Кирилюк Григорий Васильевич

Бывальщина пограничника Гривы

Григорий Кирилюк

Бывальщина пограничника Гривы

Повесть

Повесив через плечо сумку с немудренным харчем, Гордей Грива отправился в дальний путь. Манила его пограничная застава, где служит старший брат Герасим. Вот и он станет пограничником.

Большое огорчение ждало Гордея на заставе: оказывается, его брат завершил службу и поехал в город работать на заводе. Но парень ни в какую не хотел возвращаться домой. Ночевал в поле под копной, а днем упорно бродил вокруг отряда. Пока все–таки не взяли пограничники его к себе. Конечно, сначала Гордей мыл пол в казарме, чистил на кухне картошку… Но через несколько лет он вышел–таки на охрану священной границы Отчизны. Сообразительным пограничником стал Гордей Грива.

Повесть «Бывальщина пограничника Гривы» — это короткая история жизни только одной пограничной заставы, к которой в летний день 1932 года подошел паренек Григорий Кирилюк, сам автор интереснейшего проникновенного рассказа…

© Овсянникова Л. Б., перевод с украинского, 2013 г.

Рисунки М. Нестеренко

Обложка Я. Гуливатого

ГРИВА СТАЛ ПОГРАНИЧНИКОМ

Высоконько завернув латанные–перелатанные штаны, повесив через плечо сумку с сухой лепешкой, луковицей и вареными яйцами, Гордей Грива тронулся в дальний путь.

До Белой Церкви шел с Петриком.

Петрик был на год старше Гордея и имел полных шестнадцать лет. Зато Гордей был выше ростом. И в ходьбе оказался резвее. К тому же Петрику мешала полненькая сумка вареников с творогом. Мать Петрика держала удойную корову, а у Гривы прижилась такая себе круторогая, облезлая и сухоребрая рябуха, что от нее ни молока, ни творога, ни масла даже на большие праздники не имели. Одно название, что корова.

— Вы куда чапаете? — догнав мальчишек аж под Белой Церковью, спросил знакомый извозчик.

— В армию, — гордо ответил Грива.

— Ну–ну, вояки… Ну–ну…

Извозчик еще долго нукал, и нельзя было понять к кому: или к лошадям, или к путешественникам.

Да мальчишки не прислушивались к его ворчливому голосу. Их манила волшебная мечта — если не служба в легендарной буденовской части, то уж точно в пограничном отряде.

Белая Церковь не так уж и далеко. Каких–то шестьдесят километров от их села. На третий день путешествия друзья вошли в город, еще не виденный, но памятный по Шевченковскому «Кобзарю».

С опаской перешли каменную шумливую плотину на реке Рось, одновременно чихнули возле поседевшей мельницы, всласть насмотрелись сквозь поржавевшие решетки на костел и робко приблизились к воротам с красным грибком.

— Вы к кому, ребята? — вежливо спросил дежурный красноармеец с длинной и очень желтой винтовкой.

«Безусый, а уже, наверное, воевал», — с завистью думал Грива, глядя на задымленный штык.

— Так вам к кому? — более требовательно повторил дежурный.

— Та–та–а… хотим служить в буденовцах, — неуверенно протянул Петрик. — В армию, значица…

Гордей стоял рядом с другом и всем своим видом подчеркивал готовность стать буденновцем.

Красноармеец внимательно посмотрел на мальчишек.

Штанины они уже отвернули по самые косточки. Босые ноги чернели засохшей грязью, словно были в грязных ботинках. Сумки мальчишки задвинула аж за лопатки.

В таком молодецком виде их и застал вызванный дежурным командир. Это был плечистый, стройный, с коротко подстриженными усами кавалерист. Оглядев ребят с головы до ног, командир чуть заметно улыбнулся краешком губ и спросил тоже, что и дежурный. Тут Грива не утерпел и, опережая своего товарища, выпалил:

— Возьмите нас в пограничники!

— А я хочу к буденовцам… — упрямо произнес Петрик и с укором взглянул на Гордея.

— Э, ребята, это вы не туда попали, — сочувственно ответил командир. — Идите себе на запад, просто на закат солнца. Там встретите пограничников, а мы не те и не другие…

С тем и пожелал им счастливого пути.

— Вот как… — разочарованно произнес Петрик. — Говорил же я тебе: — зря бьем ноги, — упрекнул Гордея. — Не послушался — вот и получай…

Петрик чуть не заплакал.

Позади мальчишек остались ворота с красным грибком, впереди плескалась Рось. Покупались друзья, поели молча, что было в торбах, и принялись советоваться. Петрик рвется домой. У него дома и вареники есть, и хлеб, и братья… А что же у Гордея? Старый, контуженный в боях с немцами и петлюровцами отец. В хате на стене под рушником портрет Николая Щорса, в дивизии которого служил отец Гордея. Около стола на скамейке всегда задумчивая сестра–калека. Возле печи хлопочет черноглазая мать. А где же старший брат Герасим? Эге, этот уже настоящий пограничник. Когда приезжал в отпуск, соседи не могли наглядеться на «зеленого» воина. Вспомнив про брата, Гордей с сожалением в голосе произнес:

— Как знаешь, Петрик, хочешь — иди со мной на закат солнца, а хочешь — возвращайся домой. Потому что я… я все равно пойду к пограничникам.

Молча провел Гордей друга за околицу Белой Церкви. Постояли немного под огромным дубом. Хмуро переглянулись. Тут как раз подоспел тот извозчик, который довез мальчишек до города. Петрик пристроился сзади на рессорах, и скоро его укрыло за клубящейся пылью…

Предвечерние лучи уже золотили рельсы железной дороги, когда Гордей, петляя меж угольными кучами, приблизился к грузовым вагонам. Вагоны, как и этот уголь, были запыленные, черные. И стены станции, и крыши, и заборы тоже хмуро темнели. «Вот тебе и Белая Церковь, — подумав Грива, — а что здесь белого?» Разве что (о ужас!) … белели зубы беспризорника, который привидением возник перед Гривой. Он алчно посмотрел на сумку незнакомца и, протянув измаранные угольной пылью руки, сказал:

— Шамать у тебя есть?

Гордей наспех отломил ему кусок лепешки, подал яйцо. Пока беспризорник уписывал еду, Грива внимательно и удивленно рассматривал его. Ростом он был ниже Гордея, но шире в плечах, короткошеий. На руках, словно ножницы, смешно раздвигались длинные пальцы. «Это, наверное, карманный воришка», — догадался Грива. На голове бродяжки под грязной кепкой вихрились давно не стриженные волосы. Босые ноги и плохонькая одежка были еще больше грязными, чем у Гордея. А настороженные синие глаза так и бегали вокруг, как у перепуганного кота.

Тут же, за черной кучей антрацита и познакомились. Бродяжка назвал себя смешным именем — Лека, а Гордея перекрестил в Жоржа. Лека чистосердечно учил его, что делать, когда прибудет пассажирский поезд.

— Сразу не подбегай к вагону, — приказывал Лека, — а подбеги тогда, когда паровоз на отходе подаст гудок. Ты цепляйся за железные перильца подножки, а я майну…

Он показал изгвазданной рукой на рельсы.

Когда наступили сумерки, подошел пассажирский поезд. Терпеливо поджидали путешественники отходного гудка. И, как только он быком заревел где–то впереди, прытью бросились к освещенному вагону. Гордей уцепился дрожащими руками за поручни, а Лека исчез под настилом вагона.

Может быть, Гордей и доехал бы без приключений до края родной земли, если бы в дороге поезд не догнал сильный ливень. Косые колючие струи полоскали его, как хотели. Молния выхватывала из темени мигающие телефонные столбы и, казалось, скакала рядом с вагонами. Гордей, зная, что в грозу опасно держаться за металлические предметы, отпустил поручни, просунул голову между деревянными ступеньками и, повернувшись ягодицами в поле, мчал таким образом в неизведанную даль. Паровоз искрился, словно одалживался у молнии огнем, кричал гудком в ночь.

Но вот поезд протарахтел на стрелках, притормозил ход, остановился на каком–то людном вокзале. И тут, словно из–под земли, перед Гордеем возник Лека. Он был сухоньким и довольным. Хлопнув Гордая по задубелым плечам, приказал:

— Валяй в обрезки!

— Какие-е об–рез–ки? — не попадая зуб на зуб, спросил Гордей.

— Под вагоном есть ящик с ветошью. Лезь, говорю!

Ну, ветошь, так ветошь, лишь бы тепло. Грива залез, укутался мягкими обрезками и заснул. А тем временем поезд мчал дальше, приближаясь к пограничной станции Каменец — Подольский. Лека крепко держался на ступенях вагона. Ему повезло — ливень прекратился, угомонились молнии.

Однако мальчишки до самой станции не доехали. Перед Каменец — Подольским пограничники проверяли у пассажиров документы. Об этом хорошо знал Лека. На коротенькой остановке он быстро вытащил Гордея из тепленького гнезда, незаметно отвел через желтеющую рожь на дорогу. И правильно сделал. Потому что оба имели такой странный вид, что и неопытный пограничник безошибочно определил бы, с кем имеет дело. Особенно броской была внешность Гривы. Родная мать и та, наверное, не узнала бы его. С крашенной кепки ему на лицо потекли синие волнистые полосы, какие можно видеть на размокших афишах. Старенький хлопчатобумажный пиджачок наершился промасленными волокнами обрезков. Заплата на колене непослушно обвисла, оголив поцарапанную кожу. И торба стала такою скользкой, вроде ее кто–то намылил.

Есть нечего. Молча идут Лека з Гордеем до какого–то села, что виднеется вдали. Тоскуют неимоверно. Еще шаг, еще два, еще полкилометра дороги сзади. И — какая счастливая неожиданность! У Гордея под ногами заблестело… серебряных полрубля! С рабочим–кузнецом, который молотом гатит по наковальне, аж искры снопом встают. Около его ног лежат уже готовые плуг и серп, а рядом число: «1924». Грива на ладони взвесил поднятых полрубля — тяжеленький. Значит, серебро настоящее. Теперь 1932 год, долгонько тут пролежали эти полрубля, а может кто–то недавно потерял.

И сразу возникла проблема: как же поделить полрубля?

— Ты куда едешь, Лека? — спрашивает Гордей.

— В Аршаву. Разве я тебе не говорил в Белой Церкви?

— Я забыл. Но зачем? Это же не у нас, а… там… за границей… в Польше?! — сказал Грива и сам испугался своих слов.

— Фью-ю, — свистнул Лека, потом плюнул сквозь зубы. — В Аршаве, башка твоя, все живут по–пански. И я хочу быть паном.

— Ну и будь, — рассержено буркнул Грива, — но…

— Никаких «но», — передразнил Лека, — ты станешь на границу и тогда меня не пустишь?

— Не пущу, Лека!

— Вот и товарищ! Отдай полтинник. Ты ужо, считай, пограничник. Отряд — вот рядом. И шамать по горло будет. Даешь?

Подумал Грива, подумал и, несмотря на серебряного кузнеца в серебренном фартуке, протянул полтинник Леке.

На этом временные друзья разошлись в разны стороны.

Где–то в полдень Гордей Грива с нетерпение топал перед зеленой оградой, рядом с которой стоял под грибком дежурный, только грибок был не красный, как в Белой Церкви, а зеленый. И сам дежурный имел на себе много ярко–зеленого цвета — фуражку, петлицы.

Назвав имя и фамилию брата, Гордей пошел вместе с командиром, у которого на рукаве полыхала новенька повязка. На полдороге к высокому белому сооружению он передал Гриву другому командиру. С седыми висками, с отцовским взглядом глаз командир спросил мальчишку — кто он? Откуда? Зачем прибыл в отряд?

— Я, товарищ комиссар, брат Герасима Гривы. Хочу…

— О, подожди, подожди. А кто тебе сказал, что я комиссар?

— Как кто? Дежурный возле ворот, когда вас увидел. Иди, говорит, просись у комиссара.

— Непорядок! — покачал головой командир. — Говорить посторонним…

— Да какой я посторонний, товарищ комиссар! — обиделся Грива.

— Разберемся. Пошли со мной, парень.

— В тюрьму?

— Нет, нет… — невольно улыбнулся комиссар.

Вошли в помещение. И на Гриву повеяло не каменной сыростью, не запахом оружия, не слежавшимися бумагами или клеем, а чем бы вы думали, а? Борщом! Да, да, борщом! Румяным, заправленным поджаренными шкварками, со свежей капустой, какой умеет готовить разве только мать Гордея. О, как у мальчишки защекотало в носу!

Комиссар по одну сторону стола, Гриву посадил напротив и почему–то долго рассматривал его. Потом позвал повара.

