word

Unknown

Повенчанные

Аннотация: Продолжение «Не кровных». История шрамов и взгляд на события глазами Карины. Слава вернулась с Кавказа живая, но с усталой «пунктирной» улыбкой. Что-то случилось с ней там, в командировке. Карине предстоит узнать, что же кроется за новым шрамиком через бровь... Нечто, способное её напугать.

Липы под балконом пахли одуряюще сладко, ласково вздыхая от прикосновений тёплого ветерка. Карина подставляла этим добрым, умиротворяющим касаниям горящий лоб. Ощущения напоминали простуду, но какая простуда летом? Нет, это была лихорадка радости. Кожа под коротким халатиком была слегка липкой, тело просило прохладных струй душа, но Карина просто стояла и нежилась в дыхании позднего летнего заката. Смывать прикосновения и поцелуи Славы не хотелось. Её запах, отголоски её ласк.

Одно за другим гасли окна. Всё реже доносился глуховатый шум проезжающих машин, а Слава спала на раздвинутом диване. У Карины было достаточно времени, чтобы налюбоваться ею, спящей, исследовать этот новый шрамик через бровь. О том, как она получила его, думать было страшновато, к сердцу сразу подступала эта холодящая боль. Довольно было и шрама от осколка на бедре – вот историю этого шрама Карина как раз знала до содрогания хорошо. И той отметины от пули на руке. Карина сама делала Славе перевязки... Была ещё пара рубцов на спине; Слава сказала, что они у неё с детства – во дворе о железные прутья арматуры поранилась, играя с мальчишками. Карина знала все её шрамы, а этот тонкий чужак, гость с Кавказа, веял неизвестностью, к которой и прикасаться-то было страшно. Может, Слава потом сама расскажет, если захочет. Спрашивать Карина не решалась.

Карина дождалась Славу на стоянке недалеко от базы отряда. Та вышла уже в своём, гражданском, и по-прежнему в бандане, скользнула ладонью по капоту.

– Пусти-ка меня за руль, принцесса.

Карину это чуть задело. Она усмехнулась:

– Не доверяешь мне?

Взгляд Славы был серьёзно-ласков.

– Ну что ты. Доверяю. Просто соскучилась по своему «железному коню». Покатаешь меня ещё, успеешь. Впереди целый отпуск.

По дороге домой Карина просто тонула в липово-июльском счастье. Не хотелось задумываться о том, изменила ли эта командировка в Славе что-то, искорёжила ли, оставила ли след в её душе. Или, не дай Бог, рану. Как этот шрамик, только невидимую, проявляющуюся лишь стальным блеском в глазах. Двадцать дней... За эти неполные три недели отдохнуть и восстановиться после ста восьмидесяти напряжённых, опасных суток – та ещё задача.

Едва они переступили порог и закрыли за собой дверь квартиры, Карина сразу засуетилась:

– Слав, кушать будешь? Я там пирожков напекла... разных...

Последние слова прозвучали пискляво и скомканно: устремиться на кухню Карине не дали. Поймав её за руку, Слава блестела глазами и улыбалась едва заметным пунктиром, и Карина утонула в мурашках от этого взгляда.

– Погоди ты с пирожками... А поцелует меня сначала кто, м-м?

И Карина опять очутилась в медвежьих объятиях. В этом чувстве – когда Слава обнимала вот так, крепко-крепко – можно было с радостью умереть. От восторга или удушья. Или того и другого вместе. В аэропорту, у всех на глазах, они не могли слиться до конца, по-настоящему, до стеснённого в груди дыхания, до полного растворения друг в друге. Ловя поцелуй за поцелуем и даря нежность в ответ, Карина вслушивалась и сердцем, и душой, и всеми чувствами... Как бы сканировала, пытаясь понять степень усталости любимой, диагностировала тонкими пальцами, определяя, где, что и как долго придётся лечить, и как много уйдёт на это сил и терпения. Лекарство было одно: тепло, любовь и забота. Она с содроганием коснулась узла банданы, двинула бровью.

– Там то, что я думаю?

Слава с усмешкой стащила чёрный платок с пиратской эмблемой. Под ним был не «абсолютный ноль», как опасалась Карина, а небольшой отросший ёжик. Приминать его ладонью было забавно и щекотно, Слава жмурилась и льнула к ласкающей руке.

Быстрый душ с дороги – и Слава жадно сграбастала Карину, закружила на руках. Незабываемое чувство – когда ноги отрываются от пола. Первая секунда – холодящий полёт, а потом – тёплая истома объятий. Родные плечи, взгляд глаза в глаза, дыхание сблизившихся губ. Нет, сейчас будет не до пирожков, тут и к гадалке не ходи.

Диван уже стоял раздвинутый и застеленный свежим бельём. Густой и тёплый вечерний воздух втекал в приоткрытую балконную дверь, колыхая тюль.

– О, тут уже всё готово!

Слава придавила Карину собой, освобождая от одежды и щекоча поцелуями шею. Голодная во всех смыслах.

– Домашняя еда – это хорошо, но по тебе я соскучилась больше, принцесса.

Ей нужна была эта разрядка, а вернее, подпитка нежностью, и Карина дарила ей себя с отчаянной, самоотверженной щедростью. Она сама истосковалась, измучилась, и ласка любимых рук освобождала её от корсета напряжённого ожидания. Слава здесь, дома, живая, и тёплые слёзы текли по щекам.

– Ну что ж ты плачешь-то... – Губы Славы щекотали лицо, быстро чмокали, зажигая где-то в глубине жаркие огоньки.

Это были светлые слёзы, но не в меру сильные. Карина стискивала зубы, закусывала согнутый палец и сдерживалась до боли в груди, чтобы не расстраивать Славу этой истерикой.

– Ш-ш... Ну что ты, принцесса! Иди сюда. – Объятия укутали крепко, но не туго, скорее – ласково и властно. – Отпусти себя... Расслабься.

Яростный всхлип-выдох, и в груди стало легче, а губы мягко защекотал поцелуй.

– Ну вот, так уже лучше. Я с тобой, солнышко. Я рядом.

Ну, и пирожки не пропали, конечно. Три вида: с мясом, с грибами, а также с зелёным луком и крутыми яйцами.

– Тащи сюда всё, – сказала Слава.

Теперь она спала, накинув простыню до пояса и уткнув свой русый ёжик в подушку, а Карина, склонившись над её лицом, долго не решалась коснуться губами нового шрамика. Ей казалось, что от него веяло холодом. Вся Слава была тёплая и родная, один он – злой и колючий чужак, острый, как бритва. Можно и губы порезать до крови. Карина тихонько чмокнула спящую Славу в скулу и выскользнула на балкон, в ночной дурман лип. Ах, этот июль... Жарко обволакивающий и потогонный, как настой липового цвета.

*

Тот кошмарный день ушёл в прошлое, но не забылся – вспыхивал время от времени в памяти холодной зарницей, кровавым сполохом. Молочный отдел, алое пятно на маминой блузке. Заложница рыдала на корточках, а бесчувственного стрелка волокли куда-то двое бойцов. Маму уложили на носилки и накрыли простынёй – почему-то с головой. Карина рванулась следом, чтобы не оставлять её ни на минуту, но её удержала сильная рука.

– Карина... Всё, всё, не надо. Держись.

Рослый боец с окровавленным рукавом не пускал её к маме, и она уставилась на него. Голос у него был прохладный, низкий, но не мужской. А когда он снял маску, Карину накрыло пронзительно-ласковой волной прошлого: чёрная бандана и шоколадка, шелест кладбищенских берёзок и надёжная, крепко поддерживающая рука. Чувство защищённости.

Она, тогда ещё пятнадцатилетняя девчонка, была в шоке от роста Славы, от её завораживающей, спокойной силы. Не агрессивной, не напористой, а сдержанной и знающей себе цену. Применяемой только по необходимости. «Как за каменной стеной» – так называлось это чувство.

– Одежда и бельё пригодятся, а сок маме... уже не понадобится, – сказала Слава.

Маму увезли не в больницу, а в морг. Осознание этого пригнуло Карину к асфальту, а Славе делали перевязку. Она осталась в форменных брюках и серой облегающей футболке – потрясающая, сильная, гибкая, как пантера. Не говоря ни слова, она лишь своим присутствием не давала Карине сойти с ума – родная, излучающая спокойствие. Губы – жёсткие, сурово сложенные, короткая стрижка, а глаза – то ли серовато-голубые, то ли голубовато-серые, светлые и внимательно-ласковые, серьёзные. За их взгляд Карина и цеплялась, как за спасительную соломинку. Впрочем, нет, скорее – прочный канат.

Раненая рука Славы покоилась в фиксаторе, а здоровой она сжала пальцы Карины:

– Ты не одна, сестрёнка. Я с тобой, слышишь? Всё будет хорошо.

И в это верилось, но страшные кадры вихрем налетали, выкручивая жгутом душу: кровавое пятно на груди мамы, её закрытые глаза. Очень спокойное, бледное лицо. Тележка с продуктами, с которой они так и не дошли до кассы, потому что началась стрельба. «Сейчас заскочим в магазин, а ты уж что-нибудь сообрази к ужину, ладно? А вечером я на завтра что-нибудь приготовлю».

Ничего не пришлось «соображать». А маме было не суждено ничего приготовить на завтра.

– Пошли, на полицейской машине прокатишься, – сказала Слава, ласково обнимая Карину за плечи.

Грозные это были ребята: в два счёта заломают и узлом завяжут. Карина вся сжалась, искорёженная, жалкая, осиротевшая. Впрочем, никто её заламывать не собирался, сразу два бойца подали ей руку и помогли влезть в машину, Слава вскочила следом и заняла единственное свободное место. Карина растерялась, но старшая сестра похлопала себя по коленям:

– Иди сюда.

Карина уселась, и дверца мягко захлопнулась. В это сильное плечо можно было выплакать всё, и девушка, облапив Славу и вцепившись в неё, ревела всю дорогу. «Прорвёмся», – это было любимое словечко Славы, и она шептала его Карине.

– Ш-ш... Я с тобой, с тобой, сестрёнка. Ты не одна.

Прошлое шелестело берёзками и вставало крестами и надгробиями. Своего настоящего отца Карина не помнила, он не интересовался ею. Она знала, что папа ей – отчим, но они стали друг другу родными. Он умер внезапно и быстро: инсульт случился прямо в зале суда, до больницы его не довезли – не успели. Папа работал адвокатом по уголовным делам, а мама – по гражданским. Страшно спокойное у него было лицо в гробу, озарённое церковной свечкой... А мама сказала: «Я Славу позвала». Карина знала о сестре только то, что та – родная дочь папы от его первой жены, и работала она в полиции. Ирония: она ловила преступников, а отец их защищал.

Горе обступило Карину со всех сторон, шептало из всех углов: «Папы больше нет». А Слава, наверно, ненавидела их, потому что папа ушёл от неё с матерью к ним – Карине и её маме. Услышав негромкий стук в дверь, Карина вздрогнула: она почему-то сразу поняла, что это Слава. Холодящая волна неизбежной встречи приподнимала на теле все волоски. Сжавшись, Карина пискнула: «Войдите».

Ей сперва показалась, что вошёл мужчина баскетбольного роста – в чёрной бандане с черепом и скрещенными костями, брюках военного покроя и чёрной косухе с блестящими молниями. Приглядевшись, она поняла, что ошиблась. Да, этот плотно сжатый, суровый рот был похож на мужской, но глаза – большие, светлые, пронзительно-прохладные. Красивые. Острые, цепкие, внимательные льдинки. Карина съёжилась под их взглядом, но их необычная обладательница, бесшумно ступая, подошла и положила на стол шоколадку. Она села перед Кариной, огородив её колени с обеих сторон своими, как бы говоря: «Попалась». И не убежать, не спрятаться в шкаф с антресолями. Ростом Слава была почти с него.

А уже через несколько минут убегать не хотелось. Льдинки в глазах Славы растаяли, а уголки жёстких губ приподнялись в улыбке. Если бы Карине кто-то тогда сказал, что эти губы будут целовать её нежно, глубоко и до мурашек сладко, она бы не поверила.

Слава не отходила от неё ни на минуту, на кладбище помогла выйти из автобуса. Сердце тепло ёкнуло, а их руки не размыкались до конца погребения. Нет, это совсем не было похоже на ненависть. Робость Карины прошла, хотелось прильнуть к Славе и не отпускать её больше никогда. Тоска заныла в груди, когда Слава собралась уходить, и с губ сорвалось: «Останься...» В сосредоточенно-суровом лице Славы что-то дрогнуло, а её рука крепко и ласково сжала пальцы Карины в ответ на её судорожную хватку.

– Ну, пошли, чайку выпьем.

Если бы так было всегда! Чтобы колени Славы ограждали её, а теплеющие с каждым мигом глаза не сводили с неё внимательного, заботливого взгляда... «Ты моя», – сказали они. И Карина, толком ничего не понимая, пропала в них навеки.

Три года они снились ей, эти глаза. Она не могла дать названия сладко щемящему чувству в груди, просыпалась и засыпала с образом Славы, но не решалась позвонить. У сестры – слишком серьёзная, опасная работа, какое ей дело до мелких девчоночьих бед...

А теперь не стало и мамы. Горячие, едкие слёзы катились безостановочно, грудь надламывалась от судорожных всхлипов, а вокруг были непроницаемые лица в чёрных масках.

– Слав... Я по тебе очень... очень соскучилась, – прошептала Карина.

