привкус. «Что это со мной? — подумал он, сплевывая жидкую и жгучую слюну. — Не хватало только травануть здесь. Пора подниматься, пока не затянуло…»

Ступени складывались, лента выпрямлялась. Он неуклюже поднялся, опираясь руками на бегущие ленты поручней. Лестница-чудесница довольно бесцеремонно выпихнула его на стальной подиум, да еще поддала под пятки, чтобы пошевеливался. Используя инерцию движения, Степан по некой пьяной гиперболической траектории устремился к выходу. Толкнув плечом тяжелую дверь станции метро, он вывалился на улицу.

Чтобы отдышаться и прийти в себя, ему понадобилось присесть на корточки и опереться спиной о шершавую стену станции. Вопрос о времени суток отпал сам собой. Был день, вернее, утро, хотя и пасмурное, но теплое. Лето. Свежий ветерок постепенно разгонял ядовитый дурман, клубившийся в его голове, настолько ядовитый, что выдыхаемый воздух имел какой-то химический привкус.

Слева от станции метро тянулся длинный деревянный забор, справа стоял компрессор на колесах, неимоверно гудел и еще невыносимее шипел, нагнетая сжатый воздух. Чуть дальше, возле огромного котлована, на толстой металлической трубе рядком сидели рабочие с надетыми на голые загорелые торсы оранжевыми безрукавками и курили. Лишь один из них, самый нетерпеливый, еще не окончив перекура, примеривался к отбойному молотку.

За живописной группой работяг, возвышались не менее живописное здание, наполовину закрытое зеленой синтетической сеткой, натянутой на металлические леса. По виду открытых частей здание казалось новым, но вместе с тем имело неизгладимый отпечаток дряхлости, так что сразу не скажешь — то ли это долгострой, то ли идет реставрация. Там, где должна быть крыша, виднелся истертый наждаком непогоды покосившийся лозунг на фанерной основе, который гласил: «Excelsior!»[1]

«Пиковую даму» всем семейством запихивали в такси, но в своих пышных юбках она не влезала в солон. Водитель, лакейская морда, стоял возле своей открытой дверцы и, опершись на нее локтем, с неудовольствием смотрел на эти потуги, прикидывая в уме, сколько он сдерет с этой компании и выдержат ли рессоры его машины, когда означенная компания в нее усядется.

«Однако и мне пора двигать, — подумал Степан, кряхтя поднимаясь, — а то тетка опять разворчится, что шляюсь по Москве неизвестно где целые сутки…»

Он вышел на многолюдный проспект и зашагал к остановке автобуса. Шум работающего вхолостую компрессора утихал вдали, и это каким-то образом связывалось с самочувствием Степана. Ему значительно стало лучше, и вот уже он ощущал себя довольно бодро, как после крепкой чашки утреннего кофе. Похмельный синдром почти исчез. Даже головная боль как-то «округлилась», стерлись острые углы, впивавшиеся в мозг, и лишь некоторая тяжесть в затылке еще напоминала о ней.

И тут вместе с трезвым мышлением немедленно пришло понимание абсурдности происходящего. Степан остановился как вкопанный столб. До сего момента, пока его сознание держали цепкие лапы дурмана, реальность, его окружавшую, он воспринимал как во сне — некритически, как данность. Очнувшись в метро, он почему-то решил, что приехал в Москву к тетке. Тетя Галя жила в столице уже лет тридцать, и он, Степан, частенько к ней наезжал в гости. Но теперь-то он отчетливо вспомнил, что до того момента, как оказаться якобы в Москве, он находился в своем родном Серпо-молотове. Точно! Он сидел за кухонным столом, потея и трясясь с похмелья, ел вчерашний суп, а его жена Клавка с дотошностью гестаповского дознавателя вытягивала из него сведения тактического и стратегического характера, о том, «куда он дел деньги?» и «что мы завтра будем жрать?» И вдруг — бац! Он обнаруживает себя за тысячу с лишним верст от родного города, в состоянии чуть ли не белой горячки. И между этими двумя событиями зияла огромная пространственно-временная дыра, в которую провалились все промежуточные события, не оставив в памяти ни малейшего следа. От такого сальто-мортале у кого хочешь может поехать крыша.

— Ёлы-палы, — сказал Степан вслух, — куда же это я попал?»

Сзади кто-то хохотнул, мимо прошли двое мужчин, очень довольных собой. Один из них сказал спутнику: «Ars est celaze artem»[2].  Другой в ответ расхохотался. Степан недовольно нахмурился, но, очевидно, мужчины смеялись о чем-то своем. Пижоны! Ведь видно, что не иностранцы, а туда же, выпендриваются.

Приезжая в Москву, Степан еще давно, лет 25 назад, научился мгновенно отличать земляков от закордонников. Те всегда были чисто вымыты и одеты с иголочки, преимущественно в одежды светлых тонов без единого пятнышка. Правда, с годами эта разница, резкая, отчетливая в 70-х и едва уловимая в середине 90-х (а с тех пор он в Москве не бывал), существенно стушевалась, но все же она оставалась, была, эта разница, ощущаемая подсознанием, может быть, пресловутым классовым чутьем.

Нет, это не Москва, подумал Степан, разглядывая улицы неизвестного и в то же время смутно знакомого города. Прохожие обтекали его говорливым потоком, как воды безымянной реки обтекают одинокий островок. Но, в отличие от островка, Степан был все-таки разумным существом. Просто он пока находился в умственном ступоре от резкой перемены декораций. Но дайте человеку срок, и он быстро разберется, что к чему.

Нет, это определенно не Москва. Он неплохо знал столицу. В свое время он с ненасытным любопытством провинциала исходил её пешком вдоль и поперек, изъездил на метро радиально и по кольцу, но такого района не встречал. А, может быть, это Питер? Ленинград он знал значительно хуже, а в Санкт-Петербурге не бывал ни разу. Кстати, сколько у нас городов, в которых есть метро? В Екатеринбурге, кажется, есть… или нет? Не знаю.

Город был величествен и необъятен взором. Этакий конгломерат из квазимодерновых коробок зеркального стекла, где отражались небо, облака и другие коробки, помпезных зданий времен сталинского псевдоклассицизма и старинных особняков в стиле позднего барокко. Вдали виднелся какой-то древний собор циклопических размеров. А так, в общем и целом, это был нормальный крупный российский город: до боли знакомый и притягательный, как ложная память, и в то же время в чем-то совершенно чуждый. Если архитектура, как кто-то сказал, это застывшая в камне музыка, то в облике этого города явно превалировали композиции Вагнера.

— Какого же черта я здесь делаю? — вновь спросил Степан неизвестно кого и оглядел на этот раз уже самого себя. И удивился вновь. На нем был надет его новый выходной костюм — темно-синий, с зеленоватым отливом (как крыло майского жука), которым он редко пользовался, предпочитая носить джинсы и куртку. И что самое удивительное — воротничок белой чистой рубашки стягивал тугой узел галстука, каковой предмет мужского туалета он уже много-много лет не нашивал. На ногах опять же были не его любимые кроссовки, а совершенно новые, словно только что из магазина, блестящие лаковые туфли, из тех, что называются штиблетами, любимые лицами южной национальности. Но только не им, Степаном. Добровольно он бы никогда их не надел.

«Франт! — с саркастической усмешкой подумал Степан. — И куда же это мы намылились при полном при параде? Вроде бы отпуск у меня намечался через три месяца… Или что-то изменилось? Не помнишь? Неужели у меня начались провалы в памяти? Плохо дело?» — «Пить надо меньше!» — мысленно услышал он срывающийся до визга голос жены.

Ну ясно, начал строить предположения Степан, опять он поцапался с Клавкой. Ему надоели ее писки-визги, вопли-сопли, вечные стычки, сопровождавшиеся необоснованными притязаниями, и он, во исполнение своей давней угрозы, собрал манатки и уехал, куда глаза глядят.

И правильно сделал. Молодец. Извечная дилемма художника — либо свобода творчества, либо узы брака — должна решаться только в пользу первого. Ибо нельзя и рыбку съесть и пиво выпить. В принципе, конечно, можно выпить пиво и закусить рыбкой, многие так и делают, но это потому что они не были женаты на его Клавке. Сократова Ксантипа — просто душка по сравнению с ней, с этой Мегерой Горгоновной.

— Хорошо, — сказал себе Степан, — как рабочая гипотеза такое предположение сойдет. Где же в таком случае мои вещи? И хоть убей, но я не помню, как ехал в поезде или на каком-нибудь другом междугороднем транспорте. Молодец-то ты молодец, но дурак. Тоже мне — Александр Македонский, кто ж так рубит узлы?

Степан даже крякнул от огорчения, полного бессилия и неспособности восстановить в уме последовательность событий, ту логически непротиворечивую цепочку действий, в результате которых он оказался один в совершенно неведомом городе. Он жаждал полной ясности не то чтобы из особой приверженности к логике, а так, для порядка. (Какой же русский не любит порядка.)

Степан еще раз обшарил многочисленные внешние и внутренние карманы брюк и пиджака и вновь ничего не обнаружил — ни документов, ни денег. А ведь и то и другое у него непременно наличествовали бы, отправься он в другой город. А деньжата бы сейчас не помешали. Голова гудит с похмелюги, и во рту все пересохло. А не грабанули ли его в дороге? — пришла трезвая мысль.

Он привычно поскреб затылок и присел от боли. Голова была разбита, явственно прощупывался полузатянувшийся рубец, но крови уже не было. Кто же его так саданул? Может, из-за этого у него и произошло выпадение памяти? Но сначала, конечно, опоили чем-нибудь. Недаром от него так и воняет какой-то химией.

Итак, что мы имеем? Мы имеем ретроградную амнезию, при полном отсутствии средств к существованию. Есть от чего прийти в отчаяние: за тридевять земель от дома, без денег и документов. Ситуация пиковая. Но не тупиковая. Мир не без добрых людей. Как-нибудь он выкрутится и…

Тут на него с разбега налетела какая-то гражданка с упругими формами, каковые формы, собственно, и смягчили толчок.

— Какого черта ты тут торчишь посреди дороги! — вскричала гражданка, поднимая с тротуара свою оброненную сумочку и поправляя свой великолепный бюст. Нахально выпирающие соски под легкой тканью короткого белого платья так и притянули внимание Степана. — Ишь, с утра уже налил зенки! То-то они у тебя красные, как у кролика.

Женщина была красива, молода, однако в той стадии молодости, как говорил Конфуций, когда уже «не колеблются», но сохранившая еще одухотворенное изящество юности. Волосы её, рыжевато-каштановые, даже на вид были мягкими, что говорило о легком (но не легкомысленном) характере.

— Пардон, мадам, — галантно ответил Степан и, пропуская женщину, машинально приложил ладонь к её пухленькой ягодице. — Ох!.. еще раз пардон.

— Смотрите-ка, какой вежливый мен, — неожиданно сменив гнев на милость, улыбнулась дамочка обворожительной белозубой улыбкой. — Откуда ты такой нарисовался?

Значит, она вновь вернулась к первоначальному настроению «фри», об этом бы догадался и лопух. Степан с еще большей остротой ощутил горечь своей финансовой несостоятельности и готов был провалиться сквозь землю от стыда и досады, но такую женщину упускать не хотел. Потому что, при удаче, женщина — кроме всего прочего — это ходячий справочник, в услугах которого он остро нуждался; женщина — это крыша над головой (куда сунешься без паспорта?), это, наконец, кровать, чьи мягкие объятия ему понадобятся, когда придет ночь и усталый организм настойчиво потребует принять горизонтальное положение. Возвращаясь ко «всему прочему», — не будем ханжами — от жарких объятий дамочки он тоже не отказался бы.

— Мадам, — продолжил Степан в том же светском, галантном ключе, — Вы не подскажите уставшему пилигриму, где тут у вас поблизости находится приличная забегаловка?.. то есть я хотел сказать…э-э-э… кафешка… Ну, знаете, где можно посидеть в прохладце, промочить горло… побеседовать с приятным человеком…

Последнюю фразу Степан произнес со значительным ударением и даже сделал сближающий шаг навстречу женщине, вторгаясь в её личное пространство и окидывая её интимным взглядом, границы которого, как известно, охватывают в верхней своей части — глаза, а в нижней — грудь.

Женщина инстинктивно отступила на шаг, сохраняя дистанцию, и приняла сексуально-агрессивную позу манекенщицы: одна рука кулаком уткнулась в бок, другая свободно опущена вдоль бедра. Глядя прямо в степановы красные похмельные глазки, она спросила:

— Вы что же это, не местный?

Степан мысленно тормознул недотепу в самом себе, который намеревался уже выложить всю подноготную первому встречному, а тем более женщине. И станет он скучен и понятен её, как 2+2=4. «Женщины любят тайны, — напомнил себе Степан. — Раскрываться будем постепенно… Как в стриптизе». — И приняв вид человека, полностью контролирующего ситуацию, он ответил:

— Да… знаете ли, я недавно в этом городе. Приехал вот… э-э-э… можно сказать, только что…

— Приехали? — красивые глаза дамочки изумленно округлились.

— Ну, я не совсем уверен, что именно приехал, может быть, и прилетел, короче — прибыл.

Степан отчаянно надеялся, что его юмор с легким намеком на дорожное происшествие с ним, будет правильно понят.

— Ясненько, — ответила женщина, и улыбка слегка тронула её, цвета спелой вишни, ярко накрашенные губы (созданные для поцелуев, сказал бы какой-нибудь пошляк). — А ты хохмач, мне такие нравятся…

— Тогда, может быть, двинем, без лишних слов и волокиты, в известное вам заведение, а?

— Двинем, — кокетливо тряхнув легкими кудряшками, согласилась дамочка.

И они двинули. Она — чуть впереди, оставляя в размягченном асфальте отпечатки острых своих каблучков-шпилек; Степан, слегка приотстав на полшага, малость ослабил узел галстука, который, зараза, совсем перекрыл ему доступ кислорода в легкие. Однако, жарковато, подумал он, мельком глянув на небо, затянутое серебристыми облаками. А что будет, когда выглянет солнышко?

И тут только до него дошло, что в его родном Серпо-молотове давно уже вьюжил снежный ноябрь, а здесь стояло благодатное лето. Наверняка, это какой-то южный город: может быть, Симферополь, может, Одесса. Впрочем, в этих городах нет метро. Тогда Киев? В этом городе он не был, но вряд ли это Киев — нет национальной специфики: всех этих «перукарней», шинков, витрин с надписью «для жинок и человиков» (у них жинка не человек). Все вывески на домах и в витринах были на русском языке, и вообще вокруг что-то не слышно характерного южного «ховора».

От мыслей о жарком юге Степан сразу взмок. С облегчением снял пиджак и повесил его через руку. Галстук он решил пока оставить, чтобы сохранить первоначальный имидж интеллигентного мужчины. Женщины ценят первое впечатление (которое, вопреки расхожему мнению, никогда не бывает верным).

На что, собственно, надеялся Степан, приглашая незнакомую фрау в кафе, наверняка не из дешевых, не имея ни гроша в кармане? Или, быть может, он питает иллюзии встретить там кого-нибудь из знакомых и одолжиться у него до получки? Но ведь это ЧУЖОЙ ГОРОД. Здесь не водятся его кореша-приятели, которых встретишь там и сям, особенно в своем районе.

Или он, Степан, надеется, что дамочка настолько размягчится сердцем, узнав историю с ним приключившуюся, что тотчас откроет свою лакированную сумочку и выложит на столик энную сумму? «Так и ви ошибаетесь», как говорят в Одессе.

«За Одессу» Степан ничего больше сказать не мог, поскольку был там только раз и отпуск прошел без приключений, а вот в Ленинграде его здорово выручила одна добрая женщина… Впрочем, были и противоположные случаи.

Во Львове, к примеру, где он был проездом, некая женщина не только нашла ему ночлег на одну ночь, но и себя предложила в качестве приложения. Как выяснилось утром, далеко не бесплатного. Степан не досчитался трети от отпускной суммы, а сумма по тем временам у него была отнюдь не малая. Больше женщина взять не рискнула, опасаясь заявки в милицию. В общем, всякое было.

Вот и ныне Степан волочился за юбкой, находясь в абсолютном неведении относительно своего ближайшего будущего. От дамочки, умевшей так здорово вилять бедрами, что аж дух захватывало, можно ожидать чего угодно. От еще одного удара по голове в темной подворотне, до альтруистических и щедрых жестов в кафе, а, возможно, и, чем черт не шутит, в её (Бог даст) одинокой, уютной квартире. Но в его нынешнем положении выбирать не приходится. Без посторонней помощи ему все равно не обойтись. Да и взять-то с него нечего, разве что костюм, так плевать на это…

Но до чего же унизительно чувствовать себя альфонсом в этакие-то лета. Как-никак сороковник уже разменял…

— Однако вы не слишком-то разговорчивы, — упрекнула Степана спутница, когда он начал теснить её плечом, намекая женщине взять его под руку. — Я думала, вы меня развеселите…

— Вы даже не можете себе представить, как я вас развеселю, когда сделаю пару глотков чего-нибудь подходящего, — ответил Степан. — Не больно-то поговоришь, когда все в глотке пересохло… А что, в вашем городе всегда такая жарища или только по случаю моего приезда?

Степан надеялся на ответ типа: «У нас в Феодосии…» или «у нас в Симферополе-Кишиневе-Кривом Роге завсегда такое пекло, потому как югх…», но дамочка на приманку не клюнула.

— Ну почему же, бывает и колотун. И снегу так навалит, что в пору на оленях ездить.

Степан мысленно переместил географическую широту города несколько к северу, примерно в район Харькова. Вот, где он не бывал, так это в Харькове.

И еще он отметил одно обстоятельство — она стойко перешла на «вы». Это могло означать одно из двух: либо возрастает её уважение к нему (что мало вероятно), либо они начинают терять взаимосвязь. Ничто так не сближает людей, как знание имен друг друга и краткие сведения из биографии, поэтому Степан поспешил представиться:

— Степан…э-э…Одинокий, — сказал он, на ходу протягивая руку, и добавил со значением. — Из Серпо-молотова.

Теперь, следуя закону отражения и тяги к клише, его спутница просто обязана была ответить аналогично, например: «Сара из Краснодара» и т. д.

— Очень приятно, — ответила дамочка, используя другое клише. — Лира.

И тоже протянула руку, но не открыто и прямо, а в той недоверчивой манере, которую Степан называл «приветствием кобры»: плотно сжатые пальцы ставятся по отношению к ладони под углом, так, что вам волей-неволей приходится пожимать только холодные глянцевые ноготки.

— Не хорошо обманывать девушек в первые же минуты знакомства, — предъявила претензии спутница.

— В чем это я вас обманул?

— Вы сказали, что одиноки, когда у вас на лбу написано, что вы женатик.

— Я вовсе и не скрываю… Да, женат. Одинокий — это у меня фамилия такая. Впрочем, если начистоту, то это мой литературный псевдоним. Он выражает мою внутреннюю сущность. Я, видите ли, поэт…

— Ух, ты! — воскликнула Лира, — какие люди ходят среди нас!

Степан заважничал, но сладкую чашу медовухи с каплей дегтя надо было испить до конца.

— А настоящая моя фамилия — Денисюк. Отвратительная своей вульгарной тривиальностью, не правда ли?

— Денисюк? какая прелесть! — Лира разразилась смехом, похожим на звон хрустальных колокольчиков, еще чуть-чуть и они треснут. — Вы, стало быть, украинец?

— Боже упаси. Просто мой дед женился на русской вдове по фамилии Денисюк. По политическим соображениям — он тогда скрывался от НКВД, это был 37-й год — дед взял её фамилию. С тех пор мы Денисюки.

— Как интересно… Я буду звать вас Денисюком, можно?

— Ну, знаете ли… — обидчиво нахмурился Степан Одинокий, — назвать поэта Денисюком — это все равно, что играть на лире интернационал.

— Хорошо сказанул. Ладно, тогда я буду звать тебя дядя Степа.

— Нет! — заорал Степан. — Еще добавь — «великан» или «милиционер». Меня этот маршаковский персонаж с детства достает!.. И потом, неужто я такой старый, чтобы ты звала меня дядей?

— Ну что ты… ты еще конь — хоть куда! На тебе еще зябь можно вспахивать.

— Зябь поднимают, а не вспахивают. Впрочем, я не деревенщик. Я поэт-металлист. Металл! — Степан потряс кулаком, — вот моя стихия.

— Вы имеете в виду презренный металл? — съехидничала Лира.

— О нет, — погрустнел поэт. — Тут я — пас. Я выше этого!.. Или ниже… Все зависит от точки зрения. Кстати, о презренном металле…

— Да ну его к черту, этот металл! — вскричала Лира. — Я люблю романтическое, про любовь… Ну-ка докажите мне, что вы поэт: сочините по-быстрому что-нибудь про любовь.

— Хотите экспромт? Пожалуйста. — Степан перебросил пиджак через плечо, закатал рукава рубашки и стал похож на фокусника, готовящегося к трюку. — Пожалуйста… Это очень даже просто…

Он остановился, воздев очи горе, поднял руку с растопыренными пальцами и продекламировал:

О, моя Лира!

О, моя муза!

Ты — вдохновенье,

А не обуза…

— Браво! — захлопала в ладоши Лира. — Теперь верю.

Степан преисполнился самодовольства, и если бы не проклятый пиджак, мешавший ему до чертиков, он был бы даже счастлив. Он перебросил надоевшую шмотку с руки на руку и уж вознамерился шагать дальше, как его сзади кто-то дернул за штанину, потом еще раз. Такое себе могли позволить либо собаки, либо дети.

Он обернулся — перед ним стоял мальчик лет четырех, и держал в руке какую-то бумажку, сложенную несколько раз.

— Тебе чего, карапуз?

— Дядя, — сказал карапуз, — вы потеряли.

— Потерял? Что я потерял? — усмехнулся Степан и присел на корточки перед малышом.

— Это! — громко сказал мальчонка и ткнул зажатую в кулачке бумажку прямо под нос дяде. — Вы обронили.

Степан, по-прежнему с улыбкой превосходства взрослого, взял предлагаемую бумажку и с хрустом её развернул. Это была голубенькая тысячерублевка. Степан чуть не упал на задницу, потом бросил несколько быстрых взглядов по сторонам, выискивая в прохожих возможных родителей ребенка, а заодно растяп, сорящих такими деньжищами. Но ни явных, ни потенциальных родителей не обнаружил, растяп также не наблюдалось.

— Что тут у вас? — спросила Лира, подходя ближе и обнимая мальчика за плечо.

— Да вот… деньги… — выдавил из себя поэт, недоуменно держа купюру за уголок, как дохлую крысу за хвост. — Утверждает, что мои…

— Мальчик, где ты взял деньги? — наклонясь к малышу, спросила Лира голосом ответственной гражданки.

Счастлив должен быть тот человек, кому задают подобные вопросы, подумал поэт Одинокий, а вот ему обычно задают вопросы прямо противоположные — «Где ты дел деньги?!»

Мальчик насупился и, глядя в землю, промычал баском: — Нашел на тротуваре. Этот дядя их потерял… — И он указал грязным пальцем в сторону Степана.

— Пальцем нельзя показывать, — сказала Лира голосом заботливой мамаши. — Говори словами. Откуда эти деньги?

— Вот отсюдова! — малыш сунул кулаком в степанов пиджак. — Деньги выпали, а я поднял.

— Ох, какой хороший мальчик! — всплеснула руками Лира и погладила малыша по голове.

Степан посмотрел на свой пиджак с обожанием, как смотрят на богатого и щедрого родственника. Он даже погладил его шершавую ткань — и вдруг вспомнил о маленьком потайном кармашке. Обычно в пиджаках имеется один большой внутренний карман, а у этого был еще дополнительный, крохотный, неприметный, в самом низу правой полы. Если о нем не знаешь, то и не догадаешься, о его присутствии. Именно туда Степан как-то по пьянке спрятал заначку от Клавки, потом забыл. Он сам-то карманчик этот обнаружил совершенно случайно, кажется, на второй год после приобретения костюма. Кармашек не закрывался ни пуговкой, ни клапаном, просто щелка, теряющаяся в подкладке.

Степан сунул в этот портняжный тайничок два пальца (больше не входило) и вытащил оттуда еще одну бумажку, так же точно сложенную и того же достоинства.

«Чудеса!» — подумал он и глупо улыбнулся, потом напряг мозговые извилины. Вроде бы он прятал туда одну бумажку. Или две? Вот, черт, теперь уже не вспомнить.

Он сложил хрустящие близняшки вместе, прогладил их, протащив между пальцами, и вновь сжал в кулаке. Он богат! И честь его не пострадает! И не будет он унижен. «Ай, да Денисюк! Ай, да сукин сын!» — выкрикнул он мысленно, как обычно восклицают все поэты, когда отмочат что-нибудь стоящее.

— Ну, малыш, спасибо тебе, малыш! — восторженно сказал Степан, тряся карапуза за худенькие плечики, как на вибростенде. — Проси чего хочешь! Ты заслужил награду. Хочешь, я угощу тебя мороженым?

— Хочу, — кивнул головой мальчик. — Эскимо. И пэ-э-пси.

Ну, разумеется, — сказал Степан, высматривая соответствующие киоски. — Какое же мороженое без пепси. Сейчас сообразим… на троих…

— Маленький, а где твои родители? — опять озаботилась Лира как истинная женщина.

— У меня нет родителев, — ответил ребенок.

— Ну, так не бывает, — авторитетно заявила Лира. — У всех есть родители.

— Фигушки, еще как бывает, — отрезал малый, проявляя еще большее знание жизни.

— А ругаться нехорошо. Кто тебя воспитывал?

— Меня никто не воспитывал. Я невоспитанный.

— А где ты живешь?

— Нигде. На барже. Я бомж.

— Ну, для бомжика ты слишком ухожен, — захохотала Лира и продолжила лаской допрос: — А где твоя мама?

Малый поковырял в носу, подумал и, махнув ладошкой наугад, бросил: — Там! — И уточнил: — Далеко.

— Понятно, — протянула Лира и стала серьезной. — А папа?

Этот вопрос, казалось, еще больше поставил в тупик малыша. Он думал целую минуту. Потом хмуро взглянул исподлобья на Степана и произнес:

— Он мой папка.

— Занятно, — произнес Степан, хотя ничего занятного в этом не находил, — кажется, у паренька действительно проблемы с родителями. Слушай, Лира, давай возьмем его в кафе, накормим-напоим, а потом сдадим в отделение милиции. Пусть разбираются.

— Никуда сдавать меня не надо, — сказал мальчик, — я вам не чемодан. — И, вцепившись в штанину поэта, упрямо повторил: — Он мой родитель!

— Ну-ну, — сказал Степан, чувствуя себя в дурацком положении, и осторожно повел ногой вместе с мальчиком. — Слушай, пацан, кончай бузить. Я этого не люблю.

Но мальчик как клещами вцепился в его брючину и не отпускал.

— Эй, приятель, что за дела такие… ты сейчас с меня штаны сдернешь!

Вмешалась Лира: с трудом разжала крошечные пальчики, стиснутые недетской силой, словно челюсти бульдога, и, отодрав от Степана мальца, крепко взяла его за руку. Парнишка хотел было уцепиться за «папочку» зубами, но, к счастью, его вовремя оттащили.

— Он что, действительно ваш сын? — спросила Лира, искоса глядя на Степана.

— Да вы с ума сошли! — вздыбился поэт Одинокий. — У меня их отродясь не было. Детей, в смысле… Я даже не знаю, как его зовут.

— Ага, испугался? — протянул мальчишка и неприятно осклабился, совсем как взрослый. — Ладно, глаждане, не писайте мелкими стлуйками — я пошутил.

— Тоже мне, шутник, — огрызнулся поэт. — Вот познакомлю тебя со своим ремешком, враз шутить отучишься.

— Фи! — скривился мальчик, с презрением глядя на синтетический легонький брючный ремень Степана. — Разве это ремень. Вы даже представить себе не можете, что такое настоящий широкий офицерский ремень из натуральной кожи. С бляхой. И какие узоры оставляет этот ремень на нежном детском заду, когда…

— Пощадите, ради Бога! — взмолилась Лира и прижала к себе мальчишку.

В небе громыхнуло. Лира испуганно втянула голову в плечи и, чуть не плача, спросила:

— Тебя били, моя крошка?

— Нет, — ответил мальчик, — но у меня хорошее воображение. Наверное, это наследственное…

Степан разинул рот от удивления.

— Пойдем с нами, маленький, — сказала Лира. — Я накормлю тебя.

— Не называй меня маленьким, — ответил мальчик, стараясь идти в ногу со взрослыми. — Я уже большой. Мне уже 18 лет… будет этим летом.

Степан захохотал и, отсмеявшись, сказал:

— А по тебе не заметно…

— Не заметно, потому что я не желаю расти, объяснил мальчик. — Не хочу быть взрослым. Взрослые врут, изворачиваются и делают разные гадости друг другу. Вот стану совершеннолетним, заимею право голоса, тогда, может быть, решу подрасти. — И лукаво взглянув на Лиру, брякнул по-детски простодушно:

— Тогда ты согласишься стать моей невестой?

У Степана снова отвисла челюсть. Лира хрустально засмеялась и ответила:

— При условии, что ты догонишь в росте дядю Стёпу.

— Заметано, — кивнул вихрастой головой мальчик. — С сегодняшнего дня начинаю расти. А пока ты меня усынови, чтобы тебя потом не искать.

У Лиры повлажнели глаза. Она не знала, что ей делать: плакать или смеяться. Касательно человеческих отношений у мальчишки в голове царил полный кавардак.

— А чтоб тебе не было скучно, — продолжил малыш рассудительно, — Степана возьмем в отцы.

Поэт Одинокий совсем оторопел и даже остановился.

— Не дрейфь, дядя Стёпа, — сказал мальчик, — я не страдаю эдиповым комплексом. Ну, возьмитесь за руки и скрепите свой союз поцелуем.

— К-как это понять?! — заикаясь, воскликнул поэт Одинокий. — Ты хочешь нас соединить узами брака, маленький Эрот?

— Банан тебе в рот, — недовольно сказал пацан. — Терпеть не могу этого пакостного имечка, особенно применительно к себе. Здесь тебе, приятель, не Древняя Греция, у нас на такие словечки другие ассоциации возникают…

— Ребята, ребята!.. — засуетилась Лира и розовый румянец появился на её персиковых щечках.

— Ну, где этот чертов шинок! — вскричал Степан раздраженно. — Тащимся, тащимся и все никак не дойдем до него. Чего доброго, еще под дождь попадем.

Все машинально взглянули на небо. И верно: тучи под завязку наполнились водой и все ниже опускались над городом. Казалось, еще немного и какая-нибудь из них напорется брюхом на острый шпиль одного из помпезных зданий, и хлынет вода из рваной раны небесного бурдюка нескончаемым потоком и затопит город.

— Разуйте глаза, папаша, — сказал мальчуган. — Мы уже давно перед ним топчемся.

Степан опустил глаза — и точно: они стояли возле черных массивных дверей кафе. Заведение называлось «Дружба» и располагалось в нижнем этаже старинного здания. На мгновение поэт пережил ощущение «дежа вю». Они вошли в прохладное фойе, и тяжелая дверь захлопнулась за ними.

ГЛАВА ВТОРАЯ

И сейчас же, как по команде свыше, влил дождь, словно из брандспойта. Они вымыли руки над умывальниками и причесались перед зеркалом: Лира, достав гребешок из сумочки, Степан — пятерней, малышу смочили водой, пригладили его вихры. Пока Лира доводила свой причесон до идеального состояния, Степан оглядел вытянутый зал с двумя рядами столиков, расставленных вдоль окон и вдоль стены. Собственно, было два зала — большой и малый: длинное помещение кафе, для большего уюта, было весьма условно разделено декоративными деревянными стойками-стеллажами, на которых стояли цветы в горшочках.

Тут ничего не изменилось за 30 лет. Все осталось по-прежнему, как в славные шестидесятые. На высоких окнах висели те же плотные красные шторы и тюлевые занавески. У дальней стены, выложенной мозаичным панно, с изображением человеческой ладони с сидящем на ней голубем (мира), — стоял все тот же старенький джук-бокс, набитый пластинками. Ему в подмогу придан был простецкий моно-проигрыватель, появившийся в начале семидесятых.

Кажется, это было вчера, подумал Степан, проходя сквозь призраки ушедшего. Однако это было давно. В эпоху массового энтузиазма и энтузиазма масс. А теперь, в этот неопределенный час, когда время завтрака уже прошло, а время обеда еще не наступило, — оба залы были пусты.

Степан преодолел минутную растерянность, решительно пошел в зал занимать столик. На полпути его догнала и подхватила под руку Лира — причесанная, благоухающая, полная энергии и молодого задора.

— Ну, вот мы и готовы к употреблению, — сказала она с привычным уже хрустальным смешком.

Степан оценил её жест и отзывчиво напряг руку, за которую держалась прекрасная дама. За ней, как паж, волочился малыш.

— Что-то вы долго возились, друзья мои, — добродушно пожурил поэт компаньонов.

— Скоро — только белки, потому и мелки, — ответил ему пацан, протискиваясь вперед.

— Ах, ты!.. — воскликнула Лира и дала мальцу дружеский подзатыльник.

— Вот оно, тлетворное влияние баржи, — проворчал себе под нос Степан. — Представляю, чем они там занимаются…

Ребенок вприпрыжку помчался по проходу и выбрал место у окна в самом конце большого зала. Когда они чинно уселись за квадратный стол, — подошла официантка. Степан узнал её сразу. Это была Нина — худенькая женщина неопределенного возраста. Она всегда была с ним очень любезна. Степан поздоровался и сделал заказ: себе ростбиф, Лире (по её выбору) баранью котлетку, а пацану — вкусные колбаски. Так же заказали бутылку шампанского, чтобы поднять бокалы за приятное знакомство, если дама не возражает. Дама не возражала. Естественно, заказали черный кофе, а на десерт — мороженое. Да! и пепси.

— Решили отдохнуть с семьей? — вежливо улыбаясь, спросила Нина, расставляя на столике стаканы и открывая в холодных слезах бутылки с пепси-колой.

Степан тоже с улыбкой неопределенно кивнул головой, предоставляя официантке самой интерпретировать его безмолвный ответ. Мальчик, держа двумя руками стакан, тяжело сопя и смачно причмокивая, принялся накачивать себя темной пузырящейся жидкостью.

Степан неловко вытер салфеткой его мокрый подбородок и обратился к ребенку: — Послушай-ка, скажи, пожалуйста, нам свое имя, во избежание недоразумений.

Мальчишка поморщился от пузырьков газа, шибанувшего в нос, ответил: У нас на барже нет имен. Мы безымянные герои.

— Ну, хорошо, ладно, — миролюбиво согласился поэт, — не хочешь говорить имя, не надо. Тогда я дам тебе псевдоним. Против Амура не возражаешь?

— Не-а, — согласно ответил малый и выдул еще один стакан колы, после чего потребовал мелочи для музыкального автомата.

Лира открыла сумочку и высыпала на столик горсть монет. «Это мои слезы», — сказала она и засмеялась. «Почему?» — полюбопытствовал Степан. «Иногда мне снится, что я подбираю кем-то рассыпанную мелочь на дороге. А видеть во сне металлические деньги — к слезам». — «Суеверие», — тоном атеиста ответил Амур.

Он выбрал пятаки и побежал скармливать их джук-боксу.

— Нажми кнопку N7, обязательно! — заказал Степан, имея в виду песню под названием «Ты и я, и наша ночь».

Но Амур заказал песню Красной Шапочки.

«Если долго, долго, долго, по дорожке, по тропинке…», — пела пластинка задорным детским голосом. Под эту музыку было весело есть и пить. И они ели и пили, и глядели в окно, где улицу заливало дождем, где редкие прохожие бежали под теплыми струями, ища укрытия.

«…а-а-а! в Африке горы — вот такой вышины!

А-а-а! в Африке реки — вот такой ширины!..»