Пока они ели вкусный пограничный борщ, комиссар еще расспрашивал Гордея: про отца, про мать, про сестру, про брата. А после обеда неожиданно огорошил такой новостью:

— Твой, Гордей, брат уже окончил строк службы на границе. И уехал работать на завод в Харьков. А хорошо служил!..

У Гривы выпала ложка с рук. У него на минуту отобрало речь.

Комиссар заметил это и начал успокаивать мальчика. Гордей посмотрел в сочувствующие глаза комиссара и заплакал.

— Ну–ну, ты чего? У нас на границе не плачут!

— У–у–у, — у Гордея сжимало в горле, — у меня, товарищ комиссар, есть давняя мечта…

— Какая мечта?

— Стать за брата… на границе. Очень прошу вас — возьмите. Возьмите меня в пограничники!

Комиссар усмехнулся, неопределенно покачал головой. За спиной у него встал тот же командир с красной повязкой на рукаве, который сопровождал Гриву от ворот. Подошли еще пограничник в белой курточке и повар в выутюженном колпаке. Все ждали решения комиссара. А он не очень торопился. Когда надумал, то что–то шепнул на ухо повару. Тот быстро сбегал на кухню и вернулся к столу с булкой хлеба и куском сала. Комиссар передал все это Гриве по–отцовски посоветовал:

— Возвращайся, Гордейка, домой. Немного подрасти…

Командир с красной повязкой, сочувствуя, вывел мальчишку за ворота. Грива шел, заплетая ногу за ногу, не видя света белого.

Три дня бродил он вокруг отряда, а когда в сумке не осталось ни хлеба, ни сала, снова подступил к комиссару с единственной просьбой:

— Возьмите меня в пограничники, товарищ комиссар. Вот… вот увидите, ни единого шпиона не пропущу через границу. Даже беспризорника Леху, который хочет в Аршаву, чтобы стать паном…

Комиссар не рассердился. Он подозвал Гордея ближе, положил ему на плечо теплую ладонь и еще раз посоветовал подрасти, набраться сил, хорошо подучиться. И снова приказал накормить Гриву. Повар накормил, но на дорогу дал мальчишке наполовину меньше сала и небольшую булку хлеба. Дежурный командир провел Гордея далеко за ворота, довел до улицы, ведущей на станцию. На прощанье сказал:

— Ты еще винтовку не удержишь, а из нее же надо стрелять! Бывай здоров…

Под копной ржи Грива съел хлеб и сало, переспал две ночи в снопах, а на третье утро снова отправился к зеленым воротам. И таки допросился и в третий раз до командира. Счастье, что возле ворот каждые сутки менялся дежурный, поэтому не прогоняли.

— Ну что мне з тобой делать, Грива? — почесал затылок комиссар.

— Принять в пограничники! — твердо выпалил Гордей.

Подумал комиссар, да и спрашивает:

— А что же ты умеешь делать?

— Все! — бодро ответил Гордей.

— И картошку чистить умеешь?

— Ого! Даже без воды сварить могу!

— Поглядите, какой знаток. Ну–ка, рассказывай как?

— Набрать в горшок или в казанок картошки, помыть хорошо, положить кусок сала или курицу, накрыть капустным листком. Да и лопухом можно. Перевернуть казанок вверх дном, окучить его жаром… Пальчики оближете! Я уже готовил!

— Гм, резонно, — усмехнувшись, сказал комиссар. — А пшено промывать умеешь?

— Умею!

— А верхом ездить на коне не забоишься?

— Кто? Я?!

Стукнул Грива сумкой об землю, подбежал до коновязи, где стояли неоседланные кони, отвязал какого–то водовоза и мгновенно вскочил на него. Сняв картуз, принялся бить коня по ребрам, пока тот не затрусил по двору. Все наблюдавшие эту комедию с ездой, надрывали животы со смеху.

Как бы там ни было, а Гордея Гриву зачислили воспитанником в хозяйственный подраздел.

О, как он радовался, гордился! Особенно в те дни, когда в одном строю с настоящими пограничниками шел в баню. На нем скрипели казенные сапоги, правда, чересчур большие, как у древнего сказочного кота. Зато ноги мальчишки, совсем недавно черные от грязи, побитые и исколотые, а теперь чистые, беленькие, были нежно обернуты байковыми портянками. Однако Гордей Грива больше всего гордился новенькой зеленой фуражкой с красной мерцающей звездой на околыше. Это ничего, что фуражка съезжала на самые уши. Зато какой бравый вид имел в ней Грива. А вот галифе конфузило. Оно свисало над штанинами, как известная сумка с черной лепешкой.

Ну, это пустяки…

Идут рослые бойцы в строю, громко поют. Хоть Грива и замыкающий, он весьма старается попасть с ними в ногу, выпячивает грудь и голосом молодого петушка подтягивает:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия впе–ре–е-д…

Девушки показывают пальцами на чудака–вояку и прыскают в платочки… А Грива на них — ноль внимания.

КАК ЗВЕЗДЫ КАШУ ВАРИЛИ

На границе часто бывают тревоги.

Они будят и хозяйственный подотдел. Грива схватывается, прожогом бежит в конюшню за своим неуклюжим водовозом — конем Берданом, наполняет казан водой, кладет дрова, обязательно прихватывает спички.

О наборе продовольствия беспокоится старшина, кладовщик и, разумеется, повар. Он непосредственный командир и воспитатель пограничника Гривы.

Все в отряде называют повара Хмарой.

А он ежедневно в ведомости кладовщика за полученные продукты расписывается — «Еф. Хмарко!». И ставит восклицательный знак.

Во время тревоги Хмарко не сунется и не ползет подобно облаку на горизонте. А бурей набрасывается на кладовщика: подавай ему крупы, консервы, сало, соль, чай, сахар… И все срочно, немедленно. Хмарко и взвешивает, и упаковывает, и грузит на телегу с такой сноровкой, что остальные пограничники отделения едва успевают за ним. Где берется тогда в уже немолодого и полноватого повара такой боевой запал.

Гордей Грива учится у своего учителя солдатской проворности.

Он словно и не знал детства. Белым голубом взлетает с лужка, коршуном набрасывается на обмундирование и через три–пять минут уже в строю.

— Отделение, р–р–равняйсь на Гриву! — командует старшина.

Но случалось, что старшина подходил к выстроившимся в два ряда бойцам хозяйственного подотдела, присматривался внимательно к Гриве и сурово спрашивал:

— Это что за бурсак? Ну–ка, пограничник Грива, два шага вперед м–м–марш!

Грива, путаясь у полах шинели, выходил из строя, жалобно произнося:

— Так… тревога же, товарищ старш…

— Вы убиты, пограничник Грива!

Какое горе! Грива подавленно стоит перед строем и, кроме длиннющей чужой шинели, замечает, что и гимнастерка на нем с чужого плеча, и штаны с чужих ног.

В строю нельзя смеяться.

Но кто удержит от хохота бойцов целого отделения?!

Ну, это еще полбеды, когда учебная тревога. А когда такое случалось во время боевой?! Тогда несчастный сосед по койке, длиннющий, як кедр, сибиряк Матвей Оранин лихорадочно шарил то под матрацем, то под койкой, то за тумбочкой, разыскивая свое обмундирование… Иногда он бегал по всей казарме, проклиная всех святых и грешного Гордея Гриву. Бывало, что бойцы по тревоге строились не в казарме, а во дворе. Тогда сибирский кедр в образе Матвея Оранина выскакивал на порог и люто показывал Гриве увесистый кулак.

Переодевание Гордея происходило под строгим контролем. Opaнин стоял над ним, как кобчик над цыпленком. И если бы не старшина, сибиряк вытрусил бы Гриву со своего обмундирования, как кота из мешка. А тут еще дневальный распекает:

— Эх, Грива, Грива… спать бы тебе у мамы под титькой и горя не хлебать…

Молча, ни на кого не глядя, Гордей переодевается. И в такие минуты к нему невольно приходит воспоминание о детстве. Он с сожалением смотри на осиротевшую койку, на такую чистенькую и аккуратную постель. Только вчера после бани он сменил простынки. Они шелестят присохшим листом, словно шепчут: «Приляг, приляг, что там тревога!». И влечет постель уютом, теплом, как родной дом.

Набегавшись за день по толоке за телятами, вечером, бывало, и не поужинав, Гордейко падал кулем, засыпал таким крепким сном, что его хоть на вилах выноси — не услышит. Утром мама будила сыночка осторожно, ласково, чтобы не испугать:

— Гордейка, Гордейка, вставай. Соседи уже теляток повыгоняли. Да вставай же…

Гордей через силу борется со сном, неохотно встает.

А как хорошо, если он переборет сон и вскочит раненько! Умоется возле колодца ледяной ключевой водой, напьётся молока с накрошенным хлебом и бодро выгоняет телят на толоку, похлестывая батожком — цьвох, цьвох, цьвох… А в небе жаворонок поет, словно говорит пастушку:

— Смотри, смотри, як я дрожу… Я тебя песням птичьим научу.

В отряде пограничников по–другому.

Тут не родная мама нежным голоском будит своего сына, не жаворонок зовет в поле трепетной песней, а орет труба:

— Трум–ту–тутум… ту–у–у-ту!

Вставай. Вставай. Тревога!

Мощный голос трубы нахально прогоняет сладкий сон. Гордей схватывается, как ошпаренный, зачумлено крутит головой: «Где я? На сене? На печи?» Ой, нет! И тащит к себе ближайшее обмундирование, толком не открыв глаза, сяк–так напяливает его на себя. А потом Оранин рыщет по казарме и трясет пудовыми кулаками. Пока они переодеваются, то опаздывают в поход.

Грива с Ораниным во весь опор бегут к одинокому Бердану, впрыгивают на сидение кухни, галопом догоняют колонну. Глядя со стороны, можно подумать, что это не кухня тарахтит, а странная пушка. Зря Бердана охаивают за неповоротливость. Зря подсмеиваются над ним. Когда надо, он мчит не хуже скакуна. Это ничего, что сзади частенько остается след: если не оброненные дрова, так расплесканная вода или рассыпанная картошка…

Боевые тревоги на поле сменялись учебными. И тогда на душу Гривы опускалось неизъяснимое облегчение. Разве только Хмара сурово напомнит:

— Ну, а если настоящая боевая тревога? Если бы границу перешла вооруженная банда, а? Как бы ты, товарищ Грива, действовал в чужом обмундировании, а? Ты бы был убит, и конец. Так–то…

Слушая нотации Ефима Нестеровича, Гордей совсем не верил, что он был бы убит только потому, что ошибочно надел шинель, гимнастерку или штаны Оранина. Даже в шинели сибиряка или полностью в его обмундировании, но всегда со з своей винтовкой и противогазом, Гордей Грива не спасовал бы перед вооруженной бандой. Ведь он не зря носит за плечами свою неразлучную подругу — карабашку. И на стрельбах не хуже Оранина попадает в «яблочко». И не откатывается от толчка приклада, як пугал его когда–то дежурный командир.

Но что делать Гордею Гриве в поле во время учебной тревоги?

Будущие младшие командиры с учебного подразделения зайцами бегают меж кустами, по крутоярам, окапываются, устраивают засады и «секреты». А он и воображаемый «нарушитель» отбивается от собаки. Толстая брезентовая одежда злит овчарку, потому что она не может подобраться к телу «шпиона».

Гордей так увлекается наблюдениями, что совсем забывает про кухню. Если бы не Ефим Нестерович, так будущие младшие командиры не ели бы вовремя ни каши на завтрак, ни борща на обед, ни чаю не пили бы на ужин: варево выкипело бы или сгорело…

— Не будет из тебя, Грива, сообразительного повара, ой, не будет. Зря обучаю, — причитал Хмара и говорил: — Фигово, фигово…

А почему «фигово», Грива не понимал.

И все ж повар Хмара был для Гордея Гривы хотя и ворчливым, но добрым командиром и воспитателем.

А когда уж заканчиваются дневные поиски «шпионов», когда курсанты пообедают и лягут отдыхать, тогда Ефим Нестерович открывает молодому воображению своего воспитанника грандиозное бородинское или полтавское побоище. Повар был начитанным человеком. Знал о старинных полководцах — Суворове, Кутузове, Петре Первом. И про Буденного мог немало рассказать, а особенно про Николая Щорса. Все слушал бы и слушал его Грива…

Пора приниматься за ужин.

Сумерки кладут на зеленые листы полей свои серые печати… Курсанты уже строятся к выходу в «секреты». На учебном поле, как на настоящей границе, залегает неподвижная тишина. Сизая вечерняя тишина. Разве что кузнечик в траве застрекочет, заведет соло пугач и сонная ворона, упав с ветки, захлопает испугано крыльями.

А в небе звезды, как дети, играют в прятки: то одна выглянет, то несколько исчезнут, то одна какая–то замигает ясно–ясно, то другая рассыплется серебряными камешками и погаснет.