Та только прижала девушку к себе медвежьей хваткой. Даже одной рукой она обнимала очень крепко.

*

Шрам на бедре у Славы остался от осколка гранаты, и от него веяло жаром взрыва. Если поднести к нему ладонь, её начинало горячо покалывать... Или это просто воображение Карины разыгрывалось?

Слава позвонила и сказала, что её не будет пару дней. Карина погрузилась в уже ставшее привычным холодящее напряжение тревоги, к которому добавлялось какое-то недомогание. А ночью её резко ударило ознобом, да таким, что кровать тряслась от её дрожи. Включив свет и отыскав в ящике с лекарствами градусник, она сунула его себе под мышку.

Тридцать восемь и пять...

За окном вьюжило, свет бра колол глаза, боль опоясывала надбровные дуги. Карина провалилась в лихорадочную полудрёму.

В университет она утром не пошла, вместо этого оделась потеплее и кое-как добрела до аптеки.

– Мне что-нибудь от гриппа...

– Девушка, прежде чем просить «что-нибудь от гриппа», надо бы сперва у врача побывать, – ответил противный голос вредной тётеньки-фармацевта.

Карина молча развернулась и вышла из аптеки. Ступеньки крыльца играли в чехарду под ногами, а ветер гудел тягучими, обступающими со всех сторон колоколами. Церковный звон наполнил голову.

Очнулась она в сугробе. Люди шли мимо. Наверно, думали – пьяная.

Карина умылась снегом и кое-как поднялась. Её шатало от слабости, ноги выписывали кренделя. Заметив полицейскую машину, она из последних сил постаралась изобразить твёрдый шаг, чтоб, не дай Бог, стражи порядка не прицепились. Ещё этого ей не хватало для полного «счастья». Кажется, получилось пройти. Сотрудники в её сторону даже не смотрели.

Градусник показал тридцать девять и шесть. Карина порылась в аптечке, нашла аспирин, приняла и залезла под одеяло. Мозг, казалось, вытекал из ушей на подушку.

Часа через два её прошиб пот, полегчало, но голова всё так же раскалывалась. Карина заварила чай с лимоном.

А на следующее утро зазвонил телефон. Незнакомый номер... Вещее сердце ёкнуло, запела, заныла в душе струнка тревоги.

– Карин, привет, это дядя Виталик, – сказал мужской голос. – Ты только не волнуйся, ладно?

Гриппозный монстр по сравнению с этой сакраментальной фразой был просто невинной овечкой. В лёгких разом кончился воздух, а кишки превратились в глыбу льда.

– Слава жива, всё будет нормально. Просто в больничке она сейчас. Выкарабкается, ты не переживай.

– Что произошло? Что с ней? Как она? – Карина не узнавала своего голоса – простуженно-осипшего, огрубевшего.

Сдержаться не получилось – в следующий миг она уже тряслась от слёз.

– Всё будет нормально, моя хорошая, – успокаивал дядя Виталик. – Она пока в отключке. Но Славка не из тех, кто сдаётся. Всё будет тип-топ. Слышишь? Не реви там. – И спросил запоздало: – Что у тебя с голосом? Простыла, что ли?

– Грипп, похоже, – выдохнула-всхлипнула в трубку Карина.

– Вот ещё не хватало, – прицокнул языком друг и сослуживец Славы. – У нас Ленка тоже свалилась. Ты там одна совсем, что ли? Давай, врача на дом вызывай срочно, а я Натахе позвоню. Может, заскочит к тебе.

– Слава, – неукротимо рыдала Карина. – Что с ней? Она очень тяжело ранена? В какой она больнице? Я приеду...

– Тш-ш, – ответил дядя Виталик. – Всё будет путём. Не надо никуда приезжать, тебе лечиться надо.

Так он и не сказал Карине, в каком состоянии Слава. Наверно, не хотел волновать, но получалось только хуже: неизвестность затянулась на горле удавкой. Вскоре приехала Наташа – озабоченная и расстроенная, но деловая и неугомонная. Она сразу захлопотала вокруг Карины, выставила на стол банку засахаренной малины и заварила чай с липовым отваром.

– Наташа, что со Славой? – уже не в силах рыдать, простонала Карина.

Та только гладила её по голове.

– Кариночка, я знаю не больше твоего. Думаешь, мне Виталик что-то сказал? Нифига он не сказал... Пробурчал что-то и трубку бросил, некогда, мол, ему. Давай-ка, лучше чай с малиной пей.

– А Лена... – вспомнила Карина. – Она же тоже болеет...

– Не беспокойся, Ленка с бабушкой осталась. А вот о тебе даже позаботиться некому...

Наташа, пухленькая, крепкая, с коротеньким озорным хвостиком на затылке и с ямочками на щеках, совсем не походила на стройную, высокую, красивую маму Карины и была намного моложе, но от её ласки почему-то надрывалось сердце. Хотелось к ней прижаться, как к родной. Карина прильнула к её мягкой, прохладной ладони своим пылающим лбом.

– Ого, да ты прямо горишь! – обеспокоилась та. – Давай-ка температуру измерим... Где у тебя градусник?

– На тумбочке...

Ртутный столбик застыл на отметке ровно в тридцать девять градусов. Наташа позвонила в поликлинику и вызвала врача, потом колобком укатилась на кухню и принялась там хлопотать. В два счёта сварганив куриный супчик с вермишелью, она принесла тарелку Карине.

– Давай-ка, покушать надо. Хоть пару ложечек.

Супчик был просто загляденье: золотой, наваристый, с яркими пятнышками морковных звёздочек, но Карину подташнивало, и она не смогла осилить и половины порции. Наташа дождалась врача, а потом сбегала в аптеку за лекарствами. Карина только простонала:

– Наташ... Там у меня в сумочке... кошелёк. Деньги за лекарства. Возьми, сколько надо.

– Да ну тебя, какие деньги! – отмахнулась та.

Она запихнула Карине в рот все положенные таблетки, а потом ушла на кухню с телефоном. Карина напряжённо вслушивалась, но расслышать ничего толком не получилось. Сердце висело в груди тяжёлым, холодным мешочком с песком.

Наташа вернулась задумчиво-печальная, со вздохом села на стул.

– В общем, Виталик сказал, что Слава потеряла много крови, состояние стабильно тяжёлое. Она сейчас без сознания. Взрыв гранаты. Виталик далеко был, его не зацепило, а вот командир их погиб.

Эти новости легли на душу мертвящим грузом. «Взрыв гранаты» – обжигающее, страшное, разносящее душу и тело на куски... Карина корчилась от боли, грудь заклинивало на вдохе.

– В какой она больнице? Я хочу к ней пойти... – Голос так охрип, что еле слышался, сипел и скрипел, словно искажённый компьютерной программой.

Наташа вытаращила глаза:

– Какое «пойти»! Тебе в постели лежать надо и таблетки глотать! Ещё Славу своим гриппом заразишь... Ей и так досталось, не хватало только вирусов для полного комплекта!

Большие перепады температуры изматывали: утром – тридцать шесть и три, днём – снова выше тридцати девяти. Впрочем, скоро верхняя граница пошла на спад. Когда снова позвонил дядя Виталик, выше тридцати восьми градусник не показывал.

– В общем, даю тебе Славу. Пять минут! Ей нельзя много говорить.

Карина изо всех сил старалась не разреветься, но стоило ей услышать неузнаваемо тихий, слабый голос, как слёзы тут же хлынули в три ручья.

– Каринка... Привет, моя маленькая, солнышко моё...

Слава еле ворочала языком. Поговорить им удалось всего пару минут: дядя Виталик забрал телефон и отчитал Карину за «нюни», которыми она только разволновала Славу. Она понимала его правоту, но от этого выговора у неё подскочила температура. В груди горела невыносимая горечь. К вечеру градусник показал тридцать девять и восемь. Тело горело сухим, давящим жаром, дыхание отрывисто и поверхностно срывалось с пересохших губ. Где-то за пеленой адского огня Наташа ругала мужа по телефону:

– Ты чего на Каринку так жёстко наехал?! Её аж заколбасило! Забыл, что девчонка болеет? Ей и так хреново было, а теперь вообще расклеилась! Температура под сорок подскочила! Как бы скорую вызывать не пришлось!

Комната бормотала страшными голосами, ядовитый глаз люстры жалил и колол, а потом её потащили куда-то по длинному, нескончаемому, как кишка, коридору. Её швыряли, пинали, варили в каком-то котле. Вращали вместе с кроватью в центрифуге. Били тазиком по голове.

Утро выпустило из неё остатки кошмара, пробившись под веки серой иглой зимнего света.

– Ну и напугала ты нас! – склонилась над ней Наташа. – У тебя сорок с половиной было! Скорую пришлось вызывать... А они тебя в больницу забрали. Ну, Виталик у меня дождётся! Я ему башку откручу!

На соседних кроватях кто-то кашлял и ворочался, в руке Карины торчала приклеенная пластырем игла капельницы.

– Не надо, Наташ... Не кричи на него, ему тоже несладко. Он за Славу волновался. И командира потеряли они, не забывай. – Слабые, стянутые сухостью пальцы Карины тронули рукав белого свитера Наташи.

– И что? – не унималась та. – Ещё б чуть-чуть – и тебя могли потерять! Врачи сказали, ещё б на полградуса выше – и всё, нервные клетки в мозгу начали бы погибать! Капец какой-то вообще... Ох, едрён батон! – Наташа приложила ладонь ко лбу, измученно выдохнула. – Что-то все кругом расклеились... И ты, и Ленка, и Славка. Ещё не хватало мне свалиться с вами за компанию!

Она вздрогнула от телефонного звонка.

– Фуф! Господи... Кто там ещё? А, вот и Виталик, лёгок на помине. Алё... Где? В больнице, где. Нет, со мной ничего. А вот Каринку ночью на скорой увезли. Сорок и пять. Судороги были, бредила. У неё я сейчас... Как? Да хреново, как ещё... Нет, Славе ни в коем случае не говори! И к ней не ходи, у тебя ж на морде всё всегда написано, даже притвориться не сумеешь... Не играть тебе на подмостках, да.

Разговаривала Наташа устало: видно, у самой уж сил не осталось со всеми этими больничными приключениями, да и ночь бессонная выдалась.

– Наташ... Иди домой, поспи, – прошептала Карина.

Та только махнула рукой. Дома у неё болела Лена – какой там сон.

Вечером в палату зашёл дядя Виталик с огромным букетом и пакетом фруктов. Пол-лица скрывала медицинская маска. Присев на край постели Карины, он долго молчал и вздыхал, скрёб щетинистый затылок.

– Золотце, ты уж прости меня, дебила... Я из-за всего этого сам не свой... Командир-то наш, Батя... Эх.

– Я знаю, дядь Виталь. – Карина добралась полуживыми пальцами до его рукава.

Он, сдвинув маску, сграбастал её тоненькую девичью кисть своими ручищами и поцеловал.

– Ты только Славе не говори, что я в больнице. Не надо её волновать, – попросила Карина.

Не волновать не получилось. Телефон Карины остался дома, а Слава в следующий визит Виталика снова хотела с ней поговорить хоть минутку. Пришлось объяснить, почему Карина не сможет подойти. Сеанс связи пришлось отложить на следующий день.

– Каринка, маленькая моя, ты только поправляйся там, ладно? А за меня не переживай.

Слёзы лишь чуть-чуть увлажнили измученные лихорадкой веки, Карина улыбалась. Всем сердцем она посылала Славе эту улыбку сквозь февральское вьюжное безвременье, и та невидимым тёплым мостиком соединяла две больничные койки.

– Слав, всё нормально... Мне уже лучше, правда. И ты тоже не волнуйся.

До слуха Карины долетел еле слышный вздох.

– Угораздило же нас с тобой так...

Они не могли не переживать, не волноваться друг за друга. Тёплая ниточка, связывавшая их сердца, пульсировала жарким током любви.

*

Раннее утро, бездонно-тёмное небо, удушающе-колкий мороз. Огни аэропорта и Слава с сумкой и в зимней форме. Таким Карина запомнила отъезд любимой в шестимесячную командировку на Кавказ. Они прощались так же, как и встретятся потом – у автобуса. Слёзы застыли внутри ледышками и рвали сердце с каждым его ударом. Наташа провожала мужа без дочки: слишком рано и слишком холодно.

Крепкие объятия. Тёплый шёпот согрел ухо Карины:

– Как только долетим и устроимся – позвоню. Держись тут. Всё будет хорошо.

Слава выполнила обещание, и Карина услышала её голос – как ей показалось, чуть простуженный. А может, связь барахлила.

Декабрь – предновогодний месяц. Праздник мигал гирляндами и звенел суетной мишурой, но Карине один только запах мандаринов рвал душу. И конфеты, и мороженое... Потому что всем этим Слава баловала её. Купить самой и представить, что это Слава принесла?.. Это простреливало сердце навылет тоской.

Новый год Карина встречала с Наташей и Леной. «Никаких посиделок с подружками», – сказала Слава, да Карине и не хотелось. Она в последнее время держалась в своей студенческой группе особняком: разошлись у неё с подружками пути-дорожки и интересы. Прошлый январь выдался тяжёлым, но он же и повенчал их со Славой. Сначала этот студёный месяц разорвал и выжег Карину изнутри дотла, а потом сам и исцелил Славиным «люблю», теплом её сильных рук и «экзаменом», начавшимся под струями душа, а кончившимся в постели. Девственницей Карина не была, но заняться любовью с женщиной – любимой, нужной как воздух, единственной и самой лучшей на свете – ей предстояло в первый раз. Сначала всё шло как по маслу, Карина применяла проштудированную теорию на практике, но на третьем «вопросе» зажалась.