Кое-кто из мокрых прохожих забегал в кафе и становился вольным или невольным его клиентом. Степан испытывал блаженство. Что еще нужно человеку для счастья? Ростбиф был сочным и вкусным. Шампанское — шипучим, женщина веселой, ребенок — послушным. Благодать!

С каждой минутой народу в кафе становилось все больше и больше. Взрослых и детей. Градус веселья поднимался до упора. Все шумели как…

«…крокодилы, бегемоты.

А-а-а! обезьяны, кашалоты.

А-а-а! и зеленый попугай!..»

Вокруг одного из столов дети затеяли хоровод. Они надели на головы карнавальные колпаки, нацепили маски, взялись за руки и устроили под музыку такую карусель, что в глазах зарябило. Потом они разом дали залп из хлопушек и осыпали всех разноцветным конфетти. Наконец музыкальный автомат, заведенный Амуром замолк, и дети угомонились.

Официантка Нина включила проигрыватель и поставила на него большую долгоиграющую пластинку. С первых же тактов Степан узнал бессмертную композицию под названием «Маленький цветок» незабвенного Сиднея Бише, которую он написал в 1950 году, незадолго до своей смерти. Это соло на кларнете знали все, но мало кто знал его автора — композитора, великого кларнетиста и саксофониста-виртуоза, негра Сиднея Бише, родившегося в креольской семье, в Америке, в начале 20-го века.

Лебединая песня музыканта была печальной, трогательной и нежной. Каким еще может быть маленький цветок?

— Эй! — сказал Амур, выскребая чашку с остатками мороженого и обращаясь к Степану и Лире. — Чего носы повесили? Идите танцуйте.

Степан, чуть поспешно и несколько конфузясь, пригласил Лиру на танец. Они медленно двигались на тесном пятачке возле проигрывателя. Танец был интимным, контактным, глаза в глаза. «Тет-а-тет», — сказал бы Сидней. Степан не отрываясь смотрел в темные влажные глаза Лиры и все больше проникался уверенностью, что без этих глаз, без этих губ он уже не может представить своего дальнейшего существования. Экзистенция без Лиры теперь становилось для него бессмысленной.

Головы их сблизились. Сухие губы Степана коснулись мочки уха его партнерши. Он ощутил под своей ладонью легкое податливое тело женщины, и эта податливость была ответом на его незаданный вопрос.

Дождь по-прежнему заливал окна. Реальность подернулась зыбким, текучим флером, волны которого легко затягивали сознание в какие-то энигматические глубины. Степан танцевал с Лирой и был от этого счастлив.

Потом грянул рок-н-ролл в исполнении Элвиса Пресли. Все сорвались со своих мест, и зал затрясся так, что люстры закачались. Отплясав танец коллективного безумства, Степан и Лира вернулись за столик — разгоряченные, взъерошенные и очень довольные собой.

Наступила безмузыкальная пауза, во время которой все усиленно ели и пили. Степан, себе на удивление, захмелел от двух бокалов шампанского. И чем больше он хмелел, тем выше росло и становилось крепче его поэтическое тщеславие. Ему хотелось читать свои стихи, но он не знал, под каким соусом подать это блюдо. Тут он приметил среди детей с разноцветными масками на лицах или поднятых как забрало, детей, явно пришедших с какого-то карнавала, девочку, которая держала в кулаке целую пачку бенгальских огней. «Это то, что мне нужно», — весело подумал поэт и обратился к своему юному застольщику:

— Слушай, Амур, ты не возражаешь, если я пошлю бутылку пепси вон той девочке в маске кролика?

— Валяй, — добродушно махнул рукой Амур и похлопал себя по животу. — У меня и так уже внутри все булькает.

— Куда ты, Денисюк? — спросила Лира.

— Сейчас приду, — успокоил ее Денисюк.

Он встал, прихватив непочатую бутылку пепси, и отправился к веселой детской компании. Лира и Амур видели, как он что-то говорил ребенку, стоя перед ней на подгибающихся ногах. Девочка посмотрела на Амура и улыбнулась. Потом они произвели обмен: Степан поставил перед девочкой бутылку, а та вручила ему один стальной прутик с законсервированным веселым огнем.

По дороге Денисюк позаимствовал спичек у вездесущей официантки Нины, поджег стерженек, и, разбрасывая искры по залу, направился к своим спутникам, на ходу превращаясь из захмелевшего Денисюка в охваченного вдохновенным экстазом поэта Одинокого. Уже подойдя к столу и стоя в ореоле фонтанирующего огня, он начал декламировать стихи, соответствующие сему торжественному моменту:

Мы — металлурги,

менестрели огня!

Багряные вихри

грядущего дня!

Мы — сталевары,

не знаем тоски.

Металлом мы плещем

И острые клещи

Стальными зубами

хватают бруски.

Металл!

Он не дранка.

И не портянка,

Металлогранка —

Главное в нем.

ДышАщая жаром

матка вагранки

Под звездный салют

его родила.

Да будут бессмертными

наши дела!

Благодарные слушатели устроили поэту небольшую овацию, слегка выходящую за рамки дружеского круга: кое-кто за соседним столиком благосклонно похлопал.

— Клево! — сказал Амур, когда Степан сел на место и огонь руке его погас. — Сам написал?

— А то! — с намеком на легкую обиду ответствовал Одинокий. — Я как-никак поэт.

— Степ, а Степ, а ты хорошо знаешь то, о чем пишешь? — спросила Лира осторожно, как при разминировании снаряда.

— Я-то как раз знаю, о чем пишу! — с жаром воскликнул поэт Одинокий. — В молодости я пять лет в литейном цехе отпахал. На всю жизнь остались во мне неугасающие впечатления: это пиршество красок разливаемого жидкого металла, эти фонтаны огня!.. Так же как и предсмертные вопли Сереги Попцова, которого накрыл выброс расплавленного чугуна. И бившегося в конвульсиях боли красавца Витьки Соловьева, которому тот же выброс на всю жизнь изуродовал лицо. Потом, говорили, что он через несколько лет покончил жизнь самоубийством, кажется, повесился… Вот, о чем писать надо. Но разве это кому-нибудь нужно?

— Да, — раздумчиво сказала Лира, — Мы не любители тоски. Нам подавай пафос…

У Степана снова зарябило в глазах. Он увидел как Пафос, рассыпая искры, взметнулся вверх и превратился в Пифона, Пифон в Грифона. Грифон уселся на люстре.

— Но ты не подумай, что я осуждаю… — сказала Лира. — «Менестрели огня» — очень красивая, сочная метафора. Мне очень понравилась.

Степан погрустнел, подумал немного, потом все же сообщил то, что вовсе не намеревался афишировать.

— Честно сказать, я её стибрил у Рэя Бредбери, из его произведения «451 градус по Фаренгейту».

— А-а-а… — протянула Лира смущенно. — Но остальное-то, надеюсь, твое?

— Мое, мое, сто процентов мое, — заверил поэт.

— Ну и слава Богу, — успокоилась Лира. — Там были и другие, тоже неплохие метафоры.

В это время дождь кончился, выглянувшее солнце ударило по стеклам золотыми лучами. Солнечные зайчики забегали по стенам кафе, отразились в люстрах, засверкали на столовом серебре и зеркальном боку кофейника, стоявшего посреди их стола.

— А мне про клещи понравилось, — сообщил Амур, прищурив от солнца один глаз. — Как они там хватают своими стальными зубами… Хвать только… Хвать! — Он сделал рукой резкое движение и его пустой стакан полетел на пол и разбился вдребезги.

Чтобы его не ругали, он поспешил напомнить собравшимся, что посуда бьется к счастью.

— Дядя Стёпа, а вы знаете, как клещи хватают за пятки? — спросил Амур. — Или за череп?..

— Нет, — честно признался поэт Одинокий.

— А я знаю… — ответил мальчик.

— Опять воображение? — высказала догадку Лира, но почему-то очень серьезным тоном.

— Нет, на этот раз из практики. Так сказать, самый что ни на есть суровый эмпиризм. Вы, дядя Степа, в гинекологическом кабинете не бывали, а там интересно… Берутся, значит, щипцы и — …

— Стоп, стоп, Амур! — поспешно воскликнула Лира. — Сейчас поэт Одинокий прочтет нам еще что-нибудь. Просим, просим…

— Только чтобы с юмором, — заказал Амур.

— Хорошо, — согласился поэт Одинокий. — Вот из моего раннего, антиалкогольного цикла. Это я как-то вышел на балкон и сочинил такие стихи:

Ночь. Музыка плывет

чуть слышно где-то вдалеке,

И миллиардов звезд невидимый разлет,

И лунный свет купается в реке.

Курю и ощущаю горечь никотина.

Во тьме уснули здания.

Мычит в канаве пьяная скотина,

Он тоже житель мирозданья.

Встань, жертва гастронома!

Не верь, что истина в вине.

Чем спать в грязи, уж лучше дома

С любимой быть наедине.

— Молоток, дядя Степа! — похвалил поэта Амур. — Смешно. А кто там мычал в канаве?

— А пес его знает, — ответил Одинокий и, спросив разрешения у дамы, налил себе в бокал остатки шампанского.

— Давай еще, — потребовал мальчик. — И про юмор не забывай.

Поэт выцедил из мелкого бокала светлую шипучую жидкость, вытер рот бумажной салфеткой и продекламировал из очень раннего себя:

Еще барыги продают кроссовки,

Еще на свете много суеты.

И почему вот эти вот красотки

Идут с тобой, и я — не ты?

А ты — не я, стихов не сочиняешь,

Не знаешь этот тяжкий труд.

Корпишь над строчками, слезу роняешь,

А ими ж…у подотрут.

— Фи, Степан, — сказала Лира. — Такое… при маленьких…

— Пустяки, — махнул рукой Амур. — Пушкин еще не то отчебучивал… И потом, я же сказал, что не маленький уже… Меня, знаете ли, голой задницей не удивишь. Нам, ежам, все нипочем.

— Интересно, — удивился Степан, — какие же произведения Пушкина ты читал?

— Ну, эту, как её?.. Гаврилиаду, вот…

— Гаври…илиаду, — поправила пацана начитанная Лира, и смутилась. — Гавриилиада. С намеком на «Илиаду» Гомера.

— Ага, усек. Ну вот… Только сам я её не читал, а слушал. Один пацан на сходке выступал. А кто этот Пушкин? Он правда такой крутой?

— Круче не бывает, — ответил поэт. — Пушкин, брат ты мой, это Бог поэтов. Сходи в библиотеку, возьми томик его стихов и почитай. Потом поговорим.

Тут к Степану подошла некая экзальтированная особа средних лет, с лихорадочным блеском в глазах, наклонилась к его уху и свистящим шепотом спросила:

— Простите, как ваша фамилия?

— Дени… то есть, Одинокий моя фамилия, — ответил поэт, запинаясь и недоумевая. — Степан Николаевич… поэт-металлист.

Особа выпрямилась, принимая позу богомола, затем, устремив в зал свой горящий взор фанатика, громко захлопала в ладони. Когда на нее обратили внимание, она выкрикнула пронзительным голосом:

— Прошу внимания! Дорогие друзья, сегодня у нас в гостях присутствует известный поэт-медалист — Николай Степанович Одиноков!

Раздались жидкие аплодисменты. Степан недовольно поморщился из-за того, что эта баба все переврала и вдобавок низвела его до собачьего уровня. Ведь это собаки бывают медалистами. А, черт с ней, мысленно махнул рукой поэт Одинокий.

— Разрешите вам его представить, — особа схватила «известного поэта» под мышку и вытащила на пятачок. — Вот он какой… — сказала она, глядя на гостя снизу вверх. — Красавец-мужчина… Давайте поаплодируем ему и попросим почитать свои стихи…

Особа вновь гулко захлопала в ладони и сказала приторным голосом, с этаким повизгиванием: «Просим, просим», — каким говорят дрессированной собачке: «Служи, служи».

Посетители недружно поддержали просьбу распорядительницы. У Степана от волнения опять пересохло горло, словно выпитое шампанское улетучилось из его организма вместе с пузырьками газа. Он сухо откашлялся, поправил галстук, поискал глазами и руками микрофон и, не найдя его, довольно громко сообщил присутствующим, что он, собственно, никогда раньше не выступал публично и посему заранее просит прощения у почтеннейших слушателей, ежели что не так… И задумался, что бы такое почитать, но ничего не мог вспомнить. В голове была совершеннейшая пустота, сравнимая с космическим вакуумом. «А вот это провал», — подумал Степан голосом Штирлица, чувствуя, как похолодели кончики пальцев.

— У нас сегодня зеленая неделя экологического месячника, — прошептала ему в ухо распорядительница, — так уж вы, пожалуйста, что-нибудь на грин-тему…

В голове у Степана словно зажглась лампочка и осветила вполне видимый текст. Он с облегчением вздохнул и сказал: — Я прочту из зеленого цикла…

Он сделал шаг вперед и, уставясь остекленевшим взглядом на дальнюю деревянную стойку с растениями, за которой обычно сиживал Коля-дурачок, начал на удивление ровным голосом:

Над мягким асфальтом колышется зной,

Оазис, прохладой меня успокой…<…>

Дочитав до конца, он умолк и отступил назад в незримую тень, зал разразился дежурными аплодисментами. Степан вернулся на исходную позицию и поклонился публике, поймав себя на том, что делает это почему-то по-японски. Он мельком взглянул на своих. Лира улыбалась. Амур держал большой палец кверху, как патриций, дарующий жизнь любимому гладиатору. Губы мальчика двигались с преувеличенным старанием. По артикуляции поэт понял, что от него ждут юмора.

— Апокалипсические стишки! — почти развязно объявил поэт Одинокий и, глядя в потолок и взвинчивая себя и публику гипнотическим взмахом кулака, врезал стих, стремясь подражать агитационной манере Маяковского:

Брызжут дезодорантом подмышки!

Волосы крепят лаком!

Глупые крохотные мышки,

Что любят жить со смаком!

Одной лишь жить минутой,

не думая порой,

Что небо вдруг разверзнется

озонною дырой!

И вымрут мышки глупые

и высохнет земля.

И все споют прощальное:

Траля, ля-ля, ля-ля!

Степан купался в шуме аплодисментов, болтая руками возле пола. Его не освистали, его приняли, это было приятно. «Нам сладок яд рукоплесканий. Сам Пушкин не чурался их, — подумал поэт, привычно трансформируя мысли в стихи. — Сор поднял с пола без исканий. Вот так рождается наш стих».

Поэту подарили цветы от лица общественности, от того же лица выразили благодарность и с почетным эскортом проводили к столику. Степан сразу же отдал цветы Лире. Потом хозяйским жестом подозвал официантку Нину, заказал рюмку коньяку и попросил счет.

Тут снова возникла распорядительница и вручила поэту конверт, сказав, что это — гонорар за выступление. От нашего (она подчеркнула) мецената. Степан стал отказываться, говоря, что он выступал на общественных, так сказать, началах и вообще…

— Вот чудак, — сказал Амур. — Бери. Ты же заработал. Никогда не отказывайся, когда дают. Дают — бери, а бьют — давай сдачи. Закон жизни. Сечешь?

— А кто меценат-то? — спросил поэт, принимая конверт из горячих рук распорядительницы.

«Роман Львович Киллеровский», — прошептала та и скользнула вбок, и Степан столкнулся взглядом с меценатом, сидевшим со своей свитой в самом начале большого зала. Род электрического разряда прошил бедное тело поэта, встретившего холодный немигающий взор убийцы. Меценат был суров, спокоен и загадочен, как все спонсоры. Рядом с ним сидела (не считая шестерок) дьявольски красивая девушка с золотистыми, как пучки света, волосами. Её красота была подобна вызову или удару кнутом. Облик Лиры стал меркнуть, как меркнет сияние луны при восходе солнца. Чтобы не допустить этого, Степан дал зарок себе, больше не смотреть в ту сторону.

Прежде чем положить конверт в карман, поэт откинул его незапечатанный клапан и, раздвинув двумя пальцами бумажные стенки, мельком заглянул внутрь. Чего греха таить, сердце его радостно екнуло, когда в конверте обнаружились примерно десятка два бело-зеленых купюр солидного достоинства. Да, братцы, это была валюта! «Вот он, мой первый валютный гонорар, — тепло подумал Степан Одинокий, — и, надеюсь, не последний».

Не чинясь, он показал свой сумасшедший заработок Лире, и та от всей души (было видно, что искренне) стиснула ему руку и пожелала творческих успехов. В ответ растроганный поэт горячо поцеловал протянутую дружескую руку.

— Мои поздравления, маэстро, — несколько развязно сказал Амур, развалясь на стуле, намеренно принижая торжественность момента, поскольку, как все дети, не любил светских церемоний и стремился к неформальному общению. — Одолжи немного зелени, приятель, на рассаду. Отдам, когда постригу купоны.

— Одолжу, когда подрастешь, — счастливо улыбаясь, ответил Степан, пряча деньги во внутренний карман пиджака и застегивая карман на пуговицу.

— Вы задолбали меня со своим ростом, — притворно обиделся мальчик. — Сказал же — уже начал расти.

Официантка Нина принесла заказанный коньяк и затребованный счет. Степан с удовольствием тяпнул рюмочку коньяку и благодушно воззрился на официантку.

— Как платить будите, — спросила Нина, держа руки в кармашках белого полупрозрачного передничка, — наличными или трудоднями?

— Наличными, — ответил богатый поэт и удивился про себя тому, к каким архаичным видам оплаты прибегают порой губернаторы некоторых областей, из-за нехватки наличности.

— Он расплатился по счету, и сверху добавил Нине на чай, кофе и хлеб с маслом.

Шествуя по залу со своей компанией к выходу, Степан подумал о меценате, о том, что его, видимо, следует поблагодарить за щедрость, но так, чтобы не унизиться до лести. «Хрен вы увидите мой прогнутый позвоночник», — сказал про себя Степан, вежливо кивнул меценату и улыбнулся перекошенной улыбкой. Меценат ответил тем же. Поэт не посмел второй раз взглянуть на женщину своего благодетеля. Не потому, что боялся вызвать неудовольствие последнего, а потому, что дал себе такой зарок. И вообще, подумал он, у нее слишком чувственный рот, еще неизвестно, какие места на теле спонсора целует этот алый бутон.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Все тайное…

Они вышли из кафе в знойный полдень улицы и влились в толпу спешащих по делам и праздных пешеходов. Лира уверенно держала Степана под руку, и он был этим доволен. Амур с безразличным видом шел впереди, засунув руки в карманы своих коротеньких штанишек. Фотограф, запечатли момент: благопристойное семейство на прогулке!

«Вот странно, — подумал Степан, глядя на Амура, — почему я решил, что ему четыре-пять лет, судя по росту, все семь… А уж по уму, так просто вундеркинд.

Чем дольше этот ребенок находился рядом со Степаном, тем меньше у него оставалось желания с ним расстаться. Не говоря уже о Лире. Он к ним ПРИВЯЗЫВАЛСЯ. Это чувство, чувство привязанности, как и всякое подлинное чувство, было двойственным — вызывало радость и вместе с тем беспокойство. Но если Лира могла в принципе стать близким человеком, то про пацана такого не скажешь. Он, безусловно, чужой. Чужим был, есть и таковым останется… Впрочем, подумал Степан, «еще не вечер, еще не вечер…»

Мальчик, словно бы почувствовал, что решается его судьба, повернулся к ним лицом и, шагая задом наперед, критически оглядел идущую перед ним парочку.

— Эй вы, влюбленные, — сказал он в обычной своей манере напускной грубоватости. — Я в кино хочу. Как вы насчет такого мероприятия?

— Я - за! — охотно поддержала предложение Лира.

— Ну что ж, гулять так гулять, — согласился Одинокий, ему сегодня хотелось быть добродушным и во всем со всеми согласным.

Тут ему снова стало жарко, и он решил теперь уже окончательно избавиться от удушающих объятий галстука. Кажется, уже достаточно было принесено жертв на алтарь светских условностей, можно слегка и расслабиться. Степан хотел было запихнуть снятый галстук куда-нибудь подальше в карман, но Амур предложил меняться.

— Давай, — сказал он, — ты мне галстук, а я тебе… — Он стал вытаскивать из своих карманов разные мальчишеские вещи, как-то: маленькую проволочную рогатку, плавательную трубочку, небольшой перочинный ножичек, тяжелые блестящие шарики от подшипника, осколки разноцветного стекла и прочую дребедень. Короче, то, из чего, как поется в одной школьной песенке, созданы наши мальчишки. — Выбирай, что хочешь…

Степану, естественно, ничего не было нужно из всей этой томсойеровской дребедени, но правила есть правила: даром никто ничего не должен давать. Закон жизни, как учит Амур. Ну, о том, чтобы взять ножичек, единственную вещицу, представлявшую хоть какую-нибудь ценность, не могло быть и речи. Для мальчишки, это все равно, что у прохожего забрать кошелек.

Поэт, как натура романтическая, выбрал граненый кусочек красного стекла с отломанным концом. Очевидно, это была подвеска от люстры. Стеклышко напоминало застывший осколок огня. Бывший сталевар, а ныне поэт-металлист, любил огонь.

Обмен был произведен ко всеобщему удовольствию. Пацан, с материнской помощью Лиры, завязал на своей тоненькой шее взрослый галстук, который свесился ему аж до самых коленок, и стал похож на маленькую обезьянку, примеряющую человеческие вещи.

— Ну ты, брат, франтом будешь, когда… э-э-э… впрочем, ты УЖЕ настоящий щеголь, — сказал Степан, ускользая от обидной для малыша темы.

— Не желаете ли сфотографироваться на семейное фото? — предложил бородатый фотограф нашей веселой компании, когда упомянутая компания проходила через сквер.

— С великим удовольствием, — ответил Степан, обнимая Лиру. Амур стал впереди них, франтовато подбоченясь и максимально демонстрируя свой галстук.

— Ахтунг! — сказал фотограф, прицеливаясь в них объективом «Полароида». — Готово! Нох айн маль… Зер гут… унд нох айн маль! Генук.

Бородач раздал фотографии. Новоявленная семейка полюбовалась на свои улыбающиеся физиономии и отправилась дальше — прямиком к кинотеатру, стоявшему напротив сквера. Кинотеатр назывался «Дежа вю».

— Это что, кинотеатр повторного фильма? — шутливо спросил Степан свою подругу.

Ну в какой-то степени — да, — ответила та с неизменной своей улыбочкой.

Они как-то не обратили внимания на название фильма, потому что в совместном культпоходе в кино первичен сам процесс просмотра, а содержание фильма вторично. И зачастую вторично. Главное тут — переживание чувств, возникающих от соприкосновения с любимым человеком; от соприкосновения плеч, рук, а то и губ, это смотря по обстановке.

Они сели в мягкие кресла на удивление полного зала. Над дверями зажглись зеленые надписи: «Выход» и красные надписи: «Не курить!», «Пристегнуть ремни».

— Взлетаем, что ли?.. — ернически осведомился Степан, застегивая у живота стальную пряжку широкой и прочной синтетической ленты.

— Вроде того, — ответила Лира. — Кино широкоформатное, с различными спецэффектами, так что приготовься к неожиданностям.

Степан, сидящий в середине компании, взял свою девушку за руку. Свет в зале померк, и кино началось.

С первых же кадров они испытали восхитительное и слегка головокружительное чувство полета. Затем невидимая камера стала снижаться, и вскоре внизу стал отчетливо виден утонувший в зелени городишко. Он был похож на Серпо-молотов — родной город Степана, впрочем, многие провинциальные города похожи друг на друга.

Неизвестно отчего у Степана защемило сердце, в голову пришла совершенно трезвая мысль: где же он, собственно, находится?

Муж тем действие фильма разворачивалось.

Её звали Чукча. На самом деле имя у неё было Лена, но Степан Денисюк, когда еще не был с ней знаком, прозвал её Чукчей. Была зима, и она ходила в меховой замшевой курточке с капюшоном, отороченном мехом, и потому походила на чукчу. Ответная на улыбку и скорая на смех и, как позже выяснилось, не дура была выпить. Чукча работала экспедитором в транспортном цехе и иногда по делам бывала в литейке. Степан её давно приметил: девка бойкая, симпатичная. Чукча приветливо отвечала на его взгляды белозубой улыбкой.

Однажды он встретился с Чукчей в проходной заводоуправления. Она кого-то ждала. Хороший случай познакомиться. Познакомились. Лена, оказывается, ждала своего шофера, куда-то он смотался и вот приходится его ждать, а на улице холодно… Покурили вместе возле теплой батареи, поболтали. Шоферюга, гад, так и не появился. Лена сказала, что смена кончается, она пойдет домой. Степан вызвался её проводить.

Жила Чукча в Разгуляе. Недалеко от городской тюрьмы. Деревянный двухэтажный дом фасадом смотрел на сквер Декабристов. В сквере росли древние неохватные липы, до неба высокие. Когда-то их посадили жены декабристов, сопровождавшие своих мужей, причастных к известному восстанию. Декабристов этапировали в Сибирь, но прежде чем добраться до каторги, арестанты обжили немало тюрем по пути следования. Так какое-то время они находились в разгуляйской тюрьме, именуемой ещё Первым номером.

Степан видел, что Чукча — девка простая, и с ней надо было общаться по-простому. Сбегать в гастроном, купить бутылку водки, выпить, посидеть, поболтать, потом — трахнуть… Тем более, что препятствий к этому не было никаких. Чукча жила без родителей. С маленьким сыном, который был в продленке. Кстати, словечки «трахнуть», «трахаться» Степан впервые услыхал именно из уст Чукчи. По телевизору тогда, в начале восьмидесятых, такое не говорили, а из молодежных компаний, где этот эвфемизм возник, литейщик третьего разряда Денисюк уже вырос.

Чукча же познакомила Степана и со словом «квасить», в смысле выпивать. В общем, девчонка жила под лозунгом: «Квасить и трахаться». И вот с такой подругой у Денюсика вышел «облом».

Несмотря на всю продвинутость знакомой в отношении морали, в том числе и половой, Степан повел себя на редкость зажато. Наверное, интеллигентская гнильца давала о себе знать. Степан не был стопроцентным работягой с соответствующей прямотой поведения. Отец у него был инженером, мать… впрочем, мать подкачала, была всего лишь санитаркой в психбольнице, зато дед и бабка по отцовой линии были учителями.

Короче говоря, ничего у Степана не получилось в тот раз с Чукчей. Посидели, попили дрянной кофе, закусили его бутербродами с икрой. Еще более тошнотворной. Икра была чуть крупнее макового зерна, серого цвета, от рыбы низкого сословия, под названием минтай. В общем, гадость еще та…

И обстановка в комнате угнетала. Убогое жилище: кособокие двери, советский диван фирмы «шарп», этой же фирмы мебель, обшарпанная то есть. Койка железная, заправленная черным суконным, солдатским, одеялом.

Вдохновение не приходило, но Степан не сдавался. Для интимной близости, он даже пересел с дивана на койку, где сидела Чукча. Она раскладывала пасьянс и заметно взволновалась, предполагая, что сейчас её завалят и начнут «трахать». Но Степан так и не решился. «Что же это такое со мной делается?» — подумал он, и чтобы не сидеть болваном, попросил ему погадать. Чукча собрала пасьянс, перетасовала карты, говоря: «Я гадальщица неважная…»

Раскинула первую линию, потом вторую, третью.

— Значит так, — сказала Чукча. — Сначала — то, что было. Вроде бы, двое детей у тебя было…

— Не было у меня никогда детей! — вспыхнул Степан, говоря сущую правду.

— Внебрачных.

— И внебрачных не было. Да и не женат я…

— Ну, не знаю. Тебе виднее. Но то, что ты потерял сына — это однозначно.

— Аборты, — подумал Степан. — Те аборты… Марина говорила — был мальчик. «А был ли мальчик?» Был. Он просил оставить ребенка, но она все-таки сделала аборт. А может, и правильно… Мучился бы сейчас с женой-пьяницей… Хорошо, что он от нее ушел… А второй ребенок? Вернее, первый. Да-да. Те полгода интенсивной связи с замужней женщиной, когда устроился на завод, с той, которая говорила: «у тебя ого какой!»

Степану было 20, а ей?.. Примерно столько же. Ну она и самка! Уж как не ухищрялись, но тоже отяжелела, тут уж Степан вовсе не желал ребенка. Во-первых, она замужем, а во-вторых… впрочем, достаточно и первого препятствия. Так что, она сделала аборт. Причем не просто аборт, а самоаборт. Чуть не умерла в ванной… Потом с сожалением сообщила: — «Суки мы с тобой, такого парня загубили…» Так что, был мальчик, был ребенок. И, оказывается, не один.

Что они тогда знали о жизни, в двадцать с небольшим лет. Все хорошее мы губим в молодости. А когда спохватимся, то уже бывает поздно, поздно… Не потому ли Степану так часто снится сон, что он опаздывает на поезд?

Чукча закончила гадание, предвестившее Степану Денисюку дальнюю дорогу через будущую жену. Гость понял это как намек и стал собираться. Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице, ему почудилось, что ступает он по спине дряхлого старика, у которого трещат кости и который стонет от боли.

В безлюдном сквере Декабристов хрипло каркали вороны — зимние птицы, угрюмые птицы. Степан направился к остановке трамвая. Понуро шел он сквозь снегопад, сквозь тусклый свет фонарей и ругал себя за нерешительность, за дурацкую сентиментальность и романтичность. Нет, не такой ухажер нужен Чукче. Ей нужен веселый парень, прямой, твердый, без комплексов. И вообще, на кой черт мне это надо. Не моего поля она ягодка. А я не член её кружка…

* * *

Однако как-то летом Денисюк повторил попытку сблизиться с Чукчей. Взяли они бутылку водки и пошли к чукчиной подруге. Та жила на другом конце города, в панельной пятиэтажке. По сравнению с убогой квартирой Чукчи, хрущёба подруги казалась верхом мещанского уюта.

Сидели, квасили, слушали музыку. Не заметили, как время за полночь перевалило. Транспорт об эту пору уже никакой не ходил. Пешечком, пешечком, через весь город! Ночью! Впрочем, ночи были светлые в июне месяце. Веселые компании навстречу попадались. Настроение у Степана было приподнятым. Чувствовал он, что сегодня-то у них с Чукчей все сладится. Наверняка, она пригласит его к себе на чашечку предутреннего чая…

Они уже подходили к Разгуляю, оставалось квартала два. Когда что-то зловещее наполнило романтическую атмосферу ночной прогулки. Эхо пронеслось по пустынным улицам, голос боли и страданий. «Помогите!» — кричала девушка, которую тащили два темных типа. На пустыре, недалеко от новых девятиэтажек, стояла машина, «волга» новой модели. Девчонку затаскивали в салон. Затащили, дверцы захлопнулись.

— Ты чего стоишь?! — спросила Степана Чукча, резко, зло спросила.

— Да на хрена она мне сдалась! — огрызнулся Денисюк, от бессилия кусая губы.

— Эй, вы! — закричала Чукча. — Суки поганые, вы что делаете!!!

Она безрассудно бросилась к машине, Степан, не торопясь, поспешил за ней. «А если у них ножи?..» — холодея, подумал он.

На бегу Чукча споткнулась от того, что слетела с ноги босоножка, она сняла обувь и хотела каблуками ударить по капоту машины. Окутанная мраком «волга» вдруг осветилась габаритными огнями, взревел мотор, взвизгнули шины. Машина умчалась в сторону Северной дамбы, на загородную трассу.

Чукча, как была босиком, бросилась бежать вниз по улице, свернула за угол, в противоположную сторону от своего дома. Там, на углу «Большевистской» и «Горького» было отделение милиции, догадался Денисюк. Но все равно спросил, пыхтя сзади:

— Куда ты?

— В жопу! — на бегу отвечала подруга.

— Рехнулась? Тебя же и заберут как пьяную.

Чукча молча добежала до отделения. Двери оказались открытыми. Степан вошел следом в сонный вестибюль. Его подруга довольно толково объясняла дежурному, сидевшему в «аквариуме», что похитили девушку, двое неизвестных, на автомобиле «волга», серого цвета («Ночью все машины, как кошки, серые», — заметил помощник дежурного.), под номером ПМЖ 8643, они уехали в сторону Ново-Свирского тракта…

«Она даже номер запомнила!» — удивился Денисюк.

К его еще большему удивлению милиционеры быстро врубились в суть дела. Старший сейчас же по рации объявил постам ГАИ северной части города, задержать автомашину «волга», предположительно серого цвета государственный номер такой-то…

Выполнив свой гражданский долг, Лена вышла на улицу. Простоволосая, растрепанная, босоножки она так и не надела. И никто из милиционеров её не задержал. Денисюк стал оправдываться:

— Сучки! Таскаются по кабакам с незнакомыми мужиками, а потом орут: «Насилуют!» Ведь знала, когда шла… что мужик потребует расплаты за ужин в ресторане. Вот таких халявниц мне не жалко. На Западе хотя бы не притворяются честными. Пошла с мужиком, поела, попила, потанцевала за его деньги… Расплатилась натурой… И все довольны… А у нас… Как же! Все честные, бля… «Я не такая… Что вам надо? Я вас не просила платить за мой ужин…» Суки! Ненавижу таких! Вот из-за таких блядей другим потом приходится геройствовать, рисковать жизнью. Из-за кого? Из-за какой-то потаскухи? Честные, знаешь, дома сидят, а не шляются по ночам хрен знает с кем…

— Это ты-то герой? — спросила Чукча, голосом полным презрения. — И вообще, чё ты за мной тащишься?! В койку со мной захотел? Хераньки тебе!..

— Да очень надо!.. — смертельно обиделся Денисюк. — Ну и иди… к черту.

Степан свернул в сторону своего района и быстро зашагал, глубоко держа руки в карманах.

Домой он пришел, когда уже проснулись птицы и появились утренние прохожие.

С тех пор Денисюк больше не знался с Чукчей.

Но на всю последующую жизнь осталась в сердце иголка. В том закрытом чулане, где хранилась у него совесть, долгие годы раздавались придушенные рыдания и стоны неизвестной девушки, о судьбе которой он так никогда ничего не узнал.

* * *

Из кинотеатра Степан вышел мрачнее грозовой тучи. Из зала он хотел вырваться еще с половины сеанса, но проклятые ремни на креслах держали прочно, не желали отпускать его. Лишь когда включили свет, пряжки сами собой расцепились. Вот оно где насилие!

Денисюк едва сдерживал злость. И вместе с тем проснулась совесть и мучила, как больной зуб.

— Ну как кино, понравилось? — спросила Лира, когда они вышли вместе с толпой зрителей на слишком яркую улицу.

— Хорошее кино, жизненное, — отозвался Амур.

— Вы что, издеваетесь?! — резко выкрикнул Степан так, что люди оглянулись. — Вы разве не поняли, что это фильм обо мне!

— Конечно, о тебе, — сказала Лира. — Этот фильм о тебе и обо мне…

— …и обо мне, — вставил Амур.

— Потому мальчик и назвал картину жизненной, — закончила Лира.

— Да ну нет же, вы не понимаете!!! — вскипел Степан. — Этот фильм буквально, понимаете? буквально про меня… Вы разве не заметили, что актер похож на меня как две капли воды? Это просто невероятно!!!

— Да, многие так и полагают, что это невероятно, — сказала Лира. — На самом же деле по иному просто быть не может.

— Но главное, — горячился Степан, — что и Чукча… то есть Лена, то есть артистка, которая играет Лену, ту знакомую из моего прошлого… она тоже похожа… И не просто похожа!.. Черт знает, что такое!..

— Да не бери в голову, приятель, — успокоил Амур взбудораженного Степана. — Мало ли какие совпадения бывают… Ну где ваша хата? А то я устал.

Степан огляделся, они стояли возле какого-то невзрачного двухэтажного дома.

— А мы уже пришли, — ответила Лира.

Это была убогая двухкомнатная квартирка, обставленная с безвкусицей малоимущего советского человека. Зато кухня оказалась большой. Здесь даже стоял диванчик, на который Степан с удовольствием возлег.

— Я потом тебе постелю, — сказала Лира, — а сейчас будем ужинать.