В такое время Гордей Грива с поваром при свете замаскированного фонаря чистят картошку. На завтрак курсанты будут есть гречневый суп с картошкой. Железной трубой, как старая цыганка трубкой, дымит кухня. Дровца потрескивают, грея воду. Поблизости на серебряной дудочке играет ручей. И тут Ефим Нестерович начинает учить Гордея пограничной мудрости. Вот засмотрится на небо и спрашивает:

— Ну–ка, Грива, кажи, куда воз дышлом повернулся?

Смотрит Гордей на небо и не видит никакого воза, а уж о дышле нечего и говорить. Хмара показывает блестящим ножом на звезды Малой Медведицы, словно касается острием каждой, и, постукивая по серебряным мигающим колесам «воза», объясняет:

— Вон–он четыре звездочки, расположенные четырехугольником, как колеса в телеге. Видишь?

— Ага, вижу. Правда, как колеса в телеге!

— Это и есть воз.

— А где же дышло, товарищ командир?

— Спереди. Вон три звезды в ряд стоят, повернуты вниз.

— Вижу, вижу! А почему оно наклонено вниз?

— Значит приближается полночь.

Повар вынимает из кармана именную «луковицу», как он величает свои часы, подносит к фонарю, кончиком ножа, как только что в звезды, тычет в циферблат и гордо произносит:

— Что я говорил? Двадцать четыре часа!

— А что там за кучка звезд с яркой звездой посредине!? — вперив заинтересованные глаза в небо, допытывается Грива. — Ой, какая мигающая!

— Это наседка на яйцах сидит! — отвечает Ефим Нестерович. — В два часа ночи ее уже не увидишь.

— Наседка?!

— По–научному, — подняв нож вверх, говорит Хмаpa, — это в самом деле не «наседка», как говорят в народе, а созвездие Лиры с яркой звездой Вега.

О Млечном Пути повар говорит коротко, но с гордостью за свою профессию:

— Это звезды кашу варят.

— Да как же? — удивляется Грива.

— Так же, как и мы. Промывают крупу, засыпают в казан, от солнца дрова зажигают. Так и варят. Смотри, какое великанское войско надо накормить!

И обводит ножом звездную шапку неба.

Грива чувствует, что повар явно отклоняется от изложения пограничной премудрости. Фантазирует. И смотрит не в небо, а в глаза своему воспитателю. В тех глазах Гордей видит синее–синее небо и серебряные звезды, что варят кашу для великого воинства.

— A звезды, наверное, варят и борщ? — вдруг спрашивает.

Хмара ворчит:

— Конечно. В одном казане — кашу и борщ.

И оба смеются, довольные собственной выдумкой.

Яркая утренняя зарница уже собирает звездочки поменьше в свою корзинку. Дышло небесного «воза» повернуло на восход.

Приближается рассвет.

К их уютному уголку спешит связной. Тихим голосом говорит:

— Повара товарища Хмару — к командиру!

Наскоро дав указания Гордею, повар уходит.

Но Грива и сам знает, что надо делать. Сначала засыпать промытую крупу в казан, потом покрошить картошку, добавить соль по вкусу и варить завтрак. Грива сидит и понемногу дремлет.

В казане кипит и кипит вода. И Гордей в какой–то момент замечает, что казан уже не булькает, а пыхкает, как накормленный кабан. Он пробует воткнуть в казан уполовник, но… трудно. Поваренок размышляет и приходит к выводу, что у него варится не суп, а что–то значительно более густое…

«Ага. Ясно, — хлопает себя по лбу Грива. — Надо подбросить несколько кусков сала, и тогда у нас на завтрак будет очень вкусный гречневый кулеш…»

Где–то через час возвращается Ефим Нестерович. По вздохам казана он догадывается, что случилось непоправимое. Пробует на вкус суп–кулеш, тревожно посматривает на стрелки часов. И его именная «луковицы» выпадает из рук, — вот–вот курсанты придут на завтрак.

Повар не ругает Гриву. Только сокрушенно качает головой:

— Фигово, фигово дело. Лучше бы тебя, Гордейка, шпион «убил» в шинели Оранина, чем я должен за такой суп садиться под арест. Фигово, фигово…

Хмара не попал под арест. Выручила сообразительность. Вынул из казана куски сала, пережарил их с луком и заправил кулеш по всем правилам кулинарии. Пока кулеш настаивался, из него вышла густоватая, хоть и не рассыпчатая, зато гречневая каша.

ПОВАР ПРЕДСКАЗАЛ

Случилось так, как говорил Ефим Нестерович.

Душа мальчишки не лежала к уполовникам. Особенно взбунтовалась она в то памятное утро.

А произошло вот что.

За завтраком Оранин запихал себе в глотку грудку рафинада и, аппетитно почмокивая, допивал четвертую чашку чаю. Косо глянув на опустошенный бачок, он тяжеловато вздохнул и отпустил пояс на две дырочки.

— Напился, браток Грива, аж живот взопрел. Последний раз! — сказал Оранин. — Обедать будем уже на заставе. — И, изображая из себя весьма озабоченного службой, добавил: — На боевое дело идем, браток…

И хотя сибиряка брали на границу вместе с выпускниками учебного подразделения (теперь уже младшими командирами) не для исполнения боевых заданий, а всего лишь на должность писаря–каптенармуса, вся его большая фигура излучала гордость и значимость.

Покидая столовую, Оранин высокомерно кинул:

— Значця, так, браток Грива, бывай. Крути уполовником в казане. Гуще насыпай, в добавке не отказывай…

Это уж было слишком.

Слова Оранина, как кипятком, ошпарили Гриву.

Втайне Грива мечтал, что и для него, как и для курсантов, заканчивается строк обучения на кухне. Ведь прошел целый год. Гордей надеялся, что сам Хмара напомнит об этом своему воспитаннику. Но Ефим Нестерович промолчав. «Ясно, — сделал вывод Грива, — Хмара не хочет меня отпускать. — Потом подумал и хлопнул себе по лбу. — А если я самовольно пойду с младшими командирами на настоящую границу, а? Это вам не в Аршаву, а на свою заставу, на кордон?!»

Грива сяк–так сложил пустые бачки и миски в посудомойку и втихаря выскользнул из кухни. Захватил свой вещевой мешок, карабин з надлежащим боезапасом. Под зелёный картуз подмостил смятую газету, чтобы быть выше ростом и не очень портить «ранжир». Шинельная скрутка и лямка противогаза совсем закрывали петлицы. Если бы на них и были какие–то знаки отличия, то все равно их трудно было бы заметить.

Может, рискованный замысел Гордея Гривы и реализовался бы. Увидел бы он и пограничную реку Збруч, полосатые столбы: красно–зеленый с гербом СССР и серо–черный чугунный на западном берегу реки. Если бы не этот сибирский кедр, имеющий человеческую фамилию Оранин. Запыхавшийся и вспотевший, позже всех встал он в строй. С разгона Оранин, как вол копытом, наступил своим сапожищем на ногу Гриве. Ойкнув Гордей, присел. А у Оранина от безграничного удивления рот раззявил.

— Гр–р–р-ива?! И ты на гра–ни–цу?!! — на всю казарму воскликнул он.

Грива в сердцах рубцом подошвы «резанул» кедра по сухожилию под коленями и прошипел:

— Тс–с–с, лапоть–балетка…

Но было уже поздно.

К строю приближался начальник школы. Он заметил Гриву, подозвал старшину и велел еще раз проверить по списку выстроившихся для марша пограничников. Фамилии Гордея Гривы, естественно, в списке не было. Тогда Грива смело и четко отчеканил три шага от строя, остановился перед начальником школы и жалобным голосом спросил:

— Значит, не возьмете меня на поиски шпионов, товарищ начальник?

— Нет, — твердо ответил начальник.

— Даже к лошадям на заставу?..

— Даже.

— И кашу варить не возьмете?

— Нет.

Грива закачался на месте, еще раз кинул умоляющий взгляд на начальника, потом перевел глаза на старшину. И старшина сказал:

— Курсант Грива будет…

Начальник школы поправил:

— Воспитанник Грива еще не курсант…

— Я так и хотел сказать, товарищ начальник. Но с него может получиться способный курсант. — И, повернувшись к Гордею, спросил: — Верно?

— Так точно, товарищ старшина!

— Тогда снимите скрутку шинели, противогаз, поставьте карабин в пирамиду, — властным, но спокойным голосом приказав начальник школы. — Старшина покажет вам, где стоит швабра и ведро…

— С этого начинается обучение в школе?

— Да, — коротко кивнул начальник.

Сложив свое боевое снаряжение, Грива подошел к старшине. Попросив разрешения у начальника, старшина повернулся кругом, за ним — Гордей. Возле каморки с немудренным хозяйственным инвентарем старшина сказал:

— Я вам выдам суконку, Грива, ясно?

— Да, — подражая начальнику школы, ответил Гордей.

— Вы ее намочите керосином, вытрете пирамиды, тумбочки, койки. Ясно?

— Да.

— Шваброю же легонько снимете паутину на потолке, по углам, за печками. Ясно?

— Да.

— И вообще, чтобы к моему возвращению казарма блестела, как парикмахерская. Ясно, Грива?

— И тогда я смогу быть?..

— Курсантом, а там и младшим командиром, — подчеркнул старшина. — Не теряйте надежды.

Младшие командиры вышли из казармы во двор, выстроились в походную колонну. Гордей Грива, в самой нательной сорочке, с ведром и шваброй в руках, мечтательным взглядом провожал их.

Напоследок старшина напомнил:

— Вокруг казармы собрать окурки. С урн вытрусить мусор. Спалить в печи. Ясно?

В этот раз Гордей уже не отвечал коротким «да», только вздохнул.

С этой невеселой задумчивости Гордея вывел повар Ефим Нестерович. Еще издали он догадливо посмотрел на своего воспитанника, кашлянул в кулак и, вроде между прочим, заметил:

— Так и я свой курс молодого бойца начинал со швабры и помойного ведра. А это, как–никак, школа младших командиров. И тут без швабры и ведра фигово–фигово… рассадник грязи заведется. Шагом марш на кухню за горячей водой!

Со старанием матроса «Авроры» драил Грива пол, вытирал окна, двери, койки, тумбочки, пирамиды. Когда перед обедом Хмара еще раз наведался, казарма блестела чистотой.

— Ну, курсант Грива, — удовлетворенно сказал Ефим Нестерович, — если бы командование знало, сколько ты веников и тряпья истер на этом полу, то без колебаний отправило бы тебя на морской флот.

Грива молча заканчивал свою роботу.

Хмара посмотрел сквозь прозрачное стекло окна на кривую акацию, искренне признался:

— A мне без тебя на кухне фигово–фигово…

— Если не зачислят курсантом, вернусь к вам, Ефим Нестерович, — как–то по–граждански, как отцу, ответил Гордей.

— Э нет, — возразил повар, — коли уж схватил слона за ногу, то держи со всей силы. Учись. Наука в лес не ведет. Был бы я образованным, может, в адъютантах самого Буденного состоял бы.

Потом повар пощупал нагрудный карман гимнастерки, достал сложенный в четверо листок бумаги, развернул и подал Гриве.

— Завтра воскресенье, можешь сходить на целый день в город. До двадцати четырех часов увольняю… — немного официально объяснил он. — Сам старшина школы подписал увольнительную!

И тут с Гривой случилось что–то невероятное. Он как стоял перед Хмарой в нательной сорочке, с завернутыми по локти рукавами, с запахом керосина на ладонях, так и кинулся обнимать Ефима Нестеровича. Застеснявшийся, а скорее растроганный повар проворчал:

— Это же вам, Грива, не на гражданке. И-и… я не девчонка какая–то… Фигово–фигово…

Воскресным утром будущий курсант Грива, чеканя шаги по старательно подметенным тротуарам, шел улицами, «ел» глазами всех, кто был в военной форме — от медика до собаковода.

Щедрое подольское солнце, как в зеркалах, сияло на пуговицах новенькой гимнастерки Гордея, не спешило падать и со звезды фуражки, закаляя на нем серп и молот. Картуз и петлицы свежей зеленью оттеняли смуглявое лицо Гордея. Черненький пушок над губой просился под лезвие бритвы. Грива вскоре и распрощался с ним в первой же парикмахерской. А уж как посмотрел после бритья на себя в зеркало, то удовлетворенно подумал: «От если бы Петрик посмотрел сейчас на меня, а? Не узнал бы и позавидовал. А мама узнала бы».

А отец? Тот сразу назвал бы сына щорсовцем.

«Вот приеду в гости, — мечтал себе Грива, — но уже после того, как поймаю шпиона».

