Джиллиан Маккейн, Легc Макнил

Дорогой Никто. Настоящий дневник Мэри Роуз

Роман

Gillian McCain, Legs McNeil

Dear Nobody. The true diary of Mary Rose

© Gillian McCain and Legs McNeil, 2013

© Перевод. О. А. Мышакова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Предисловие

Что, если фраза «с возрастом пройдет» к вам неприложима? Как бы вы предпочли прожить подростковый период, зная, что каждый день может оказаться последним?

Эти дневники Мэри Роуз вела c пятнадцати до семнадцати лет, откровенно записывая все – от влюбленности до борьбы с зависимостью и попыток разобраться, как оставить свой след в мире. Стиль изложения сильный – и неприглаженный, саднящий. Мэри Роуз пишет порой жестко, порой забавно и чаще всего удивительно глубоко.

В середине девяностых Интернет уже существовал, но доступен был не всем. Старшеклассники писали обычные письма, обменивались бумажными записками и звонили друзьям по домашнему телефону. Родители не могли контролировать своих отпрысков через социальные сети. Если девчушке случалось идти ночью под дождем по пустому шоссе, у нее не было мобильного, чтобы позвонить домой и попросить за ней подъехать.

А главное, подростки не описывали свою жизнь в ста сорока символах. Они живописали события в толстых блокнотах или длинных письмах друзьям, которые клали в конверты, наклеивали марки и опускали в почтовый ящик. Фотографии приходилось проявлять в мини-маркете, а чтобы сосчитать друзей, хватало пальцев на руках. Существовала еще реалия, называемая личным пространством: что-то удавалось сохранить в секрете. У мыслей имелось место для развития. У подростков было время размышлять. Они умели красочно описывать, какой была вода, когда ночью они купались обнаженными – им и в голову не приходило беспокоиться, что на следующий день их фотографии в голом виде появятся в Фейсбуке.

Но переживания и проблемы Мэри Роуз не отличались от тех, с которыми подростки сталкиваются и сегодня: одиночество, неуверенность, депрессия, эмоциональное, физическое и сексуальное насилие, наркотики и алкоголь, травля в школе, ссоры, расставания, развод родителей.

Каждое слово этой примечательной исповеди – правда, хотя все имена, кроме имени автора, изменены из соображений приватности. Одна из подруг Мэри Роуз в ответ на вопрос: «Что из недавно прочитанного понравилось вам больше всего?» показала нам ее дневники. Дневники поразили наше воображение. Наша книга – лишь небольшая выборка из шестисотстраничного труда девочки-подростка, но мы не изменили ни слова.

Добро пожаловать в удивительный мир Мэри Роуз. Надеемся, ее история окажется для вас столь же незабываемой, как и для нас.

Джиллиан Маккейн

Рединг, Пенсильвания

Конец осени 1996 г.

Дорогой Никто!

Сегодня меня арестовали. Неохота признаваться, но со мной такое бывает.

У меня в руке была литровая пивная бутылка и вторая в школьном рюкзаке, плюс от меня пахло пивом. Я шла с двумя друзьями, и тут этот коп подкатывает и спрашивает:

– Что-нибудь случилось?

Отвечаем – ничего, но коп указывает на меня:

– А почему у нее такой грустный вид?

Я начала плести – типа рассталась с парнем, но коп уже заметил бутылку, которую я прятала под курткой.

Меня арестовали, но приятелей не тронули, потому что при них алкоголя не было. Из отделения полиции меня забрала мать, и по дороге домой мы посра… поссорились – я ей припомнила, как три года назад у нее нашли в машине анашу, причем до фига.

Ну, в результате я хлопнула дверцей и потащила свою пьяную задницу домой пешком, но оказалось, шла не туда. Я не могла дойти от Рединга до Потстауна, там больше двадцати миль. Черт, я бы так и топала, если бы не увидела знакомый молл и не опупела – типа а теперь что? Я развернулась и вошла в закрывавшийся магазин – шел уже одиннадцатый час. Вообще я шагала с рекордной скоростью. Повезло, что я сейчас в хорошей форме – фиг бы мне так ускориться во время обострения.

Словом, у меня было время все хорошенько обдумать.

В Рединге я нарочно попалась на глаза патрульным в машине, потому что уже шел мой личный комендантский час, и я надеялась – родная полиция подбросит до дома. У меня было предчувствие, что штрафовать меня не станут. После всего дерьма, что со мной случилось, – да ни за что.

Коп проводил меня до крыльца и поговорил со мной и матерью. Сказал, хочет, чтобы я выросла счастливая и здоровая и когда-нибудь познакомила его с моими детьми, и дожила до старости.

Во-первых, детей у меня не будет.

Во-вторых, состариться мне не суждено.

Трудно состариться, когда ты мертва.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня приятель моей матери, Джо, угрожал моей жизни: сказал, что перережет мне глотку, свернет шею и охотно отсидит – дескать, оно того стоит. Мать попыталась меня защитить, но он пригрозил утопить ее в реке, и она замолчала (пловчиха из нее НИКАКАЯ).

Джо с пеной у рта сыпал угрозами и гнобил нас худшим способом, который знал: обозвал меня полудохлой засранкой. Увидев, что он разошелся, мать побежала выносить из дома анашу, чтобы можно было вызвать полицию. Я сказала Джо, что не боюсь его и «вообще, пошел на фиг из нашего дома!». Он взбеленился – чем меня-то напугать? Видимо, ощутил собственное бессилие. Джо попытался меня поймать, но мать встала между нами и велела ему оставить меня в покое. Он схватил ее за руку – ту самую, которую с хрустом сломал при мне отчим Даррелл, когда мне было восемь лет, – и дернул к себе. Он тяжело дышал, бешеные глаза налились кровью. Моя беззащитная и до отвращения слабая мать с привычным страхом на лице кротко защищалась, пытаясь его оттолкнуть. Во мне ничто не взорвалось, глаза не заволокло красной пеленой – я осталась спокойной и невозмутимой (КОМУ-ТО же надо было).

Я отказываюсь жить в обстановке злобы и страха. Глядя в упор в сумасшедшие глаза, в которых клокотала ярость, – так на Джо наверняка не смотрела ни одна женщина, тем более девчонка-подросток, – я четко произнесла:

– Убери руки от моей матери. Никто ее так хватать не будет. Никто не будет бить мою мать, тем более ты, подонок, поднимающий руку на женщину! Снова в тюрягу захотел?

(Джо отбывал срок за нанесение побоев и похищение, помимо всего прочего.)

На минуту он остолбенел, совсем как Даррелл (я сказала ему практически то же самое). Но шок у Джо долго не продлился: в новом приступе ярости он швырнул мою мать о дверь, на которой было закреплено большое зеркало. Она упала, схватившись за ушибленную руку. Джо заорал еще громче, но я не боялась – даже пульс не участился и пот не выступил.

Он взревел:

– ТАК, НУ ВСЕ, СУЧКИ, ВЫ ДОВЫПЕНДРИВАЛИСЬ, ЩА ВАМ МАЛО НЕ ПОКАЖЕТСЯ! СОСЕДИ ПОЛИЦИЮ НЕ ВЫЗОВУТ – НИКТО ВАС, МОКРОЩЕЛОК, НЕ УСЛЫШИТ!

Он пошел на меня, отшвыривая с дороги мебель. Я забралась с кровати на подоконник и изо всех сил заорала в форточку:

– ВЫЗОВИТЕ ПОЛИЦИЮ! ПОМОГИТЕ! НА ПОМОЩЬ! ПОМОГИТЕ МОЕЙ МАМЕ!

Он схватил меня и крикнул:

– Ты что творишь, сучка?!

Он бросил меня на кровать и вывернул правую руку. Мать прыгнула на Джо, он ее сбросил, но я успела вырваться. Мать схватила пакет с анашой, и мы выбежали из дома (в сотый раз). Я продолжала громко звать на помощь.

Сев в машину, я огляделась. Никто из соседей даже к окнам не подошел – попрятались за тонюсенькими, с отвратительной изоляцией, стенами нашей многоэтажки.

Джо не раз грозился, если мы его бросим, позвонить копам и сказать, что у матери при себе унция травки. Я предложила отдать ганджубас мне, чтобы, если Джо стукнет в полицию, можно было сказать, что это мое. Мать отдала мне пакет; я его скрутила, чтобы поместился в карман. Как всегда, мы поехали к маминой подруге, только на этот раз мать не стала рассказывать, что вытворяет Джо, а просто оставила анашу, и мы уехали.

Мать четыре раза звонила Джо из таксофонов, расстраиваясь все сильнее, потому что он не желал уходить из нашего дома. Сказал, уйдет, если она даст ему семьсот долларов (в прошлый раз просил двести восемьдесят). Глядя, как мать нервно курит у таксофона, я вынула ее чековую книжку и спрятала под сиденье.

Мать. Мама. Мамочка.

Телефонная трубка в одной руке, сигарета в другой – взгляд растерянно блуждает, голос дрожит. Флуоресцентная лампа на потолке таксофонной будки окружала ее голову светящимся ореолом. Мне вспомнилось детство, когда я считала свою мать святой или ангелом, как все малыши, вопреки обстоятельствам. Мне стало грустно – от детских заблуждений давно осталась одна труха, но хандру как рукой сняло, когда я услышала, что она предлагает подвезти Джо. Она сказала, что встретит его и отвезет до дома его родителей!

Выскочив из машины, я заорала как резаная:

– НЕ ПОВЕЗЕШЬ ТЫ ЕГО НИКУДА! Я НЕ ОСТАВЛЮ ТЕБЯ ОДНУ С НИМ НА ДВА ЧАСА!

Джо несколько раз избивал ее в машине и пытался задушить: на лице и шее остались синяки. Когда мать села за руль, я начала кричать и плакать, повторяя, что боюсь ее потерять, ведь больше у меня никого нет, и я этого не вынесу. Я просила, умоляла, унижалась, пресмыкалась, бушевала, приводила разумные доводы и молилась. Затем выскочила из машины и пошла в другую сторону. Понятия не имею, где мы стояли и куда я шла.

Мать сначала за мной не поехала, но довольно скоро притормозила рядом и велела садиться, если я не хочу идти пешком до самого дома. После десяти минут препирательств я сказала:

– Если я сяду в машину, мы остановимся у первого же таксофона, ты позвонишь в полицию и покажешь копам синяки на руках. Или давай стоять здесь всю ночь, чтобы я хотя бы знала – ты в безопасности.

Мать газанула с места, оставив меня, свою пятнадцатилетнюю дочь, в полночь в незнакомом городке, испуганную и одинокую. Я присела на травянистый холм у перекрестка и заплакала. Потом снова спустилась к дороге ждать: во мне теплилась надежда, что мать разволнуется и вернется за мной.

Она так и не вернулась.

Заметно похолодало, с неба сеял противный дождь, и я стала искать, где спрятаться. У заброшенной бензоколонки нашелся туалет со сломанной дверью. Плача, я вошла туда. Когда слезы кончились и остались только всхлипывания, я начала молиться.

Я спросила Бога:

– За что?

Почему это происходит?

За что мне столько боли?

Я помолилась еще – и дождь прекратился. Я пошла по шоссе. Было так темно, что различить дорогу удавалось, только когда мимо проезжали машины – раз в несколько минут. Странные звуки из леса и пустое шоссе напоминали эпизод из фильма ужасов. Мне вспомнились лица пропавших девушек из шестичасовых новостей. Чем себя накручивать, я решила помолиться еще и попросила Бога помочь мне и матери добраться домой невредимыми.

Я шла почти час, периодически ища взглядом мамину машину. Я почти бежала, стараясь не опускать головы. Я устала, но пыталась держаться гордо. Я чувствовала себя скорее воином Господа, чем его дитятей. Я уже столько повидала и перечувствовала, что знала – Бог со мной, он любит меня и помогает, когда бросили все остальные.

Я поглядывала, не проедет ли мимо патрульная машина, зная, что даже если меня задержат за пребывание на улице в ночное время, то хотя бы отвезут домой (за восемьдесят-то долларов) или хоть скажут, в каком направлении идти. Наконец мимо проехал минивэн. За стеклом пассажирского сиденья угадывался козырек мальчишечьей кепки. Минивэн сбросил скорость и остановился в паре футов. На всякий случай я замедлила шаг, готовая кинуться наутек.

Мальчик в кепке высунул голову из окна:

– Ты Меган?

Я покачала головой. Женщина за рулем спросила, куда я иду. Я ответила, и она любезно предложила меня подвезти, хотя ей надо было совсем в другую сторону. Она отнеслась ко мне очень тепло, как и мальчики моего возраста, сидевшие сзади. Меня спросили, сколько мне лет.

Я ответила – пятнадцать. Один из пацанов спросил, в одиннадцатом ли я классе. Я неловко призналась, что на следующий год пойду в девятый. Врать не хотелось, но я заявила – это потому, что моя семья много переезжала. Женщина, кажется, поняла, пацаны промолчали.

Дома было на редкость уютно без бесчинств Джо. Я съела то, что должно было быть ужином, пока мы не сбежали из дома. По «Эйч-би-о» показывали фильм о маньяке, убивавшем людей в автомобилях, притормаживавших на шоссе. Я не стала смотреть.

Вернулась мать, целая и невредимая, но грустная. Сказала, Джо был «подавлен», когда она отвозила его домой. Как это понимать, не знаю.

Вот так прошла моя среда.

Спокойной ночи.

* * *

Дорогой Никто!

Можно подумать, мало нам проблем с Джо: ночью, даже без звонка, заявился мой отчим и просил денег.

Даррелл – биологический отец моей сводной сестры Николь и почти что мой отец. Это я раньше так думала.

Таким пьяным и буйным я не видела Даррелла с тех пор, как мать была на пятом месяце беременности, а он швырнул ее на пол ванной. Затем он швырнул туда и меня, а сверху полетели телефон и телефонный справочник. Даррелл сказал – у нас полчаса, чтобы убраться из квартиры и больше не появляться. Помню, мать, лежа на боку, звонила своей подруге Джейн. Она сказала, что у нее вроде сломана рука и идти она вряд ли сможет.

На шее и выше локтей у нее были свежие синяки вперемешку со старыми. Я смотрела на дело рук моего отца, моего героя, и меня так трясло, что я даже не могла говорить. Я в жизни никогда так не боялась. В детстве мне всегда хотелось, чтобы у меня был папа. Ох, будьте осторожны с желаниями, вдруг исполнятся… Та ночь закончилась, как многие другие: плачем в подушку в квартире Джейн. Там мы, по крайней мере, были в безопасности.

Родив, мать нянчила мою сестру загипсованной рукой, а ради заработка устроилась в продовольственный магазин. Никогда не забуду, как грустно и ужасно все это было – опять у меня ни отца, ни собаки, ни дома, ни квартиры, ни друзей, вообще ничего своего. Никогда этого не забуду. И вчерашняя ночь не стала исключением.

* * *

Дорогой Никто!

В детстве я очень гордилась Дарреллом, даже хвасталась им. Я звала его папой и обожала настолько, что даже хотела стать маляром, как он. Потом Даррелл начал принимать наркотики и избивать мою мать, и я начала его бояться, но все еще любила за то, кем он был до наркотиков. Пока матери не было дома, к нам приходили люди и продавали ему кокаин – я однажды сама видела, еще когда во втором классе училась. Даррелл сидел дома, присматривал за мной и Николь, как вдруг к нашему дому подъехала какая-то паршивая белая машина, вибрируя в такт оглушительному рэпу. Оттуда вылезли два толстых черных парня с золотыми цепями на шеях и направились к нам в кухню. Николь заплакала.

Даррелл дал им денег, а они отдали ему пакет с белым порошком. Это был кокаин. Один из парней курил маленькую трубку. Я спросила, что в пакете, но Даррелл велел мне пойти погулять.

На улице я встретила свою подружку Кристал и попросила ее заглянуть через окно к нам в кухню. Кристал посмотрела и спросила, почему у нас в доме черные. В Сагино, где мы тогда жили, негров вообще не было – городишко крошечный, даже магазинов нет. Кристал призналась, что боится черных, но мне приходилось часто ездить в Филадельфию, я видела много черных, и все они были нормальные. Я просветила Кристал на этот счет, но мы по-прежнему здорово стремались, что чернокожие забыли у нас в доме.

Пока отчим и его «друзья» были на кухне, мне вспомнилось, как Даррелл в первый раз меня побил. Я тогда училась в первом классе. Однажды утром я вышла в гостиную. Даррелл сидел перед телевизором, пил пиво и жевал пончик.

Терпеть не могу пончики.

Увидев Даррелла с пончиками (мать купила большую коробку), я сказала:

– Съедай их все.

Не успела я договорить, как он вскочил и заорал:

– Чего-чего?!

Он подошел ко мне и врезал. Мать еще спала. Было здорово больно, я долго плакала. Я не могла взять в толк, с чего он кинулся драться, но решила – видимо, ему послышалось «Не съедай их все», да еще менторским тоном.

Но вскоре Даррелл вошел ко мне в комнату, вытащил меня из кровати, посадил на колени и сунул недоеденный пончик:

– На, ешь.

Видимо, так он пытался извиниться.

* * *

Дорогой Никто!

Войдя в квартиру, я еще не успела закрыть дверь, как почуяла неладное. Беда словно была разлита в воздухе. Мать молча смотрела на меня. У меня упало сердце – что еще стряслось?

Мы уезжаем. В глушь, в захолустье, в Финиксвилл.

Мать решила начать все заново. Ну, спасибо, мам.

Финиксвилл, Пенсильвания

Зима 1997 г.

Дорогой Никто!

После переезда я живу с ощущением, что у меня ничего нет. Городишко настолько маленький, что дружеские связи тут завязались много лет назад, и новоприбывшим встрять некуда.

Порой я ужасно устаю от переживаний. Порой я ужасно устаю от всего и не знаю, наладится что-нибудь когда-нибудь или нет. Может, мне просто нужно выспаться – или нужна новая жизнь. Я никогда не была так одинока, а я-то знаю, что такое одиночество. Быть подростком и вообще быть живой и без того сложно. Хожу как потерянная, словно очутившись в незнакомом мире, в чужой стране, одна-одинешенька, и должна строить жизнь заново.

Когда никого не знаешь и никто не знает тебя, невозможно подружиться случайно. Я пробовала ходить за девчонками, держась на расстоянии, но получалось, что я вишу на хвосте (чем я, впрочем, и занималась): «Кто это? Чего она за нами ходит все время?» Я хожу за людьми в надежде на привязанность, на благосклонность, на дом. От компании к компании, от группы к группе, но меня отовсюду пинают, и к концу дня я остаюсь одна, с опущенным взглядом, жалкая, как нелюбимый беспризорный щенок с поджатым хвостом и неприкаянностью в сердце. Мне остается лишь робко навязываться, бродя за другими в надежде, что они не против.

ХА! Раньше я была лидером, душой компании, а теперь меня изгнали в незнакомое королевство.

Два месяца назад я ни за кем не таскалась, а теперь считаю удачей, когда есть за кем увязаться.

* * *

Дорогой Никто!

Мне уже сложно вспомнить, каково жить не белой вороной. Приближаются выходные. Надеюсь, пройдут нормально. Если позвонит хоть один парень или приличная девчонка захочет со мной погулять, это будут хорошие выходные.

Ненавижу все. Меня клинит от одиночества. Дружба мне уже снится – с лицами незнакомцев и смехом чужих голосов.

Я чувствую себя лузером в игре под названием «жизнь». Я сдаю позиции в плане успеваемости, общения, эмоций и даже интеллекта. Я проигрываю себя на пари. Пари о том, что я все-таки выживу и выполню свое предназначение, черная полоса закончится, я обрету вдохновение и найду в себе скрытые таланты.

А пока у меня нет выбора, кроме как жить мечтами и надеяться, что хоть одна из них расцветит реальность.

* * *

Дорогой Никто!

Несколько дней назад из Рединга по работе приезжал Джо и привез с собой двух очень красивых парней моего возраста, очень вежливых и приятных. Мы выпили и покурили травки. Один был ОЧЕНЬ красивый, а другой разговорчивый и красивый, но молчаливый понравился мне больше. Мы разговаривали, и я чувствовала себя ПОЧТИ человеком. Не знаю, насколько его пробрало – меня просто развезло. Он танцевал и пытался вытащить танцевать и меня, но я не то мало выпила, не то мне больше нравилось смотреть, как он танцует.

Гр-р-р-р! Такого красавца я давно не видела.

Я слишком нализалась, чтобы вспомнить, о чем мы говорили, и почти не помню, как они уезжали.

Я проснулась рано утром, зная, что меня ждет новый день с новыми безымянными лицами.

* * *

Дорогой Никто!

Меня ломает, как от гриппа или еще чего. У меня температура, ломота, головная боль, красное горло, отсутствие аппетита, головокружение, упадок сил и затрудненное дыхание. Тайленол с кодеином почти не помогает, даже если принять столовую ложку вместо рекомендованной чайной.

Ненавижу болеть.

Если бы можно было уничтожить одну вещь в мире, я бы выбрала болезни. Тогда все деньги, которые тратятся на исследования и медицинскую страховку, можно было бы пустить на борьбу с голодом и бедностью. Или деньгами могли бы воспользоваться организации, помогающие животным, женщинам, детям и наименее защищенным группам населения. Средства можно было бы направить на совершенствование образовательной системы. А если что-то останется – отдать на космические исследования.

* * *

Дорогой Никто!

Меня госпитализировали с легочной инфекцией. В легких обнаружился вирус, похожий на ТБ (туберкулез). Врач сказал, что моя иммунная система «стоит не на той передаче» и атакует мой собственный тазобедренный сустав; вследствие воспалительных изменений головка бедренной кости медленно выходит из сустава. Уже больше недели лежу на вытяжке.

Когда меня привезли, врачи стащили с меня штаны и трусы и воткнули иглу длиной в четыре дюйма прямо в вертлужную впадину без всякого новокаина. Больно было адски, но унижение было сильнее боли.

Врачи сказали матери, что если бы она еще тянула с обращением, мое бедро могли бы никогда не вылечить. Я бы либо не ходила, либо сильно хромала всю жизнь. Сказали, пока не ясно, насколько серьезны изменения в суставе.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня меня выписывают. Ни фига не вылечили, просто стабилизировали. Мне в любом случае плевать – я хочу домой. Перед выпиской я выслушала кучу поучений, в том числе идиотскую лекцию про «безопасный секс».

НАШЛИ ДУРОЧКУ!

* * *

Дорогой Никто!

После выписки я некоторое время передвигалась в инвалидном кресле. Большинство девочек в школе держались со мной очень мило и вдруг стали моими подругами – из жалости (ей-богу, лучше прежнее безразличие, чем эта подачка для убогой). Пацаны, как и раньше, вели себя по-скотски, и вскоре я больше плакала от издевок, чем от того, что у меня медленно рвется сустав.

Вчера я кое-как поехала в кресле на ленч, и мальчишки начали надо мной насмехаться, да так жестоко… Я сидела, еле сдерживая слезы. Я так разозлилась, и так мне все осточертело, и так навалились перенесенные унижение и боль, что стыд превратился в слепящую ярость и ненависть – к ним и к себе.

Я оглядела их и заорала изо всех сил:

– Заткнитесь, ЗАТКНИТЕСЬ, ЗАТКНИТЕСЬ, ЗАТКНИТЕСЬ, ЗАТКНИТЕСЬ!!!

Они захохотали, будто ничего смешнее в жизни не видели. Маленькая безобразная калека плачет! Один из них наклонился и сказал прямо мне в лицо:

– А то что? Ты даже встать не можешь!

Лицо запылало, меня затрясло от адреналина. Я схватилась за подлокотники кресла и встала, крича:

– Могу, придурки! Видите, могу!

Бедра болели так, что дыхание перехватывало, но мне было все равно. Плевать, что на меня все смотрят и смеются. Плевать, что трудно дышать. Плевать, что если я упаду, то получу серьезную травму. Я оттолкнулась и сделала несколько шагов. По ощущениям, в бедренные суставы воткнулись два металлических прута. Боль пересилила, и я, всхлипывая, рухнула в кресло.

Дразнившие меня мальчишки застыли, будто увидев привидение.

Слезы обжигали щеки, но я гордилась собой. Я отвоевала толику достоинства, которое у меня похитили инвалидное кресло, больница и соученики.

Мальчишки всем растрепали, что я сделала – ну, встала с кресла. Сначала я надеялась, что все обойдется. Не обошлось. Меня начали называть обманщицей. Дескать, я притворяюсь калекой, чтобы бить на жалость.

На биологии у меня началась истерика, и учитель на руках вынес меня в коридор, а потом в медкабинет. Приехала мать и забрала меня. С того дня я в школу не ходила.

* * *

Дорогой Никто!

Ненавижу людей! Я дошла до ручки. Если почти все умрут ужасной смертью, я буду только смеяться и приговаривать:

– ГОРИТЕ ВЫ В АДУ!

Надо было мне родиться с членом, чтобы весь мир его сосал.

Я хочу вырасти до восьмисот футов и крикнуть: «Пошли вы на…!» всем этим распроклятым людишкам, а затем отрезать им средние пальцы и запихнуть в задницы, чтобы даже до глухих дошло.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня я нашла кольцо, которое потерялось несколько лет назад.

Кольцо было под золото, но покрытие отслоилось и потускнело, и с маленьким розовым бриллиантиком, с которого свисала потемневшая «золотая» балерина. Я носила его на безымянном пальце, а теперь оно налезает только на мизинец. Это кольцо мать купила мне в девять лет, когда я начала ходить в школу танцев. Заниматься было интересно – я с нетерпением ждала уроков два раза в неделю. Учительница меня очень хвалила, у меня там были подруги, и я ничего не имела против упражнений, которые мы выполняли перед танцами.

Дома я только и делала, что танцевала – иногда целый вечер, пока не приходило время ложиться спать. Под игровую мне оборудовали подвал; я приносила туда магнитофон и танцевала. На Рождество у меня всегда было много костюмов, я обожала переодеваться, наносить «грим» и устраивать представления. Я тащила родителей в подвал на свои «шоу». Соседи, друзья, гости – никому не удавалось отвертеться. Стоило человеку зайти в дом, как его донимали просьбами, клянчили и вообще тянули жилы, вырывая согласие посмотреть представление. Уговорив на один танец, я не давала никому уйти, не показав еще два. Я старалась задержать зрителей как можно дольше, готовая танцевать, пока не кончится кассета.

Вначале зрители изображали восхищение, но несколько песен спустя начинали скучать и говорили, что после этой песни пойдут. Иногда я одевала подружек в костюмы, но показать обычно удавалось полтанца – я либо орала им, чтобы не стояли на дороге, либо ругала за то, что не отступают вовремя.

Всякий раз я представляла, что зеленая стена подвала – это ряды зрителей, которые знают мое имя и боготворят меня. Да, я знаменитость! Прежде чем включить музыку, я объявляла себя другим голосом, иногда даже представляясь вымышленным именем. Мне ОЧЕНЬ нравилось выступать!

Потом мать развелась, и мы переехали в тесную «двушку», где танцевать можно было только в гостиной. От моего «арабского колеса» сотрясалась стойка с телевизором, а соседи снизу жаловались на шум.

Тогда я снова пошла в школу танцев и ходила с удовольствием, но из-за болезни пришлось бросить. Иммунитет вытворял странные вещи – что-то не так с солевым обменом и тазобедренными суставами. Это стало одним из самых больших обломов в моей жизни. Прошло четыре года, прежде чем мне снова разрешили танцевать.

А теперь все по новой.

Финиксвилл, Пенсильвания

Весна 1997 г.

Дорогой Никто!

Я понемногу поправляюсь и наконец встала с инвалидного кресла, но со мной происходит что-то странное: я ожесточаюсь. Мое ожесточение горькое и труднообъяснимое. Когда болеешь, окружающие только и делают, что врут. Тебя производят чуть не в святые. Мне сложно объяснить, что чувствуешь, когда за тебя все молятся и желают добра, каково быть предметом благотворительной акции или символом сбора пожертвований, каково вызывать симпатии за счет своей болезни. Но как только вам полегчает, благожелательность обращается на другие цели, и в молитвах вы отходите на второй план, постепенно понижаясь в молитвенном рейтинге, пока не вылетите окончательно.

* * *

Дорогой Никто!

Вам доводилось слышать, как люди говорят: «С друзьями я вынесу все что угодно»? Ну а без друзей что они могут вынести?

Мне сейчас дико трудно. У меня не кризис личности, но я буквально на грани. Я в отчаянии и могу лишь надеяться, что это не бросается в глаза тем, с кем я пытаюсь подружиться. Некоторые со мной общаются, но никто, фигурально говоря, не взял меня под крылышко. Я мечтаю встретить нормальную, дружелюбную девочку, которая захочет со мной гулять, тусоваться или хоть перезваниваться. Сегодня, наверное, сотая пятница, когда у меня нет планов на выходные.

Боже, раньше так никогда не было! Неужели так сложно обзавестись друзьями? Все, кто сюда переехал, успели передружиться. Такое положение дел подрывает мою самооценку, на душе совсем хреново, а от этого еще сложнее заводить друзей. Кем прикажете стать, чтобы выйти из этой ситуации?

Я лузер, законченный лузер. С недавних пор, по крайней мере.

Пора перестать сходить с ума, это меня губит. Меня, а не мою жизнь – у меня нет жизни.

* * *

Дорогой Никто!

Я до сих пор скучаю и понемногу привыкаю скучать. Мне начала нравиться здешняя природа, но окружающие по-прежнему кажутся занудами. Все местные ходят на тарзанку, даже когда слишком холодно, чтобы плавать. Ребятам, которые мне интересны, я безразлична, или они не знают, как выказать свой интерес. Среди них есть симпатичные, которые нормально ко мне относятся, но мне из них никто не нравится. Я запала на одного парня, Джонатана, но общаюсь с ним довольно странно. Мы с ним курили фенциклидин в его белом пикапе. Джонатан со мной заговаривал, но я отвечала скупо и редко (возможно, потому, что была на приходе). Я спросила, не хочет ли он взять мой телефон, но у него не было ручки. Я предложила сходить за ручкой, но Джонатан торопился по срочному делу.

Сперва мне очень нравился его приятель Зак, на вид интеллектуал и красавчик, но Зак даже на приходе едва со мной разговаривает, а прощаясь, не говорит «до встречи» или чего-то подобного. Впрочем, Джонатан этого тоже не говорит.

Должно быть, стремаются моей красоты.