Степан хотел сказать, что еще не вечер, и кто где будет спать покажет дальнейший ход событий, но, взглянув в окно, удивился. За окном было темно. Странно, так бывает только на дальнем юге.

Ужин был скромным, но при свечах. Однако романтизмом не пахло. Все были скованы. Даже хамоватый Амур. А у Лиры лицо было особенно озабоченным. Наверное, решает проблему, куда девать пацана, подумал Степан. «А что тут думать: пацана — в гостиную, нам постелить в спальне…», — размечтался он.

Но Лира распорядилась так, как и следовало ожидать от порядочной женщины. Степану постелили на кухонном диване. Заворачивая концы простыни под матрац, хозяйка тихо сказала, чтобы слышал только взрослый:

— И выбрось дурные мысли из головы.

— Почему это они дурные? — слегка расстроился взрослый.

— Потому что. Сейчас не время для объятий.

— А когда будет время?

— Когда разбросаем все камни.

Пожелав друг другу спокойной ночи, все разошлись по комнатам. Степан включил настенное бра, разделся и улегся на чистые простыни. Ох, до чего же приятно размять косточки! Ноги гудели, как это обычно бывает, когда целый день прошляешься по чужому городу.

Перед сном надо было что-то почитать, но газеты, лежавшие на холодильнике, — только руку протяни — были все старые, чуть ли не брежневских времен. Степан вздохнул, выключил свет, попытался уснуть, но сон не шел. В чужой квартире он никогда не мог выспаться.

Ночью Степан несколько раз вставал, хотел было нырнуть к Лире под крылышко, но каждый раз что-нибудь мешало: то пацан, лежавший в гостиной, через которую надо было пройти, вдруг начинал кашлять и ворочаться, то Лира так уютно сопела, что будить её было бы преступлением.

Лишь под утро он забылся в короткой полудреме и когда открыл глаза, увидел, что солнечный свет падает двумя снопами через окно на выложенный линолеумными квадратами пол.

По дороге из туалета Степан заглянул в гостиную, парень сопел в две носовые дырочки. На поэта снизошло мужское вдохновение. Подумалось, а не заглянуть ли к Лире? По утрам некоторые женщины бывают сговорчивее. И вообще, по данным науки, в шесть утра у человека бывает наивысший гормональный подъем в крови. То есть мужчина наиболее, так сказать, «еблеспособен» именно утром, а не в полночь, как наивно полагают некоторые.

Заглянув в хозяйскую спальню, он едва не грохнулся в обморок. Всякие фривольные желания у него напрочь отпали. Возник лишь один позыв: бежать отсюда, как можно скорее и как можно дальше!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Одеяло было сброшено на пол. Среди смятых простыней, в разорванной сорочке, давно истекшая кровью, лежала хозяйка квартиры — Лира. По всему виду она была мертва. Гримаса боли исказила её лицо в предсмертной судороге. Еще можно было заметить, что она боролась за свою жизнь, но неведомый насильник был сильней, к тому же вооруженным. На теле своей жертвы он оставил множество ножевых ранений. Ранений безжалостных, смертельных.

Степан инстинктивно бросился было к хозяйской двуспальной кровати, но, воспитанный на кино-детективах, вовремя опомнился. Нельзя оставлять своих следов и делать другие глупости на свою голову. Он тут чужак, ему надо быть особенно осторожным. Нужно не дергаться, а немедленно вызвать милицию.

И все же он сначала поднял Амура. Пока соображал, как подготовить мальчика, все само собой разрешилось. Пацан как будто сам догадался (впрочем, у Степана был такой дикий вид!), вошел без приглашения в заповедную женскую зону, то бишь в спальню и долго стоял в дверях, молча созерцая кошмарное зрелище. Пока Степан не увел его.

Потом дрожащей рукой, едва попадая пальцем на кнопки номеронабирателя, позвонил «02».

Приехавшая вскоре следственная бригада занялась рутинным своим делом. Мальчишку куда-то увели, а следователь прокуратуры — солидный молодой человек — принялся на месте допрашивать Степана, «дожимать горяченького», выражаясь милицейской феней.

Но Степан к неудовольствию следователя отчаянно сопротивлялся, не желая «дожиматься», а так же «раскалываться». Горячо отрицал такую очевидную на взгляд прокуратуры свою причастность к убийству.

— А кто ж её убил, голубчик, если не вы? — говорил следователь.

— Не знаю! — оправдывался подозреваемый и мысленно возмущался: «Никакой я тебе не голубчик, сукин ты сын!»

— Запоры на дверях и окнах не сломаны, стало быть, никто снаружи не залазил, — напирал следователь.

— Могли открыть отмычками! — отпирался подследственный. — Для преступника это плевое дело.

— Никаких следов посторонних лиц не обнаружено, — деловито докладывал следователь, словно загонял гвозди в гроб Степана.

— А где мои следы?! — кричал тот. — Где орудие убийства? Где, наконец, мотив?

— А свидетельские показания вы отрицаете? — ехидно улыбаясь, осведомился следователь.

— Так нет же свидетелей!.. А вот, кстати, мальчика допросите. Он скажет, как я вел себя, заходил я или нет в спальню…

— Уже допросили. Мальчик говорит, что заходили.

— Ну ёлки же палки… ну… я же не в том смысле заходил… То есть, не с целью ведь убийства…

— А с какой целью?

— Да ну бросьте вы!.. А то вы не знаете, с какой целью мужчина входит в спальню к женщине…

— Ну, договаривайте.

— Ага, вы тут мне сейчас всех собак понавешаете…

— Довожу до вашего сведения, что потерпевшая была изнасилована не менее зверским образом, чем убита.

— Я не насильник! Когда мне говорят — нет, я никого не принуждаю.

— Она вам отказала?

— Разумеется, она ведь порядочная женщина… А я порядочный мужчина. Она сказала: «Еще не все камни разбросаны». Ну я и отстал.

— Какие камни?

— Ну, аллегория это. Экклезиаста что ли не читали? Хотя ведь это не уголовный кодекс…

Следователь открыл уголовный кодекс и там прочел:

— «Время собирать камни и время разбрасывать. Время обниматься и время уклонятся от объятий». Все правильно. Статья такая-то, часть вторая. До пяти лет, с конфискацией.

Из спальни санитары вынесли носилки, на которых лежало тело убитой.

— Секундочку, — остановил следователь скорбный кортеж и, отбросив с мертвого лица простыню, спросил: — Пострадавшая, вы подтверждаете данные вами в ходе следствия показания относительно виновности задержанного Степана Денисюка, по кличке Одинокий?

— Да, это он во всем виноват, — тяжело приподнявшись на локтях, сказала покойная.

— Лира! Ты жива?! Слава Богу!!!

— Нет. Я мертва, — ответила убитая.

— Зафиксируйте свидетельские показания трупа, — дал указание следователь своему помощнику.

— Фиксирую, — ответил тот и стал записывать в блокнотик.

— Лира! Ну скажи же им, что это не я!.. Господи! Помогите ей, она бредит!

Но никто из присутствующих не изъявил готовности чем-либо помочь пострадавшей. А сама женщина ничего больше не ответила, откинулась на носилках, закрыла лицо простыней и опять застыла без признаков жизни.

— Уносите, — дал указание санитарам следователь.

— Это какой-то абсурдистский бред! — взвыл поэт, хватаясь за голову.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Выездная сессия Суда проходила в каком-то необъятном, плохо освещенном колонном зале, углы которого тонули в непроглядном мраке. Там, в этой тьме, горели зеленым фосфором глаза публики, пришедшей послушать разбирательство. Степан, закованный в кандалы по рукам и ногам, сидел в железной клетке на скамье подсудимых. Он был ошеломлен и сбит с толку и не мог сообразить, как же это все так вышло?.. И еще его пугали эти волчьи глаза, светившиеся со зрительских скамей. Оттуда же доносились придушенные шепотки, вздохи, похожие на стоны и смешки, похожие на чихание. А может, это и было чиханье, в зале гуляли неприятные сквознячки, явственно ощущались сырость и холод склепа.

Степан взглянул в сторону судейского стола, который представлял собой огромное возвышение, накрытое похожей на бархат материей цвета крови. Над сим гигантским столом красовался девиз: «Бог есть Справедливость». Надпись состояла из мелких огоньков, бегущих, словно бесконечная цепочка муравьев.

Напряжение в зале нарастало по мере того, как судьи все не появлялись. Насколько Степан понял из закулисных разговоров, Выездную Сессию Суда еще называли «Особой тройкой» и это наводило на неприятные ассоциации. Когда муки всех стали невыносимыми, до скрежета зубовного, потолок вдруг озарился ярким белым светом. Степан аж зажмурился. Казалось, разверзлась и поехала крыша, и само Солнце опустилось в зал. Особая тройка прибыла, догадался Степан.

— Всем лечь! Суд настал! — провозгласил секретарь.

Волна тел накрыла пол. Все простерлись ниц. А кто замешкался, того судебные приставы бросили на пол. И те «упали на лице свое».

Степан, напротив, встал, как положено в нормальных судах. Он не собирался раболепствовать, потому что, во-первых, был свободным гражданином, а во-вторых, какого черта…

Судебный пристав погрозил ему пальцем, узник презрительно выпятил нижнюю губу. Тройка опустилась, как на воздушной подушке, притушила огни. Лишь слабое голубоватое сияние мерцало над их головами.

Судьи сели и раскрыли книги. Зрители поднялись с полу, расселись по лавкам, и заседание началось.

— Слушается дело раба Божия Степана Одинокого, поэта, в миру — Денисюка — провозгласил секретарь. — Подсудимый, встаньте, назовите себя Высокому Суду.

Поскольку Степан и так стоял, то лишний раз вставать ему не пришлось. Переминаясь с ноги на ногу, он назвал свои имя, отчество, фамилию и псевдоним.

— Отчество можете не называть, — подсказал секретарь, — здесь отец за сына не отвечает, как и сын за отца.

— Разве? — удивился подсудимый. — Хороший обычай…

Председатель Суда ударил деревянным молотком и все замерло, даже сквозняки пропали. Наверное, где-то закрыли двери. Главный Судья послюнявил пальцы, пролистнул несколько страниц из дела Степана, шевеля губами, прочел про себя, то, что привлекло его высочайшее внимание.

Внешним обликом он напоминал Льва Толстого. Первое, что в нем сразу бросалось в глаза, это была борода — огромная, белоснежная. «Патриарх», уважительно подумал Степан. Правда, патетику несколько сбивал крупнопористый нос-картошка.

Патриарх, словно почувствовал мысли подсудимого, поднял большелобую голову. Под кустистыми бровями, из глубоких пещер черепа пронзительно зыркнули маленькие глазки-буравчики.

Степан съежился, опустил глаза, потом перевел взгляд на другого судью, может, ожидая от него сочувствия. Но столкнулся с еще более холодным взглядом из столь же глубоких пещер черепа. Уже ни на что не надеясь, подсудимый метнулся взором к третьему Судье, и неожиданно встретил добродушную улыбку. Однако, ради серьезности собрания, третьему Судье пришлось насильно предать своему несколько удлиненному лицу минорное выражение. С каковой целью он несколько грубовато дернул себя за бакенбарду. Да, у него были бакенбарды. А еще смуглая кожа и ослепительно белые зубы. Надо ли говорить, что он походил на Пушкина… Ну да… А тот, второй, это же Достоевский! Степан был ошарашен в который уж раз…

За всю свою жизнь под судом Степан был только один раз. Ему тогда едва перевалило за 18 лет, и вот однажды по пьянке он послал участкового на три буквы, самых известных в русском алфавите. Мильтон шибко осерчал, огрел дубинкой по спине провинившегося и забрал его в участок. Степану корячились полторы декады, то есть пятнадцать суток. И вот уж он маялся в ожидании суда, находясь среди человеческого отребья. Суд был скорый. Судья зачитывал приговор, и ему подводили следующего ханыгу. Наконец дошел черед и до Степана. И вот он предстал пред грозные очи судьи. К обоюдному удивлению и смущению, судьей оказался бывший руководитель авиамодельного кружка, куда Степан ходил, будучи увлеченным пионером. «Что ж, Денисюк, — развел руками судья, — я не могу тебя судить, не осудив себя. Поэтому, передам твое дело в товарищеский суд по месту жительства». Тем дело и закончилось. Старушки, заседавшие в товарищеском суде, знавшие подсудимого с детства, спросили не очень грозно: «Будешь еще ругаться матом?» — «Не буду», — ответил Степан, скучая. И его отпустили с миром.

Зачем рассказана сея быличка? А затем, что интересна она своим совпадением. И случаются они крайне редко, потому и называются случайными. Но когда все трое судий походят ликом на классиков литературы, это уже случайностью никак не назовешь. Значит, перед Степаном и в самом деле были Лев Николаевич Толстой, Федор Михайлович Достоевский и Александр Сергеевич Пушкин собственными, как говорится, персонами. Вернее, это Степан был пред ними. Невероятно!!!

И это невероятие усиливалось тем, что на местах, отведенных для присяжных заседателей, находились столь же важные персоны, как то: Николай Васильевич Гоголь, сморкающийся время от времени в носовой платок, и плаксивый Некрасов, вытирающий слезящиеся глаза, а подле них сидели Нобелевские Лауреаты — Иван Бунин, Иосиф Бродский и еще ряд известных писателей и поэтов, имена которых перечислять сейчас было бы слишком утомительно.

Глядя на такое собрание Великих древних, Степан почувствовал себя ничтожной перстью на их ботинках. В присутствии стольких гениев называть себя поэтом было бы невероятной дерзостью, наглостью, граничащей с кощунством.

Достоевский вежливо кашлянул, давая понять коллеге Председателю, что пора бы уже и начать… Какими-то бабскими движениями Патриарх поправил мантию, разверст сухие уста и глухим голосом сказал:

— Подсудимый Нехлю… тьфу ты, Денисюк… вас обвиняют в том, что вы убили гражданку… э-э-э… Абрикосову Лиру Эльмировну. Признаете ли вы свою вину?

— Это чудовищная ошибка, Ваша честь! — вскричал подсудимый. — У меня ничего подобного и в мыслях не было…

— Слово предоставляется обвинительной стороне, — объявил секретарь по знаку Председателя. В одном из темных углов воспылал свет и на арену вышел прокурор — в черной мантии с кровавым подбоем.

— Подсудимый, в своих показаниях вы пишите — «Дверь к ней была открыта: она хотела слышать меня. Безмолвно, с жалостью и благоговением, я приблизился к её ложу. Она плакала на своем убогом одре. Над горькой тайной любви…»

— Это я написал? — удивился подсудимый.

— Подтверждаете ли вы свои показания? — спросил Главный Судья.

— Нет! — отверг подсудимый и пояснил. — Да мне в жизни так не написать… складно да заковыристо.

Между тем прокурор продолжал зачитывать саморазоблачающие показания подсудимого: «Её стекленеющие глаза уставились из глубины смерти. Призрачные облики на искаженном мукой лице…»

— О нет! — с жаром отперся Степан. — Это не я писал, это подлог!

Для большей убедительности он обратился к присяжным заседателям и получил в ответ сочувствующий блеск пенсне Антона Павловича.

Судьи посовещались. Слово предоставили защите. Озарился светом другой угол, и на сцену выступил адвокат в белой мантии с кровавым же подбоем.

— Высокий Суд, господа присяжные заседатели, дамы и господа… Взгляните на моего подзащитного, на этого, с позволения сказать, сапиенса…

Адвокат минут пятнадцать добросовестно принижал, если не унижал, умственные и художественные способности поэта Одинокого. Вдоволь поиздевавшись, он, наконец, спросил господ присяжных заседателей, мог ли его подзащитный написать те высокохудожественные строки, которые ему предъявляют в качестве его же собственных показаний? Спросите, спросите моего подзащитного. Не желаете? Хм… Тогда я сам его спрошу. Сознайтесь, подзащитный, ведь вы бездарны и, в сущности, малограмотны?

— Увы, это так, — опустил голову поэт Одинокий. Но вдруг зародившееся чувство справедливости всколыхнуло его оклеветанную душу: — Сказать по правде, не совсем чтобы безграмотный… кое что читал…

— Что же вы читали, милостивый сдарь? — улыбчиво полюбопытствовал Судья с бакенбардами.

— Да вас-то, уважаемый Александр Сергеевич, уж о-го-го сколько читал! Все стихи и поэмы, короче говоря, все полное собрание сочинений… Хотя, признаюсь, что в столице вас читают мало, все больше, знаете ли, по окраинам…

— Вот как? Ну колмык-то меня читает?

— Думаю, да.

— И угрюмый финн?

— Эти само собой и еще горячие эстонские парни…

— Рад слышать. — Довольный Пушкин откинулся на высокую спинку судейского кресла. — Впрочем, мне это безразлично. Хвалу и клевету приемлю равнодушно… Мне предостаточно моего памятника. Помните? «Я памятник себе воздвиг нерукотворный. К нему не зарастет народная тропа…»

— «…Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столба!» — продолжил Степан.

— «Столпа», голубчик, а не столба, — мягко поправил Пушкин.

— Ох уж мне эта полуобразованщина, — проворчал Л.Н. Толстой. Может, он ревновал? И Степан поспешил его заверить:

— Вас, уважаемый Лев Николаевич, тоже всего читал. «Войну и мир» два раза, «Анну Каренину — полтора раза. «Воскресенье», «Казаки», «Хаджи-Мурат», «Севастопольские» и прочие рассказы…

— Хм, — сказал Председатель Суда и пригладил бороду. Видно было, что он доволен, что его читают и чтят потомки, несмотря на то, что прошло без малого два века. И вместе с тем эти простые, но очень глубокие чувства неприятно всколыхнули душу графа, будто кто-то тронул глубоко засевшую корягу и потревожил болото прошлого, подернутое ряской забвения, и давно забытое всплыло булькающими пузырями, лопнуло на поверхности памяти и завоняло протухшим яйцом…

Федор Михайлович опять болезненно кашлянул, в том смысле, что уклонились от темы. Но Степан и его поторопился обрадовать — мол, читал бессмертные произведения великого классика. И «Преступление и наказание», и «Братья Карамазовы», разумеется. «Бесы»…

— Впрочем, каюсь, «Бесов» не одолел, на половине застрял… — честно сознался подсудимый.

— Да как же вы, мил человек, «Бесов»-то не одолели?! — вскричал Федор Михайлович. На лбу у него вздулась жила.

— Да уж так получилось, — столь же искренне огорчился подсудимый. — Не осилил-с…

В зале зашумели. Кто-то сказал: «Расстреливать за это надо бы…». Другой подхватил: «Позовите палача».

Призывая к порядку, Председатель постучал деревянным молотком.

— Вот тут Раскольников сидит, — сказал третий из публики, — у него наверное топор с собой?..

— Вообще-то я убиваю только старушек, — сказал Раскольников, почесывая пятерней под мышкой. — Из принципа. А он все-таки свой брат-литератор.

Раскольников застегнул пуговицы на ветхом своем кафтане и продолжил гордо:

— И потом, может быть, у него есть свидетельства о его непричастности к убийству бедной девушки. Может быть, у него были смягчающие вину обстоятельства? Может быть, наконец, он ПРАВО ИМЕЕТ!..

— Опять Родька свою теорию разводит… — сказал кто-то из публики.

— Возможно, у подсудимого есть алиби, — догадался спросить один из присяжных. — Подсудимый, у вас есть алиби? Или, может быть, имеются причины, побудившие вас убить жертву в целях самозащиты? Расскажите. Раскройте душу…

— О Господи! — воскликнул страдальчески Степан. — Я этого не выдержу. Я вам не Фома Аквинат, измысливший пятьдесят пять причин. Дайте мне сперва принять пару кружек. Я с утра не жравши и не пивши.

Судьи посовещались, и был объявлен перерыв.

* * *

После того как его накормили — довольно вкусно, и дали еще две кружки пива, как он просил, — ему разрешили свидание с близкими. Ими оказались все те же Лира и Амур.

— Ничегошеньки не понимаю, — пролепетал Степан, когда оторопь от негаданной встречи прошла. — Лира, солнце мое, ты жива? А как же раны, кровь? Вы можете мне объяснить весь этот сюрреализм?

— Это был следственный эксперимент, — сказала девушка.

— Какой эксперимент? Причем здесь эксперимент? У меня мозги набекрень от этих ваших загадок… Хорошо, пусть эксперимент. Что-то вроде тренировки, да? Значит, я невиновен? Раз я тебя не убивал… Так?

— Полагаю, что виновен, — потупив взор, ответила Лира. — Косвенно. Впрочем, все решит Суд.

О! — Степан схватился за голову, как это делал в минуты жестокого похмелья.

— Не дрефь, старик, — утешил Амур, — тебе много не дадут, далеко не отправят. Нынче времена либеральные.

Но Степана это мало утешило.

— За что? За что?! — недоумевал он.

— Неужели ты так ничего и не понял?

— Я понял, что у меня делириум тремор.

— Ты «фильм» помнишь? — спросил Амур.

— Который мы смотрели? Ну, помню… — вяло отреагировал Степан, потом оживился. — Меня еще удивило, что герой походил на меня, как две капли воды…

— Ты еще больше удивишься, — сказала Лира, — когда узнаешь, что девушка, которую увезли бандиты на машине, как две капли воды похожа на меня.

— Ну про это ничего сказать нельзя, — заспорил Степан. — На улице было сумрачно, девушка от нас была далеко, лица я не разглядел…

— А пацан, которого «взяли на абордаж», как две капли воды похож на меня, — вставил Амур.

Степан обалдело на них уставился.

— Мы даже знаем, что случилось с той девушкой, которую увезли на «волге».

— И-и что? — заикаясь, спросил Степан у Лиры.

— Её изнасиловали и убили. Тело до сих пор не найдено, да что сейчас искать, четверть века прошло с тех пор… Машину-то тогда не задержали, преступников не поймали… А мне знаешь, как было больно…

— А мне, думаете, не больно было, — сказал Амур, — когда меня щипцами вытаскивали из этой самой… по кусочкам…

— Это что, заговор против меня? — поднялся из-за стола свиданий Степан.

— Никакого заговора нет, — успокаивающе гладя по плечу Денисюка, отвечала Лира. — Ты, я вижу, так ничего и не понял… Так я тебе объясню. Чтобы понять, нужно выражение «похож, как две капли воды» выкинуть и тогда станет ясно, что показывали именно тебя. Потому что здесь все тайное становится явным.

— Где это «здесь»? — холодея, спросил Степан.

— Это место вы называете «Тот Свет».

— Я на Том Свете?! Выходит, я… у… умер?!!

— Наконец-то он врубился, — сказал Амур. — Все-таки туповатый народ — поэты.

— Стало быть, ты — мой нерожденный сын? — Степан взглянул на Амура со страхом и благоговением.

— Правильно догоняешь, — кивнул головой малыш.

— От кого? Мама кто?

— Ты меня спрашиваешь?.. Я ведь там не присутствовал. Это тебе лучше знать. Я только одно знаю, что её здесь нет. Её время еще не настало.

— А мое время, стало быть, настало… — с угрюмым видом заключил Степан.

Амур с Лирой промолчали.

— А почему сразу мне не сказали об этом? Почему столько время морочили голову?

— Видишь ли, — мягко ответила Лира. — Осознание факта смерти должно прийти к усопшему постепенно. Нельзя человека сразу огорошить таким чудовищным сообщением. Если это сделать бестактно, умерший может получить непоправимую психическую травму, то есть сойти с ума. По-научному это называется «Cris post vita», или посмертный шок.

— Короче, крыша поедет, — пояснил Амур на простом языке. — Привидением станешь. Будешь ходить, людей пугать.

— В каком смысле?

Ерзая на скамейке, мальчик разъяснил туповатому взрослому:

— Привидения — это такие жмуры, у которых шарики закатились за ролики, случился сдвиг по фазе.

Лира перевела амурову феню:

— Все привидения, или призраки — это умершие, которые сошли с ума, осознав факт смерти. То есть не перенесли «Cris post vita». Отсюда бессмысленность, алогичность их поступков или немотивированная агрессия. Но чаще они безразличны к кому бы то ни было. Ходят вокруг места своей кончины, как неприкаянные. Да они и есть неприкаянные. Плачут, стенают… Особенно тяжело переносят посмертный шок люди, умершие внезапной насильственной смертью. Согласись, трудно примириться с мыслью, что ты только что был полон сил и жизни и вдруг бац — умер.

— Значит, в принципе можно вернуться обратно!? — оживился Степан с затаенной надеждой. — Хотя бы в виде призрака?..

— В принципе все возможно, — ответила девушка. — Но не советую тебе этого делать. Кстати, это не так-то и просто. И нужно умение…

— А как же психи? Их кто научил?

— У них это происходит спонтанно во время острого приступа депрессии. Так велика их тяга к земному прошлому, что они на короткое время как бы выпадают из посмертной реальности в реальность земную. Но потом закон Люцера-Блюменталя-Турсун-Наги-заде, закон притяжения-выталкивания их обратно втягивает… Это похоже на ныряние в глубину моря — действует выталкивающая сила. Любопытен здесь так же закон притяжения, в частности, закон притяжения душ. Вот почему мы встретились… Вообще здесь довольно интересная психофизика, и законы природы, мировые константы далеко не тождественны земным.

— Ты часом, не учительницей ли была?

— Угадал, — ответила Лира. — Я преподавала географию и природоведение.

— Оно и видно… Я в том смысле, что хорошо излагаешь. Доходчиво.

Для пущей убедительности Степан потряс кулаком.

— Тебе, дорогой, еще многому придется учиться здесь…

— А где находится все это? — Степан обвел вокруг себя рукой, указывая на пространство. — Какова география этого мира? Или, лучше сказать, космография.

— Поживешь, узнаешь, — ответила уставшая девушка. — Слишком много узнать за один раз — тоже вредно.

Степан действительно почувствовал, что до головной боли переполнен впечатлениями. Надо уползти в свою норку и все потихоньку переварить. Но он решился еще на пару вопросов.

— Скажи, Лира, почему меня судят литераторы? Ведь, насколько я понимаю, это так называемый Высший Суд… говорили, что на нем сам Господь Бог председательствует…

— Ты ошибаешься, дорогой, — Лира погладила поэта по щеке. — Высший Суд настанет, когда будет объявлен Конец Света. Вот тогда Господь вынесет свой окончательный вердикт каждому… А этот Суд — промежуточный. И формируется он по профессиональному признаку. Ты литератор…

— Я поэт! — гордо вскинулся Степан, но вспомнил о гениях поэзии и увял.

— Все равно ты — литератор. Поэтому тебя литераторы и судят. Так заведено. Модус вивенди. Портного судят портные, сапожника сапожники…

— А говновоза — говновозы, — догадался Степан.

— Да, — согласилась Лира. — Но говновозы просветленные.

— Ясно. Ассенизаторы.

* * *

Пока все рассаживались и ждали судей, чтобы продолжить заседание, присяжные, как бы мимоходом, как бы невзначай, подходили к подсудимому группами и по одиночке и спрашивали вроде бы между прочим, вроде бы вскользь, а на самом деле с затаенным болезненным любопытством, с сумасшедшей ревнивостью, — и вопрос, по сути, был один: читает ли их современная публика? Не забыты ли они потомками?

Эти писатели и поэты, бывшие властители дум выслушивали Степановы ответы, с жадностью глотая и вежливую ложь, и натянутую правду, как алкоголик, одинаково глотающий и качественную водку, и бормотуху.

Но будем справедливы. Не все подходили. Скромно сидел на скамейке присяжных Антон Павлович и, казалось, подремывал, укрывшись за поблескивающими стеклышками пенсне. Поодаль от него — Бродский, сидел нога на ногу, гладил мурлыкающую кошечку и с вежливой усмешкой, со снисходительностью гения, поглядывал на Степана. А рядом с ним сидел человек, одновременно похожий на араба и на его лошадь, и что-то вдохновенно говорил.

Другой гений, король поэтов Серебряного века со скучающим лицом красавца о чем-то беседовал с уродливой поэтессой, смотревшей на него влюбленными глазами. Еще кто-то манерно расхаживал по залу, скрестив руки на груди, с аккуратном пробором на волосах и дурацким моноклем в глазу. Он и за всех сил старался показать свое полное, ледяное безразличие к земной славе. Но никакая бравада и монокль не могли скрыть его затравленный взгляд волчий.

А в левом углу первого ряда сидел человек с моржовыми усами. Сгорбившись, он курил папиросу максимальными затяжками, и горькие слезы текли из его глаз, наверное, от дыма.

В правом углу того же первого ряда, навалясь руками и головой на перила, так что его лицо налилось кровью, сидел, согнувшись несколько набок, пожилой господин с русским обличием, но в английском костюме. Только один раз набокий господин поднял бессонные свои веки. Наткнувшись на этот тяжелый, исподлобья взгляд, пронзающий до самого сердца, Степан ужаснулся. В нем он прочитал свой смертный приговор.

Степан словно прочел мысли набокого господина. Уж этот-то человек знает себе настоящую цену. Его восхитительно-метафоричная проза, равной которой еще не было на Руси, (как морозные узоры на стекле его дома из безвозвратно ушедшего детства) и еще более восхитительные стихи дают ему право держать дистанцию, не боясь прослыть некомпанейским (откуда было бы недалеко до обвинения в заносчивости), и строго судить людей-творцов, даже оскорблять их, принижать, не замечать очевидных достоинств, выпячивать недостатки. И вообще, по-гамбургскому счету, не он ли первый писатель и поэт?.. Уберите лукавую частицу и вопросительный знак и вы получите ответ. Да и, кстати, неплохой художник, не то что старательный ремесленник Илья Репин или очень посредственный, но очень знаменитый (даже обидно) маринист Айвазовский. Однажды, господа, презабавный случай произошел с этим пачкуном, когда он был принят в крымском имении моего прадеда по материнской линии. В то время как он вдохновенно врал о том, что юношей видел Пушкина и его высокую жену, какая-то дерзкая чайка в полете испражнилась белилами ему на цилиндр… Очень было смешно. Да что там разводить… Если бы не настоятельная просьба графа (чья, между нами говоря, мужланская топорная проза царапает мое аристократическое нёбо), никогда б не явился в этот паноптикум посредственностей…

Обо всем этом думая, совсем разбитый после вчерашнего у княгини, с гулом боли в затылке и ломотой в плечах, он сейчас больше всего хотел вернуться в свой пансион и там, в темном саду, где все цвело, пахло конфетами, цыкали вовсю кузнечики, которых почему-то все русские, профаны в энтомологии, принимают за цикады, — очутиться в невероятно нежном мире: сизом, легком, где возможны сказочные приключения чувств и неслыханные метаморфозы мысли.

Одиночество, господа, как положение, исправлению доступно, но как состояние, это — болезнь неизлечимая.

Зато другие литераторы, по большей части советские, уже все более нагло наседали, толкались локтями. И уже начались мелочные склоки: «А почему это вас изучают в школе, а меня обошли. За какие такие заслуги?..», «Вкусовщина всему виной…», «Рылом, батенька, не вышли-с», «Ах, рылом!.. А в харю за это не хотите ли получить?!»

Но вмешался судебный пристав, гаркнул:

— Не разговаривать с подсудимым!

И мгновенно свора трусливо разбежалась. Советские литераторы — без звука, поджав хвосты, дореволюционные — огрызались. У Степана эта сцена ничего кроме гадливости не вызвала.

— Заседание продолжается! — объявил секретарь.

Главный Судья повелел принести весы. Служащие Суда бросились исполнять приказание. Но весов не нашлось. Тогда послали одного пристава на ближайший рынок, чтобы достал хоть какой-нибудь весовой механизм.

Вскоре служитель Фемиды принес с рынка весы в виде коромысла с двумя чашами. Это неказистое орудие правосудия, которым только что взвешивали лук и картошку, отряхнув от шелухи быта, установили в зале, и Судья попросил господ присяжных проголосовать. Присяжные вставали, подходили к коробке с шарами, выбирали белый или черный и бросали их на ту или иную чашу. Голосование было открытым, ибо здесь все тайное становится явным, так чего темнить, господа.

Чаши быстро наполнялись, колеблясь в ту или иную стороны. Наконец был брошен последний шар. Все, затаив дыхание, уставились на весы. Коромысло качнулось, и одна из чаш медленно-медленно опустилась, другая соответственно поднялась. У Степана пересохло во рту. Черных шаров оказалось больше.

Председатель присяжных объявил вердикт: «Виновен».

Главный Судья ударил молотком, закрепляя решение. Весы утащили из зала. Все встали. Патриарх поднял толстенный том и стал зачитывать приговор.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В круге первом

Степан как всегда проснулся оттого, что дневальный прокричал петухом три раза. Такова обязанность всех петухов. Хотя не все были петухами. Степан, например, не был. Он как-то не мог представить, чтобы кто-нибудь заставил его быть этой презренной птицей. Разве что весь барак решит тебя опустить. Но такой кворум вряд ли соберется без важной причины. Потому что здесь каждый за себя. В крайнем случае, за одного-двух своих кентов. Это называется семьей. Семья нужна, чтобы выжить. Однако понятия, по которым здесь живут, не допускают расширение семьи более трех человек. Это уже считается преступной организацией, что запрещено лагерной демократией, и карается такая шайка всем миром и довольно жестоко.

Хороша или плоха лагерная демократия — трудно ответить, в ней есть плюсы и минусы, как в каждой иерархической структуре, но одно можно сказать точно: узурпаторов власти, которые бы попытались сколотить вокруг себя отряд приспешников, выявляют сразу и назначают их дневальными, то есть кукареками, то есть петухами. Со всеми вытекающими… Ибо сказано: «…а кто захочет быть первым среди вас, да будет вам слугой». Вон он весит этот плакат на дощатой стенке барака, выполненный в стиле «Родина-мать зовет» как предупреждение всем потенциальным диктаторам, паханам, шишкарям. Говорят, были здесь такие раньше. Да их всех повывели после Трехдневной революции.

Но не следует думать, что в лагере царит анархия, и никто ни кому не подчиняется. Подчиняются и еще как. Только должности все здесь теперь выборные. Есть Президент лагеря — главлаг. Ему непосредственно подотчетны главбары — начальники бараков. Собственно, те же паханы, но более либеральные. Разумеется, у них есть заместители (бывшие шишкари) и команда исполнителей. Например, «зырники» — смотрители по бараку (бывшие угловые) — дневальные и ночевальные. Они круглосуточно следят за дисциплиной, чтобы все было тип-топ. А если только «тип» или «топ» по отдельности или, паче чаяния, ни того, ни другого, то они берут нарушителя понятий за шкварник и мордой о стенку — хрясь! Раз! Два!! Три!!! А иногда — четыре и пять. И тип-топ наступает опять.

Но если ты правильный «поселОк» (в смысле поселенец, с ударением на «о»), то тебя обычно не трогают и не притесняют. А кто тронет, тот отвечает сам за себя и, часто, за своего кента.

Однако, кто не чтит Закон, отвергает его, волен поселиться отдельно и жить отшельником. Их еще называют шакалами. Но жить вне Закона, то есть шакалить, решаются немногие, честно сказать, единицы. Разве что какие-нибудь законченные мизантропы или злостные нарушители, которых приговаривают к изгнанию. Ибо трудно выжить в тундре в одиночку. Б-р-р-р, не приведи Господь. Все-таки душа лепится к душе, тоже, видимо, какой-то вселенский закон.

Обо всем этом и многом другом Степан успел передумать, пока находился здесь, в этом мире, куда был отправлен сразу по вынесению приговора. Подсудимый даже глазом моргнуть не успел, не то что с кем-то попрощаться, как разверзся под его ногами пол, и он каким-то Макаром оказался в этом лагере. Надо полагать, что подобных лагерей здесь несколько. Но они, по-видимому, располагаются далеко друг от друга, поскольку людей из других поселений никто не встречал. Путешествовать здесь не принято, слишком опасно. Если, конечно, ты не шакал.