Эти мечты и сопровождали Гордея Гриву аж до старой крепости, стоящей за городом над мелководной речкой. Крепость опоясывала серовато–зеленая над водой и черная в тени стена. Таинственная башня будто вырастала из водяных потоков. От поля крепость отделялась земляным валом. Осунувшийся вал давним–давно зарос кустарником, высокими бурьянами и стеблистыми травами. Там дети пасли коз, играли в прятки, кричали.

Неподалеку от крепости ходил дедушка с дубовой палкой. Он опирался на ее загнутый конец, как на бараний рог, и, ни на кого не обращая внимания, рыскал вокруг глазами. Дедушка не был похож на пастуха или сторожа–бахчевода. В серых глазах старика, под рыжеватыми бровями, таилось что–то воинственное.

— Дедушка, — обратился Грива к старику, — это правда, что в этой крепости сидел Устам Кармалюк?

— Неправда, солдат, — сухо ответил дед.

— Нежели? А нам говорили…

— Зачем бы ему тут сидеть? — хитровато посмотрел старик на Гриву. — Что, у него, думаешь, своей хаты не было?

Разговор почему–то не вязался. Тогда Грива осмелел и сказал, что знал про Устина Кармалюка:

— Паны заковали Кармалюка и посадили в крепость. Вон в ту башню. Нам сам политработник на политзанятиях рассказывал.

— Эге. Да конечно… — нехотя отвечал дед.

Наверное, он, озабоченный каким–то своим делом, не хотел больше разговаривать с настырным юношей в зеленой фуражке. Грива понял намек, но ему захотелось еще что–то узнать про крепость. Только не знал, с чего начать. Выручил камешек, блестевший на земле, словно растопленная желтая смола. Грива поднял его и подал деду. Старик молча достал с глубокого кармана железку, похожую на рожок полумесяца, стукнул ею раз–другой по камню. Искры так и посыпались из–под его плотных пальцев.

— Эге, да ты настоящий кремень, солдат, ты нашел.

— А возьмите его себе. И скажите мне, дедушка, что это маячит на стене, словно человеческая фигура в камень вдавлена?

— Легенда повествует, — начал спокойно старик, — что тут, где мы с тобой стоим, на страже караулил турок, а там, под крепостной стеной, человек нес воду из реки. Турок послал в него стрелу. Человек, падая на землю, навсегда оставил свою тень на стене…

— Вот я бы того турка, — горячо сказал Гордей, — теперь пулей стукнул…

— Э, сынок. Турок далеко, а вот воришка, укравший у меня ядро турецкое, где–то здесь… Найди, вот и стукнешь его… хотя бы этой клюкой. — И дедушка погрозил кому–то палкой.

— Какое ядро, дедушка?

— Историческое. Какое же тут может быть еще?

— Но кому оно нужно?

— Да уж кому–то нужно, коли взяли. А что мне теперь скажут в музее, какой же ты смотритель, если ядра не устерег? Да и что это за турецкая крепость без турецкого ядра, а?

— А если это ядро взорвется, дедушка? — испугано спросил Гордей.

Смотритель равнодушно махнул палкой.

— Говори. Если бы должно было взорваться, так еще при баталии взорвалось бы. Теперь кто–то сделает из него пестик для проса или еще какого–то черта, а ты тут морочь голову. О, сюда даже кто–то приезжал, — увидел борозду.

У Гордия Гривы проснулась сообразительность пограничника. «Пойду по следу колеса. Куда он меня приведет?» — решил он и тронулся в направлении незнакомого села. На развилке задержался возле необычного склепа. На потрескавшемся, заросшем мхом камне прочитал: «Здесь землей покрыта лицом душою Mapгарита. Такая ей цена от общества дана. 1758–1775 гг.» Грива пожалел, что Маргарита умерла такой юною, и пошел дальше. Но след не повел его в село, колеса обгибали хаты полем.

Заинтересованный Гордей ускорил шаги.

Наконец он заметил арбу, на которую два человека укладывали горох. Решительно приблизился.

— Это вы ехали от крепости? — тоном следователя спросил Гордей.

— Мы. А что? — отозвался крестьянин, стоящий на арбе и укладывающий вязанки гороха.

— Вы не брали у дедушки–смотрителя турецкое ядро?

— Гм, — сказал другой крестьянин с вилами в руках, — а ты кто будешь?

— Разве не видно по моей одежде, кто я? — с вызовом намекнул Грива.

— Одежда нам знакома, а ты нет, — ответил тот, что на арбе. — Подожди–ка, мы сложим горох, тогда.

— А что тогда, — нахмурился Грива, — вернете ядро?

— Умгу, — неопределенно буркнул крестьянин и принялся поправлять вязанки. — Садись с нами, товарищ пограничник. Поедем по ядро. Я знаю, где его спрятали пастушки.

Грива умостился на шелестящем горохе. Сначала возчики молчали, но то и дело посматривали на Гриву. А когда зазеленела крыша пограничной заставы, тогда крестьянин, который всю дорогу не выпускал из рук вилы, начал допытываться:

— А кто у вас начальником заставы?

— Это… военная тайна, — сурово ответил Грива, хотя на самом деле он не знал имени начальника заставы. — А куда вы меня везете?

— По турецкое ядро, — серьезно ответил крестьянин, погоняющий лошадей. — Вон там оно лежит, — показал на заставу, — пастушки спрятали над самой рекой…

В канцелярию заставы зашли втроем: два возчика гороха и пограничник Грива. Начальник вопросительно посмотрел на знакомых крестьян, спросил:

— Что скажете, Иван Матвеевич?

— Это ваш пограничник? — Иван Матвеевич указал на Гриву.

Начальник заставы сразу мог бы ответить «нет». Но он внимательно посмотрел на незнакомого пограничника и, не отметив ни тени обеспокоенности на его лице, поинтересовался:

— Где вы с ним встретились?

— На поле. Задержали, когда горох брали. Говорит, что какое–то турецкое ядро разыскивает.

— Правильно, товарищ начальник. Я…

— Подождите минуточку. Иван Матвеевич, спасибо за бдительность. Вы свободны. Я сам тут разберусь.

Крестьяне многозначительно переглянулись, попрощались с начальником и вышли.

Перечитав несколько раз записку про увольнение пограничника Гривы и выслушав объяснения задержанного «нарушителя», начальник от души рассмеялся. Грива рад был сквозь землю провалиться. Он понял, что крестьяне оказались сообразительнее его. Ни о каком турецком ядре они ничего не знали, а только манили Гриву, чтоб довезти его до заставы, a потом сдать самому начальнику.

ГРИВА СХВАТИЛ СЛОНА ЗА НОГУ

Третья осень службы в пограничном отряде для Гривы началась так же, как и первая, — походом в баню. Но в этот раз курсант Гордей Грива был в колонне уже не замыкающим.

Если бы те девчата, которые когда–то подсмеивались над невзрослым пограничником, увидели его, то не узнали бы.

Уже с деревьев опадали желтеющие листочки, увяла и поникла трава, отцветали запоздалые цветы, а сукно на картузе Гордея зеленело по–весеннему. На фоне этой зелени краснела, как ягодка, пятиконечная звезда. А блеску сапог позавидовал бы самый ловкий чистильщик. О галифе та гимнастерке и говорить нечего: обмундирование лежало на курсанте так, словно он в нем родился. А как уверенно Грива держит шаг? Какие у него величавые взмахи рук! Да и заметно подрос недавний поваренок. Поставив его под ростомер в санитарной части, врач высоко поднял брови:

— Сто шестьдесят семь. Ого! Ничего себе вымахал на казенных харчах!

— Нормально, товарищ врач, — с достоинством ответил Гордей.

В школе курсант Гордей Грива учился хорошо. Одного не хватало в характере будущего старшего командира — мужества. Боялся темноты. А что же это за пограничник, который ночью теряет самообладание?

Но как ни старался Грива перебороть позорный страх, у него это долго не получалось. Перед его глазами в ночное время то и дело беззвучно возникали жуткие привидения, изводили душу Гордея.

А всему этому причиной были воспоминания о всякой «чертовщине», привезенные Гривой из дому.

Позже он признался друзьям:

— Моя столетняя бабуся водила мене по лесу, собирала травы, грибы, ягоды и все рассказывала. «На этой березе, — бывало, говорила, — я видела конскую упряжь. Это ее нечистый повесил, чтобы кого–то заманить на березу и повесить христианскую душу. А там, над рекой, сама копна сена отползла от меня. Гляди же, — приказывала мне, — сам не бегай в те заросли, там и днем темно, потому что живет там вовкун, упырь…»

И давай меня пугать то нечистым, которого вроде бы сама видела, то ведьмой, которая угощала ее козьим молоком, то чародеем, то мертвыми душами, вылетающими из гробов…

Молодое мальчишеское воображение, как губка воду, впитывало всю эту «чертовщину», тормозило в нем смелость, отвагу, мужество.

Как репей в тулупе, держались все те рассказы в его памяти.

Как–то Гриве пришлось дежурить возле радиостанции, размещающейся вблизи старого кладбища.

Вечером небо играло звездами, a в полночь укрылось облачностью, начал накрапывать дождик. Грива, зябко поеживаясь, стоял под навесом. Вдруг его напряженный слух уловил какое–то звяканье. Вроде бы на кладбище какой–то каменщик выбивает надпись на могиле: цок–цок–цок… Что за чудо? «Возьму каменюку, — не очень храбро подумал Грива, — брошу туда. Может, перестанет». Нащупал сапогом камешек. Бросил. Прислушался. Вроде замолчал невидимый каменщик. Но спустя минуту снова слышно: цок–цок–цок. И кажется, еще ближе, чем вначале.

Страх неумолимо охватывает дежурного. Забыв о сигнальной кнопке, которой можно вызвать начальника караула, Гордей дрожащими руками поднял винтовку и пальнул на кладбище.

Вскоре прибыл начальник караула с двумя курсантами.

— В кого стреляли? — спрашивает взволнованно.

— По кладбищу.

— По какой надобности?

— Там кто–то гробы разбивает. Наверное, золото ворует у богатых мертвецов. О, слышите, стучит?

Прислушались. В самом деле, «каменщик» делал свое дело: цок–цок–цок. Грива без разрешения лупанул второй выстрел. Еще примчалось несколько курсантов. Начальник приказал прочесать кладбище. Вдоль и поперек прошли, а «каменщика» не нашли.

— То–то же оно и есть, — покачал головой Грива, — на политзанятиях твердят, что на свете не существует никаких привидений. А это что? Слышите?

Цок–цок–цок…

Пришлось усилить караул возле радиостанции.

А утром всем составом караульной команды вышли на кладбище. Каждому хотелось увидеть хоть какой–нибудь след ночной работы «каменщика». И увидели: один продырявленный пулей крест, другой вовсе упавший. И еще — жестяная крышка, свисающая на проволоке с железного креста. Ветер покачивал крышку, и она звенела о железо.

Грива глазам своим не поверил…

Где–то спустя месяц после этого случая Гордей дежурил на старом пожарище. Об этом пожарище люди рассказывали страшную легенду, а может и бывальщину. Говорили, что давным–давно турки брали с Подолья крестьян в неволю. Загоняли они невольников в каменный караван–сарай, который вроде бы стоял на месте пожарища. Как–то раз невольники взбунтовались. Взбешенные турки подожгли караван–сарай. С той поры прошло много лет, но пожарище не зарастает травой, а на камнях по утрам блестят капли. Седые деды говорят, что это слезы невольников, которые прилетают каждую ночь с того света и тут плачут.

А в погребе под пожарищем стоят железные бочки с бензином. Вот их и охранял курсант Грива.

Ночи в ноябре долгие, хмурые, ветреные, с моросящим дождиком. Вокруг грибка, под которым притих Грива, замерла утомленная осенней непогодой тишина. Только филин то и дело тревожил ее тоскующим криком. Грива отчаянно прогонял жуткие видения, переубеждал себя, что все эти рассказы о замученных душах, которые ночами слетаются на пожарище, — выдумка… А страх цепкими пальцами сжимал его сердце…

Непроглядная тьма выталкивала на пожарище то кол, то телефонный столп, то известковый камень. И все это выглядело невиданными, уродливыми привидениями.

Гордей сжимал в руках винтовку, до боли в глазах всматривался в мерцающую темноту.

А филин еще надоедливее тянет свое пугу–пугу. Потом сорвался с дерева, со свистом пролетел над грибком. Грива поднял глаза в небо и… ужас! Он увидел что–то белое…

— Летит, — еле произнес он. — Душ–ш–ша…

Белая «душа» сделала круг над грибком и с шелестом легла невдалеке на землю. У Гривы задрожали колени, пересохло во рту, одеревенел язык. Под сорочкой поползли холодные капли пота. Ноги сами подогнулись…

Может, вот так Гордей Грива просидел бы до конца смены, если бы, сползая, не нажал спиной на сигнальную кнопку.