Зак мне нравится, но я уже здорово влюбилась в Джонатана. Черт, меня устроил бы КТО УГОДНО красивый, приятный, кому я нравлюсь, но мне бы очень хотелось, чтобы это был Джонатан! Надеюсь, завтра погода будет хорошая, и я его снова увижу.

* * *

Дорогой Никто!

Вчера вечером я свински НАБРАЛАСЬ на пару с матерью и Джо. Кажется, я звонила кому-то малознакомому, но точно не помню, так что не парюсь. Я проснулась с жуткой болью в желудке от выпитого. На тарзанке я встретила Джонатана. Мы покурили травки. Я с ним все пыталась заговорить. Джонатан был вежлив, но держался отстраненно. Он даже был груб со мной. И все равно я надеюсь, что завтра он придет.

Зак сегодня пришел один, как и я. Может, ему тоже одиноко. Он пробыл недолго, и у меня не было возможности наговориться с ним. Терпеть не могу всем существом безмолвно молить о дружбе – это убивает мое эго, которое несколько месяцев назад с презрением отвергло бы саму концепцию целования задниц ради дружбы. Зак ушел, не попрощавшись, но кому какое дело?

Наркота теперь мой лучший друг, только вот мои легкие резко против.

Жертвую собой во имя сохранения крох моего рассудка.

* * *

Дорогой Никто!

Чем я несчастнее, тем больше хочется выпить. Как раз сейчас я СТРАШНО ХОЧУ ВЫПИТЬ! Я бы не отказалась от фенциклидина, или кислоты, или даже грибов. Меня разнесло от пива и хавчика после травки – я набрала килограмма три, но это ничего, так я здоровее выгляжу.

Пацаны, с которыми я словила кайф на тарзанке, держались очень дружелюбно. Поднявшись уходить, Джонатан сказал:

– Ну, до выходных, наверное.

Это почти приглашение, какого я не получала уже много месяцев. Трудно общаться, перебарывая застенчивость, но я уже дошла до точки, когда мне НАПЛЕВАТЬ. Да, я все еще говорю мало, но хоть вообще говорю. Что со мной случилось? Я ведь была такой свободной, откровенной и экспрессивной! Почему мир делает вид, что не знает меня?

Финиксвилл, Пенсильвания

Начало лета 1997 г.

Дорогой Никто!

Сегодня сами знаете кто (Джонатан) у реки не появился, несмотря на прекрасную погоду. Кажется, я загорела. Завтра тоже обещают хороший день. Может, к тарзанке подтянется больше народу, и я смогу обкуриться на халяву – мамин пакет с травой так и лежит у ее подруги Джейн.

Не понимаю, вот просто не понимаю – я такая красивая и вроде не дура (по сравнению со здешней ботвой просто гений), но у меня до сих пор нет бойфренда или даже умной, взрослой, красивой подружки. Глупые здешние пацаны ходят за мной хвостом, но ни у одного нет машины, ума и даже привлекательной внешности. Впрочем, красивых, умных и с машиной мало – я ищу такого с самого переезда. Но буду искать, пока не встречу. И не голимого плейбоя, а чтобы с душой.

Я не дура, я не страшная, мне просто надо дойти до точки, когда во мне не останется застенчивости, а лишь благоговение. Застенчивость нелепа, как большинство защитных механизмов. Значит, нужно потерпеть, и все получится. Всегда кто-нибудь появляется, не стоит торопить события.

Черт, как же мне хочется ту травку! От нее расслабляешься и при этом не психуешь и не дергаешься.

* * *

Дорогой Никто!

Заводить друзей на новом месте – адски трудная задача, особенно для меня. Во-первых, это приходится делать В ОТСУТСТВИЕ ДРУЖЕСКОГО ПЛЕЧА. Во-вторых, надо быть любезной и приветливой со всеми.

Добавьте к этому необходимость постоянно сдерживаться, внимательно и вежливо слушать, когда говорят другие, и не обгаживать их мнение. С тем, кто подличает, хамит или нарочито меня игнорирует, надо быть вдвойне любезной.

Всегда хорошо выглядеть. Правильно одеваться. Смеяться в нужный момент.

Первой сказать о своем низком голосе, чтобы они знали – я уже в курсе, кого или что напоминаю своим басом (спасибо за сравнение), но не унижаться, чтобы они не подумали, будто я себя в грош не ставлю, иначе и они не станут меня уважать (даже если я пошутила).

На приходе всякий раз вспоминать о матери, КАКОЙ РАЗДРАЖИТЕЛЬНОЙ ОНА СТАНОВИТСЯ НА ПРИХОДЕ, и зарубить себе на носу не вести себя, как она.

Смотреть в глаза всем, а не только одному-двум. Не пялиться. Не болтать без умолку.

Прятать шрамы.

Не пытаться доказать, что я больше знаю, даже если я действительно знаю больше.

Не ругаться через слово. Не плеваться. Не сутулиться.

Разговаривать, чтобы не приняли за зазнайку, но не слишком громким голосом. Не жаловаться. Не задавать слишком много вопросов, но и не воздерживаться от вопросов вовсе, иначе собеседники решат, что мне не интересно. Не хвастаться. Не рассказывать о себе слишком много.

Может, все же прибегнуть к защитному механизму – копировать кого-нибудь популярного, а когда появятся друзья, понемногу показать свой настоящий характер?

Не получится, я слишком сильная натура. Надо проявлять только положительные качества. Я резкая, вечно стремлюсь верховодить и спорить – и чересчур экспрессивна, ДАЖЕ КОГДА успокоюсь.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня было довольно весело (в основном): я встретила знакомых из Рединга. Мы выпили и пошли плавать. Я им всем понравилась. Когда они ушли, я увидела компанию, которая обычно тусуется у тарзанки. Они угостили меня «Зимой» с водкой. Я была здорово пьяная. Со мной все держались дружелюбно, только одна девица смотрела косо. Или это у меня паранойя?

Ко мне подходили всякие классные парни, там их много. Боже, иногда пацаны такие придурки, когда обдолбанные! Флиртуют вовсю, чего я стараюсь не замечать. В общем, день прошел неплохо, хотя и не без ностальгии. Мама уехала к своей сестре, а я легла спать. Проснувшись, я поставила диск и устроила собственную частную вечеринку, перемерила разные наряды, а сейчас села писать. Дальше вы уже догадались – буду смотреть, что показывают по «Эйч-би-о».

* * *

Дорогой Никто!

Вчера вечером у тарзанки я расслаблялась с той компанией. Они курили мой ганджубас, а я пила их пиво (на которое они заметно жабились). Мы нормально общались, но та девчонка, которой не нравилось, что я с ними, всячески старалась меня задеть или выставить дурой (моя глупость резко усиливается, когда я на приходе, так что с этим я справляюсь и без посторонней помощи). Короче, она начала наглеть, и я ей прямо сказала, что вообще ее не знаю. Она начала еще злее меня гнобить, втянув и кое-кого из парней. Я хотела свести все к шутке и заодно разрядить собственное эго. Проблема как раз в моем ЭГО, но без своего эго я сидела бы дома. Эго – это все, на что я претендую, хотя и сдерживаю его юмором. Не знаю, может, проблема в этом? На сегодняшний день все, что у меня есть, – это я, и даже себя я начинаю терять.

И почему фея-крестная не придет мне на помощь?

В общем, эта сучка меня приревновала и в конце концов восстановила против меня всю компанию. Она знала, куда больнее ударить:

– Так ОДНА и ходишь? У тебя до сих пор нет ни ОДНОГО друга?

И до самого моего ухода меня все клевали – насмехались над моим голосом и тому подобное. Два парня, которых я едва знала, проводили меня до дома. В конце концов я пожалела о том, что пропустила по телевизору, но чего жалеть, моя жизнь сама по себе драма.

Не знаю, почему эта девка так ко мне привязалась. Вот сучка! Может, местность здесь такая, что дети растут ОСОБО жестокими?

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня был унылый пасмурный день. Мне он понравился гораздо больше солнечной погоды, и я пошла поплавать. Может, загорев, я похорошею и даже обзаведусь бойфрендом. Заводить подруг труднее – у парней нет инстинкта «своей» территории или ревности к безымянным красивым девочкам.

Если у меня будет популярный бойфренд с машиной, он станет водить меня на вечеринки и знакомить с другими девчонками. Раньше я не догадывалась, как трудно задумчивым тихоням-новичкам. Я всегда дружелюбно принимала новичков (которые мне нравились), встречая их с энтузиазмом и уважением – больше, чем другие «старенькие».

Неужели нельзя кармически вернуть мне эту заслугу? Ну а пока моя одинокая задница будет смотреть «Седьмое небо».

* * *

Дорогой Никто!

Один парень по имени Микки приглашает меня в гости послушать его группу. Ему только пятнадцать лет. Симпатичный невысокий Водолей, но совсем не годится в бойфренды. Кстати, о птичках: я узнала от одной девчонки, Эдриан (после того, как Микки отказался заниматься с ней сексом), что Микки на меня запал. Может, Эдриан врет, но я настолько одинока и так отчаялась, что обрадовалась – хоть кто-то восхищается и думает обо мне.

Даже если он малость лузер.

* * *

Дорогой Никто!

Я только что проснулась и звоню моей новой подружке Эдриан, чтобы пойти купаться снова (она вроде ничего). Я очень надеюсь встретить у реки Джонатана. Все говорят, что я очень нравлюсь Микки, но мне он не кажется таким уж привлекательным (всем кажется, а мне нет). Кроме того, он плейбой – и у него нет тачки.

* * *

Дорогой Никто!

Вчера мама сказала, что звонил Микки, но я не хочу с ним гулять: вдруг появится кто-то получше, а ему скажут, что у меня уже есть бойфренд? Я очень надеюсь встретить кого-нибудь постарше и с машиной. Хотя с Микки прикольно. Жалко терять его дружбу, особенно когда на дружеском фронте у меня такой голяк. Я сказала ему, чтобы приходил завтра к тарзанке, и он согласился. Может, приведет кого-нибудь. Люблю большую компанию: чем больше, тем веселее.

Воду я ОБОЖАЮ. Как здорово быть среди этих отрицательно заряженных ионов! Я черпаю из воды силу, словно успокаиваюсь в огромных объятиях. Погружаясь в ее спокойную благодать, я чувствую себя человеком в истинном смысле: не так, словно я на этой земле, а будто я часть земли. Я плыву, вбирая мощь изменчивых глубин, и думаю обо всех созданиях, амебах, насекомых и бактериях, которые обитают в подводном мире.

Сегодня вода чище, чем небо. Чем дальше я заплываю, тем меньше вижу в глубину. Ничего не видно ниже поверхности.

В самой плотной глубине ничего нельзя разглядеть.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня на Зака (который мне нравился) приземлилась девица, прыгнувшая с тарзанки. У него синяки на боках. Говорит, жутко больно. Мне его жаль, но, похоже, я его больше не люблю. Парень он нормальный, но под ложечкой у меня уже не замирает.

Да, еще я видела Джонатана, с которым курила фенциклидин (длинные волосы, белый пикап). Он ничего себе, но мало со мной разговаривает. Я весьма не против иметь такого бойфренда, но я его не интересую, особенно в этом смысле. Я ловлю на себе его взгляды, но рядом с Джонатаном чувствую себя дурой, будто он меня не одобряет. Может, он вроде меня прежней – тихий, но дружелюбный, и всем кажется, что он задирает нос? Между прочим, я всякий раз его накуриваю, а он меня еще ни разу не накурил.

Больше ни с кем делиться не буду. Мне уже и так все должны.

* * *

Дорогой Никто!

Я, кстати, не говорила, что Джонатан любит Эндрю Ллойда Уэббера, особенно «Иисус Христос – суперзвезда»?

Сегодня мы слушали этот мюзикл в его пикапе.

Знаете, я начинаю думать, что Джонатан, скорее всего, гомик.

* * *

Дорогой Никто!

Хотя мать клялась, что больше этого не повторится, Джо опять живет у нас. Я не вынесу такого издевательства от женщины, которая, как мне сказали, является моей матерью! Сегодня она заявила, что хочет быть с Джо, «а не нравится – ищи другое жилье». ДРУГОЕ ЖИЛЬЕ? Ненавижу ее. Ненависть – слишком мягкое слово. Ей важнее не дочь, а мужчина, который избивает ее на наших глазах, обзывая шлюхой и проституткой. Кто из них больше двинутый, я не знаю, – мать, которая прощает его снова и снова, или Джо, продолжающий над нами издеваться.

Как прикажете к этому относиться?

Я всего лишь человек, а не природная стихия. Я не ангел.

Мать говорит, что выйдет за него замуж. Я ее презираю. Обо мне она вообще не думает. Ну, да, без Джо нам слишком хорошо жилось, вот судьба и спохватилась. Любящая мать, у которой есть на меня время? Которая обо мне заботится? Обо МНЕ? МАТЬ? ЛЮБОВЬ?!

Поражаюсь, сколько у нее сил на Джо, как много любви она ему уделяет. Она отдает ему все, ничего не оставляя на мою долю. Теперь они набрасываются на меня вдвоем, стыдят и ругают за каждую свою ссору. Я у них во всем виновата.

Завтра мы с матерью собирались в кино, но, могу поспорить, не пойдем – Джо не позволит.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня был хороший день. Начался неровно, но закончился прекрасно. Сперва к нам нагрянули копы, потому что у нас с матерью и Джо произошел скандал – хоть в шоу Джерри Спрингера. Когда копы уехали, я пошла плавать. На тарзанке было много народу. Джонатан там тоже околачивался, но я его разлюбила, а нового парня, который мне нравится, Райана, там не было.

Был прекрасный солнечный день. Из-за месячных у меня болела голова и тянуло внизу живота. Я повернула домой, но передумала. Огорчившись, что у тарзанки нет Райана, я хотела уйти, но вскоре мне полегчало, я вернулась – и через некоторое время пришел Райан! Я была счастлива! День отчего-то вдруг засиял новыми красками! Я поняла, что по уши влюбилась. Все говорили, что Райан на меня посматривает, когда я не вижу. Он водит машину, он умен – то, что мне сейчас надо!

Я набралась смелости и призналась Эдриан и Микки, что он мне очень нравится. Посмотрим, правильно я поступила или нет. Наверное, да – Райан же мне действительно нравится! Райан никогда не оставался надолго и в этот раз тоже уехал рано, а мы все вместе пошли в «Юнимаркет» и встретили знакомых Эдриан и Микки. На их машине мы поехали в Перкиоменвилл в реально крутое место – к железнодорожному мосту высотой сорок футов. С него можно прыгнуть прямо в реку. Восхитительно.

Я забралась на перила, но не прыгнула, испугавшись, что не оттолкнусь достаточно сильно и разобьюсь о камни. Мы с Эдриан вошли в реку по грязи. Вода была исключительно теплая, просто как в ванне! Никогда не забуду эту воду – теплее воздуха. Мы купались голышом. Весело было! Еще один прекрасный день – у меня таких уже три. Вот бы лето никогда не кончалось!

* * *

Дорогой Никто!

Я подружилась с одной девочкой, Трейси. Мы вместе напились, теперь она знает все дерьмо о моей жизни, но не парится. Мне с ней весело – я могу вести себя глупо и даже странно, она при мне тоже. Это круто. У меня чувство, что Трейси такая же верная подруга, как и я. Жаль, она далеко живет, не получится часто гулять.

* * *

Дорогой Никто!

Вчера я попробовала новый наркотик «Особый К», это транквилизатор для животных.

Мне очень понравился цвет таблеток – яркий, неоново-розовый, напоминающий о днях рождения (в детстве я всегда требовала ярко-розовые воздушные шарики). Я приняла все восемь таблеток, которые мне дал один парень, и запила солодовым пивом. Ощущения были не такие, как я ожидала: прихода вообще не наступило, хотя я чувствовала себя иначе, чем обычно, – такой полусон-полуявь.

Если я пыталась встать, ноги подкашивались, а в животе возникало ощущение, будто лифт внезапно остановился.

Вскоре начались «ступоры». Трудно вспомнить, что мне только не приглючилось. Наконец меня отпустило, и я попыталась заснуть, но мозг чувствовал себя бодрым и довольным – одна мысль плавно сменяла другую, за ней безразлично приходила третья. Тело стало тяжелым, непослушным, словно внезапно проснулся и несколько секунд не можешь шевельнуться.

Комната кружилась быстрее и быстрее. Я лежала на кровати и смотрела, как она крутится, не в силах сосредоточиться на одной мысли. Затем у меня начались видения.

Я смотрела в экран выключенного телевизора и видела девушку, говорящую на языке жестов так быстро, что почти невозможно было уследить. Я отвернулась от галлюцинации и увидела силуэт высокого поджарого мужчины, который открывал и закрывал дверь. Я пристально уставилась на него и велела ему уйти.

– Оставьте меня одну, – сказала я. – Выйдите, пожалуйста.

При виде незнакомого мужчины в доме мне стало страшно, я даже попыталась закричать, но сил едва хватало на дыхание: коротко вдохнув, я испускала долгий выдох. Наконец мужчина исчез, но боковым зрением я видела кошек и мышей, шмыгавших по комнате. Если я смотрела на предмет достаточно долго, он начинал дымиться. Ковер – пш-ш-ш, охвачен огнем. Моя подушка. Комод. Пламя было повсюду. В какой-то момент я увидела змею, скользнувшую под ковер, и все начало сливаться в один большой ворсистый оползень. Я попыталась встать и выйти из комнаты, но тут же забыла, зачем встала с кровати. Потом поперло реально страшное дерьмо. Издалека послышались слабые незнакомые голоса. Я повернула голову от кровати к занавешенному окну и увидела, как за шторой проступило лицо. Затем под тканью обрисовалось чье-то тело. Кто-то рвался в комнату сквозь занавески. Меньше чем через минуту глюк прошел, и комната снова начала кружиться.

Следующие два часа я пыталась заснуть. Я считала овец, потом считала от сотни до единицы, с трудом, по слогам называя цифры, будто читая с доски. Не помогало. В голове словно схватились добро и зло:

– Не спи!

– Засыпай!

– Не слушай ее, не будь ребенком, тебе нельзя спать, подумай о посетивших тебя невероятных идеях и мыслях, неужели ты хочешь их позабыть?

– Если сейчас не заснешь, то умрешь.

Я лежала, безучастно наблюдая, как воюют две стороны моей натуры. Уже на рассвете я наконец отключилась.

* * *

Дорогой Никто!

Я много гуляю с Трейси. Она классная. Мы вместе употребили героин и нажили нехилые проблемы, но все равно было прикольно! Типа того. В последнее время я употребляю больше наркотиков, но свою меру знаю.

* * *

Дорогой Никто!

Короче, пару дней назад я, очень пьяная и под кайфом, гуляла с Трейси. Она была не настолько пьяная, как я (меня вообще никому не перепить), а я была очень пьяная. И сильно под кайфом.

На заправке мы увидели компанию парней и попросили подбросить нас до центра (мы хотели купить еще травки). Они нас немного покатали. Один из парней был очень хорош собой. Оказалось, они учатся в той же школе, что и Трейси. Они высадили нас у моего дома – мне хотелось (позарез требовалось) большую бутылку бренди, которую я прятала в шкафу.

Я вбежала в дом, но, к моему огорчению, мать уже вернулась с работы. Едва она меня увидела, как сразу поняла, что я пила. Она попыталась заступить мне дорогу (я этого не помню, она позже рассказала), но я прорвалась и выскочила из дома. Мать позвонила моему инспектору и накапала, что я снова пьяная и ушла из дома без разрешения.

В разгар дня мы с Трейси шли (ползли) по Маркет-стрит, а потом хотели перейти двухполосное шоссе. Трейси перешла нормально, а я то и дело падала. Машины меня объезжали и сигналили. Коп с парковки окликнул меня и спросил, все ли нормально и могу ли я встать.

Я огляделась, соображая, где его машина, но не могла сосредоточиться. Все кружилось. «Вот черт», – подумала я. Меня вырвало, и все лицо оказалось в этом самом. Я снова упала посреди улицы. Остановилась машина, вокруг собрались люди. Помню, как солнце било в глаза. Коп взял у меня из руки большую бутылку пива и забрал школьный рюкзак, после чего объявил, что я арестована. Трейси они отпустили (она могла идти и выглядела почти нормально).

Меня отвезли в больницу.

Мать уже сидела там и ждала меня. Я плакала, ругалась и буянила, выпрашивая у матери четвертак на таксофон, но она говорила «нет». Наконец я выпросила мелочь у какого-то студента колледжа с растянутой щиколоткой и позвонила Эдриан с просьбой передать Райану: что бы ни случилось, я его люблю.

Подошел какой-то парень и велел мне следовать за ним. Психологическую оценку проводили, когда меня еще не отпустило, поэтому я болтала языком как нанятая.

Меня спросили, сколько раз у меня был секс, и я ответила:

– Двадцать тысяч раз.

Спросили, играю ли я со своими какашками.

– Конечно, – ответила я. – Что могу – съедаю, остальное прибираю в холодильник на потом.

Врачиха оставила меня в комнате с двусторонним зеркалом. На столе на подносе был чей-то недоеденный обед. Поскольку я ничего не ела с девяти утра, а было уже одиннадцать вечера, я съела жир с куриных костей и холодную печеную картошку, согнав с нее мух. Врач, видимо, увидела, что я ем: она заглянула и спросила, не дать ли мне крекеров или еще чего.

Я была почти в отключке, но смутно помню пожилого мужика, который вез меня в исправительный центр. В машине звучала та же песня, которую я слышу почти каждый раз, когда меня выписывают из больницы.

Оказавшись в исправительном центре, я не понимала, где я, но думать не было сил – навалилась страшная усталость. В кабинете я первым делом наткнулась на стол и упала. Затем пришлось раздеваться догола и даже снять бижутерию перед приятной миниатюрной женщиной. После душа пришла очередь вопросов о моей биографии и почему я оказалась у них. Я засыпала, когда мне задавали вопросы. Через несколько часов меня наконец отправили спать.

Утром я не поняла, где нахожусь. Вчерашний день я помнила смутно и удивлялась, почему на мне казенная одежда. Выглядела я как полное дерьмо. Я решила, что я опять в какой-нибудь психушке. Вообще я была даже рада оказаться не дома – сменить на время обстановку. Мне пришлось все мыть и оттирать, делать, что говорили. Через десять дней меня по распоряжению суда определили в реабилитационную клинику «Фонд „Кьюрон“.»

Я слышала, сюда ложилась Кортни Лав.

Вернерсвилл, Пенсильвания

Лето 1997 г.

Фонд «Кьюрон»

Совершенство в лечении зависимостейIM

Бланк инвентарной описи

Сюда меня привел алкоголь. Я не знала, что алкоголь может быть наркотиком. Наверное, алкоголь не самый тяжелый наркотик, если пить умеренно, но мне всегда хотелось больше, много больше.

Алкоголь возносил меня в рай, но оставлял в аду. Всякий раз, выпив, я будто видела себя со стороны, словно тело и мозг были на месте, а душа где-то еще. Когда из-за алкоголя портились отношения или еще что, я усматривала в этом очередной повод выпить.

С алкоголем я чувствовала себя живой, будто трезвая я уже не жилица. Алкоголь стал единственным, ради чего стоило жить. Волшебный вкус и запах творили чудо, успокаивая и обнадеживая, что как только я снова проснусь и оживу, то сразу выпью.

Я пила и пила, не обращая внимания на приступы рвоты: я воспринимала их почти как символ того, что алкоголь удаляет желчь не только из организма, но и из моего сознания. Я становилась счастливой и разговорчивой, любимой и смеющейся. Выпив, я испытывала подъем настроения, будто шла по облакам, и все вокруг мне друзья.

Когда скотина-бойфренд платил мне холодностью за любовь, я утешалась алкоголем. Когда меня бросали друзья, втаптывая в грязь мою самооценку, алкоголь оставался со мной, придавая смелости (или глупости) совершить поступок. Когда матери не было рядом, чтобы выслушать, алкоголь всегда позволял мне выговориться, не споря и не укоряя. Когда чувства ранили меня, алкоголь их уничтожал.

Красота алкоголя доказывает, что он женского рода.

О, как мне не хватает бутылки в руке, словно собственного младенца, но я ее не зачинала – она зачала меня. Алкоголь превращал меня либо в невинную малышку, хихикающую и веселую, либо в адского монстра.

Выпивая, я всякий раз чувствовала влажную пелену конденсата на бутылке и думала о ней, как о единственном друге, плачущем обо мне. Я нетерпеливо сдирала наклейку, словно разворачивала подарок.

С алкоголем я чувствовала себя в безопасности, будто наконец обрела дом. Алкоголь стал моей матерью, отцом, бойфрендом, подругой и религией. Я пила со страстью. Я всегда первой приканчивала бутылку и первой пьянела, но мне постоянно хотелось еще, и если больше выпить не удавалось, казалось, что я умру.

Не важно, насколько я была пьяна или сколько раз меня рвало, или что я не могла вспомнить, что было три минуты назад и где я нахожусь. С алкоголем я становилась собственной ролевой моделью. Я никогда не была одна – верная подруга Алкоголь никогда меня не обижала. Я обожала ее, лгала, крала, попрошайничала и плакала ради нее. Я отсидела ради нее, я умирала ради нее.

Я ненавидела жизнь, когда не была пьяна.

Я даже не хотела отправиться в рай – ведь алкоголь пришлось бы оставить на земле.

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

Дорогой Никто!

Я пытаюсь стать нравственнее. Я уже тридцать дней не употребляю наркотиков и алкоголя. Интересно, смогу ли я начать новую жизнь, когда меня завтра выпишут? Пока мне не кажется, что мне оно надо: прежнее отчаяние отпустило, но это ненадолго. При всех моих благих намерениях алкоголь и наркотики способны превратить меня в ходячую катастрофу. Не знаю почему. Потом становится паршивее, чем было, но под кайфом так хорошо. Жаль, что зависимости высасывают из меня жизнь, оставляя пустую оболочку.

Я хочу быть счастливой, а из-за наркотиков дергаюсь. Из-за них я боюсь будущего. Они пробуждают во мне паранойю.

Но я с этим справлюсь!

С божьей помощью я справлюсь с чем угодно.

Финиксвилл, Пенсильвания

Лето 1997 г.

Дорогой Никто!

По сравнению с исправительным центром «Кьюрон» показался раем, но через некоторое время мне и там опротивело. Зато я познакомилась с интересными ребятами. Теперь я по ним скучаю. Я до сих пор общаюсь с Диланом и Хейли: она очень умная (не меньше моего) и чуткая. Кажется, ей можно доверять. Она много знает – больше, чем я (получается, не так уж и много).

Спустя тридцать один день я снова дома. Ситуация под контролем и вроде налаживается. Мне очень помогает Николь, сама того не зная. Я ее очень люблю. Если бы я могла изменить что-нибудь одно, я бы стала такой старшей сестрой, которую заслуживает Николь.

Мне было лет восемь или девять, когда сводная сестра появилась на свет. Пока мать дохаживала беременность, я все больше проникалась недобрыми предчувствиями. Сначала, когда мать сказала (за обедом), что беременна, я подумала – ну, и что такого? Я не могла взять в толк, отчего соседи и другие поднимают такой шум. Я выказала меньше интереса, чем от меня ждали, – по крайней мере вначале. Наверное, мне просто хотелось подольше побыть единственным ребенком. Но когда мы начали ходить в больницу на занятия, я постепенно прониклась. Я играла, будто мои куклы – это мой новорожденный братик. Я всегда играла, что у меня брат, хотя втайне хотела сестренку. Видимо, на «брата» было легче обижаться – ведь ребенок украдет внимание, уделяемое МНЕ.

Подруга матери Джейн повезла меня в магазин и купила неоново-оранжевые темные очки, забрызганные черной краской. Очки были безвкусные и на шнурке, чтобы можно было носить на шее (у меня уже были блестящие темно-вишневые очки с пандами в уголках, которые мне купила мама, но Джейн я об этом не сказала). А из магазина мы пошли в больницу, и я подержала Николь, покачиваясь взад-вперед. Я готова была держать ее всегда, свою сестру (хотя и притворялась, что она МОЙ ребенок).

Мой настоящий отец говорил, что день моего рождения стал самым одиноким днем в его жизни. В день рождения сестры я тоже впервые узнала одиночество, но без нее я была бы куда более одинокой остаток своих дней. Сейчас я пытаюсь ей это компенсировать.

Мне много чего надо компенсировать, особенно для себя.

* * *

Дорогой Никто!

Кажется, я запала на парня, с которым познакомилась в «Кьюроне». Дилан классный и симпатичный (для коротышки), но не мой тип: он на год моложе, а я всегда предпочитала парней на два-три года старше. Зато он умен, настоящий интеллектуал. Он не совсем по наркотикам – так, пьет иногда, и зря это делает. По-моему, у него меньше опыта в этой теме, чем у меня. Кажется, мне это нравится.

Дилан очень хорошо ко мне относится, и я вижу, что он ко мне неравнодушен. В «Кьюроне» он от меня не отходил, старался составить компанию. Мне это льстило. Ему вроде было интересно, о чем я говорю, он смеялся моим шуткам. Мне нравилось, как он на меня смотрит и как выглядит. Дилан не то чтобы коротышка, он выше меня, просто чуть-чуть.

Порой я забываю свои обещания и не звоню, хотя и соглашалась звонить, но мне нравится упорство Дилана – признак хорошего товарищества. Это то, что мне сейчас нужно. Это то, что мне всегда было нужно.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня третья ночь после возвращения из реабилитационной клиники. Мать пообещала больше не пить и не видеться с Джо, с которым она всякий раз начинает пить и покуривать. В лечебнице мне рекомендовали пока сторониться людей и людных мест – избегать опасных триггеров. Я в состоянии держать себя в руках, но вот мама…

Сегодня Джо позвонил, когда я по другой линии разговаривала с Диланом. Я сказала, что занята, и Джо велел передать матери, что он звонил.

Это все равно что попросить ее снова провести меня через ад.

Все равно что предложить ей снова начать пить и позорить нас перед всеми.

Все равно что предложить ей снова разбить машину (в тот раз она была слишком пьяной, чтобы садиться за руль). Все равно что предложить ей опять не приходить домой до утра.

Все равно что предложить ей снова ободрать колени и наставить синяков на ноги, потому что она была слишком пьяна, чтобы идти и не падать.

Все равно что предложить ей расфуфыриться как шлюха, привести домой неизвестного мужика и трахаться с ним на диване (я на них наткнулась, а ей, пьяной, было все равно).