Её обожгло: новогодняя ночь, Дэн и клофелин. И Славино: «Сама я всё сделаю быстрее». Она приговорила Дэна к смертной казни, но судьба распорядилась иначе и не дала ей взять грех на душу. Дэн сел за наркотики.

Мышцы стиснулись корсетом, колени сами сомкнулись, ноги испуганно поджались, не впуская родную, любящую Славу – всё равно что дверь перед лицом захлопнуть, но боль ещё была жива. Раскаяние тут же полилось бурными потоками очистительных слёз. Любимая не обиделась, она всё чувствовала и понимала без слов, и это читалось в её на мгновение потемневших от воспоминаний глазах. Очутившись в тёплых объятиях, Карина утонула и растворилась в глубоких, головокружительно долгих поцелуях. Она сама не заметила, как расслабилась, разомлела и раскрылась, а Славе только того и нужно было. Она сделала всё осторожно, деликатно и нежно. Ощутив горячую, щекотно-влажную ласку её рта, Карина дёрнулась и закусила губу, но руки Славы придержали её успокоительно. Третий «вопрос» они одолели вместе. Первая брачная ночь состоялась победоносно.

А потом был медовый месяц – летний отпуск Славы и поездка на Алтай. Не было загса, марша Мендельсона, белого платья и фаты, не было пьяных гостей, тамады и дурацких конкурсов, но Карина ощущала себя повенчанной со Славой не людским законом, а более высокими, незримыми и нерушимыми узами. Одногруппницы и не позвали её на очередной новогодний девичник: там верховодила Лиля, записавшая Карину в недруги после истории с Дэном. О том, что произошло там на самом деле, она понятия не имела, а Карина не стала пускаться в объяснения... Впрочем, пошла она к чёрту, эта Лилечка. Вот и славно, что не позвали: не пришлось придумывать причины для отказа.

– Наташ, научи меня пирог твой фирменный делать, а? – попросила Карина жену дяди Виталика. – Может, я Славу как-нибудь побалую.

– Ну, тогда приходи днём, часикам к двум, я как раз тесто ставить начну. – В голосе Наташи слышалась улыбка.

Пустота квартиры гнала Карину прочь, душа рвалась к светлому домашнему уюту. По дороге она зашла в магазин и купила в подарок Лене куклу Барби.

Едва переступив порог, Карина попала в обитель новогоднего волшебства. Ёлка мерцала гирляндами и сверкала шарами, а приземистая колдунья уже волхвовала над тестом.

– Пирог мы с Ленкой решили замутить большой: бабушка с дедушкой вечером придут. Так что муки не жалеем: полтора килограмма, не меньше! Всякие украшательства верхней корочки тоже берём в расчёт. Если немножко теста останется, ничего страшного: в морозилку его. А то не пирог получится, а так – бздюшка мелкая. С опарой возиться не будем, неохота. Сразу бухнем всё в одну миску.

Миска больше походила на тазик. А дальше всё было точно, как в аптеке: полторы чайные ложки соли с горкой, полторы столовые ложки сахара, сухие дрожжи – полтора пакетика (так было написано на упаковке), три столовые ложки топлёного сливочного масла...

– Маргарин не бери, – подняв пальчик, предупредила волшебница. – В нём бяка всякая. Так, что у нас там ещё? Три стакана тёплой воды и три яйца. Ну, давай, пробуй. Лей воду в муку, а не наоборот! Аккуратненько, тонкой струйкой... Э, а платок на голову? Очень «приятно» потом будет волосья твои кушать...

Колдунья доверила замес теста своей молодой ученице. Замес получился крутой, ученица с головы до ног вывозилась в муке. Из-под платка выпала непослушная прядь, а пальцы, как назло, все были в тесте. Растопырив их и сдувая струёй воздуха из-под нижней губы настырную прядку с носа, Карина стояла над миской-тазиком и пыталась придумать какой-нибудь выход.

– Ната-а-аш! У тебя руки чистые... Поправь мне платок, а?

– Горе ты луковое, – проворчала чародейка-учительница и затолкала прядь на место, затянула узел потуже.

Наконец тесто отправилось подходить, а Карина ополоснула руки и сама перевязала сползающий платок поудобнее. Вот ведь зараза – скользил по волосам.

– Оставим тесто часика на два, пускай бродит, – сказала наставница. – Можно было, конечно, не заморачиваться и готовое в магазине купить, но... Когда всё своими руками делаешь, оно как-то душевнее получается, правда?

Волшба тёплых рук хозяюшки, хорошее настроение, любовь и праздник – вот самые главные колдовские ингредиенты, благодаря которым и могло успешно состояться это вкусное чудо. Лена крутилась тут же со своей новой куклой; Барби попалась очень любопытная, с исследовательской жилкой – сунула ногу в тесто.

– А ну-ка! Это что такое? – строго нахмурилась мама-волшебница.

Барби испуганно ускакала, но оставила в тесте туфельку.

– Тоже мне, Золушка выискалась, – недовольно проговорила колдунья, выковыривая кукольную обувь.

– Секретный ингредиент, – засмеялась Карина. – Туфля Золушки сушёная, мелкого помола – одна штука!

– Скорее уж целиком, – хмыкнула мудрая наставница.

Два часа прошли в хлопотах. Заранее размороженную рыбу нужно было разрезать на ломтики и немного обжарить для лёгкого отделения косточек. Для пирога требовалась одна крупная рыбина или две средних, но чтоб душа гуляла – не меньше полутора килограммов нежного розового мясца. А если два – вообще отлично. Оказалось, что тупым ножом мощную тушку не очень-то попилишь, поэтому пришлось его точить до бритвенной остроты.

– Повозиться придётся с костями, но зато так пирог легче и вкуснее есть, – наставительно прокомментировала волшебница.

– А что за рыба? – спросила ученица.

– Какую семейный бюджет позволяет, такую и бери, – был ответ. – Я горбушу беру, но она суховата, её надо сливочным маслом сдобрить. А если тебе прям праздничный королевский пирог хочется забацать, то тогда – кижуч, сёмга, лосось или форель. В общем, все лососёвые. Да, в копеечку это удовольствие влетит, но зато – вкуснятина.

С косточками и впрямь пришлось повозиться, тщательно выбирая их из мяса.

– Хорошо, что у красной рыбы мелких костей не так уж много. Но всё равно – смотри в оба! – Кудесница погрозила пальцем, и ученица закивала, устрашённая. – Ленка же есть будет, не дай Бог у неё в горле застрянет! Кожу тоже снимаем, она её не любит. Ковыряться начнёт и нос воротить...

После этого кропотливого дела настала очередь риса.

– Рис всыпай в кипящую солёную воду и помешивай почаще, – учила кудесница. – Если бухнуть его в холодную, он прилипнет ко дну кастрюли... Так, сколько его возьмём? Стакана два с половиной. Всыпаем тоненькой струйкой, чтоб вода не переставала сильно кипеть, и сразу убавляем огонь.

А на сковородке уже шкворчал, распространяя аппетитный запах, рубленый лук с тёртой морковкой. Сколько? А как душа попросит. Чародейка взяла две крупных луковицы и две морковки. А главное – масла побольше.

Рис сварился, и его откинули на сито, дав стечь воде. А точнее, белёсому клейкому отвару.

– Рис после варки лучше немного промыть, чтоб клейковину лишнюю убрать. Мы ж не кашу варим, а начинку делаем. Масла не жалей, чтоб каждое зёрнышко в нём купалось!

Белоснежный рисовый сугроб накрыл золотую морковно-луковую зажарку, перемешался с ней и тоже приобрёл золотистый оттенок. Карина попробовала – вкуснятина! Ещё б мясца сюда – и плов готов. Но вместо мяса у них была рыба – тоже недурно.

Наконец настало время для главного священнодействия. Тесто поднялось пухлой шапкой, доброе и мягкое, пальцы сами так и тянулись его мять. Волшебная туфелька кукольной Золушки, конечно, тоже внесла свой неоценимый вклад.

Тесто поделили на три части: две больших, для верхней и нижней корочки, и одну маленькую – для украшения пирога. Ох, как не хотело оно раскатываться! Так и норовило, эластичное, опять стянуться до своих прежних форм. Но Карина справилась. На смазанный маслом противень легла прямоугольная лепёшка.

– Ну, а теперь... Крибле-крабле-бумс! – сказала чародейка.

Взмах волшебной лопаточки – и на тесто лёг первый слой риса. Следом за ним, ровненьким розовым одеялом – слой рыбы без косточек, а потом рассыпалась стружка замороженного сливочного масла. Сверху всё это помощница укрыла остатками риса, и они водрузили на место верхнюю корочку, защипали. А дальше очень пригодились ловкие пальчики Лены – чтоб вырезать из теста звёздочки и плести косички. Косичка легла по периметру, а звёздочки рассыпались в художественном беспорядке.

– Обязательно прорезать дырочку сверху, чтоб пар выходил, – сказала наставница, вспоров ножом мягкое брюшко пирога.

Пока духовка прогревалась, пирог расстаивался, накрытый полотенцем. А самой юной помощнице не терпелось смазать его подсоленным яичным желтком, что ей вскоре и поручили сделать. С этим весьма ответственным заданием она справилась отлично, хотя и перемазалась яйцом сама – это уж как водится.

– Ох, тяжеленный! – прохрипела волшебница, поднимая противень с пирогом.

Захлопнулась дверца духовки, и осталось подождать минут пятьдесят, чтобы чудо испеклось.

Новогоднее колдовство было очень мощным. Оно порождало разные побочные продукты вроде салатов, которые крошились как бы между делом, с мурлыканьем под нос какой-нибудь песенки. А Лена вдруг загрустила, забравшись в кресло и прижав к груди новую куклу.

– Лен, ты чего? – спросила Карина, заглядывая в печальные глазки девочки. – Праздник же! Новый год. Это ж хорошо.

– Новый год – это хорошо, – вздохнула та. – Плохо, что папы нет...

Тоскливая струнка запела и в сердце Карины. Кухонное священнодействие увлекло её и закружило, но стоило вспомнить о Славе, как глаза сразу угодили на мокрое место. Впрочем, раскисать она не имела права, дабы не подавать дурной пример Лене. Она не могла заменить на празднике дядю Виталика, но старалась быть средоточием веселья. И это ей удавалось неплохо. Когда упавшая ваза сказала «бздынь», прильнувшая к дверному косяку Наташа вздохнула:

– Если слушать из кухни, кажется, будто наш папа дома.

И что-то у обеих волшебниц глаза подозрительно заблестели и увлажнились... Каждая из них думала о своём любимом человеке, а вкусное чудо тем временем покоилось под пищевой плёнкой, полотенцем и подушкой, дабы стать мягким, как добрый сон.

Телефоны зазвонили одновременно – в девять вечера. Карина с Наташей схватились за них и в один голос воскликнули:

– Слава!

– Виталик!

И рассмеялись. А бабушка с дедушкой по простоте душевной подумали, что Слава – это жених Карины.

– Привет, родная, – сквозь зимнее пространство донёсся до Карины голос любимой. – Звоню пораньше, потому что в новогоднюю ночь сеть точно будет перегружена – не прорваться. С праздником тебя, солнышко.

– И тебя с Новым годом, Слав. – Разноцветные переливы гирлянд плыли в тёплой, солёной пелене, а в груди сладко саднило. – Как ты там?

Что Слава могла ответить? «Стреляем, ловим террористов, дерёмся с бандитами, рискуем жизнью»?

– Нормально. Всё хорошо, принцесса. Ты где сейчас? Дома или затусовалась с кем-то?

– Затусовалась, – засмеялась Карина. – С Наташей и Леной, а также с бабулей и дедулей. У меня достижение: я научилась печь пирог с рыбой! Да, и передай дяде Виталику, что мы с Леной успешно выполнили план по разрушениям в квартире. И получили втык от мамы Наташи.

– Передам, он будет рад, – усмехнулась Слава. – Молодцы, девочки, так держать. Не грустите там.

– Стараемся. Целую тебя, Слав... Много, много раз...

– И я тебя, солнышко моё.

Этот голос исцелял собственные шрамы Карины. Совсем они не изглаживались, но боль притуплялась, сменяясь светом – горьковатым, выстраданным, но так уж получалось в её жизни. Свет и боль шли рука об руку.

*

Но шрамы Славы болели, несмотря на всё июльское липовое колдовство.

Они с дядей Виталиком укатили на рыбалку, а Карина с Наташей перерабатывали урожай с бабушкиной дачи – закручивали первые банки с огурцами. У старшей подруги Карина понемногу перенимала хозяйственные навыки, бессознательно тянулась к ней, тёплой и уютной, по-матерински мудрой.

– Ох, чую я, набухались они там нынче, – вздохнула Наташа, бросая чёрные горошинки перца по банкам.

Карина, ни разу не видевшая Славу пьяной, недоверчиво усмехнулась.

– Почему ты так думаешь?

Из груди Наташи снова вырвался тяжёлый вздох.

– Думаешь, весело им там было? Уж как водится – стресс снять...

Пупырчатые огурчики укладывались в банки плотно, один к одному – хрустящие, зелёные. Укроп с петрушкой плавали в рассоле, будто какие-то морские чудища.

– Не, Наташ, думаю, у них психика крепкая, если ты этого боишься, – проговорила Карина. – У Славы признаков посттравматического синдрома я не вижу. Усталость – да. Но чтобы психическое расстройство – вряд ли. Это тяжёлая штука, её сразу видно.