Ладно, понежился и хватит, вставать все равно надо. Вон и Володька уже ушел, и шконка его заправлена. Степан с сожалением отбросил старенькое одеяло и быстро схватил одежду. 45 секунд на одевание! Вовсе не потому, что так положено, просто холодно. Барак отапливается по вечерам, к утру все выстуживается. Колотун — зуб на зуб не попадает. Степан сунул было ноги в ботинки, но быстро выпрыгнул из них. Ботинки, то есть «шкоды» на лагерном жаргоне, были ледяные.

Пританцовывая босыми ногами на холодном деревянном полу, половицы которого ходили ходуном, и из щелей сквозило вечной мерзлотой, поэт натянул на себя рубашку (холодная, сволочь, как лед!), свитер — дырявый, но кое-как греющий. Поверх кальсон — грубой ткани штаны. Все это дополнилось изрядно потертой кожанкой, зато ладно сидящей. Ну вот, теперь можно надеть шерстяные носки и колеса. Готов. Можно идти умываться и — на молебен. Уже звонят колокола к заутренней проповеди.

В отхожем месте еще толкался народ, но доступ к удобствам уже был свободен во многих местах. Стараясь не дышать носом и не смотреть на «орла», который чалился на дальнем очке, поэт помочился в черную дыру, откуда тянуло холодом и вонью. Его уже не удивляло, что ментальное говно так же воняет, как и говно физическое.

Умывальня была устроена на открытом воздухе. Он умылся, гремя железным соском рукомойника. Вода была холодной и мутной. Вообще с чистой водой здесь проблемы, она в дефиците. Потому и использовались для умывания столь допотопные приспособления, как рукомойники.

На дощатой перегородке перед глазами маячил афористичный лагерный лозунг: «Мойте руки перед и зад». Ниже кособочилась надпись карандашом: «Пусть моется тот, кому лень чесаться!»

Из кармана куртки Степан достал личную «защеканку», смочил её водой и опустил мокрую, уже лысеющую щетину в общую коробку с мятным зубным порошком. Сунул этот малоаппетитный ком в рот, стал чистить зубы.

— Слышь, поэт? — сказал стоявший рядом поселОк. — Ты зубы драишь, как сапоги чистишь. Ха-ха-ха!

Поселок, молодой, да рано отцветший, имел на ноге «партак», изображавший нож. Партак дрянной, дилетантский. Значит, малый был просто бакланом[3]. Таким надо сразу давать отпор, а то не отвяжутся.

Степан прополоскал рот, провел ладонью по ежику щетины.

— Брить или не брить? Вот в чем вопрос, — продекламировал поэт, глядя в «обезьянку» на свое отражение.

— Ха-ха-ха! В смысле — «быть или не быть?» — Баклан оказался начитанным.

— В смысле — бить или не бить.

— Тип-топ, — сказал поселОк и свалил.

Поэт все-таки решил побриться. Негоже опускаться. В лагере это последнее дело. Намылил щеки, вставил в станок ржавую «мойку». Затупившаяся «мойка» больно драла кожу. Сполоснув и обтерев лицо полотенцем, похожим на портянку, Степан направился в сторону родного (уже!) барака. На крыльце встретил своего кента Володьку. Тот курил самокрутку, дожидаючись Степана.

«Привет» — «Привет», — шлепок ладоней по-кентовски. Побазарили немного, Степан сходил в барак, повесил сушиться мокрое полотенце. Потом молча пошли с Кентом в сторону лагерной церкви. Жилые бараки стояли на сваях и были расположены полукругом. А на другой стороне тянулись производственные бараки, покрытые рифленым железом; за ними, на пригорке, высилась церковь — единственное каменное строение во всем поселении. (Которое, кстати, почему-то называлось «Ясная Поляна».)

В церкви крепко и тепло пахло благовониями. Потрескивали горящие свечи, скупо освещая претор, а над хорами теснился извечный сумрак. И только где-то под куполом нефа в маленькое узкое оконце пробивался сквозь дым курильниц голубоватый луч света, точно перст Божий.

— …«экзистенция», — монотонным голосом вещал Проповедник, — это не бытие, не объективная реальность, а прежде всего субъективное сознание человеком его собственного существования. Сознание определяет экзистенцию. И если вам не по нраву ваша экзистенция, то в этом прежде всего вы должны винить самое себя. Ибо не Бог карает, но сам человек. Чтобы мир изменился к лучшему, должны измениться вы. Сказано ведь: «Не умрем, но изменимся»…

«Все верно, — подумал Степан. — Наше сознание с лагерным менталитетом таково, что какое бы распрекрасное общество мы не замыслили, а все выходит ГУЛАГ».

— …тогда и только тогда закончится срок вашего пребывания в этом мире, и вы войдете в мир более возвышенный, когда вы изменитесь, убив в себе тюремщика, очистившись от скверны дурных помыслов. Итак, запомните: никто не даст вам избавления, токмо вы сами. Аминь.

Молебен закончился. Все торопливо вышли на паперть и направились в столовую, чтобы успеть позавтракать перед построением.

— Сегодня я опять напросился мягель собирать, — сказал Степан, с усилием растягивая самокрутку. Травка была забористой, но влажной, плохо горела.

Володька поморщился, сбился с шага, обильно плюнул с досадой.

— Не нравится мне ходить за Предел, — сказал он, догоняя кента. — Так и шакалом недолго стать.

— А мыть посуду или ветошь чинить нравится? — поддел его Степан. — Нас унижают, понимаешь? Это ж по сути бабская работа.

— Вовсе нет. Посуда техническая. Большая разница.

— Один хрен: что техническая, что не техническая… А мягель собирать — это как охота: работа для настоящих мужчин. К тому же сопряжена с опасностью…

— То-то и оно. Одеяльник нападет, всю кровь выпьет. Я этих вампиров до ужаса боюсь.

— Во-во. Они как раз на запах трусости и летят. Когда человек боится, он выделяет ферамоны страха. Хищник это чует. Ты должен сказать себе: я их не боюсь! Твердо сказать. Тогда не будешь потеть страхом.

— Легко сказать…

— Ты меняться собираешься?

— А то…

— Тогда возьми себя в руки и меняй сознание…

— В руки берут сам знаешь что.

— Ладно, не цепляйся к словам. Вот это тоже надо искоренять в себе. Короче, надо браться за ум, если не хотим вечно гнить в этой тундре.

— Отец Андрей долдонит: «меняйтесь», ты тоже… Чё, в рай захотел что ли?

— В рай, не в рай, меня бы устроил и Нулевой круг.

— У тебя там чё, девушка, жена?

— Ага… — неопределенно ответил Степан и добавил: — И пацан. А еще дочка где-то…

— Папаша, — уважительно сказал Володька.

По земным годам Володька был значительно младше Степана. Скончался рано по глупости. Можно сказать, настоящей жизни так и не увидел. Но по местному времени был на четыре условных года старше недавно прибывшего поэта. Однако быстро признал авторитет Степана и никогда его не оспаривал. Может, потому что по натуре своей не был вожаком и привык подчиняться. Оно и верно. Наркоманов с сильной волей не бывает. Имеющие сильную волю, как правило, не становятся нарками.

В столовой они стали в хвост очереди. Людей было много, но двигались быстро. Подошли к раздаче, получили пайку. Шныренок, разливавший баланду, поглядывал на Степана с похабной полуулыбочкой. Поэт холодно игнорировал заигрывание.

— Я в чай вам положу лишний кусочек сахарку, — сказал пидорок поддельно высоким голоском.

— Сахар дай отдельно, — сказал Степан. — Я столовский чай не пью.

— Как угодно.

— Щипцами! — гаркнул Степан, видя, что малый намеревается схватить сахар пальцами сомнительной чистоты.

Малый смешно подскочил от неожиданности. Володька аж рассмеялся.

— Суров ты, батя, — сказал он Степану, потом повернулся к затравленному шныренку: — А я пью. Давай чай. И заварки не жалей.

Они причалили (не в коем случае нельзя говорить сели, садится только пидор на «шнягу»[4], честный поселОк всегда и везде чалится) с подносами к общему дубку, заняли свои законные места, на которые никто не смел посягнуть. Занимать чужое место — это нарушение Закона. Иногда так делают, чтобы оскорбить и вызвать на поединок. Но обычно в поселении каждому известно свое место.

Володька ел торопливо и неряшливо. Степан брезгливо выбирал. Выуживал из баланды, подцепив черенком ложки, подозрительную хреновинку. На всякий случай выбрасывал, не зная — жареный это лук или таракан. Вот, кстати, поразительно живучие твари, удивительная приспособляемость, говорят, обитают во всех мирах.

— Вот вы все говорите: надо меняться, меняться, мол, надо, — прошамкал Володька сквозь набитый рот, — Я согласен. Но что значит — измениться?

— Измениться, дорогой мой кент, значит, стать другим, отличным от прежнего себя… — изрек Степан избитую истину.

— А на хрена? Ты еще скажи — перестроиться…

— Можно и перестроиться.

— На кой?

— Чтобы стать другим. — Степан был образцом терпения.

— Ну в чем разница-то? — Володька был не менее стойким. — В чем суть изменения?

— «А ссуть оне в унитаз».

— Ага, на шуточки перешел. Все вы так. Объяснить толком не можете, а в учителя лезете… Да знаю я все это… Да, Господи… эволюция, вертикальный прогресс! До шняги это мне все. Я нирваны хочу!

— «… Уйти, забыться, видеть сны…»

— Во-во.

— Не получится. Это я насчет снов.

— Почему?

— Потому что вы неправильно понимаете слово нирвана. Что такое нирвана, ты знаешь?

— Нирвана — это вечный кайф.

— Как раз наоборот. Нирвана — в переводе с санскрита означает — ничто, небытие. То есть выпадение из круга сансары, из круга воплощений и обретение покоя в небытии. В этом, кстати, буддизм радикально отличается от христианских идеалов. Цель христианства — рай. Цель буддизма — избавление от страданий и полное небытие. То есть буддист страстно желает того, чего европеец до обморока боится.

— Ну да?.. — недоверчиво хмыкнул Володька.

— Другими словами, что для какого-нибудь японца — гора, для русского — яма.

— Ты, конечно, для меня в авторитете, стихи знаешь и все такое… Вообще поэтов на зоне уважают. Но у тебя как у всякого поэта бывают закидоны.

— Какие именно?

— Ну вот, например, эта странная привычка мягель собирать… Ведь это не иначе как скрытая тяга к путешествиям…

Степан не понял, жалуется его кент или предупреждает.

— Вова, ты на что намекаешь? — Поэт откинулся на спинку стула и чуть не упал, потому что сидел на лавке без спинки. — На то, что я скрытый шакал? Ах, ты… психолог доморощенный…

Кент Володька молча, не поднимая глаз, досербывал суп, шаркая ложкой об алюминиевое дно тарелки. Степан все больше злился, наконец, не выдержал:

— Путешествовать тебе, значит, западло… А пидорасить пузырьки не западло?

— Зато никаких забот. Отпахал смену — и шнягу в стену. Кстати, батя. Ты вот все учишь, а сам, если изменился, то в худшую сторону. Тебе не идет ругаться матом и ботать по фене. Ты же поэт, должен нам пример подавать.

— Ох, уел, салага, — привычно срифмовал уязвленный поэт. — Но ты прав. С этого момента завязываем материться. И никакой фени. Будем говорить нормальным человеческим языком. Не по броне дюзнуть, а ударить по морде. Не шевележ, а веселье. Не партак, а наколка. Не промоты, а вещи. Не обезьянка, а зеркало. Не защеканка, а зубная щетка. Не мойка, а лезвие бритвы. Не снегурочка, а пиз… Нет, пожалуй, пусть она снегурочкой остается. В каждых правилах, должны быть исключения.

* * *

Поставив в известность своего «бугра», то есть бригадира, они вышли за территорию лагеря. На лагерном жаргоне — Запредел.

Порывы ветра проносились над сумеречными равнинами и, попетляв среди низких холмов, вырывались на простор. Дальше на многие километры расстилалась местность — ровная как стол. Тундра Запредельная. Мертвая земля. Унылость и отчаяние. Человек там казался муравьем, зажатым между двумя бесконечными плоскостями — землей и небом. Сумеречный облачный покров воспринимался столь тяжелым и висел так низко, что того и гляди ляжет в изнеможении брюхом на грунт и как жернов раздавит, расплющит, перемелет в муку ваши хрупкие косточки.

Смерчи и грозы, бушевавшие третьего дня, утихли, наводнение, начавшееся неделю назад, прекратилось, и, хотя небо по-прежнему сулило проливной дождь, к утру все разрешилось унылой моросью.

Степан поднял воротник кожанки, поплотнее натянул на голову видавший виды берет, который выцвел и теперь имел не разбери какой цвет. Напарник был облачен в модную молодежную трикотажную хламиду с капюшоном.

Несмотря на молодость, лицо напарника было в морщинах, а волосы, выбивавшиеся из-под капюшона были седыми и по-старчески жидкими. Высокий и тощий Володька был угловат и своей уклончивой длинноногой поступью напоминал оскорбленную цаплю.

Оскальзываясь на липкой жиже, они спустились к медленно текущей реке. Малая Лета уже вошла в свое прежнее русло, оставив по берегам наносы ила, грязи и ментальные обломки чьих-то воспоминаний. Слава Богу, лодка, привязанная к камню, никуда не унесло со вчерашнего дня.

Степан отвязал веревку, взялся за форштевень.

— Ну-ка навалились, — скомандовал он. — Раз-два-взяли!

Вдвоем с Володькой они спихнули лодку в черную воду.

— Ты скребки не забыл? — спросил Степан.

— Угу, — промычал напарник, орудуя тяжелыми веслами, чтобы лодка развернулась.

Течение подхватило суденышко, и они поплыли вдоль берега. Река, которую здесь называли Малой Летой, была неширокой, максимум метров сто отделяли высокий гранитный правый берег от низкого левого. На пологом берегу мягель не встречался — только вульгарный серебристый лишайник. Съедобный мох произрастал исключительно на гранитах. Поэтому Володька, недовольно морщась от холодных капель дождя, падавших на лицо, прижимался к правому берегу, а Степан со скребком наготове ждал, когда появятся яркие пятна мягеля.

В предвкушении работы, которая имела хоть какой-то смысл, поэт размышлял о том, о сем и, в частности, был ли Володька его другом? В самой мысли о возможности подобных друзей не было ничего невероятного, но суть состояла в том, что их дружба противоречила всякому принципу совместимости.

Но так уж получилось. Хотя рядом было много свободных мест, Степан сам его заприметил и выбрал соседом, угадав в нем доверчивую и простодушную натуру. Так образовалась их семья. Володька звал его «папаша» или «батя». Степан соответственно звал молодого напарника «сынком».

Володькина история жизни и смерти была едва ли не типичной по нынешним временам. Отец почти что алкоголик, мать тоже часто присасывалась к стеклянному горлышку. Что оставалось делать ребенку, когда родители все время под кайфом? Разумеется, тоже ловить его, родимого.

Денег на водку не было, зато имелись под рукой более дешевые и простые средства отключки от тошнотворной экзистенции. Сначала с приятелями в подвале нюхали клей, потом стали забивать косячки и, наконец, как апофеоз безумия, пришли к иголочке.

А ведь было с кого брать пример — не дурной, а положительный. Благим примером был старший брат. Замечено, почему-то старшие братья чаще бывают благоразумными и более волевыми. Даже в сказках об этом сказано: «Старший умный был детина, средний так и сяк, младший вовсе был дурак». Странно, однако, что при такой схеме, народные симпатии всегда почему-то отдавались младшему брату. (Вот она — загадка русской души, непонятная иностранцам.) Очень уж любят на Руси дураков, может, отсюда наши проблемы?..

Короче говоря, старший брат не пил, не курил, качал мышцы, крепил локти, потом занялся бизнесом. Купил себе машину, квартиру, женился и покинул кайфующую семейку. Но не забыл родную кровь. Взял к себе на работу отца и Володьку пристроил. Но пагуба уже свершилась.

Папашку пришлось выгнать. Володька сам ушел. Денег в доме не было по-прежнему. Пошли заёмы без отдачи. Кредиторы преследовали Володьку днем и ночью, как какого-нибудь Бальзака. Только Володька не был гением и не знал что делать. Он прятался от заимодавцев, отключал звонок, не открывал дверь. Когда кровососам надоедало стеречь его, он тайком выскальзывал на улицу в поисках денег и дозняка. Петелька безвыходной ситуации затягивалась все туже. Нарк вышел на финишную прямую. Полный стадион глюков ревел: «Володька давай!! Поднажми еще!»

Володька из последних сил растянул кровавые мехи баяна и поднажал. Ширнулся так, что померк в глазах весь ёбаный свет. Откачать обдолбанного нарка не удалось. Вот такая фенита, бля, комедия.

Однако, придя на Тот Свет, весь в собственной блевотине и испражнениях, он с ужасом осознал, что новое бытие оказалось не в пример страшнее. И забвения, которое он представлял в виде кайфа и к которому так стремился, не будет. Что забвение надо заслужить… Эфирное тело оказалось неуничтожимо. Но от боли и страданий оно не избавилось. И то сказать: болит-то не тело — душа.

Лодка пропускала воду. Понемногу, но под ногами уже хлюпало. Ботинки промокли, ноги зябли. Чтобы окончательно не начерпать в обувь, приходилось ноги поднимать повыше, каблуками упираться в ребра шпангоутов.

Они прошли на лодке уже километра полтора. Возле лагеря съедобный мох был весь выскоблен подчистую. Все дальше и дальше приходилось отправляться за мягилем. Но чем дальше от лагеря, тем становилось опаснее. Володька уже нервничал. А когда лодка шаркнула днищем обо что-то и сильно качнулась, парень вовсе побелел как полотно. Огромное округлое тело проплыло под самой поверхностью.

— Плавунец, сука! — подскочил Володька, нервно выдергивая весло из уключины и перехватывая его как дубину.

— Лучше с ним не связываться, — предостерег Степан. — Но если что — бей по дыхалке!

Гигантский плавунец сделал широкий круг. Опустив переднюю часть туловища, он через задницу втянул порцию воздуха. Длинные гребенчатые лапы с отвратительной щетиной взболтнули воду, и чудовище, окутавшись серебристыми пузырьками воздуха, исчезло под водой.

Володька брякнулся на лавку и налег на весла, чтобы удрать подальше от опасного места. Степан испытывал перед напарником угрызения совести.

Володька оказался трусоватым, но разве можно осуждать человека за то, что он боится смерти. Даже Христос страшился смерти. А уж он-то знал, что никакой смерти нет. Есть лишь переход на другие планы бытия. И там, за пределами всего земного, его ожидает Царство Божие. Но как подчас унизительно и мучительно больно происходит этот переход. Так что умирать дураков нет, сколько бы раз это не происходило. К тому же, в отличие от Христа, простого смертного ожидает полная неизвестность. Ведь у Господа нашего обителей много.

Будучи уже в лагере, Степан прочел «Памятку», которую выдают всем прибывающим. Это был своего рода путеводитель по загробному миру. В нем говорилось, что, сбрасывая покровы, человек поднимается к свету, который есть любовь, и там обретает счастье или опускается во тьму страданий. Тут большую роль играет нравственная гравитация, поучали неведомые авторы «Памятки». Некие кармические флуктуации на субквантовом уровне, что ли. Так что Володька боялся не смерти как таковой, а боялся перехода в еще более тяжкий мир.

Самым неприятным в законе этической гравитации было то, что такой переход может произойти спонтанно. Идешь ты себе, ни о чем таком не думаешь, и вдруг разверзается земля под твоими ногами, и летишь ты в преисподнюю. Летишь, стало быть, летишь, пока не достигнешь равновесия с окружающей средой. Когда тяжесть твоей души станет адекватна силе тяжести принявшего тебя мира.

Именно так Володька потерял своего прежнего кента, с которым прожил здесь душа в душу три сезона. На полуфразе, на полушаге друг внезапно ушел под землю, как в болоте утонул. Сначала увяз до пояса, потом по плечи. Володька едва успел схватить друга за его плащ-мантию, в котором тот любил щеголять. И тут земля сомкнулась над макушкой бедолаги. Это было страшно. Много дней тот кричал из-под земли. Потом затих. Так Володька остался один. Без семьи.

И тут подвернулся Степан…

Ну вот, наконец, стал попадаться этот странный мох, обладавший высокими питательными свойствами. Ярко-зеленый, густой, упругий, закрученный спиральками. Богатый сахаром и фосфором (вернее, их аналогами в этом мире) мох мягко светился. Особенно в темноте — это довольно красивое зрелище.

Молодой мягель снимался легко, со старым приходилось возиться. Отдирать скребком от гранита. Ароматные светящиеся пласты бросали прямо в лодку, на дно. Все равно мягиль придется очищать от грязи и гранитной крошки путем сепарации. Потом варили из него сироп и прочие разные вкусности. Даже будучи сырым, мох имел приятный вкус.

Степан собирал мягель, а Володька с веслом в руках стерег воду и небо. И поскольку за всем не уследишь, они пропустили воздушную угрозу.

Одеяльник бесшумно спланировал, обрушился на Степана, подмял под себя и стал укутывать. Володьку тоже сбило с ног. Он упал на дно лодки, ударившись ребрами о лавку. Ошалевший от боли и с перепугу сынок бросился выручать батяню. И не нашел ничего лучшего как огреть тварь со всего маху веслом. Как раз в том месте, где находилась голова Степана. Плоское, трехдюймовой толщины тело одеяльника смягчило удар, но голова загудела как колокол. Это подвигло поэта на активные действия. Чудом он не потерял острый скребок. Стиснув рукоятку, Степан наугад несколько раз рубанул скользкую плоть. Одеяльник пронзительно — аж уши заложило — заверещал и стал судорожно дергаться. Степан резал, кромсал тело врага, пока не обмякли стальные мускулы. Но даже мертвый, одеяльник не выпускал свою жертву.

С внешней помощью Володьки Степану удалось отодрать от себя летающего ската. Хорошо, что присоски не успели еще присосаться как следует к телу и не закрепились острыми крючками. Но куртка все равно в некоторых местах оказалась порванной. Собственная степанова кожа, к счастью, не пострадала. Ран на теле вроде бы не было.

Кроме уже упомянутых присосок с крючками, располагавшихся рядами на внутренней стороне тела, Одеяльник имел едва выступающий череп, почти сливающийся с телом, только носик торчал. Через нос он издает звуки. Ротового отверстия нет, пасть ему заменяют присоски.

На черепе располагались четыре глаза: два снизу и два сверху. Сверху же торчали маленькие треугольные уши. Довольно нелепо они смотрелись на плоском, геометрически правильном теле, нехарактерном для животного мира. Рядом с ушами виднелись ряды щелей, похожие на жабры, через которые производилось дыхание. С другого конца, как и полагается животным, одеяльник имел хвост — тонкий, голый, с вертикальным стабилизатором, аналогичный спинному плавнику ерша.

Вдвоем они спихнули в воду ржаво-коричневую тушу ската. Четырехугольное тело вампира огромным одеялом (примерно 2 х 2,5 метра) распласталось по поверхности и медленно поплыло по течению. Вода окрасилась кровавыми завихрениями.

Финал драмы был кошмарным. Ужасного вида челюсти показались из-под воды, схватили тело одеяльника, и жук-плавунец потащил на дно свою добычу.

— Нас он тоже мог бы вот так запросто уволокти… — сказал Володька.

Внешне кент уже не выказывал страха, но руки его заметно дрожали, когда он сворачивал самокрутку.

— Это вряд ли, — возразил Степан. — Лодка как добыча его не привлекает, а нас он не чует. Но если упасть за борт…

* * *

— Хоть бы ж немного прояснилось, — посетовал Степан, глядя в моросящее небо.

— У нас в лагере мужик был, — сказал Володька, — так он умел разгонять облака.

— Ну и где он теперь?

— В шакалы подался. Не любил его никто.

— За что ж его так? Ведь он хорошую погоду делал…

— В том то и дело — только для себя. Куда ни пойдет, вокруг него ясное небо, а над другими дождь и снег. За это и не любили.

— Странно. А как он это делал?

— С помощью мысленной силы. Он говорил, что вещество в этом мире очень податливо. С помощью мысли здесь можно сотворить все, что угодно. Мы пробовали — ничего у нас не получилось. Тогда его выгнали.

Степан снова посмотрел на небо и мысленно раздвинул облака. Разумеется, ничего не вышло. С неба по-прежнему лил дождик. Однако Степан не прекратил свои опыты. Сдирая мох, он поймал себя на том, что продолжает мысленно разгонять облака.

Когда лодка была до краев наполнена мягилем, они причалили к низкому берегу для отдыха. Место выбрали не случайно, потому что там произрастал кустарник, а это верный признак подземного источника. Руководимый вдруг недавно открывшимся чутьем на воду, Степан отыскал среди мхов и лишайника ключик, бивший тонкой бурлящей струей из-под земли.

Вот парадокс: воды, в принципе, сколько хочешь — целая река, а пить нельзя. Хотя вода в Лете чистая и как будто сладкая на вкус, но пользоваться ей нельзя даже для умывания. Она имеет вредные свойства вызывать амнезию. Вплоть до полной потери памяти. Впрочем, некоторые люди используют эти свойства местной воды вполне сознательно. Те, кто хотел бы забыться. Но таких пропащих людей мало. Большинство всё-таки цепляются за воспоминания о прошлой жизни, как утопающий за соломинку. Как последний нищий бережет монетку. Ведь иного богатства у них нет. И никаких развлечений тоже нет. И без игры воспоминаний совсем уж превратишься в скота.

Заполнили фляжки и котелок для чая. Разливая воду, Степан декламировал:

Духовной жаждою томим,

В пустыне жалкой я влачился.

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился…

— С удовольствием бы сейчас в пустыне позагорал, — мечтательным голосом произнес Володька. — Тундра, бля, уже заела.

— Хрен не слаще редьки.

— Не скажи. По мне лучше песок на зубах, чем иней на яйцах! Я тепло люблю.

— Как вошь, ага?.. — поддел Степан и приказал на правах старшего. — Если любишь тепло — разводи костер.

Володька наломал веток и стал раздувать костерок. Он навалил сучья как попало и только зря переводил драгоценные самодельные спички.

— Погоди, — сказал Степан, который любил и умел разводить огонь. — Это делается не так.

Он отодвинул ветки и в центр будущего костра заложил смятый листок, вырванный из «Памятки». Затем вокруг этого комочка стал возводить миниатюрный четырехстенок. Веточка на веточку — в щели будет проникать воздух. Теперь домик заключим в подобие вигвама. Для этой цели используем веточки подлиннее.

— А теперь все это осторожно польем керосином, — сказал Степан, открывая припасенный пузырек с желтой маслянистой жидкостью. — Керосина мало. Будем экономными. Мой папаша всегда так любил разводить огонь. Даже дома. Однажды чуть пожар не устроил…

— С керосином-то, любой дурак может… — усмехнулся Володька.

— Дурак вообще ничего не может. Ни с керосином, ни без керосина, — отпарировал Степан, бросая на ветки зажженную спичку.

Пламя полыхнуло сразу во всю силу. Не теряя времени, поэт придвинул с боков костра по высокому камню с более-менее ровным верхом. Поверх, мостиком, уложил два металлических прутка, какие поселенцы носят с собой, чтобы отгонять разных шакалов — свой и Володькин. Наконец сверху водрузил котелок с водой.

Небо немного разъяснилось. Дождь почти перестал, но быстро приближалась очередная мокробрюхая туча. Степан прикинул — за это время котелок должен был успеть закипеть.

— Ты, батя, можешь обижаться, — сказал Володька, протянув руки к огню и жмурясь от дыма, — но за мягилем я больше не ходок. Уж извини…

Степан понял, что это ультиматум. Рушились его планы. Скорее всего, Володька присоединится к другой семье. Значит, Степан останется один. В одиночку в тундру не пойдешь, стало быть, задуманный дальний поход придется на время отложить. Нужно искать единомышленника.

Вода закипела на полминуты раньше, прежде чем дождь снова начал моросить. Степан заварил сушеный чайный лишайник. Когда отвар настоялся, стал почти черным, разлил напиток по кружкам. Кружки были железные, ручки обжигали пальцы. Володька выдувал пар из своей кружки, примерялся отхлебнуть. Он делал вид, что любит несладкий чай.

Степан достал четыре кусочка сахара и по-братски поделился с кентом. Володька поблагодарил*, но мягче не стал.

(*Понятия требуют говорить «благодарю», а не «спасибо»; потому что «спасибо» ассоциируется со словом «соси». За это вас могут побить.)

«Ну и хрен с вами, — подумал Степан и обругал себя — Захотел среди них найти пассионария. Они же мертвые люди. Отстой человечества… Ладно, один пойду. На лодке пойду. Проконопачу её и — вплавь, до самого Ледовитого океана…»

Степан не знал, как должно произойти новое воплощение. В «Памятке-путеводителе» об это говорится вскользь и глухо, сказано, что для нового воплощения душа должна переместится к Северу.

Степан отхлебнул «чай». Все-таки гадость порядочная. Даже сахар не помогает. Да, так вот, о перевоплощении… Прежде, однако, надо развязать так называемые кармические узлы, выучить какой-то трансцендентный урок, чтобы мы научились, тому, чему должны научиться. Каким бы ни был наш следующий шаг, он нужен для того, чтобы достичь того места, куда мы выбрали идти… В «Путеводителе» об этом тоже ничего толком не сказано. Общие слова. Оно и верно. У каждого свои узлы. И метод Александра Македонского здесь не сработает. Но где искать эти чертовы узлы? И сколько их?

От умственного напряжения Степан потер лоб. Под кожей на черепе ощущалось что-то твердое. Какое-то образование вроде шишки. Трогать это место было болезненно. Где это я приложился, машинально подумал он и продолжил размышления.

Для начала надо перестать говорить на тарабарском языке. Это сбивает. Не узел развязать, а дочку свою найти. Потом Амура и Лиру. И когда соберемся вместе, будем решать, как жить дальше. Но сначала — дочка. Иногда ему казалось, что он чувствует её мысленные призывы. Интуитивно чувствует, как ясновидящий. Хорошо бы еще эта интуиция подсказала, где её искать…

— Слушай, Володька, ты что-нибудь слышал о Киндерграде — городе нерожденных детей?

— Какой город?

— Киндерград.

— Без понятия… Ну что, погребем обратно?

Степана так и подмывало ответить в рифму, но он сдержался.

О городе нерожденных детей, или Киндерграде, ему рассказал Амур на последнем свидании перед судом. Именно оттуда, из Киндерграда, малыш направился «на поиски папки», как он сказал своей сестренке. Дожидаясь Степана, бродяжничал в компании с такими же горемыками. Амур обещал сестре, что когда отыщет отца, приведет его к ней. И будут они жить все вместе долго и счастливо.

— Ты погляди, батя, тучи-то разбежались. Того и гляди солнышко выглянет!

Степан огляделся. И вправду, небесное одеяло истончилось, кое-где даже пробивала лазурь. Мгла рассеялась, и вдали стал виден какой-то поселок. И ни какие-нибудь бараки, а настоящие коттеджи из красного кирпича, все больше о двух этажах, а кое-где и трехэтажные.

— Что там за дома? — спросил Степан напарника.

— А-а, это новые русские живут, — с кислой миной ответил кент. — Шакалы. Они в лагере не задерживаются. Осмотрятся и — в тундру. С нами им западло жить.

Степан удивился: значит, и здесь можно устроится по-человечески, а не по-скотски?!

— А кто ж им строит такие дома?

— Без понятия, — привычно ответил кент, но потом всё-таки поднапрягся и вспомнил кое-что: — говорят, какие-то Вольные Каменщики… а кто они такие — хрен его знает. Тоже наверное, какие-нибудь шакалы…

— Все правильно, — заключил Степан. — В Библии так и сказано: «У кого есть что-то, тому и прибавится, а у кого нет, у того и последнее отнимется».

— Нет в жизни правды, — вывел Володька.

— «Но правды нет и выше». «Что на земле, то и на небе. Что на небе, то и на земле».

— Вот ведь гадство. Как же тут не уколешься, — Володька со злостью плюнул.

— Все от нас зависит, Вовка. Надо сделать так, чтобы у нас что-то было. Тогда и нам прибавится.

— Ага. Держи карман ширше.

* * *

Они погрузились в лодку и отчалили. Теперь грести была очередь Степана. Сидя лицом к корме, он мощными взмахами весел погнал лодку против течения. И все смотрел, как удаляется поселок новых русских.

И вот он растаял в тумане, который опять становился все плотнее по мере того, как они приближались к лагерю.

Когда они под вечер уже подходили к лагерной ограде, Володька вдруг споткнулся. Степан не обратил на это внимание, полагая, что кореш быстро его догонит. Но Володька споткнулся еще раз и даже не споткнулся, а увяз одной ногой в какую-то ямку.

— Черт! — выругался кент.

Шагнул и вдруг провалился по колено другой ногой. Причем на таком месте, где не было никакой ямы или болота. Степан остановился, тревожно взглянул на кореша. Тот жалко хохотнул, вытаскивая ногу; пошел осторожно, как по тонкому льду — и вдруг разом ахнул в землю до пояса. Гримаса ужаса исказила лицо Володьки.

— Батяня, помоги! — заорал он, пытаясь зацепиться руками за что-нибудь. Скреб пальцами, ногтями, но земля, как болотная жижа, медленно его засасывала.

— Руку давай! — крикнул Степан, сильно наклоняясь вперед и не подходя близко, как будто вокруг кореша была полынья. Их руки сцепились. Но ничего не помогло. Тогда Степан, поборов страх, подскочил вплотную, обеими руками обхватил товарища за подмышки — и потянул. Тощий Володька оказался на редкость тяжелым. Степан не удержался на ногах, стал падать…

Они повалились на бок, лежали на земле, тяжело дыша. Володькины ноги были свободны.

— Благодарю, — сказал Володька, поднимаясь. — Ты меня спас…

Он еще стоял, сгорбившись, расставив руки, ожидая — вдруг снова земля разверзнется. Но земля вроде бы простила Володьку. На некоторое время.

Степан отряхнулся, и они осторожно пошли к бараку.

— Может, тебя под руку взять? На всякий случай… — предложил Степан и сразу понял, что сморозил глупость.

— Да ты что! — отшатнулся кореш. — Мы же в лагере.

Володька — бледнее бледного — шел по территории осторожно, нес свое тело, как неразорвавшуюся мину. Бескровные его губы шевелились, словно он читал молитву. Интересно, какую молитву он читал, если не знает ни одной.

С некоторым облегчением поднялся он по трем ступенькам и ступил на крыльцо своего барака. И там перевел дух. Все же доски — не земля.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Отяжелел ты, Володенька, вот в чем дело, — сказал Степан. — Нравственно отяжелел.

Они сидели в своей «плацкарте», дощатые стены которой поднимались от пола метра на полтора, так что если встать, можно было разглядеть весь барак и его обитателей. Закуток был неказистым, крошечным — только две койки и помещались. По разным сторонам они стояли. Еще висели две самодельные полочки, оставшиеся от предшественников. Где они сейчас, эти люди, Степан не знал. Как он понял: люди приходят сюда и уходят — кто наверх, кто — вниз. Как друг Володьки. Как, наверное, уйдет сам Володька.

— Так что же делать? — жалобно спросил кореш, сиди с ногами на койке, накрытой тряпьем, по большей части рваным и засаленным. В бараке стояла жара от натопленной печки, и кореш был в майке и трусах.

— Я тебе сто раз говорил, — ответил поэт, расстегивая рубашку. — Изменится надо. А чтобы измениться, надо набраться духовной энергии. Без духовности мы становимся тяжелее, и нас влечет в нижние слои — во второй круг, третий… и так, пока не упадем на самое Дно. Не приведи Господь там оказаться. Ничего не поделаешь — такова физика этого мира. Вернее трансфизика…

Степан снял рубашку, повесил её на спинку кровати.

— Кончай долбить терминами, — взмолился Володька, скривившись как от головной боли. — Духовность, хреновность… В той жизни мозги компостировали этими терминами, здесь то же самое… Всё это грёбаные слова, которые ничего не значат!