В таком состоянии и застал его начальник караула и командир отделения. Командир отделения горячо дохнул Гордею в лицо и, подавляя раздражение, тихо спросил:

— Вы спите, Грива?

— Hе–не–т, — выбил зубами Гордей.

— Заболели?

— Hе–не–т…

— Так говорите, что с вами?! — не сдержавшись, крикнув командир.

— Д–д–д-уша. Вот…

— Что за чепуха, курсант Грива?!

Гордей хватанул ртом воздух, медленно поднялся на непослушные ноги и сбивчиво рассказал, что он видел. Командир смело пошел в темноту, пошарил руками по земле и вернулся к грибку с чем–то белым.

— Какая это душа, курсант Грива?! — с укором сказал он и развернул перед Гордеем еле–еле закапанный дождиком номер московской «Правды».

Где она лежала до сих пор? Какой ветер подхватил ее и принес на пожарище?

Разозленный начальник караула плюнул себе под ноги и тихо, как перед дракой или с суфлерской будки, прошипел к дежурному:

— Вам в руки летит «Правда», курсант Грива, а вы души какие–то выдумываете… Стойте! Через полчаса смена. И не пытайтесь еще раз сдрейфить перед черт знает чем. Иначе…

Он не закончил своей мысли. Но Гордей и сам понял, чем это пахнет, если он еще раз на посту «сдрейфит» …

Однажды в майскую звездную ночь курсантов подняли по тревоге. Быстрым маршем прошли они к довольно глубокому притоку Збруча. Начальник школы выбрал место для переправы.

— Нам необходимо разведать водную преграду, — властно сказал он, — кто готов? Жду три минуты!

— Разрешите мне, товарищ начальник! — первым откликнулся курсант Грива.

Не снимая с себя походного снаряжения, он надел противогаз, правой рукой поднял над водой винтовку, левой — ребристую трубку противогаза и постепенно начал погружаться в реку. Вода уже Гордею под руки, только голова виднеется. Но скоро над поверхностью реки видны были только его руки…

Когда вышел на противоположный берег, радостно крикнул:

— Проволочных преград, коряг, ям не обнаружил. Дно каменистое. Могут пройти танки. Течение — три метра в минуту.

— Отлично, курсант Грива, — произнес начальник, — возвращайтесь назад!

Переодеваясь возле походной кухни в сухое обмундирование, Грива лукаво посматривал на Ефима Нестеровича. А Хмара долго смотрел на свою именную «луковицу» и, вроде между прочим, заметил:

— Вы, Грива, назад вернулись медленнее на две минуты. А вообще…

— Фигово?

— Нет. Я хочу сказать, что вы–таки схватили слона за ногу.

И повар начал пробовать уполовником суп.

ПЕРВЫЙ «ШПИОН»

Сбылась мечта Гордея Гривы.

Он попал на ту самую заставу, где служил его брат Герасим. Демобилизовался брат, имея звание помощника командира взвода. А Гордей Грива только командир отделения.

Уже бывал он и в дозоре, и в «секрете», но… еще ни одного нарушителя границы — шпиона или контрабандиста — не задержал.

А как ему хотелось!

Вот и в эту летнюю ночь лежит он в «секрете».

Воз поворачивается дышлом на восток: скоро рассвет. Взошла кособокая увеличенная луна. На нее наплыло перистое облако. Потемнело.

Перед Гривой пограничная река Збруч.

Кусты ивняка шепчутся над водой. Плещет мелкая волна о берег, об острые камни, о мохнатые корни.

За спиной Гордея — склон горы с молодым леском, маленькой березкой у заставы и — большая–большая Отчизна…

Вдруг в Збруче — бовть… бовть… бовть…

Точнехонько так, будто это люди переходят реку вброд.

Бовть… бовть… бовть…

«Кто это там бултыхается?» — спрашивает у себя Грива и осторожно переводит курок затвора с предохранителя на боевой взвод. До звона в ушах прислушивается.

Корова? Что ей тут делать в эту пору? Рыба? Но ведь она скидывается, а это — бовть… бовть… бовть… Кто же тогда?

Поднявшись на локти и опираясь на них, Грива бесшумно ползет в высокой траве. Вот и река блеснула холодным серебром. И вдруг совсем рядом — бовть… бовть… бовть..

«Шпион!» — пронеслось в Гордеевой голове.

Спина холодеет, как будто кто–то натирает ее мятой. Картуз почему–то то и дело цепляется за ветки ивняка. Нет дождя, не летят брызги с реки, а с лица Гривы катятся мокрые горошинки…

Шпион болтается, а на берег не вылезает.

«Ага, — соображает Грива, — выжидаешь, прислушиваешься. И я замру. Подожду».

Нарушитель не вылезает, сидит в воде. Но ведь он явно коснулся советской земли! Может, дать команду: «Стой! Руки вверх!» Глупости. Он услышит голос и развернется назад, растает в темноте.

— Хорошо, — шепчет себе Грива. — Буду бить на звук. Будь что будет… Хоть бы немного показался…

И невидимый нарушитель границы, словно услышав просьбу Гордея Гривы, высунул из–за куста свою чернее ночи шапку. Тогда Грива — ба–ба–бах!

Язычок пламени на мгновение осветил воду, мерцающие кусты.

А эхо выстрела резво покатилось к заставе. Вскорости там взлетела вверх зеленая ракета — знак того, что сейчас прибудет тревожная группа.

Гордей зайцем прыгнул от куста, из–под которого стрельнул по шпиону, затаился в травке. Прислушивается.

Бултыхание прекратилась. Только кусты ракитника испуганно шепчут над водой.

Спустя несколько минут над самым ухом Гордея послышался тихий шепот старшего тревожной группы:

— В кого стреляли, товарищ командир?

— Шпиона убил! — непослушно отвечает язык Гордея.

— А где же он?

— В воде под кустом… Ищите. Ос–с–торожно. Не выглядывайте. Может, он живой, притаился…

— Знаем, — отвечает старший тревожной группы и тыкает долгим штыком своей винтовки. — Ну да, что–то мягкое. Зац–ц–цепилось!..

Грива помогает вытащить на берег то мягкое и тяжелое. Вытащили. Посмотрели. И старший саркастично пхекнул:

— Выдра… да еще с рыбой в зубах.

— Тьху на тебя, проклятая! — со зла плюнул Гордей.

С тех пор Гордея на заставе пограничники в шутку назвали Выдрой. Бывало, соберутся покурить, расспрашивают друг друга:

— Ты сегодня в «секрете» был с Никитиным?

— Нет. С Выдрой.

Что и говорить, невесело было на душе у младшего командира Гривы…

ЛАЗУТЧИК С СЕМЕЧКОВЫМИ ГЛАЗАМИ

Лес. Знакомая извивистая тропинка. Грива идет в дневной дозор. Не к Збручу, а на высокий холм. Западная сторона холма скалистая. Когда–то тут добывали камень, рвали его пороховыми зарядами. С тех пор остались только выемки с террасами.

С холма дозорному далеко видно вдоль границы направо и налево. Внизу под холмом течет Збруч. За рекой — пологий берег, лесок, польская сторожка. В ней живут солдаты, по–польски — жовниры. Они охраняют границу со своей стороны.

Красивый, волшебный пейзаж.

Вот только пан Злочек и ксендз портят его своими противными фигурами.

Посылая Гордея в дозор, начальник заставы приказывал:

— Следите за двором пана Злочека. К нему почему–то зачастили черные автомобили. Может, там…

— Резиденция, — отвечает Грива.

Начальник молча кивает головой.

Итак, задумавшись, идет себе Грива тропинкой между молодыми берестами, дубками, елками. Присматривается, прислушивается, сбивает сапогами утреннюю росу на травах. Ему припомнилось, как он с напарником возвращался этой тропинкой на заставу в первый день пребывания на настоящей, а не на учебной границе. Зашел в канцелярию, а начальник спрашивает:

— Докладывайте, командир отделения Грива, что видели на границе!

Грива и выпалил:

— Ничего, товарищ начальник!

— Вы идите, Hикитин, — обратился начальник к напарнику Гривы, — а вы, Грива, останьтесь.

Стоить Грива посереди канцелярии и ничегошеньки не может сообразить. Начальник сел за стол, медленно снял фуражку, засунул пальцы в черные густые волосы и наклонил голову на руки. Молчит. И Грива ни пары с уст. Так они помолчали какую–то минуту, потом начальник потер ладонями обветренное, загоревшее лицо, посмотрел укоризненно на младшего командира и удрученно сказал:

— Как мне тяжело, товарищ Грива, с вами службу нести… Если б вы только знали…

— Но почему, товарищ начальник? — окончательно растерялся Гордей. — Ми же всю ночь глаз не смыкали, так караулили, и… шпиона не пропустили, а вы…

— Это хорошо, что на вашем участке не было нарушения границы. Но ведь… вы за всю ночь ничего на границе не заметили?

— Нет.

— Вот видите, Грива. — Начальник встал, надел фуражку, подошел к карте, где было показано все пространство вокруг заставы в уменьшенном виде, произнес: — Запомните, Грива, что граница не знает покоя. Она всегда в тревоге… все вокруг нас, как бы вам образно выразить, живет: один зверок подкарауливает другого зверька, хищник выслеживает себе пропитание, полошится птица…

— Так… это же пустяки, товарищ начальник. Вот если бы шпион, нарушитель границы…

— Самый осторожный, хитрейший шпион не знает, кто встретится на его пути: пограничник в секрете или сонный заяц, или пугливая птица…

— В ту ночь один заяц таки напоролся на наш секрет, — вспомнил Грива. — И сорока в зарослях почему–то стрекотала…

Начальник просиял. Он подошел к Гриве впритык и уже без укора в голосе по–отцовски спросил:

— А вы не прислушивались, может, того зайца кто–то испугал? А кто всполошил сороку?

— Об этом не знаю, товарищ начальник, — виновато признался Грива, — но с сегодняшнего дня все буду примечать.

— Примечайте: и кто зайца ночью поднял, и от кого он удирает, и от чего сорока бывает неспокойна. Все фиксируйте в своей памяти. Это пригодится.

И вот Грива уже на холме.

Лег. Замаскировался травой. Прислушивается. Примечает. Перед ним личная книжечка записи наблюдения, на руке часы с зеленоватыми числами, светящимися в темноте. На другой руке компас. Конечно, рядом винтовка, перед глазами бинокль, на боку две гранаты, патронташ. Дозорный направляет свой взгляд через бинокль на усадьбу пана Злочека. В кругленьких, чуть–чуть синеватых стеклышках весь вид противоположного берега речки Збруч. Он весьма красочный, как на цветной почтовой открытке: белым цветут яблони, розово–голубым — кусты сирени, яростно зеленеют огороды.

Ворота двора пана Злочека закрыты. Во дворе пусто. Только на панской ниве, просторно протянувшейся аж до речки, за плугами, культиваторами и боронами гнутся наймиты. Они босые, в дырявых соломенных шляпах, в грязных, аж почерневших полотняных сорочках и штанах.

— Ага. Вот и сам… — замечает Грива пана Злочека.

Пан Злочек едет на сытом гнедом коне. Начищенные стремена блестят, гадюкой свисает арапник. На голове у пана шляпа, утыканная перьями. Лицо четко нельзя рассмотреть. Но усы — словно одолженные у самого Пилсудского: метелками торчат с обеих сторон морды. На нем серый пиджак з четырьмя карманами, галифе, сапоги с высокими голенищами. Пан Злочек очень напоминает переодетого белогвардейского офицера, недобитого буденовцами в двадцатом году. Сейчас он вона как чванится перед наймитами. Они снимают дырявые шляпы, низко–низко кланяются, приветствуют пана… A Гриве противно. Но он должен смотреть. Служба такая.

Наконец пан Злочек исчезает в своем поместье. И Грива поворачивает бинокль, ведет его вдоль границы. Он смотрит на родную землю. Правда, ему и невооруженным глазом хорошо видно приграничную полосу. Но младшему командиру хочется посмотреть, какой вид имеет родная земля в прозрачных стеклах прибора. Так ли хороша, как на почтовой открытке? Где там! — лучше.

Хоть перед Гордеем Гривой только начало, только край Отчизны, но он уверен, что его Отчизна именно такая, как он видит с дозорного поста. Вон в саду, что украсился ароматным цветением, девчата работают на прополке и поют «Ой на лугу калина стояла». На поле деловито урчит трактор. Щедро пригревает солнце.

В такую пору несказанно хочется задремать. Но ведь Грива на посту!

«Граница не знает покоя, — повторяет Гордей слова начальника заставы. — Не знает…»

И тут его слуха касается какой–то подозрительный шорох на террасах выемки. Ого! Кто же это отважился среди белого дня пробираться через границу?