– Шесть месяцев в такой обстановке – у кого угодно крыша съедет, – покачала головой Наташа, доставая из кастрюльки с кипятком простерилизованные крышки.

– Ну, не у всех же съезжает, – вздохнула Карина.

Но зёрнышко беспокойства упало и проросло. Шрамик, от которого веяло холодом... Почему-то именно он настораживал её больше всего, но объяснить этого Карина себе не могла. Это было какое-то иррациональное, взявшееся ниоткуда знание.

– Слушай, давай тему сменим, а? – поморщилась Наташа, налегая на закаточную машинку. – Толку-то, что мы её перетираем... Спокойнее нам от этого не будет.

– Ну, давай. – Карина села к столу: начался завершающий процесс засолки, на котором её помощь заканчивалась. – А как ты с дядей Виталиком познакомилась?

Наташа хмыкнула, в её взгляде промелькнули искорки приятных воспоминаний.

– Смешно получилось. На свадьбе одной моей подружки, Катьки Рогозенко. Хех... А по мужу она теперь – Рогозина. Мы потом ржали на эту тему – типа, не очень-то и поменялась фамилия. Мол, в паспорте исправь немножко да и ходи с ним дальше.

– И ты поймала букет невесты? – нетерпеливо попыталась предугадать Карина.

– Ловила, а как же! – Наташа перевернула закатанную банку, поставила на крышку. – Все девчонки ловили. А поймал какой-то тип здоровенный. С таким лицом, будто вот-вот скажет: «Я пришёл из будущего. Мне нужна твоя одежда».

– Дядя Виталик? – со смехом догадалась Карина, узнав в этом кратком, но ёмком описании Славиного друга.

– Он самый, – усмехнулась Наташа. – Что он вообще среди девчонок делал – фиг его знает. Я на него тогда посмотрела и подумала: «Не, ну страшный же». Я б от такого убежала куда глаза глядят, если б он со мной заговорил! Ну, а потом жених бросал подвязку, как водится... Все парни, конечно, кинулись ловить с таким азартом, будто там не подвязка, а штука баксов летит. А жених то ли косорукий какой-то был, то ли я слишком близко стояла... Короче зафинтил он эту подвязку мне прямо на голову. Ну, все и давай ржать, подшучивать над нами: мол, это судьба.

– Но ведь и правда судьба! – Карина, смеясь до слёз, даже захлопала в ладоши.

– Судьба, – задумчиво улыбаясь, проговорила Наташа. – Но я его сначала реально испугалась! А потом пообщались – вроде не такой уж и страшный оказался. Если б не эти подвязка и букет, мы бы, наверно, друг мимо друга так и прошли.

– И когда вы после этого поженились? – полюбопытствовала Карина.

– Завязалось-то у нас всё быстро, а вот встречались потом года два. Моя мама не в восторге от него была, отговаривала. – Наташа закатала последнюю банку и победоносно окинула взглядом ровный рядок огуречных заготовок на подоконнике. – Мол, не связывай с ним свою судьбу, овдовеешь рано... А я что сделаю, если любовь уже под сердцем на четвёртом месяце? Виталик тогда сказал: «Всё, хватит канителиться. Пошли в загс». Ну, в загс так в загс. Вот такая история.

– Хорошая история, Наташ, – улыбнулась Карина. – За неё стоит выпить. – И добавила со смехом: – Чаю.

– Это можно.

Пока Наташа ставила чайник, у Карины созрел ещё один вопрос:

– А как давно дядя Виталик со Славой дружит?

– Да вроде, как пришла она в отряд – с тех пор и дружат они, – припомнила Наташа. И улыбнулась: – Я вижу, к чему ты клонишь... Нет, я Виталика к Славе не ревную. Потому что это – Виталик и Славик. Друзья. Даже мыслей не возникает. Ну... дружба у них вот такая. Мужская. Хоть Славик и не мужик. – И Наташа издала грудной, квохчущий смешок.

А Карине показалось, что жена дяди Виталика видела даже больше, чем хотела показать. Её проницательность касалась лопаток лёгкой кошачьей лапкой, вызывая бег мурашек, и июльским колдовством вплеталась в канву душного вечера. Всё-таки было в ней что-то от чародейки, хоть и казалась она простой, как круглая сдобная булочка – с её щёчками и ямочками, сочным смехом, шедшим из сердечной глубины, и мягкой, но не занудной домовитостью. Уже в который раз Карина ловила себя на мысли, что ей хотелось назвать Наташу мамой. И глаза начинало предательски и солоновато пощипывать.

Однако дядя Виталик со Славой пропадали на рыбалке уже неделю, а последние три дня совсем не подходили к телефонам. Впору было начинать волноваться. Лена гостила на даче у бабушки и была под присмотром, и Наташа решила, что пора что-то предпринимать.

Набрав ещё раз на всякий случай номер мужа, она слушала гудки.

– Не-а, глухо, как в танке. – Наташа нажала кнопку отбоя. – Они дня на три-четыре ездят, максимум. Неделя – это уже перебор. Я знаю примерно, где они обычно рыбачат, туда можно на маршрутке доехать. Берег реки прочёсывать придётся, но не думаю, что они куда-то далеко забрались.

Трястись в душном микроавтобусе пришлось остановок двенадцать. За окнами уже мелькали частные домики и сосновые стволы. Вышли они в какой-то почти лесной глухомани, где только придорожное кафе и магазинчик напоминали о цивилизации. Местечко было чудесное, сосновая тишина манила отрешиться от хлопот и суеты... как-нибудь в другой раз, когда не будет тревоги.

Они зашли в магазинчик. Скучающая тётенька за прилавком уткнулась в телефон и даже не обратила на посетительниц внимания. Её расплывшееся круглое лицо выражало полнейшую отрешённость от мира реального и погружённость в мир виртуальный. А Наташа решительно достала свой смартфон и показала на его экране фотографию Виталика:

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, вот этот... гм, товарищ к вам не заходил?

– А вы чё, из милиции? – вскинув равнодушный взгляд из-под припухших, подмазанных тенями век, хмыкнула продавщица.

– Почти, – не сбавляя решительного тона, ответила Наташа. – Муж мой оттуда. Так вы видели этого человека?

– Да я чё, обязана всех помнить, кто сюда заходит? – небрежно фыркнула тётка. – Не-а, не видела.

Наташа достала из бумажника пятьсот рублей и положила на прилавок.

– А вот так? Припоминаете?

Тётя прикарманила «пятихатку» и присмотрелась к фотографии повнимательнее.

– Ну чё... Припоминаю. Он тут с одним корешем водярой затарился. Ну, и продуктов всяких, хлеба, консервов и прочей закуси прикупил.

– Корешем? – Теперь и Карина достала смартфон с фотографией Славы.

Продавщица глянула, кивнула.

– Он самый. Крепкие такие ребятки, видные из себя. Рыбачить приехали. Вот этот, – тётка с ухмылкой кивнула на изображение Славы, – ничего так. Симпотный. К ним, похоже, наш старик Ромуальдыч присоседился, бухает с ними, потому как приходил вчера с пятитысячной купюрой. Он таких денег сроду в руках не держал.

– А Ромуальдыч – это кто? – насторожилась Наташа, выкладывая ещё двести рублей.

«Инда взопрели озимые...»*

– Бывший интеллигентный человек, профессор, – охотно пояснила продавщица, вороватым движением смахнув с прилавка деньги. – Как овдовел, так и начал с зелёным змием общаться. До пенсии доработал, а дальше держать не стали. Квартиру потерял, обретается теперь тут в домишке заброшенном. Он тут к рыбакам пристаёт, халявщик. Бывает, и угостят его.

Больше ничего из тётки выудить не удалось. Карина с Наташей вышли из магазина на свежий сосновый воздух, собираясь направиться на берег реки; однако навстречу им брёл, слегка пошатываясь, тщедушный, испитой мужичонка с многодневной щетиной, в старой матерчатой кепочке и треснутых очках. Пиджак с заплатками на локтях красовался на нём поверх нательной майки, а в просвечивающих, как марля, и порванных на коленях тренировочных штанах ему было, вероятно, не так уж трудно переносить летнюю жару. О таких говорили – «соплёй перешибёшь» и «непонятно, в чём душа держится». У него душа, видно, цеплялась за очки.

– На ловца и зверь бежит, – шепнула Наташа. – Похоже, мы имеем честь лицезреть самого профессора. Мда... Мастер спорта по литрболу в суперлёгком весе.

Они не стали сразу припирать бывшего интеллигентного человека к стенке, а решили за ним сначала понаблюдать, стоя у входа. Подойдя к прилавку, алконавт достал из кармана бумажник и бросил на пластиковое блюдце тысячу рублей.

– Любезная Зинаида, будьте так добры, снабдите меня водкой и колбасой на всю сумму, – обратился он к продавщице. – В равных пропорциях.

Из бумажника выпала маленькая фотография, и Карина незаметно подобрала её. Личико девочки на снимке она сразу узнала.

– Это ж Виталькин кошелёк! – возмущённо прошептала Наташа. – Он что, его грабанул? Вот алкаш старый! Ну, сейчас он у меня огребёт...

Наблюдение было окончено, начался допрос с пристрастием. Наташа взяла выпивоху за один локоть, а Карина – за другой.

– Пройдёмте-ка, уважаемый профессор, – прошипела Наташа, грозно сверкая глазами. – К вам есть пара вопросов.

– Э... Любезные дамы, позвольте! – начал было он упираться, дыша застарелым перегаром. – Куда вы меня тащите? Какие вопросы?

С таким дохляком справился бы и ребёнок, и они без труда вывели его из магазина. Тысяча, конечно, досталась тётеньке за прилавком: им было не до неё. Да, удачный у продавщицы сегодня выдался денёк. Прибыльный.

– Для начала разрешите представиться, – нервно поправляя съехавшую набок кепочку и перекошенные очки, сказал мужичонка. – Рафаил Ромуальдович Аврасенков, доктор исторических наук... А вы, позвольте спросить, кто?

Наташа тряхнула перед его лицом отнятым бумажником мужа.

– Вот это, – сказала она негромко, но безжалостно, – тянет на неплохой такой срок. Если не хочешь очутиться на нарах, будь любезен проводить нас к хозяину этого кошелька.

– Гм, гм, гостеприимство нашей пенитенциарной системы – весьма сомнительное удовольствие, – покривил иссохшие губы профессор. И добавил с печальным вздохом: – Признаю, бес попутал. Алкогольная деградация личности, увы, вещь реальная и страшная...

Даже будучи под ощутимым градусом, он изъяснялся интеллигентно, отчётливо выговаривая слова.

– Так, меньше слов – больше дела, – оборвала его Наташа. – Веди нас, щипач несчастный!

– Что ж, не имею причин вам отказать, любезные дамы, – шатко поклонился этот тощий субъект.

Вскоре взглядам Карины и Наташи предстала идиллическая картина: сосны, сверкающая на солнце речная гладь, палатка и два спящих богатырским сном рыбака. Запертая машина Славы стояла неподалёку в тени деревьев. Пристроенные на рогатках удочки были забыты, наживку с крючков рыба уже наверняка давно объела и смеялась над незадачливыми ловцами. На расстеленной газете валялись консервные банки, а рядом в траве – пустые водочные бутылки. Наташа присвистнула.

– Это вы втроём столько выжрали?

– Прошу прощения, леди, позвольте вас поправить, – сказал Ромуальдыч. – Я присоединился к этой приятной компании не далее чем вчера. Так что моя доля... кхм, кхм, не так уж значительна. Да мне много и не нужно... А, кхм, впрочем, припоминаю: когда кончилось, я бегал за добавкой – как самый трезвый и способный к передвижениям.

Наташа, уперев руки в бока, с досадой окидывала взглядом всё это удручающее зрелище.

– Это что ж получается – они три дня не просыхали тут? Ну, учудили...

Карина всматривалась в бледное лицо Славы, и душу затягивал холодящий мрак боли. Никогда Слава не прибегала к такому «снятию стресса», не злоупотребляла спиртным. Им с Кариной случалось изредка распить бутылочку хорошего вина на двоих в романтической обстановке – и не более того. Беда стекала холодными, тяжёлыми шариками ртути и скапливалась под сердцем. Шрамик дышал морозом. Что же случилось? Когда они созванивались во время командировки, Слава всегда говорила: «Всё хорошо». Её голос звучал спокойно и ласково.

В палатке обнаружилось пятилитровое пластиковое ведёрко, обвязанное тряпицей. Заглянув под ткань, Наташа вздохнула:

– Ох... Земляника лесная! Испортилась, конечно... На такой-то жаре! Ох, балбесы... Ну разве можно так! Теперь только выбрасывать...

– Ну зачем же, – опять вставил слово Ромуальдыч. – Может получиться весьма сносная бражечка. Вы, конечно, сей продукт употреблять не станете, а я б не отказался. Если позволите, я ягодки себе возьму. Не пропадать же добру! А вы себе ещё наберёте, тут в округе её много – хоть горстями греби. Ягодное лето нынче...

Наташа расстроенно махнула рукой. Ведёрко она пожалела и пересыпала забродившую землянику в пакет, отдав бывшему профессору. Тот, обрадованный, что за кошелёк ему ничего не будет, живенько смылся.

Наташа присела около мужа, потрепала его по плечу. Дядя Виталик только замычал и расправил согнутую в колене ногу.

– Нам с тобой их не поднять... Пусть проспятся немного, что ли.