— Ты знаешь, почему стрелка компаса указывает на север? — спросил Степан.

Володька задумался, потом ответил:

— Ну, там силовые линии её притягивают… Ну, типа магнита…

— А как работает магнит, ты знаешь?

— Откуда, на хрен, мне это знать. Я в школе не очень…

— Ну, тогда просто скажем, что такова физическая природа Того мира. Железо притягивается магнитом. А природа Этого мира — духовный магнетизм, назовем так это явление. Не забывай, что мы теперь находимся не в физическом мире, а в большей степени в духовном. Поэтому здесь происходит поляризация по степени духовности. Наши мысли обладают энергией. «Злые» мысли обладают… ну, скажем, отрицательным знаком, а «хорошие» — положительным. Вот и получается — тот, кто накопил более положительный заряд, того притягивает, скажем, Север. А обладателя отрицательных зарядов притягивает другой полюс.

— А кто определит, что такое добро и что такое зло?

— Тот, кто на Земле определяет, где магнитный материал, а где немагнитный. Тот, кто делает отличным положительный заряд от отрицательного.

Володька хмыкнул.

— Таким образом, — подвел итог Степан, — отказываясь идти со мной в сторону Севера, ты сам устремляешь себя в сторону Южного полюса. А поскольку «Ясная Поляна» расположена вблизи Северного полюса (я так думаю!), то Южный полюс тебя притягивает напрямую, через землю. Сам говорил, что вещество здесь более пластично, более податливо…

— Это не я говорил, — окрысился кент, — Это тот шакал говорил, который облака разгонял.

— Кстати, об этом шакале. Он оказался прав. Ты помнишь короткий момент, когда небо неожиданно прояснилось? Ты еще удивился…

— Ну и чего?

— А то, что это я разогнал облака. Правда, ненадолго. У меня не хватило сноровки. Но если потренироваться…

— Да, — заныл Володька, — вам хорошо, у вас у всех таланты… а у меня ни хрена! За что бы я ни брался, ничего не получается.

— Потому что, Вова, ты охренительный лентяй. Вот так скажем честно между нами, кентами. По-видимому, кент по имени Володька — пропащий человек. Поэтому говорю — тебе надо измениться.

— Говори конкретно: чё делать?

— Хорошо, — сказал Степан, скидывая ботинки и тоже забираясь с ногами на свою койку, потому что, несмотря на поверхностную жару, пол был ледяной. — Самый простой способ изменится — дать себе другое имя.

— Как это? — Володька подался вперед, глаза его загорели надеждой.

— Ну вот тебя зовут Владимиром, так? А теперь мы тебя назовем по-другому. Скажем — Николаем.

— Ну и что изменится?

— Как «что»? Станешь другим человеком. Может даже полярность поменяешь.

— Не понял. Все равно же это буду я. Имя ничего не значит. Пустая формальность.

— О! Здесь ты ошибаешься. Еще как значит. Володька — это один человек, а Николай — совсем другой. Имя, если хочешь знать, несет офигенную энергетику. Её хватит, чтобы изменит что угодно. Недаром древние говорили: «Nomen est omen» — Имя — уже знамение.

Степан сел поудобнее и продолжил:

— Есть в природе такой закон — как лодочку назовешь, так она и поплывет. Возьми «Титаник». А их было несколько. Как минимум два. И все утонули. Потому что титаны восстали против богов, за что олимпийцы их низринули в тартарары. А вот корабли с именем «Атлантик», ни один не потерпел крушения и не утонул. Магия имени.

— Ну ты и фантазер, — хохотнул Володька. — Поэт…

Степан, не моргнув глазом, продолжил излагать свою теорию, но Володька перебил:

— По-моему, кореш, ты херню порешь. Например, говно… Его как не назови, все равно оно будет говном, а не… скажем… яблоком. Как нас учили в школе: от перестановки слагаемых сумма не меняется.

— Это не тот случай. Тут уместна другая аналогия. Берем все то же говно и называем его «удобрением». И тем самым придаем ему совершенно противоположный смысл. Привносим в него положительные качества. Было нечто никому не нужное и даже вредное, а стало кое-что полезное. Удобрение облагораживает землю, на которой вырастает яблоня. А яблоня дает плоды. Вот так, опосредованно, говно становится яблоком. В мире все происходит опосредовано, через превращения. Когда одно становится другим. То есть изменяется. Это вы тоже учили в школе. Называется — круговорот вещества в природе.

— Ну ты даешь… — Володька даже ноги опустил на пол.

Степан поспешил добить кореша аргументами.

— Ну вот смотри: Володька — он кто? Бывший торчок, безвольный человек, тряпка… Извини… Ну вот. А Николай, он, может быть, Герой России, носитель всяческих положительных качеств. Которые к тебе придут с этим именем.

— А что, среди Николаев нет ширяльщиков?

— Есть, конечно. Но базар совсем о другом. Нашего Николая мы наделим всеми добродетелями…

— Херувим получится какой-то, — усмехнулся Володька.

— Ну немножко огрубим его. В разумных пределах. Все в наших руках, Володька!

— Да, это, конечно, все ништяк… Только имя Николай мне не нравится.

— А какое нравится?

— Ну, не знаю… Может быть, Вадим.

— Хм… Вадим? — Степан поскреб подбородок. — Вадим мне рисуется этаким прилизанным чистоплюем… неискренним человеком. Короче, мелким подлецом. А может быть, и крупным. Тут надо не забывать, об энергетики имени. У каждого имени она своя. Вот имя Федор, например, несет хозяйственную энергетику, Федор — хозяйственный мужик. Все у него ладится. Михаил… чаще всего неудачник, видится его ранняя смерть… Зато Виктор — победитель. Александру тоже сопутствует победа.

— Не… — заупрямился кореш, — хочу Вадимом быть.

— Во! — встрепенулся Степан. — Уже в тебе пробивается энергетика нового имени. В тебе рождается упрямство.

Кореш надоверчиво ощупал себя.

— Ладно, — согласился Степан. — Будешь Вадимом. Только учти, что Вадим — человек скрытный, себе на уме. Жестокий подчас. Если помнишь лермонтовского Вадима…

— Это хорошо, — обрадовался бывший Володька, проворно забираясь под одеяло. — Хватит быть размазней. В этом мире надо быть жестоким. Во всех мирах… Заметано, буду Вадиком.

— А вот это зря, — предостерег Степан. — Не позволяй звать себя уменьшительным именем. Уменьшая имя, ты уменьшаешь себя. Умаляешь свою силу, свое влияние. Вадики не приказывают. Приказывают Вадикам. Многие, интуитивно это чувствуя, специально так делают — принижая товарища. «Вадик, сбегай за бутылкой пива». «Вадик, принеси то… принеси сё…» Сделают из тебя шестерку. Так всю жизнь в Вадиках и пробегаешь. С плешью на голове, а все Вадик. Нет! Ты Вадим! И пусть все трепещут.

— Здорово, бля! — заржал кент, кутаясь, как обычно, до затылка. Потом вдруг передумал. Выпрастал руки из-под одеяла, отодвинул край, положил руку сверху, другую сунул под голову.

— Только к корешу будь помягче, — напомнил Степан.

— Хоккей! — великодушно отозвался кореш. — Буду. Я, может, пойду с тобой в тундру… ну, через недельку… Слышь, батя? А ты себе имя-то менять будешь?

— Вообще-то бы не мешало, — Степан почесал затылок, глядя в потолок. Только тут покубатурить как следует надо, то есть я хочу сказать — подумать. Не что-нибудь выбираем — имя! Дело серьезное. Ладно, будем спать. Утро вечера мудренее.

Степан стал стягивать штаны, прыгая на одной ноге. Кто-то из глубины барака крикнул:

— Эй, поэт! Ты там стоишь, наступи на фазу.

Степан посмотрел вокруг. Все уже улеглись. Тогда он «наступил на фазу». То есть выключил свет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На следующий день Степану выпала разнарядка работать в цеху очистки — чего он ненавидел. Нужно было брать с конвейера ящики, наполненные пустыми маленькими бутылочками. Эти пузырьки надлежало отмыть от остатков темной маслянистой жидкости. Работа нудная, грязная. От запаха смоченной в керосине ветоши, которой он протирал пузырьки, сразу начинала болеть голова и не переставала до конца смены. Вонь, а пуще всего бессмысленность этой работы, раздражала поэта. Впрочем, смысл, возможно, и был — кому-то ж нужна эта тара, — но Степану от этого было не легче. Сидя на табурете с металлическими ножками, на драном, засаленном дерматиновым сидении, он шурудил во внутренностях очередного пузырька и машинально при этом оглядывал помещение. Цех был небольшой, грязный, и совсем уж плохо освещенный, если бы сквозь дыры в железной крыше не пробивались пыльные лучи дневного света. Работяги-коллеги, не поднимая стриженых голов, вкалывали — ни быстро, и ни медленно — равномерно, тупо, ни о чем существенном, по-видимому, не думая, абы смена прошла. Хорошая черта рабочего — не думать. В прежние времена Степан тоже не думал, когда был рабочим, а, выбившись в интеллигенцию, стал иногда задумываться. Вот и теперь Степан задумался и совсем перестал работать. И тут он поймал на себе взгляд представителя-заказчика.

Это существо сидело в конторке под потолком цеха и сквозь запыленное стекло глядело на грешного поэта. Не было в том взгляде ни злобы, ни любопытства, ни скуки, ни энтузиазма, да и сам взгляд как таковой отсутствовал, потому что эти существа не имели глаз. И все же ошибиться было невозможно, когда его внимание обращено на тебя. А вот теперь он «смотрит» в другую сторону. Теперь снова на Степана.

«Ладно, ладно, — сказал про себя осУжденный поэт Одинокий. Не волнуйся, гражданин начальник, работаю я, работаю» — и опять принялся за пузырьки.

Интересно, размышлял поэт, что это за твари? Откуда они пришли сюда? Или они местные? И почему они, почти всемогущие, во всяком случае, насколько можно было убедиться, превосходящие человека по всем параметрам, тем не менее, нуждаются в человеческом труде? Что они делают с пузырьками, когда получат их чисто вымытыми? Ну это понятно — опять пускают в производства. Но что они в них хранят? Что эта за жидкость, от которой он, Степан, очищает посуду? Лекарство? Еда, алкоголь? Или все эти понятия слишком человеческие, а стало быть, не применимы к запредельным существам. Их называют серыми, или иногда еще — квадратиками. Потому что они серые и квадратные. И, разумеется, плоские. Иначе их бы называли кубиками. Хотя некоторую толщину они, конечно же, имели — примерно на два пальца. Может, они состоят в родственной связи с одеяльниками, являясь их генетическими потомками? Наподобие цепочки обезьяна — человек (каковую цепочку многие в последнее время отвергают из-за псевдоаристократического снобизма). Некоторое внешнее сходство как будто подтверждает эту гипотезу. Воздушные скаты тоже имеют квадратную форму. Опять же летают. Серые тоже умеют летать. Впрочем, это даже не полет… Одеяльник хоть как-то крыльями машет, вернее, своим этим «одеялом», а серые взлетают, не сделав ни одного движения телом. Вообще могут исчезнуть, не сходя с места. И так же внезапно возникнуть, где захотят. Причем, так же произвольно могут менять размеры тела — как в сторону увеличения, так и в сторону уменьшения. Однажды Степан видел, как за территорией лагеря прошли (иногда они ходят, опираясь на углы своего тела, вообще тело у них довольно гибкое) несколько серых, величиною с двухэтажный дом. Что-то Степану подсказывало, может быть, обострившаяся интуиция, что и эти размеры для серых не предел — они, по-видимому, могут раздуваться до невероятных размеров. Может быть, даже до планетарных. Или сжиматься до размеров микроскопических. Впрочем, раздувание и сжатие здесь не при чем. Правильнее сказать — увеличение и уменьшение. Скорее всего, эти существа «МАШТАБИРУЮТ» себя, внедряясь в очередной мир. При контакте с человеком, они позиционируют себя по размерам как относительно небольшое существо. А если им нужно гору сдвинуть, тогда они масштабируют себя подстать горе…

— Ну ты уж загнул, — сказал его кент, тогда еще будучи Володькой, когда они говорили о природе этих существ.

Володька их до ужаса боялся и считал чертями, которые специально поставлены, чтобы мучить грешных людей. Однако никто никогда не видел, чтобы серые кого-то мучили или даже хотя бы прикасались к человеку. Конечно же все эти байки насчет чертей — это просто невежественные выдумки. Правда была более прозаичнее, но одновременно и фантастичной. Когда-то (интересно когда?) состоялся первый контакт человека с серыми, что впоследствии привело к обоюдовыгодному сотрудничеству. Люди выполняли для них грязную работу, взамен получали кое-какие питательные продукты и строительные материалы. А так же серые «крышевали» людей, если употребить местный жаргон. То есть, защищали, покровительствовали. Например, они сделали так, что на территории лагеря одеяльники никогда не нападали на людей. Можешь ходить свободно, не озираясь и не вздрагивая от истошного крика, какие часто раздаются за оградой — «воздух!»

Серые не только сами обладали способностью к левитации, но могли применять эту способность к неодушевленным предметам. Например, ящики с грязной стеклянной тарой сами собой перелетали через ограду и приземлялись — довольно плавно — на площадку рядом с цехом. Очищенные пузырьки, загруженные в те же ящики, аналогичным же макаром улетали к заказчику. Иногда были возвраты, если кто-то из рабочих некачественно, с нарушением технологии, помыл посуду. В этом случае начальник цеха или мастер наказывали провинившегося. На лентяя и халтурщика накладывался штраф — при закрытии наряда ему снижали количество трудодней, сокращали число талонов на питание. За качеством сдаваемой продукции следил представитель заказчика и его помощники — контролеры ОТК, набранные из людей.

Больше всего, конечно, раздражала примитивность технологии процесса. Керосин, ветошь, человеческие руки, а не, скажем, какие-нибудь моечные автоматы. Тут Степан усматривал чей-то злой умысел. Может быть, серые сознательно унижают людей, вынуждая их работать в таких дикарских условиях.

Но потом приходила другая, совсем уж неутешительная мысль: а может, серые дают эту работу людям из чувства сострадания? Чтобы этих жалких двуногих существ хоть чем-то занять. Не кормить же их бесплатно, как паразитов.

Ведь отказался же Христос во дни искушений в пустыне превратить камни в хлеба. Не пожелал он такой легкой победы. Ибо знал, что человечество готово кинуться за всяким, кто что-нибудь для него сделает, готово благоговейно преклониться перед тем, кто удачною машиной облегчит его труд, новым составом удобрит его поле, заглушит хотя бы путем вечной отравы его временную боль.

Степан разозлился. Да что ж такое! Неужто мы без серых не можем здесь создать такие же грандиозные города, какие мы создавали на том свете?!. Ну в смысле, когда были живы… А черт! Все эти понятия так условны. Разве про него можно сказать, что он мертв? Разрушению подвержена лишь физическая оболочка. Его нематериальная суть бессмертна. Впрочем, что такое материя? Физики утверждают, что материя — ни что иное как сгустки, вихри энергии. То есть, в конечном счете, любой уровень вселенной, сколько бы их ни было, — это энергия. На одном уровне — один вид энергии. На другом уровне — другой вид. Значит, смерть есть не уничтожение, а переход энергии в другое качество. Так происходит круговорот энергии во Вселенной. В Большой Вселенной, которую можно назвать Матрешечной Вселенной.

Вечером, раздеваясь, Володька, вернее, Вадим, показал Степану новый партак. Через всю грудь у него было выколота надпись: «Нет в жизни счастья, а есть покой и воля».

— Завтра я ухожу, — сказал Степан, залезая под одеяло. — Прямо с утра.

— А как же я? — Вскинулся Володька, но как-то лениво вскинулся. Не активно. Видно было, что идея похода его не вдохновляет.

— А ты — как хочешь. Если не пойдешь — уйду в одиночку.

Степан придавил правым ухом подушку и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что решение принято окончательно и бесповоротно.

Как и следовало ожидать, Вадим тотчас заволновался. Теперь он подсчитывал — не проиграет ли в том, что останется в лагере. Тут, кстати, он припомнил одну неприятную вещь. Он вспомнил про Черную Субмарину. Вернее, Субтеррину. Потому что она ходит под землей, как обычная подлодка ходит под водой.

Следующим утром Вадим высказал свои опасения напарнику насчет подлодки.

— Что это за субтеррина такая? — спросил Степан, прыгая на одной ноге, натягивая брюки.

— Я сам её не видел, — ответил Вадим, — говорят, что она появляется вблизи лагеря каждые четыре условных года. Короче, всплывает из-под земли, черная вся. Местные её до ужаса боятся. Из лодки выходит команда, тоже все в черном, похожие на людей, но не люди. Обычно их встречают серые. О чем-то договариваются. Потом черные начинают отбирать людей из числа поселенцев. Принцип отбора не ясен — и хилых забирают, и здоровяков, и умных, и придурков. В общем, наберут партию и ведут бедолаг на свою подлодку. Чисто как рабов…

Вадим и Степан стали к раздаче, получили кашу и «кофе», отдали талоны учетчице и сели за стол.

— Для чего? — спросил Степан, втыкая ложку в густое месиво каши.

— А хрен его знает. Может для каких-нибудь опытов. Или работать заставляют где-нибудь… Тут, короче, все покрыто плотным мраком.

— Отказаться нельзя?

— Не-а. Никак не возможно. А сопротивляться будешь — крючками электрическими зацепят и силой поволокут…

— Значит, раз в четыре года? — Степан сунул ложку с варевом в рот и, обжегшись, стал дуть.

— Угу, — кивнул Вадим и с усилием глотнул. — Я уже здесь живу как раз четыре года, значит, вот-вот появится… Хочешь-не хочешь, а видно придется отсюда делать ноги. Короче, я с тобой иду… Вовремя ты надумал слинять. Поди, знал про подлодку, только молчал?

— Первый раз от тебя услышал. Чего раньше-то не говорил?

— А ты не спрашивал, — ответил кент, сербая напиток из ведьминого корня, который заменял здесь цикорий, который в свою очередь заменял кофе.

Степан не стал ругать кента за идиотский ответ, доел кашу, морщась, допил «кофе» (потому что, несмотря на отвратный вкус, в энергетическом смысле был очень эффективным), сдал грязную посуду и вышел из столовой. Вадим шел за ним как привязанный.

После завтрака все поселки пошли на молебен, а наши кенты направились в кузню.

Там было жарко, пахло горящим углем и железной окалиной и еще чем-то специфическим, может быть, трудовым кузнечным потом.

Кузнец Богдан был кудрявым черноволосым мужиком — низкорослый, плотной сбитый, силы неимоверной. Богдана не пускали в церковь, потому что при его появлении в храме начинала твориться всякая чертовщина, по разрушительной силе сравнимая со стихийными бедствиями. Под стать кузнецу был и его помощничек. Малый лет пятнадцать, худой, но жилистый. У помощника был один глаз. Во всяком случае, он зачесывал свои волосы так, что второго глаза никогда не было видно. Кстати, во всей «Ясной Поляне» это был единственный подросток.

«Было бы ему чуть меньше лет, — подумал Степан, — то попал бы в Киндерград».

Поздоровавшись с кузнецом, поэт спросил, готов ли его заказ? Богдан (кожаный фартук на голом торсе) молча поднялся с грязного табурета. Лицо кузнеца имело при этом зверское выражение. Казалось, что он сейчас закричит и грубыми тычками выставит вон непрошенных гостей. Но все знали, что на самом деле это он так улыбался. Что-то у него с мимикой не в порядке было. Богдан резко завалился на сторону так, что стоявший рядом Вадим с трудом подавил в себе спонтанный рефлекс — поддержать его. Но жрец огня и металла сам выровнялся столь же неожиданно, впрочем, тут же завалился опять — и заковылял эдак в темный угол кузни, голова моталась вроде маятника. «Настоящий Гефест», — подумал Степан, нескромно глядя на кривую ногу кузнеца.

Стрелы представляли собой металлические прутки тридцати сантиметров длиною, заостренные с одного конца, с другого — имелось оперенье: округленные стабилизаторы из тонкого стального листа. Стрелы были изготовлены настолько аккуратно и хороши были на вид, что наверняка имели отличные боевые качества. Степан проверил стрелу на центровку — положил её поперек на вытянутый указательный палец. Передний конец перетягивал. Значит, стрела полетит прямо, не будет кувыркаться.

Степан выразил искреннее восхищение этому произведению кузнечного искусства. Богдан криво усмехнулся, дескать, побереги эмоции и взгляни-ка вот на это. Кузнец вручил оторопевшему поэту круторогий арбалет. Облегченный стальной каркас, такого же стиля металлический приклад, который складывался, наподобие оружия для десантников. Степан подергал туго натянутую тетиву. Стальная струна откликнулась задорной мелодией смерти.

— Классная вещь! — сказал Вадим, беря арбалет из рук Степана. — Внимательно оглядел смертельную машинку, быстро нашел и испробовал рычаг взвода.

Наложив стрелу, Вадим поднял арбалет и нацелил его в центральный столб, поддерживавший крышу кузни. Между бревном колонны и арбалетом оказался подмастерье. Вадим нажал крючок спуска, подмастерье упал на пол, спружинив руками, стрела со свистом вонзилась в закопченное дерево.

Степан хотел было отвесить затрещину своему кенту, но, видя, что все довольны и веселы, передумал. Вадим был доволен, что попал в цель; подмастерье был рад похвастаться своей реакцией; кузнец преисполнился гордостью своими золотыми руками.

Богдан был столь любезен, что помог Степану приладить ремень, который с помощью хитроумных карабинчиков крепился к арбалету снизу. Таким образом, оружие удобно было носить на плече.

Но и это еще не всё. Сверкая лисьим глазом, подмастерье вручил Степану колчан в виде плоской коробки. Колчан подвешивался на поясной ремень, чтобы стрелы были всегда под рукой. Этих посланцев смерти было тринадцать штук — как раз чертова дюжина. Степан сунул стрелки в коробку, закрыл крышечку и зафиксировал её с помощью удобной застежки.

Когда они, уставшие от любезности и нагруженные приятной тяжестью оружия, наконец, покинули кузню, Вадим поинтересовался у напарника:

— За какие такие заслуги этот черт тебе такие подарочки сделал?

— А я в честь его оду сочинил… — ответил Степан.

— Что ты сочинил?

— Оду. Ну стихи, короче… Вот, сочинил, значит, оду, где сравнил Богдана с Гефестом. Ему это чрезвычайно польстило…

— А кто такой Гефест?

— Ну и темный же ты человек, Володька.

— Я - Вадим.

— Ну да. Так вот, если ты Вадим, то работай над новым имиджем. Возвышайся.

— Возвышаюсь, — проворчал кореш. — Только мне странно: такой классный арсенал за какой-то стишок… Извини, конечно, но…

— За стишок, говоришь? Стих, даже кроткий, — это творчество. А творчество должно высоко оплачиваться. Вот тебе примеры из истории. Во Франции некий поэт Колёте за несколько льстивых стихов получил от кардинала Ришелье 600 франков. Тот же Ришелье только за одну оду заплатил поэту Барле 5000 франков. За один-единственный сонет Мере получил от Анны Австрийской 1000 дукатов. Лафонтен посвятил своего «Адониса» сказочно богатому министру финансов Фуке. Этот Крез распорядился оплатить все бытовые расходы поэта до конца жизни и сверх того назначил пожизненную ренту 1000 франков в год. Вот, что значит, ценить искусство.

— Подхалимаж, — призрительно отрезал кореш.

— Не спорю. Но иногда можно покривить душой… ради пользы дела.

— Чему вы меня учите, шеф? Ай-яй-яй!

— Да ладно, не будь чистоплюем. Всё должно быть в меру… сказал Джевахарнал Неру. Сказал и помер… Короче говоря, надо быть в меру хорошим и в меру плохим. Для равновесия. Но в меру!

— А кто такой Джавакарнал Меру?

— Иди собирай вещи в дорогу, а я пойду к начальству — поставлю их перед фактом. Если не отпустят…

— Тут никто никого не держит… — возразил кореш и зловеще добавил, — пока подлодка не пришла.

— Тогда поторопись.

— Я воль, майн фюрер!

— Но-но, ты это фюрерство брось…

— Слушаюсь, Учитель.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Как бы споро они ни шагали — чувства движения не появлялось. Расстояние не ощущалось обычными органами чувств. Пожалуй, такое огромное открытое пространство Степан пересекал впервые. Пред ними расстилалась беспредельная тундра. Тундра и еще небо. Он поднял голову. Стая птиц, будто слившись в движении с облаками, медленно-медленно проплывала над ними, странниками, куда-то на север.

Они тоже держали курс на Север. К цели, которую смутно представлял один лишь Степан. Что касается Вадима, тот просто шел, как слепец идет за поводырем.

Утром они вышли из барака еще до подъема, когда еще петухи не прокукарекали. С котомками за плечами, при оружии. Как и говорил Вадим, никто их не остановил, да, в общем-то, они никого и не встретили, когда чапали по зоне, и у ворот часовые посмотрели на них с сонным безразличием. Охранники стояли здесь «для порядка». Или на тот случай, если вдруг прибудет страшная Черная Субмарина. Тогда ворота на замок, никого не выпускают.

Стражник, зевая и почесывая пятерней свою кудлатую голову и отсиженную задницу, молча отворил им калитку и выпустил из зоны. И так же молча ушел в свою каптерку — теплую, уютную, вонючую. Ему было все равно. Ребята пошли на промысел или шакалить — это их дело. Здесь поселение, а не тюрьма.

Но едва они отошли от зоны примерно на километр, поселение превратилось в тюрьму. Там ударили в колокола, и было видно, как на территории засуетились, бестолково забегали люди — из бараков и, опрометью, обратно. А посредине плаца торчало нечто огромное черное, страшное…

Степан «соорудил» из своих ладоней подобие бинокля, как это делают индейцы, приставил к глазам. И действительно, стало четче видно, и зона как будто бы приблизилась. Поэт сосредоточил взгляд на чужеродном предмете или, вернее, сооружении, которого раньше (да всего каких-нибудь еще минут пятнадцать назад) не было.

— Похоже на рубку атомной подлодки, — неуверенно высказал вслух свои мысли Степан.

— Она и есть, — подтвердил кореш. — Черная Субмарина… Давай отсюда рвем когти короче!

Вадим потянул за рукав Степана. И они побежали. Прочь от зоны, ставшей ареной чего-то чудовищного, ужасного, от которого надо бежать сломя голову, раз уж представилась такая возможность.

Только пробежав еще пару километров, когда зона растворилась в тумане, как ночной кошмар, они перешли на шаг, тяжело дыша.

— Вовремя ты собрался в поход, батяня, — с тяжёлой одышкой сказал Вадим, — Всё же е… есть у тебя чутьё. А я, дурак, еще упи… упирался…

— Как ты думаешь, они могут послать за нами погоню? — Степан старался говорить ровно, чтобы не показать, что тоже запыхался.

— Это вряд ли… Хо… Хотя хрен их знает… Давай отдохнем немного.

— Нет, кореш. Слишком стрёмно. Отдохнем под вечер. Когда уйдем на безопасное расстояние. Обидно будет, если нас вернут…

— Да уж это точно.

И они пошли. Строго на Север. Здесь ошибиться было нельзя, и компаса не надо. Здесь, по крайней мере, в районе поселения, всегда дует северный ветер. Так что, если ветер в лицо, значит, ты идешь верной дорогой, товарищ.

Степан устремил взгляд в недосягаемый горизонт, подставляя ветру лицо. Вперед, курсом на норд! Мох мягко пружинил под ногами. Колчан, висящий на поясе, обнадеживающе побрякивал чертовой дюжиной стрел. Плечо не тяжко оттягивал арбалет. Чтобы не стучал в спину и не болтался, — рука автоматически придерживала приклад. У Вадима из оружия был только нож — тесак, который он спер на кухне. За спиной у напарника висела котомка с весьма скудным запасом продуктов. В основном там были галеты, которые поставляли в лагерь серые плоскатики. За несколько пачек галет они с кентом отдали кухонному хмырю все свои талоны. Впрочем, раз они уходили, талоны им были ни к чему. А хмырю нужны были для липовой отчетности. Верно сказано: «Нет правды на Земле, но правды нет и выше». Плут и выжига во всех мирах останется плутом и выжигой.

Степан шел, ни о чем особо не думая, серебряный мох стелился под ноги, серебряные облака, проплывали над головой. В голову пришли строчки из песни Бориса Гребенщикова (солиста группы «Аквариум») — «Серебро Господа моего». Степан попытался спеть: «Се-ре-бро Го-о-о-о-оспода моего», но дальше не смог вспомнить хитрую мелодию.

С утра было холодно. Но теперь солнце уже высоко поднялось, время приближалось к полудню, и спину припекало до пота. Но когда Степан, посредством неудобных манипуляций — мешал арбалет — выпрастал руки из рукавов и снял кожанку, холодный ветерок тотчас воткнул под лопатки свое ледяное шило сквозь редкие петли старенького свитера. Пришлось снова облачаться с теми же манипуляциями.

А Вадим шел, одетый в свою трикотажную хламиду с капюшоном, и казалось, ему не было ни холодно, ни жарко. Потом он остановился и пластом упал на землю, раскинув руки. Когда он это сделал вчера в первый раз, Степан даже испугался. Подумал, неужто опять земля под ним разверзлась? Но тревога оказалась ложной. Просто напарник таким способом объявлял, что устал и требует привала. А что касается разверзание земли, то, изменив имя, Вадим, кажется, обманул духовный сепаратор. Вот только надолго ли?

Степан не стал спорить — привал так привал. Было только немного обидно, что об отдыхе все время объявлял его напарник, будто это он ведет экспедицию, а не Степан; будто он главный, а не Степан. Но потом одернул себя: надо бороться с пережитками прошлого существования. Надо по капли выдавливать из себя не только раба, но и начальника.

Они раскатали подстилки, развязали котомки, достали скудную еду свою. Разлили воду по кружкам из расчета 150 грамм порция. С собой у них были две литровых фляжки, и вода быстро расходовалась, несмотря на экономию. Всё приходилось экономить — воду, сухари, сахар. О горячей пище и думать было невозможно. Мох не горел, а дров не было. Ели они так: ломали галеты на кусочки, макали их в кружку, набухший кусочек отправлялся в рот. Так же они поступали с сахаром. Все это запивалось водой, которой всегда не хватало на еще один глоток.

— Интересно, из чего серые делают эти галеты? — задался почти риторическим вопросом Вадим. — На вкус как картон.

— Зато питательные, — ответил Степан, высасывая воду из кусочка сахара.

— Сегодня у нас какой день?

— Воскресенье, а что?

— Значит, в лагере сейчас на обед дадут плов. — Вадим облизнулся, глотнул вхолостую. — И ягодный компот… Черт, как пить хочется.

— Найдем родничок, напьемся до горла, — утешил друга Степан.

— Да-а, найди-ка его попробуй… Хоть бы дождь пошел, что ли…

— На тебя не угодишь — то тебя в пустыню тянет, то дождь тебе подавай…

— Хорошо бы в райский сад попасть, — мечтательно произнес Вадим, влёжку вытягиваясь на своей подстилке. И развернул свою мысль рассказом, который, если очистить от жаргона, слов паразитов, мата, молодежного косноязычия и вдобавок расширить словарный запас, звучал бы примерно так:

«Есть одна волшебная сказка. Мне прочел её мой брат много-много лет тому назад, но она до сих пор сохранила для меня свое очарование. Это сказка о том, как один маленький мальчик взобрался однажды на радугу и в самом конце ее, за облаками, увидел чудесный город. Дома там были выложены золотыми плитками, а мостовые — серебряными, и все озарял свет, подобный тому, который на утренней заре освещает еще спящий мир.

В этом городе дворцы строили такие красивые, что в одном созерцании их таилось удовлетворение всех желаний; храмы столь величественные, что достаточно было преклонить там колена, чтобы очиститься от грехов.

Кроме того, там есть Сады отдохновения, где среди листвы растут цветы и зреют фрукты — пленительные, нежные, прекрасные.

Мужчины этого чудесного города сильны и добры, а женщины прекрасны, как грезы юноши.

Имя же этому городу было «Город несвершённых деяний человечества».

— Хороша сказочка, — сквозь дрёму отозвался Степан.

— А вот и не сказочка! — Вадим даже не поленился сесть. — Точно о таком же городе я уже здесь слыхал, в лагере. Только называют его не так пышно, а по-простому — Златоград…

Степан хриплым голосом пропел из того же Гребенщикова:

— «Под небом голубым есть город золотой…»

— Да, типа того… И будто бы к нему ведет, конечно, не радуга, а лестница, ну, наподобие эскалатора.

— Лестница в небо… Знаю, она называется лестницей Иакова, — сквозь полусон отозвался Степан. — Библейская история…

— Ты же сам говорил, что мы находимся в духе, а в духе все возможно.

— Да, в духе возможно всё, но мы почему-то всегда получаем одно говно. Наверное, у нас менталитет такой. Говённый…

Вскоре разговор иссяк сам собой, и они задремали. Ночью они корчились от холода и лишь когда догадались лечь спина к спине, перестали дрожать.

* * *

Свой первый миллион долларов они нашли ближе к вечеру третьего дня пути. Как раз пошел снег — так далеко они продвинулись к северу. Вадим увидел запорошенный кейс. Без особой радости он отщелкнул замки и открыл крышку.

— Ёп!.. — Вадим подавился матерным восклицанием. Кейс в руках его перекосился и оттуда посыпались пухлые пачки. — Что б мне сдохнуть еще раз, если это не доллары!

Степан поднял одну пачку, пролистнул стопку, изогнув её. Доллары были настоящими. Надписи на купюрах были не такими четкими, как на российских деньгах, но Степан знал, что для американцев небрежная печать на купюрах — норма.

— Что же это такое, а, батя? — озадаченно вопрошал кент. Впервые прежний наркоша не знал, что делать с баксами. — Вот же гребаная жизнь. Когда нужны были бабки до зарезу, их не было. Теперь они на хрен не нужны, так нате вам!.. Ну не подлость ли, а?

— Почему же не нужны, — рассудительно ответил батя, — Такой материал как бумага завсегда пригодится. Попробуем, хорошо ли горят американские доллары?

— Точно! Костерчик разведем!.. Погреемся, жрачку сготовим хоть по-людски, — размечтался Вадим.

Через полкилометра они нашли еще три чемодана, набитых до отказа валютой.

— Ротшильды всякие нам в подметки не годятся, — некоторое время спустя, щурясь от дыма, говорил Вадим. — Подумаешь, прикуривали от купюры. А мы вот ими костер развели.

Доллары горели хорошо. Путники вскипятили воду и заварили чай. Подогрели консервы (которые, кстати, кончались и чем придется питаться в дальнейшем, было неясно).

— Ты все-таки мне скажи, батя, что это за хрень такая с бабками? Откуда они здесь?

Степан подумал-подумал и ответил:

— Ты вот рассказывал о городе, который назывался «городом не сбывшихся деяний человеческих»?

— «Несвершённых деяний», — поправил Вадим.

— Да-да, несвершённых… В принципе, это один хрен. Люди мечтали о хорошей жизни и все такое, но на земле воплотиться мечтам было не суждено. Зато они воплотились здесь.

— Поясни.

— Ну, кто из нас не мечтал о чемодане с долларами? Эта такая банальная мечта, которая уже превратилась в архетип… Короче, мы забрели в места, где живут наши мечты. Если моя теория верна, скоро мы увидим такое количество чемоданов…

— Ни хрена себе… — И вдруг Вадима осенило: — Слушай! Может, тачка нам попадется! Ну, в смысле, машина. «Мерседес» какой-нибудь… а?

— Хм… почему бы и нет, — согласился Степан.

— Точно! Люди же не только чисто о бабках мечтают, но и машинах. Всяких там «бентли», «Феррари»…

— Если моя теория верна, — повторил Степан, — после машин пойдут дачи… самолеты… Ну, я не знаю… яхты.