Все равно что предложить ей снова набивать холодильник пивом, хотя в доме нет еды.

Все равно что предложить ей пропадать в паршивом баре, пока ее дочь сидит дома и плачет от одиночества.

Все равно что предложить ей выбрать алкоголь, а не своих детей.

Поэтому я не передала ей слова Джо.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня вечером мать зашла ко мне в комнату и спросила:

– Почему у тебя в комнате клей?

Позвольте, я была в клинике из-за алкоголя, а не из-за ВДЫХАНИЯ клея! Это малость подпортило мне настроение, но я решила не принимать близко к сердцу и сошла вниз пообщаться с бабушкой. Она спросила, с кем я говорила по телефону.

– С Диланом, – ответила я.

– Ну, да, ну, да, – нагло сказала бабка сволочным тоном, будто услышав о воображаемом друге.

Это было слишком, и я с плачем убежала к себе в комнату.

Я хотела толком успокоиться, но мать подошла к лестнице и велела спускаться и делать уроки. Я сказала, что расстроена, и попросила ее подняться и поговорить со мной наедине – ну, не могла я говорить при бабушке. Но матери приспичило поиграть в идиотское силовое противоборство. Она сказала, что мы можем поговорить на лестнице у ее комнаты, если Я спущусь.

Она соглашалась поговорить на лестнице, хотя до моей комнаты было рукой подать. Она прошла МИМО, не зайдя ко мне. Ну, ей же надо померяться, у кого больше.

Мать знала, что разговор будет неприятный, и решила показать, кто здесь главный. Она нисколько не изменилась.

P. S. Сейчас она говорит по телефону с Джо.

УХ ТЫ, КАК ДОМА-ТО ХОРОШО!

* * *

Дорогой Никто!

Я весь вечер говорила с Диланом. У нас много общего, и не только взгляды на жизнь: у Дилана ювенильный артрит коленей, а у меня артрит бедренных и коленных суставов. Я была на вытяжке, в инвалидном кресле и на костылях. Дилан особо не распространялся о своем артрите, но я точно знаю, что он принимает кодеин. Хорошо, что Дилан, в отличие от местных говнюков, без слов понимает, что мне приходится терпеть. Я посвятила жизнь музыке и книгам. Ненавижу людей. Они причиняют слишком много боли, хуже моих несчастных суставов.

Финиксвилл, Пенсильвания

Конец лета 1997 г.

Дорогой Никто!

Дилан живет в Геттисберге, так что видимся мы только по выходным. Сегодня мы сорвались – всего несколько бутылок пива, но когда я пришла домой, мать заметила. Ничего, она, по-моему, тоже пьет, только пока держится в рамках. Вряд ли я снова уйду в запой. Время покажет, но я точно больше не хочу пить, как раньше.

* * *

Дорогой Никто!

Ха! Твердая решимость прожила три дня. Каждый день я напиваюсь в стельку, даже в школу не хожу. Я уже люблю Дилана, хотя обещала себе, что мы останемся друзьями, и мы употребляем столько наркоты, сколько мне удается достать. Мать снова вернулась к человеку, который ее избивает и неоднократно пытался убить. У них обоих проблемы с алкоголем, а вчера я во второй раз словила кайф на пару с матерью!

* * *

Дорогой Никто!

Самой не верится, что я пришла вчера домой пьяная! Я всего несколько недель как из клиники. Помоги Боже моей родне – они ужасно разочарованы. Я еще с ними не говорила, но представляю себе этот разговор. Хуже всего, что дед с бабкой еще живут у нас. Уже утро, но я не выхожу из комнаты – мне стыдно спускаться, хотя мучает сушняк и здорово хочется писать. Вот мать встанет, и я с ней поговорю.

Но я даже рада, потому что, когда я пьяная, я будто отдыхаю.

* * *

Дорогой Никто!

Ну, все, дело решенное – я влюблена в Райана. Непонятно только, нравлюсь ли я ему. Я хочу, чтобы все развивалось ОЧЕНЬ медленно, но только потому, что я на него запала. Он не так уж красив, скорее тощий, но мне нравится. ОЧЕНЬ. По-моему, он умный. И взрослый, ему лет семнадцать. У него нежное сердце – трогательно смотреть, как он наблюдает за природой. Не хамит, и я ни разу не слышала, чтобы он унизил девушку. Он интересуется искусством и любит ту же музыку, что и я. В открытую Райан на меня не смотрел, но раз или два вроде поглядывал. С другой стороны, он нас всех рассматривает – глубоким, аналитическим взглядом.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня Райана не было у тарзанки. Стыд и позор – увлек невинную, доверчивую девушку (меня) и не появляется! Но день все равно прошел прекрасно. Я чувствовала себя красивой. Очень красивой. Райан не показался, зато пришли ДРУГИЕ парни, разбудившие во мне сознание собственной привлекательности. Я ЗНАЛА, что нравлюсь, но никто не получил мой номер телефона, хотя многие ПРОСИЛИ. Райан ко мне вернется. Надеюсь, завтра.

* * *

Дорогой Никто!

Я не просто люблю Райана, я его обожаю. Восхищаюсь им. Я почти одержима Райаном. Я хочу узнать его жизнь. Я хочу стать ЧАСТЬЮ его жизни. Надеюсь, Райан нравится мне не больше, чем я ему – это бы меня расстроило.

Боже, я веду себя как ничтожество! Осталось начать пресмыкаться, как некоторые девчонки. Ну, по крайней мере, я не бегаю за мальчишками.

Мне очень нравится Райан. Черт!!! Какой отстой, ОТСТОЙ, отстой…

Я ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ надеюсь, что завтра он придет.

* * *

Дорогой Никто!

Я только что вернулась с тарзанки, и знаете что? Объявился Райан (мой будущий милый друг). И не просто объявился, а с другой девицей! И не абы с какой, а с очень красивой хиппозой! У нее роскошные длинные волосы и прелестное лицо. Зеленоглазая блондинка. Все девушки, которые тусуются у тарзанки, ходят с такими светлыми волосами и чистыми, как августовское небо, глазами. С виду девица старше меня, круче (как мне кажется) и больше во вкусе Райана (у меня волосы каштановые, а глаза темно-карие).

Видимо, я обдала его холодом, потому что Райан вдруг перестал меня замечать. Зачем он ее притащил? Это меня бесило. Я расстроилась и даже пала духом. Может, он придет завтра, пусть и не смотрел на меня сегодня. Только пусть приходит ОДИН. Интересно, кто она и что для него значит? Вот свинство, я ПОСТОЯННО думала о Райане и думаю до сих пор. Я не свожу с него глаз (но не пялюсь – я никогда ПО-НАСТОЯЩЕМУ не пялюсь). Однако он мне нравится. ОЧЕНЬ. ОЧЕНЬ!

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня я перекрасилась в блондинку: из темно-каштановых волосы стали рыжеватыми, вроде домашней карамели. Пероксид жутко сжег всю кожу. Надеюсь, Райан оценит перемену. Даже если не оценит, пусть ему ПОНРАВИТСЯ. Цвет отличный. «СВЕТЛЫЙ БЛОНДИН» не получился, но я и не ждала – натуральный цвет у меня слишком темный. Мне нужно некоторое время привыкнуть, но пока мне все нравится. Больше того, я не могу на себя наглядеться!

Конечно, перед Райаном мне придется притворно покритиковать свой новый имидж – дескать, мне не нравится, случайно получилось (ну, это если вдруг ему не понравится). Пусть лучше подумает, что я лажанулась, и когда перекрашусь нормально, стану еще красивее.

О боже, так все начиналось и в прошлый раз. Сначала мелочи, когда миришься с его манерой выставлять тебя дурой и начинаешь слишком много говорить. Идя гулять, он вечно «забывает» деньги, и платить приходится мне. А когда у него есть деньги, он покупает еду только себе или платит за себя, не предложив заплатить за тебя.

Райан смерит меня взглядом – критическим, не восхищенным, и я начну себя менять – красить волосы, покупать новые наряды в надежде понравиться. Затем придет очередь более серьезных жертв ради его счастья, пока это не перестанет приносить счастье даже ему, пока жертвы не будут приниматься как должное, пока все не потеряет значение, лишь бы ОН знал – я рядом.

И все же я очень надеюсь, что ему понравятся мои волосы. Они ведь еще выгорят на солнце, и цвет действительно необычный.

В этом городишке я вечная чужачка. Здесь даже у темноволосых зеленые или голубые глаза. Может, линзы купить, голубые? Волосы я уже покрасила. Или зря старалась? Да ладно, какая разница… Впрочем, в здешнем окружении приходится заморачиваться.

Я ОЧЕНЬ хочу друзей. И ненавижу это желание.

Сегодня я убрала свою комнату, потому что мать обещала взять меня за это в молл. Может, я выпрошу у нее пару тряпок в стиле хиппи (здесь мода одеваться как хиппи) и стану крутой…

Видите, до чего я дошла?

Я все думаю о Хейли, с которой познакомилась в клинике «Кьюрон». Я бы написала ей письмо, если бы не моя треклятая лень…

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня я впервые появилась у реки блондинкой. Это было, гм, интересно. Прежде всего, я стала увереннее. Не такой застенчивой. Я веселилась. Райан был там, но ничего не сказал о моих волосах.

Я по уши влюблена в Райана. Запала с концами.

Пришла жара (завтра будет еще жарче). Я познакомилась с очень приятной компанией (и парнями). Некоторые из них ужасно банальны в своих попытках флирта.

У меня реально планы на Райана – я теряю голову. Наверное, я его люблю. Не помню, чтобы меня так тянуло к парню. Мы оба замкнутые, спокойные и предпочитаем избегать эмоционально неловких или рискованных ситуаций (ладно, признаю, спокойной меня не назовешь, зато я, безусловно, упрямая).

Понятия не имею, нравлюсь ли я Райану.

Возможно, не так, как Райан мне.

Вот почему это называется «западать».

Я западаю довольно часто.

* * *

Дорогой Никто!

Мы с Микки условились завтра встретиться у тарзанки в час. Когда приходит Микки, обычно появляется и Райан, но после гримас, которые я строила на днях, и моего дурного настроения он больше не обратит на меня внимания. Вот так всегда. Надо было улыбаться Райану, источая слепое дружелюбие, и любезно трепаться с его «подружкой», похвалив какую-нибудь из ее физически привлекательных черт (на выбор). Это укротило бы мою мстительность и реально запудрило мозги Райану, но я не такая. Я надулась, замолчала и притворилась, что он меня не интересует, тайком поглядывая на девицу и прикидывая, что к чему. Наверное, Райан это заметил. Ну, и пошел на фиг. Мне вовсе не так уж обидно – может, просто ПМС.

Рано или поздно Райан ко мне вернется.

Перед моим магнетизмом трудно устоять.

Зато меня утешил приятель Эдриан. Из гордости я не спрашивала, но он сам сказал, что я выгляжу лучше, чем девушка, которую приводил Райан-на-которого-я-запала. Он заявил, что я красивая.

Финиксвилл, Пенсильвания

Конец лета 1997 г.

Дорогой Никто!

Ура-а-а! Сегодня Райан пригласил меня погулять! Я пришла к тарзанке с уверенностью, что больше его не увижу, даже голову не вымыла и была в том же красном платье поверх купальника, что и накануне. Я предложила Райану пива, и мы разговорились. Блондинки с ним не было. Может, они расстались? Надеюсь, что так, но даже если и нет, я все равно ответила бы ему «да» (чтобы его испытать).

Микки устроил мне бойкот на весь остаток дня, но мне все равно.

Я на седьмом небе!

* * *

Дорогой Никто!

Мне надо себя перекроить, эволюционировать и регенерировать – видимо, поэтому судьба и определила меня в Финиксвилл. Я должна обрести истинную себя. Я МОГЛА БЫ стать свободнее – и даже освоиться. Я могла бы искренне привязаться к этому городишке, я это ЧУВСТВУЮ. Если закрыть глаза на обструктивную природу подростковых отношений, я могла бы даже создать могущественную империю. Я обретаю новую энергию, противоположную прежнему образу мыслей.

Я очень возбуждена – отныне я знаю свою судьбу. Я не могу спать (сейчас уже шесть утра). Теперь мне нужны мои мечты – ведь именно они натолкнули меня на это заключение (спасибо Господу). Они нужны, чтобы за привычным фасадом развернуть эффективную стратегию (мне обязательно надо поспать, чтобы не растерять эту замечательную энергию). Я стану любезной и отзывчивой. Если притворяться застенчивой и растрачивать неожиданно доставшуюся мне энергию, я лишь издергаюсь, что в высшей степени контрпродуктивно для моего нового «проекта под названием Жизнь».

* * *

Дорогой Никто!

Я по уши влюблена в Райана. Мы сидели у тарзанки с маминым бойфрендом Джо, который взял нам упаковку пива. Я выпила банок восемь, Райан – три, а Джо пил виски. Он проболтался Райану, что тот мне нравится, но это ничего, зато все встало на свои места. Райан в обморок не упал, но ничем не выказал, что я ему нравлюсь, хотя вроде немного расслабился после признания. Мне стало хорошо (но я не была пьяной), и я разошлась. Я расшумелась и начала командовать и сквернословить. ГРОМКО. Я считаю, все со мной было нормально. Райан хотел уйти, но я не позволила. Сказала, что он должен остаться – и он остался. Потом он сказал, что ему ПОРА домой, потому что назавтра РАНО вставать и фотографироваться в альбом выпускников.

Я спросила, придет ли он на тарзанку.

– Да, – сказал он.

– Во сколько? – уточнила я.

И Райан ляпнул – смотря во сколько проснется!

Во тупой! Даже соврать толком не умеет!

Ну-ну.

На следующий день, представьте, он не появился! ВООБЩЕ! Поэтому я набралась вусмерть. ДО ПОРОСЯЧЬЕГО ВИЗГА, и пошла к Эдриан, чтобы от нее позвонить и отругать Райана. Когда я начала орать, он положил трубку. Я позвонила снова. К телефону подошла его мамаша и заявила, что Райана нет дома. Она лжет еще хуже, чем сыночек. Я едва удержалась от резкостей.

Все, прекращаю упиваться в стельку. Райан так и не объявился. Козел. Ладно, фиг с ним.

Он мне ВСЕ РАВНО нравится.

* * *

Дорогая Хейли!

Привет, как дела? У меня происходит столько всякой гребаной фигни – сразу и не определишь, хорошей или плохой. Я не знаю, радоваться или беситься и на всех бросаться! В последнее время меня ежедневно поят «бесплатно», я завожу новые знакомства и каждый день влюбляюсь в нового парня. Но есть один, Райан, которого я не могу забыть. Он безмятежно-спокойный философ, вроде тебя. Я ни в каком месте не спокойная, и меня НИКТО не назовет безмятежной. Страстной и, гм, амбициозной – еще куда ни шло. Вы двое скорее аналитики, а я любопытная, понимаешь? Поэтому ты поймешь меня лучше других. За последние две недели мы несколько раз говорили и посматривали друг на друга. Райану понадобилось время, но мне удалось немного растопить его лед, а его душевное тепло растопило большую часть моего. В его присутствии я еще стесняюсь, но когда он рядом, все вокруг исчезает, и ОН становится моей аудиторией. А что полагается делать с аудиторией?

Закатывать спектакль!

Недавно бойфренд моей матери напился и пришел туда, где мы обычно тусуемся. Он купил нам упаковку пива. Все угостились. Я выпила восемь банок минут за сорок пять (ну, может, за час), но не была пьяной, просто немного на взводе.

Дружок моей матери был самым пьяным. Он посмотрел на моего возлюбленного и спросил Райана, есть ли у него работа. Райан ответил «нет», и тогда мамин бойфренд заявил:

– Мэри Роуз тебя любит, так что ты, это, с работой не тяни!

Надо сказать, что пьяная я ДЕВУШКА-ПРАЗДНИК, острю и затеваю пьяные дебаты. В общем, я была в исключительной форме по сравнению с тем, какой Райан привык меня видеть. Он смеялся моим шуткам, но смотрел на меня скорее шокированно – я ведь не походила на себя обычную. Ха! Вечер шел, я надиралась все сильнее. Одолжила чью-то рубашку, и меня на нее вырвало. Райан все видел. Я не хотела вызвать в нем отвращение, но мне пришлось присесть. Кто-то сказал:

– Она заблевала всю твою рубашку!

Я ответила:

– Не заблевала, а тюнинг сделала!

Все захохотали, и Райан тоже.

Немного погодя я начала придираться и командовать, но делала это с юмором. По-моему, Райан не ожидал, что я стану бузить, а я стала. Я ОЧЕНЬ бузила. Все развлекались, но, по-моему, Райан этого не ожидал.

Короче говоря, дальше я поймала его на лжи, но не подала виду. Я была разочарована – ничто не задевает так, как ложь. Я удивила его несколько раз за вечер своими метаморфозами, но я же ему не врала! Решив, что мы квиты, я влюбилась в него еще сильнее, раз мы с ним совсем освоились, однако на следующий день (после ночи сюрпризов!) оказалось, что Райан меня кинул.

Я была буквально раздавлена.

Поэтому я сделала единственную разумную вещь, какая пришла в голову: напилась еще сильнее, чем накануне, позвонила Райану и кричала на него, пока он не повесил трубку. Наверное, он думал, что я и не ругаюсь. Типа, что я «выше» этого. Ага, вся из себя такая бледная моль. А я другая, когда пьяная! Короче, он бросил трубку, я перезвонила, но к телефону подошла его мамаша и наврала, что сынок куда-то делся. Она, наверное, решила, что я на приходе. Райан, наверное, был вне себя.

Тогда я пошла к одному красивому парню, который мне нравится, но встречаться с ним я бы не стала, и мы тискались у меня в подвале. Вернулась мать и не смогла попасть домой, а я была слишком занята и не слышала, как она стучит. В итоге она выбила окно, залезла в дом – и застала нас. Она не сильно рассердилась, но мы все равно ушли. Я вернулась домой ночью и проснулась часа в четыре утра под кофейным столиком в гостиной, все еще под кайфом.

Мать спустилась и спросила:

– Что ты вытворяешь?

– Отвяжись, я играю в палатку, – ответила я.

Когда я пьяная, я чудная, но отношусь к этому с юмором.

В общем, похоже, я напугала Райана до усрачки. Стоило после этого притворяться безмятежной! Надо было быть собой с самого начала. Я хотела любой ценой понравиться Райану, а в результате мой практически бойфренд ошалело тряс головой с видом: «Что за хрень?», а другой парень, которого я считаю просто симпатичным, в меня почти влюблен.

Наверняка это карма – в ней все уравновешено.

Может, Райану просто нужно время переварить то, что произошло. Если я запала кому в душу, меня очень трудно вывести.

Мать у Райана по зодиаку Дева, ты тоже Дева, может, что посоветуешь?

Я тебя очень люблю и ужасно скучаю.

С вечной любовью,

Мэри Роуз.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня мамаша устроила черт-те что. Мы так хорошо жили – вместе гуляли, были семьей, почти как в детстве. Возвращаюсь я домой с тарзанки, а на столе записка, что она ушла встречать Джо и вернется в полвосьмого вечера. Малость попозже, чем полвосьмого (точнее, много позже), заваливается мать с моим обедом из «Макдоналдса» – и с Джо, своим драчливым бывшим бойфрендом (или женихом, или другой какой заразой)! Я пришла в ярость! Пока они курили на крыльце – запах шел в МОЙ дом! – я задвинула засов и окна тоже закрыла, после чего забаррикадировала входную дверь мебелью. Они проторчали на улице часа два, потом Джо разорался, схватил садовые инструменты и попытался отжать кухонное окно. Я выкинула на улицу мамин бумажник и ключи от машины, и они уехали.

Мать позвонила с таксофона и сказала, что, если мне не нравится жить с Джо, я должна «подыскать себе другую квартиру!». Ага. Моя собственная мать выбрала паршивого скандального бойфренда, а не меня и мою восьмилетнюю сестру. Сука чертова, она меня любит, только когда ей удобно! Это я всякий раз ей помогаю и утешаю. Я ее ДОЧЬ, но для нее это слово пустой звук.

Она сказала, что отвезет Джо в дом его родителей. Прокатится на пару часов, да в эту дыру четыре часа пилить.

Уже двадцать минут четвертого, а мать еще не вернулась. Ненавижу ее. Как она смеет выбирать его, а не меня и маленькую сестру? КАК? Она меня вообще не любит, раз так рвет мне душу! Я бы справилась со своими слабостями, если бы не мать. В конце концов, я всего лишь человек. У меня на тарелке и так достаточно, и меня уже тошнит.

Мне нужна любовь, и только любовь. Любовь делает меня счастливой.

Джо отчалил, и у меня хорошо на душе. Пока он тут не маячит, все будет путем. Но по-прежнему очень обидно. Хотя терпеть можно. Уже почти полчетвертого (еще десять минут прошло), а матери еще нет. Ради Джо она, видите ли, может отпроситься, но когда у нас планы, ей, хоть тресни, обязательно надо быть на работе.

Ну, ладно, с сегодняшнего дня я буду тратить свою энергию только на веселое и приятное. А пока лягу и попытаюсь заснуть.

* * *

Дорогой Никто!

Я только что приняла наркоту, которую мне дал тот парень из Рединга.

Я чувствую себя звездой собственного кино.

Я чувствую себя королевой личного королевства.

Я чувствую себя призом во всеобщей игре.

Я чувствую себя моделью собственного дизайна. Я чувствую себя бриллиантом в замшелой пещере.

О, этого не описать. Я могла бы стать автором миллиона диссертаций и все равно не описать такое…

* * *

Дорогой Никто!

Сейчас шесть утра. Меня еще не отпустило.

Накрыло так мощно, что я едва чувствую кончики пальцев.

Лучше бы мне поспать. В школу идти через пару часов.

Я дважды снялась своей новой «мыльницей». Я красивая, только пьяная.

Не помню, как я добралась домой. Наверное, родители Трейси подвезли.

Я люблю алкоголь. И снимки.

Я люблю собственные снимки и алкоголь.

Интересно, я вчера наркоту принимала?

Какая я красивая!

Шесть ноль пять. Еще рано.

Посплю, пока можно.

С добрым утром!

* * *

Дорогой Никто!

Ну, Мэри Роуз, на этот раз ты на таком приходе… Героин, милый героин. Смотри-ка, даже писать не могу, как пробирает. Я…

* * *

Дорогой Никто!

То было вчера вечером. Сейчас меня отпустило, а вчера я была обдолбанная (ДУРА!).

* * *

Дорогой Никто!

У меня загар бледнеет. Я была ОЧЕНЬ загорелая, пока не начала спать весь день и просыпаться к ночи. Может, стоит ложиться раньше, чтобы вставать утром и ловить солнышко? Посмотрим.

Вернерсвилл, Пенсильвания

Конец лета 1997 г.

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

Дорогая Хейли!

У меня есть что рассказать. Начну сначала и буду продолжать до самого конца. Помнишь, ты мне звонила пару месяцев назад и сказала, что у тебя умерла подружка? Ты еще предупредила, что, по слухам, на Восточном побережье появился грязный героин? Ну, так вот, ты была права как черт.

В воскресенье я проснулась с жутким похмельем, с исцарапанными коленями, локтем и ладонями, вымазанная черной грязью, будто скатилась с холма. Накануне я сильно набралась. И нажралась микродотов. Мне хотелось еще кислоты, но в карманах не звенело, поэтому я спустилась в подвал и взяла шесть банок пива, оставшихся со вчерашнего вечера, и выпила, прежде чем пойти гулять. Гулять я направилась в лес, где люди отдыхают, ловят кайф и плавают (ну, это где речка течет).

Мои обычные засранцы-знакомые были на месте: прикинь, тут никто не знает, какие бывают наркотики помимо травки или алкоголя. Пить вообще не умеют – сразу ужираются в хлам. По другую сторону от просеки тусовались студенты колледжа. Я к ним подошла. Они как раз посылали одного за добавкой и обещали взять мне пива. Вернувшись, они привели с собой девушку по имени Вики. Эта Вики надолго не осталась, но прежде чем уйти, спросила меня, не хочу ли я съездить с ней в Филадельфию за дозой. Я допила пиво, и мы поехали. От выпитого мне стало хорошо, но по-прежнему хотелось что-нибудь принять.

В городе дилер Вики продал ей один или два пакетика и мне подарил один по доброте душевной (меня тошнило, а Вики была постоянным клиентом). В общем, в тот раз я впервые укололась. Не скажу, что сразу наступил такой эффект, что ВАУ, потому что алкоголь притупляет ощущения, а я была почти пьяная. Но в конце концов мне стало хорошо – по крайней мере лучше, чем было.

Мы с Вики вернулись в Финиксвилл к ее приятелю Джеффу, а потом решили снова смотаться в Филадельфию за новой дозой. По пути мы остановились у моего дома, и я стянула двадцать долларов из кошелька матери (за это мне до сих пор стыдно).

Джефф купил две дозы, моя новая подруга Вики одну, и я тоже взяла две (тупая корова!). Джефф укололся первым, за ним Вики. Я хотела выждать, понимая, что еще мало времени прошло, но мне не терпелось, и я попросила вколоть мне сразу обе дозы. Джефф вколол, и мне стало реально хорошо. Героин назывался «ДУБ». Я начала задремывать, а когда открыла глаза, была уже ночь. Прошло всего минут пятнадцать, а казалось, что час. Помню, как Джефф бил меня по щекам, чтобы я не отключалась.

Потом я вдруг оказалась в подземном гараже, и меня из машины пересадили в инвалидное кресло.

Вокруг все кричали. Когда я открыла глаза, меня везли в реанимацию. Помню, медсестры ловко сняли мою одежду, и меня обступили сразу несколько человек, как в сериале «Скорая помощь».

Дальше я помню отрывками: как вошла и заплакала мать, как пищали приборы, как меня отпускало – или возвращало на землю, назови как хочется… Мать сказала, дед приехал аж из Нью-Джерси, когда врачи сообщили, что у меня мало шансов. Я этого не помню.

Затем меня погрузили в «Скорую» и отправили в другую больницу. Я плохо помню, как ехала «Скорая». В другой больнице я снова начала засыпать, но проснулась, когда пронзительно запищал какой-то прибор. Вбежала медсестра. Снова началось удушье. На меня нацепили кислородную маску и кардиомонитор, которые я упорно пыталась сорвать. В конце концов я заснула.

На следующий день я все еще находилась под кайфом – зрачки были как точки, но в конце концов меня отпустило (к сожалению), и в больнице сказали, что обязаны отправить меня в специализированную клинику по месту жительства из-за медицинской страховки. Конечно, я яростно протестовала, но мне еще нет восемнадцати, и они пригрозили, что заставят через суд. Пришлось подчиниться.

Угадай, где я в результате оказалась? В ФОНДЕ «КЬЮРОН»! Снова!

Нет, ну вот я попала? Как здесь ФИГОВО! Я пробуду здесь две недели – это у них называется «стабилизировать состояние».

Мне в «Кьюроне» и раньше не нравилось, но теперь тут просто концлагерь! Персонал поменялся, правила ужесточили. Запретили отдых с парнями и перекуры – приходится ходить курить в другой конец здания. Но и это еще не все: в прошлый раз тут были интересные ребята, а в этот – законченные лузеры. Среди мальчишек вообще ни одного приличного (есть, правда, красавчик, но очень самодовольный). Но нам на них в любом случае не дают смотреть. Кроме меня, здесь за тяжелые наркотики только одна девчонка. ТОЛЬКО ОДНА!!! Остальные – богатенькие стервы из частных школ, которые напились или пару раз покурили травку, а мамочка с папочкой их застукали и отправили в реабилитационную клинику. Можешь представить, НАСКОЛЬКО я одинока.

Я знаю, ты поймешь, каково и без герыча, и без друзей – здесь все такие отстойные!

Сволочная медсестра Дженис посадила меня сегодня на три часа под замок – якобы я разговаривала во время лекции. С кем, ЧЕРТ, здесь разговаривать? Я абсолютно одинока, живу как не среди людей, а рядом с зазнайками из старших классов, которые вечно обзывали меня уродкой и смотрели свысока.

Иногда людская жестокость настолько шокирует, что я начинаю думать – может, дело во мне? У меня паранойя – некоторое время назад я пережила неудачный трип, и с тех пор то ли паранойя во мне угнездилась, то ли я просто реалистично смотрю на вещи.

Готова спорить, во мне говорит реалист.

А мелкие сучки могут поспорить на свою шаблонную жизнь, что, если будут и дальше меня доставать, я устрою им нечто «реальное».

Черт, слушай, тут по ночам все спят, прикинь (кроме меня)! Меня здесь все бесит, мне одиноко. Никто меня не понимает. ЧЕРТ БЫ ВСЕ ПОБРАЛ! Вот бы нам поговорить по телефону! Но я не могу позвонить даже матери. Ладно, пора сворачиваться – свет выключают. Я пишу в туалете, сидя на полу. Вот такая хрень.

Пожалуйста, не забывай обо мне. Я буду любить тебя вечно.

Целую,

Мэри Роуз.

P. S. Вот бы и тебя сюда!

(Шучу. Почти.)

* * *

Дорогой Никто!

Хочу домой. Здесь меня все достало. Ну, пусть не домой, только чтобы не в клинике. Я тут уже неделю. Семь дней без героина.

Ненавижу здешний душ. Жесткие, как наждак, полотенца сдирают кожу. Сегодня я занималась уборкой, и мне разрешили принять душ. Вытираясь, я задрала ногу на металлическую вешалку для полотенец. Вешалка немного подалась, и я увидела, что ослабшие шурупы уже прочертили царапины на стене. Кто-то сюда уже ставил ногу. Кто-то в «Кьюроне» такой же, как я.

Вытирая ногу, я разглядывала синяки. Я вся в синяках. Не знаю, откуда они взялись, кроме разве что нескольких на руках. Я клялась себе, что никогда не начну ширяться, но в глубине души сознавала, что лгу. Я очень хорошо научилась лгать.

И вот я стою, голая и мокрая, в ванной без зеркала в лечебнице для наркозависимых. Не то чтобы мне нужно зеркало – я и так знаю, что безобразна, но я не всегда была такой страшной.

Грязь под ногтями черная, как уголь, и такая густая, будто ногти за нее держатся, а не она за ногти. Ладони разодраны до мяса – видимо, я выворачивала камни из земли. Кости под кожей запястья похожи на маленькие струны, а пальцы как марионетки, танцующие на концах этих струн. Ссадины на локтях и коленях кажутся крохотными грязными улицами, замаскированными под раны. А вдруг на моем теле существует целый мир, а короста – его улицы!