Обследовав «место преступления» с дотошностью настоящего сыщика, Наташа обнаружила запас пива и минеральной воды: бутылки, завёрнутые в пакет и привязанные к прибрежному кусту верёвкой, охлаждались в речной воде.

– О, будет им на опохмел, – хмыкнула Наташа. – А мы с тобой, пока они тут прохлаждаются, и впрямь землянику пособираем. Какое из неё варенье душистое – ах! Закачаешься.

Солнечные зайчики плясали на жёлтой прошлогодней хвое, сухой и скользкой; ягодная полянка обнаружилась в какой-нибудь сотне метров от места «пикника» – рукой подать. Напитанные силой земли ягоды пахли сладко, пленительно, по-летнему. Этот аромат целил душу и окутывал тёплыми лесными чарами. Бросив в рот пригоршню, Карина закрыла глаза и подставила лицо солнечным лучам. Как хорошо было бы выбраться сюда со Славой... Только без алкоголя и вдвоём.

Они набрали полное ведёрко всего за час. Наташа обвязала его той же тряпицей, и они пошли обратно, к реке. Дядя Виталик спал, грея на солнце подтянутый, плоский живот под майкой-тельняшкой. Право носить такую майку он вполне имел, отслужив в ВДВ.

А вот Слава приподнялась на локте и тяжело дышала, уставившись перед собой странным, остекленевшим взглядом.

– Слав... – Карина присела на корточки, тронула её за плечо.

Молниеносный бросок, захват – и она оказалась придавленной к земле, испытав на себе всю леденяще-стальную, безжалостную силу, которую Слава использовала только на службе, но сейчас вдруг обрушила на неё. От боли в выкрученной за спину руке Карина закричала. В животе жарким, пульсирующим огнём бился ужас.

– Слава! Слава, ты что?! Это же я! Я, Карина! Пусти, что ты делаешь?!

А сверху вдруг раздался спокойный, отчётливый голос Наташи:

– Что же ты на беззащитных девушек-то бросаешься?

Слава, захрипев загнанным зверем, обернулась, а потом вдруг ослабила хватку, и Карина смогла ополоумевшим от страха ужом вывернуться из-под неё, а та, стоя на коленях, тёрла руками глаза.

– Песочком её пришлось угостить, – сказала Наташа, хватая Карину за руку. – Бежим отсюда!

Сосны качались и звенели, земля гудела, а сердце рвалось наружу из охваченной болью груди. В спину морозно дышал горький ужас и недоумение. Шрамик. Что-то случилось там, что-то очень плохое. Слава не рассказывала ничего по телефону, всегда только спрашивала: «Как ты?» Как она, Карина, а о себе – ни слова. «Всё нормально, принцесса. Всё хорошо». Нет, видно, совсем не хорошо... Ни черта не хорошо.

Густые кусты лесной малины впустили их, оцарапав шипами. Прижавшись друг к другу под зелёным шатром, Карина с Наташей затаились и изо всех сил сдерживали шумно рвущееся из груди дыхание.

Страшный, стеклянный взгляд. Не Карину видели эти глаза. Кого-то другого. Тёплые слёзы катились по щекам безостановочно, и девушка зажимала себе рот рукой, чтобы не всхлипнуть громко, задавливала в себе рыдание. Наташа обняла её и успокоительно поглаживала, а сосны тянулись к высокому, чистому небу. Храмовая тишина наполняла светлый бор, и в этой тишине загнанно колотилось сердце, а кровь шумела в висках, стучала надрывной болью. Она знала, чувствовала, что не следовало Славе ездить в эту проклятую командировку. Ртутно-тяжёлое чувство беды наполнило тогда Карину сразу, неотвратимо и пророчески. Сбылось...

Сколько они прятались? Чувство времени отнялось, полупарализованное, и тянулось резиновым жгутом-удавкой, а сердце тонуло в тоскливой пустоте. Тишина и голоса птиц, солнечные зайчики и прохладная земля под кустами.

– Я схожу на разведку, – прошептала Наташа. – А то задница уже затекла. Не торчать же нам тут до ночи...

Сердце Карины суматошно подскочило в горло, она вцепилась в руку подруги.

– Наташ, не надо...

– Не дрейфь, – шикнула та. – Жди тут, я быстро.

Карина осталась в малиннике одна, кусая ногти и мучительно вслушиваясь. Спина окаменела от напряжения, а ещё у неё, похоже, начинались месячные. Очень «кстати». Вот прямо самое время!.. Низ живота тягуче ныл, по шее щекотно ползли капельки пота.

Шелестящие шаги. От сердца отлегло: похоже, Наташа благополучно возвращалась. Но когда ветки малины раздвинулись, Карина увидела над собой Славу и застыла в ледяном оцепенении. Сердце замерло в зимней бездне, а губы тряслись в немом, беззвучном «не надо, пожалуйста».

Взгляд Славы неуловимо изменился. Он был тяжёлым, мутным, но то страшное, одержимое остекленение, кажется, ушло.

– Принцесса... Ты заколку потеряла.

На её ладони лежал зажим, Бог весть как и когда расстегнувшийся. Карина даже не почувствовала, как он соскочил, и только сейчас заметила, что сидит с распущенными волосами. Клещи каменного оцепенения разжались, и помертвевшее сердце снова наполнилось тёплой кровью. А Слава опустилась на колени рядом с Кариной, и её ладони легли на щёки девушки, от которых медленно отхлынула зябкая анестезия страха.

– Родная моя... Только ради тебя... выжить. Вернуться к тебе. Жить для тебя одной. Ты – всё, что есть у меня.

Веки Славы осоловело дрожали и опускались, а губы тепло и влажно прильнули к губам Карины. Это было глотком жизни. Прежняя Слава вернулась – да, насквозь пропитанная тяжёлым хмелем, но самая родная на свете и бесконечно любящая.

– Ангел ты мой... Спаситель, – бормотала Слава между поцелуями. – Светлый мой... Чудо моё...

С катящимися по щекам слезами Карина отвечала на поцелуи, приминая ладонью пружинистый ёжик на затылке Славы. Она не смогла оторвать губы даже тогда, когда увидела Наташу, молча стоявшую над ними – боялась спугнуть этот поток нежности, страшилась, чтоб он не переродился снова в жуткий приступ.

– Сладкая моя, – шептала Слава. – Люблю тебя...

Последний крепкий поцелуй – и Карина скользнула по лицу Славы лаской дрожащих ладоней.

– Ты устала, Слав... Отдохни.

– Устала, – пробормотала та. – Очень... сильно устала.

Она улеглась, устроив голову на коленях у Карины и в полузабытье шепча «люблю». Уже не было смысла что-либо скрывать, Наташа видела всё, и Карина просто гладила голову Славы, роняя с ресниц тёплые слезинки.

А потом ладонь Наташи мягко легла ей на плечо – понимающе, без слов, без осуждения. Боясь разбудить Славу, они молчали, но за них говорили сосны и солнечные зайчики, а малина нависала прохладным шатром. Наташа села рядом, привалившись к Карине спиной, и испустила длинный, облегчённый выдох.

Карина боялась шелохнуться, боялась кашлянуть. Сердце отсчитывало секунды в малиновой прохладе, а на коленях у неё спала не старшая сестра – любимая. Перед тысячами зевак на площади Карина не дрогнула бы, чтоб не потревожить сон Славы, но Наташа не была вместе с презирающей толпой. Успокоением для Карины стала её улыбка – грустноватая, матерински-ласковая. Она всё понимала и принимала. Наверно, Наташа давно догадывалась.

Час прошёл или вечность? Время не имело значения в лесном покое этого соснового царства. Забыв о себе, отключив все свои нужды и застыв мраморным изваянием, Карина хранила сон Славы, но Наташа решила, что пора потихоньку перебираться домой.

– Пойду, Виталика растолкаю, что ли, – шепнула она. – Нам с тобой её до машины не дотащить. Пусть хоть поможет...

Прошло ещё немало времени, прежде чем сквозь малинник продрался, невнятно бормоча себе под нос, заросший недельной щетиной дядя Виталик. При взгляде в его глаза возникала мысль о зомби-апокалипсисе, а главным некромантом, магической силой поднявшим это тело из мёртвых, выступала, конечно же, Наташа. Она до сих пор изрыгала заклинания, подгоняя мужа пучком крапивы:

– Шагай, шагай давай... Рыбак без улова.

Крапивной магии хватило и на то, чтобы кое-как приподнять и коматозное тело Славы, оттранспортировать его в машину и устроить на заднем сиденье. Хозяйственная Наташа ничего не забыла: ни ведёрка с земляникой, ни пакета с пивом и минералкой из речного «холодильника», ни удочек, ни палатки. Два мертвецки упившихся товарища, привалившись друг к другу на плечо, опять богатырски уснули, а Карине предстояло исполнить роль шофёра для этой парочки. Ну, или сказочного кучера тыквенной кареты.

Когда «карета» подкатила к подъезду, седоки не пожелали отцепляться друг от друга – сплелись, будто сардельки в связке. Некромант с кучером вздохнули и погнали эти мясные изделия по лестнице наверх. Не открывая глаз, исключительно силой движущей ими магии, «двое из ларца» переставляли ноги по ступенькам. Когда они зацепились за перила и забуксовали, готовые захрапеть не доходя до квартиры, некромант изрёк матерное заклинание. Чудо: два овоща, будто шилом поднятые, снова затопали сапогами по лестнице, отклоняясь от прямого курса по синусоиде – от перил к стенке и обратно. Для попадания двумя рыбацкими тушками в дверной проём некроманту с кучером пришлось произвести сложные расчёты в виде целой системы алгебраических уравнений. Икс с игреком (и по хромосомному признаку в том числе) устремились было в бесконечность, однако обувь с них пришлось снимать уже в состоянии полного равенства нулю.

Пока две функции сопели на раздвинутом диване, время от времени пихая друг друга своими экстремумами, на кухне состоялось задумчивое и усталое чаепитие. Наташа, превратившись из некроманта в чайную фею, заварила душистый, янтарный напиток с липовым отваром и мелиссой.

– Попей, тебе надо успокоиться, – сказала она Карине.

Та сделала глоток. Острый звон нервов постепенно сменялся измотанной горечью.

– То, что ты видела там, в малине... – начала она.

– Это я уже давно видела в ваших с ней глазах, – договорила Наташа с мудрой улыбкой. – Свет любви нельзя спутать ни с чем.

Карина не знала, чего ей сейчас хотелось больше – улыбаться или плакать. Как хорошо, когда не нужно ничего объяснять, оправдываться, защищаться... Можно просто пить чай, слушать тиканье часов и звонкие голоса на детской площадке.

Но реальность буксовала, перед глазами Карины мельтешили битые пиксели, ветки деревьев лезли в окно и щекотали лицо, а стрелки на циферблате шевелились чёрными тараканьими усами. Усталость и потрясение накачали её тягостным дурманом, но прилечь было особо негде.

– Езжай домой, вот что, – сказала Наташа. – Давай-ка я тебе такси вызову, потому что за руль в таком состоянии просто нельзя, а в общественном транспорте ты вырубишься и проедешь свою остановку. Приедешь – сразу ложись отдыхать.

Карина слишком увязла в сюрреалистических чудесах вокруг себя, чтобы спорить с этим. В прихожей она остановилась на мгновение, озарённая мыслью.

– Наташ... Если Слава проснётся и опять начнёт... ну, буянить, просто дай ей вот эту мою заколку. Мне кажется, она может успокоить её.

И она вложила заколку в руку подруги.

Дома она залезла под прохладный душ, заменила тампон, которым её выручила Наташа, и упала на кровать. Живот мучительно ныл, но встать и принять обезболивающее не было сил. Реальность плавилась, как сыр, и Карина утонула в этом фондю, будто маленький кусочек поджаренного хлеба.

Она потерялась в лабиринте тоскливых снов. Они со Славой искали друг друга в каком-то полуразрушенном, разбомбленном, охваченном войной городе; Карина бегала, звала, а кругом грохотали взрывы. Попутно она вела группу женщин и детей в убежище, а Слава где-то сражалась. Потом она наткнулась на раненого, истекающего кровью дядю Виталика. Карина хотела сделать ему перевязку, но он устало, безнадёжно отмахнулся пальцами. «Всё уж, скоро мне предстоит удить рыбу в небесных заводях, – сказал он. – Славка уже там меня ждёт. Тебе от неё привет». На чёрных крыльях горя Карина понеслась над руинами, чтобы найти хотя бы тело, но перед ней разверзлись огненные врата взрыва, и пламя проглотило её.

Явь встретила её простудной хмарью в голове и адской мукой в животе. Состояние – ложись и помирай, и был очень большой соблазн так и поступить, тем более что первый пункт Карина уже выполнила – она лежала. Второй при таком самочувствии казался весьма реальным и близким.

Она всё-таки проглотила обезболивающее и вздрогнула от телефонного звонка. На экране высвечивалось: «Слава». Палец сам дёрнулся к зелёной кнопочке принятия вызова, но память с остекленелым взглядом вдавила её в береговой песок и выкрутила руку. До сих пор Карина видела от Славы только ласку и нежность, а сегодня узнала её другой – такой, какой не хотела бы видеть никогда. Хотя, впрочем, был случай: Слава отхлестала её ремнём по заднице. Но тогда Карина заслужила эту порку, едва не сведя на нет жертву мамы, заслонившей её в тот роковой день от пуль. А сегодня... Это был леденящий кровь кошмар.

Карина сбросила звонок и сжалась на кровати комочком.