Вадим захохотал, наверное, представив, как они с батей рассекают на яхте: «по тундре, по широкой дороге…»

На следующий день за ними увязались шакалы. Хищники тундры выглядели жалкими, с облезлой шерстью, но их было до десятка, и они, очевидно, сильно изголодались. Голодный зверь, даже из породы трусливых, очень опасен, если сбивается в стаю.

Откуда они появились, Степан и Вадим не заметили, скорее всего, они давно шли следом, только держались на пределе видимости или запаха, а вот теперь объявились в открытую. Это означало, что они скоро нападут. Подождут, пока путники ослабеют, устанут или уснут, — и тогда атакуют.

Чемоданы с бумагой попадались с завидной регулярностью и это давало возможность путникам жечь костер всю ночь. Спали по переменке, сменяясь каждые два часа. Такой график дежурства позволял более-менее выспаться обоим.

Сквозь дрему Степан слышал, как воют и зло тявкают шакалы, и приоткрывая глаза, можно было увидеть перемещающиеся зеленые огоньки их глаз. Интересно, когда они спят? Ведь им тоже надо отдыхать. Но, видимо, голод заставлял зверюг бодрствовать и все время быть на чеку. Степан тоже был на чеку, и когда увидел пару зеленых огоньков совсем близко, поднял с колен снаряженный стрелой самострел. Теперь надо осторожно взвести тетиву.

Степан отжал рычаг, но когда щелкнул фиксатор, звук испугал слишком близко подобравшегося шакала. Зверь отпрянул, поджав хвост, убежал к своим собратьям.

Степан согнул колено, поставил на него ложе арбалета, прижал к плечу приклад, палец положил на спусковой крючок. Превентивно прицелился. Стая совещалась с визгами, писками, рычанием. Вот один опять осмелился приблизиться. Степан не шевелился, но дышал нарочно равномерно, чтобы пар, вырывавшийся изо рта, выходил без подозрительных пауз.

Зверь пересек границу тьмы. В колеблющемся свете костра его можно было хорошо рассмотреть. Эта была тварь на тонких лапах, с впалыми боками, серой свалявшейся шерстью и болячкой на правой передней лапе, но Степан едва ли все это заметил. Потому что смотрел на морду зверюги, на ее желтые глаза, одновременно глупые и хитрые. Почему их называют шакалами? На самом деле, скорее всего, это была разновидность волка — тундровый волк. Он несколько мельче своего лесного собрата, но от этого отнюдь не менее опасен. Даже наоборот, у маленького злобы больше.

Волк был уже в одном прыжке от спавшего Вадима. Тянуть было нельзя. Если зверь станет в одну линию с корешем, а тот вздумает в это время подняться, то выстреливший может поразить своего же.

Степан нажал на спуск. Каленая стрела просвистела в воздухе и воткнулась в ободранный бок волка. Зверь взвизгнул, шарахнулся, но тут же его передние ноги подогнулись, и он ткнулся мордой в снег. Белое обагрилось. Волк дернул головой, закрыл глаза и затих. Зверь умер.

Это странно лишь на первый взгляд, подумал Степан. Если в так называемом «физическом мире», существа — в том числе и человек, — состоящие из энергетических вихрей, истекают кровью и умирают, то и здесь, в более тонком мире, происходит тоже самое. Астральная смерть точно такая же реальность, как и смерть физическая. В какой еще из миров уйдет только что освобожденная волчья сущность? — это уже другой вопрос.

Степан встал, подошел к поверженному врагу, вытащил драгоценную стрелу. Потом, стараясь на запачкаться кровью, поднял мертвое тело и метнул его в сторону волчьей стаи. Те оценили подарочек: с гавканьем, визгами, рычанием, набросились на свеженькое. В миг порвали, растащили на куски. И чавкали, в темноте затаившись, и грызли кости товарища и слизывали его кровь.

Одного братка стае хватило на ужин. И, насытившись, они отошли подальше и залегли на снегу. Свернулись калачиками, уткнув морды в свои зады.

Вот теперь они будут спать, подумал Степан, и сам провалился в глубокий сладкий колодец, забыв разбудить товарища.

Платформа, на которой они ехали, слегка раскачивалась. Колеса монотонно стучали на стыках рельс — тыкдым-тыкдым-тыкдым. Тундра кончилась и плавно перешла в степь. Если и дальше будем двигаться с такой скоростью, подумал Степан, то скоро леса пойдут. И словно в подтверждение его мысли, мимо уже проносилась деревья, пока еще отдельно стоящие, но уже скоро… Вадим ударил его в плечо и сказал: «Вставай, кто-то скачет сюда».

Степан резко проснулся, сел, потом, повернувшись, поднялся и стал на колени. Прислушался. «Тыкдым-тыкдым-тыкдым» звучало все громче. И дрожала земля. С сожалением осознал, что железная дорога ему приснилась.

— Говорю тебе, кто-то скачет, — сказал Вадим. — И не один!

Он старался не повышать голоса, но в конце сорвался на истерический вскрик.

— Откуда здесь всадники?

— А я знаю?!

Они встали на ноги, но не разгибаясь, чтобы их не заметили. Но разве в тундре можно спрятаться.

— Точно, всадники, — подтвердил Степан, увидев приближающиеся от горизонта высокие фигурки.

— Какой-нибудь местный Тамерлан, — высказал догадку Вадим.

— Может это стадо оленей, какой-нибудь чукча гонит, — попытался успокоить кореша Степан, но сам уже видел, что это всё-таки были всадники. По мере их приближения отчетливо можно было разглядеть лошадей и сидящих на них воинов. Конница. Причем конница древнеримского образца, вот что странно. Впрочем, почему странно? Ведь в духе всё возможно. Даже такая нелепица, как римская конница. Одно, несомненно, было хорошо — всадники вспугнули тундровых волков и они удрали. Далеко ли?

Между тем воины подъезжали. Передние всадники уже остановились перед нашими путешественниками, остальные подтягивались. И вот уже все войско встало, прекратился топот копыт и бряцанье оружия, лишь кони разгоряченные иногда всхрапывали.

Да, судя по внешнему виду всадников, это были воины времен Римской Империи. Одетые весьма легко, не по климату, голоногие, от холода заворачивались они в короткие плащи-накидки. Края которых поднимал холодный ветер, открывая взору толстокожие, обшитые металлическими бляхами, доспехи. Доспехи имели анатомический рельеф, и потому все воины казались атлетами. Но, взглянув на худые, изможденные лица всадников, можно было догадаться, что под кожаной броней, которая, для придание ей рельефа, изготавливается под прессом, — мышцы их так же истощены.

Один из всадников вскинул руку в римском приветствии и обратился к нашим путешественникам:

— Центурион третьего легиона Божественного Августа Тит Полюций Марон по прозвищу Галльский приветствует вас, о незнакомцы, и желает знать, кто вы такие и куда держите путь?

Для Степана это был первый контакт с иностранцами в этом мире. И, к своему удивлению, он обнаружил, что легко и до тонкостей понимает смысл обращения. Хотя центурион говорил на древней латыни. Мало того, поэт вдруг явственно осознал, что и сам способен говорить на мертвом языке.

— Поэт Степан Николаевич Денисюк по прозвищу Одинокий тоже вас приветствует! — ответил Степан и покосился на своего спутника, намекая, что теперь его черед.

— Вадим, — вяло подняв руку, ответил кент по-русски. — Наше вам с кисточкой.

— Чего так коротко? — прошипел Степан, скривив губы в сторону напарника.

— Да ладно, сойдет и так, — отмахнулся напарник, — не в ментовке же…, не в протокол же писать… Ты лучше переведи, о чем базар и кто они такие?

— То же самое их интересует про нас.

— Значит, будут протокол составлять. Наверно, это местные погранцы.

— Ладно, надо отвечать, — сказал Степан, — а то они уже волнуются.

Поэт подошел к всаднику поближе и вступил в переговоры. Вадим помалкивал, наблюдая. Бородатый мужик, который, судя по всему, командовал конным отрядом, ему, Вадиму не нравился. Слишком дерганый, того и гляди прирежет. Да и у остальных рожи не слишком приветливые. А отряд-то не маленький, сабель сто будет или около того, вернее, не сабель, а мечей…

Предчувствие Вадима не обмануло — едва Степан Николаевич сказал, что они с напарником русские, как этот вояка тотчас выхватил меч и, по всей видимости, нецензурно выражаясь, стал наезжать на кента, грозясь его зарубить. Ну, все — хана! Потом, разумеется, очередь дойдет и до него, Вадима. И никуда не убежишь, всадники обступили уже со всех сторон.

Но тут, к счастью, батяня всё-таки сумел договориться. Он что-то долго втолковывал бородачу, и тот наконец допер, что не на того наезжал. Степан потом объяснил, в чем дело. Оказывается, начальник перепутал русских с херусками. В вкратце, история такая: Случился в провинции Германии бунт, переросший в восстание. Наместником там был Публий Квинтилий Вар. Восставшими руководил вождь племени херусков Арминий, состоявший на службе у римлян и даже был всадником.

Восставшие завлекли римлян в глубь страны. Когда легионы вошли в Тевтобургский лес, завязался бой, в котором все три легиона были уничтожены. Сам Квинтилий Вар кончил жизнь самоубийством. А он, Тит Полюций Марон, сумел вырваться из окружения с ничтожными остатками конницы — всего три турма — и, взяв командование на себя, пытается прорваться на юг. Но, видимо, они прогневили богов, ни как не могут вырваться из этой холодной страны варваров и попасть в родную солнечную Италию…

— И давно вы так прорываетесь? — спросил Степан командующего.

— Приблизительно, около месяца, — жестко почесав бороду, ответил римлянин. — Что за проклятая страна! Ни лесов, ни селений! Ни дорог! Ни провианта! Мои воины голодают. Сначала мы ели гнилую солонину, потом съели павших лошадей, затем перешли на подножный корм. Питаемся, чем придется, что под руку попадет: то птицу подстрелим, то суслика затравим, то шакала загоним… э-эх! Впрочем, римские воины и не в таких передрягах бывали… Скажи-ка, мужественный пилигрим, долго ли нам еще скитаться здесь? И нет ли какой-нибудь верной дороги в Италию?

Степан подумал о странностях этого мира. Парни умерли две тысячи лет тому назад, а утверждают, что находятся здесь не более месяца. Кто знает, какие узлы и петли времени здесь существуют? Если этим людям не помочь, возможно, они вечно будут скакать по ледяной пустыне, думая, что только недавно вырвались из окружения. Кстати, вот ответ на не заданный пока вопрос о продолжительности жизни в астральном мире. Наверняка он на порядок или два выше земного…

— Послушай, доблестный Полюций Марон, — обратился Степан к ждущему ответа, — что я тебе скажу. Но сначала ответь: желаешь ли ты услышать горькую правду или сладкую ложь?

— Кому нужна ложь, даже сладкая? — отозвался Полюций Марон. — Разве что рабу. Свободный человек предпочитает правду, сколь бы горька они ни была.

— Еще один вопрос, любезный Полюций Марон, последний, прежде чем ты услышишь правду: что ты знаешь о загробном царстве?

— Я ничего не знаю о загробном мире, — ответил римский военноначальник, — кроме того, что там холодно и мрачно, как в стране скифов.

— Мне печально это тебе сообщать, но ты и твои воины давно мертвы, и теперь вы находитесь в царстве мертвых. Вот почему здесь холодно и мрачно, в точности с вашими представлениями… Вот почему вы не можете никак попасть в родные края. Боюсь, что Италия для вас потеряна навсегда…

И тут этот доблестный воин заплакал, как ребенок.

— Я давно это понял, — сказал он сквозь всхлипы и рыдания, — только никак не желал это признать. Ты подтвердил мои ужасные догадки, правдивый пилигрим… О Юпитер! Что я скажу своим воинам. Они впадут в безумие и я не смогу ими управлять!..

— А ты ничего им не говори, — посоветовал Степан. — Езжайте с нами. Мы идем на Север. Говорят, там выдают путевку в новую жизнь. А там все само собой утресется.

— Что такое путевка? — утирая слезы и сопли, спросил доблестный воин.

— Документ на право начать новую жизнь на земле. Правда, не могу обещать, что в следующей жизни вы обязательно станете римлянами, но ведь все люди — люди. Не правда ли?

— Ты хочешь сказать, что варвары — тоже люди?

— А почему нет. Я потомок скифов. Разве я не человек? Не у меня ли вы спрашиваете дорогу?.. Ведь у собаки или шакала вы не станете спрашивать совета?

Полюций Марон долго думал над проблемой равенства людей и было видно, что в сознании этого закоренелого гегемона, идет жестокая борьба. Наконец, он пришел к решению:

— Что ж, если иного не дано, надо принимать то, что есть. Будь нашим проводником.

— Это решение достойно поистине разумного человека.

Полюций Марон чуть помялся, но высказался решительно:

— Но хочу предупредить заранее: главный здесь — я, и последнее слово за мной. Никакой конкуренции я не потерплю. Ясно?

— Слово чести!.. Да и где это видано, чтобы римляне выбрали вождем скифа?

Марон самодовольно ухмыльнулся.

— Но у меня тоже есть условие. Мы не ваши пленники и если разойдемся во мнении, имеем право уйти, куда захотим.

— Согласен. Скрепим наш договор.

И они крепко пожали друг другу руки.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лошадиными шагами мы продвигались на Север. Для нас с Вадимом нашлась пара гнедых истощенных кляч, из числа сменных. Атакующая конница имеет страшный вид. Заблудшая конница производит удручающее впечатление.

Всадники понуро брели сквозь метель. Снегопад с каждым часом усиливался, как и встречный ветер. Иногда порывы стихали, но лишь для того, чтобы с новой силой наброситься на измученных людей и животных, задуть, закрутить снежный вихрь. Иногда эти вихри принимали странную форму, отдалено напоминающую человеческую фигуру до пояса со змеиным вертящимся хвостом вместо ног. Если бы это происходило в пустыне, бедуины назвали бы их Джиннами, злыми духами пустыни. Впрочем, какая разница, здесь тоже была пустыня, только холодная.

Особенно мы встревожились, когда один такой антропоморфный вихрь унес какого-то несчастного воина. Словно огромный спрут обмотал беднягу щупальцами, мелькнули только ноги, и человек исчез в мутной пелене.

Среди воинов началась паника, кто-то попытался повернуть назад, но едва всадники отделились от основной группы, как снежные джинны вырвали их из седел, подхватили и унесли в неведомую даль.

Тогда Полюций Марон, перекрикивая злобный вой ветра, приказал воинам привязать себя к седлам как можно крепче. Воины оплели себя веревками, а концы привязали к луке седла и к подпруге. Наши потери сразу прекратились. Поднять всадника вместе с лошадью ни одному снежному джинну, даже самому свирепому, не удавалось.

Наконец злые духи ледяной пустыни малость угомонились, видя безрезультатность своих атак. Вьюга понемногу улеглась, видимость значительно улучшилась. Однако уставшие кони продвигались с трудом. Да и люди истощили силы свои.

Когда надежды на теплый ночлег казались совсем призрачными, на горизонте неожиданно из мглы проступили зыбкие очертания гряды невысоких гор. Горы означали возможность найти пещеру, а значит, укрыться от ветра и, быть может, даже развести костер. Надежда на последнее тем более укрепилась, что у подножия гор, кажется, росли деревья. Вскоре это предположение подтвердилось.

Это был низкорослый эльфин лес, росший на склонах, совсем невысоко. Отряд разведчиков обследовал местность и нашел подходящие пещеры, чтобы укрыть людей и лошадей. Вскоре путники разбили лагерь, развели костры, стали сушить одежду, обувь, готовить нехитрую походную еду.

Во время ужина Степан наблюдал за напарником и остался недоволен его внешним видом и настроением. За последние дни, самые трудные дни, Вадим изменился, и, к несчастью, не в лучшую сторону. Он стал угрюмым молчуном, почти не разговаривал на человеческом языке, а только рычал по-звериному, выражая в основном злость и агрессию.

Эти изменения в напарнике Степану не нравились, он, однако, не оставлял надежды сделать-таки из бывшего наркомана человека. Но было видно, что поход сыграл отрицательную роль, недаром же Вадим так не хотел пускаться в эту авантюру — поход на Север. Кому как не ему дано было знать пределы своих сил. И вот он свои силы, исчерпал. Но и назад пути не было. Пойти назад в одиночку, значит, обречь себя на верную погибель.

Настроение римских воинов было несколько лучше, но тоже далеко не радужное. Однако, они люди военные, привыкли к дисциплине. Управлять ими было легче. Надо только время от времени воодушевлять их какими-нибудь сказками про страну обетованную, где плодородные долины, тучные стада и ласковые девы ждут их в конце пути.

Полюций Марон умел говорить убедительно, впрочем, не последнюю роль в убеждениях играли его увесистые кулаки. Самого Марона воодушевлял Степан. А кто же воодушевит поэта? Воодушевление приходилось черпать в природном своем упорстве — не сворачивать с выбранного пути. В привычке верить в свою цель.

Утром Степан проснулся от того, что кто-то вторгся в его личное пространство. Чуждый запах возбудил в душе первобытный страх. Степан открыл глаза и увидел над собой снежного шакала. С оскаленных желтых зубов стекали нитки голодной слюны. Было непонятно, каким образом зверю удалось подобраться так близко?

Степан резко вскочил, шакал отпрыгнул и зарычал. Когда мозги прочистила свежая порция адреналина, стало понятно, что шакал — не обычный зверь. Это был зверь с человеческим лицом. Если быть совсем точным — с лицом Вадима. Или бывшего Вадима, а ныне превратившегося в шакала. Морда лица обросла шерстью, но узнать напарника не составляло труда. В остальном же в нем не осталось ничего человеческого.

Значит, превращение людей в шакалов не было лагерной выдумкой, — удручено констатировал Степан. И холодом обдало все тело. И мысль ужасная пронзила: «Не уж-то и мне суждено пережить подобную метаморфозу?!»

— Вад… Вадим… это ты? — нерешительно произнес Степан, и подумал, что вопрос звучит глупо, просто это какой-то мутант, случайно похожий лицом, мордой… на человека. Ведь это астрал, здесь возможно все.

Но шакал вдруг перестал скалиться и кивнул головой совсем по-человечески. И чтобы Степан совсем уж не сомневался, прорычал: — «Да-а-а».

Степан, как бы ища поддержку в том, что это все не галлюцинация, быстро огляделся. Все спали как убитые (в астрале это звучит как каламбур, ведь они и в самом деле убитые). Спали даже часовые. И это не удивительно, люди держались из последних сил и, едва найдя подходящее место для отдыха, впали в беспамятство.

Только Вадима нигде не было видно. Вернее, человека Вадима, Вадим в образе тундрового волка (не будем обижать беднягу) вот он, стоял перед корешем и что-то пытался сказать. Наконец, с трудом из себя выдавил, при этом все его звериное нутро содрогнулось:

— Я-а-а…хры-хр-хтел… по-пр-ры-о-щаться… ухожу…ры-ры…

— Ну, что ж, — глупо себя чувствуя, ответил Степан, — раз уж так случилось… Прощай. Ты был хорошим корешем…

— И ты…р-ры тоже. батья-тья-р-р…

Тут из мертвого сна восстал Полюций Марон. Увидев волка, выдернул из ножен меч. Вадим не двинулся. Видимо решил, что так его судьба решится быстрей. Но Степан вскинул руку и вскричал предупреждающе: «Не трогать! Он с миром!»

Марон нерешительно опустил меч.

Вадим постоял еще немного, прорычал «прощай» и выпрыгнул из пещеры в утренний туман.

— Кто это был? — спросил Полюций Марон.

— Вестник.

— И что сказал тебе вестник? — Марон взял свою флягу, вынул затычку и присосался сухими губами к горлышку. Вода булькала в его горле, обросшей волосами, с шумом клокотала, будто горный ручей. Мощный кадык, словно поршень машины, ходил туда-сюда, качая воду как насос.

Степану тоже нестерпимо захотелось пить. Он отыскал свою флягу и жадно сделал несколько больших глотков. Вода, которую они набрали из подземного источника, была свежей, как божья роса.

Марон вытирал лицо и шею ладонью и ждал ответа.

— Вестник пришел сообщить, что скоро мы дойдем до Земли Обетованной.

— Что такое Земля Обетованная?

— Это место, где отдыхают воины, после того как… короче говоря, после смерти…

— Ясно… Место-то хоть хорошее?

— Это зависит от того, каким вы его себе представляли при жизни.

— А я, сказать по правде, как-то об этом и не думал, — запечалился Марон. — Все некогда было… А ведь воину много-то и не надо… Лишь бы солнце ярко светило, да виноград рос, чтоб можно было сделать доброе вино… да девы красивые пели песни сладкими голосами…

Размечтавшись, суровый воин вдруг расплакался.

— Все так и будет, — почему-то убежденно сказал Степан. — Только надо все время идти вперед. Вперед — на Север!

— Но на Севере холод и мрак, — резонно возразил Марон. — И в этом мы убедились, идя сквозь метель.

— Боги испытывают нас, — чувствую странную убежденность, заверил Степан. — Если мы поверим в эту страну, она нам явится. Если начнем сомневаться, померкнет последний луч света, и мы пропадем в холоде и мраке.

— Ну, раз так, — поднялся Марон, — нам не остается ничего иного, как верить… в эту чудесную страну.

Полюций Марон пинком разбудил часового и приказал поднимать лагерь. Часовой ударил мечом по щиту, как в набат.

Все проснулись. Зажглись костры, загомонили люди, заржали кони. Жизнь опять воскресла.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Чтобы продолжить движение на Север, отряду было необходимо преодолеть горы, преградившие путь. И обойти их никак не получалось. Обычно горная гряда растягивается на многие сотни километров.

После завтрака Полюций Марон выслал на разведку несколько всадников. Им приказали найти перевал. Остальные воины стали готовиться к трудному переходу. Степан тоже готовился. Потеряв товарища, ему никак нельзя было отстать от отряда. Вряд ли он дойдет до цели один.

А какая, собственно, у него цель? Этот вопрос поэт задавал себе не раз, но смутно представлял ответ на него. Интуитивно он чувствовал, что надо идти на Север. А там как Судьба или Карма решит. Или что там нами руководит? Короче, Проведение.

Вскоре прискакали разведчики и сообщили, что нашли более-менее подходящую тропу, где могли бы пройти кони. Степан подумал, что кони, конечно, не козы, которые с легкостью бегают по скалам, но и не слоны, которых Ганнибал как-то умудрился перевести через Альпы. А Суворов через те же Альпы перетащил еще и пушки. Так что у Полюция Марона задача попроще. Да и горы пониже.

Однако, несмотря на эти преимущества, подъем оказался трудным и опасным. Копыта коней скользили по обледенелым камням. И несколько всадников все-таки сорвались в пропасть вместе с лошадьми. Степан чудом спасся, вниз уже падали камни из-под копыт его лошади, но опытное животное как-то сумело удержаться на краю и проскочить опасный участок. Стало очевидным, что верхом ехать больше нельзя.

Тогда начальник отряда приказал всем спешиться и взять лошадей под уздцы.

Люди и кони шли, растянувшись длинной цепью. Радовало отсутствие ветра. Хотя небольшой ветерок не помешал бы, чтобы разогнать туман, который сгущался по мере того, как отряд приближался к вершинам гор. Влага из тумана пропитала одежду, и холод пронизывал до костей. Каждый мечтал погреться у костра, но остановиться было не где. Да и эльфин лес уже давно сменился кустарником, который, в свою очередь уступил место более приспособленным к холоду и скудости почвы видам растительного мира. Каковыми были лишайники нескольких видов. Один из этих видов оказался не просто съедобным, но и довольно питательным.

Наконец горный перевал остался позади, и они стали спускаться в долину. Небо впереди над горизонтом порозовело, будто там занималась заря. И это представление все усиливалось. По мере продвижения чудесное свечение усиливалось. И, что удивительно, ветер сменил направление. Люди почувствовали обратную тягу. Ветер, дувший все время в лицо, теперь дул в спину. Такое впечатление, что они каким-то образом, сами того не замечая, повернули назад и едут в обратную сторону, на Юг.

Примерно через час после того, как отряд спустился с гор, воздух потеплел, и температура устойчиво поднималась. А заря охватила уже полнеба. Мрак полярной ночи полностью рассеялся. Правда, небо по-прежнему закрывали облака. Но снегопад сменился мелким дождем. Снег на земле таял, смешивался с оттаявшей землей. Лошади оскальзывались в этой грязи. Продвигаться стало труднее, но постоянно пребывающее тепло радовало больше.

Вскоре дождь кончился, лошади и всадники просохли в теплом воздухе, но свято место пусто не бывает. Не стало дождя, зато поднялся сильный ветер, и дул он порывами и постоянно менял направление, будто взбесившаяся стрелка компаса. То подует в спину, то — в лицо, то с одного боку, то — с другого. А в небе уже ярко светило. Ветер сделал хотя бы одно доброе дело — разогнал облака.

Степан, уже долгое время не видевший чистого неба, упивался чистейшей лазурью, как жаждущий глотает ключевую воду. Солнце, однако, было каким-то странным. Казалось, оно было значительно меньшего размера, чем обычно. И цвет имело не желтоватый, а чисто белый, отчего местность казалась немного неестественной. Впрочем, какая может быть «естественность» на Том свете, вернее, теперь уже на Этом свете.

Ветер мало-помалу стал утихать и умерился до легкого теплого бриза. Это радовало. Но больше всего порадовала ярко-зеленая трава под ногами вместо надоевшего уже лишайника. Лошади сейчас же потянулись мордами к сочному корму. И командовавший турмами центурион приказал спешиться и устроить привал. Лошадей стреножили и пустили пастись по лугу. А воины сейчас же разлеглись на сухой траве и заснули крепким сном, даже не выставив часовых. Уж больно место было мирное.

Только Степан и Марон Галльский еще бодрствовали.

— Я вижу, мы на верном пути, — сказал Марон, — ты оказался хорошим проводником.

— Благодарю, — кивнул Степан.

— Однако, давай спать. Как бы не сглазить удачу.

Марон повалился в траву и через минуту уже раздался его мощный храп.

Степан тоже лег на спину и долго глядел в синюю бездну, пока не отключилось сознание.

Когда люди очнулись ото сна, Солнце все так же стояло над головой, на той же высоте. Это было странно, должно же оно двигаться? Или здесь другие космологические законы? Подкрепившись последними сухарями, отряд двинулся в сторону Солнца. И, о чудо! Светило стало подниматься над горизонтом. Степан чуть не ослеп, наблюдая за странным светилом, и пришел к выводу, что оно не может быть космическим объектом, а висит не так уж и высоко над землей, возможно на высоте нескольких километров. А значит, это «солнце» всего лишь небольших размеров светящийся шар. Кто его здесь подвесил, тот создал благодатный климат на небольшом участке холодной тундры.

Вскоре на местности появились кустарники, а затем и деревья. Сначала мелкие, карликовые березки, потом высокие, с пышными кронами сосны. Проехав через лес, наполнявший воздух смолистым ароматом, путникам открылся вид на искусственно возделанные поля.

Было уже совсем жарко. Плюс 25, не меньше. И «Солнце» стояло по-летнему высоко.

На полях, там и сям, работали люди, одетые в белые комбинезоны и в соломенных шляпах. Поля довольно равномерно рассекали дороги, по одной из которых и двигалась конница.

Но вот наконец аборигены заметили приближающийся отряд всадников. Испугались ли они? Вряд ли. Если б испугались, то бросились бы в рассыпную. Но нет, они стояли спокойно и ждали, когда незваная кавалерия подъедет поближе.

Степан, чтобы показать местным жителям мирные намерения конницы, помахал людям рукой и улыбнулся, как мог шире. Он первым спрыгнул с лошади в то время, как воины предпочли остаться в седлах. На всякий случай.

Отряд остался ждать на дороге, а Степан отправился на переговоры. Он шел по борозде, разделявшей ряды поспевающих овощей не совсем привычного вида. Степан так и не смог определить, что это за овощи, они походили.

— Здравствуйте, по-русски сказал Степан загорелому мужчине средних лет.

Тот дружелюбно улыбнулся и ответил на приветствие тоже на чисто русском языке без всякого акцента.

— Будьте так любезны, скажите, как эта местность называется? — вступил в переговоры Степан.

Мужчина снял шляпу, вынул из кармана платок и вытер пот с выпуклого лба. Видно было, что человек устал, работая в поле на солнцепеке.

— Это место, — сказал мужчина, нахлобучивая шляпу и сдвигая ее на затылок, — называется Зембландия.

— Понятно, — промямлил наш поэт, хотя ему вовсе не было понятно. Хотя бы, почему люди говорят по-русски в местности с нерусским названием? Впрочем, один человек, это еще не все население…

— А вы сами-то кто будете? — поинтересовался работник полей.

— Разрешите представиться: я осУжденный — Степан Денисюк. Поэт. Как выяснилось, недавно умер. Отбывал срок в чистлагере «Ясная поляна», а теперь вкушаю все прелести в кавычках загробных мытарств. Ищу свою дочь. А эти всадники, — Степан оглянулся на своих товарищей по несчастью, — все, что осталось от третьего легиона Божественного Августа после битвы в Тевтобургский лес с восставшими германцами. Их командир — Центурион Тит Полюций Марон по прозвищу Галльский.

— А меня зовут Герахим, — ответил мужчина.

— Простите, — сказал Степан, — вы русский?

— Здесь нет ни иудея, ни грека, — с достоинством сказал местный житель Герахим. — Мы общечеловеки.

— Но вы же говорите по-русски?..

— Мы говорим на общечеловеческом языке. На том, что был до постройки Вавилонской башни. На котором говорили Адам и Ева…

— Но я слышу русскую речь, — не унимался Степан.

— Каждый распознает свой язык.

— Общечеловеки! — воскликнул Степан с патетичностью всех поэтов. — «Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся»… Это сказал Александр Сергеевич Пушкин. Любимый поэт моего народа?

— И нашего тоже, — заверил абориген, лучисто улыбаясь.

— Извините за навязчивость, но хотелось бы узнать, где бы нам отдохнуть и подкрепиться… Мы очень устали и голодны…

— Разумеется, по закону гостеприимства и от чистого сердца мы предоставим лично вам и вашим друзьям кров и изобильный стол. Пойдемте, я вас провожу до гостиницы.

Герахим достал из кармана приборчик, напоминавший сотовый телефон, который и был телефоном, поговорил с кем-то и повел Степана через поле к дороге, где нетерпеливо толкалась конница.

Когда вышли на дорогу и стали чего-то ждать, поэт вкратце передал разговор центуриону, а тот — своим воинам.

Минут через пять вдали показался какой-то транспорт. Он стремительно приближался и тогда стало видно, что это небольшие вагончики, сцепленные друг с другом. Этот странный поезд в семь или восемь вагончиков не имели колес, но каким-то чудесным способом состав был подвешен в воздухе в метре над землей, словно на воздушной подушке. При этом поезд двигался совершено бесшумно.

Вагончики стали тормозить и вот остановились, едва не налетев на римлян. Но это только показалось воинам, в прочем, не только им, но и их лошадям. Многие животные встали на дыбы, тревожно заржали и попятились от невиданного экипажа. Поллюций Марон с трудом навел порядок в своем войске. Воины успокоились, но продолжали испуганно шептаться. Они никак не могли взять в толк, кто эти невидимки, которые держат на весу этот поезд из пяти сцепленных паланкинов — так они воспринимали вагончики.

Герахим объяснил Степану, что всадники должны сойти с лошадей и пересесть в вагончики. О лошадях позаботятся, успокоил он. Марон показал пример, спрыгнул с лошади и первым вошел в летающую повозку. Вагончики оказались четырехместными — маленькие диванчики напротив друг друга. При желании, конечно, там разместились бы и вшестером, ежели поплотней усесться. Но в этом не было нужды. На подходе уже виднелись еще три поезда.

Воинам пришлось оставить копья (у кого они были), так как древки их были слишком длины и не помещались в вагончике. Мечи и щиты разрешено было взять с собой, что весьма удивило Степана. Позволить такому количеству воинов войти в город при оружии, надо быть либо слишком беспечными, либо… либо они контролируют ситуацию и имеют эффективную защиту от примитивного оружия.

И вот первый поезд отправился в город Компрецадь. Это наша столица, — сказал Герахим, когда уселся рядом со Степаном и был отличным гидом, все показывая, что встречалось по дороге и все объяснял. Вагончики летели со скоростью примерно 50 км\час, но дух захватывало не по-детски, ибо полет происходил очень низко над землей — около метра. Поля с овощами сменились полями колосящейся пшеницы. Море пшеницы сменили холмы, поросшие виноградниками, разгороженные лимонными и апельсиновыми рощами. Многие воины плакали от восторга, восклицая: «Италия! Италия!»

— Простите, здесь какая-то денежная система практикуется? — на всякий случай спросил Степан гида.

— У нас нет денежной системы, — ответил Герахим. — Каждый член общества получает бесплатно все, что он хочет.

— Так у вас тут коммунизм! — удивился поэт.

— Да, у нас коммуна, — подтвердил Герахим.

Степан уже отметил его простодушную манеру общения.

— Река Ахонка, — пояснил гид, когда вагончики полетели над водой.

По реке плавало множество судов, и поезду пришлось подняться на высоту 40–50 метров, чтобы не столкнуться с речными трамвайчиками и грузовыми буксирами, тянувшими баржи.

Невольно Степан вспомнил героя фильма Шукшина, поездного вора, в исполнении артиста Буркова, который рассказывал деревенскому жителю и его жене (они ехали на юг отдыхать), какие он якобы конструирует паровозы, коим не нужны мосты, ибо они могут перелетать по воздуху с одного берега реки на другой. Это был шуточный эпизод, но здесь все было всерьез. Поезд взлетел высоко, и воины, никогда не знавшие самолетов, опять запаниковали. Некоторые слабонервные и истощенные потеряли сознание. К счастью, дверцы вагончиков надежно закрывались. Кроме того, специальная штанга, обшитая мягким материалом, опускалась сверху на уровень груди, что предотвращало падение пассажира при резких маневрах поезда. Или при случаях внезапных обмороков.

Вскоре на горизонте появился и быстро приближался город Компрецадь. Вагончики пересекли городскую черту и понеслись над улицей, постепенно опускаясь, и вот полетели низко над дорогой, встраиваясь в транспортный поток. Впрочем, весьма не значительный. Дома трех-четырех этажные, имели на крышах многочисленные башенки, минареты, антенны. Улицы широкие, с подразделениями на дорожки, которые двигались как эскалатор. Движущиеся тротуары! Мечта фантастов ХХ века исполнилась. По крайней мере, здесь.

Текущие улицы полнилась народом. Женщины и мужчины, одетые разнообразно, практично и со вкусом. Были и дети, но стариков и грудных младенцев не наблюдалось. Прическа мужчин — «под скобку», у женщин волосы длинные, зачесаны назад, у некоторых — бусы и другие украшения.

Вагончики наконец остановились возле здания с громадными окнами, из которых, отворив створки, выглядывали любопытствующие. А посмотреть было на что. Древние воины в боевом облачении, при оружии высыпали из вагончиков. Центурион выстроил их в колонну по двое в ряду.

И вот все стали подниматься по высокой лестнице к высоким дверям здания, отдаленно похожим на сталинскую высотку с острым шпилем, который светился довольно ярко, несмотря на солнечный день.

В просторном вестибюле гостиницы воинов встретила очень красивая девушка. Она быстро вычислила их командира. Степан тоже попал в число ответственных лиц, хотя бы потому, что внешне разительно отличался от всего военного контингента своим сугубо штатским костюмом и манерой поведения.

Девушку звали Фрея. С зелеными, слегка раскосыми глазами, она притягивала взоры солдат, которые не видели женщин целую вечность.

Солдат разместили по четыре человека в комнате. Центуриону предоставили отдельный номер, как и Степану. Но сначала всех покормили. На первом этаже имелась большая столовая, не уступающая по убранству ресторану. Но, как прояснила вопрос Фрея, у них, в Зембландии, нет ресторанов. И, разумеется, везде самообслуживание. Пища была вся вегетарианская. Оказалось, что общечеловеки не едят мяса. Совсем.