Интересно, а на моих улицах продают наркотики?

Финиксвилл, Пенсильвания

Осень 1997 г.

Дорогой Никто!

Я некоторое время не вела дневник – с августа, когда снова загремела в клинику на две недели с героиновым передозом. Когда я вышла, Джефф и Вики меня отыскали. Классно! Я здорово удивилась. Джефф крутой, Вики его лучшая подруга, а теперь и моя лучшая подруга тоже. Сейчас уже октябрь. Мы ходим вместе с самого августа и уже много раз побывали на тусовках и всяких пьянках.

* * *

Дорогой Никто!

Вчера я зверски НАПИЛАСЬ, думая, что какое-то время придется воздерживаться от наркотиков: сегодня начало моей шестинедельной амбулаторной реабилитации в Вайомиссинге. Я пришла, но оказалось, все это хрень собачья. Программа реабилитации предназначена для детей моего возраста, но больше никто не записался, в подростковой группе я одна. Типа я такая единственная и неповторимая среди моих сверстников?

Не верю.

Я не против сессий и прочего дерьма, но этот центр просто ТУПОЕ заведение. Неудивительно, что хожу я одна. Неплохо бы и другим походить, как указано в программе.

Я тусуюсь с Джеффом и Вики, но их интересует только словить кайф. Я не то чтобы против (я и слова против не скажу), но занятия в школе начались еще в прошлом месяце.

ЧЕРТ БЫ ВСЕ ПОБРАЛ!

* * *

Дорогой Никто!

Джефф теперь мне вроде бойфренд. Когда напьется, рассказывает, как много обо мне думает. Когда трезвый, вообще со мной не говорит. Кажется, я ему реально нравлюсь.

Он уехал на несколько дней, и я гадаю, что он ко мне чувствует. Говорят, в разлуке любовь растет. А я так скажу: с глаз долой, из сердца вон. Он не объявлялся с прошлой недели и ухом не ведет. По телефону он разговаривать не любит и обрывает разговор, если я на него сердита. Но я не возражаю.

Он мне ОЧЕНЬ нравится.

Да, и еще он девственник.

Мне не терпится его объездить!

* * *

Дорогой Никто!

Сейчас полтретьего дня, и я жду, когда закончится фильм, чтобы уйти тусоваться на весь вечер. Надо найти работу – ежевечерние тусовки влетают в нехилую сумму.

* * *

Дорогой Никто!

Ну, в общем, я сижу на заднице и смотрю фильм. Уже без четверти десять. Я должна быть в городе сами знаете с кем, но Джефф позвонил и сказался больным, дескать, из дома сегодня не выползет.

Черт, как это погано, я ведь приоделась и выгляжу просто суперски.

Ладно, не последний день живем…

* * *

Дорогой Никто!

В общем, я трахнула Джеффа два с половиной раза. Третий не засчитан – все продлилось секунды две. Два первых раза были немного дольше (типа того). Один раз я заснула (прямо в разгар процесса), и Джефф на меня здорово рассердился, поэтому вчера я сильно набралась и загуляла с его другом Сэмом. Крутой Сэм идеально подходил для мести. Мы начали целоваться, и это было ОЧЕНЬ классно. Он страшненький, но я все равно занялась с ним сексом – назло Джеффу. Позже я рассказала Джеффу об этом, но ему, похоже, все равно.

Жаль, что я скоро умру, иначе я бы перетрахала всех его друзей, чтобы РЕАЛЬНО его задеть.

* * *

Дорогой Никто!

Да, я трахнула твоего лучшего друга!

Я знаю, ты разъярен, не притворяйся.

Ха, ха, ха, я трахнула твоего друга!

Ну, и кто смеется последним?

Я бессердечная козырная сучка.

Все твои друзья меня хотят, так что не важно кого.

Да, я трахнула твоего лучшего друга,

И он мне понравился больше,

Потому что я мстительная шлюха.

Я трахнула твоего лучшего друга.

Теперь ему есть что рассказать.

Потому что я послала тебя, на хрен, в ад.

Я трахнула твоего лучшего друга,

И теперь он хочет еще.

Он тебе не настоящий друг, но я обязательно

Трахну твоего лучшего друга,

Потому что ты оп… оздал.

Можешь думать о тех, кого я трахаю, пока будешь мастурбировать.

* * *

Дорогая Хейли!

У меня в школьном рюкзаке двадцать семь катушек с пленкой, которую надо проявить, – снимки с прошлых выходных. Все это очень странно, потому что выходные я провела в дешевом отеле с людьми, которые, как мне казалось, меня ненавидят. Сэм и Вики с восторгом наблюдали, как я затеяла драку с тем, кто вел себя как подонок. О’кей, я запустила бутылкой в своего бывшего бойфренда Джеффа, потому что он сидел на диване, когда я вошла.

В том другом клубе девица, которая решает, кому войти, а кому нет, почти что меня не пустила: прошлым летом я им тут все заблевала и так нализалась, что не могла идти. Я этого не помню, но девица явно ПОМНИЛА. В итоге с Вики мы зашли бесплатно, а официально пустили только Сэма, потому что у него были деньги. Да-да, мне это тоже показалось бессмыслицей.

Короче, войдя, я принялась всем рассказывать о другом клубе, в котором мы только что были («Табернакль»). Сэм с Вики не танцевали, а я зажигала с очень приятными геями. Несколько девушек тоже танцевали, но большинство лишь таращили глаза или смеялись надо мной. Сэм и Вики просидели в углу все время, пока я танцевала. Я фотографировала, но снимки могут не получиться – в баре было темновато. Я очень надеюсь – что-нибудь все же получится. По дороге в мотель я спросила Сэма:

– Почему они так странно на меня реагировали?

Вы не поверите, что он ответил! Оказывается, я смахиваю на панка, а клуб был готский!

Ну, не бред? А мне все равно было весело!

Скучаю и всегда буду тебя любить.

Мэри Роуз.

* * *

Дорогой Никто!

Я нашла работу в «Макдоналдсе», чтобы оплачивать свои гулянки. Провались этот «Макдоналдс»! Ненавижу здесь все! Школу я бросила и работаю по сорок часов в неделю (восемь часов в день). Мой начальник – сволочь, чтоб ему тоже провалиться, субтильный сволочной гомик, который орет на меня, пока не доведет до слез, мать его. Или «ее». В общем, так его перетак обоими способами. Я уже два дня пропустила. Еще один прогул – и меня уволят.

ПРОВАЛИСЬ ОНО ВСЕ!

С Джеффом я поссорилась, мы уже давно не разговариваем (ссора была ВЫДАЮЩАЯСЯ), а машина есть только у него. У Вики была машина, но сломалась – во весело! В смысле, НИЧУТЬ НЕ ВЕСЕЛО! Может, я позвоню Джеффу и извинюсь. Теперь, когда у меня работа, я хочу развлекаться и тратить деньги, но не одной же это делать. Позвоню ему завтра. Может быть. О, позвоню-ка я Вики, может, она захочет сходить погулять…

* * *

Дорогой Никто!

Мы с Джеффом вроде как помирились. Я позвонила первой. Интересно, у него ко мне такие же чувства? Я уверена, что люблю его – в каком-то извращенном смысле, но, по-моему, он со мной не вполне честен. Я с ним (в основном) честна, просто очень сложно все не испортить. Я вскипаю из-за мелочей, которые Джефф себе позволяет, но как-то так выходит, что я потом долго перед НИМ извиняюсь. Он как будто чует, когда я выкину очередную глупость – можно подумать, у него радар встроен.

Я знаю, он со своими приятелями считают меня слабой на передок чокнутой сучкой, но мне искренне плевать, потому что они придурки. Однако мне не все равно, как реагирует Джефф, когда они поливают меня грязью. Небось выпендривается за компанию. Видимо, я это заслужила.

Черт, я по нему соскучилась. Мы давно не виделись, а по телефону говорю в основном я – Джефф нагло включает свою музыку. Я даже не знаю, слушает он меня или нет. Может, я его привлекаю не как личность, а чем-то еще? Не знаю.

Господи, я его люблю. Время от времени Джефф говорит что-нибудь прекрасное и умное, и я сразу понимаю, какой он замечательный.

А потом он ляпает откровенную глупость, и я начинаю думать, что он умственно задержавшийся.

* * *

Дорогой Никто!

Я получила первую зарплату и отпраздновала с Джеффом, потратив большую часть. Остальное я ему одолжила (или его приятелям). Вчера у него не хватало денег на ганджубас, потому что он купил новую машину, и я ему немного помогла, как делала ВСЮ НЕДЕЛЮ. И после моей невиданной щедрости Джефф СНОВА попросил в долг. Я говорю – нет, мне и на себя что-то надо, но могу заплатить за бензин. Джеффу ЭТОГО показалось мало: он наглел на глазах и повысил голос. Мне стало неловко – он орал на меня в своем гараже, при том что его предки были дома.

Я всего-то хотела нормально провести вечер!

Я Джеффу так и сказала, твердо решив больше денег не давать, и он будто рехнулся. ВЗОРВАЛСЯ! Как заорет не своим голосом:

– ЭГОИСТКА, СУЧКА ИЗБАЛОВАННАЯ!

У меня отвисла челюсть. Эгоистка? ЭГОИСТКА?! Я давала все, что он просил, но стоило один раз отказать – и вот мне вместо благодарности?

Джефф сказал, что отвезет меня домой. Я проплакала всю дорогу, а он на меня орал. Тут мне в голову пришло, что не фиг сидеть и слушать весь этот бред насчет «эгоистичной жадной твари», и МОИХ денег ему больше не видать, они мне нелегко достаются. Я заорала в ответ, не желая больше терять ни унции своего достоинства. Джефф остановил машину и велел мне выметаться и валить домой пешком. До дома было черт-те сколько миль, на дворе ночь, я понятия не имела, в какую сторону идти и как вообще добираться.

В итоге я отказалась выходить и пристегнулась ремнем в знак того, что НЕ выйду, пока не окажусь у своего дома. Джефф ответил новым ЗВЕРСКИМ ором, а затем, как истинный джентльмен, выскочил, обошел машину и распахнул мою дверцу с воплем:

– ЕСЛИ НЕ ВЫЙДЕШЬ, Я ТЕБЯ ВЫВОЛОКУ!

Я сжала кулаки, готовая врезать, если он ко мне прикоснется. Могу поспорить, он прекрасно понимал, что меня лучше не трогать – даже движения не сделал, только стоял и орал на меня. Я орала в ответ, что всегда отдавала ему практически все, о чем он просил.

Джефф орал на меня до самого дома. К концу дороги его ору аккомпанировал мой истерический плач. Я отдала ему два доллара за бензин, потраченный на дорогу. После этого мы не разговариваем.

* * *

Дорогой Никто!

Вчера мы с Вики приехали к Сэму ждать Джеффа, планируя идти гулять всем вместе. Я чувствовала, что это как-то неловко, но решила, что мы с Джеффом будем друг друга игнорировать. Мой сказочный оптимизм позволял надеяться, что Джефф даже извинится или хоть будет вести себя приличнее. Мечтать не вредно, Мэри Роуз!

Он приехал через полчаса и разорался как сумасшедший. Наорал даже на Вики. Он отдал мне долг, недодав пяти долларов, и завопил еще оглушительнее, когда я об этом упомянула. Когда мы подошли к его машине, Джефф закричал, что мы с Вики с ними не поедем. Вики тоже была в шоке и напугана не меньше меня. В результате мы сели в ее машину и поехали ко мне домой, телик смотреть.

На выходные я ездила к деду с бабкой.

Сегодня понедельник, я не звонила Вики с пятницы. Она должна мне тридцать долларов. Надеюсь сегодня с ней переговорить. У меня выходной сегодня и завтра, я надеялась, что у Вики тоже выходной, но она работает до четырех. Позвоню ей насчет своих денег и заодно узнаю, не хочет ли она куда-нибудь сходить.

* * *

Дорогой Никто!

Мать сказала, что, пока я лежала в клинике, звонила Трейси. Мы довольно давно не пересекались, надо позвонить. Я хочу общаться с Трейси: несмотря на случившееся, мы по-прежнему добрые подруги. Слухи ходят разные, но я все-таки хорошо к ней отношусь, потому что она знает обо мне все, даже самое худшее, и не парится.

Спросить у нее, что было НА САМОМ ДЕЛЕ? Выслушать ЕЕ версию случившегося?

Возможно, это сплетни, но я слышала, что, пока была на лечении, Трейси с Джеффом напились и целовались. Я потребовала у Джеффа объяснений, но он отговорился, что ничего не делал и вообще не обратил внимания на поползновения Трейси. Вряд ли он сам полез к ней с поцелуями – это она начала его целовать, но меня волнует, отвечал он на ее поцелуи или нет? Джефф клянется, что нет.

Я не стану разрывать дружбу с Трейси из-за глупой сплетни, но, похоже, ей можно доверять, только пока она у меня на глазах.

Ну, ладно.

Один мой знакомый, Пит, сказал, что Трейси из кожи вон лезет, желая быть как Мэри Роуз. Пит классный, мы отлично ладим, но его мамаша меня ненавидит, как почти все родители. Он лучший парень, какого я знаю. Может, приглашу Пита в кино, если снова поссорюсь с Джеффом.

Джефф говорит, ему осточертели наши постоянные ссоры. Да, я врезала ему по морде в пылу спора, но я же тогда была пьяная! А это, оказывается, реально ранило его чувства. К счастью, Джефф никогда не давал мне сдачи – и не даст. После того случая я стала меньше пить, чтобы не бить его по пьяни, но мы по-прежнему много ссоримся.

Иногда он проявляет ко мне редкостное невнимание.

Вчера по телефону сказал, чтобы я оставила его в покое и забыла, как его зовут. Заявил, ему без разницы, будем мы встречаться или нет. Ну, и кому надо вякать про раненые чувства?

Интересно, он что-нибудь ощутит, если я умру сегодня или завтра?

* * *

Дорогой Никто!

Черт, я, кажется, знаю, почему Джефф так злился во время нашего последнего разговора. Похоже, немалую роль в этом сыграла Вики. Я ей говорила много плохого про Джеффа, она, должно быть, передала Сэму, а Сэм Джеффу. Вики меня терпеть не может – бывает милой, когда деньги нужны, а потом ведет себя как сучка. Просто мне не с кем больше гулять. Есть, правда, девчонки, с которыми можно попробовать тусить: они не пытаются меня использовать и не обращаются как с дерьмом.

Надо сперва получить с Вики долг, а потом спросить, подсказала она Сэму передать Джеффу мои слова или нет.

ТАК ИХ ВСЕХ РАСПРОТАК!

Не так уж мне это и важно. Хотят быть настоящими друзьями – пусть докажут на деле, как я. Взаимное доверие – все, чего я хочу. С ними вовсе не так уж весело, но не ходить же по клубам одной! Тупизм какой-то.

На этой неделе я работала только один день – подхватила какой-то желудочный грипп, уже два дня меня выворачивает наизнанку. Понемногу выкарабкиваюсь, но еще не совсем. Сегодня от меня ждут вечеринки со спиртным (желудок будет в восторге). Завтра Хеллоуин, значит, после сегодняшних посиделок с одной девчонкой надо будет устроить праздник с другой. Может, и сегодняшнюю пригласить.

Выгляжу – и воняю – я отстойно, мне надо в душ, и вообще. Завтра надо взять свои вещи у этой девчонки, забрать зарплату и мои тридцать баксов у Вики.

Черт бы все побрал!

Столько дерьма надо переделать, а мне все так осточертел.

* * *

Дорогой Никто!

Джефф со мной не разговаривает.

Ненавижу размолвки, когда ничего окончательно не решено и слишком рано узнавать, можно ли помириться. Особенно когда последняя ссора тянет на полный абзац отношениям. Я заметила, что люди ссорятся по разным причинам, но у всех (у большинства) есть друзья про запас – чтобы не скучать, когда случится поссориться с «настоящими» друзьями.

И все равно в такие периоды я места себе не нахожу ОТ СКУКИ. Может, в этом и причина, почему мы ВСЕ-ТАКИ миримся, – от сознания, что сейчас могли бы тусоваться, заниматься чем-то стоящим и классным, а не тратить время с альтернативными приятелями. Безвыходность приводит нас к старым «друзьям», обвешанным извинениями и нервными улыбками. Никто не хочет показаться пафосным, но и распластываться не готов. Подобная пародия куда хуже потери друга (в основном поэтому все и начинается).

Разные люди по-разному ссорятся и по-разному остывают после ссор. Друзья-алкаши не разговаривают друг с другом день-два, максимум неделю, из-за сделанного или сказанного по пьяни, реже из-за потасовок. Обычно разногласия забываются, когда в очередной раз хочется выпить, а не с кем. Тогда они напиваются в сиську и звонят из таксофона с излияниями чувств и извинениями, дыша перегаром и стоя в облеванных туфлях.

Планокеши свои размолвки просто забывают. Они-то, кстати, дольше всех могут не мириться, потому что охотно забьют косячок с кем угодно и где угодно.

«Кексы» вечно на взводе и бегают из ссоры к примирению и обратно с такой скоростью, что и не угнаться за новостями. У них тоже свои проблемы, но там дело в основном в деньгах.

Героин – странная штука, он для каждого значит что-то свое. «Баянистам» подавай не только героин, но и определенный круг людей. Это не тот наркотик, который можно долго принимать в одиночку: чтобы не завязать, почти всегда нужны «друзья».

Независимо от категорий, наркоты и причин ссор я ненавижу периоды размолвок. ЭТО ОТСТОЙ!

* * *

Дорогой Никто!

С Джеффом, моим тупым бывшим бойфрендом, я не говорила уже две недели и даже рада. Без него мне гораздо лучше. Сейчас у меня на шее засос, и я не знаю откуда. Да и плевать, честно говоря. Я делала 69 с Сэмом, он мне очень нравится, но он мне не бойфренд – мы разговариваем, только когда напьемся. Я занималась петтингом и с его приятелем Питом. Сэм мне нравится, но я, выпив, становлюсь буйной и заносчивой, а он, наоборот, уходит в себя. Что-то в его ответах на мои выпады кажется фальшивым и бессердечным, легкомысленным. Может, он просто не знает, что сказать? Сэм компанейский, но у него антисоциальные привычки. Собственными ушами слышала, как он сказал – ему наплевать на всех, кроме себя, любимого.

ЧЕРТ, как бы я хотела это изменить!

Сэм мне очень нравится, но я никогда не стану с ним гулять: не хочу, чтобы потом он меня возненавидел и начал врать обо мне черт-те что, как другие. Он особенный.

* * *

Дорогой Никто!

Ура! Ура! До-жда-лась – Джефф меня простил. Он позвонил (в основном говорила я, он торжественно молчал). Я и не подозревала, что последняя ссора НАСТОЛЬКО его задела – это казалось почти трогательным. Джефф нес всякую фигню – дескать, никогда не забудет моих слов, между нами все навек кончено, и он в жизни не был так взбешен. Я даже порадовалась (позлорадствовала): стало быть, я для него что-то значу, раз так допекла мальчика. Но когда он начал предъявлять, что «между нами все окончательно кончено», я запаниковала. Я рассыпалась в извинениях, выразила сожаление, выказала смирение и взяла на себя ответственность за развал наших отношений.

Джефф оказался крепким орешком, но я выламывалась, как Пиноккио. Хорошо, что разговор шел по телефону и Джефф не видел моей широкой улыбки. Не знаю, чему я посмеивалась, – может, чудно было почти молить о прощении?

Примерно через час такой хрени Джефф заявил, что торопится.

Я заклинала его подумать над моими словами, уверяя, что те ужасные вещи сказала в сердцах, что он имеет полное право на меня сердиться, но только «ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, ПУСТЬ ЭТО НЕ РАЗРУШИТ НАШИ ОТНОШЕНИЯ! НЕ ДАЙ ЭТОМУ РАЗРУШИТЬ НАС!».

Чувствуя себя преступницей или лгуньей на процессе над ведьмой, я добилась от Джеффа обещания скоро позвонить. Он реально позвонил – узнать, не хочу ли я куда-нибудь сходить.

Хм, от «никогда не прощу» до простившего всего за пятьдесят пять минут? Может, мне податься в актрисы или адвокаты?

Я пришла в восторг, когда Джефф сменил гнев на «милость», просто в экстаз! Он заехал за мной через час. Вечер начался сдержанно, но к концу мы смотрели друг на друга нежнее, чем Ромео с Джульеттой.

Да, я использовала свое колдовское очарование, хи-хи-хи!

Я же неотразима.

* * *

Дорогой Никто!

Когда Джефф меня простил, вместо того, чтобы назвать его лохом, потерять к нему всякое уважение и объявить его жалким подобием мужчины, я поступила как раз наоборот – искренне растрогалась. От его прощения я почувствовала себя особенной, и не в буквальном и неизбежном смысле, а в эмоционально-отрадном.

Я была так рада снова оказаться в объятиях моего мальчика. Может, я и вправду его люблю – с ним я замечательно особенная, а еще он вернул мне веру в божественную силу прощения. «Какая прекрасная концепция», – думала я, и Джефф казался мне еще красивее, еще реальнее, еще чудеснее.

Наверное, я его люблю – почти. Он волей-неволей много обо мне думает. Я наговорила ему ужасные вещи, а он даровал мне прощение, высказав совсем немного гнева и обиды в обмен на очень много гнева и обиды. Что за парень! Принял меня обратно с распростертыми объятиями. Я таю.

Надо запомнить на будущее, когда кому-то понадобится мое прощение.

* * *

Дорогой Никто!

Короче, я, Джефф, Сэм и его двенадцатилетний брат Фред пришли на кладбище нажраться и уговорили по две большие бутылки «Крейзи хорс». Сидя кружком на мягкой траве под полной луной, мы соревновались, кто первый допьет. Помню, пиво в тот вечер было особенно шипучим – может, от холода. Как обычно, первым свое допил Сэм. Джефф старше и крупнее всех, но его первого вырвало (в основном пеной). Фреда вывернуло следом, но он допил свое пиво вторым, отобрав у меня обычное место. Третьей справилась я. Незачем говорить, что две бутылки пива на мои сорок восемь кэгэ живого веса ритмично запульсировали в жилах. Я была пьяна, и мне это очень нравилось.

У всех закружилась голова. Сэм поплелся к высокому дереву отлить. Джефф подошел с ним поговорить – и начал нарезать круги, жалуясь кому-то невидимому, как он набрался. Фред сидел на могильном камне, ухмыляясь при виде кренделей Джеффа, потом встал и тоже пошел к дереву. Я попыталась подняться, но упала, однако не огорчилась, потому что упала на спину и увидела ночное небо. Деревья на кладбище немного заслоняли его своими кронами, но небо в ту ночь было удивительно чистое. Звезды меркли рядом с яркой, сияющей, почти нереальной луной. Я гадала, неужели я единственный в мире человек, который смотрит в это прекрасное небо. Я покосилась на трех пьяных клоунов, с которыми пришла, и пожалела, что я здесь, а не где-нибудь еще.

Мы с Сэмом, как обычно, были самые пьяные. Он подошел меня поднять, когда я уже вела разговор с собственной рвотой. Извинившись перед рвотой за то, что наш разговор прервали, я потащилась за Сэмом. Джефф и Фред шли впереди. У выхода с кладбища мы устроили привал – сели и немного поболтали на новом месте, но тут нас засекли две патрульные машины. Четверо копов осветили нас фонариками и направились к нам.

Джефф и Фред вскочили и кинулись в глубь кладбища. Сэм тоже мог смыться, но решил меня не бросать. Он попытался меня унести, но через пару шагов грохнулся и уронил меня. Тогда он спрятался за створкой ворот, махая мне в смысле присоединяться. Я на пьяную голову решила – если быстро-быстро пробежать между полицейскими машинами, меня не заметят. Я кинулась бежать, но не увидела ступеньку и полетела на траву – как раз между тачками.

Копы действительно меня не заметили, но я громким шепотом добивалась от Сэма ответа, где он. Двое копов обошли машину, и я услышала голос Сэма, подсказывавшего немедленно бежать. Я встала, тут же упала, снова поднялась и бросилась наутек. Я уже думала, что убежала, но один из полицейских толкнул меня в спину двумя руками.

Я очутилась на земле, слизывая с губ мелкую щебенку. Луч фонарика бил прямо в глаза – я была не только оглушена падением, но и ослеплена. Я издала нутряной вопль, когда колено копа придавило меня к земле, пока он застегивал наручники. Коп еще раз всем весом навалился мне на ребра, а потом со своим «созависимым» поднял меня с травы за волосы.

Посыпались вопросы – я едва успевала уловить смысл. Потом меня пихнули на заднее сиденье – я здорово ударилась головой о дверную раму и дернулась, попытавшись опереться на локти, превратившиеся в кровавое месиво. Ладони были содраны, в них застряли частицы щебня. Я невольно закричала, когда коп усадил меня прямо. Кровь сочилась с локтей и коленей, пропитывая носки.

Полицейский сказал, что ослабит наручники, если я отвечу на вопросы.

Я согласилась.

Меня спросили, пила ли я и принимала ли наркотики.

Я отрицательно покачала головой, думая, что это отчасти правда – они ведь и про наркотики спросили. Голова, качнувшись, упала на плечо. Там я ее и оставила.

Коп сказал, что от меня пахнет спиртным, и спросил, пьяна ли я.

Я сказала «да».

В полицейской машине я просидела долго. Наручники никто не ослабил, пот заливал в ссадины, от соли ужасно щипало руки, от запаха крови выворачивало желудок. Я видела мелкие кусочки щебенки в коленях и чувствовала их в ладонях и локтях. Я повернула голову и увидела Сэма, лежавшего ничком на траве. Сверху на него навалились двое полицейских. Сэма посадили в другую машину.

Наконец коп подошел ко мне и ослабил наручники, потом сел за руль крузака и отъехал от кладбища. По дороге он отчего-то молчал (не подумайте, что я жалуюсь). Моя голова со стуком ударялась о стекло. Из полицейского радио слышался треск и монотонный голос диспетчера, перечислявшего коды (ссоры на бытовой почве и угон машины).

Коп сказал, что отвезет меня домой, а не в участок, за что я осталась благодарна. Мы почти доехали до моей улицы, когда из рации донеслось знакомое имя – Дилан. Я напряглась, силясь разобрать сквозь помехи, о чем говорит диспетчер. При мысли о Дилане я засмеялась – Дилан мой хороший приятель, можно сказать, лучший друг. Сегодня мы пошли бы с ним гулять, если бы он снял трубку, когда я звонила.

Было уже два часа ночи. Я, пьяная от пива, начала ржать при мысли увидеть Дилана в полицейском участке. Мне было интересно, что он натворил, чтобы копы забрали его посреди ночи?

Диспетчер назвала несколько кодов и снова повторила его имя, а затем попросила вызвать «Скорую» по причине возможного передоза. Сначала я думала, что ослышалась, но диспетчер повторила, и я разрыдалась, повторяя между всхлипываниями:

– Нет, нет, не может быть, не верю!

Коп спросил, что случилось, и я ответила, что знаю этого парня.

Домой он меня довез уже в истерике, довел до двери и объяснил матери, что меня нашли пьяную на кладбище в компании юношей-подростков. Я опустилась в кресло, слушая, о чем говорят мать и полицейский на пороге. Я крикнула матери, что сказали по рации. Мама обернулась. Коп посмотрел на нее и спросил, не знает ли она чего.

Оказалось, у Дилана действительно передоз. Судя по всему, он сбежал из дома, как только это обнаружилось. Мать рассказала, что Дилан прибегал в час ночи, босиком и без рубашки. Она дала ему футболку и, видя неладное, спросила, в чем дело. Дилан объяснил, что перебрал прозака и других лекарств. Они немного поговорили, и он ушел.

Не подозревая, что я на кладбище, Дилан пошел туда – там проходит дорога к каменному карьеру на лесистом участке, совершенно пустынном по ночам. Дойдя до карьера, Дилан улегся умирать. Его забрала «Скорая». В крови нашли пятьдесят миллиграммов прозака и следы кокаина, а в желудке пригоршню таблеток кардиопрепарата. Некоторое время Дилан провел в коме, затем сердце не выдержало.

Что-то или кого-то от нас могут забрать очень быстро – исчезают, не успеете и глазом моргнуть. Наши с Диланом встречи мне словно приснились. Я спрашивала себя – ОТЧЕГО Я ЕМУ НЕ ПОМОГЛА? Я пыталась, я его ПОНИМАЛА, я делала вид, что мне все равно, и мне кажется, он это знал. В целом, я ощущала бессилие. После самоубийства друзей все так странно – на душе одновременно вина и горечь. Наверное, это чему-то учит. Я научилась больше ценить живых, чтобы, не дай бог, не начать ценить уже мертвых.

За несколько недель до смерти Дилана мы с ним обнимались у меня в подвале. Он рассказывал, что ему приснился Судный день: черепа летали по небу, в землю то и дело били молнии, и никто ему не помог, даже я. Потом мир рухнул – и Дилан с криком проснулся.

* * *

Дорогой Никто!

Прошло несколько недель после самоубийства Дилана, а я все никак не смирюсь. Джефф ведет себя как мудак – он, видите ли, не может со мной общаться, пока я «такая». Мы снова крупно поссорились и не разговариваем. Как раз то, что мне сейчас надо.

* * *

Дорогой Никто!

Я не писала в эту чертову тетрадку довольно давно. Короче, все СИЛЬНО усложнилось. Если одним словом, я много пью. Больше, чем раньше, А ЭТО МНОГО!

К тому же (Я ПИШУ ЭТО ПЬЯНАЯ) я появляюсь пьяной на улице. Меня всякий раз арестовывали, кроме одного, набралось уже сто шестьдесят пять долларов штрафа, которые придется выплачивать, видимо, участием в общественных работах. Руки, колени и локти у меня в клочья с того раза, когда коп сшиб меня с ног у кладбища, придавил к земле, козел, и надел слишком тесные наручники.

Уже не сосчитать, сколько раз с тех пор на меня надевали наручники…

* * *

Дорогой Никто!

Вчера вечером позвонил Джефф, чтобы извиниться насчет Дилана. Его слова меня удивили, как и нежность в голосе. Слышать его голос было все равно как слушать песню, которая раньше казалась красивой и особенной, и услышав ее снова, забываешь, почему в какой-то момент перестал ее слушать.