Она долго вслушивалась в зябкие отголоски этого кошмара, погружаясь в морозный мрак тоски. Что-то сломалось в ней... Впрочем, она вся была сломана и раздавлена, и чем склеить обломки – непонятно. Получится ли когда-нибудь восстановиться? Сможет ли она по-прежнему принимать ласку Славы, выбросив из памяти этот жуткий взгляд и боль в вывернутой руке? Карина даже не представляла себе, насколько Слава сильная. Пожалуй, она была способна убить голыми руками. Понятно, конечно, что на такую службу хилых и не берут, но сегодня отвлечённые представления обрели плоть и кровь.

Она не ответила и на следующие три звонка. А потом поступил вызов от Наташи, и комок тревоги ежовыми иглами впился в сердце. Карина сразу нажала зелёную кнопочку, и её обеспокоенное «да?» прозвенело тихо и грустно.

– Кариночка... Это я.

Душа упала в объятия родного голоса – глухого и усталого, почти как в тот раз, когда Слава разговаривала с Кариной с больничной койки, раненая. Боль, но сладкая. Радость, но с перебитым крылом.

– Почему ты с Наташиного телефона? – только и смогла Карина пролепетать.

– Потому что мне ты не отвечаешь. Не хочешь со мной разговаривать?.. И не надо. Просто скажи, как ты там. Я беспокоюсь.

Полететь туда на крыльях, обнять её, успокоить и больше не отпускать – так требовало сердце. Но память со стеклянными глазами выкручивала руку.

– Я не знаю, Слав... Не знаю, как я. Ты... напугала меня. И сделала очень больно.

«Не добивай её этими словами, не упрекай, ей и так плохо сейчас! – кричало сердце. – И неизвестно, что с ней случилось там, в командировке. Может быть, что-нибудь ещё похуже, чем с тобой в ту новогоднюю ночь...» Поздно: слова сорвались с языка. А голос Славы прозвучал в ответ всё так же глухо и виновато:

– Мне Наташа рассказала, что я... натворила. Малыш, я не помню ни хрена... Помню только, как под руку попалась твоя заколочка. А потом – ты в кустах. И глазёнки твои испуганные. Прости меня, принцесса. Прости, если можешь.

Сердце уже простило. Оно обливалось тёплой кровью, а по щекам катились такие же тёплые слёзы.

– Я ни в чём тебя не виню, Слав...

– Карина... Не плачь, пожалуйста. Я сейчас приеду домой. Всё будет хорошо... Я скоро.

– Слав, не надо сейчас! – похолодела Карина. – Вы с дядей Виталиком очень долго и много пили, тебе нельзя за руль!

– Не волнуйся, солнышко. Мне, конечно, хреново с перепоя, но я уже трезвая. Скоро буду дома... Не плачь там, ладно? Всё, жди.

Карина принялась звонить Наташе – занято... Набрала Славу – «аппарат абонента...» Шагая из угла в угол, она кусала ногти от тревоги, звеневшей холодной струной. Снова набрала Наташу – и опять занято.

– Да что ж такое! – Карина бросила телефон на кровать, и тот пружинисто плюхнулся на одеяло.

Она не присела ни на секунду, покоя не знали ни ноги, ни душа. Чтоб успокоить дрожь в руках, принялась заваривать чай – рассыпала заварку, уронила дольку лимона, психанула. Поскользнулась на лимоне и стукнулась лбом о дверцу кухонного шкафчика; пытаясь устоять на ногах, смахнула на пол сахарницу. Шёпотом матерясь, она отправилась за веником и совком... И узнала, зачем на самом деле нужны мизинцы на ногах – чтобы цепляться ими за всю мебель в квартире. Дабы прекратить этот поток несчастий, Карина просто села в прихожей на пол у стены и обхватила колени руками. Босым ногам отчего-то стало зябко, хотя жаркий летний вечер перетекал в душную ночь.

Поворот ключа в замке – и сердце упало в тёплую бездну облегчения, а ноги пружинисто подбросили Карину. Увы, слишком сильно. Стоило шевельнуться, как чёрная полоса тут же выскочила из-за угла снова, превратив радостный подскок Карины в прыжок вратаря. Вот только ловила она не мяч, а вешалку. Ухватившись за крючок, она сорвала один её конец с гвоздика и растянулась на полу поперёк узкого прохода, а сверху шлёпнулся ворох одежды. И в довершение всего открывающаяся дверь задела голову Карины – к счастью, не слишком сильно: одежда смягчила удар.

– Господи... Карина!

Присев на корточки, Слава принялась выпутывать девушку, а та, закрыв лицо руками, тряслась в истерическом смехе.

– Кариночка... Что с тобой? – Ладони Славы гладили её по растрёпанным волосам, по плечам.

– Это какой-то капец! – сотрясалась та. – Всё... Мне больше нельзя двигаться... Иначе, по логике, дальше должен произойти взрыв!

Кое-как с помощью Славы она поднялась на ноги. На кухне – будто Мамай прошёл. Всё это нужно было убирать, но Карина в изнеможении опустилась на табуретку.

– Что тут случилось? – недоумевала Слава.

– Полоса неудач, – простонала Карина. Даже смеяться сил уже не осталось.

Как ни странно, в груди стало легче: наверно, таблетка-смешинка помогла, пробив кокон боли. А Слава, присев перед нею, сгребла её в объятия и жарко прошептала-выдохнула на ухо:

– Как хорошо слышать твой смех...

Ей очень не помешало бы принять душ – Карина чуяла это носом, но все слова растаяли, как сахар в горячем чае. Виноватая нежность объятий отодвигала на задний план стеклянноглазую память и боль в руке.

– Ты опять заколку потеряла. – Слава достала из кармана зажим и вложила Карине в руку.

– Я её специально оставила Наташе. Для тебя. – Карина поднесла зажим к лицу Славы, будто бы желая загипнотизировать её им.

Та приблизила нос, вдохнула.

– Она пахнет твоими волосами. Тобой. Самый прекрасный запах на свете. Вот только носить мне её не на чем. – Слава с усмешкой щёлкнула зажимом по своему короткому ёжику.

Чувствовала она себя, мягко говоря, неважно, но всё-таки разделась и забралась в ванную. Зажурчала вода, а Карина принялась за ликвидацию последствий своей «полосы неудач». На кухне она подмела, а вешалку надо было ремонтировать. Это она оставила Славе.

На её запястье остались синяки – от Славиных пальцев. Но о своей боли не хотелось думать: она жаждала понять, что скрывалось за этим новым шрамиком через бровь. Слава, пахнувшая гелем для душа и зубной пастой, лежала на диване уже в чистой футболке и лёгких домашних брюках. Её лицо, загоревшее на реке за эту неделю до оттенка тёмной бронзы, казалось усталым и больным. Она как будто задремала, а Карина сидела рядом, всматриваясь в шрам. Действительно ли по пальцам начинал бежать стальной холодок, когда они зависали в воздухе над ним? Или виной тому было слишком богатое воображение? Карина скользнула пальцами по прохладной, покрытой чуть заметной испариной коже.

Глаза Славы открылись, словно она и не дремала вовсе, и сердце Карины опять окунулось в морозное веяние взгляда – странно пристального, немигающего. Она выбросила вперёд руку с зажимом, умоляя про себя: «Хоть бы сработало...» Рука Славы легла сверху, пальцы стиснулись так, что края заколки больно врезались Карине в ладонь. Волна инея прокатилась по спине. Неужели опять?..

Она высвободила руку и убежала в ванную, закрылась изнутри. Сердце грохотало, сжимаясь до боли, а в голове трепыхалась обречённая мысль: выбить эту дверь Славе – раз плюнуть.

– Карина, – послышался с той стороны усталый голос Славы. – Не надо бояться. В трезвом уме я никогда не причиню тебе зла. Мне просто... нельзя пить. Ни капли. И я не буду, обещаю. От этого только хуже... Зря мы так с Виталиком, конечно. Это он из-за меня... Поддержать меня хотел. И ничего лучше не придумал. Хреново всё вышло, да. – Слава помолчала, вздохнула и добавила совсем тихо и печально: – Карин... Не прячься, прошу тебя. Выйди. Мне без тебя ни жить, ни дышать не хочется. Если ты будешь шарахаться от меня, что же за жизнь будет? Я и так чувствую себя чудовищем...

Больше Карина не могла слушать это: сердце уже давно само вышибло дверь и рвануло туда, к Славе. Задвижка щёлкнула, а в следующий миг Карина обняла любимую что было сил и уткнулась в её пахнувшую чистотой футболку мокрым от слёз лицом.

– Славочка... Ты не чудовище. Ты... ни в чём не виновата.

– Виновата. – Сильные руки Славы поднялись и тоже крепко обхватили Карину, щека прижалась к волосам. – Не надо было нажираться до поросячьего визга и потери контроля над собой.

– Слав... Расскажи, что там случилось. – Карина вскинула лицо, подняла руку, чтобы снова дотронуться пальцами до шрамика.

Слава перехватила её за запястье, но мягко, чтобы не напугать, как пару минут назад. Чмокнула в тыльную сторону кисти.

– Не надо, принцесса. Лучше не трогай.

Она вернулась в комнату и устало опустилась на диван, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Карина присела около неё на мягкий подлокотник. Шрамик был совсем рядом, дышал холодом, но она уже не могла просто так отпустить его, оставить в покое. То, что пряталось под ним, мучило Славу. Склонившись и почти касаясь его губами, Карина прошептала:

– Слав... Прости, что лезу в душу, но это нельзя в себе носить, иначе будет только хуже. Я не знаю, что там произошло, но чувствую какую-то травму в тебе. По-хорошему, тебе нужна реабилитация, но ты же к врачам не пойдёшь, я знаю... Ведь я доверилась тебе, рассказала, что случилось в ту новогоднюю ночь. Так и ты доверься мне. Ты поддерживала меня тогда, была рядом, лечила меня своей любовью. Позволь мне сделать то же самое для тебя. Просто представь, что я врач. Но в отличие от обычного врача, чужого для тебя человека, я ещё и люблю тебя.

Слава открыла глаза. В них не было того жуткого стеклянного блеска – только утомлённая, измученная нежность. Пригнув голову Карины к себе, она тепло поцеловала её в губы, вздохнула.

– Доктор ты мой родной... Не надо никаких врачей, я справлюсь. Ты моё самое лучшее лекарство. Ты – моя путеводная звёздочка. Только мысли о тебе и поддерживали меня там, грели, спасали.

Сердце обливалось горьковато-счастливыми слезами, но Карина улыбалась. Она прильнула щекой ко лбу Славы, чмокнула в нос.

– Заварю-ка я чай, вот что. – И добавила со смешком: – Надеюсь, моя полоса невезения кончилась, и я больше ничего не рассыплю, не сломаю и не взорву.

Слава едва заметно улыбнулась – опять словно бы пунктиром. Всё сердечное тепло мерцало в глазах.

Карина бросила к чайному листу щепотку чабреца, мелиссы, ромашки. Больше никаких неприятностей не случалось: она не разбила чайник, не ошпарилась кипятком, не поранилась, отрезая ломтики лимона – словом, заварка чая прошла благополучно. Правда, напоследок она чуть не бросила в кружки по чайной ложке соли вместо сахара, но вовремя спохватилась и погрозила пальцем недоразумениям:

– А ну-ка, цыц! Хватит.

В шкафчике обнаружилась давно завалявшаяся плитка тёмного шоколада с орехами и изюмом, про которую Карина совсем забыла. Она не припоминала, покупала ли шоколадку сама; губы растягивались в нежной улыбке при мысли, что это Слава опять баловала её. Наверно, ещё до этой злосчастной рыбалки купила и подбросила в шкафчик сладкий сюрприз.

Карина принесла кружки с чаем в комнату, устроилась с ногами на диване рядом со Славой, развернула шоколадку.

– Спасибо, принцесса. – Слава отхлебнула глоточек.

Карина сладкими от шоколада губами потянулась к ней, и та с тягучим наслаждением и нежностью ответила на поцелуй.

– Наташа видела, как мы с тобой целовались, – вспомнила Карина. – Она уже давно догадывалась, просто молчала, чтоб не смущать.

– А я Виталику призналась, – усмехнулась Слава. – В самом начале, когда мы ещё не до полного беспамятства нахрюкались, но были уже порядком подогретые. Набралась храбрости и... сказала, что ты не сестрёнка мне, а любимая.

– А он что? – чуть напряглась Карина. Шоколадный ломтик замер у неё за щекой.

– А он сказал: «Выпьем за наших жён!» – И Слава приподняла свою кружку с чаем, словно бы в тосте.

– Дядя Виталик – твой настоящий друг. – Карина придвинулась ближе, сократив пространство между собой и Славой до уютного, тёплого минимума. – Ну вот, теперь у нас нет от них никаких тайн. Знаешь, сразу как-то легче стало. Будто груз с души упал.

– Есть такое. – Слава задумчиво прищурилась, допила чай и съела ломтик лимона.

Она закинула ногу на ногу и скрестила на груди руки. Эта закрытая поза не располагала к доверительным разговорам. Карина поднесла к её рту кусочек шоколадки, и Слава с усмешкой приняла его губами. За угощением последовал новый поцелуй, и руки Славы переместились на талию Карины, скрещенные ноги тоже раскрылись.

Карина поднесла ладонь к шраму от пули на руке Славы.

– Тут я чувствую тепло, даже жар. Потому что рана огнестрельная. Там, на бедре, от осколка – тоже. А этот шрам, – Карина осторожно приблизила пальцы к Славиной брови, – холодный. Холодное оружие?