Солдатам это явно не понравилось, но они были так голодны, что съели все блюда, которые были на раздаче. Степан тоже не любил вегетарианскую пищу, хотя и находил её здоровой. Однако местные салаты и горячие блюда из овощей, а также орехи и фрукты были превосходны.

К тому же, что ж привередничать, в лагере вообще мох жрали и ничего, жили как-то.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В круге третьем

Впервые за долгое время Степан проснулся в нормальных человеческих условиях. Он лежал на удобном ложе — трансформирующийся диван. Под ним была чистая простынь с цветочным рисунком по краю. Такая же простынь, которой он укрывался. Вместо подушки использовался валик, набитый душистыми травами. Тонкое, но теплое одеяло не понадобилось, было жарко, и Степан всю ночь спал с открытым окном.

По сравнению с лагерной загородкой и твердыми нарами эта комната, приблизительно 20 квадратных метров, предоставленная ему одному в полное распоряжение, была райским местом. Оказывается, все зависит, как люди относятся к своему быту. Можно жить как скотина в хлеву, палец о палец не ударить, чтобы улучшить свое жильё, а можно вот так — засучив рукава, построить такой чудесный город. Где все трудятся, и каждый получает все ему необходимое для нормальной жизни.

Как же они победили людскую алчность, жестокость, злобу и прочие отрицательные человеческие черты?.. Впрочем, это еще неизвестно, победили они пороки до конца… За один вечер это не узнаешь.

Хотелось как можно дольше понежиться в постели, коль выпала такая роскошь. Степан оглядел комнату при дневном свете. Помещение походило на гостиничный номер. Впрочем, почему походило? Это и был гостиничный номер.

Ничего номерок, спокойно потянет на класс люкс. Даже телевизор имелся, не говоря уже о телефоне. Телефон, впрочем, был допотопной конструкции, зато телевизор — чудо местной техники, огромный, плоский, висящий на стене.

Изысканных очертаний мебель гармонично сочеталась с настенными элементами интерьера — гобеленами, расшитыми колосьями пшеницы и прочими атрибутами аграрной тематики. Единственным элементом, диссонансом звучащим в этой гармонии линий и цвета, был Степан Денисюк, поэт-металлист, писавший стихи под псевдонимом Одинокий, после смерти приговоренный литературным трибуналом к отбыванию с неопределенным сроком в чистлагере «Ясная поляна».

Впрочем, когда он, наконец, встал и облачился в новенький костюм, который нашел висящим в шкафу (где, кстати, висели еще парочка, но другого фасона), то приобрел вид вполне местно-городской. В таких костюмах — он вчера приметил — ходят все мужчины в городе. Ткань была легкой, с вплетением то ли золотой, то ли медной нити, каковое вплетение делало ткань упругой и меняющей цвет при изменении угла зрения. Брюки были узкими, но не в обтяжку. Курточка имела карманы, и вообще была удобной.

Такие костюмы носили герои фантастических фильмов прошлого века. Однако перед одеванием Степан посетил туалет и душ. Сантехника была в лучших традициях футуристического дизайна. Потряс унитаз. Он оказался не фаянсовым, а отлит из металла, напоминающего золото. Золотой унитаз — мечта освобожденного пролетариата, усмехнулся поэт и бывший пролетарий, работавший литейщиков на заводе.

Впрочем, для мира, где деньги валяются чемоданами, золотые унитазы — вещь, должно быть, обыденная.

Во время завтрака в столовую пришла Фрея, одетая в легкое платье, и объявила, что хочет провести с гостями экскурсию по городу. То есть, осмотреть город, объяснила она солдатам, которые не поняли слова «экскурсия». Центуриону понравилась такая идея.

— Пусть нам покажут Капитолий и другие общественные и государственные дома, — сказал Полюций Марон. — Хотелось бы также знать, кто управляет вашей страной? Является ли она республикой, или монархией? А может, тиранией?

— Форма правления у нас коллегиальная, — ответила Фрея, — можете считать что республика. Все вопросы решает Совет Экзархов. Ну, а главным считается Верховный экзарх. Его имя… Впрочем, вы уже с ним знакомы. Это старец Герахим.

— Вы хотите сказать, — удивился центурион, — что тот человек, что привез нас в город, и есть правитель сей страны? Однако для старца он слишком молод.

— Экзарха любого ранга принято называть старцем, даже если он относительно молод, — объяснила Фрея, — а Герахим не так уж он и молод. Чему способствует наша медицина, достигшая больших успехов в продлении жизни…

Степану показалось смешным, говорить о продлении жизни тех, кто уже умер. Но потом вспомнил, что смерти нет, а есть разные по плотности вещества миры.

— Но почему он трудился на поле, как обыкновенный раб? — удивлялся центурион Галльский.

— У нас нет рабов, — нахмурилась Фрея.

— А кто тогда работает? — не унимался Поллюций Марон.

— Все граждане. Верховный экзарх такой же гражданин, как и все. В свое свободное время, он волен делать то, что ему нравится. Герахим любит копаться в поле. Это его право…

— Это неправильные порядки. Свободный гражданин не должен работать. Работает раб. Это аксиома.

— А кушать свободный гражданин хочет? — ехидно спросила Фрея.

— Государство обязано обеспечить гражданина пропитанием, а также денежными выплатами.

— Тунеядцев мы с позором изгоняем в тундру, — сказала девушка с некоторым напряжением в голосе. Из ее красивых глаз исчезла теплота.

— Есть ли у вас армия? — продолжал центурион.

— У нас нет армии, потому что нам не с кем воевать.

— А если на вас нападут?

— Кто?

— Ну, мало ли кто… Такой же заблудший отряд, как и мы, — центурион оглянулся на своих солдат. Те внимательно слушали.

— Тогда все население встанет на защиту страны, — гордо ответила девушка. Еще есть вопросы?

— Пока нет, — ответил центурион.

— Тогда прикажите своим людям строиться на улице. Транспорт подадут через пять минут.

Солдаты с шумом поднялись. Даже в столовую они ходили в полном боевом облачении. В доспехах, со щитами и мечами.

Степан почувствовал некоторое нервное напряжение в отношениях между командиром римлян и девушкой-гидом. Это воспринималось так, словно воздух стал чуть-чуть гуще и проходил в легкие с некоторым усилием. Возможно, в этом мире вполне реально задохнуться от злобы, если напряжение возрастет на порядок, и воздух загустеет до желеобразного состояния.

Критический настрой командира римлян очень не понравился Степану. И он высказал свои опасения Фрее, когда та немного отстала, а центурион присоединился к своему войску. Поэт и девушка вышли на высокое крыльцо гостиницы. Солдаты Полюция Марона строились вдоль улицы по трое в ряд.

— Надо бы под любым предлогом разоружить этих вояк, — сказал поэт, приватно понизив голос.

— Вы находите их опасными?

— Дикари. Я, во всяком случае, за них не ручаюсь.

— А я полагала, что вы один из них.

— Я что, похож на воина?

— Ну, какой-нибудь интендант…

— Мы случайно встретились в пути и на время заключили союз. Но теперь наш договор потерял силу. Мы дошли до места, где можно отдохнуть, набраться сил и решить, что делать дальше.

— И какие же у вас планы?

— Ну, если вы позволите, хотел бы отдохнуть недельку, а потом продолжить путь на Север.

— А почему не хотите остаться здесь? — впервые девушка посмотрела Степану в глаза. И он понял, что за такой девушкой пошел бы в огонь и воду.

— Мне надо найти свою дочь. Кстати, не подскажите, где находится Киндерград?

— Киндерград? — девушка свела красивые дуги бровей.

— Да, его еще называют городом нерожденных детей.

— Сейчас я не готова вам ответить, но посмотрю в информатории. Вы приходите завтра в библиотеку, я там работаю…

— Кем? Библиотекарем?

— Ну, что вы!.. Библиотекарь у нас Аната Седая, заслуженная ведунья. Вот, кстати, она наверняка вам поможет. А я всего лишь скромная сотрудница Института гражданских искусств. Пишу статью о ранних скибах, а в Библиотеке подбираю материал…

— Кто такие скибы?

— Это сунятные струнные запевцы.

— Понятно, — кивнул поэт и с еще большим интересом задержал взгляд на светлом лике Фреи.

При дневном свете глаза у нее стали бирюзовыми. Они были прекрасными, как и лицо, как и вся ее хрупкая фигура. Поэт понял, что всегда мечтал встретить такую девушку. Причем, имеющую отношение к искусству. Не то, что его жена Клавка… А кстати, каков его теперь брачный статус — он по-прежнему считается женатым? Или переход в другой мир освободил его от всех обязательств — от жены, от семьи…

Господи! Да какая у него была семья? Без детей, это не семья. А детей у них не было. И теперь уже не будет.

— А где у вас библиотека? — спросил он.

— На улице «Героев тундры». Сядете в любое такси, скажите пункт назначения — «Библиотека». И вас доставят.

— А что за герои тундры?

— Это те, кто век назад начал строительство нашего города.

— А-а… Они забили первые колышки, жили в палатках, а утром, пробив корку льда в ведре, умывались. Потом шли в метель, мороз копать фундаменты под первые здания…

— Точно! — удивилась Фрея, — откуда вы знаете?

— Так это общеизвестно. Все города так строили… и в нашем мире…

— Потом создали солнце…

— Значит ваше солнце и в правду искусственное?

— Да. Это было нелегко, поверьте. Водород сжимали под колоссальным давлением, и когда температура его достигла миллионов градусов, началась реакция ядерного синтеза. Получилось солнце, величиной с грецкий орех. Но жар был настолько силен, что его хватило обогревать огромный район тундры, превратив этот бесплодный край в цветущий сад.

— А как оно держится на небе? — Степан прищурился на солнце. — При помощи чего?..

— При помощи маны, чего же еще?

— А что такое мана?

— Это духовная сила. С ее помощью можно созидать что угодно. Вагончики, кстати, тоже движутся силой маны.

— Это типа антигравитации?

— Не совсем… Если вам это интересно, мы могли бы поговорить об этом в Библиотеке.

— Хорошо, поговорим… Вы знаете, а мы, ну, там, у себя, так и не смогли достичь термоядерной реакции синтеза. Хотя планировали добиться этого к 1980-му году.

— Наш город Компрецадь потому так и называют — Город несвершенных деяний человека.

— Значит, это место, где сбываются все мечты?

Фрея загадочно улыбнулась. Улыбка ее была ослепительной.

— Так вот почему у вас искусственное солнце и коммунизм, как раз то, чего мы так не смогли достичь… Один мой товарищ мечтал попасть к вам в город. Рассказывал про него, я думал, сочиняет…

— А где сейчас ваш друг?

— Шакалом стал. Не выдержал трудностей пути.

— Сочувствую.

Но вот прилетели привычные уже вагончики. Три состава, которые движет и поддерживает в воздухе загадочная сила мана. Римляне, соблюдая порядок, полезли в вагончики. Степан так и не удосужился сосчитать воинов, но на глаз, человек восемьдесят. Фрея опять села рядом с ним, и экскурсия началась. Используя микрофон, девушка-гид по ходу движения рассказывала о тех или иных достопримечательностях города (как бишь его? Степан так и не мог вспомнить), и её рассказ был слышен во всех трех летающих поездах.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В круге четвертом

Поздно вечером уставший Степан задремал под бормотание диктора ТВ, но вынужден был проснуться с ощущением, что телефон трезвонит уже давно. Прошлепав босиком по навощенному и потому слегка скользкому паркету, поэт снял трубку телефона, стоявшего на письменном столе.

— Алло?

— Здравствуйте, товарищ Одиноков. Говорит директор гостиницы.

— Да-да, слушаю. Здравствуйте, — Степан с трудом подавил зевок.

— Прошу прощения, но я вынужден сообщить вам неприятную новость: у нас случилось авария в коммунальном снабжении гостиницы…

— И что?

— Не поймите меня правильно, то есть неправильно… В общем, у нас прорвало канализацию, и номера затапливают сточные воды… Это ужасно! Такого варварства у нас еще не было!

— Простите, но, судя по вашему тону, вы как будто жалуетесь мне… но я в некотором роде поэт, а не слесарь… Чем же я могу вам помочь?

— Ну, как же! Вы должны их утихомирить.

— Кого утихомирить?

— Ну, этих ваших с копьями.

— С копьями?

— И с мечами. Одним словом, воинов.

— Вы имеете в виду римских воинов?

— Римских или греческих, я в этом не разбираюсь, только они сломали все унитазы в своих номерах.

— В каком смысле сломали? — поэт не удержался и широко зевнул, аж за ушами щелкнуло, и на глаза навернулись слезы.

— Вывернули напрочь! Это настоящий вандализм!

— Но я-то, Господи, здесь причем?

— Дык, как же? Ведь вы у них за главного будете…

— Простите, но это ошибка. Я им не начальник. Я посторонний человек. А командиром у них центурион Тит Полюций Марон по прозвищу Галльский. Вот ему и жалуйтесь.

— Я бы пожаловался ему, этому Галльскому, да их никак не отличишь друг от друга. Все на одно лицо! Вы же знаете, униформа обезличивает человека. А они в эти своих доспехах…

— Он, кажется, один с бородой. По бороде узнаете.

— А вот этот, с бородой, как раз самый буйный у них. Товарищ Одиноков, вы бы поговорили с ними, усовестили бы их. А то ведь они всю гостиницу разнесут.

— А почему не вызовите полицию?

— У нас нет полиции.

— Вот, черт! Как же вы без полиции-то живете?

— Честным, порядочным гражданам не нужна полиция. Я вас умоляю, товарищ Одиноков…

— Хорошо, я поговорю с командиром, — согласился Степан, хотя понимал, что для центуриона он не авторитет.

Директор гостиницы рассыпался в превентивных благодарностях.

Степан надел куртку и вышел из номера. И сразу вступил в какую-то жижу серого цвета с черной продресью. В коридоре витал запах канализации. А под ногами, стало быть, текло оно самое — содержимое канализации. Идти пришлось возле стенки, там были участки, свободные от дерьма. Та же субстанция капала с потолка. Так что приходилось лавировать.

Степан шел на голоса, раздававшиеся в холле гостиницы. Это был могучий рев Полюция Марона и невнятный, слабосильный голос директора, который требовал прекратить безобразие вверенном ему, директору, общественном заведении. Центурион рычал, что проливал кровь в боях с германцами и потому имеет право на вознаграждение… На что директор ему вполне резонно отвечал: «Мы не посылали вас биться с германцами… и вообще, кто вы такие на нашу голову взялись?!»

Товарищ Одинокий спустился в холл, где застал удручающую картину. Расхристанный римский сотник хватал за грудки подчеркнуто официально одетого директора гостиницы.

— А! вот и Скиф явился, — гаркнул Марон. — Объясни этому варвару, что мои воины достойны награды.

— Успокойся, о доблестный воин, — обратился Степан к центуриону, в бороде которого застряли остатки вегетарианского ужина — какие-то шкурки из фруктового салата. — Никто не сомневается в вашем праве на вознаграждение, но для этого вовсе не обязательно корчевать унитазы. Надо было поставить вопрос в Совете Экзархов, и вам бы выделили золота в достаточном количестве.

Полюций Марон недоверчиво поглядел на Скифа, потом отпустил директора и спросил его:

— Это правда?

— Ну, разумеется, — подтвердил администратор, проглаживая ладонью смятый пиджак в районе груди. — Вам дадут золото в слитках, и столько, сколько вы сможете унести. А унитазы прошу вернуть. Сейчас приедет ремонтная бригада и начнет восстановительные работы.

К утру ремонтные работы в гостинице были завершены. И Степану даже удалось немного вздремнуть и, возможно даже выспаться, но его снова разбудили. На этот раз стучали в дверь. Хотя он вроде бы ее и не закрывал. Сонный, помятый, очумелый, в одних трусах и майке он открыл дверь. Да, она было не заперта. Просто стучавший был вежливым, хотя стучал довольно невежливо.

К удивлению Степана, это оказалась Фрея. Её изящную фигуру облегал комбинезон песочного цвета строгого покроя. Поэт сразу ощутил сильную неловкость, стесняясь своего помятого вида. Уж он знал, как выглядит по утрам, особенно с похмелья. Но сейчас он был трезв, как стеклышко и, если уважаемая Фрея подождет буквально одну минутку, он будет в полной боевой готовности.

Фрея прошла в комнату, а Степан заперся в душевой, включил прохладную воду и под колючими струями быстро дошел до нужной кондиции. Вытерся махровым полотенцем и по-солдатски быстро оделся в костюм, который предусмотрительно с собой прихватил.

Когда он вышел из душевой, на ходу вытирая голову все тем же полотенцем, Фрея стояла у стола, к нему спиной и смотрела в окно. В Степане проснулся мужчина, хотелось подойти к девушке сзади, обнять и поцеловать — сначала в щеку, потом — в мочку уха, шею, ощутить губами нежную кожу…

— Ну, вы готовы? — Фрея повернулась к нему лицом, своим прекрасным лицом. Или даже ликом!

Степана несколько смутил ее строгий тон. Но он сумел взять себя в руки и выказал себя джентльменом:

— Если вы не завтракали, то мы могли бы вместе…

— К сожалению, сейчас не время для романтических завтраков. Я уже сыта, а вы поедите на ходу…

— А что за спешка? — только сейчас Степан увидел, что Фрея не на шутку встревожена.

— Полчаса назад, — сказала девушка, — передали экстренное сообщение. Из темных просторов тундры к границам нашей страны движутся драурги. Это бывшие люди, лишенные всех тонких тел, обладают только астральной оболочкой. Драурги — особый вид нежити, не имеют собственного разума, руководствуются лишь инстинктом насыщения и бессмысленной жаждой убивать живое и мыслящее.

— Драурги? — Степан нахмурился. — Что за твари?

— Современный архетип зомби — неразумного, но целеустремлённого мертвеца-людоеда, действующего, как правило, большими группами.

— Зомби, о Господи! Только этого нам не хватало. То дерьмо, то зомби…

— В городе объявлена тревога. Совет экзархов созвал экстренное совещание. И не дожидаясь их решения, уже началась мобилизация боеспособного населения…

— Ну, дела!.. — Степан расчесал пятерней еще влажные волосы. — А вы раньше с ними сталкивались?

— Иногда к нам забредали отдельные особи, но их быстро удавалось нейтрализовать. Но такого массового нашествия еще не было.

— Вы сказали, «нейтрализовать»? Это как?

— Нейтрализовать — это значит уничтожить.

— Это трудно?

— Не то, чтобы легко, но у нас есть оружие, способное их уничтожить.

— Так, чем я могу вам помочь?

— Хотите слетать со мной на разведку?

— С превеликим удовольствием!

Они вышли из номера и быстрым шагом по коридору направились на выход. От вчерашнего говнопотопа не осталось ни следа, ни запаха, только аромат антисептика.

— На чём полетим? — поинтересовался Степан, когда они сбегали по лестнице, ведущей в холл гостиницы. — Если опять в вагончиках, то, на мой взгляд, это не очень маневренный транспорт для разведки.

— Конечно, для таких целей вагончики не подойдут, — согласилась Фрея. — Мы полетим на флаере — индивидуальном аппарате с ручным управлением.

— Всю жизнь мечтал полетать на флаере, — улыбнулся Степан.

— В твоем мире тоже есть флаеры?

— Нет, к сожалению. Есть самолеты, но это не то… а флаеры — только в фантастических книгах. Я смотрю, тут, у вас, действительно страна сбывшихся надежд и мечтаний.

Однако за флаером пришлось все же садиться в вагончики и лететь на окраину города, где находилось большое летное поле и стояли ангары. Как понял Степан из объяснений Фреи, аппараты с ручным управлением, как потенциально опасный вид транспорта, не допускаются в город. За городом летай, сколько хочешь, а в воздушном пространстве города — нельзя. Исключения сделаны только для специальных служб — медицинских и аварийных.

Фрею и Степана встретил человек в черном, специфически испачканном комбинезоне, по-видимому, механик. Для убедительности этой мысли человек вытирал руки ветошью. Он представился как Ипат Федорович и в самом деле оказался механиком.

Ипат Федорович помог выкатить из ангара двухместный, ярко-оранжевый аппарат, приплюснутой эллипсоидной формы без крыльев. Только сзади имелись что-то вроде ракетных стабилизаторов с двумя вертикальными килями.

Фрея опытным движением (как отметил Степан) откатила прозрачный фонарь кокпита и ловко запрыгнула на переднее сидение. Её спутнику пришлось занять заднее место пассажира. Хотя нет, в данном случае — не пассажира, а борт-стрелка. Для исполнения этой обязанности поэту вручили небольшое короткоствольное ружьё, стреляющее энергетическими зарядами.

— Хорошенько ознакомьтесь с оружием, — сказала Фрея своему спутнику, — от этого может зависеть наша с вами жизнь.

Степен со всей серьезностью отнесся к совету. При наставничестве Ипата Федоровича внимательно осмотрел оружие. Вместо магазина с патронами в гнездо на цевье ружья вставлялся мощный самоподзаряжающийся аккумулятор. К сожалению, — заметил мужчина, — при интенсивной стрельбе подзарядка идет медленнее, чем разрядка. Для этих случаев предусмотрена быстрая замена батареи. Разряженная батарея полностью восстанавливает свою мощность за 8-10 минут, смотря по состоянию атмосферы и её энергетической насыщенности.

На стенке плоской коробки с аккумулятором имелась индикаторная панелька, указывающая уровень заряда. Сейчас панелька горела ярко-синим цветом, что соответствовало полному заряду. При истощении заряда наполовину, — объяснил Ипат Федорович, — цветовая полоска уменьшится вдвое и будет гореть зеленым цветом. Если энергетический магазин почти опустошен, полоска станет еще уже и засветится оранжевым, а потом и красным. После чего стрельба станет невозможной. И нужно менять аккумулятор, либо дождаться самоподзарядки.

На корпусе оружия имеется также регулятор мощности в виде ползунка, который удобно передвигать пальцем. На минимальной отметке можно произвести 100 выстрелов. При этом убойная сила будет равняться примерно мощности пули сорок пятого калибра.

На отметке средней мощности заряд превращает в пепел объект массой до 70 кг. Соответственно число выстрелов уменьшается на треть. Максимальный заряд гарантированно уничтожает объекты в радиусе 10 метров с убыванием поражающего фактора до 15 метров. Таких выстрелов можно произвести только два.

Ипат Федорович пожелал разведчикам счастливого полета, Фрея включила двигатели, спрятанные где-то внутри аппарата, и флаер почти вертикально взлетел в алмазно-голубое небо. Полет был почти бесшумным и на редкость стабильным для представителя малой авиации. Поэтому ничто не мешало любоваться открывшимися просторами.

До самых дальних пределов чередовались поля и небольшие рощи. Лишь на самом горизонте туманно вырисовывался контур, по-видимому, другого города. Когда флаер набрал нужную высоту, примерно метров 500, Фрея включила автопилот и повернулась к Степану.

— Там есть рюкзак, — сказала она, — возьмите из него бутылку апельсинового сока и бутерброды. Это будет ваш завтрак.

Степан открыл широкий клапан рюкзака, достал сверток с бутербродами и высокую узкую бутылку с соком. На самом дне лежали с десяток аккумуляторных магазинов для ружья. Фрея указала, где их пристроить, чтобы были под рукой, — на боковые узкие полочки с бортиками.

Аккуратно разложив аккумуляторы по пять штук слева и справа своего сидения, Степан принялся за бутерброды с чем-то, напоминавшим жареные бананы.

— А кофе у вас случайно не найдется? Привычка, знаете ли, по утрам…

— Извините, Степа, я не догадалась. Кофе надо было спросить у Ипата Федоровича, он у нас кофеман известный.

То, что его назвали ласково Степой, мобилизованному поэту понравилось. Случайная это оговорка или… Впрочем, и оговорки неслучайны, как учил старик Фрейд.

Плато, над которым они летели уже полчаса, продолжился склоном, сплошь одетым кронами деревьев. Это были дикие неухоженные леса. Корявые изуродованные стволы становились все ниже и тоньше, пока не перешли в карликовые березки. Затем исчезли и они. Теперь флаер летел над сумрачной тундрой. Свет искусственного солнца сюда уже почти не доходил. И с каждым километром мрак вокруг сгущался. Стало холодно, кабину пришлось закрыть.

Вскоре в воздухе закружились первые снежинки. Снегопад перерос в метель, метель — в буран. Все это Степан уже проходил только в обратном порядке — из холода тундры в тепло Зембландии. Вихри трепали маленький аппарат все яростнее. Флаер еле тащился и слишком охотно клевал носом. Дальнейший полет становился опасным. Во всяком случае, на этой высоте.

Фрея это поняла и стала поднимать машину, в надежде найти попутное течение воздуха. Внизу холодный воздух засасывался в теплую область. Наверху же картина будет обратной, теплый воздух должен устремляться в холодную зону. Попутный эшелон отыскался на высоте полутора километров. Теперь они летели вровень со скоростью ветра, качка и броски совершенно прекратилась. Видимость однако, оставалась нулевой, словно в молочном киселе. Фрея вела аппарат по приборам. Даже мощный носовой прожектор не мог пробить эту мешанину снега и ветра.

Наконец грозовой фронт был пройден. Снег почти исчез и видимость улучшилась. Флаер постепенно снижался, унылая тундра стелилась под днищем. Справа смутно различалось в сумерках что-то, напоминающее кучку деревенских построек. Степан указал Фрее на эти постройки, спросил, что это такое? Фрея ответила, что не знает, возможно, какая-то деревня, скорее всего, заброшенная.

Девушка повела ручку управления вправо, аппарат наклонился на правый борт и стал описывать широкую дугу, они пролетели над домами, похожими на сараи и амбары. Нигде никого не было видно — ни людей, ни собак. Деревню опоясывал покосившийся забор, а местами лежащий на земле. Видно было, что деревню или ферму покинули давно.

Наряду с сараями высилась нечто, напоминавшее силосную башню, на вершине которой имелась смотровая площадка под навесом. Башня, очевидно, использовалась еще и в качестве дозорной.

Покружив над деревней, Фрея вернула летающую машину на прежний курс. И примерно через пару километров разведчики наконец увидели бредущих по тундре людей. Вернее, нелюдей. Это были драурги — тупые злобные мертвяки. Они ковыляли неспешно, но безостановочно. Группами по три-пять зомби, иногда больше. Однако этих групп было бесконечное множество.

На первый взгляд они походили на беженцев, волна за волной движущихся от опасности в безопасные районы. Но они не были беженцами, они были безжалостными убийцами.

Фрея замедлила скорость и снизилась, чтобы лучше рассмотреть, что они собой представляют. Свет фар флаера выхватывал из сумрака ужасные лица, обезображенные безумием, гниением, травмами, очевидно полученные в предыдущих набегах. Или, вероятно, драках между собой. Когда у них долго нет пищи, возможно, они жрут друг друга.

Судя по всему, у них нет вожаков, они идут тупой массой, хотя, не исключено, что ими движет стадный инстинкт.

Некоторые зомби поднимали головы и реагировали на пролетающий флаер злобными оскалами. Степан мельком подумал — не дай Бог, сейчас оказаться в гуще этих монстров.

От одной мысли о такой участи, холод ужаса продирал между лопатками. И тут, словно поэт разбудил лихо, случилась ужасная вещь. Фрея неосторожно спустилась до 10 метров. Несколько зомби вдруг подпрыгнули так высоко, что оказались вровень с низко летящим аппаратом. Одного зомби флаер сбил в лобовом столкновении, трое зомби промахнулись, а двое уцепились за стабилизаторы.

Центровка машины сразу оказалась нарушенной, флаер задрал нос и от этого резко потерял скорость. Двигатели взвыли на предельных оборотах, очевидно, Фрея пыталась увеличить тягу, но аппарат коснулся днищем земли, подпрыгнул, ударился боком. И сразу на него навалились со всех сторон драурги. Однако, к счастью, флаер по-прежнему мог двигаться. И он двигался по мерзлой земле, поросшей мхом, как глиссер по воде. Столкновения с драургами невозможно было избежать, ибо они были везде. Корпус аппарата содрогался от ежесекундных ударов о тела тварей. Кровь и мясо ошметками разлетались по сторонам. Некоторые уцепившиеся зомби срывались со стабилизаторов, некоторые упорно держались, пытаясь прогрызть или сломать пластиковый колпак кабины. Пока это им было не под силу.

Степана бросало в кресле во все стороны, словно ковбоя, решившего укротить норовистого быка. Это было родэо еще то. Несколько раз он ударялся головой о колпак и довольно болезненно грудью и плечами. С трудом он сумел пристегнуться и найти ружье, валявшееся под ногами. Прямо перед лицом Степана виднелась морда зомби, пытавшегося зубами прогрызть прозрачный колпак, но зубы соскальзывали, и укуса не получалось. От злости монстр выл и бился головой, колпак оказался крепче, а голова монстра сильно сплющилась и вывалился один глаз.

Тут ему на помощь пришли еще два монстра, гораздо крупнее. Это были гориллообразные особи с длинными клыками. Саблезубые монстры сумели поцарапать колпак, а потом и воткнуть клыки в поддавшийся пластик. Клыки дымились, вернее это дымилась слюна, вытекавшая из их пастей. И под действием этой слюны, очевидно представлявшей собой концентрированную кислоту, пластик плавился.

Это походило на кошмарное сновидение, и хотелось проснуться в теплой гостиничной постели, но, увы, все происходило наяву. Степан горько пожалел, что полез в эту авантюрную разведку. Но ему стало стыдно перед девушкой, которая мужественно держалась из последних сил. Мало того, ведет машину с поразительным мастерством в совершенно нереальных условиях.

— Фрея! — крикнул Степан, — поднимай самолет!

— Не могу! Движки не тянут. Надо сбросить лишнюю обузу…

Под мощными челюстями одного из гориллобразных пластик проломился. И стал кусками отваливаться, его ломали грубые пальцы. В кабину сейчас же ворвался ледяной вихрь и зловонье, исходившее от тварей. Монстр сунулся в кабину, и тогда Степан выстрелил прямо в открытую пасть. Вспышка ослепила, но только на секунду. Поэт успел ужаснуться, он не знал, на какую мощность было настроено ружье. Если на полную, то все бы превратилось в пепел — и флаер и монстры. К счастью, регулятор мощности был установлен на минимальный разряд. Голову монстра разнесло в осколки, клочья и брызги. Безголовое тело упало и исчезло в вихре. Когда в дыру сунулся другой зомби, его ждала та же участь. Вспышка — и косматая башка разлетелась, как лопнувшая бутылка, в которую попала пуля сорок пятого калибра.

Флаер, избавившийся сразу от двух огромных тел, тотчас рванулся вверх, но на высоте пяти метров столкнулся с прыгуном и один из стабилизаторов обломился. Видимо, он треснул еще при ударе о землю и сейчас это столкновение доконало треснувшую плоскость. Летящая машина сейчас же стала заваливаться, и вот флаер перевернулся. Но летчица сумела вернуть аппарат в исходную позицию. И, уменьшив с одной стороны тягу одного двигателя и увеличив мощность другого, сумела компенсировать дисбаланс и постепенно набрала спасительную высоту. Медленно, очень медленно флаер полетел обратно в сторону города. Неужели мы чудом вырвались, подумал Степан и опять же себя обругал, потому что флаер снова стал терять устойчивость и все норовил перевернуться брюхом кверху. В принципе, наверное, можно было лететь и брюхом кверху. Но, очевидно, повреждения аппарата были столь сильны, что он еле тянул. Даже неопытному глазу было очевидно, что долго воздушной машине не продержаться.

— Придется садиться! — сообщила Фрея не очень радостную весть.

— Давай в деревню, — подсказал Степан, — может, там укроемся!

Флаер сделал маневр поворота, закачался, словно лодка под ударами волн. Двигатели работали не стабильно, то взревывали, то затухали. И тогда авиетка падала и вновь взлетала так, как летает воробей. Наконец показались строения и быстро стали приближаться. Однако до деревни они все-таки не дотянули. Флаер вдруг задымил и резко пошел на снижение.

Фрея жестковато посадила раздолбанную авиетку у самого подножья холма, на вершине которого находилось селение. Удар отдался в позвоночник, и в шее стрельнуло болью. Но, в общем, без особых последствий. Морщась от боли, Степан собрал на полу разбросанные аккумуляторы для ружья, запихнул их в рюкзак. Фрея подняла колпак, и они выпрыгнули из машины на твердую землю.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Не раздумывая ни минуты, они бросились бежать вверх по склону. После теплой кабины на открытом воздухе холод особенно ощущался. Степан застегнул куртку, жалея, что не взял свитер и головной убор. Фрея затянула змейку молнии под горло.

Едва они поднялись на плато, как внизу загорелся брошенный флаер. Пламя было не сильным, черный дым разносился ветром. Пахнуло горелым пластиком.

— Он не взорвется? — спросил Степан.

— Вообще-то, не должен. Сейчас сработает система пожаротушения, если она исправна.

Они стояли на вершине, слегка запыхавшиеся от быстрого бега в гору и смотрели на обреченную летательную машину. И точно — флаер окутался белым облаком пара, и пламя погасло. Какое-то время машина еще дымила, потом ветер развеял пар и дым. Аппарат лежал разбитый, обгорелый, мертвый. А это означало, что они обречены, если останутся на месте. Но и до города пешком идти слишком далеко. Степана передернуло от холода и страха.

— Мы можем вызвать помощь? — с надеждой спросил он.

— Конечно, — сказала Фрея и достала из кармана узкую черную коробочку, по-видимому, коммуникатор.

Засветился экранчик, девушка нажала кнопку вызова одного из абонентов, который был в памяти её аппарата. Приложив коммуникатор к уху, Фрея застыла в напряженной позе ожидания, и когда ей, по-видимому, ответили, оживилась и стала говорить:

— Маркус! Мы обнаружили их. Примерно, в ста пятидесяти километрах на юго-восток. Численностью примерно несколько тысяч. Передвигаются со средней скоростью три-четыре километра в час. Если вы выслали других разведчиков, предупреди их, что среди драургов есть особи, способные совершать прыжки в высоту до десяти метров. Я этого не знала, и мы поплатились за это. Наш флаер разбит, сгорел и стал непригоден. Я и товарищ Одинокий целы и невредимы. Находимся в заброшенной деревне. Передаю координаты…

Фрея вытащила из коленного кармана сложенный в прямоугольник бумажную карту, развернула её. Ветер подхватил и стал трепать свободный конец карты. Степан поймал и придержал бумагу за угол. Девушка посветила экранчиком, просмотрела координатную сетку и сообщила нужные цифры невидимому Маркусу.

— Хорошо, — сказала Фрея, складывая и пряча карту обратно. — Мы будем ждать, скорее всего на смотровой площадке башни… да, здесь есть башня… Оружие есть. Ждем.

Фрея убрала коммуникатор.

— Ну, что он сказал? — Степану не терпелось узнать подробности.

— Помощь прибудет в течение часа.

— В течение часа! — взвился поэт. Почему так долго?!

— Мы пролетели слишком большое расстояние. Быстрее не получится…

— Да за час эти твари нас разорвут в клочья! Нужно уходить пешком. Зомби двигаются медленно, мы легко оторвемся от них. Встретим помощь по дороге.

— В тундре нас могут не найти. К тому же…

Голос девушки дрогнул.

— Что?

— Я вряд ли смогу идти. Сильно ушибла колено при посадке.

— Ты же сейчас только бежала…

— Да вроде сначала ничего было… а теперь не могу ногу согнуть.

Девушка шагнула и чуть не упала. Степан подхватил ее за локоть.

Этого только нам не хватало, пронеслась у него ужасная мысль.

— Что же нам теперь делать? — сказал он, скорее риторически. — Рыть окопы и держать оборону?

— Оборону лучше держать наверху башни, где мы и условились ждать помощи. Башня высокая, прыгуны туда не допрыгнут.