Я еще помню. А может, и всегда буду помнить.

При всей своей красоте эта песня довела меня до слез. Она меня неимоверно опечалила. Ее мелодия все время меняется – то обман, то оскорбление, то извинения, то признание в любви.

Меня преследует голос Джеффа – будто в голове крутится песня, к которой я помню не все слова.

* * *

Дорогой Никто!

Я счастлива! Я влюблена. С Джеффом я такая счастливая – улыбаюсь, не замечая того. Сердце неровно бьется при мысли о Джеффе, под ложечкой замирает всякий раз при виде его. Ноги подкашиваются, дыхание становится прерывистым, когда я говорю с ним. С Джеффом моя красота становится еще ярче, моя натура еще одухотвореннее!

Это ГОРАЗДО БОЛЬШЕ, чем просто чувство. Джефф околдовывает меня своим обаянием, рождает во мне мечты ярче и лучше, чем те, которые прежде казались живыми и масштабными. Я забываюсь в упоении экстатической радости, тону в блаженстве. Реальность перестает для меня существовать – Джефф единственный объект моей реальности.

Секс становится лучше. Я бы не сказала, что Джефф «бог секса», но дело ПОШЛО НА ЛАД. Вчера ночью мы занимались сексом на диване моей матери. Джефф бубнил: «Не хочу», но я его уговорила. Он кончил секунд через пятнадцать. Я ему сказала, что в следующий раз должно быть дольше, иначе я не разрешу ему звонить мамаше с моего мобильного, чтобы отвезла домой.

Утром мать вошла в гостиную, разбудила меня с руганью и спросила, почему мое белье на полу, а задняя дверь открыта. Вот ЛИЦЕМЕРКА! Можно подумать, они с Джо сто раз так не делали! А что, яблочко от яблони…

* * *

Дорогой Никто!

Мы с Джеффом наконец разобрались в этой хитрой штуковине под названием секс. С ума сойти! Кто ж мог знать? Всякий раз такие яркие ощущения! Я теряю и вновь обретаю сознание, меня уносит в другие галактики и иные измерения, затягивая в АБСОЛЮТНОЕ НЕБЫТИЕ! Не делает нулем, не сводит на нет, просто экзальтация становится более осязаемой, чем физические аспекты.

Наверное, основная движущая сила эволюции – это секс.

Во время секса я могу стать кем угодно и чем угодно.

Меня поражает даже не секс, а оргазм! Мое тело будто создано со встроенной аптекой между ног. Во время секса чувства обостряются сильнее, чем с любым химическим наркотиком: я более открыта, возбуждена, взволнованна и расслабленна.

Во время секса я получаю неописуемое удовольствие, а в экстазе уношусь в заоблачные дали, не контролируя себя. Оргазм выводит на новый уровень сознания, который легко принять за беспамятство, порабощая и мозг, и тело. Я будто погружаюсь в транс, отчего потом остаюсь в замешательстве, но эмоциональные и физические барьеры словно растворяются. Мне все равно, ОТЧЕГО я это чувствую, главное, что я это ОЩУЩАЮ. Вот такое получилось туманное, хрупкое описание.

Наш язык не в состоянии обрисовать места, в которых я побывала.

Мне кажется, будто мы с Джеффом – единственные люди, посетившие созданную нами вселенную, а раз мы создавали ее вместе, то стали единым и единственным организмом в этой новой вселенной.

Финиксвилл, Пенсильвания

Зима 1997–1998 гг.

Дорогой Никто!

Я опять заболеваю, и серьезно. Наверное, от всех моих пьянок. Меня заставили вернуться в школу. Почти никто из учеников не знает, что я больна. Брожу вокруг школы и выгляжу как куча чертовых лохмотьев.

С начала обострения я стала одной из самых бледных в окрестностях. У меня уже снова черные волосы, и я резко выделяюсь на фоне красивых светловолосых высоких болельщиц. Я не такая высокая, как остальные, и веса во мне осталось сорок четыре килограмма. В последнее время ноги и бедра болят как черт знает что, поэтому я сутулюсь и прихрамываю.

Ко мне привязался громкий хронический кашель, на который все оборачиваются, округляют глаза и говорят обо мне всякие глупости. Вчера я стояла в школьном вестибюле, и у меня начался приступ этого гнусного кашля. Иногда я пытаюсь проглотить дерьмо, которое выкашливаю, или задержать во рту и добежать до туалета, но тогда меня ПО-НАСТОЯЩЕМУ начинает тошнить – вкус отвратительный.

Мне стало все равно, что подумают другие: я прошла через большую группу придурков к мусорному ведру и выхаркнула большой комок густой, зеленой, с кровавыми прожилками слизи. Все сморщились и сообщили, как это «красиво», какая я «культурная» и еще много всякого, что я стараюсь забыть. С третьего класса меня дразнили Микробом. Теперь в школе я просто сплевываю на пол, невзирая на лица. Это раньше они считали меня отвратительной? Я им ПОКАЖУ, что такое отвратительное. Слизь меня не отталкивает (за исключением вкуса). Черт, да из нее состоит практически все мое тело!

Иногда я гадаю, стали бы они говорить свои гадости, если бы знали, что Я БОЛЬНА?

Да, наверное.

Этим скотам все равно.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня сочельник. Я бегала вокруг дома и мерилась силами с сестрой, потом мы даже потанцевали, и я пела почти весь вечер. Так классно было! Я погналась за Николь через кухню и вбежала в гостиную. Запрыгнув на диван, я перевернулась и свесилась с него вниз головой, корча рожи – и тут закашлялась.

Я думала, это слизь, и крикнула Николь, чтобы она дала мне бумажных платков. На полу валялась упаковка от подарка, который я уже открыла, и Николь ее мне подала. Я сплюнула, но вкус был не как у слизи. Я глянула в бумагу и увидела другой цвет. Ярко-алый. Чистая кровь. Ни следа слизи, только кровь. Вот так вдруг. Даже в груди не болело! Я закричала – не от страха, а от ярости, просто от ЗЛОСТИ! Я еще никогда не плевала кровью. Меня это не испугало, не причинило боли – я просто вышла из себя.

Сами посудите, сочельник, я дома, мне давно не было так весело, и тут такое! Будто мне специально напоминают, что мое веселье долго не продлится и дальше все будет только хуже. Почему? Что я сделала? Почему я должна кашлять кровью из моих бедных легких, сплевывая ее полным ртом на глазах восьмилетней сестренки и вбежавшей в комнату матери?

Я еще совсем юная, я слишком юна для такого дерьма, но одновременно у меня ощущение, что я уже слишком стара для этого.

В больнице я провалялась три дня. Перед выпиской врач сказал, что, когда меня привезли, он думал, я не выкарабкаюсь. Вот так на Рождество я получила нечто особенное, чего не досталось ни одному подростку в нашем городишке, да еще и в подарочной обертке.

* * *

Дорогой Никто!

Я пошла к врачу, и знаете что? У меня легочная функция сто восемь процентов! Как у здоровых легких! Врач глазам не поверил (остальные тоже): чтобы легкие, которые всегда пахали только на тридцать процентов, вдруг выдали сто восемь – это ОЧЕНЬ маловероятно! Меня охватило ощущение собственного бессмертия и непобедимости. Я уже забыла, каково пройти больше шести метров, не задыхаясь. Хотелось крикнуть: «Йес! Видали? Никакие хронические болячки меня не остановят!»

Но на выходных я здорово прокололась.

Понимаете, я не заморачиваюсь постоянно своей болезнью и когда прокалываюсь, никто не понимает, как я могла это сделать.

Единственное объяснение, которое приходит в голову, – я вообще забыла о своем здоровье, потому что от хорошего самочувствия и ощущения собственной нормальности у меня развился комплекс неуязвимости. Поверьте, я каждый день благодарю Бога за то, что всякий раз, как подрываю свое здоровье, мне его словно возвращают. Но сейчас, после бурного уик-энда, я дышу неглубоко и часто, слизь темно-зеленая или коричневая и густая. Возникла и ощутимо усиливается боль в груди, разболелось бедро. Мать снова вызвала врача…

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогая Хейли!

Привет, Ангелочек, ты как? Прости, что не писала, опять валяюсь в чертовой больнице. В руку вставлен ЦВК [1] – вроде капельницы, только маленькая трубка идет из руки к сердцу. Через катетер в меня закачивается лекарство. Еще приходится терпеть ингаляции – по две каждые четыре часа. Когда я ложусь спать, пять человек будят меня для очередной чертовой ингаляции. Ну, по крайней мере, самочувствие получше.

Помнишь, как я раньше жаловалась, что мне одиноко? Похоже, то одиночество было послано мне для того, чтобы (немного) подготовить к нынешнему одиночеству. Сначала меня клали на неделю, теперь оставляют еще на семь дней.

Я лезу на стену, потому что это заведение – сущая дурка, тут все либо лгуньи, либо стервы (либо и то, и другое). Мать навещает меня только по выходным – ей надо работать. Может, Сэм и Трейси заглянут меня проведать (надеюсь!).

Эта больница на самом деле клиника, от дома ехать минут сорок пять. Ненавижу здесь находиться. Джефф звонит по межгороду, сколько может. Извини за неразборчивый почерк, это я пытаюсь одновременно делать ингаляцию.

Как ты провела субботу?

Господи, как здесь СКУЧНО! В палате я одна. Могу гулять по корпусу, пытаясь учить испанский по табличкам на стенах. Пока я выучила только «лифт», «лестница», «пожарный выход» и «туалет». Может, имеет смысл пошататься по психиатрическому отделению и подзубрить выражения «защита от насилия», «распоряжение об особых ограничениях», «счет за лечение» и «консультация по проблемам злоупотребления»?

Ладно, пора заканчивать. Как тебе открытка? Я купила ее в сувенирном киоске и огребла нагоняй за то, что меня нет в палате (лгуньи/стервы). Правда прелесть? Маленький нагел вроде нас с тобой. Ой, не нагел, а ангел, вечно я эту ошибку делаю. С замечательными кудрями.

Кстати, я снова покрасила волосы – в черный. Пришлю тебе фотографии, сама увидишь.

Сейчас допишу письмо и сделаю себе бутерброд.

С вечной любовью,

целую,

Мэри Роуз.

P. S. Не обращай внимания на обратную сторону конверта – больничный репетитор пыталась научить меня таблице умножения. Я ответила до столбика на восемь. Всегда знала, что я умная сучка.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Ко мне в больницу приходил мой настоящий отец. Он в Рединге, но скрывается, чтобы не пришлось платить алименты.

Когда мне было одиннадцать, он довольно долго настойчиво лез общаться со мной, пока не убедил мать забрать иск на алименты. Навешал лапши на уши, что найдет работу ближе к нам, станет хорошим отцом и будет покупать нам подарки и всякие нужные вещи.

В итоге мать забрала иск, и папаша исчез на два года, а когда появился, мы с ним вроде как «поссорились».

И вот в пятнадцать лет я держу рот на замке, чтобы папаше не пришлось платить мое содержание! Какая я дура! Он предложил мне сходить с ним в кино после выписки, чтобы ОН мог подать на алименты с матери. Это уже черт знает что, но я мирюсь с его фигней, не зная, что еще делать.

Он мне просто не нужен, хоть я и схожу с ума от одиночества. Мне бы радоваться, что меня хоть кто-то навестил.

Папаша опасается: если я напьюсь, то расскажу матери, что он в Рединге.

Я ей в любом случае обязательно скажу.

* * *

Дорогой Никто!

Я уже неделю дома. Только что закончила перечитывать письма от людей, которых знала и любила, и рассматривать старые фотографии. Решив усугубить, я поставила запись, как разговариваю с тремя-четырьмя старыми друзьями из Рединга.

Я тогда говорила совсем иначе – как человек с другой душой. Я болтала, смеялась, была счастлива. Странно слышать старые голоса, видеть фотографии знакомых. Прежде я казалась (и была) беззаботной, умела рассказывать хорошие истории, каждый день новую. Жизнь была прекрасной по сравнению с нынешней. Тогда я по-настоящему ВЕСЕЛИЛАСЬ. Теперь я просто ХОРОШО провожу время, а не ВЕСЕЛЮСЬ.

Мне очень, очень, очень не хватает ВЕСЕЛЬЯ.

Когда я снова ПОВЕСЕЛЕЮ?

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня умерла моя подруга по больнице, Дженнифер. Как и у меня, у нее был муковисцидоз. Дженни выглядела такой же здоровой, как я, у нас даже был одинаковый хронический кашель (кровавый). На вид мы обе казались исключительно здоровыми. Кто следующий? Кто из нас?

Дженнифер не первая моя подруга, которая умерла. Тиффани было одиннадцать, когда она умерла, Дженнифер тринадцать, Хайди умерла, прежде чем я успела толком с ней познакомиться, Сара на ладан дышит.

А остальные? Когда мы умрем? Отпущенный нам срок подходит к концу. Саре в октябре семнадцать – старушка. Тимми семнадцать – старичок. Джесс и Тиффани до своей старости не дожили. Моя старость. Как это?

Может, Дженнифер умерла вместо меня?

Что полагается чувствовать, когда кто-то умирает, особенно такой молодой и красивый? Я чувствую не совсем то, что полагается. При новости о смерти Дженнифер я испытала шок: я восхищалась ее красотой, юмором, умом, ей было всего тринадцать! Меня обуревали самые разные чувства. Я не знала, стыдиться ли, что еще жива, или радоваться, что умерла не я. Я живо помню, как Дженнифер сидела напротив – в двух метрах от меня, такое в больнице правило, чтобы мы не перезаразились, – и мы улыбались друг другу между хрипами, одышкой и кашлем. Дженнифер была моей подругой. Беседовать с ней было все равно что беседовать с собой, вот насколько мы были похожи.

Сейчас, думая о Дженнифер, я представляю ее в гробу. Вижу ее большие внимательные глаза с закрытыми и зашитыми веками. Вижу ее в очень красивом белом платье, с руками, сложенными на груди. Вижу блестящие темные прямые волосы с бликами от флуоресцентных ламп, под которыми мы сидели в клинике. Дженнифер кажется удивительно ЖИВОЙ.

Трудно осознать, что ее тело гниет в гробу. Она гнила при жизни, как и я, – мы гнием с момента зачатия. Болезнь и инфекции выели ее изнутри. Но мы больше своей болезни – у нас есть души. У Дженнифер была душа. Где-то она теперь?

Надеюсь, ее душа прочтет эти строки.

* * *

Дорогие Дженнифер, Тиффани, Хайди и другие ангелы, безвременно унесенные муковисцидозом!

Вы со мной каждую минуту каждого часа каждого дня. Минута без вас – это минута без воздуха, без гравитации и жизни. Редко бывает, чтобы я о вас не думала, но даже в эти кратчайшие миги душа каплями утекает в бездну мук и одиночества.

Нет несчастья столь мучительного и терзающего душу, как ваше отсутствие. Вы не просто моя опора и защита на этой ускользающей земле: мы существуем где-то вдали от этого отвратительного мира с его безумным бардаком и стойкой ненавистью. Нас ждет собственный рай, куда мы можем войти только обнявшись. Мрачная реальность стеной отделяет нас от истинного дома, но мы с вами знаем дорогу. Вы ушли в рай первыми.

Подождете ли вы меня? Станете ли светить мне с небес так же ярко, как сияли на земле? Я буду искать вас, когда попаду туда. Я буду искать зажженный светильник над вашим крыльцом и пойду на его свет.

Покойтесь с миром.

* * *

Дорогой Никто!

Мне семнадцать лет. СТАРУШКА. Я старая, но прекрасно сохранилась. Я дожила до старости. Вот вы в шестнадцать многих своих ровесников хоронили? Одного-двух? У меня мертвых друзей по пальцам не перечесть! Сказать, каково, когда все твои друзья либо умерли, либо медленно умирают от муковисцидоза, который жрет и меня?

Не может быть, чтобы Бог уготовил мне столько боли. Пожалуйста, пожалуйста, ну, что я сделала? Помогите мне. Помогите им. Помогите нам. Помогите нам, ибо мы в аду! Никто не в силах нас спасти, даже умные приборы, даже таблетки, даже бесконечные одинокие больничные ночи.

Помогите нам!

Почему вы здоровы, а мы умираем?

* * *

Дорогой Никто!

Смерть Дженнифер подняла в душе муть, с которой я не умею справиться. Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. Когда что-нибудь происходит (как с Дженнифер), все летит в тартарары, и меня охватывает смертельный страх. Я до сих пор не в силах поверить, что только меня прокляли таким ужасом, а остальные типа ни при чем. Я чую близкий предел – свою смертность. Мне не узнать, каково быть пожилой, иметь детей, выйти замуж. Я скоро умру, как Дженнифер. Средняя продолжительность жизни при муковисцидозе – тридцать два года, и это у тех, кто заботится о своем здоровье, чего я никогда не делала.

Если бы за мной гнался маньяк с топором, ножом, пистолетом – да с голыми руками, я бы убегала, дралась или хоть звала на помощь. Представьте панику в подобной ситуации! Так вот, у вас такой страх продлится несколько минут, а я с ним живу, не имея возможности убежать и спастись.

От муковисцидоза не убежишь. Бороться с муковисцидозом лечением и госпитализациями означает фактически подчинить свою жизнь лечению, причем чаще всего бесполезному. Если успеешь вытащить трубку изо рта и позвать на помощь, тебя услышат либо тяжелобольные, у которых нет сил откликнуться, либо уже мертвые. К тому же врачи, медсестры и соцработники кладут нас, убогих, в отдельные палаты, заявляя, что это делается в НАШИХ интересах.

Ну, и как мне жить дальше – с катетером в руке, таблетками во рту, помутневшим зрением и болью во всем теле? Как это вынести?

Вчера по телику кто-то спросил: «Как можно влюбиться в человека, который одной ногой в могиле?»

Кому я нужна?

Кто меня полюбит?

* * *

Дорогой Никто!

Всю жизнь, пока другие дети запоминали пустяки вроде кодов в видеоиграх, я пыталась запомнить, сколько кубиков какого раствора набирать в шприц.

Пока другие дети учились играть в футбол и баскетбол, я усваивала, что если вколоть троглитазон с инсулином и повисеть вниз головой, пока тебя лупят по бокам, мокрота отходит лучше. Приходили незнакомые люди в спецодежде и держали меня вниз головой, чтобы усилить отток, и четыре раза в день били меня в течение часа, пока не становилось больно вдыхать. Чем сильнее меня лупили, тем больше шансов было прокашляться, а кашель – лучшая защита от моего заболевания. Кашлять было адски больно, мышцы и ребра ныли неделями, а от висения вниз головой начались головные боли.

Помню, однажды я пожаловалась одному из этих незнакомых людей, что он бьет меня слишком сильно, но он велел прекращать скулить.

Пока других детей прижимали к себе родители, меня били чужие люди, а мама с папой находились за много миль. Мне не хватало слов объяснить свои ощущения, только было страшно обидно. Тогда я не понимала, чем заслужила такое наказание. Теперь я лишь вздрагиваю и принимаю побои.

* * *

Дорогой Никто!

Первая госпитализация походила на похороны – мне присылали цветы, молились за меня и навещали. Прошло несколько лет, и меня уже никто не навещает и не шлет цветов-открыток. В прошлый раз я получила всего одну открытку с пожеланием выздоровления – от водителя школьного автобуса. Тети, дяди, друзья – все, кому я, по идее, небезразлична, даже не позвонили. Поэтому я с сожалением отмечаю, что получила открытку лишь от водителя автобуса – и приняла ее с благодарностью, зная, что прилив неравнодушия и добрых пожеланий у него тоже скоро пойдет на спад.

Со временем о мертвых забывают, но я не мертва, мой мозг еще способен ДУМАТЬ, а душа – ЧУВСТВОВАТЬ!

* * *

Дорогой Никто!

Повисев вниз головой,

Я корону потеряла.

Но не слушайте мой вой,

Ведь иначе я пропала.

* * *

Дорогой Никто!

Помню, однажды в больнице – мне было лет двенадцать-тринадцать – я познакомилась с мальчиком Тимми, младше меня, тоже с муковисцидозом. Тимми лежал на моем этаже. Мы много чего обсуждали – от физиотерапии до ЦВК и людей, помогающих нам откашливаться. Однажды вечером, приняв слабительное, мерзкие на вкус сиропы, антациды и лекарства, мы заказали пиццу. Нам принесли большую пиццу и жареную картошку с сыром. Я одолжила у Тимми энзимов, и мы вдвоем прикончили весь заказ! Животы заметно раздулись по контрасту с нашими вечно щуплыми тельцами. Мы поговорили об этом и о муковисцидозе. Разговор вышел очень грустный, я потом поплакала о Тимми и о себе. Но, помнится, мне стало легче – я меньше чувствовала себя уродом.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня какой-то парень на заправке спросил: что я, голос потеряла? Я сказала: нет. И тогда он назвал меня УРОДКОЙ!

Почему?

Потому что я обращаю внимание на маленькие любезности, которым обычно не придают значения? Из-за моего интереса к литературе? Из-за моих физических недостатков? Я устала от одиночества – и устала называться УРОДКОЙ!

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня я расскажу, что я за УРОДКА такая.

Меня так постоянно обзывают: Мэри Роуз – УРОДКА.

Всякий раз, как я это слышу, я думаю – знали бы вы!

Вчера это бросил какой-то дебил, и впервые за столько лет я это прочувствовала. Дошло наконец. Когда дома я делала процедуры и втыкала иглу в руку, я не думала о боли или о том, что после укола мне предстоит принять горсть таблеток и сделать еще один укол. В голове крутилось: уродка. Я уродка? УРОДКА?

Могу показать реальную уродку, если угодно. Могу задрать руки и продемонстрировать истерзанные вены в шрамах от бесчисленных ЦВК и инъекций. Могу указать на шрамы побольше – толстые длинные следы от снятых катетеров. Окружающим достаточно взглянуть на мои руки, чтобы понять, насколько я СТРАННАЯ на самом деле. Вместо того, чтобы обсуждать мои волосы или одежду, перешептываться о моей худобе и костлявом лице, с осуждением закатывать глаза к потолку при виде моего черного лака и колец с черепами, вместо того, чтобы смотреть мимо, они могли бы взглянуть на меня, в меня и увидеть то, о чем ДЕЙСТВИТЕЛЬНО стоит сплетничать.

Можно поговорить о маленьких белых шрамах, красных точках, струпьях и синяках на обеих руках. Можно потыкать в набухшую вену на левой руке, которая уже так повреждена, что выпирает, словно сухожилие у анорексички. Рассмотрев кончики пальцев, можно заметить, что они испещрены крошечными белыми и красными шрамиками, и перешептываться ОБ ЭТОМ. Может, им стоит увидеть кровавые волдыри или как мои пальцы дрожат и в жару, и в холод из-за повреждения нервов?

Окружающие могут получить РЕАЛЬНОЕ представление о том, насколько я УРОДЛИВА, если разглядят мои ноги: одна немного длиннее другой, потому что кость начала выходить из тазобедренного сустава, когда мне было десять лет (уже одно это – не сволочизм, не свинство со стороны судьбы, а?!). Или мне с этими тварями из школы совершить путешествие во времени и предъявить настолько расхреначенные суставы, что я два месяца каталась в инвалидном кресле?

Может, пригласить их ко мне домой часов в восемь вечера, чтобы посмотрели, как я глотаю пригоршню капсул с энзимами? Да, я еще в девять лет научилась проглатывать ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ капсул среднего размера разом, не запивая. Кто из ваших знакомых так умеет? А?! Уж это точно СДЕЛАЕТ МЕНЯ УРОДКОЙ В ГЛАЗАХ ОКРУЖАЮЩИХ!

Может, показать комод, забитый лекарствами, – ТРИНАДЦАТЬ разных препаратов, и ВСЕ для меня! А потом сводить в подвал, где стоят коробки с запасом моих лекарств? Подождите, а что у нас в холодильнике? Ой, еще лекарства для Мэри Роуз!

– Оп-па, черт, вот это да, НИ ФИГА СЕБЕ таблеток!

А затем пусть устроят мне контрольную по математике и посмотрят, как я с ней справлюсь, потому что сейчас я не в состоянии осилить тест. «Мэри Роуз тупая», – решат они при виде скверных результатов. Так вы бы тоже отупели, если бы, начиная со второго класса, здоровье вам не позволяло учиться полный год! По болезни я пропускала недели и даже месяцы. Как же вышло, что я не такая умная, как одноклассники? ОНИ знают, что делать, но я? Что делаю я? Я не знаю, что я делаю, потому что голова занята другим: я циклюсь на небольшом факте, что умираю от болезни, которой не заражалась и ничем не заслужила.

Ах ты, боже мой, вы правы – Я УРОДКА! Угадайте, что делает меня непохожей на вас?

Да, кстати, а что, если бы я привела их в гостиную и показала три больших шумных прибора, которые «помогают мне дышать»?

У вас есть большие шумные приборы в гостиной, с помощью которых вы нормально дышите?

Нет? Я так и знала. А у меня есть! А хотите, когда вспотею, покажу, как на коже формируются соляные кристаллы? НАСТОЯЩИЕ соляные кристаллы, в которых отражается солнце, окружая меня сиянием! Или давайте вы проверите у меня сахар в крови – около шестисот единиц! А вам слабо?!

Погодите, вот еще реальная непохожесть – я могу что-нибудь съесть, выждать несколько минут и показать, как у меня раздуется живот. Они решат, что я беременна, но я открою им правду: я просто не могу переваривать пищу! О как. Мой желудок не в состоянии ничего переварить. А у вас? Ваш желудок для вас что-нибудь переваривает?

Или могу продемонстрировать этим скотам, как задыхаюсь от кашля. От НАСТОЯЩЕГО кашля, когда кашляешь и чуть не плачешь от боли, когда больно до кашля и еще сильнее после, когда кажется, что уже никогда не сможешь вздохнуть. Как вы думаете, тогда они решат, что я еще более странная, чем они думали?

Я могу даже вскрыть себя снизу доверху и показать им генетические мутации. Да, да, мутации.

Как у МУТАНТА.

* * *

Дорогой Никто!

Иногда я кажусь себе злейшей дрянью на земле. Абсолютно бессердечной. Я хочу, чтобы при виде меня у людей по спине пробегал мороз и сжималось под ложечкой. Я хочу огрубить каждое сердце своим безразличием. Я хочу с лихвой вернуть людям все, что они оставляли на моем скорбном пути. Они не только узнают, что такое боль, стыд, неловкость и одиночество, которым щедро потчевали меня, но и испытают это на собственной шкуре.

* * *

Дорогой Никто!

Не буду лгать, сейчас я очень пьяна. Я уже извинилась перед Джеффом за то, что пьяная.

Я сказала ему о своем муковисцидозе.

Он начал рассказывать о своем папаше, который помер.

Сказал, что не ходит к нему на могилу.

Я сказала, что не желаю слушать о смерти, и повесила трубку.

Ох, черт, я вижу на бумаге слово «смерть». Оно означает СМЕРТЬ.

Извините, я вас люблю…

* * *

Дорогой Никто!

Сейчас я пьяная (но не очень). Не от любви или боли, а от алкоголя, который есть и любовь, и боль. Я умру, если лишусь алкоголя. Я пьяная – и поэтому ничего не ощущаю, кроме своих эмоций. Вакуум зовется любовью, страдания – стыдом, а обида – болью. Я алкоголик в хронической стадии и наркоманка в терминальной. Я родилась с дефективным генным пулом и неблагословенным умом. Единственное мое утешение – мои милые жгучие слезы и АЛКОГОЛЬ.

* * *

Дорогой Никто!

Сейчас двадцать три минуты третьего, воскресенье. Я не могу заснуть. Чувствую себя изнасилованной.

Вчера Джефф сказал, что тот парень меня трахнул, пока я была в отключке. Это моя вина. Если бы я не напилась и не отключилась, ничего бы не было. Я чувствую себя грязной и опустошенной.

Когда ты шлюха, тебе кажется, ЭТО ВСЕ, на что ты годна.

Это ощущение для меня совсем новое, это смесь гнева и чего-то необъяснимого. Новое унижение. Что поделаешь? Я сама спровоцировала эту ситуацию.

Если рассказать матери о случившемся и о том, что я чувствую, она скажет – сама виновата, поэтому мне и поговорить-то не с кем. Джефф мой единственный друг, остальных я ненавижу, но я не могу говорить о случившемся с Джеффом.

Я в ярости. Как такое могло произойти? Похоже, виновата я. Моим опьянением и раньше пользовались, но в этот раз я была БЕЗ СОЗНАНИЯ. Может, у меня нет права так уж возмущаться? Что, черт возьми, сказать? Я же ничего не помню! Ненавижу мужиков – ЧТОБ ИМ СДОХНУТЬ!

Джефф единственный среди этих мудаков, кто мне небезразличен.

Черт, я чувствую себя такой опустошенной. Некому довериться, не с кем поговорить. Это все моя вина. Господи, я не могу объяснить свои чувства и лишь хочу, чтобы они оставили меня в покое. Каждый получает по заслугам.

Я извинилась перед собой – но не могу простить себя.

* * *

Дорогой Никто!

Мы с Джеффом расстались окончательно. Да. Все кончено. Чувствую себя бокалом пролитого шерри. По телефону Джефф сказал, что хочет вместо меня Вики или ее подругу Мишель. Я назвала его толстым лохом и добавила, что с ним никто не захочет трахаться, пока он не похудеет, ТЕМ БОЛЕЕ я.

Джефф уточнил, не обещание ли это.

Я сказала, что это его облом.

Он возразил, что в этом для него сплошные плюсы.

Я сказала, что на его задницу уже ничего не плюсуется, все набрано.

Тогда старина Джефф набрался наглости и отмочил на мой счет шутку о хот-доге, которая слишком обидна, чтобы ее здесь приводить.

Я была страшно унижена и задета тем, что любовь моей жизни, обладатель моего сердца, моя первая настоящая любовь, мужчина, перед которым я благоговела, отмачивает шутку о хот-доге. Хуже он ничего выдумать не мог. Эта пошлятина символизирует все, что я ненавижу в людях, а он взял и ляпнул. От этого я почувствовала себя использованной, изнасилованной и униженной, как с другими парнями.

Мы не общаемся больше десяти дней. Рекорд.

Да, дело решенное – с Джеффом покончено. Я найду себе получше, а вот он вряд ли.

Вообще он неплохой парень (был).