Словно рукой сняло дрему. Грива затаил дыхание. Слышит: по известковым террасам камушек покатился — стук–стук–стук…

«Это он ночью перешел границу, — лихорадочно думает Гордей, — притаился среди камней, отдохнул, осмотрелся и теперь хочет шмыгнуть в лесок, а оттуда на станцию… Э нет! Не выйдет!»

Грива положил бинокль на траву, отстегнул гранату и, прижав винтовку к плечу, неслышно подполз к самому гребню холма.

Склон не такой уж и крутой. По ступенчатой террасе натренированному лазутчику нетрудно взобраться на холм. Но кто лезет, из–за травы не видно. Он припадает к земле. Выжидает. А камешек снова: стук–стук–стук, гуп!

«Лезь–лезь», — подбадривает себя Грива.

И вот — что он видит?

Метрах в двух ниже Гривы ползет… большущий уж. Семечковыми глазами он смотрит на дозорного, а дозорный на него.

— Ах ты, серый лазутчик! — рассердился Грива и кинул камень.

Уж махнул хвостом и юркнул вниз.

ТАИНСТВЕННЫЙ СИГНАЛЬЩИК

— Слушай, Алеша, почему это у тебя такая смешная фамилия — Заграйко?

Скучно лежать молча в «секрете». Хочется хотя бы тихо поговорить. Алеша поворачивается к Гриве лицом и охотно отвечает:

— У нас на Полесье еще не такие встречаются. Вот, например, Печихвост, Жниборода, Ракобовт, Жабокрук. Ну да что фамилия, был бы человек человеком. Вот мы гордимся Заграйками. Мой дед и отец — сельские музыканты. Дед играл на лире, а отец до сих пор играет на скрипке. Может, за это и назвали нас Заграйками. Хорошо, что не Ракобовтами…

И разом прыснули в рукав.

Заграйко наблюдает слева и сзади. Грива — справа и впереди. Пес Жар вытянулся между ними.

Глубокая ночь. Терен закрыл над «секретом» звезды. Уже упала на травы роса. Но холода пограничники не ощущают. На них фуфайки, под ними простелен брезентовый плащ. Впереди, как щербатая коса, блестит Збруч. Невдалеке темной громадой застыла старая липа. Сколько ей лет никто из старожилов не знает. Днем липа еще сяк–так похожа на дерево. Ночью же она становится страшной, призрачной. Словно искалеченные руки, торчат обрубленные ветки. Выколотыми глазами чернеют дупла.

Старожилы рассказывают про липу интересную легенду.

Когда–то, когда шел Семен Михайлович Буденный со своей конницей бить панов–шляхтичей, он приказал возле этой липы оборудовать командный пункт. Копали бойцы блиндаж и выкопали что–то очень тщательно завернутое в воловью шкурку. Размотали находку и ахнули. Там лежали старательно смазанные несоленым салом островерхий шлем, кольчуга и обоюдоострый меч. Подали бойцы тот меч Буденному. Командарм присмотрелся к нему, читает:

«Без надобности не вынимай, а без славы не прячь».

«Очень своевременная находка, — сказал Буденный. — Так будем же верны заповеди наших предков».

И кинулись буденовцы на панов–шляхтичей.

А когда возвращались из дальнего похода, то снова закопали этот меч под старой липой. Знали пограничники про этот меч. Но помнили заповедь:

«Без надобности не вынимай!»

Ходила среди людей еще одна легенда о старой липе, только шутливая.

Говорили, что в дупле жила злющая подслеповатая сова и комар–кровопивец. Когда комар, бывало, голодал, то напевал такую песенку:

Полетел бы я до пана,

Но у пана кровь пагана.

У парней же только жилы,

Что у пана заслужили…

А уж когда комару удавалось насосаться крови, тогда от насмехался над совой:

Облетал за Збручем нивы,

Кровь сосал, как пан противный.

Слышал, липа засыхает,

А в дупле сова сдыхает.

Не стерпела сова такой обиды и придралась к комару.

— Скажи мне, — ехидно спрашивает, — почему ты всегда летаешь ночью, а днем и носа своего не показываешь на солнце?

— Потому что я, совушка, очень толстый. Боюсь, как бы не растаять на жаре.

— Уха–ха, — насмехается сова.

— Вот ты, совушка, скажи: почему ты только ночью летаешь, а днем и клюва не высунешь из дупла?

— Да ведь я очень красивая, — гордо отвечает сова, — боюсь, чтоб вороны не сглазили…

Всякое лезет в голову пограничникам, когда они вот так неподвижно, без курения и почти без разговоров дежурят в «секретах». Вот и ныне. Какая вокруг лунная, серебренная ночь! Отовсюду несутся ароматы. Как хочется спать! Грива наклонил голову на руки. И ему кажется, что это не кулак, а мягкая–мягкая подушечка. Только холодное касание собачьего носа возвращает Гордея в реальность.

А в дупле липы что–то замигало. Миг–миг–миг…

Грива толкает локтем Заграйка. Оба прикипают глазами к дуплу.

Снова — миг–миг…

Нет сомнений — какой–то шпион сигналит на ту сторону Збруча!

Расстояние — пятьдесят, максимум шестьдесят метров.

— Схватим?! — горячо шепчет Грива на ухо Заграйку.

— Давай!

Жар спрятал язык. Навострил уши. Сбил лапой травинку с морды. Мигание прекратилось. Может, из–за рубежа будут передавать ответ? Нет. Что же делать? Затаили дыхание пограничники. И вдруг ночь рассек отчаянный крик. Жар схватился. От дупла что–то вроде прыгнуло и несется на «секрет». Раздумывать некогда.

— Фас! — Заграйко пустил Жара.

Пограничники метнулись за собакой. Захватили. Вот он — шпион–сигнальщик. Глазастая сова, насевшая на зайца.

— Ничего, Заграйко, — рассудительно сказал Грива, — в эту ночь мы поймали сову, а скоро, чует мое сердце, придется иметь дело с настоящими хищниками.

ЛИСИЦА УБЕГАЕТ ИЗ ПОЛЬШИ

Длиннохвостая верткая лисица выбежала из польского леска и во всю мочь помчала к Збручу.

Кто испугал лисицу? Почему она убегает из лесу?

Гриву разбирает любопытство. Он провел лисицу до очерета и медленно осматривает противоположный берег: сторожку, нищенские крестьянские дворы, пекарню, возле которой суетятся жовниры.

Вот со двора вышла девушка, несет к Збручу вязанку льна.

И Грива прикипает к биноклю.

Девушка красивая, как будто нарисована. Только почему–то очень грустная. Вот она остановилась у реки, кинула вязанку на воду, осмотрелась, посмотрела на восточный берег. Дозорного Гриву, старательно замаскированного в овраге, она, разумеется, не может заметить. Но почему–то улыбается…

Девушка оглянулась вокруг, подоткнула запаску, подобрала подол сорочки, чтобы не намочить, вошла в воду и стала камнем забивать колышки.

Грива переводит бинокль на лесок.

— Ага, вот от кого убежала оттуда лисица — жовниры приехали за дровами.

Из леска долетал дрожащий звон топора и шуршание пилки.

А что делается возле сторожки?

Ничего особенного. Дежурный прохаживается возле грибка. Винтовка на его плече висит дулом вниз. Он поникло смотрит себе под ноги и, кажется, не обращает никакого внимания на восточный берег. Только приход капрала встряхнул дежурного.

Капрал приблизился к дежурному, показал на винтовку и шлепнул его по лицу. Жовнир мгновенно повернул винтовку дулом вверх.

Сначала жовниры живо рубали дрова в леску. Когда же устали, уселись на хворосте отдыхать. Смеялись, курили. Кто–то даже затянул громко:

А попід горою, яром–долиною

Козаки йдуть…

Затем — Гордей ушам своим не поверил — жовниры тихо запели такую знакомую, родную песню:

С неба полуденного жара не подступи,

Конная Буденного раскинулась в степи[1].

Но песня в леску вскоре затихла. Потому что тот жовнир, который запевал, вытащил с кучи прошлогоднего хвороста газету, и все склонились над ней. Что это за газета? Почему жовниры прячут ее?

Гордей аж засовался от любопытства.

А жовниры быстро засунули газету снова под хворост. Потому что к ним шел капрал.

Но он не дошел до леска. Заприметил девушку, замачивающую лен. Оглянулся вокруг. По меже между подсолнухами и кукурузой приблизился к Збручу. Еще раз оглянулся. И гневно спросил:

— Разрешение имеешь?

— Но ведь я здешняя. Вот мое жилище, огород…

— Иди ко мне! — кивнул пальцем.

Девушка, опустив подол сорочки, вышла на берег. Капрал схватил ее за руку.

— Пус–т–и-и-ите! По–моги–те! — не своим голосом крикнула девушка.

Тогда капрал начал закрывать ей рот. Девушка, наверное, укусила его за руку, потому что он заревел, как бугай. Взбешенный, он поднял девушку на руки, качнул ее, словно младенца, и бросил в речку.

— Пся крев, быдло! — выругался капрал и пошел в сторону кукурузы, чтобы исчезнуть в ее зарослях.

Не успел. Услышав крик, от леска метнулись жовниры.

Трое — с винтовками. Четвертый — с топором. Не сняв ни сапог, ни обмундирования, они кинулись в воду. Помогают девушке встать, а она не встает. Из ее рта выливается красная струйка. Капрал кинул девушку на острый колышек, к которому она прикрепляла пучки льна. Колышек пробил ей спину. Девушка уже не могла слова сказать. Только вялым движением руки показала на капрала, что побледневший и растерянный стоял на меже.

— Па–а–лач… ты?! — метнулся на него жовнир с топором в руке.

Остро блеснуло широкое лезвие…

— Это моя отплата за смерть девушки, — сказал на заставе Юрко. — Знаю, за это их родителей, — кивнул на своих друзей, которые вместе с ним перешли границу, — и мою семью на Гуцульщине ждет беда. Но мы не могли иначе…

Жовниры жадно курили. В углу стояли три иностранных тяжелых карабина. На столе рассыпом лежали патроны с тупоносыми пулями и недочитанная в лесочке газета «Сельроб».

ОСВОБОЖДАТЬ БРАТЬЕВ

Конь Гордея звался Карасем.

Хороший, живой конек. Он любил, как и все кони на заставе, овес. Иногда Грива угостит его румяной корочкой хлеба или кусочком сахара. И за это Карась с ветерком проносит своего наездника между натыканными прутиками, которые он ловко сбивает саблей. Один недостаток имел Карась — внезапно кусал, если кто зазевается.

Уважали своих лошадей и другие пограничники. Потому что это были их боевые друзья, оставленные им если не самим Буденным, так буденовцами. Ведь первые разъезды на западной границе состояли из бывших буденовцев, котовцев, щорсовцев. Позже эти разъезды стали называться заставами.

На одну из застав, где начальником был отчаянный буденовец, и попал Гордей Грива. Быстроногий, как цыган, с острым и хитрющим взглядом черных глаз, с черными, как будто углем натертыми бровями, начальник заставы пестовал такую роскошную шевелюру, что на ней чудом держалась каракулевая кубанка с красным дном. Не расставался он с ней ни летом, ни зимой. Желтые скрипящие портупеи спадали к поясу со множеством блестящих колец, застежек, кнопок. Справа покачивалась ореховая кобура с маузером. Слева полнолицей луной сверкали расписанные ножны сабли. Нагуталиненные сапоги выгнутыми зеркалами поблескивали на нем. А шпоры! Говорили на заставе старослужащие, что начальник собственноручно выковал их из труб полкового оркестра панского войска, захваченного под Львовом. Они не звенели у него на каблуках, а выигрывали.

Начальник не мог терпеть «глевтяков[2]».

Так он называл вялых, неповоротливых пограничников.

— Ру–у–у-бай, р–р–раз! Ру–у–у-бай, два! Тр–р–и! — командовал начальник на конной подготовке. А если кто из пограничников не умел проворно повернуть коня на рыси, побоялся спрыгнуть на землю и на ходу снова впрыгнуть в седло, он сердился, заставлял повторить упражнение, приговаривая: — Ну–ка, глевтяк, делай р–р–аз, делай д–д–ва, делай тр–р–ри!

И добивался своего.

Казалось, начальник не спал ни днем, ни ночью.

А на границе, ой, какой дорогой сон: сладкий и тревожный. Вот и в это утро, когда на заставу собрались с ночных «секретов» и дозоров, всем хотелось скорее нырнуть между простыней и во сне золотые ивы садить.

Но начальник выстроил пограничников, приказал немедленно почистить оружие, накормить коней, позавтракать. И еще добавил очень серьезно:

— Всем получить у старшины походный паек на двое суток. Сохранять как НЗ! Санитарные пакеты у всех есть? — тихо и заботливо спросил он у пограничников.