Лицо Славы окаменело, губы сурово сжались. Помолчав несколько мгновений, она ответила:

– Нож.

Это был первый шажок. Карина вознаградила Славу за него поцелуем в уголок рта. Она не давала ей снова закрыться, прильнув к её груди и обняв за шею.

– Я с тобой, Слав, – шепнула она. – Даже когда ты погружаешься в эти воспоминания, я рядом, как эта заколка. Обними меня... Чувствуй мой запах. Пусть он тебя успокаивает.

Руки Славы крепко стиснули Карину. Она дышала через нос напряжённо, сжимая зубы, потом уткнулась в распущенные волосы девушки, щекотно коснулась дыханием её шеи.

– До этой рыбалки воспоминаний-то и не было никаких. Так, какие-то обрывки. Вроде ножа этого. Память будто всё выбросила. Мне потом ребята рассказывали... Нас было пятеро – я и четверо парней. Мы попали в плен к бандитам. Нас держали в каком-то подвале, связанными по рукам и ногам. Уже через несколько часов нас освободили, но парням крепко досталось. Их били, поливали ледяной водой, прижигали сигаретами, душили пакетами, потом давали глотнуть воздуха и опять душили... Током били. До меня не сразу добрались. Сначала не поняли, что я немножко отличаюсь от остальных бойцов. Рост, форма, телосложение – похожее... Причёска – как у всех, «под новобранца». Это чтоб не очень выделяться, да и для удобства... А потом...

Слава смолкла, и в душу Карины ледяной змеёй заползла догадка, удушающе наваливаясь кольцами своего чешуйчатого тела:

– Слав... они тебя... как меня?

– Нет, солнышко. – Слава ткнулась носом ей в ухо, тихонько поцеловала. – Не успели: нас вытащили. Лицо мне собирались ножиком этим покромсать на ремешки, а потом уж... всё остальное. Виталик сам лично тому, кто меня полоснул, руку прострелил. Почти всю банду пришлось при задержании ухлопать, живыми они сдаваться не хотели. Троих только взяли, остальные в перестрелке с нашими полегли. Один из парней, которые со мной там были, умер, не дождавшись врачей, троих вертолётом в больницу увезли, а я отказалась. Пострадала не сильно: надо мной не успели основательно поглумиться, врезали только несколько раз и лицо покорябали. Осталась дальше служить. А память как отшибло... Будто кто-то вырезал оттуда тот день. Только со слов ребят и знала, что там было. Думала: ну и ладно, нечего и вспоминать. Домой приехала – ещё не помнила. А потом выбрались с Виталиком на речку... ну и как будто ларчик открылся. И пошли кадры эти. Мы напиваться-то и не собирались, Виталик сначала всего одну «ноль семь» взял на двоих. Её мы хотели потихонечку, врастяжку «уговорить» и харэ на этом. А потом... – Слава закрыла глаза, словно этот рассказ её измотал до дрожи век и дыхания. – Пошёл «фильм». Так захлестнуло, что не вздохнуть. Нужно было как-то отключить себя... Ну, как телевизор, чтобы картинки эти не показывались больше. Вот только ни хрена отключить это не получилось. Нажраться вдрызг – да, а «кино в голове» всё крутилось, сколько ни пили мы. Под конец я уже не понимала, где я, кто я... Вроде на речке, а вроде в том подвале. И бандюганы эти мне лицо режут. Ко мне вообще нельзя подходить было тогда, чтоб не попадаться под горячую руку... Я за себя не отвечала. От слова «совсем». А вы с Наташкой сунулись... Ну, и чуть не огребли по полной.

Умолкнув, Слава стиснула Карину, будто мягкую игрушку, даже не замечая, наверно, что ей в этой железной хватке уже стало нечем дышать. Задыхаясь в её объятиях, Карина содрогалась, словно оказалась раздетой на страшном, мертвящем морозе. Слушая, она погрузилась в это, как в ледяную воду, и кошмар полностью овладел ею, чёрным осьминогом ворвавшись в летнее, мирное тепло их квартиры.

– Даже не боль физическая страшна, – сипло, устало роняла Слава тихие, но выворачивающие душу слова. – Страшнее всего – это чувство беспомощности, когда лежишь связанный. И ничем товарищам помочь не можешь. Просто смотришь. Заставляют смотреть. Да и с тобой самим сейчас могут сделать всё, что угодно. Захотят – на кусочки порежут. Захотят – бензином обольют и подожгут. Ты в их власти. И ничто уже не спасёт. И хоронить тебя придётся в закрытом гробу. Если, конечно, что-то останется там от тела... Смерть как таковая – не страшна. Даже мучительная. Хуже – горе, которое она причинит тем, кто тебя любит. Их слёзы, их боль – вот что убивает. О себе не думаешь. Ты – уже просто кусок мяса, труп, а душа уже на полпути на небеса. Уже всё равно, что будет с тобой. Те, кто остаётся плакать о тебе – вот кто важен.

Карина жадно, отчаянно вжималась в неё всем телом и мелко дрожала. Слава, сейчас такая родная, в чистой домашней футболке, её любимая, единственная... Кто-то посмел её связывать, бить, резать ножом. Не руку этой мрази надо было прострелить, а сразу промеж глаз пулю всадить. Она не чувствовала жалости к этим гадам, пусть бы их всех до одного пристрелили там – и тех троих тоже. Ни одной сволочи не надо было оставлять в живых. Просто за то, что они посмели поднять руку на Славу. Карина, трясясь, мысленно всаживала в них очередь за очередью, превращая тела в кровавое месиво – до исступления, до давящей боли в груди, выворачивающей всё саднящее нутро наизнанку.

– Ну, ну... – Слава гладила её по лопаткам, тепло щекотала губами. – Всё, солнышко, успокойся... Не хватало, чтоб ещё и тебя кошмары мучили. Зря я всё это рассказала...

– Нет, Слав... Не зря. – Карина, вырываясь из когтистых лап этого ужаса, пыталась восстановить нормальное дыхание, вытирала слёзы с похолодевших щёк. – Когда любишь, делишь с любимым человеком всё – и радость, и боль. Только так и может быть. Только это и правильно. Без этого любовь – не любовь. Ты брала себе часть моей боли... Теперь моя очередь.

Губы Славы защекотали мокрые ресницы Карины, осушая их тёплым дыханием.

– Девочка моя любимая... Только мыслью о тебе я и была жива. Ты и сейчас согреваешь меня каждую секунду. Мне достаточно просто видеть тебя, целовать тебя... Тебе даже ничего не нужно делать. Ты возвращаешь меня к жизни просто фактом своего существования. Ты – моя радость.

Она больше не отталкивала руку Карины, и та смогла коснуться пальцами шрама. Начинался он в двух сантиметрах над бровью, пересекал её наискосок, а его чуть заметный «хвостик» лежал под глазом. Карина накрыла его губами, и ресницы Славы затрепетали, закрываясь.

– Когда всё это случилось?

– Где-то в начале апреля.

Карина обняла Славу изо всех сил, прильнула щекой к щеке, стараясь удержать слёзы под зажмуренными веками. И после всего этого Слава выслушивала её жалобы на недобросовестных жильцов и разрешала проблемы с ними... Ни словечком не обмолвилась по телефону, что её буквально только что вызволили из плена, вырвали из когтей смерти – живой, лишь оцарапанной, с новым шрамом... Только обычное: «Как ты, солнышко? Как дела?» А Карина, занятая своими неурядицами, не догадалась, не уловила ничего в её голосе... Должна, должна была!

– Я ничего не знала, – сдавленно прошептала Карина, жарко зацеловывая щёки Славы и гладя по упругому ёжику. – И грузила тебя своими мелкими бедами... с которыми должна была справиться сама!

Слава, закрывая глаза, с наслаждением ловила поцелуи, подставляла губы, а кольцо её объятий сжималось крепче.

– Принцесса моя... Мне всё только в радость было, – улыбнулась она ласково, с дымкой усталости в глазах. – И голосок твой слышать ангельский – счастье, и помочь тебе – совсем не трудно. Не помнила почти ничего, но когда рассказали ребята – кровь в жилах застыла. Я как мёртвая была тогда, душа – одна сплошная глыба льда. Думала, всё – не оживу, не стану прежней, домой приеду – тебе улыбнуться не смогу. А с тобой поговорила – и вроде жизнь опять трепыхнулась во мне. Дни считала, дождаться не могла, когда наконец к тебе вернусь.

Ночь и следующие несколько дней прошли в борьбе с последствиями неразумного «снятия стресса». Карина скупила в аптеке все запасы янтарной кислоты и давала Славе таблетки каждый час. Сиделка, медсестра, заботливая мама – неважно, с кем её можно было сравнить сейчас; важно, что Славе её тепло требовалось каждую минуту, будь то очередной стакан воды, тарелочка супа или те же таблетки. Взгляд, прикосновение, массаж, звук голоса, улыбка, нежность – внешняя сторона, а внутри – соединённые незримой ниточкой души.

– Слав, тебе надо научиться переключаться с тяжёлых воспоминаний на что-то хорошее. Самое простое – на меня. – Карина поднесла к глазам Славы заколку, которую носила почти не снимая, чтобы обновить на ней запах своих волос. – Бери её с собой. Как только почувствуешь неладное, сразу доставай. Что ты ощущаешь, когда видишь её и вдыхаешь запах?

Слава, сидя на озарённом солнцем диване, взяла зажим, с задумчивой усмешкой поднесла к носу.

– Чувствую, будто ты рядом.

– Попробуй закрыть глаза и представить меня. – Карина уселась рядом, поджав ноги под себя.

Веки Славы сомкнулись, на губах пунктиром проступила улыбка.

– Легко.

– Видишь моё лицо? – Карина придвинулась ближе, с нежной болью всматриваясь в первые серебряные волоски, блестевшие на висках Славы.

– И не только. – Та, не открывая глаз, улыбалась всё заметнее. – Если опустить взгляд чуть ниже, открывается твоя дивная шейка... А потом ещё пониже. Расстёгивается пуговка на блузке...

– Эй, насчёт «пониже» мы не договаривались! – засмеялась Карина.

– Ш-ш... Не мешай мне представлять, – отмахнулась Слава пальцем. – Вот блузка расстегнулась... Соскользнула с плеч. А под ней – лифчик, который я тоже расстёгиваю...

– Слав, ну давай серьёзно! – Карина встряхнула её за плечи, ущипнула.

– А я не шучу, – продолжала та, отстраняя тормошащие руки девушки. – Всё на полном серьёзе. Ещё пониже... Там такие сексуальные брючки, которые офигенно сидят на тебе, облегая твою попку. Сейчас ты останешься и без них. А что у нас тут? Трусы кружевные – одна штука. Сейчас будет ноль целых ноль десятых...

– Слава! Ну что за безобразие! Ты на приёме у врача! – Карина пыталась изображать негодование, но её жарко душил смех и щекотная искорка возбуждения.

– Совсем не безобразие, дорогой доктор, – возразила Слава, всё так же подставляя закрытые глаза солнечным лучам, лившимся в окно. – А потрясающая красота. Вы сказали: «Представляй меня». Я представляю. А уж КАК я это буду делать – это решать мне.

– Хорошо, представляй, как хочешь, – хихикая, Карина потёрлась носом о щёку Славы. – Главное, чтобы было приятно.

– Вот-вот. – Слава вдруг открыла глаза, и солнце зажгло в её сузившихся зрачках озорные искорки. – А ведь всё это можно проделать и наяву, доктор. Все представленные вещи есть в вашем гардеробе. Не могли бы вы надеть их, а потом... – Слава многозначительно вскинула бровь, – медленно, под музыку снять?

– Ты что, хочешь стриптиз? – ахнула Карина, смешливо закусив губу.

– Назовём это терапией, – усмехнулась Слава, скользя тыльной стороной пальцев по её щеке. – Чтобы было совсем уж... приятно.

Плотные занавески задвинулись, оставив только одну тонкую полоску солнечного света, которая скользила по фигуре Карины, словно лаская изгибы её тела под гипнотический ритм «Mea Culpa» Энигмы. Строгая блузка туго охватывала её грудь, а те самые сексуальные брючки – телесно-бежевого цвета, с аккуратными стрелками – многообещающе подчёркивали упругие, округлые ягодицы и тонкую талию. Первой Карина сняла заколку и небрежно-изящным движением бросила Славе. Та ловко поймала её, не сводя с девушки жадно-ласкового взгляда. Распущенные тёмно-каштановые волосы то колыхались плащом, то взлетали гривой. Первая пуговица блузки расстегнулась, приоткрывая тёплую ложбинку груди, и солнечная полоска обжигающе пробежала по декольте, озарив кожу ярким светом. Карина дразнила солнце, давая ему себя ласкать, бегать по телу сканирующим лучом. Она делала всё по наитию, придумывая движения на ходу и чувствуя на себе жар любящего, любующегося взгляда. Эта пристальная нежность раскрепощала и зажигала где-то под колотящимся сердцем огонёк вдохновения. Карина, описывая бёдрами круги, расстегнула молнию на боку и позволила брюкам соскользнуть к её ступням. Полоска солнца просканировала её длинные гладкие ноги в чулках, а полы блузки пока ещё прикрывали верхнюю часть ягодиц, но из-под подола уже шелковисто блестели кружева белых трусиков. Подобрав брюки в грациозном наклоне, Карина бросила их Славе, а сама опустилась на ковёр и изогнулась на нём кошкой, вскинула ноги. Солнечный сканер блеснул на чёрных лакированных ремешках её туфель, а каблуки-шпильки острыми стилетами рассекли его. Луч облизал плечо, высвободившееся из-под блузки и пересечённое бретелькой лифчика. Ещё одна пуговица долой – и открылось второе плечо, а солнце пыталось прогнать тень из ямочки под ключицей. Карина откинула волосы и подставила ему шею, скользя по ней пальцами. Широко разведя в стороны колени, она поддразнила дневное светило серединкой трусиков, а потом изящно закрылась и перевернулась на бедро. Блузка уже почти упала, держась на последней пуговице, и Карина чувственно подцепила её пальцем. Стоило потянуть этот момент, сделать на нём острый, возбуждающий акцент. И вот – блузка распахнулась. Карина, сомкнув лопатки и изогнувшись назад, стряхнула лёгкую шёлковую ткань с плеч.