Он не сможет меня забыть. Два дня назад он до трех часов ночи звонил и вешал трубку, и все с таксофонов.

Я обошлась ему в целое состояние (в четвертаках).

Как ты мог такое сказать? Зачем???

* * *

Дорогой Никто!

Вчера я ушла гулять по району после ссоры с матерью и на другой стороне улицы увидела приятелей моего бывшего бойфренда. Они спросили, не знаю ли я, где Джефф.

Я такая:

– Какого черта мне знать?

Пока мы говорили, на крыльцо вышел Джефф – мы стояли практически напротив его дома – и сразу юркнул обратно при виде меня. Я окликнула его по имени, и он снова вышел. За ним стояла девушка, видимо, его новая подруга. Он сделал на груди татуировку – ее инициалы.

Я вся такая:

– А, вот как ты поживаешь?

Сперва я ничего не сказала, затем начала его обзывать. Джефф молча смотрел на меня с неприятным выражением лица. Я предложила ему спуститься на разговор, он отказался. Его приятели смотрели на меня как на ослицу. Джефф сказал, что вчера я вела себя как дрянь. В конце концов я ушла – мне было страшно неловко, к тому же я разозлилась. Я чувствовала себя униженной. (Какой сюрприз! Униженной? Я?!)

Позже я снова встретила его приятелей и увязалась за ними. Мы ходили в поисках чего-нибудь выпить. Какой-то красивый хиппующий чувак с машиной увидел нас у винного магазина и взял нам выпить. Мы сели в его машину, поехали на кладбище и напились. Было весело. Потом поехали к нему домой, и он пригласил своих приятелей. У него реально красивые друзья! Я упилась и переночевала у кого-то из них. Погудели классно, но я, наверное, больше не увижусь с тем хипповым чуваком: он живет в Ганновере или в какой другой заразе.

Зато я не думала до утра о Джеффе.

* * *

Дорогой Никто!

Меня не покидает ощущение, что меня предали и использовали, но что, черт, тут нового? Я одинока, мне некому довериться. Лучше с этим смириться. Почти полгода я доверяла этим людям и заботилась о них. Я много чего потеряла и многим пожертвовала ради них. Я любила моих друзей. Я позволила им стать почти что моей жизнью. И что они сделали, чтобы я почувствовала себя преданной, опустошенной и одинокой?

Один изнасиловал меня, когда я отключилась. Я слышала, если девушка не дает согласия или не в состоянии согласиться, это изнасилование. А ведь я ему доверяла. Другой подонок (или, может, все они) забрался в наш дом и украл три чертовых диска (один с чертовой «Нирваной») и видик. Третий подонок лгал мне без зазрения совести и злоупотребил моим доверием.

Пошли они ВСЕ в задницу! Ну, в смысле, пока я не нашла новую разновидность сволочей, которые высосут из меня все соки и бросят в одиночестве. Теперь груда книг – мои единственные друзья на неопределенное время.

Сама того не желая, я часто попадаю. Я теряю всех и вся, но как только ошметок чего-то или кого-то оказывается на расстоянии вытянутой руки, я хватаюсь за него, как утопающий за соломинку, будто это меня спасет, не дав уйти под воду и утонуть.

В нынешней жопе виновата именно эта привычка.

Хватит с меня тухлых ситуаций!

Но это же я. Я же задержу дыхание – и зашагаю прямиком в очередную жопу.

* * *

Дорогой Никто!

Я никогда не чувствовала себя хуже – видимо, снова заболеваю. Джефф ведет себя как мудак – нарочно старается задеть меня побольнее, как другие. Насчет изнасилования я уже не так переживаю. Что касается остального дерьма (наркотиков и алкоголя), искушение сильное, но я не поддамся. Достаточно это дерьмо меня подставляло.

Теперь Финиксвиллская старшая школа хочет направить меня в реабилитационный стационар, то есть С ПРОЖИВАНИЕМ. Торчи там фиг знает сколько! Будто я и так не нажилась далеко от дома! Черт бы все побрал, я же только две недели как выписалась! Администрация школы настаивает – это необходимо, потому что моя мать алкоголичка, не желающая это признавать, и, хотя я уже некоторое время не пью, ее зависимость подтолкнет меня к новому срыву. Да, но разве оттуда я вернусь не к матери? Они говорят, если я буду лечиться, может, и ей помогут. Почему я обязана становиться мученицей ради нее? Мать чертовски ЗЛА на меня всю неделю, никогда еще такого не было. Так с какого же хрена?!

Страховая компания может это и не оплатить. Надеюсь и молюсь Богу, чтобы не оплатили. Мать хочет, чтобы я съездила к ее родителям. Клянусь, я не выдержу их треклятого городишки! Я в конце концов с собой покончу к черту! Ни за что не поеду.

Чтоб они провалились вместе со своим городишком.

Пропади оно все пропадом!

Да, а еще меня хотят перевести в класс коррекции из-за больших пропусков. Поцелуйте мою больную задницу, так я вам и пошла учиться с дефективными! Я вам не умственно отсталая!

В ЗАДНИЦУ ВСЕ ЭТО!

Да, и еще я вынуждена ходить под сраной анестезией, потому что у меня желудочное кровотечение. Сделали анализ – ясен перец, какая-то млятская язва.

Господи, ну откуда все это адское дерьмо?!

ЧТОБ ЕМУ ПРОВАЛИТЬСЯ!

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня меня покинули все друзья, даже бывший бойфренд. Я упилась и умоляла помочь, когда меня развезло, но ни один из этих козлов не помог. Они врали и отговаривались, лишь бы я от них отстала, потому что я то и дело падала на задницу и громко возмущалась.

Джефф обо мне совершенно забыл, и я знаю почему: у меня месячные, поэтому ему ничего не обломится. Иначе бы он, наверное, трахнул меня и оставил дрыхнуть.

Вечеринка накрылась, все мои друзья разошлись, а я-то как пойду? Свиньи. Ну, хрен с ними. Я вернулась к развалившейся вечеринке и попросила впустить меня в дом и дать выспаться, но они еще злились на меня за испорченное веселье.

Они сказали:

– ПРОВАЛИВАЙ ОТСЮДА НА ФИГ, УРОДЛИВАЯ СУКА!

Я взбеленилась и заявила, что в таком случае останусь на крыльце до утра.

Один из парней такой:

– Пустим в дом, если ты нам всем отсосешь!

Другой такой:

– Черта с два, я эту сучку и близко к своему члену не подпущу!

Я бы в любом случае не стала этого делать.

И тогда один из этих скотов меня обоссал. Буквально.

Я просила дать мне денег на звонок, и я уйду. Они набрали доллар четвертаками, и я ушла. На душе было невероятно погано. Слезы у меня уже кончились. Кровило колено, которое я до этого разбила. Я пошла к таксофону на заправке «Терки-Хилл» позвонить Джеффу, попросить прощения и вымолить, чтобы он за мной приехал.

По дороге какой-то мужик лет тридцати семи – сорока предложил меня подвезти. Он стоял на другой стороне шоссе, и я не могла разглядеть, кто это. Может, думаю, кто-нибудь из гостей вечеринки, которому стало плохо. Я подошла, а мужик оказался вообще незнакомый, в жизни не встречались! Как я от него ломанулась!

Я уже прошла пешком полдороги домой, когда рядом затормозила мамина машина. Видимо, кто-то из «друзей» позвонил моей матери и накапал, что я напилась, обкурилась и иду домой в темноте одна.

Выдастся же такой вечер ПРОКЛЯТЫЙ!

* * *

Дорогой Никто!

Я трахаю только любимых,

Отчего ж я не люблю всех подряд?

Меня вон все подряд любят -

Каждый норовит отыметь.

* * *

Дорогая Хейли!

Жаль, что нет возможности пообщаться лично – СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ уже не встречались. По тебе я скучаю сильнее всего. Никто не видит ситуацию с моей точки зрения. Мной пользуются, на меня плюют и грабят в мое отсутствие, но через некоторое время мне становится все равно.

Я просыпаюсь в незнакомых домах среди незнакомых людей, повсюду тараканы и засохшая блевотина. Зима – худшее время года: не переночуешь в парке или переулке. А пьяная я вытворяю глупости – засыпаю в героиновых притонах, полных извращенцев и психов, которые только и ждут, когда я отключусь.

Иногда я скучаю по Джеффу, но с ним все закончилось отвратительно. Мне лишь НУЖНО об этом помнить.

Хейли, напиши, когда сможешь. Не забывай, я тебя люблю, ты моя лучшая и единственная настоящая подруга. Береги себя.

Я тебя очень люблю! Очень! И очень скучаю!

С любовью, Мэри Роуз.

* * *

Дорогой Никто!

Приятели Джеффа знают меня лучше, чем он. Я знаю алкоголь лучше, чем Джеффа. Джефф меня любит, только когда напьется. Я все еще люблю его, но что с того? Любовь должна быть взаимной. Любовь меня губит. Нужно избавиться от любви к Джеффу. Он меня убивает, он поступает со мной злейшим образом – ОН МЕНЯ ИГНОРИРУЕТ!

Финиксвилл, Пенсильвания

Весна 1998 г.

Дорогой Никто!

Я не видела Джеффа три мучительные недели, а по эмоциональному счету – целую жизнь. Мой ангел, моя лучшая половина – нет, мое целое, мое все. Даже здоровье никогда не значило для меня столько, сколько Джефф. Он утишал боль лучше любого наркотика – и он же причинил мне больше боли, чем моя болезнь.

Если я снова увижу его, я вырву себе глаза, чтобы он стал последним, кого я видела в жизни.

Если я снова услышу его дивный голос, я проткну себе барабанные перепонки, чтобы он был последним, кого я слышала в жизни.

Если я снова коснусь его, я отдам свое тело Богу, променяв прикосновение Джеффа на самую отвратительную проказу. Я хочу, чтобы его прикосновение было последним, что я почувствую.

Я хочу носить в себе его частицу. Жаль, что я не могу забеременеть и отдать плод Богу в болезненном выкидыше, лишь бы ощутить плоть и кровь Джеффа в моем смиренном теле. Я бы отдала все за его частицу во мне, пусть даже изначально обреченную.

Мой дорогой, мой замечательный, мой прекрасный спаситель, я произнесла бы три самых всесильных слова, какие знаю: я тебя люблю. А потом я отрезала бы свой язык и предложила его Богу с мольбой, чтобы это были последние слова, вылетевшие из моего рта. И лежа где-нибудь глухая, бесплодная, изуродованная, слепая и прокаженная, я не пожелаю вернуть себе ничего из пожертвованного.

Ни на единый миг.

* * *

Дорогой Никто!

Вчера это снова случилось. Я продолжаю медленно губить себя. Каждые выходные все только хуже: дерьмо копится, копится, набралась уже целая гора. Я будто тону, и не за что схватиться, потому что все вокруг тоже летит в тартарары. Я не хотела, чтобы вышло так хреново, оно само.

Вчера меня снова арестовали – я находилась на улице после дозволенного времени и нарушила границы частной собственности. Погода была холодная, а я шла в юбке и без пальто. В начале вечера пальто у меня было, но его украли. Когда мы пришли в тот дом, куда я «проникла без разрешения», хозяин выбежал на улицу. Все убежали, но я отстала и не видела, куда они делись. Шел дождь, было ужасно холодно. Я потеряла свои (любимые) туфли, но не остановилась. Я пробежала целую милю до дома без туфель и пальто, промокнув насквозь. Странно, но на бегу я не чувствовала дождя со снегом, холода и острых камушков под ногами – меня затопило удивительное онемение. Даже силы не кончались и дыхание не перехватывало – бежала себе и бежала. Мне нравилось, как мечется моя тень на земле, и шлепанье, с которым я пробегала по лужам. Я думала, все обойдется, но впереди появилась полицейская машина, и коп окликнул меня по имени. Я была почти дома – и успела бы, если б не остановилась. Но я, дура, остановилась, и меня в тысячный раз арестовали.

Было пять утра, когда из участка позвонили моей матери и предложили приехать за мной. Естественно, она в ярости, а я, естественно, сгораю от стыда и унижения. Мы с ней на ножах, но мне ДО СИХ ПОР стыдно, что я ее подвела.

По почте мне пришло письмо, что за апрель я должна четыреста долларов штрафа, иначе будут приняты меры…

* * *

Дорогой Никто!

Они вынули батарейки из пультов (на случай, если я стану отбиваться пультом) и переговаривались исключительно кодами, будто играя в видеоигру.

Все, что я видела, было сексом демонических креатур.

Есть печенье было замечательно, пить «Гаторейд» тоже.

С наступлением дня я какое-то время лежала под купой деревьев.

Во мне проснулась паранойя – интересно, что они делают на переднем сиденье? За мной следят (три пацана в «Юнимарте», девочка лет одиннадцати и скейтбордист).

Все на своих местах и только и ждут, чтобы осуществить идеальное похищение с запасным планом и всеми делами.

Это как проституция, только все, что нужно делать, – смотреть.

Героиновые шлюхи барабанят в дверь.

Шестнадцатилетний парень – Мак, он продает травку.

У всех зловещий вид, все что-то замышляют.

Небо выглядит холодным.

Человек-змея.

Прогибайся, человек!

Камни вылезают из земли.

Он показывает камням, какие движения делать, когда и как.

* * *

Дорогой Никто!

После группового изнасилования я проснулась одна и неподвижно лежала на матраце, притворяясь одним из многочисленных пятен. В окно сочился голубоватый флуоресцентный свет, окружая меня сконденсированным облаком спокойствия, слишком глубоким для ощущений, доступным лишь чувствам. Я плакала или смеялась? В комнате было слишком темно, чтобы посмотреться в треснувшее зеркало, да и не желала я видеть себя в тот момент.

Я хотела шевельнуться, мне НАДО было двинуться, но я не могла. Острая пружина уперлась в крестец через грязную вытертую ткань матраца. Она колола и мешала, царапая тупым острием. Чувствуя ее под собой, я старалась с ней сродниться, объединиться, установить какую-то связь.

Это всего лишь матрацная пружина.

ВСЕГО ЛИШЬ ПРУЖИНА?

Может, она не цепляется за меня, а отталкивает, хочет, чтобы я ушла? Может, пружина знает, что я здесь чужая? Что это не я, что это не мой дом? Может, пружина знает, что эти парни могли меня убить? Раздавить, как таракана? Эта мысль сто раз приходила мне в голову. Наверное, им тоже.

Матрац еще влажный от пота.

Неужели это все взаправду?

Как же такое случилось?

Заткнись, пружина. Я тебя чувствую.

* * *

Каждый вечер заброшенные дома и сношенные туфли.

* * *

Дорогой Никто!

Изнасилование, без сомнения, наиболее унизительное, отвратительное, ужасное и безнравственное изобретение человечества. У меня нет слов, чтобы описать смертельный страх во время изнасилования. Секунды растягиваются в часы, часы превращаются в дни, дни тянутся целую жизнь. Страх не отпускает НИКОГДА – он может лишь потесниться, чтобы дать место паранойе, жестокой, хронической паранойе, которая ходит следом (и рядом, и впереди), готовая выскочить из тени и затянуть вас во мрак, худшую часть страха, и в неизвестность.

* * *

Дорогой Никто!

Страх отбрасывает меня в тот миг и то место, о существовании которого я не подозревала, пока те парни меня не изнасиловали и не бросили. У меня случился приступ паники, незваный и непрошеный, совсем как ОНИ, когда вошли. В горле встал комок – я оцепенела от шока.

Эти парни говорили «держи ее» или «живая»? Они говорили о футболе или обо МНЕ? Почему они так переглядывались?

Я теряю самообладание. Теперь я знаю, что значит войти в комнату и первым делом посмотреть, где находится каждый парень. Это значит настороженно относиться к диалогу, вслушиваясь в поисках скрытого кода или тайного смысла. Это означает не отходить далеко от двери – вдруг придется бежать. Это означает оглядываться в поисках того, что сойдет в качестве оружия – телевизионного пульта, кочерги, телефона – и не сводить с них глаз. Это означает садиться только на стул, а не на диван. Это означает следить за движениями каждого из присутствующих.

Больше этого не произойдет. Это НЕ МОЖЕТ произойти снова. Меня сводит от напряжения, я не могу дышать. Они знают, что я знаю? Я притворяюсь, будто не знаю, чтобы меня не изувечили или не убили.

Если такое случится еще раз, я покончу с собой.

Зачем, почему я вообще туда пошла? Я ведь ЗНАЛА! Это все МОЯ ВИНА.

Нечего было ВООБЩЕ выходить из дома.

* * *

Дорогой Никто!

Я реально мечтаю об амнезии, чтобы забыть всех и все, что со мной случилось. Я уже не знаю, на что вообще гожусь.

Я не страдаю заниженной самооценкой, но я бываю ужасным человеком – безапелляционным, эгоистичным. Наверное, такая я и есть, потому что всякий раз, как я пытаюсь стать кем-то другим, результат тот же, только уважения меньше. Что происходит? Никогда не думала, что доживу до такого. С другой стороны, я ЗНАЛА это с самого начала. Интересно, в раю я забуду свое прошлое?

Поверить не могу, какой отвратительной и никчемной я стала. Единственный способ это скрыть – держаться гордо и с претензией. Тогда я могу притворяться, но сколько я так выдержу? Я даже не знаю, стану ли счастливой в раю. В одном ток-шоу знаменитый экстрасенс сказал про жизнь после смерти: «Там ничуть не хуже, чем здесь». Но будет ли там лучше?

Может, это мне посылаются испытания, как библейскому Иову? Смогу ли я хоть когда-нибудь стать счастливой? Я хочу забыть, кем я была и кого знала.

* * *

Дорогой Никто!

Может, я действительно другая, раз такой себя ощущаю? Может, я иная, как мне и кажется? Не могу удовлетворительно объяснить, отчего меня тянет в тень, в темные закоулки, чем опаснее, тем лучше. Не знаю, чего я там ищу, но всякий раз что-нибудь нахожу – от насильников до жертв насилия. Что вообще непонятно, я не испытываю страха. Инстинкт, конечно, срабатывает, стоит кому-то за мной увязаться, но вместо того, чтобы избегать подобных ситуаций, я их ищу, нарочно бродя там, где не надо. Становится ли от этого случившееся моей виной? Я не напрашиваюсь на неприятности, но не отказываю проблемам в возможности и удобном моменте.

Может, в неудачное время и в подозрительных местах я ищу чего-то недостижимого? Но что я ищу, загадка даже для меня. Могу ответить одним словом – «больше», но больше чего, мне абсолютно безразлично. Впрочем, не лучше ли пить грязную воду, чем умереть от жажды?

Мораль наркотики плач темнота пустота страх Иисус опаска боль помощь изнасилование ужас тоска слезы вина одна потеря смерть подозрения власть беззащитность одиночество Бог недомогание гнев я тело жжение насилие потерянная испуганная крик обида паранойя пропащая дефективная исцеление покойся с миром всеми брошенная загнанная в ловушку разуверившаяся грязная сломленная порочная недоверие алкоголь

* * *

Дорогой Никто!

Я считаю себя безобразной

И виню в этом СМИ.

Я покончу с собой из-за мифов -

Все мы умираем в тринадцать лет.

Меня изнасиловали, а я виню себя -

Всех нас когда-то насиловали.

Я знаю, мне никогда не вписаться в коллектив,

И виню в этом других подростков.

Я стану алкоголичкой -

В этом виновато мое прошлое.

У меня будут толстые бедра -

В этом виновата моя мать.

Я буду бить своих детей -

В этом виноват мой отец.

Я украду часы из «Уолмарта» -

В этом виноват мой доход.

Я никогда не научусь читать, -

В этом виноват СДВ [2].

Я никогда никому не скажу, что люблю тебя,

И стану винить других за то, что мне не сказали.

Я стану расисткой, обвинив в этом инцидент.

Я учиню какую-нибудь глупость

И свалю вину на свою юность.

Я буду американкой

По вине Америки.

* * *

Дорогой Джефф!

Джефф, ты ко мне что-нибудь чувствуешь? Пожалуйста, никогда не говори и иначе не давай понять, что у тебя ко мне было чисто физическое влечение – я буду ужасно унижена.

Джефф, ты считаешь меня сумасшедшей? Другие так считают. Мне правда все равно, но это так унизительно. Я так много использую производные от УНИЖЕНИЯ, потому что часто его испытываю.

Джефф, я дура? Мне правда так кажется, но точно я не знаю. Я вечно порчу себе жизнь. Другие тоже активно участвуют, но начинается-то все с МЕНЯ, и ничего с этим не поделать. Я не стану себя винить – не нарочно же я пытаюсь быть дурой. Я, кстати, помню, как ты называл меня глупой: мы напились, ты назвал меня тупой сукой, а я тебе врезала. Ты рассвирепел, а я повторяла «извини», пока не начала разбивать что под руку попадет, и ты меня простил (в основном чтобы прекратить погром). В ту ночь я сама себя унизила.

Джефф, что ты на самом деле обо мне думаешь? Возможно, однажды я унижусь настолько, чтобы открыться, какая я на самом деле, с изнанки. Я пыталась сделать это в тот вечер, когда сказала тебе о своем заболевании. Это настолько унизительное воспоминание, что меня всякий раз передергивает. Если бы я знала, что ты меня любишь, я бы не чувствовала себя униженной. Я тебя люблю, но это ты уже знаешь.

С вечной любовью,

Мэри Роуз.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня целый день льет дождь. Дождливая погода бывает очень унылой. Кажется, я решила прореветься за все разы, когда сдерживала слезы или не могла плакать. Целый мир невыплаканных слез. Тучи напоминают о грядущих слезах. Ненастье пройдет ближе к вечеру – надеюсь, к тому времени слезы уймутся. Трейси знает о моей болезни и о том, что меня изнасиловали, но не осуждает меня и не считает, что я сама виновата.

Финиксвилл, Пенсильвания

Лето 1998 г.

Дорогой Никто!

Мне все опротивело, я в полном раздрае. Жизнь по-прежнему пуста. Ни друзей, ни нормальной жизни, одни дурные сны. Буду искать работу официантки в каком-нибудь кафе или интернате для престарелых. Я пойду работать только туда, где работают другие подростки, и познакомлюсь со сверстниками, с которыми можно дружить или просто проводить время, или хоть что-нибудь.

Я не хочу друзей из этого дурацкого, злого городишки. Здесь меня никто не понимает и не походит на ребят, с которыми я общалась раньше. Отстой! Мне здесь так грустно. Моя жизнь одинока и бесцельна.

Мать сказала, что когда я сдам экзамены на школьный сертификат, то осенью могу поступать в колледж. Очень на это надеюсь. Может, уже этим летом я пойду в колледж в Атлантик-Сити и буду жить у деда с бабкой, не знаю. Я просто не могу быть одна. Это болезненно, это отстой, это грустно, это страшно, это ОПАСНО. Я чувствую себя донельзя жалкой, тоскуя по прежним друзьям и прежней жизни. Я хочу вернуться в те дни. У всех вокруг своя жизнь, почему ее нет у меня?

Я бросила школу, а ведь именно там завязывается дружба между подростками. У меня нет друзей из старшей школы, нет хороших воспоминаний, у меня ничего нет. Я устала от такого положения вещей. От этого тянет к опасному и скверному – к наркотикам (тяжелым) и людям, которые плохо со мной обходятся, но я на это не смотрю (других-то нет) и не беру в голову, пока они хотя бы разговаривают со мной…

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня я проснулась под стрекот саранчи и пение птиц. Я вытянула ноги и выгнула спину, ощутив боль, которая всегда бывает после ночи вроде этой. На матраце нет простыней, только засохшая рвота – видимо, я уже просыпалась, и меня вырвало. Ну, зато уже высохло. Я отскребла часть блевотины с кровати и отвернулась лицом к стене. Нет, я больше не засну.

Я встала, закрыла окно и сошла вниз, не глядя в зеркало. Сил вообще нет. Я пошла в туалет и отливала минут пятнадцать. Черт, как пить хочется! Готова на все за банку содовой – от кофеина мне станет лучше. Рот словно набит ватой – со вкусом выпитого вчера. Войдя на кухню, я наткнулась на холодильник (может, еще не протрезвела, но вообще в последнее время у меня нарушилось равновесие). Поднеся к пересохшим губам кувшин с соком, я не сдержала рвотного позыва. Приторный запах напомнил о противной сладости персиковой водки, которую я пила накануне. Молока нет, придется пить воду. Смешаю ее с растворимым клубничным порошком – надо избавиться от гадостного вкуса во рту. Розовый порошок рассыпан по столу – видимо, вчера я уже делала себе клубничную воду.

Перед выходом я посмотрелась в зеркало. Спутанные, кое-где покрытые коркой засохшей рвоты волосы прилипли к щекам. Лицо отечное, веки опухшие, под глазами размазанная тушь. Я попробовала оттереть ее пальцами. Руки тряслись. Накатила слабость. О черт, опять тошнит. Добежала до туалета – вырвало. От запаха и звуков стало еще хуже. Я присела на край ванны, не зная, проблевалась я или нет. Рвотой запачкана вся футболка. Я ее ношу уже три дня. Трусы грязные и спадают – видимо, я еще похудела. Черт, к горлу поднимается новая волна. Вот и звук, с которым рвота льется в унитаз. Брызги попадают мне в лицо. После я сижу на полу, и слюни текут на футболку, потому что я не хочу сглатывать то, что во рту.

Голова болит. Кажется, я обо что-то ударилась локтем. Черт, мне не терпится напиться допьяна. Сейчас часов одиннадцать, у всех перерыв на ленч – мне купят выпить. Возьму большую бутылку пива, потому что у меня осталось три доллара.

На улице жарко и солнечно. Я иду в соседний квартал. Я потею, и пот пахнет алкоголем. Во рту сухо. Черт, я ужасно себя чувствую – организм отравлен токсинами. Я иду без туфель, носки сразу стали грязными, но мне даже нравится ощущение маленьких камушков под ногами. Стопы неприятно онемели, но зато я не чувствую, как на них вздуваются пузыри от ожогов о раскаленный тротуар.

Почему я здесь?

Почему я это ДЕЛАЮ?

* * *

Дорогой Никто!

Я ненавижу этот город, этих отвратительных людей, но больше всего – и сильнее всего – ненавижу себя. Я никогда даже не думала о таком (и тем более не писала), пока у меня были друзья.

Ненавижу быть настолько одинокой. Это опасно. Никого у меня никогда нет, я одна в мире. Я пришла одна и ухожу одна. Я родилась одна и, наверное, умру одна…

* * *

Дорогой Никто!

Господи, как мне не хватает Дилана! Спустя почти семь месяцев смерть лучшего друга все еще вызывает у меня слезы. Наверное, я начала столько пить, потому что Дилан умер. Дилан был моим наркотиком, он делал меня счастливой, несмотря на мою меланхолию, и всегда умел рассмешить. Мы полностью понимали друг друга. Мы заменяли друг другу семью в отсутствие настоящих семей. Он был не только моим лучшим, но и единственным настоящим другом. Я его так любила – словно брата, с которым росла с детства. Я им безмерно восхищалась – больше, чем всеми знакомыми. Я надеялась, что Дилан всегда будет моим другом и когда-нибудь наши дети будут играть вместе.

Однажды мне приснилось, что Дилан вернулся и пришел ко мне в гости. Это было прекрасно! Но затем я проснулась в своей одинокой комнате, в своей одинокой жизни и вспомнила, что Дилан умер. Боже, помоги мне! Я так тоскую по Дилану, пожалуйста, пошли его обратно ко мне!

* * *

Дорогой Никто!

Жизнь превратилась в сонную тусклость скуки и плохой гигиены. Нудные дни сменяют друг друга, а я торчу в норе, которую вырыла в собственной апатии. Каждое утро, прежде чем открыть глаза и встретить новый день пресного, злосчастного бытия пропащей наркоманки в Америке, несколько минут от дня, который неминуемо окажется бездарно просранным, я воображаю, где могла бы проснуться, – от борделей до частных школ, от бразильских джунглей до затерянного в Антарктиде иглу. Я много чего представляю, но, наверное, края своей мечты я буду знать лишь по рисункам и иллюстрациям.

Моя ли в том вина, что мне никогда не увидеть избранные царства моих грез? Или я видела их, уже когда подумала об их существовании? Живу ли я в краю, где обитаю, если меня не заботит его существование? Нет, этого городишки не существует, потому что я в него не верю. Может, поэтому жить здесь для меня такая каторга.

Мне комфортно в моей скуке – я предпочитаю ее страданиям. Другие миры манят новизной и энергией, но к ним прилагаются боль и обида. Пока надо довольствоваться тем, что есть.

И все равно я мечтаю…

* * *

Дорогой Никто!

Я НЕНАВИЖУ СВОЮ ЖИЗНЬ.

Я говорю это серьезнее, чем раньше. Понятно, могло быть хуже, но могло быть и гораздо лучше. По сути, и было когда-то, но с тех пор жизнь идет под откос, уже скатившись ниже деления «о’кей» или «сносно».

Сейчас она утомительна и нестерпимо болезненна.

У меня НИЧЕГО нет. Абсолютно ничего.

Ни любви, ни ненависти, ни страсти. У меня нет образования и даже свидетельства об окончании старшей школы. У меня вообще нет друзей, даже лучшего друга нет. Я совершенно ОДИНОКА.

Это ужасно. Я почти в аду.

У меня даже нет здоровья – его состояние всегда неопределенно, дразнит близкой перспективой «настоящей» жизни, но каждую минуту готово напомнить, что болезнь лишь притаилась.

Никогда не шло на компромисс.

Никогда не давало мне толком жить – или умереть.

Я вечно телепаюсь посередине.

* * *

Дорогой Никто!

Вынуждена сказать, что если прошлое лето можно признать плохим, то по сравнению с нынешним оно кажется раем. Прошлым летом я только привыкала к вечеринкам. Зимой стало ясно, что у меня не просто тяга к вечеринкам – мне НЕОБХОДИМО выпить. Я начала курить крэк, часто употреблять кокаин, вмазываться всем, что удавалось достать, как последняя беспонтовка. Почти каждый вечер я приходила домой пьяной. Зимой (после изнасилования) я резко подзавязала – прекратила употреблять столько дури и пила только по выходным, причем ни мать, ни инспектор по надзору меня ни разу не застукали. Весной я снова начала кашлять кровью и глушила алкоголем боль в груди. После инцидента в школе я вообще перестала обращать внимание на других и начала думать только о себе: если даже в тот раз вы не смогли меня раздавить, ИДИТЕ ВЫ ЗНАЕТЕ КУДА?