— Есть, товарищ начальник! — насторожено откликнулись воины.

— У кого нет — получить у старшины!

Сквозь открытое оконце дежурный крикнул со двора:

— До сторожки подъехало две черные автомашины. Неспроста…

— Ничего. Продолжайте наблюдения.

Дежурный встал на свое место под грибок.

Молча, четко и напряженно трудились пограничники. А когда все указания начальника были исполнены, старшина распорядился:

— Всем спать! За три минуты чтобы я ни одного не видел на ногах!

На улице стоял теплый, ясный, со звоном помедневшего листья сентябрьский день. Но в солдатской спальне, окна которой плотно занавешены одеялами, царила глубокая ночь.

Где–то на западе Польши бурлила война. Фашистская Германия кромсала тело страны, приближаясь к нашим границам.

Когда по команде «побудка» Гордей сбросил с себя одеяло, то увидел через настежь раскрытые окна, что солнце своим красным боком коснулось леска за Збручем.

Но тревоги еще не объявляли. Только начальник заставы сказал старшине:

— Дайте мне ракетницы и набор сигнальных огней.

Только в глубокую полночь пригодилась ракетница.

Тихо, осторожно вел начальник свою заставу к Збручу.

Приблизились к речке. Прислушались.

Волны легонько плещут, качают звезды.

Противоположный берег лежит в черной, густой темноте.

Только в сторожке и в покоях пана Злочека мигают огоньки.

— За мной! — резким шепотом скомандовал начальник. — Нам приказано взять под защиту братьев–украинцев.

И первым направил своего коня в Збруч.

Вброд переехали пограничную реку. Никто даже не окликнул таинственных кавалеристов. Огородами командир уверенно вел заставу до самой сторожки. Метров за сорок до сторожки пограничники остановились, бесшумно, не звякнув ни единым стременем, слезли с коней. Они передали поводья заблаговременно назначенным коноводам, a сами с винтовками наизготовку подкрались к сторожке. Грива кошкой подполз к дежурному и нагнул его голову себе подмышки.

— Н-не убивайте–те–те… я не–не пан, я украинец. Сс–с–вя–тая Mapия, н–н–е стр–р–реляйте… — взмолился жовнир.

Грива обезоружил дежурного, приказал лечь на землю и молчать.

Пограничники окружили сторожку. Начальник заставы резко дернул дверь.

За столом сидели поручик и капрал. Казалось, белизна стен разом упала им на лица. Начальник заставы твердой походкой приблизился к столу и так зазвенел острогами, что окна зазвенели.

— Предлагаю сложить оружие! — отчеканил он. — Оказывать сопротивление не советую. Красная Армия идет на защиту украинского населения Галичины и Волыни. Она не допустит гитлеровскую армию до советских границ!

Поручик, придя в себя, выхватил пистолет. Но не успел он поднять оружие, як Гордей Грива мгновенно выбил пистолет из его рук.

— Мат–т–ка бос–с–ка, советы! — простонал поручик.

— Да, пан поручик!

— Ка–пи–тулирую, — поднял руки поручик. Капрал сделал то же самое.

— Законно, — удовлетворенно произнес командир пограничников и, передавая ракетницу Гриве, приказал: — Две зеленые ракеты в небо!

Это был сигнал на восточный берег Збруча, что сторожка взята.

Пограничники поспешили к пану Злочеку. Но он уже бежал.

На восточном берегу, рассевая темноту зелеными и белыми ракетами, шла великими путями освобождения Красная Армия.

А пограничники готовились переходить на новую границу — в Карпаты.

НА НОВОЙ ГРАНИЦЕ

Застава попала в невиданный край легенд и красочной природы. Гордей Грива в восторге.

Но сейчас он склонился над картой. Его карандаш петляет по голубым струйкам, что пробиваются сквозь скалы, ползет лесистыми склонами гор, преодолевает желтизну хребтов, петляет между жилищами, что зернами гречки рассыпаны на бумаге.

За окном наливается синевой вечер.

— Вот Довбушевы скалы, — показывает на карте начальник заставы. — Имеем сообщение, что здесь действует банда диверсантов. Они прячутся в пещерах, или, как говорит местное население, в коморах. Ваше задание: незамеченными подойти к коморам, залечь, замаскироваться, наблюдать и… ликвидировать. Срок — двое суток. Ясно?

— Ясно, товарищ начальник.

Важно было невидимками подобраться к Довбушевым скалам. Вот почему на марше Грива, услышав, как боец Громыко разминает пальцами самокрутку, сурово спросил:

— Для курения команды не было?

— Нет, товарищ командир отделения, — вздохнул Громыко.

Но все же его искушает самокрутка. Он никак не может спрятать ее в карман. Тогда командир напоминает:

— Огонь папиросы в темноте можно заметить на расстоянии четыреста метров, так?

— Да, — соглашается Громыко. — Знаю, товарищ командир.

— А отблеск пулеметных выстрелов?

— За полтора–два километра.

— Точно. А вспышку ракеты?

— Фью-ю, — тихо свистнул Громыко, — да–ле–ко…

За полночь подошли к Довбушевым скалам.

Пограничники сели на мягкую хвою. Было тепло и ароматно. Дремали по очереди. На рассвете умылись росой. Позавтракали бутербродами с колбасой и маслом. Запили холодным чаем с фляг. Свежим, погожим утром начали наблюдать за коморами.

Черными, гигантскими дырами смотрели древние Довбушевы скалы на пограничников. Эти дырки казались выколотыми глазами, из которых стекали грязные ручейки слез.

У подножья скал — густой терен с чуть–чуть синеватыми ягодками. Краснеет боярышник, наклоняет тяжелые кисти рябина.

Скучно лежать часами без движения, без разговоров. Громыко пробует на зуб какую–то былинку. Другой боец легонько дышит на рукоятку затвора, a потом стирает налет ладонью, не спуская с глаз свой сектор наблюдения.

А Грива засмотрелся на суетливых белочек. Они куда–то прытко носятся, принося в свои дупла то лесные орешки, то грибочки. Чуют приближение зимы.

Серый каменистый грунт под лучами солнца приобретает вишневый оттенок.

Вдруг с одной коморы поползла вниз веревочная лестница. Гриву будто острым камушком пнуло под бок. Мгновенно ушла дремота. На лестницу осторожно встал человек в гражданской одежде. Вот он уже оставил лесенку и спускается по выступам хребта. Оружия при нем не видно. Может, пистолет в кармане или граната?

— Дивер–с–ант! — резким шепотом передает Громыко.

Грива утвердительно кивает головой. Мол, вижу.

Человек на мгновение остановился, притаился за выступом скалы, оглядывается, прислушивается. И снова движется вниз.

У подножья скалы пограничники без звука схватили его, обыскали, отобрали пистолет, завязали за спину руки и — в заросли. Задержанный молчит. Хорошо — полежи, подумай. А чтобы не предупредил своих — пучок травы в рот.

А веревочная лестница не исчезает, висит на стене.

Ждать довелось недолго.

Лестница заколыхалась. Но пока что не видно никого.

— Давайте забросаем гранатами, — нетерпеливо предлагает кто–то из пограничников.

— Молчи уже стратег, — хмыкает Громыко. — Сами вылезут. Имей выдержку.

Другой человек спускался уже смелее. Наверное, думал, что с предыдущим напарником все хорошо. За его плечами покачивалась винтовка.

На самом гребне скалы человек неожиданно споткнулся и камнем покатился вниз, со стоном брякнулся под куст орешники, где наблюдали пограничники. Его быстро схватили, но падение и стон, наверное, услышали в коморе. Потому что веревочная лестница быстро исчезла. Зато высунулись дула винтовок.

— Как же их выкурить из этой коморы? — озабоченно спрашивал сам у себя Грива.

— Гранатами! — отозвался нетерпеливый пограничник. — Вон колючая проволока валяется, свяжем «букетик» и опустим сверху… — боец указал на гребень скалы. — Туда можно забраться с тыла. Разрешите, товарищ командир?!

Против коморы Грива оставил трех пограничников с ручным пулеметом. Взяв остальных бойцов, он обошел Довбушевы скалы с тыла. Собрали колючую проволоку, которой гуцулы привязывали жердины, соединили ее. Осторожно связали «букет» из гранат. И выбрались на гребень скалы аккурат над коморой.

Грива сошел вниз к пулемету, а два оставленных там пограничника начали помалу опускать «букет» к коморе. Но хоть как осторожно опускали они гранаты, все же проволока касалась земли, сдвигала камушки, и они сыпались на порог коморы. Дула винтовок угрожающе зашевелились. Тогда Грива властно скомандовал:

— Всем в коморе сложить оружие!

Ба–ба–х! Ба–х–бах!

Пули засвистели над камнем, за которым залегли пограничники.

Грива вынул ракетницу, заложил ракету с красной полоской и послал ее в комору.

А спустя мгновение задрожала скала.

Это пограничники ударили связкой о каменный выступ, и «букет» вспыхнул над самими головами диверсантов…

Первое боевое задание на новой границе было выполнено.

ТИХОЙ ДОЖДЛИВОЙ НОЧЬЮ

Зима прошла без особенных приключений.

В Карпаты пришла зеленокосая весна.

Мелкий, как пшено, дождик застал командира отделения Гриву и пограничника Барича на полдороге к хате колхозного кассира Онуфрия Кухты, что желто мигала в ночь окошком. В такую дождевую ночь хорошо растет мох. Падает дождик на молоденькую травушку, словно смычком ее касается и щекочет. Только в траве и слышен его легонький шелест.

Онуфрий Кухта — один из первых членов молодой артели «Пограничник», кассир. Но почему именно у его хаты залег пограничный наряд?

Потому что случилось вот какое происшествие.

Неделю тому кассиру кто–то подбросил письмо. Желтый конверт, неуклюже заклеенный послюнявленными крошками хлеба. Тем же послюнявленным карандашом на конверте чья–то рука вывела единственное слово «Кухте». Онуфрий долго рассматривал странный конверт, крутил его так и сяк. Наконец разорвал. В маленькой записочке таилась большая угроза. «Старый пес, — оскорбительно писал неизвестный недруг, — кинь ключ от колхозной кассы под кладку. Попытаешься не исполнить — так знай: сухой сучок тебя ждет, а хата — красного петуха». Вместо подписи стоял большой крестик.

О, как нехорошо чувствовал себя после прочитанного Онуфрий!

Кухта прошел нелегкую школу революционной борьбы.

Он сидел в коломыйской тюрьме за организацию стачки наймитов, собирал людей на первомайские беседы, читал им газету «Сельроб». Поэтому угроза не испугала его, но очень встревожила: значит, в их селе притаились враги.

Онуфрий несколько раз прошелся от дверей к столу, расстегнул воротник вышиванки и присел у края стола. Его десятилетний сын Данилко готовил уроки. Поверх книжки мальчик глянул на отца, нахмурил свои реденькие брови и спросил:

— Почему это вы, неньо[3], так побледнели?

— Я? Такое сказал! — отец обнял Данилка, поинтересовался: — Ты бегаешь в один класс с Юриком?

— Да, неньо.

— Наверное, сын начальника заставы лучше тебя учится?

— Да… мы, если захотим, — говорит наш учитель Лаврин Тимофеевич, — как возьмемся, як по–же–ла–ем, как при–на–жмем…

— Знаю, знаю. Зразу станете отличниками.

— Ну да, неньо.

— Вот и хорошо… Принажмите. А сейчас собирайся–ка, Данилко, к Юрику и передай его отцу вот это письмо.

Данилко аж рот раскрыл от удивления. Он, наверное, хотел что–то спросить, но тут в хату зашла мать. Она внесла дойницу и начала процеживать еще теплое пенное молоко. Онуфрий взял пустое ведро, моргнул Данилке, и они разом вышли из хаты. Данилко взял письмо и стремительно побежал к Юрику на заставу, а Онуфрий подошел к ручейку. Сел над водой и задумался. «В селе не осталось кулаков, осадчих[4], помещиков. Кто же тогда подбросил письмо? — терялся в догадках. — Значит, притаился где–то враг, думает помешать новой жизни. Может, ходит к одному ручью по воду, вежливо здоровается, а на самом деле иуда иудой».

Долгими и тревожными стали для кассира ночи. Не спал он и в ту ночь, когда возле его хаты караулили пограничники.

Где–то за полночь слегка зашуршало во дворе, а затем послышался осторожный стук в окно.

— Кто это? — спросил Онуфрий.