Теперь солнце считывало все изгибы её тела, зажигалось на нём яркой полосой, то выхватывало пупок, то скользило по бёдрам. Золотистый луч шаловливо спустил одну бретельку лифчика, облил медовой лаской плечо. Карина снова прильнула к ковру, в порыве вдохновения извиваясь то кошкой, то змеёй. Свернувшись клубком, она упруго распахнулась навстречу солнцу и открыла наконец грудь. Лифчик полетел Славе, а луч запечатлел сканером соски с коричневатыми ареолами.

Поднявшись, Карина приблизилась к Славе и победоносно поставила ногу ей на колено.

– Дальше можно самой, доктор? – улыбнулась та.

Карина милостивым кивком позволила ей расстегнуть туфлю и стянуть чулок сначала с одной ноги, потом со второй. Остались только трусики, и ладони Славы заскользили по ним, а губы защекотали дыханием шею Карины.

– Вот это всё я и буду представлять себе.

Последняя деталь гардероба соскользнула с Карины уже в постели. Прильнув к девушке всем разгорячённым от нетерпения телом, Слава любовалась трусиками у себя в руке, время от времени зарываясь в них носом.

– А можно, я буду носить с собой не заколку, а вот это? – окидывая кокетливую кружевную вещицу ласково-мечтательным взглядом, спросила она.

– И как ты себе это представляешь? – Карина с грудным смешком поёрзала под Славой, переплетаясь с ней ногами. – Достала трусы... понюхала. Фетишизмом попахивает!

– Главное, чтобы мне было приятно, – изогнула бровь Слава, накрывая её губы глубоким, тёплым поцелуем.

*

Тёплая летняя ночь раскинулась над рекой – предпоследняя ночь отпуска Славы. Звёздное небо мерцало над тёмными верхушками сосен космической бездной; в городе из-за его вечных огней такого и не увидишь. Даже ветер замер, боясь нарушить эту величественную тишину. Карина слушала звёздную бесконечность, усевшись на траву и обхватив колени руками.

– Ну, что там слышно, Большой Ух? – Слава присела рядом, коснувшись Карины локтем.

– «Мы весёлые медузы, мы похожи на арбузы», – со смешком процитировала Карина старый мультик.

– А ещё что? – усмехнулась Слава.

Ещё Карина слышала стук родного сердца совсем рядом. И чувствовала тёплое прикосновение, от которого сладкие мурашки бежали по лопаткам, а незримая ниточка между душами натягивалась и тонко звенела. Быть рядом каждый миг, осознанно и неотступно, с внимательно слушающим, открытым сердцем – непростая работа, от которой порой хотелось лечь и заплакать, но награда за неё всегда возносила выше этих загадочных звёзд. Попасть в медвежьи объятия и услышать тихое: «Я люблю тебя, принцесса», – за одно это можно было вынести тысячу напряжённых, хмурых дней, принимая сердцем острые отголоски боли. Если у родного человека опустились крылья, нести на своих, пока его собственные не окрепнут. Просто потому что это, наверно, и есть любовь.

– Ещё я слышу, что кто-то хочет мне что-то сказать. – Карина прильнула плечом к плечу Славы – твёрдому, тёплому и надёжному. Но, несмотря на эту силу, его обладательницу тоже нужно было беречь и окутывать целебным светом.

Губы Славы щекотно дохнули ей на ухо:

– Каринка... Ты – всё, что у меня есть.

Земляника уже почти отошла, и Карина набрала всего литровую баночку ягод, зато каких! Самых спелых, самых душистых. Последних. Пока она занималась сбором, Слава просто задумчиво бродила рядом, скользя рассеянным взглядом по частоколу сосновых стволов. В этой рассеянности сквозил холодок серых облаков, зябкий и хмурый, между бровей залегла сумрачная складка. Это был знак для Карины: снова нужна помощь, любимую надо спасать из когтей тоски. Отставив ведёрко из-под майонеза, служившее корзинкой, девушка подошла к Славе и пахнущими земляникой пальцами скользнула по её губам.

– Слав... Не грусти. Переключись. Думай обо мне сейчас же.

Слава, вдыхая ягодный запах, приподняла уголки губ. Сквозь пасмурную пелену в её глазах проступала далёкая, как крик журавлей, нежность. Она возвращалась в «здесь и сейчас».

– Счастье ты моё, – вздохнула она.

– А ты – моё, Слав. Я с тобой каждую минуту. Всегда.

Слава склонилась с высоты своего немаленького роста и коснулась губ Карины своими, словно бы не уверенная в своих правах на них. Карина всем сердцем подтвердила эти права, обняв её за шею, и поцелуй, начавшийся так робко, получил глубокое и сладостное продолжение.

В два часа дня они были уже дома. Слава собрала кое-какие свои вещи и забросила в стиральную машину, а Карина позвонила Наташе.

– Слушай, мы тут со Славой в лесу были, я немножко земляники набрала. На зиму хочу варенье сварить. Как оно вообще варится-то?

– Там ещё есть какие-то ягоды? – удивилась Наташа. – Я думала – всё, сезон на землянику кончился.

– Да так, остаточки. Ведёрко литровое. Давай, проконсультируй меня, сколько, как, куда, чего... Ты же у нас в этих делах спец!

Консультацию Карина получила самую подробную, от «а» до «я»: как стерилизовать баночки в духовке, сколько брать сахара, в какой посуде варить. Слава, слушая эти разговоры с усмешкой, стояла возле негромко урчащей стиральной машины.

– Хозяйкой понемножку становишься, я погляжу. Пирог ты печь научилась, теперь варенье... Скоро саму Наташу за пояс заткнёшь.

– Мне до неё – как до луны, – засмеялась Карина.

Она вымыла ягоды и принялась перебирать, отрывая чашелистики, а Слава, склонившись, чмокнула её в плечо.

– Я – в парикмахерскую, подстригусь, – сказала она, звякая ключами от машины. – Надеюсь, не застряну надолго.

– Слав, чего тебе там стричь? – удивилась Карина. – Куда ещё короче-то?

Слава показала «фокус» – прицепила к чуть подросшему ёжику Каринин зажим.

– О! Видишь? Держится. Значит, есть куда.

Варенье пахло щемяще-летним, сладким колдовством. Карина делала всё под тщательным телефонным контролем Наташи; получились две пол-литровые баночки и ещё примерно полстакана.

Слава вернулась подстриженная и с букетом. Её макушка осталась нетронутой, несколько миллиметров ей сняли только на затылке и по бокам. С чуть заметным изгибом улыбки она подошла вплотную – их с Кариной разделял только букет.

– А это в честь чего? – Карина ткнулась носом в цветы, стрельнула кокетливо-лукаво взглядом из-под ресниц.

– Просто так.

Утром Слава уехала на службу. Карина весь день почему-то не находила себе места от смутной тревоги; стараясь отвлечься, она перестирала всё, что можно, убрала квартиру до блеска, набила холодильник продуктами и приготовила ужин на пределе своих кулинарных способностей. Поздно вечером она вздрогнула от телефонного звонка.

– Привет, – послышался в динамике голос Славы. – Я задерживаюсь. Не жди меня, ложись спать. Дома буду ночью или, скорее всего, уже утром.

Карина вслушивалась в малейшие оттенки интонации, пытаясь угадать что-то, чему сама не знала названия. Слава опять разговаривала сухо – значит, рядом кто-то был. Или просто торопилась.

– Какой уж мне сон, – вздохнула девушка. – Я тебя подожду.

– Я тебе дам «подожду»! – Голос Славы звучал строго, но ухо и сердце Карины улавливали в нём тёплые крупинки нежности. – Ну-ка, живо баиньки. И чтоб мне через пять минут десятый сон видела!

Карина всё-таки ждала, не ложилась: хоть в два, хоть в три часа ночи, но она должна была встретить Славу, обнять, посмотреть в глаза. И понять, как прошёл первый рабочий день, не случилось ли какого-нибудь надлома, какого-то нового ужаса. Она сидела в сдвинутых с одного уха наушниках, слушая музыку на YouTube, а параллельно время от времени одним глазком заглядывала на форум, молчаливо читая чужие обсуждения. Она там зарегистрировалась, когда «штудировала теорию», а вскоре с тёплым трепетом и нежностью обнаружила в профиле Славы новый статус: «сердце занято» вместо «ищу любовь». «И сердце, и постель», – подумала тогда Карина, раскрасневшись в смущённо-счастливой улыбке при воспоминании об «экзамене». Впрочем, Слава не заходила на сайт аж с конца октября прошлого года. В ноябре она уехала на подготовку к командировке, а потом – на Кавказ.

Ни в три, ни в четыре часа Слава домой не пришла. Карина вздрагивала от каждого шороха на лестничной клетке, вслушивалась в шаги... Родную поступь она узнавала безошибочно. Нет, не Слава... И опять не она.

В полпятого утра Карину сморила усталость, и она прикорнула на диване, не раздеваясь. Стоило ей соскользнуть в дрёму, как сердце тут же в радостном переполохе заколотилось от звука поворачивающегося в замке ключа. Карина бросилась в прихожую... Увы, желанный звук ей лишь приснился от долгого ожидания. Бесстрастно тикали часы на тумбочке. Полная холодных отголосков тревоги, Карина вернулась в комнату и сиротливо сжалась на диване калачиком.

Она проснулась в начале одиннадцатого. Моросил дождик, болела отяжелевшая голова. Тишина и тиканье часов. Карина с тоской обошла чисто убранную квартиру, прикасаясь к Славиным вещам. Приготовленный вчера ужин переночевал в холодильнике.

Одинокая чашка кофе на кухне под аккомпанемент мелкого дождика... Даже позвонить было нельзя: так они договорились. Звонок мог отвлечь Славу в ответственный или опасный момент, поэтому она звонила Карине только сама, когда была возможность.

Дядя Виталик тоже задерживался.

– Ну, что поделать... Работа у них такая, – вздохнула по телефону Наташа. Утешить Карину ей было особо нечем. – А у нас с тобой такая доля – ждать их. Если не занята, забегай – чайку попьём. Я как раз тортик испекла и расстегайчики с рыбой.

Вокруг Наташи всегда витало облачко тёплого уюта и спокойствия, и холодные щупальца тревоги немного ослабили свою хватку на сердце Карины. Подруги «приговорили» за чаем половину тортика, а расстегайчики оказались очень коварным блюдом: их хотелось ещё и ещё. К трём часам Карине нужно было на работу: она по-прежнему трудилась промоутером.

В девять она открыла ключом дверь, собираясь поставить зонтик сушиться... В прихожей стояли ботинки Славы, а на вешалке висела её ветровка. На тумбочке – большая плитка шоколада и записка:

«Не буди. Проснусь – сама поцелую. В холодильнике мороженое».

Счастье – это не только крылья за спиной. Иногда это ещё и внезапно ослабевшие колени и дурацкая улыбка.

Слава посапывала на диване, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди. Усталая, брови чуть нахмурены во сне. Карина не стала будить её, хотя ужасно хотелось подойти и прильнуть губами, потереться носом о короткую щетинку на виске с первыми проблесками инея. Счастьем можно было упиваться и у дверного косяка, перекатывая у себя в груди этот тёплый золотой колобок.

Вдобавок к шоколадке Карину ждали на кухне прекрасные крупные яблоки и груши, а также полная ваза конфет. Её взгляд заметил и убыль еды в холодильнике, и помытую посуду на сушке в шкафчике.

Ближе к полуночи разразилась гроза. Карина дышала свежестью ветра у открытой створки окна, хрустя сочной грушей. Если бы её спросили: «Как, по-вашему, выглядит счастливый вечер?» – она бы ответила: «Вот как-то так».

«А чего вам не хватает для полного счастья именно сейчас? – спросил бы настырный интервьюер. – Чего бы вам хотелось ещё?»

«Чтобы сбылось обещание из записки».

В дождливом сумраке на плечи Карины опустились руки. Погладили, чуть сжали. Она обернулась и обняла Славу за шею. В полумраке было не разглядеть выражения лица, но Карине хватало звука дыхания, прикосновения ладоней, а потом – щекотно ласкающей, горячей нежности поцелуя. Зрение не требовалось вообще. Как и расспросы.

– Привет, солнышко.

Нужен был только слух и чуткое сердце-приёмник, настроенное на волну любимого голоса.

– Привет, Слав.

«Скажите, пожалуйста, что такое, по вашему мнению, любовь?»

«Хватит вопросов, интервью окончено».

____________________

* «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился...» (И.Ильф, Е.Петров, «Золотой телёнок»).

26 – 31 декабря 2015 г.

Content

word Unknown