Летом все стало только хуже. Я не могу выйти из дома, не выпив, да и выхожу только за выпивкой. Всегда найдется добрый человек, который купит мне бутылку. Я не думаю ни о чем, кроме алкоголя и наркотиков. Едва проснувшись, я начинаю пить – и не останавливаюсь, пока не отключаюсь вечером. Я очень тощая и бледная как смерть, глаза в красных прожилках, веки опухшие. У меня «фонарь» под глазом, от меня разит перегаром, я вся в синяках. Я начала на трезвую голову делать то, что раньше вытворяла, только обдолбавшись. Я теряю вес и выгляжу хрен знает как. Наверное, придется снова ложиться в реабилитационную клинику…

Вернерсвилл, Пенсильвания

Лето 1998 г.

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

Дорогой Никто!

С самого поступления меня мучают ночные кошмары о парнях, которые меня изнасиловали. Мне всякий раз снится, что они идут ко мне с намерением убить. Я кричу, плачу, пытаюсь бежать, но будто прирастаю к месту – не оторвать ног от земли. В темноте вырисовываются силуэты моего Джеффа с приятелями – они почти не обращают на меня внимания. Когда ко мне возвращается голос, я кричу, отбиваюсь ногами изо всех сил. Я умоляю насильников о пощаде, я взываю к Джеффу, хоть К КОМУ-НИБУДЬ с мольбой о спасении, НО НИКТО МНЕ НЕ ПОМОГАЕТ. Меня грубо, жестоко насилуют и бросают в багажник белой машины. Насильник, а за ним Джефф и его приятели садятся в автомобиль. Я остаюсь полумертвой. В других вариантах я пытаюсь убежать, спотыкаюсь и падаю – и, вздрогнув, просыпаюсь. Кошмары на редкость реалистичные и страшные. Обиднее всего, что Джефф даже не пытается меня спасти. Почему он не ответил ни на одно из моих писем?

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

Бланк инвентарной описи

Иногда мне кажется, что все происходит по воле случая. В другой раз я почти не сомневаюсь, что вся моя жизнь уже распланирована до секунды и только и ждет, когда я ее проживу. Согласитесь, мне ведь и так досталось. Сперва героин был для развлечения, а потом стал необходимостью – ментальной и физической. Без него я почти заболевала, все остальное теряло важность. Но как, как это могло случиться? Если бы не та ночь, могла бы моя жизнь пойти по-другому? Если б той ночи не было, о, если бы! Видимо, это судьба. Видимо, мне было предназначено. Но за что? Почему мне? А? Должно быть, это часть божественного замысла. Станет ли жизнь хоть немного лучше? Не хуже, чем раньше? Оглядываясь назад, я недоумеваю: кто я? Как такое могло произойти? Куда делась Мэри Роуз и кто я? Почему моя жизнь так испоганилась? Упущенное счастье, невозможность управлять собственной жизнью – ну вот как?

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

Дорогой Джефф!

Привет, это снова я. Я ОПЯТЬ в клинике! Я тебе пишу, а ты все не отвечаешь. Я скучаю по тебе. Сейчас мне больно, я не могу нормально дышать. Когда меня выпишут, я, наверное, сразу лягу в больницу в Филадельфии.

Я здесь много о тебе думаю. В детстве и в юности я верила, что встречу свою любовь в больнице – полюблю такого же, как я. Но мне достался кое-кто получше – ТЫ.

Джефф, Джефф, ДЖЕФФ!

О Джефф, вот бы ты меня увидел, когда я была младше и здоровее! И мне сразу хочется, чтобы ты меня увидел, когда я была младше и хилее (в определенных аспектах). Я все время мечтаю – вот бы ты был со мной тогда!

Может, в будущем мне что-нибудь пересадят или найдут лекарство от моей болезни, и тогда ты останешься со мной.

Я только об этом и думаю. Вот, решила и тебе написать.

Жду ответа,

Целую,

Мэри Роуз.

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

О ДЖЕФФ, МОЙ ПРЕКРАСНЫЙ

ТАИНСТВЕННЫЙ ДЖЕФФ!

Вот бы ты действительно был рядом и делал вид, будто не обращаешь на меня внимания, хотя на самом деле хотел меня слышать, особенно то, как я несколько раз повторяю твое имя, словно думая, что ты не слушаешь!

Мне нравится произносить твое имя – Джефф. Порой я произношу его в надежде, что ты подумаешь обо мне, где бы ни находился.

Скажи, психоз? Сижу и пишу тебе сраное письмо – ну не жалкое ли зрелище? Джефф, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Вот. Слышал? Нет, ты не слышал, потому что тебя здесь нет.

Черт, уже четыре утра. Может, ты тоже не спишь? Иногда в карцере я не сплю и слушаю, как гудят лампы, или притворяюсь, что рядом кто-то есть (обычно ты). А порой я воображаю себя актрисой, которая легла в клинику, чтобы вжиться в роль для очередного фильма или спектакля.

Это тупо, но нас заставляют ложиться в полдевятого, поэтому мне очень БЫСТРО все НАДОЕЛО. А меня иногда отправляют ложиться на час раньше, потому что я не оттерла всякую кончу от унитаза, не вымыла пепельницы или не соблюдала тишину на построении. Поэтому у меня масса времени подумать о том, чем заняты другие (например, грабят мой дом или ширяются без меня).

Да пошли они, козлы героиновые. У меня есть Трейси. И моя мать.

Меня не волновало, что у меня нет друзей, пока мы с тобой массу времени проводили вместе, доводя этим мою мать (ну, пусть не массу, но побольше, чем когда я упрашивала тебя прийти в полтретьего ночи, а через полчаса ты уходил). Помнишь, после знакомства мы не расставались с обеда – и пока меня полиция не задержит (или по домам не разойдемся)? Хорошее было лето. Мы тогда часто виделись. Я до сих пор в мельчайших подробностях помню наше первое свидание.

Черт, Джефф, я прямо книгу могу написать. Не верится, что это было всего два года назад.

Если сосредоточиться, кажется, что все еще продолжается – или будто все было сном.

Прости за минор, но ведь это правда. Обещаю, следующее письмо будет веселее. Я очень хочу, чтобы ты знал – я люблю тебя и ужасно скучаю. Береги себя и никуда не уезжай. Я буду вечно тебя любить, ВЕЧНО, ЧТО БЫ НИ ПРОИЗОШЛО.

Люблю,

Мэри Роуз.

Фонд «КЬЮРОН»

Совершенство в лечении зависимостейТМ

Дорогой Джефф!

Почему ты не отвечаешь на мои письма?

Я люблю тебя не потому, что ты прекрасен. Ты не совершенство.

Я люблю в тебе все то, что пагубно любить в себе.

Целую,

Мэри Роуз.

* * *

Дорогой Никто!

Я только что выписалась из реабилитационной клиники, проведя там месяц. Даже больше – пять проклятых недель. Кому-нибудь интересно? Нет. Кто-нибудь меня навестил? Нет. Кто-нибудь доказал свою любовь? Мы с вами знаем ответ на этот вопрос (никто даже не ответил на мои письма). Пять недель в аду. В АДУ! Я знаю слово – и знаю место. Реабилитационка, ад, один хрен.

После клиники пришлось лечь в больницу на очень болезненную операцию. Лицо еще кровоточит, а прописанный кодеин помогает мало. С болью я могла бы жить, будь у меня помощь. Ну, если бы кто-то обо мне думал. Джефф, единственный, кого я любила и доверяла, плевать на меня хотел. Он не навестил, не написал и ни разу не позвонил. Пора бы мне относиться к этому проще.

Сегодня я впервые ночую дома, а сучья шлюха, которую я зову матерью, даже не приготовила ужин, не говоря уже о том, что прямо перед операцией показала мне уродское кольцо, подаренное Джо в знак помолвки. Они решили все «оформить». Ну почему она такая дура? Джо пытался нас убить и убил бы, если бы не приехала полиция. А теперь она идет за него замуж!

Не могу сейчас ни о чем думать – я лишь хочу поужинать.

* * *

Дорогой Никто!

С моей матерью не стал бы встречаться даже Иисус.

* * *

Дорогой Никто!

Похоже, реабилитационная клиника помогла. Пить мне больше нельзя, травка с крэком разрушают мои легкие, но мне просто необходимо жить как в тумане, чтобы забыть о дерьме, которое творится вокруг. Сначала была анаша, после которой у меня отказали легкие, затем алкоголь, с которого я отрубилась, и меня изнасиловали. Что остается? Если я, черт, решила покончить с собой, можно умереть от передоза, скучать по мне не будут. Нужно только постоянно быть на приходе (соглашусь даже на несколько часов). Мне просто необходимо отвлечься от происходящего. От нервов у меня сильно дрожат руки, иногда трясется голова и подкашиваются ноги. Я хочу напиться, но, похоже, придется привыкать к трезвому состоянию. Господи, какой же это ОТСТОЙ!

* * *

Дорогой Никто!

Мать наконец-то выгнала Джо. Сказала, что не выйдет за него. Все же предпочла своих детей тупому драчливому бойфренду, и я просто счастлива.

* * *

Дорогой Никто!

Отношения с матерью у меня теперь в сто раз лучше. Мы обе сразу повеселели. Окружающие относятся ко мне мягче, здоровье пока позволяет быть активной и энергичной – вот не думала, что это так прикольно! Я всегда ценила возможность побегать или кататься на велике, не задыхаясь. Все говорят, что лекарство вот-вот появится. Жду не дождусь. Может, к восемнадцати годам меня, дай бог, вылечат.

Ну а пока я просто радуюсь тому, что все наладилось. Надеюсь, так оно и будет.

P.S. ХА! О чем я только думаю! К восемнадцати? Можно подумать, я столько протяну!

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня в молле я держала морскую свинку. В фильме, который мы в субботу смотрели с Николь, была такая же хорошенькая свинка, я только о ней и думала всю неделю. Мать, наверное, не позволит ее взять… Господи, какая жарища! Вот бы у нас был бассейн! Когда-то был. Зато я немного загорела. Может, волосы слегка выгорят на солнце. Я сейчас принимаю антибиотик, при котором нельзя загорать. Может, поэтому в последнее время постоянно чувствую усталость…

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня мы с матерью идем на «Ярмарку Лилит» [3]. Не знаю, почему я не очень хочу идти, – там должно быть весело. Мать хочет пойти. Может, меня покажут по телевизору? Буду прыгать перед каждой камерой. Погода хорошая, надо сходить. Будем сидеть на траве.

* * *

Дорогой Никто!

В общем, сходили мы на «Ярмарку Лилит». Оказалось, все билеты проданы. Настроение испорчено. Тяжело было смотреть на девушек с парнями. У меня нет друзей – здесь нет. Я чувствую себя убожеством и лузером, как все, у кого нет друзей. Зато у меня есть мама. Мама и Бог.

* * *

Привет, Хейли!

Я соскучилась по тебе и решила написать. Не очень знаю, куда отправлять письмо, но уверена, в конце концов оно к тебе попадет. Как поживаешь? Я в прошлые выходные была на пляже. В Нью-Джерси вполне ничего себе. Я забыла сделать фотографии, но завтра пойду на пикничок у реки и специально для тебя что-нибудь пофоткаю. Там все равно красивее. В Аризоне нет лесов, поэтому я вышлю тебе снимки с деревьями и скалами. Ты скучаешь по подобным вещам? Я их не замечала, пока толком не пригляделась.

В последнее время я мало чем занимаюсь. У меня сейчас такое настроение, когда лучше сидеть дома: мне нравится быть одной. Не хочу ненароком кого-то обидеть – вдруг со мной заговорят, а я… ну, как-то так.

Несколько дней назад я ездила в Филадельфию на «Ярмарку Лилит», но все билеты оказались проданы. Какой-то парень подошел к нашей машине и дал нам пачку стикеров. Теперь у меня есть стикеры «Ярмарки Лилит», и непонятно, что с ними делать: на фестиваль мы не попали, и я не знаю, удачный он был или нет. Не поверишь, даже спекулянтов не было (правда, мы часа на два опоздали к началу).

Я завязала с дебильным ганджубасом. Понимаешь, я поняла, что в последнее время перед тем, как выйти из дома, я конкретно обкуривалась и когда шла за другой наркотой, то либо раздумывала по дороге, либо забывала, кто мне что сказал, куда надо идти и кого спрашивать. Трава того не стоит. Она практически и не дает ничего – те же сигареты, детский сад, штаны на лямках.

По-прежнему снятся странные сны. Вчера приснилась ты с каким-то стариком. Ты мало говорила, но старалась меня рассмешить. Ты сама-то как? Мы отлично умеем позаботиться о себе, но в моем сне ты казалась такой печальной, хоть и смеялась, будто не хотела, чтобы кто-то заметил. Старик тоже был печален, но его не заботило, видят это или нет. Ты почти ушла за ним, а я попросила тебя не ходить. Ты не знаешь, что значит такой сон? Надо поразмыслить во время следующего трипа.

Хейли, как ты теперь выглядишь? Пожалуйста, пришли фотографию, а я тебе свою пришлю. Зимой я подстриглась – сделала каре до подбородка, но уже обросла. Помнишь, ты мне показывала фотографии из своей прежней квартиры? Там была девочка, которая, по твоим словам, очень на меня похожа! Я знаю, что пережевываю старые темы, но когда я в таком настроении, с которым только дома сидеть, я люблю вспоминать и размышлять, словно так я не забуду свою жизнь.

Приходится смотреть дурацкие передачи по телевизору – видик я разбила. Теперь я пью гораздо меньше, потому что, набравшись, вечно что-нибудь разбиваю – не со злости, а по пьяни. На той неделе я уронила телефон, и из него выпали батарейки. Кто-то заорал: «Мэри Роуз телефон разбила!» А другой заорал: «Не разбила, я сейчас починю!» Они устроили дурацкую потасовку за то, кто соберет телефон, поэтому я несколько раз ударила по нему каблуком, приговаривая со смехом: «Вот теперь Мэри Роуз разбила телефон!» Я так пошутила, чтобы они заткнулись (пьяных очень трудно утихомирить), и сработало.

На следующий день пришлось покупать новый телефон, но это в любом случае был мой телефон, и сейчас я свою меру помню (а то накладно получается). Может, я снова покрашу волосы. Да, и я заставила того парня купить мне сережки, золотые, с маленькими золотыми Китти. Я назвала обе сережки Хейли и никогда их не снимаю.

Надеюсь, ты мне позвонишь, а то я теперь без твоего номера. Обидно, у меня ведь есть телефонная карта на тридцать минут.

Ладно, пойду красить ногти. Я люблю тебя! Люблю! Люблю!

Скучаю по тебе УЖАСНО СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ!

Целую и люблю,

Мэри Роуз.

Финиксвилл, Пенсильвания

Осень 1998 г.

Дорогой Никто!

Я скучаю по Джеффу, по его милой улыбке, по его остроумным высказываниям. Я никогда не чувствовала такой близости ни к кому и никого так не обожала, как Джеффа. Я скучаю по его спутанным темным кудрям, венчающим его драгоценную голову, по прекрасным выразительным карим глазам, сверкавшим, как река под луной. Я скучаю по его задумчивой, но гордой манере и глубокому пониманию слов. У меня словно отобрали важную часть меня самой, и теперь я неполная. Я носила его кровь и осушала его слезы.

Интересно, в раю он будет моим ангелом? Только в раю я снова увижу его улыбку. Идти через ад одной, не чувствуя его руки в моей… Как я могу его любить, когда он покинул меня, бросил так жестоко? Его ли я люблю – или идею о любви к нему?

* * *

Дорогой Никто!

Я снова начинаю что-то чувствовать, расцветая в неподходящий для возрождения сезон. Я хочу веселья. Друзей. НАСТОЯЩИХ друзей. Я скучаю по прежним друзьям, я ужасно по ним скучаю! До сих пор больно. Это меня чуть не раздавило. Я едва спаслась от опасностей собственной неприкаянности, но еще не вышла из зоны бури. Иногда мне кажется – я не хочу больше друзей, в другой раз я готова тусоваться ХОТЬ С КЕМ. Странная у меня жизнь: не то я ленивая, не то сама ищу приключений на свою задницу. Может, и то, и другое, не знаю.

Если я принимаю как данность, что БОГ все исправит, он обычно так и делает (СПАСИБО, Господи). Типа если чем-нибудь заниматься вполсилы, пока что-нибудь не произойдет, то со мной все будет в порядке. Пока я довольствуюсь собственным обществом, не забывая мать и Николь. Больше всего мне нужен БОГ. Я лишь хочу покоя на душе.

Может, завтра позвоню в театры насчет уроков актерской игры, семинаров и прослушивания. Я уже пыталась, но там все очень кланово. Ничего, как только мой талант разглядят, начнут либо завидовать, либо уважать, стало быть, у меня появятся либо друзья, либо враги. В крайнем случае хоть актерской игре научусь.

* * *

Дорогой Никто!

Только что смотрела интервью с Джином Уайлдером, одним из моих любимых актеров. На вопрос, на чем концентрироваться во время игры, он ответил – ни на чем. Зная, что Уайлдер гений, я ловила каждое слово. Чем больше я думала об этом, тем глубже понимала. Разве много мы концентрируемся в обычной жизни на простых действиях вроде разговора с приятелем или выяснения отношений? Разве часто мы собираемся с мыслями и спохватываемся, что забыли что-то упомянуть – или придумываем веский контраргумент? Концентрируйся мы на происходящем, знали бы, что сказать и как поступить. Мы сосредотачиваемся уже позже, когда несколько раз мысленно прокрутим ситуацию, когда не отвлекаемся на горячку момента, шок от слов собеседника или парня, который попался навстречу.

* * *

Дорогой Никто!

Мне очень нравится писать. Может, писательницей стать? В последнее время я пишу ради самого процесса. Мне нравится выпускать мысли из моей захламленной головы или же просто ручка красиво скользит по бумаге? Впрочем, одно другому не мешает. Кстати, о скучной жизни: скучающему приходится сильнее напрягать воображение, чтобы получилась беллетристика, чем тому, у кого насыщенная, интересная жизнь – в насыщенной жизни больше вдохновения. Наверное, скучающий писатель – лучший писатель, потому что у него развивается великолепное воображение, тогда как живущий полной жизнью способен лишь переносить реальность на страницы.

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня позвонил Джефф, мой бывший. Поговорили. Он расстался со своей девушкой, потому что она ему хамила. Сказал, что хочет снова меня увидеть. ВЕСЬМА ПОДЛЫЙ ЗАХОД. Я не собираюсь заново лезть в это дерьмо, потому что я сейчас в расстроенных чувствах.

В сущности, парням нужна киска, а девочкам подавай того и этого. Это несправедливо! Сексизм меня бесит, я его ненавижу. Когда парень громко рыгает, так бы и засунула тампон в его поганую пасть. Можно подумать, рыгать – признак мужественности. Если парень рыгнет, значит, он настоящий мужик, а если девчонка, так она сразу невоспитанная.

Что реально подло, так если парень перетрахает сколько хочет девчонок, он типа берет от жизни все, а девчонку, у которой много секса, называют шлюхой. Если девчонка сосет член, ее называют соской, а если парень лижет киску, ему типа просто нравится «лакированное каноэ».

От двойных стандартов просто тошнит.

Парни говорят, что у девушки растягивается, если с ней слишком много заниматься сексом. Мне кажется, у девушки МОЖЕТ растянуться уже после пары раз, даже не растянуться, а просто стать не таким узким, но точно я не знаю. Интересно, это правда?

* * *

Дорогой Никто!

Сегодня я ходила к Джеффу домой. Зря, наверное. Мы поговорили, и я ушла домой одна – с запахом Джеффа. Его вкус все еще сильно ощущается во рту и горле. Мне это почти нравится – в самоуничижительном смысле. Похоже, иметь дело с Джеффом – вообще заниматься самоуничижением.

Это на меня не похоже. Я привыкла считать себя исключительным примером собственного достоинства, но только не в последнее время. Хотя если кто скажет слово поперек, я буду горячо возражать. Мои падения и сделки с собственной гордостью – дело очень личное и тайное. Иногда они мне нужны, чтобы держать реальность под контролем, а в другой раз мне кажется, что все прямо наоборот – они отвлекают меня от реальности.

Я отдаю себе отчет, каковы шансы, что Джефф позвонит после сегодняшней встречи, но бросаюсь в это очертя голову, прекрасно зная, насколько все разрушительно для моего самолюбия. Так проще верить, что Я САМА себя гублю. Так я меньше чувствую себя жертвой – я и сейчас бетонная стена эмоциональной выносливости, если могу контролировать процесс.

Понимаете, мне ВСЕ РАВНО, позвонит он или нет.

Я РАССЧИТЫВАЮ, что не позвонит.

Наверное.

Если позвонит, мне будет приятно.

Алло!

Алло, реальность, ты слушаешь?

Кажется, нас разъединили.

* * *

Дорогой Никто!

Не презирай меня, пожалуйста, но мы с Джеффом снова вместе. Не знаю, сколько у нас продлится на этот раз, но делаю вид, что мне все равно.

* * *

Дорогой Никто!

Мы с Джеффом ПОКА вместе. Я безнадежно в него влюблена. Он говорит, с ним та же фигня. Прошлым летом я порядком ушатала собственную жизнь и сейчас пытаюсь склеить осколки. Я хочу, чтобы все успокоилось и постепенно улучшалось, однако снова подводит здоровье. Я уже не знаю, надо ли приближать свой конец. Я не могу. Говорят, лекарство будет найдено еще при моей жизни, раз уже разобрались с клонированием. Пишут, это поможет меня вылечить. Ну, надеюсь.

* * *

Дорогой Никто!

Я знаю, что скоро меня снова положат в больницу, поэтому вчера вечером мы с Джеффом пошли к тарзанке оттянуться, пока я еще могу. Стоял страшный холод, я была в большой зимней куртке и перчатках.

Кое-кто из парней бегал без курток, но я видела, что они мерзнут, хотя и храбрятся. Мы сели в круг – я на старом грязном пружинном матраце – под деревом. Посередине стояла свечка и две упаковки дешевого пива. Я держала стакан рукой в перчатке (вот как было холодно), а другую перчатку отдала Джеффу, потому что у него перчаток не было.

Окончательно замерзнув, мы перебрались в заброшенный дом довольно далеко от реки – в центре, почти на Ист-Энде. Пиво быстро заканчивалось – чем пьянее, тем теплее. Сидевший напротив парень, без куртки и в лыжной шапке, вытащил пачку сигарет-дженериков и предложил одну соседу. Он сидел на пластмассовом кресле-туалете для пожилых.

Девушка рядом с ним пристроилась на сломанном садовом стуле. На чем сидели остальные двое, не знаю. Кто-то бросил кусок картона от упаковки пива в пламя свечи. Она начала гаснуть. Становилось темно, едва можно было различить лица. Разговор не клеился. Тишину нарушало лишь бульканье пива – банки осушались одним глотком.

Сидевшая на матраце девушка искала бычки под ногами, подсвечивая себе зажигалкой. Изо рта у нее шел пар.

Парень по имени Джон громко рыгнул. Некоторые парни засмеялись.

Девушка с каштановыми волосами сказала: «Фу, гадость» и рыгнула еще громче, будто ее вырвало.

Разговор оживился. Холод уже не казался нестерпимым. Я говорила с сидевшими слева, и они смотрели на меня с приятным удивлением. Свечка почти догорела, когда симпатичный мексиканец поднялся, малость навеселе и очень счастливый, и сказал, что принесет другую из шкафа наверху. Все посмотрели на него, но промолчали. Я встала и сказала, что пойду с ним – нехорошо, чтобы он шел один. Я пошла по лестнице за мексиканцем, который светил себе зажигалкой.

В спальне мы огляделись. Он ничего не говорил, я тоже молчала. Я подошла к замерзшему окну и выглянула. Шел снег. Парень озирался. Мне не понравилось молчание, и я спросила:

– Нашел свечи?

У меня получилась очень фальшивая обеспокоенность, потому что я знала – нашел.

– Да-а, – медленно ответил он.

– Хорошо, – сказала я, и мы сошли вниз.

Все уже хохотали, передавая по кругу разбитую миску с нарисованной дьявольской рожей. Мою перчатку натянул какой-то парень, а девчонка, которой досталась вторая, ушла писать. Я присела рядом с Джеффом, чмокнула его в щеку и взяла за руку. Рука была холодная, не такая, как я ожидала, но все же.

Джефф смотрел куда-то вдаль. Стало тише, но некоторые продолжали разговаривать, перейдя на повышенные тона. Было не разобрать, кто на приходе, а кто просто пьян, но у меня под ложечкой возникло ощущение, которое бывает, когда я здорово пьяна.

Девица, сидевшая рядом со мной, вернулась в комнату и села мимо матраца с безучастным видом. Я спросила, все ли с ней нормально. Она меня не слышала, но с ней все обойдется, поэтому я стала смотреть на свечку на полу и слушать, что говорили другие. Во второй упаковке осталось банок шесть. Я вынула две и поставила возле себя, допивая ту, что в руке.

Один парень начал скандалить с другим. Я некоторое время слушала, потом пацан-испанец велел нам заткнуться, а то соседи услышат. Мы совсем о них забыли. Я снова поцеловала своего бойфренда в щеку. Он был здорово пьян – у его ног стояло много пустых пивных банок.

– Я люблю тебя, – сказал Джефф, обнимая меня.

Я засмеялась и стиснула его руку. Мексиканец со своей шатенкой смотрели на нас с улыбкой.

Детская клиника

Филадельфии®

Зима 1998–1999 гг.

Дорогой Никто!

Сегодня я проснулась от кровавого кашля. Я уже почти привыкла. Из легких шла ярко-алая кровь – она из меня выбрызгивалась. Я подавилась во сне. Жуткий красный цвет, как в фильмах – шокирующе алый. Цвет ада.

Меня почти мутит от того, в чем я сейчас признаюсь, но я чувствую некоторое ОБЛЕГЧЕНИЕ, просыпаясь со вкусом крови во рту: по крайней мере, кровь жиже, чем густая, комковатая желчь. Кровь я хоть проглотить могу, прежде чем кто-то заметит, в отличие от смертельной кашицы, в которую превращаются мои легкие. Мокрота слишком густая и отвратительная, чтобы глотать, – я давлюсь слизью и боюсь, что меня вырвет.

Я позвала мать. Она вызвала врача. Когда через полчаса он приехал, на салфетке, которой я вытирала губы, все еще оставались кровавые следы. Во рту был металлический привкус.

Доктор предложил мне два варианта: либо положить меня в больницу сегодня, либо попытаться полечить дома сильными антибиотиками и стероидами. Я сказала, что хочу лечиться дома, прекрасно понимая, что этот номер НЕ ПРОКАТИТ (лекарства, которые он мне назначает, всякий раз временно превращают меня в инсулинозависимого диабетика, но все лучше, чем больница).

Вместо этого меня госпитализировали.

Врач сказал, если бы хоть на день отложили, я бы умерла.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Завтра сочельник. Мне гораздо лучше, легкие почти как у здоровой. Хочу всегда оставаться такой! Правда, до конца мне не вылечиться – я вынуждена принимать кучу лекарств и делать процедуры, но хоть дышать теперь могу. Я рада, что мне лучше, но с удовольствием бы обошлась без поучений. Вот бы все эти дебильные доктора и соцработники занялись своими делами и не лезли в мои! Я сюда не для мозгоклюйства приехала, а из-за пневмонии. Меня то и дело шпыняют, что я попала в больницу, потому что не слежу за собой.

Это самая большая ложь, какую я слышала с последнего посещения школы: уделяемое болезни внимание занимает, черт, всю мою жизнь!!! Кто они такие, чтобы говорить мне подобное? Их нет рядом, когда каждое утро я просыпаюсь и глотаю тринадцать таблеток, затем делаю ингаляцию и физиотерапию грудной клетки. Их нет, когда через десять часов я принимаю еще тринадцать таблеток и повторяю процедуры!

Чтоб им сдохнуть!

Я реально желаю им поболеть, как я, хоть неделю.

К ЧЕРТУ этих КОЗЛОВ!

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Я уже три дня в больнице. Легкие болят от кашля. Они давно превратились в сплошную рубцовую ткань и кровоточащую плоть – раны от кашля и лечения.

Каждый день я иду по больничным коридорам, притворяясь, что не знаю, как плохи мои дела. Я силюсь улыбаться, пытаясь не обращать внимания на боль и страх. Притворяться несложно – это часть моей жизни с самого детства. Столько времени потрачено на прозябание в больницах, приемных покоях и кабинетах врачей в этом дебильном жилете с монитором дыхания!

Каждый день я живу с мыслью, что в моем теле есть ужасный яд, распространяющийся подобно раку, разрушающий мое тело, как проказа. А родные и друзья ведут себя так, будто я уже умерла.

Я думаю о своих друзьях, которые медленно умирали у меня на глазах. Каждые несколько месяцев я вижу таких, как я, и иногда говорю себе: «Черт, а он хреново выглядит!»

Иногда я обращаю внимание, как жутко кто-то кашляет, или как резко похудел, или катает за собой больше приборов, которые поддерживают в нем подобие жизни. Интересно, при виде меня у людей появляются такие мысли?

Иногда, если у меня резкое ухудшение и кажется, будто я умираю, я собираюсь с силами и смотрюсь в зеркало. Я делаю это не один год. Отражение становится все более пугающим.

Вчера вечером я видела свою меловую бледность, серые шелушащиеся губы и опухшие, слезящиеся глаза. Сосуды лица кажутся рваными и раздавленными. Кожа настолько сухая, что выглядит прозрачной. Ребра легко можно пересчитать – мне даже не надо задерживать дыхание. Иногда кислородные трубки закрывают все лицо, заслоняя мои черты.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Вчера ко мне в больницу приходил Джефф. Я смотрела на него, будто впервые видела, зная, что эта встреча последняя. Шел дождь, но мы все равно вышли погулять. Холод освежал и бодрил; от него вполне терпимо заныли суставы, предлагая мне радоваться, что они до сих пор работают. Джефф шел рядом – отстраненный и чужой. Может, за это я его и люблю – он всегда выглядит таким далеким, задумчивым. Я ни разу не спрашивала, о чем он думает, и сама строила догадки. Неоткрытые планеты? Загадочные миры? Мое медленное умирание? Меня не обижало, что загадочные миры на время забирают у меня Джеффа: я надеялась, что однажды он возьмет меня с собой.