— Ну, тогда пошли, не будем терять время, — сказал Степан, — Обопрись на мое плечо, до башни доковыляем, а там я тебя подниму на закорках. Ты стройная, думаю, не тяжелая.

— Я легкая, как пушинка!

Девушка пыталась приободрить мужчину.

Они направились к башне. Фрея не так уж и хромала, но для похода в обратный путь сил у нее, конечно, не хватит. Проходя мимо амбара, Степан отметил его ветхость и заброшенность — полусгнившие доски, прорехи в стенах, выбитое стекло в маленьком оконце со сломанными перекладинами. Подумал со страхом, что если лестница в башне окажется такой же гнилой, как обшивка амбара, то это будет означать, что обороняться придется на земле. И никакое ружье им не поможет, ведь нежити, которая движется медленно, но неотвратимо, несть числа.

Они остановились передохнуть.

Башня возвышалась над ними двадцатиметровой громадиной, круглая в плане. Стены были глинобитные, побеленные известкой. Непогода изрядно попортила побелку, глиняные пятна там и сям придавали сооружению запущенный вид, как и всё здесь.

Вход преграждали высокие створки дверей сверху полукруглые. Замка не было, да и створки держались кое-как на проржавевших петлях. С ужасным скрипом дверь отворилась от легкого толчка рукой. Если снаружи хотя и было сумрачно, но все же вполне сносно различались предметы, строения и земля, то внутри башни царил абсолютный мрак.

Изнутри тянуло сыростью, плесенью, гнилью, но зверьем не пахло. И, по-видимому, можно было заходить без опаски. Однако, входить в такую тьму без фонаря надо осторожно. Иначе можно наткнуться на какую-нибудь острую палку, проволоку или вообще упасть в яму. Скажем, в подвальное помещение.

— Почему ты не взяла фонарик? — упрекнул спутницу Степан.

— Почему не взяла? Взяла…

Фрея вытащила из своих волшебных карманов небольшой фонарик, передала его ворчливому спутнику. Узкий яркий луч прорезал тьму и сразу уперся в перила, обрамляющие круглую яму в полу. В яму вели каменные ступени, по-видимому, в подвал, как и предполагал Степан.

Они обогнули ограждения и обнаружили другую лестницу, ведущую наверх. Лестница вилась вдоль стены и, к сожалению, была деревянной. Степан попробовал ступени на прочность. Они заскрипели, но выдержали его вес. Вроде, крепкие. Фрея, хромая, подошла и попыталась подняться самостоятельно. Это ей удалось. Держась за перила, девушка стала подниматься, слегка приволакивая ногу.

Степан хотел помочь ей, но вернулся к ограде. Взявшись за перила ограды, он потянул на себя и полусгнившее дерево сразу обломилось. Через пару минут он сломал всю ограду и разбросал подальше обломки.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Фрея.

— Хочу, чтобы эта яма приютила хотя бы несколько тварей. Если только они не видят в темноте.

— Они вообще плохо видят. Угол зрения у них примерно 30 градусов. Если не поворачивают голову, могут пройти рядом и не заметят.

— Это хорошо, — отметил Степан. — Что вы еще про них знаете?

— Немного, — ответила Фрея, прицепила фонарик карабинчиком к верхнему кармашку комбинезона и стала подниматься по ступеням. Повисший на кольце фонарик освещал лестницу.

Степан воткнул ружье в полупустой рюкзак, закинул ношу за спину, догнал девушку, подставил плечо. Девушка крепко обняла мужчину за шею так, что он почувствовал ее упругую грудь. С его помощью подъем пошел заметно быстрее.

— Зомби могут атаковать сквозь заборы, стены, лестничные пролеты и потолки, а также успешно проходить сквозь эти препятствия, — продолжила Фрея.

— Это плохо, — выдохнул Степан, придерживая девушку за руку, чтобы та не соскальзывала с его плеча.

— Однако разрушать постройки они не стремятся. Зомби не имеют социальных связей, то есть если вас заметил один, то это еще не значит, что за вами пойдут все остальные.

Зомби ВСЕГДА начинают бежать за ближайшим движущимся живым объектом. Даже если они уже за кем-то гонятся, то могут переключиться на другого человека. Их можно отвлечь брошенной пустой банкой, бутылкой, камнем.

Максимальная дальность зрения у них сто метров. Они не мыслят и не говорят.

— Откуда они вообще взялись?

— Предположительно, это бывшие преступники, прошедшие через смертную казнь.

А еще обезьянолюди, предшествовавшие человеку.

— Неандертальцы что ли?

— Да, они.

— Так это они прогрызли кабину нашего флаера!

И тут ступенька под ними с треском обломилась. Они рухнули в пустоту. Но Степан успел зацепиться руками за боковину лестницы, а девушка — уцепиться за него. Нет ничего ужаснее, чувствовать под ногами пустоту. Пустоту высоты. Главное, не расслаблять руки на всю длину. Потом не подтянешься. Вися в таком напряженном состоянии, Степан подождал, пока Фрея забиралась на лестницу, потом с ее помощь, он залез сам.

Кое-как они выбрались. Слава богу, фонарик не разбился, и они могли осмотреться. Позади них зияла дыра. Впереди поджидала коварная неизвестность.

— Давай так, — принял решение Степан. — Надо распределить вес как можно шире.

— Как это?

— Ляжем и будем ползти. Так мы расширим площадь соприкосновения с лестницей.

— Хорошая идея. Мне уже давно хочется ползти.

Степан не знал, шутит девушка или говорит серьезно.

И вот они поползли. Девушка впереди, мужчина сзади, чтобы случай чего подхватить и поддержать. Едва Фрея, забывшись, уперлась в ступеньку больной коленкой, как вскрикнула от боли. Но постепенно приноровилась. И подъем продолжился в неплохом темпе. Они извивались яко змеи, ползли и отдыхали. Все выше, выше. И, наконец, достигли самого верха.

Пока Фрея лежа отдыхала, Степан осматривал помещение. Оно было круглым, в центре люк, через который они сюда попали. Люк не закрывался и не огораживался. Само помещение было совершенно пустое. В круглой стене имелись два узких окна, наподобие бойниц, и дверь, ведущая наружу, где имелся балкон. Степан осмотрел его. Круговой деревянный балкон с перилами опасно скрипел, но все же, судя по виду, был крепче лестницы.

Отсюда открывался широкий вид на тундру. Прихрамывая, подошла Фрея, и они, положа руки на перила, стояли так молча — плечо к плечу.

— Наверное, вы сейчас жалеете, что согласились полететь со мной в разведку? — тихо сказала Фрея.

Степан смутился, не зная, что ответить. Конечно, он жалел… и одновременно восхищался мужеством этой, еще такой молодой девушки. И потому ему хотелось соответствовать ей. И не уронить в ее глазах мужскую честь.

Он чувствовал к ней какую-то особую теплоту. Его пленили даже не столько ее девичьи чары, сколько что-то невыразимо родное. Чуть ли не кровное. Как будто она была его сестрой или дочерью.

Он уже хотел сказать ей что-то ласковое, успокоительное, но не успел. Ему показалось, что внизу земля зашевелилась. В следующее мгновение он понял, что это движутся зомби. Словно волна прилива, они обтекали башню. Одни шли через деревню, не останавливаясь, другие заходили в сараи, амбары. Некоторые залазили на крышу строений. Такое хождение было опасным, доски ломались, драурги падали внутрь сарая или, споткнувшись, скатывались по крыше и падали на землю. Многие после падения не могли встать и с поломанными костями ползли к своей безумной цели.

Степан достал из рюкзака ружье. Еще раз проверил аккумулятор. Заряд был полным.

Башенная лестница уже скрипела под тяжестью мертвяков, значит, кто-то из них решил посмотреть, нет ли здесь поживы. Впрочем, зомби ничего не «решают» и не думают. Они тупо идут, и если на пути попались ворота, заходят, попадается лестница, поднимаются по лестнице. Но вот когда они увидят пищу, то есть живого человека, тут срабатывает инстинкт — сожрать живое, разорвать, выпить кровь, высосать мозг, разгрызть кости…

Степан стал в проеме двери и взял на прицел люк, из которого вот-вот появятся упыри. Подумал, жаль, что они не взяли второе ружьё. Фрея могла бы стрелять через бойницу в того, кого Степан пропустит. Но пусть она пока остается на балконе, авось, туда не доберутся.

Голова драурга появилась над обрезом люка. Он тупо поднимался по лестнице, бессмысленно глядя прямо перед собой. Драург одет был в какие-то лохмотья. Жуткий шрам пересекал его лицо и без того безобразное, покрытое зелеными пятнами тления.

И вот он увидел Степана, в глазах упыря зажегся алчный огонь. Он увидел добычу с теплой кровью. Его мучили жажда и голод все то долгое время, пока он шел по тундре, преодолев, возможно, сотни километров. Но сегодня был явно не его день.

Выстрел из ружья был не слишком громким, и вспышка не такая яркая. Или Степан уже научился вовремя прикрывать ресницами зрачки, не совсем закрывая глаза, а лишь в момент нажатие на курок. Микрозаряд плазмы угодил зомби в грудь. Удар был сокрушающий. Драурга отбросило так сильно, что он перелетел через люк и упал на пол по ту сторону.

На смену поверженному монстру уже поднимались другие. Сразу двое протиснулись в люк. На этот раз Степан не стал дожидаться, когда они ступят в помещение, и выстрелил в ближайшего зомби. Мертвяк покосился и рухнул в люк, увлекая своего компатриота. Однако на смену им перли трое, а за ними уже напирала толпа. Зомби рычали от вожделения, но мешали друг другу прорваться к добыче. От злости они даже кусали друг друга. А одному оторвали руку.

Степан перевел ползунок регулятора в среднее положение, увеличив мощность заряда. И выстрелил прямо в это сборище, толкающееся на лестнице перед люком. Жахнуло изрядно! Вспышка сожгла ближайшего упыря, остальных покалечила и отбросила вниз. Было слышно, как они падали, круша перила и ступеньки.

Степан хотел еще одним мощным зарядом вообще снести лестницу и лишить зомби возможности добраться на смотровую, но тут раздался крик Фреи. Степан выскочил на балкон. Через перила перелезали трое, один кошмарнее другого. Как они, черт побери, проникли на такую высоту? По стене что ли лезли?

— Фрея, падай на пол! — Степан взял на мушку одного монстра, который был ближе всего к девушке.

Фрея упала на руки, и Степан сейчас же выстрелил в упыря. Потом в другого и третьего. С близкого расстояния трудно было промахнуться. Двое улетели с балкона, частично сломав перила. Первый дергался в конвульсиях. У него была пробита грудь. Сквозь рану были видны доски пола. Руками монстр пытался схватить девушку за ногу. Фрея отползла, вскочила и, отломив кусок от сломанных перил, взяла дубину двумя руками. И как только снизу появилась голова очередного монстра, она нанесла мастерский удар.

В это время Степан отбивал атаку, напавших сзади. Степан шел и стрелял беспрерывно. Пока куча тел не заслонила дорогу и атака захлебнулась. Индикатор заряда светился желтым. Лучше сейчас его поменять, а то можно ведь и не успеть. Он снял рюкзак, достал новый аккумулятор, заменил им старый. Еще два свежих рассовал по карманам. Снова надел рюкзак. Если схватят сзади, у него была возможность вывернуться из лямок и отскочить.

Прямо у него под рукой над перилами появилась очередная голова, Степан коротким движением врезал прикладом в челюсть. Монстр рыкнул и полетел вниз. По стенам позли зомби, как муравьи ползут по стволу дерева. Стены, очевидно, были некрепкие, продавливались. Мертвяки втыкали в стены пальцы и ползли вверх. Они чувствовали живых и жаждали их крови.

Перегнувшись через перила, Степан сбил несколькими выстрелами особо опасных и свирепых. Но что толку. Они уже облепили башню, плотным строем ползли наверх.

Казалось, прошла вечность, с тех пор, как Фрея вызвала помощь. А спасительный флаер все не появлялся.

— Где же твои друзья?! — в отчаянии крикнул поэт, меняя аккумулятор.

Фрея не ответила. Ей было не до ответа. На балкон влезли сразу пятеро обезьянолюдей — шерстистых, страшных, с клыков капала слюна. Девушка швырнула в них обломок доски и укрылась за спину своего мужчины.

— Как же вы достали, твари! — сказал Степан и, поставив заряд на максимальную мощность, выстрелил в эту кучу тел. Огнем опалило стену башни, часть балкона исчезла вместе со всеми, кто там находился. В небо поднялось облако дыма и смрада от сгоревших тел. Концы поломанных перил загорелись. Однако, передышка получилась недолгой.

Через дверь из башни на балкон стали вылезать зомби. Очевидно, рухнувшая лестница их не остановила. Они тоже поднялись по стене. К ним в подкрепление лезли снаружи.

— Прыгаем вниз, — сказал Степан.

Девушка взяла его за руку, они повернулись к перилам и глянули в пустоту. Сердце взлетало от предчувствия падения с такой высоты. Но выхода не было. Лучше короткий полет, а там будь что будет. Все лучше, чем быть разорванным и пойти в пищу зомби-людоедам.

В тот момент, как они, держась за руки, уже хотели перекинуться через перила, раздались частые выстрелы и монстры как горох посыпались с балкона. К смотровой площадке подплывал флаер. Кабина у него была открыта, кто-то стоял в полный рост и стрелял по упырям, ползущим по стене. Другой управлял полетом. Флаер был четырехместным.

Машина правым бортом подплыла вплотную к перилам. Молодой человек, чьи меткие выстрелы спасли отчаявшихся людей, крикнул им:

— Экипаж подан! Прошу садится. Быстро, быстро!

Степан и Фрея перевалились через перила, но уже не в пустоту, а на мягкие сидения.

Флаер сейчас же отвалил, молодой человек закрыл прозрачный колпак кабины.

Они летели домой. Все кончилось. Спасенные все еще не могли поверить, что выбрались невредимыми из этого ада.

— Держитесь, — сказал тот, кто управлял машиной, — будем резко набирать высоту! Сейчас здесь станет жарко.

Летающая машина стремительно поднималась, и вся ширь тундры вдруг стала видна. Сотни огненных шаров летело со стороны Зембландии и по дуге падали на землю. После чего огненный шквал катился по тундре, сжигая все на своем пути. Вскоре внизу бушевало море огня. А шары все летели, летели дальше к горизонту и там тоже начался огненный ад.

— Башня работает, — сказала Фрея. — Указывая на летевшие огненные шары.

— Какая башня? — не понял Степан.

— Оборонная башня, — пояснил молодой человек. — Извергает искусственные шаровые молнии. Дальность поражения 500 километров.

Мимо пролетели несколько флаеров.

— Корректировщики, — пояснил всезнающий молодой человек.

Потом он включил бортовое радио, и все прослушали сообщение о ходе боев с прорвавшимися к городу зомби. Особо отличились славные воины Рима.

— Золото отрабатывают, — усмехнувшись, сказал Степан.

— Какое золото? — поинтересовался парень.

— Да так, одна история со скверным запахом.

Молодой человек задорно рассмеялся, будто ему уже рассказали историю про золотые унитазы. Или он прочел мысли собеседника.

Степан уже некоторое время всматривался в лицо парня и никак не мог понять, почему оно знакомо ему?

Молодой человек заметил это внимание к своей персоне, усмехнулся:

— Не ломай голову, батя. Я — Амур, твой сын.

— Ты — Амур!?! Удивился поэт.

— Я же обещал вырасти и вот вырос. У нас это запросто. Главное, захотеть. Так ведь, сестренка?

— Вы ко мне обращаетесь? — спросила Фрея.

— К тебе, к кому же еще. Тут только одна моя сестренка. Это ты. Если, конечно, помнишь, как я уходил на поиски папани. Ты, правда, совсем карапузом была. Но помнить все равно должна…

— Господи, конечно, вспомнила! Братик! Но почему Амур? Ты же был…

— Не важно, кем я был. Сейчас у меня новое имя и новый статус.

— И кто же ты сейчас, если не секрет?

— Ангелы мы тепереча, — ответил Амур, опять переходя на свой любимый шутовской тон, и кивнул в сторону Степана. — А точнее, евонный ангел-хранитель…

— Однако… — только и смог сказать «батя».

— Так, значит, вы — мой папа? — сказала Фрея и покраснела, — а я чуть в вас… не влюбилась.

— А я сразу признал в тебе родную кровь, — слегка слукавил отец. — Даже не ожидал, что ты так быстро отыщешься. Хотел искать тебя в Киндерграде.

— Меня оттуда забрали, как только подросла.

И тут Степан спохватился:

— А как поживает Лира? Ох, и разыграла ж она меня… До сих пор мурашки пробирают, как вспомню… Ладно, хороший урок мне преподали. Так что там с Лирой?

— А ты ее сам спроси, — ехидно ухмыльнулся Амур.

Степан недоуменно оглядел кабину и только потом задержал взгляд на том, кто вел флаер и сидел к нему спиной. Вернее, сидела, потому что это оказалась женщина. Она повернулась лицом к веселой компании, сняла шапочку и летные очки-зеркалки. Это была Лира.

Больше всех наслаждался эффектом вредненький мальчик. Впрочем, не мальчик он уж был, а мужчиной двадцати лет.

В тесном пространстве флаера произошел круговорот тел, обмен мест: Лира перешла к Степану, Фрея на место Амура, Амур на место Лиры и взял рычаги управления на себя.

Лира и Степан обнялись.

— Можете облобызаться, я разрешаю, — сказал Амур, глядя на счастливую пару в зеркало заднего вида.

Оторвавшись от губ Лиры, поэт сказал:

— Надеюсь, вы мне расскажете, как вы меня нашли, и вообще…

— Вообще, это было несложно, — ответил словоохотливый водитель, — учитывая мои полномочия…

— Да, это он все устроил, — подтвердила Лира.

— Ну, раз мы все в сборе, давайте решать, как нам быть дальше? — сказал поэт Одинокий.

— Дальше будет новая жизнь, — сказал ангел-хранитель, оборачиваясь и улыбаясь во весь рот. Потом сказал серьезно. — В которой каждый пойдет своей дорогой.

— Как же так, — огорчилась Лира. — Мы только нашли друг друга и тут же расстанемся? Это не по-человечески.

— А я пока не решилась стать актуальной, — сказала Фрея.

— Да и я не спешу, — ответил Степан.

— Мне тоже что-то не хочется туда, — согласилась Лира.

— Ну, как хотите, — сказал Амур. — Было бы предложено, а ваше право отказаться. Мне же легче за вами приглядывать… Значит, так и запишем: вы выбираете Бытие.

— Слушай, Амур, — обратился Степан к сыну-ангелу, — ты можешь мне сказать, почему я здесь оказался. Ведь я еще не так стар…

— У тебя, папочка, было банальное отравление паленой водкой.

— А откуда у меня была шишка на голове?

— Когда ты потерял сознание, ударился головой о батарею.

— Вообще-то, я подумал, что это Клавка меня трахнула скалкой… У меня жена частенько руки распускала, — пояснил поэт. — Если бы можно было все начать сначала, ни за чтоб не стал на ней жениться. Теперь я понял, что мне нужна такая женщина, как Лира.

— А с середины — не хотел бы?

— В каком смысле, с средины?

— С того места, когда Лиру затолкали в машину опасные типы… в ту роковую ночь.

— Ах, вот ты о чем… — нахмурился Степан. — Всю жизнь меня мучил этот позорный эпизод из моего прошлого. Может, из-за этого я и пить начал… Никак не мог простить себе тогдашнего малодушия.

— А сейчас? — сказал Амур. — Сейчас можешь?

— Не знаю, — угрюмо ответил Степан.

— Ну, что ты человеку настроение портишь? — укорила Лира Амура. — Как был пацаном бесцеремонным, так и остался. Хотя и в ангельском чине.

— Ну, извините, — повинился ангел-хранитель. — Я только хотел предложить начать все с середины…

— Постой, — встрепенулся Степан, — что значит, предложить?

— Силенок у меня, конечно, не как у архангелов, но кое-что умеем: могу прямо сейчас перенести тебя в тот момент пространства-времени, когда… ну, ты сам помнишь, когда.

— Была теплая летняя ночь на исходе, — медленно проговорил Степан. — Уже чуть посветлело небо. Мы с Леной, которую звали Чукчей, подходили к ее дому в Разгуляе. Слегка поддатые, после гостеприимного дома ее подруги…

Настроение у Степана было приподнятым. Чувствовал он, что сегодня-то у них с Чукчей все сладится. Наверняка, она пригласит его к себе на чашечку предутреннего чая…

Они уже подходили к Разгуляю, оставалось квартала два. Когда что-то зловещее наполнило романтическую атмосферу ночной прогулки. Эхо пронеслось по пустынным улицам, голос боли и страданий. «Помогите!» — кричала девушка, которую тащили два темных типа. На пустыре, недалеко от новых девятиэтажек, стояла машина, «волга» новой модели «Газ-21». Девчонку затаскивали в салон. Затащили, дверцы захлопнулись.

— Ты чего стоишь?! — спросила Степана Чукча, резко, зло спросила.

— Да на хрена она мне сдалась! — огрызнулся Денисюк, от бессилия кусая губы.

— Эй, вы! — закричала Чукча. — Суки поганые, вы что делаете!!!

Она безрассудно бросилась к машине, Степан, не торопясь, поспешил за ней. «А если у них ножи?..» — холодея, подумал он.

На бегу Чукча споткнулась от того, что слетела с ноги босоножка, она сняла обувь и хотела каблуками ударить по капоту машины. Окутанная мраком «волга» вдруг осветилась габаритными огнями, взревел мотор, взвизгнули шины. Машина умчалась в сторону Северной дамбы, на загородную трассу.

Чукча, как была босиком, бросилась бежать вниз по улице, свернула за угол, в противоположную сторону от своего дома. Там, на углу улиц «Большевистской» и «Горького», было отделение милиции, догадался Денисюк. Но все равно спросил, пыхтя сзади:

— Куда ты?

— В жопу! — на бегу отвечала подруга.

— Рехнулась? Тебя же и заберут как пьяную.

Чукча молча добежала до отделения. Двери оказались открытыми. Степан вошел следом в сонный вестибюль. Его подруга довольно толково объясняла дежурному, сидевшему в «аквариуме», что похитили девушку, двое неизвестных, на автомобиле «волга», серого цвета («Ночью все машины, как кошки, серые», — заметил помощник дежурного.), под номером ПМЖ 8643, они уехали в сторону Ново-Свирского тракта…

«Она даже номер запомнила!» — удивился Денисюк.

К его еще большему удивлению милиционеры быстро врубились в суть дела. Старший сейчас же по рации объявил постам ГАИ северной части города, задержать автомашину «волга», предположительно серого цвета государственный номер такой-то…

Выполнив свой гражданский долг, Лена вышла на улицу. Простоволосая, растрепанная, босоножки она так и не надела. И никто из милиционеров её не задержал. Денисюк стал оправдываться:

— Сучки! Таскаются по кабакам с незнакомыми мужиками, а потом орут: «Насилуют!» Вот из-за таких блядей другим потом приходится геройствовать, рисковать жизнью. Из-за кого? Из-за какой-то потаскухи? Честные, знаешь, дома сидят, а не шляются по ночам хрен знает с кем…

— Это ты-то герой? — спросила Чукча, голосом полным презрения. — И вообще, чё ты за мной тащишься?! В койку со мной захотел? Хераньки тебе!..

— Да очень надо!.. — смертельно обиделся Денисюк. — Ну и иди… к черту.

Степан свернул в сторону своего района и быстро зашагал, глубоко держа руки в карманах.

Домой он пришел, когда уже проснулись птицы и появились утренние прохожие.

С тех пор Денисюк больше не знался с Чукчей.

Но на всю последующую жизнь осталась в сердце иголка. В том закрытом чулане, где хранилась у него совесть, долгие годы раздавались придушенные рыдания и стоны неизвестной девушки, о судьбе которой он так никогда ничего не узнал.

Однако, как оказалось, узнал.

Степан сделал над собой усилие и взглянул на Фрею. Она только что видела, как он героически сражался с зомби, и конечно, ей было трудно поверить, что такой человек когда-то струсил.

Степан рассказывал в основном для нее. Потому что Амур и Лира и так знали эту истории, когда смотрели ее вместе со Степаном в кинотеатре перепросмотра жизни. Его, Степана Денисюка, жизни — бывшего металлурга, поэта-металлиста, писавшего под псевдонимом Одинокий.

А Лира как раз и была той девушкой, которую увезли, изнасиловали и убили…

— Переноси, — сказал Степан, стиснув зубы. Он больше не мог терпеть мук совести — эту душевную дыбу.

— А тебя не накажут за это? — спросила Лира Амура. — Ты хочешь переместить его на двадцать лет назад…

— Еще как накажут, — согласился парень. — Турнут из ангелов… под зад коленом. Ну, дальше жизни не пошлют. Помни, папа Степа, мальчика назовешь Амуром. Это буду я. А когда родится она, — ангел указал на сестренку, — назови ее Фреей.

— Значит, я все-таки стану актуальной! — слегка испугалась Фрея.

— Еще как станешь! — подтвердил братик.

— Господи, с такими именами вас же в школе засмеют, — сказала Лира.

— Ничего, мы привыкшие на баржах, — сказал Амур, откуда-то доставая фонарик.

Он навел рефлектор на Степана Денисюка.

— Ну, папа Степа, до встречи в прошлом веке!

И нажал кнопку.

В круге пятом

Настроение у Степана было приподнятым. Чувствовал он, что сегодня-то у них с Чукчей все сладится. Наверняка, она пригласит его к себе на чашечку предутреннего чая…

Они уже подходили к Разгуляю, оставалось квартала два. Когда что-то зловещее наполнило романтическую атмосферу ночной прогулки. Эхо пронеслось по пустынным улицам, голос боли и страданий. «Помогите!» — кричала девушка, которую тащили два зомби. На пустыре, недалеко от новых девятиэтажек, стояла машина, 21-я «волга» новой модели. Девчонку затаскивали в салон. Затащили, дверцы захлопнулись.

— Ты чего стоишь?! — спросила Степана Чукча, резко, зло спросила.

Степан нагнулся и сразу увидел то, что нужно, вывернул из земли кубический камень грубой обработки, очень тяжелый камень, похожим на брусчатку.

— Эй, вы! — закричала Чукча. — Суки поганые, вы что делаете!!!

Степан с разбегу метнул камень в переднее стекло машины. Раздался громкий хлопок, и стекло брызнуло тысячами осколков.

Чукча тоже бросилась к машине. На бегу она подобрала слетевшие с ног босоножки и ударила каблуками по капоту машины.

Из «Волги» выскочил один зомби и бросился к Степану. Следом за первым вылез второй.

«А если у них ножи?..» — холодея, подумал Степан, но сожалеть было поздно, первый упырь уже налетал. Зомби был крупный и высокий. Его просто так не собьешь с ног. Степан по-школьному нагнул голову и протаранил ею живот набегавшего зомби. Тот хрюкнул, у Степана хрустнул шейный позвонок. Зомби стал падать, но цепко удерживал Степана за пиджак. Степан вывернулся из пиджака.

И тут подскочил второй. Ударил, но в горячке промахнулся, удар пришелся по плечу. Степан сковал его руки, повис на противнике, не давая ему возможности эффективно двигаться. «Бездарно дерусь», мелькнула мысль, но что-либо кардинальное придумать не мог.

Краем глаза заметил, что Лена открыла дверцу машины и помогает вылезти девушке наружу. Значит, надо задержать упыря как можно дольше.

— Эй, вы там! — крикнула какая-то женщина с балкона ближнего дома. — я милицию вызвала!

Спасенная девушка убегала в сторону дома, криком поднимая округу. Лена поспешила на помощь Денисюку. И тут ему сзади ударили по голове. Это был первый зомби, успевший оклематься.

Степана повело, он потерял ориентацию, все поплыло перед глазами. Он упал и сразу получил удар ногой по ребрам.

На дороге остановилась какая-то машина. Кто-то сказал, э-э! вы че, совсем с ума сошли!

Чукча закричала.

* * *

Потолок был очень высоко. Значит, это казенное помещение, сделал вывод Степан. Он лежал на кровати. В комнате были еще несколько кроватей и на них лежали люди. У одного нога была в гипсе, у другого рука в лубке. Это больница, догадался Степан. Он провел рукой по щеке. Пальцы уколола жесткая — двух или трехдневная — щетина.

Слева стоял стол, стулья, дальше были высокие окна. Створки открыты, с улицы доносилось птичье щебетание. Он глубоко вздохнул теплый летний воздух, но острая боль в левом боку заставила прервать вдох и охнуть. Черт! Он рукой пощупал свое тело. Торс стискивала тугая повязка. Значит как минимум одно ребро сломано. Он потрогал голову. Забинтована. Теперь он вспомнил, что получил удар по голове, когда дрался с теми зомби.

Степана вдруг поразила мысль про зомби. Он никак не мог взять в толк, почему он назвал тех типов зомби? Насколько он помнил, читал где-то в журнале, что зомби это оживший покойник. Негры на Гаити, кажется, это практикуют. Но зомби вполне безобидны. И предназначаются для тупого послушного труда. Колдуны делают из умерших бессловесных рабов для плантаций.

Однако Степан чувствовал, что в его случае слово «зомби» скрывает гораздо более глубокий смысл. Но смысл этот, казалось только что лежавший на поверхности, стал стремительно удаляться или, скорее, погружаться в некую пучину, до которой уже не донырнуть. Да ну и бог с ними. Стоит ли вспоминать мертвецов, когда вокруг цветет жизнь. И он удачно отделался. А могли вообще ведь убить. И как так получилось? Вообще, дикая какая-то история. И где теперь та девушка? Он даже ее и не видел толком.

В палату зашла женщина в белом халате. По-видимому, дежурная сестра.

— О! больной Денисюк очнулся, — сказала она. — А к вам как раз пришли.

— Кто? — спросил больной Денисюк.

— Не знаю, деве девушки какие-то. Я их пущу в палату, только недолго.

— Я бы сам вышел в коридор.

— Вам пока ходить нельзя, завтра пойдете…

— Ну, хорошо, зовите их.

В палату зашли две девушки, как и говорила сестра. Одна была знакомая с завода — Лена Чукча, а другая… Возможно, подруга Лены?

Ну, привет, герой! — сказала разбитная Чукча, подходя к кровати.

— Привет, — ответил Степан Чукче, а девушке кивнул. — берите там стулья, возле стола…

Девушки взяли стулья, поставили возле его кровати, сели. Да! Вспомнили они и давай выкладывать всякие овощи-фрукты. О! даже апельсины!

— По блату достали, — сказала Чукча.

— Ну, зачем, отнеси лучше своему сынишке.

— Ему нельзя, у него диатез с раннего детства. А ты ешь витамины, быстрей поправишься…

— Ну как там завод?

— А че ему будет, работаем помаленьку… Да, вот познакомься, это Лира. Девушка, которую ты спас.

— Которую мы оба спасли, — поправил Степан и, назвав свое имя, протянул руку.

Девушка протянула свою и повторила имя — Лира.

— Очень приятно. Что-то мне знакомо ваше лицо и ваше имя…

Степана вновь охватило странное чувство, схожее с чувством дежа вю. И опять что-то плавающее близко к поверхности сознания, ушло в холодную глубину — не догнать, не дотянуться.

Девушка была симпатичной и сразу понравилась Степану. И по всему видно, что Степан ей тоже нравился. И не только потому, что он ее спаситель. Видок, конечно, у него был не ахти: весь в бинтах, морда неумытая. Но с другой стороны, бинты украшают мужчину.

— Ну, как ты вообще себя чувствуешь?

— Да вроде ничего.

— Нам сказали, у тебя сотрясение мозга, сломаны два ребра, не считая гематом… А тех мужиков-то повязали. Вернее, одного повязали, а другой смылся. Проезжал милицейский газик, ну, я их тормознула. Они кстати, тебя и доставили в больницу.

— Спасибо тебе, Лена, — сказал Степан. — Ты настоящий товарищ.

— Мы друзей не бросаем.

Они еще поговорили в довольно веселом ключе минут пять. Потом пришла медицинская сестра и выпроводила гостей.

— Поправляйся, — сказала Чукча.

— Поправляйтесь, — сказала Лира.

— Благодарю, — ответил Степан. — Надеюсь, мы еще увидимся.

Девушка улыбнулась.

Через пятнадцать дней Степана Денисюка выписали из больницы. Все лето он встречался с Лирой.

Осенью Степан и Лира поженились. Через год родился мальчик, которому Степан дал имя Амур. Лира сначала возражала, но уступила настойчивой просьбе мужа. А он и сам не понимал, почему мальчика надо назвать этим легкомысленным именем. Но что-то ему подсказывало, что так надо.

Когда через два года родилась девочка, Лира сказала, что девочке имя подберет сама. И хотела назвать Клавой. Но Степан категорически был против.

— Терпеть не могу этого имени, — сказал он. — Назовем ее Фреей.

— Что за имя такое? — удивилась жена.

— Фрея — Скандинавская богиня плодородия, любви и красоты.

— Ну, что ж, хороший набор для счастья, — согласилась Лира. Поэты они такие выдумщики.

Однажды, когда Амуру исполнилось четыре года, а Фрее — два годика и ее водили за ручку или носили на руках, они всей семьей после первомайской демонстрации зашли пообедать в кафе. Заведение называлось «Дружба» и располагалось в нижнем этаже старинного здания. Степан частенько наведывался в это кафе, еще с юношеских лет. Облюбованное студентами, кафе считалось молодёжным, там всегда было дымно, весело, молодёжно.

Когда они шли по проходу через зал, вперед протиснулся Амур и побежал занять столик возле музыкального аппарата. В этот миг Степан пережил самый сильный приступ «Дежа вю». Он точно помнил, что вот этот момент он переживал уже. Так же мальчик протиснулся и побежал занимать место, а он шел по проходу под руку с Лирой.

Неужели прав греческий философ имярек, утверждавший, что вселенная гибнет и рождается вновь, и все повторяется бесконечное число раз вплоть до мелочей?

— Решили отдохнуть с семьей? — вежливо улыбаясь, спросила знакомая официантка Нина, расставляя на столике стаканы и открывая в холодных слезах бутылки с пепси-колой.

И это было, подумал он, кое-как состроив вежливую улыбку.

Амур заказал в музыкальном автомате песню Красной Шапочки.

«Если долго, долго, долго, по дорожке, по тропинке…», — пела пластинка задорным детским голосом. Под эту музыку было весело есть и пить.

После кафе Амур предложил пойти в кино, но Степан, которого уже замучило непрерывное ощущение «дежа вю», решил поломать ход «истории». И предложил пойти в городской сад, кататься на аттракционах. Этот вариант дети приняли на ура. Решение казалось верным, но когда он садился в маленький самолетик, ему вроде показалось, что это тоже уже было. Да ну и Бог с этими дежа вю.

Степан был счастлив. Был праздничный день, солнце ярко светило, в издательстве выходил его новый сборник стихов. Жена красавица, дети послушны. Что еще нужно человеку для счастья? Может быть, приключений?

Под конец прогулки они прокатились в разноцветной коляске, запряженной парой белых единорогов. Глядя на возвышающиеся над садом золотые шпили исторического центра, поэт подумал, что не зря его родной город называют Златоградом.

Из репродуктора на столбе звучала песня «Город золотой» в исполнении Б. Гребенщикова:

«Над твердью голубой

Есть город золотой

С прозрачными воротами

И с яркою звездой.

А в городе том сад,

Все травы да цветы.

Гуляют там животные

Невиданной красы…»[5]

Примечания

1

Выше! (лат.) (Между прочим, девиз штата Нью-Йорк)

2

Как искусно скрывается истина — (лат.)

3

Баклан — хулиган-беспредельщик (феня)

4

шняга — мужской половой орган (феня).

5

музыка гитариста и лютниста Владимира Вавилова, слова поэта Анри Волохонского.

Content

Владимир КОЛЫШКИН
ЗЛАТОГРАД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Примечания