Мы обошли площадки вокруг больницы, и пришла пора возвращаться в ад, который мне так несправедливо определен. Я попросила Джеффа подняться и посидеть со мной немного, пока я буду делать процедуры. Я умоляла, но он сказал нет.

Я впервые засмеялась, когда он заявил, что терпеть не может больниц. Как все обыкновенные люди, он не знает, что такое больница на самом деле.

Здесь мы носим свои шрамы от катетеров как знаки отличия. Мы щеголяем своей бледностью, как другие красотой. В больнице каждый приступ кашля напоминает гала-концерт оркестра вирусов в наших легких, и мы обязательно исполняем его на бис. Наша хрупкость и слабость – признаки красоты и страданий. В больнице приборы и штативы с капельницами, которые мы возим за собой, – это символы статуса вроде тех, что популярные старшеклассницы носят на шее.

В больнице чем ближе к смерти, тем ближе к святости.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Джефф сегодня позвонил и разорвал со мной отношения. Сказал, ему этого не выдержать.

Ненавижу его.

Ткнуть бы ему в физиономию самым большим и острым ножом!

* * *

Дорогой Никто!

Любовь – мать ненависти и дочь разочарования, ибо никогда два человека не могут задеть друг друга больнее, чем если они влюблены. Не вкладывайте в любовь слишком много ЛЮБВИ. Любовь – шлюха поэтов, музыкантов, композиторов и художников; они используют любовь как основу, чтобы продавать свои разочарования и бессилие. Любовь – СЛИШКОМ БОЛЬШАЯ ответственность: ни один человек не в состоянии оправдать ожидания любви. Любящий возносит тебя на недосягаемую высоту, но чем выше, тем больнее падать вам обоим. Для любящего ты становишься тем, кем стать невозможно. Силой обладает любовь, а не любящие.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Что ж, Джефф меня отлично отвлекал, пока был.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Джефф!

Поздно ночью, когда не могу заснуть и чувствую себя одиноко, я думаю о тебе. Я помню, какой ты, как говоришь, каково к тебе прикасаться. Я помню историю нашего знакомства, затем мы расстались, и я остро затосковала по тебе, желая, чтобы ты снова был моим.

Но вскоре я поняла, что ты и так мой. Ты будешь сидеть в ловушке моей памяти, пока я не решу тебя забыть. Мысленно я могу увидеть, когда захочу, как ты не сводишь с меня глаз или улыбаешься мне. Мысленно я могу рассмешить тебя, когда захочу, просто припомнив, что ты делал, пока мы были вместе. Простым усилием памяти я могу почувствовать заботу и тревогу, которые ты выказывал мне прежде (я думала, то время никогда не кончится).

Если даже мне остались лишь воспоминания, я все равно благодарна. В памяти я могу исказить тебя, изменить, отфильтровать до своего идеала. Твое прикосновение рассеянно, но мысленно я могу почувствовать тебя везде, вокруг меня. Я закрываю глаза, радуясь мрачному одиночеству и силой надежды заставляю тебя думать обо мне.

Ты одинок? Я преследую тебя во снах и неотвязных мыслях? Слушая грустные песни, ты думаешь обо мне?

Ты пойман в ловушку моей памяти, но я знаю, что ты ушел насовсем.

Но я буду все же держать в руке этот ключ и выпускать тебя время от времени, пока воспоминания останутся яркими, ты всегда будешь мой.

Люблю навеки, целую,

Мэри Роуз.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Ненавижу лежать в больницах – здесь нам не оставляют НИ МАЛЕЙШЕГО достоинства. Входят в мою палату, когда им надо, дай бог, чтоб ПОСТУЧАЛИ. Медсестры велят мне мочиться в банку, чтобы показать врачам, или гадить в лоток. Врачи засовывают мне руки под рубашку, спрашивают о месячных (можно подумать, я веду активную половую жизнь), определяют, что и когда мне есть, просят вдохнуть поглубже и вставляют новые иглы. Слава богу, скоро я поеду домой.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Джефф!

Ты лузер, долбобоб и жопа пидора.

Ты никогда не найдешь другой такой, как Мэри Роуз.

Ты жалкий щенок.

Прощай.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Завтра меня выписывают! Ура-а-а-а! На этот раз я буду осторожнее – никаких больше наркотиков и спиртного. Я сделаю все, лишь бы не попасть в эту адскую дыру. У меня новые планы: завести настоящих друзей, реального бойфренда и начать жизнь заново. Хочу поздороветь настолько, чтобы снова заняться танцами и переехать в Нью-Йорк. Я хочу стать знаменитой танцовщицей и обзавестись богатым бойфрендом с собственным лофтом и белой собакой.

Мне кажется, на этот раз У МЕНЯ ПОЛУЧИТСЯ!

Финиксвилл, Пенсильвания

Зима 1999 г.

Дорогой Никто!

Вау, три дня как из больницы, а я уже влюбилась! Его зовут Джейми, и мы просто созданы друг для друга! Один его поцелуй доставляет больше кайфа, чем целый пакет любой наркоты (да и дешевле выходит)! Мы познакомились вчера в молле. Он попросил сигарету, я сказала – не курю, а он ответил – круто, будто поверил, что я не бравирую. Мы гуляли весь день. Я стырила диск из магазина «Верджин» и подарила ему (это произвело на него впечатление). Потом мы пошли в кино. Прежде чем за мной приехала мама, Джейми меня поцеловал и взял номер телефона.

Он мне нравится: компанейский, дружелюбный и очень красивый. Я знала, так и будет, если проявить терпение: я ведь так этого хотела! Я не сомневалась, что встречу своего идеального парня. Джейми очень милый, но, как большинство парней, немного уклончивый. Мне давно так никто не нравился. На стихи Джейми не вдохновляет (пока, во всяком случае), но мне с ним хорошо.

Вчера я познакомилась с его друзьями. Все они старше меня, поэтому я притворилась наивной девчонкой – отчасти чтобы меня взяли под крылышко и нянчились, а отчасти чтобы подсказывали и что-то объясняли.

Одна моя знакомая знает Джейми – у них было одно свидание сто лет назад. Она сказала, что он хороший парень, и когда они встречались, надышаться на нее не мог. Я доверяю ей и верю ему, а моя интуиция редко ошибается (по крайней мере там, где замешаны чувства). Надеюсь, он понимает, что я хочу предложить ему лишь нежную дружбу, а не любовь (для любви еще СЛИШКОМ рано). Я сказала, что он мне ужасно нравится, он ответил, что с ним то же самое. Боже, меня так к нему тянет, что даже удивительно! Какой он красавчик! Я не хочу торопить события, чтобы у нас все сложилось по-человечески.

По-моему, у наших отношений большой потенциал. Пока я буду нормально себя вести, все будет хорошо.

Боже, я влюбилась по уши – и наслаждаюсь каждой минутой! Вот какими должны быть полноценные отношения!

* * *

Дорогой Никто!

Так, теперь Джейми уже начал говорить мне, что я ему очень нравлюсь, я не как все и он ко мне неравнодушен. Мне он тоже нравится, но я знаю, что такое чувства, особенно с парнями, поэтому стараюсь разделять его реальные ощущения и его обаяние. Он мне очень нравится, я хочу ему верить, но инстинкт самосохранения всякий раз удерживает от излияния нежных чувств. Что, если у Джейми все далеко не так серьезно? Я не хочу оказаться дурой и все испортить недоверием или подозрениями.

А вдруг он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО меня обманывает?

Ладно, время все расставит по местам.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Свидание с Джейми пришлось отменить – я снова заболела. Этот мир когда-нибудь оставит меня в покое? Я так тщательно о себе забочусь – познакомилась с хорошим парнем, обзавелась друзьями – ну, почему это не может продлиться хоть некоторое время? Почему Бог не дает мне мой кусок пирога, а все время отводит руку? Будем честны, мне никогда не стать счастливой здоровой девчонкой с классным бойфрендом и идеальным домом – вот не судьба.

Моя реальность такова: сразу после пробуждения я приступаю к безотрадному обряду приема тошнотворных лекарств (вкус надолго остается во рту и в легких). Специальный аппарат, громко и сердито жужжа, стискивает мне грудь, стуча, толкая и тряся мои легкие – каждое утро, едва я проснусь.

Моя реальность такова: я живу в больницах, а не дома. Тело, храм моей души, – мой злейший враг. Я мучаюсь в нем каждую нелегкую секунду своего существования. Меня держат в заложниках разрушительные вирусы, отбирающие остаток здоровья бактерии и неизлечимое основное заболевание.

Моя реальность такова: один кошмарный день за другим. Моя судьба кашлять кровью и мучительно давиться липкими комками слизи от смертельной бактериальной инфекции.

Каждый день моей похеренной жизни я подвергаюсь наказанию за то, что еще жива.

Такова моя реальность.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

В больнице у меня окончательно испортилось настроение. Понятно, что от больных никто не ждет соблазнительного вида с кислородными трубками в носу, спутанными волосами, расчесать которые не хватает сил, и опухшим от стероидов лицом, но все-таки…

Знаете, как в ток-шоу и всяких передачах психиатры треплются о девочках-подростках, стесняющихся своей внешности, потому что еще не привыкли к изменениям своего тела? У меня вот что-то подобное с весом. Когда мне получше, я вешу сорок девять килограммов, во время обострений – около сорока четырех. Сейчас во мне сорок шесть кэгэ. Трудно представить сорок девять килограммов как норму, когда я неделями живу в своем сорокачетырехкилограммовом тельце. А когда я привыкну к сорока девяти килограммам, трудно представить себя с сорока четырьмя. Вес у меня меняется стремительно и резко. Когда у меня был временный диабет, я потеряла четыре с половиной килограмма за восемь дней, а однажды за сутки набрала три кило. Сейчас мне нужно быть упитанной, поэтому я ем как можно больше.

Странно не иметь определенного размера одежды – или форм. Мне нравится ходить в платьях, но когда я покупаю платье, через неделю оно может стать мне мало или велико. Поэтому я покупаю широкие юбки, которые проще носить на разный вес, хотя если сейчас они едва сходятся, через месяц уже сползают до колен.

Но это беспокоит меня меньше всего.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Сегодня меня выписывают. Сказали, если я и дальше буду пить и употреблять наркотики, то вдвое сокращу себе жизнь. Доктор обещал, что если я буду беречься, то проживу до тридцати пяти, а то и до сорока лет и еще могу быть в приличной форме, когда появится лекарство от муковисцидоза. Но я это слышу с семилетнего возраста.

И знаете что?

Я начинаю терять терпение.

Доктор прописал мне постельный режим на три дня и добавил таблеток. Ощутимого улучшения не наступило, но состояние стабилизировалось. Мне, впрочем, все равно: я хочу побыстрее оказаться дома.

* * *

Дорогой Никто!

Ого, я становлюсь старой! Морально я не готова к восемнадцатилетию. Не готова даже быть шестнадцати– или семнадцатилетней – я чувствую себя лет на пятнадцать. Может, этому есть и другие причины, не знаю, но мне пришлось рано повзрослеть, вот я и держалась за детство, пока могла. Может, с подростковым возрастом та же история? Может, это для меня опасно и вредно?

Не знаю. Кому ведомо будущее?

Кому какая разница?

Я лишь хочу уверенности – мне нужно знать, что со мной все будет в порядке.

Наверное, дело в этом ненавистном городишке (не лучшая позиция, но зато правда). ОПАСНО любить такой паршивый городок – мне пришлось бы сильно скорректировать свои понятия о счастье, чтобы быть здесь счастливой.

Но деваться некуда, и я путешествую в своем воображении. Я становлюсь на редкость хорошим мечтателем – инертной лежебокой. Это вовсе не так плохо. В этом есть свобода, пусть даже свобода означает состояние, когда уже нечего терять. У меня есть покой – все, что мне сейчас нужно (кроме сна), так что СПОКОЙНОЙ НОЧИ!

Детская клиника

Филадельфии®

Зима 1999 г.

Дорогой Никто!

Я давно знала, что так и будет, – придется снова ложиться в больницу. Я уже несколько недель болею, и лучше не становится, только хуже. Сил едва хватает, чтобы сидеть. Если я принимаю душ, приходится присаживаться, чтобы отдышаться. Все, что я делаю, напоминает мне, что я умираю. Постель и пол возле кровати покрыты горами салфеток, заплеванных зеленовато-коричневой кровавой слизью. У себя в комнате, не найдя салфетки или платка, я сплевываю мокроту прямо на пол. Мать считает, это отвратительно, но мне все равно. Когда просыпаешься в четыре утра, задыхаясь от мерзкого вкуса, думаешь только о том, чтобы поскорее выплюнуть эту дрянь.

Последняя госпитализация стала одной из самых болезненных. Я думала, что на этот раз точно умру – забирают в клинику уже шестой раз за год. В Филадельфию мы с матерью ехали молча.

После оформления я попыталась заснуть, не зная, проснусь ли вообще. Я хотела, чтобы мать знала, что происходит, но еще больше мне хотелось побыть одной. Странно, но я вообще не боялась. Все болело, сил не было, но я чувствовала себя, не знаю, – удовлетворенной?

Я лежала и ждала. Я не молилась о жизни или смерти, не заключала с Богом обычных сделок, обещая завязать с наркотиками и перестать издеваться над организмом. Я знала, мне это не по силам, и не хотела умирать с ложью на губах. Я просто молилась с благодарностью Богу за то, что у меня была жизнь.

Я включила канал «Религия» и послушала групповую молитву. Говорить я не могла и молилась мысленно, повторяя «Аве, Мария» и «Отче наш». Я пыталась прошептать молитву перед сном, которую читала еще маленькой: «Спать ложусь и засыпаю, душу Господу вручаю: если я умру во сне, Боже, вспомни обо мне».

Казалось, в палате со мной находился еще кто-то, кроме ритмично пищащих приборов, с шипением выпускающих кислород. Будто рядом были другие люди. Я вспомнила знакомых ребят с муковисцидозом и помолилась еще. Теперь я знаю, каково им было, когда они умирали.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Можно много узнать о жизни, когда вокруг тебя смерть. Почти каждую ночь меня будят мучительные крики соседки по палате. Крики детей способны пробудить от глубокого сна, но иные, как моя соседка, вкладывают в них достаточно энергии, чтобы вселить в вас страх господень. Может, дело в том, что я знаю, каково кричать от боли, и вижу, как это испытывает другая? Вряд ли она умирает – когда БОЛЬНЕЕ ВСЕГО, не можешь даже крикнуть.

Сегодня, когда я заснула – отключилась от морфина, – у моей соседки начались конвульсии. Я проснулась от звуков сотрясавшейся кровати и вызвала медсестру. Днем наведалась мать моей соседки по палате с младшими детьми, на вид лет восьми-девяти. Они сидели у ее кровати и разговаривали, больная подалась вперед что-то взять, и вдруг ее подбросило в воздух, глаза закатились, язык вывалился изо рта. Поручень у койки с одной стороны был поднят – я так думаю, она ударилась головой или еще что.

Ее мать закричала:

– Нет! Нет! Таха! Таха, доченька! Нет! Только не снова! Это слишком для моей девочки!

Она крикнула сыну, чтобы сбегал за медсестрой – мальчишка стоял, разинув рот и вытаращив глаза (примерно мое выражение лица в ту минуту). Мать снова закричала и навалилась на кровать, пытаясь сдержать конвульсии и удерживая голову дочери. Я нажала кнопку вызова. В палату вбежали несколько медсестер, сразу опустили изголовье и подняли поручни. Койку быстро вывезли из палаты. Мать и дети выбежали следом. Больше я своей соседки не видела.

Не могу сказать, что мне стало скучнее.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Сегодня ко мне приходила одна знакомая. Она – один из «чудесных» случаев, из тех немногих, которые тщательно пекутся о себе и живут практически как здоровые люди, хоть и родились с муковисцидозом. Когда мы познакомились, ее состояние было хуже, чем у меня сейчас. Ей было восемнадцать, и врачи давали ей семь месяцев жизни. Прошло пять лет, и сейчас она практически здорова.

Увидеть ее после стольких лет было невероятно. Ее достоинство не требовало слов и вызывало бесспорное уважение. Поразительная сила духа! Перевидав столько трагедий, перетерпев столько боли, пережив удручающие потери, она не сломалась. Ее заразительная улыбка, пусть и средней веселости, лучилась сиянием и мужеством. В отличие от других, которые и половины не видели из того, что ей довелось пережить, она не опустила руки и не поддалась усталости от жизни. Страдания словно подчеркивали ее волю, силу духа и энергию. Она в сто раз лучше любого из моих знакомых. Несмотря на молодость, она выглядела не по годам мудрой и зрелой. Ее красота была не столько внешней, и все равно она казалась самой привлекательной в палате.

При виде нее мне захотелось бросить пить и начать заботиться о себе, чтобы тоже дожить до двадцати трех лет. Хочу быть такой же красивой, умной и сильной. Хочу навещать ребят, с которыми вместе лежала в больницах – которым было хуже, чем мне, – и убеждать их, что все будет в порядке, что можно бороться.

Что я боролась с болезнью – и победила.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Ночью, когда большинство пациентов спали, мы с несколькими ребятами собрались в одной палате, прокравшись по больничным коридорам. Пищащие штативы капельниц приходилось катить перед собой или ставить на сломанные детские инвалидные кресла, но все прошло тихо. Разговор зашел о том, как большинство навещавших нас раньше уже не приходят, узнав, что нас снова положили в больницу.

Помню, я лежала в больнице две недели, и ко мне приезжала только мать, а как раз в те дни моя двоюродная сестра сломала ногу. Так вот, пока я умирала от неизлечимой болезни, родственники нахлынули утешать кузину. Ко мне они не заходили, зато ей несли цветы, шарики и открытки. Спустя какое-то время люди попросту не хотят с тобой знаться. Им тяжело видеть, как болезнь берет свое и ты принимаешь больше таблеток, чем старая бабка. Потом они даже не звонят, не желая слышать, что анализы показали у тебя кровь в мокроте или ты еще похудела. Постепенно и открытки, и цветы, и телефонные звонки сходят на нет – совсем как твое здоровье, и твоей новой семьей становятся другие одинокие больные уродцы, потому что здоровые знакомые нас заранее списали.

Мне не дает покоя мысль, что родственникам жалко часа на машине, чтобы навестить меня в больнице, но при этом они потратят два часа, чтобы приехать на мои похороны.

Еще мы много говорили о смерти. В прошлую госпитализацию Дженнифер меня спрашивала, каково умирать от муковисцидоза. Дженнифер узнала это первой: она умерла в этой клинике.

Мы говорили о том, каково терпеть насмешки из-за мучительного кашля и как издевки бывают больнее кашля.

Одна девочка рассказала: когда ей поставили диагноз, мать высадила ее у дома отца и уехала неизвестно куда, а она потом все глаза выплакала и даже приставляла к виску пистолет, решив застрелиться. Я спросила, чего ж не застрелилась. Девочка взглянула на трубки, идущие из ее руки, стиснула кулаки, взглянула мне в глаза, но промолчала. Она понимала – я уже знаю ответ. Все мы через это прошли. Мы испытывали отчаяние, незаслуженную вину, физические страдания – достаточно причин покончить с собой. Но мы иные. Мы стали машинами. Мы привыкли к боли.

Иглы в руках, трубки в груди и носоглотке, приборы, засунутые в рот или в гортань, обследование с зондированием, слишком откровенные вопросы, неизбывное чудовищное одиночество – если это нас не убило, может, ничто не убьет? Но я заметила, что все избегали одной темы: нашего будущего. Похоже, мы как-то не строим планов. Да и что толку говорить о будущем? Все мы знаем, что оно для нас уготовило.

И это начинается с буквы «с».

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

На ночь меня подключают к монитору дыхания. Сегодня во сне я сорвала прищепки, и дурацкий монитор так распищался, что разбудил меня своим воем. Это случается ПОСТОЯННО, и медсестрам приходится вбегать и заново настраивать подачу кислорода. Сегодня безобразная толстая медсестра пригрозила приклеить трубки мне к лицу скотчем, если я их снова сорву.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Скажите мне, кто-нибудь чувствует то же, что и я?

Господи, помоги мне, пожалуйста, помоги!

Никому на этаже нет до меня дела. Никто не любит, как я, и не чувствует, как я. Я пытаюсь не чувствовать, но человеческая природа не позволяет.

Иисусе, убей эту боль!

Пожалуйста! Как я могу это терпеть?

Никто из вас, скотов, И ПОЛОВИНЫ никогда не испытает. Никто не вынес бы моей адской ситуации.

Что еще может быть мне уготовано?

Скажите!

Нет, не надо.

Кто знает, что знаю я? Кто был там, где побывала я? Никогда, даже в самых жутких кошмарах, я не представляла, что превращусь в такое.

Господи, помоги мне, пожалуйста, помоги! Мне нужна твоя помощь. Я не в силах справиться с этой жизнью. Я пыталась. Я очень старалась!

Господи, исцели меня поскорее!

Мне больно. Больно. Мне так больно!

Людям этого не узнать.

О, помоги мне сейчас, пожалуйста, помоги!

Все, что я делала в жизни, – только любила тебя…

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Это было откровение свыше или нервный срыв? В последнее время я как-то отстранилась от всех. Я не чувствую себя в изоляции, они мне просто стали не нужны. Мне спокойнее, когда вокруг нет людей. Я хочу быть одна в палате, когда умру, и пусть на улице будет темно.

Детская клиника

Филадельфии®

Дорогой Никто!

Я проснулась от кашля в три ночи. Когда откашлялась, стало хуже – я не могла дышать. Возникла знакомая острая боль в легких. Медсестра позвала трех интернов и пульмонолога. Мне сделали процедуру, боль ненадолго ослабла, но через пять минут стало хуже. У меня уже кончались силы, так трудно было дышать. Сесть на кровати для осмотра я уже не смогла. Мне дали кислород и велели не волноваться. По ощущениям, дерьмо в легких превращалось в цемент – будто меня ножом проткнули.

Боль усиливалась, но я солгала врачам, что мне намного легче. Я не хотела, чтобы они находились в палате, если это конец…

Жаль мне алой розы —

Предчувствие смутной угрозы:

Как эта алая роза

Умирает на розовой клумбе!

Шестьдесят пять роз…

Муковисцидоз…

12 февраля 1999 года Мэри Роуз скончалась от осложнений, вызванных муковисцидозом.

Эпилог

Дорогой Никто!

Мне нравится быть одной – я отдыхаю в одиночестве, но нравится и быть среди людей. Я хочу, чтобы однажды ко мне вошла целая толпа – посмотреть на меня, спеть, разыграть представление, поговорить – не важно, лишь бы для меня.

Я хочу быть богатой, чтобы жертвовать миллионы разным благотворительным фондам и все равно оставаться ДО НЕПРИЛИЧИЯ БОГАТОЙ. Я хочу бриллиантов, золота, серебра, колец, браслетов и горы ожерелий и серег. Я хочу видеть свое отражение в экстравагантном зеркале туалетного столика – в шелках, кружевах, перьях, с сияющей кожей. Я буду выходить к зрителям исключительно в платьях с блестками и кружевом, в стразах и шелках и обязательно в туфлях из самой лучшей лакированной кожи (на каблуках), если только какая-нибудь из характерных ролей не потребует иного. Роли, разумеется, будут главными, и ни одна из моих дублерш не будет столь талантливой, красивой и любимой, как я (разве что они мои КОПИИ). Свой досуг я буду проводить в джакузи, СПА, бассейнах с подогревом в форме фасолины и экстравагантных пенных ваннах в гигантских купальнях (в смысле, КОГДА я не раздаю автографов, не навещаю детей в больницах и не подписываю своих книг).

Моя смерть глубоко опечалит всю страну. Все станут скорбеть по мне с огромным уважением и воздадут такие почести, что меня никогда не забудут.

Мечтать не вредно, не правда ли?

С любовью,

Мэри Роуз.

Я ВЕЧНО БУДУ ВАС ЛЮБИТЬ.

Конец

Послесловие

Когда Джиллиан и Легс сказали мне, что полюбили Мэри Роуз через ее дневник и хотят его опубликовать, я не поверила своим ушам: посудите сами, каковы шансы, чтобы два маститых писателя прочли дневник девочки-подростка и захотели его издать. А сотрудничать с Мэри Роуз изъявили желание авторы одной из ее любимых книг, «Прошу, убей меня! Подлинная история панк-рока в рассказах участников».

Представив, что мысли, слова и истории Мэри Роуз станут достоянием широкой аудитории, я онемела. Я и все, кто знал Мэри Роуз, помним, какой поразительной девочкой она была. Те, кто прочтет ее книгу, сохранят Мэри Роуз в своих сердцах, запомнив ее неуемный юмор, талантливое воображение, перенесенные страдания и героическую силу духа. Выход книги означает для нее новую жизнь.

Но, как со многими новыми начинаниями, возникли препятствия. Я не сразу дала разрешение на публикацию личных дневников Мэри Роуз, не зная, хотела бы дочь поделиться своими чувствами и переживаниями с незнакомыми людьми. Я спрашивала мнения родственников и друзей дочки, и в конце концов мы решили, что раз Мэри Роуз любила писать, сочинять и мечтала стать писательницей, она бы этого хотела. Большинство, в том числе я, верят, что Мэри Роуз таинственным образом сводила нас с нужными людьми, благодаря которым вышла эта книга. Ее мечта стать опубликованным автором исполнилась. Все, кто знал и любил Мэри Роуз, надеются, что ее исповедь поможет другим молодым людям, столкнувшимся с неразрешимыми на первый взгляд трудностями.

Не обошлось и без юридических сложностей: чтобы получить авторские права на дневники Мэри Роуз, по закону нужны подписи обоих родителей. Розыски отца Мэри Роуз заняли несколько месяцев и обошлись в немалую сумму, а сам он отнесся к предложению безразлично и неуступчиво. Больше всего его беспокоило, что дочь написала о нем. Его заверили, что про него в дневниках ничего нет. Создалось впечатление, что, практически не общаясь с дочерью при жизни, он захотел контролировать ее наследие. Но мы с Джиллиан и Легсом все же решили этот вопрос и после обескураживающе длительных задержек смогли получить авторские права. Без поддержки Джиллиан и Легса у меня бы ничего не получилось.

И вот наконец книга готова. Я не горжусь выбором, который порой делала в молодости, но я безмерно горда Мэри Роуз. Ее сестра и я тоскуем по ней и очень любим. Мэри Роуз часто писала об одиночестве, гневе, предательстве – со стороны людей и ее собственного организма, но она всегда знала, что любима. Дочь практически не описывает приятные события и порой преувеличивает негатив, но слава богу, что Мэри Роуз находила утешение в своих дневниках.

Отдельное спасибо семье Геллер, особенно Лорен, передавшей дневник Мэри Роуз Легсу и Джиллиан. Если бы не ваш интерес и энтузиазм по поводу творения моей дочери, дневник так и остался бы в ее шкафу, где вы с Линн нашли его и начали читать.

Моя безграничная благодарность Джиллиан Маккейн и Легсу Макнилу, уделившим время дневнику неизвестной девочки, писавшей Никому. Я была как никогда счастлива, когда вы, по достоинству оценив стойкость и мужество Мэри Роуз, не пожалели времени и сил, чтобы сделать для нее нечто неординарное. Вы проявили невероятную доброту и чуткость и навсегда заняли особое место в моем сердце и мыслях.

А Мэри Роуз, моей маленькой розочке, хочу сказать: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ и всегда буду любить.

Мама.

Выражения признательности

Мы хотим поблагодарить Джонатана Мардера, который передал нашу рукопись Джони Эванс, в свою очередь отдавшей ее Кирби Киму, а он продал ее «Сорсбукс».

Спасибо Фреду, Регине и их дочери Лорен, без которых не было бы этой книги.

За дизайн, сканирование, редактирование и посвящение спасибо Кристине Берг, Тому Хирну, Райану Эдаю, Киоину Ностадту и Меган Камп.

Спасибо всем нашим юристам – Рику Рейнхолду за предварительные юридические консультации, Эрику Бруну за сопровождение при составлении договора, Киту Макверку за огромное терпение в преодолении трудностей (без вас мы бы не справились).

За жилетку, в которую можно поплакаться, и постоянную готовность выслушать спасибо Джеймсу Маршаллу.

Спасибо команде «Сорсбукс» – Тодду, Ли, Кэт и всем, кто готовил книгу.

Спасибо нашим первым читателям, настойчиво советовавшим нам не опускать руки: Энн Эванс, Тому и Энн Хирн, Эми Хейбен, Джоан Соренсон, Ребекке Васкес, Бобу и Элизабет Груэн, Майку Декапиту, Мэтту Махоллу и Эми Дашковиц, Эрику Свенсону, Джо Энн Вассерман, Дженис Джонсон, Диане Рикард, Барб Делонг и всем, кого не назвали (извините!).

Спасибо семье Маккейн, поддерживавшей нас с самого начала.

И особая благодарность матери и сестре Мэри Роуз, оказавшим нам огромное доверие.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ МЭРИ РОУЗ!

Примечания

1

Центральный венозный катетер. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Синдром дефицита внимания.

3

Женский музыкальный фестиваль.

Content

Джиллиан Маккейн, Легc Макнил
Дорогой Никто. Настоящий дневник Мэри Роуз
Роман

Предисловие

Рединг, Пенсильвания Конец осени 1996 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Зима 1997 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Весна 1997 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Начало лета 1997 г.

Вернерсвилл, Пенсильвания Лето 1997 г. Фонд «Кьюрон»

Фонд «КЬЮРОН»

Финиксвилл, Пенсильвания Лето 1997 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Конец лета 1997 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Конец лета 1997 г.

Вернерсвилл, Пенсильвания Конец лета 1997 г. Фонд «КЬЮРОН»

Финиксвилл, Пенсильвания Осень 1997 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Зима 1997–1998 гг.

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Финиксвилл, Пенсильвания Весна 1998 г.

Финиксвилл, Пенсильвания Лето 1998 г.

Вернерсвилл, Пенсильвания Лето 1998 г. Фонд «КЬЮРОН»

Фонд «КЬЮРОН»

Фонд «КЬЮРОН»

Фонд «КЬЮРОН»

Фонд «КЬЮРОН»

Финиксвилл, Пенсильвания Осень 1998 г.

Детская клиника Филадельфии® Зима 1998–1999 гг.

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Финиксвилл, Пенсильвания Зима 1999 г.

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии® Зима 1999 г.

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Детская клиника Филадельфии®

Эпилог

Послесловие

Выражения признательности

Примечания