— Солдаты с заставы. Впускай, а то чисто вымокли…

«Чисто? — повторил кассир. — Но так солдаты с заставы не говорят? Впрочем, они уже знают некоторые слова местного говорка…» Как–то командир отделения Гордей Грива приходил к Онуфрию по пилу и начал разговаривать с Данилкой так «по–местному», вроде он тут народился. С тех пор мальчишка сдружился з пограничниками. А когда пошел в один класс з Юриком, дня не проходило, чтобы он не бегал на заставу и не надоедал Гриве вопросами: «А схватили ли вы шпиона? А какой он? Правда, что все шпионы в зубах носят нож, на лице черные маски, а на ногах конские или бычьи копыта!? А правда ли, что у каждого шпиона, вместо живого глаза, вставлен фотоаппарат, а в пуговицах полно яда?..»

— Да кто же там стучит? Как зовут? — поинтересовался кассир.

— Вроде бы ты, Онуфрий, всех пограничников на заставе знаешь? — сердито ответили с улицы. — Открывай, увидишь, а то мы вовсе вымокли и замерзли…

«А может и правда свои?» — засомневался Онуфрий и взялся за спички. Засветилась желтим огоньком лампа. Проснулся от галдежа Данилко, подняла голову мать. Звякнула в сенях щеколда. Заскрипел засов.

Пограничники затаили дыхание.

А дождик шумит.

— В гражданской одежде, а называют себя солдатами, — шепчет на ухо командиру Варич. — Устроим им темную, а?

Грива кивнул головой.

В эту минуту один солдат–самозванец вошел в хату. Второй остался под окном. Он тихонько прогуливался от порога до плетня.

— Пора! — приказал Грива Варичу.

Варич снял вымокшую шинель, притаился за стволом толстой яблони. И когда неизвестный повернулся к нему спиной, упал ему на голову. Солдат–самозванец не успел и пикнуть, как был обезоружен и лежал ничком с запханным в рот рукавом.

Грива кошкой прокрался в сени, притаился за приоткрытыми входными дверями.

— Ты кого хотел обмануть? — гадюкой шипел незнакомец просто в лицо кассиру. — А это видел? — поднял немецкий пистолет кольт. — Ты подбросил совсем другие ключи под кладку и думал, что я сейчас же побегу в кассу? Думал, что меня там сцапают?!

Жена Онуфрия заголосила, умоляя не убивать мужа. Данилко дрожал, как осиновый лист. Его глаза с надеждой посмотрели на двери и заметили Гриву. Гордей показал мальчишке на лампу — мол, погаси. И когда бандит отступал к порогу, наводя пистолет на его отца, Данилко закричал со всех сил, схватил лампу и бросил ее на врага. Зазвенело стекло, вспыхнуло пламя. Но выстрел не прозвучал. Нападавший лежав на полу с перебитой рукой, а на нем сидел командир отделения Грива.

Задержанный барахтался, как стреноженный откормленный конь.

— Онуфрий, сядьте на ноги бандюге, а то выскочит! — крикнул Гордей.

Кухта упал на врага, восклицая:

— А сяду гадюке, сяду!

Вскорости бандит лежал связанный. В хате воняло керосином, дымом, чужим потом. Данилко широко раскрыл окно, впуская свежий терпкий воздух.

НОЧЬ В ПЕЩЕРЕ

В свежее июльское утро на заставе получили тревожное донесение.

— Обнаружено нарушение границы, — пояснил начальник Гордею Гриве и поставил задание: — Как можно скорее начинайте поиск, вот отсюда…

Черним карандашом он ткнул на безымянный ручеек, что тоненькой голубой ниточкой извивался на карте.

— С группой пограничников я буду в заслоне коло Черной скалы, где ручей сливается с Черемошем. Ясно?

— Так точно! — ответил Грива.

— Идите.

Грива с бойцами, казалось, не бежал, а летел к ручью. Но как не торопились пограничники, но только после полудня им удалось попасть на след нарушителей и, как говорили на заставе, сесть им на пяты.

Нарушители, согнувшись, спешно вымахивая руками, бежали по мелководью. Крутые, заросшие кустарниками берега ручья надежно маскировали их. Нетрудно тут и потерять чужаков с глаз.

Грива приказал Роданову и Вариводе перейти ручей и действовать на левом берегу, а сам з Громыко пошел правым берегом. Лазутчики таким образом оказались в клещах. Громыко громко крикнул: «Стой!» — но нарушители только еще больше согнулись и ускорили шаг.

Ныряя в колючую ежевику, маскируясь за выступами валунов, прячась под нависающими над потоком корягами, неизвестные пытались исчезнуть с поля зрения настойчивых пограничников или же, притаившись, пропустить их мимо себя. Но их хитрости не прошли.

Исцарапанные, исхлестанные ветками, облепленные рыжими репьяками, пограничники устремлено преследовали беглецов.

В руках у нарушителей не видно было оружия. Вот почему командир отделения, увидев, что Громыко берет на прицел одного из них, крикнул:

— Отставить! Они уже выдыхались. Догоним. Может, это важные птицы.

Наконец на пологом берегу пограничники принудили неизвестных выйти из воды. Варивода и Роданов обыскали задержанных. Грива спросил:

— Все в сборе?

— Да, товарищ…

— Где оружие?

— У нас его не было, товарищ, — скороговоркой заверил один из задержанных. И замахав обрызганными пеной руками, как ветряк крыльями. — Ми плотогоны. Какое у нас оружие? На Черемош идем…

— Из Венгрии на Черемош?!

— Да, Левко правду говорит, — вмешался еще один «плотогон». — Мы заблудились…

— Так и есть, товарищ, заблудились, — в один голос повторили все четверо. — Вот и попали на пограничную полосу. А оружия, нет, не имели.

— Хорошо. Разберемся! — сказал Грива. — Пошли!

Но задержанные не тронулись з места, снова начали заверять, что они плотогоны.

Грива кивнул Вариводе и Роданову. Пограничники побежали к ручью, принялись то носками сапог, то просто руками бултыхаться в мутной воде, як рыбалки, подымающие линей.

Солнце пряталось за густые разлохмаченные облака. В их тени забрызганная одежда «плотогонов» еще сильнее потемнела. Грива внимательнее присмотрелся к задержанным. В самом деле одеты они как плотогоны. Те же длинные сорочки, кептарики[5], украшенные полинявшими вышивками, узкие штаны, подвязанные очень широкими кожаными поясами. Но глянул на руки нарушителей, и сомнения развеялись. У тружеников лесосплава они грубые, натертые, мозолистые, а у этих — белые, панские. И походка у них ровная, с приметами военной выучки, а не медвежья осанка ног, як у рулевых зыбких плотов.

Тут возвратились Варивода и Роданов и принесли что–то в прорезиненном рюкзаке и пистолет советской марки ТТ.

Задержанные не проявили ни малейшего интереса к находке. Скользнули безразличными взглядами по рюкзаку, пистолету и принялись смотреть куда–то в горы, где собирались облака. Грива и себе глянул на потемневший горизонт. Низкие лохматые облака опускались все ниже. Под ветром раскачались деревья. Грива отошел от задержанных, подозвал Вариводу и Роданова, тихим голосом приказал:

— Немедленно свяжитесь с группой начальника заставы. Он возле Черных скал. Это в километре–полтора отсюда напрямик.

Легко сказать — напрямик. Впереди три холма, по пятьсот метров каждый. И два ущелья, заваленных камнями, поросших кустами терна, лещины, молодым грабом…

Варивода и Роданов быстро скрылись в зарослях.

Облака все ниже и ниже ложились на горы, давили их своей лохматой грудью. Где–то над горой блеснула молния. Лесом пробежал порывистый ветер. Листья на кронах затрепетало.

Пограничники не впервые были свидетелями карпатской грозы. Не раз мокли под ней, пересиживали и в пещерах, под валунами. Но в этот раз они были не сами.

Куда же им деться?

Громыко увидел невдалеке какую–то пещеру. Осмотрев ее, он доложил:

— Пещера другого выхода не имеет. Я насчитал девять шагов в глубину.

Полил внезапный дождь. Другое укрытие искать было некогда.

«Плотогоны» разместились в самой глубине пещеры. Грива и Громыко устроились у входа.

Яркая молния разорвала облака. Сыпанул град. Небольшой безымянный ручей, в котором перед грозой и по колени не было, теперь клекотал, как водопад. Он вышел из своих узких берегов и смыл все, что встречалось на его пути: коряги, ветки, колоды. Слышно было, как по склону горы катились камни и громко падали в воду.

Грива отстегнул от пояса неразлучный фонарик и, подсвечивая бледненьки лучом, прошелся в глубь пещеры. Задержанные разлеглись на сухих листьях, заложили руки за шеи, по–домашнему отдыхали. «Может, и правда плотогоны? — подумал он, то тут же и возразил сам себе. — А пистолет? А таинственный рюкзак? А почему убегали по воде? Чтобы след не оставить для собаки?» Грива вернулся на свое место, спустя минуту еле слышно сказал:

— И не думалось тут заночевать…

— Может, и не заночуем? Если бы нашли нас, — прошептал Громыко.

— Найдут, если Варивода и Роданов добрались до группы начальника заставы. А если нет?..

На улице быстро темнело. Грива до боли в глазах всматривается в чащобу над потоком, но различить что–нибудь не может. Ливень не прекращается: то полощет дождем, то присыпает градом. Теперь Громыко идет в глубину пещеры посмотреть, как ведут себя задержанные. Грива напрягает слух. Сквозь шум ливня его настороженное ухо ловит карканье ворона. Оно приближается. Грива притаился за валуном. Вот из–за кустов вынырнула неясная фигура, снова каркнула.

Спотыкаясь, хватаясь за кусты, человек приближается к пещере. Дождь барабанит по брезентовому плащу, вроде по жестяной крыше. Ни у Вариводы, ни у Роданова не было с собой плаща. Может, это кто–нибудь из группы прикрытия? Но почему не подает условный сигнал «свои»?

Значит, это кто–то чужой.

Карканье услышали и «плотогоны». В свете фонарика Громыко заметил, что они мельком переглянулись.

Грива подкарауливал «ворона».

Плащ зашелестел совсем рядом. Грива спросил пароль. Человек дернулся назад. Но от удара прикладом автомата «ворон» растянулся между камнями. Грива нагнулся, чтобы рассмотреть человека. Пружинистый бросок сбил его с ног…

Громыко ничего не слышал и не видел. Он внимательно следил за нарушителями в пещере. Только когда извне долетел стон, быстро оглянулся. Но сколько он ни прислушивался, больше ничего не услышал. Громыко посветил, негромко позвал командира. Грива не откликнулся.

…Варивода и Роданов не успели дойти до Черной скалы. Захваченные страшной грозой и ливнем, они спрятались под гигантским валуном.

Шумно падали деревья. С грохотом скачивались камни.

Только перед холодным рассветом двинулись дальше — на связь с группой начальника заставы.

На берегу ручья, под валуном, неожиданно нашли Гриву. Он лежал раненый, мокрый, ослабевший от потери крови.

— В пещере остался сам Громыко, — чуть слышно сказал Грива. — Поспешите к нему. А я соберусь з силами и как–то доползу… Тут близко село…

Роданов молча достал санитарный пакет, перевязал командира.

Лежа на носилках, сделанных пограничниками из двух жердин и дикого винограда, Грива коротко поведал бойцам свои приключения. Вместе с «вороном» он скатился к ручью. У него выпал из рук автомат. Они неистово кувыркались на берегу, а потом бултыхнулись в воду. В это время Грива ощущал острую боль в левой лопатке. Но он не выпустил «ворона», сколько имел силы, держал под водой. Пока какая–то плавучая колода не сбила его. Стремительное течение вынесло Гриву на пологий берег. Он потерял сознание. А когда очнулся, то поблизости никого не было. Что случилось с «вороном», он не знает. Собравшись с силами, Грива подполз под камень–валун, испугал косулю и примостился на нагретом зверьком месте.

Роданов и Варивода принесли Гриву в село, быстро нашли сельсовет. Варивода сейчас же бросился к телефону, несколько раз крутанул ручку и вовсю прокричал в телефонную трубку:

— Алло! Застава!.. Застава!..

В трубке ни звука. Еще раз рассерженно крутанул ручку, позвал в трубку. Аппарат упрямо молчал.

— Что же теперь будем делать? — встревоженно спросил Роданов. — Вы, товарищ командир, ранены… Судьба Громыко неизвестна… Телефон молчит…

Скрипнула дверь. На пороге встал испуганный и удивленный председатель сельсовета. Вся его одежда была залеплена глиной. В сапогах хлюпало. Неразборчиво пробормотав приветствие, председатель посмотрел на знакомого ему Гриву, бойцов, на телефон и сказал:

— Восемь столбов как не было — чик, — махнул рукой, подчеркивая слово «чик». — Провода, как нитки, путаются под ногами…

— Что, гроза побила или подрезаны? — спросил Варивода.

Председатель повторил — «чик» — и пограничники так и не поняли, что случилось со столбами.

Грива попросил послать кого–то верхом на коне и передать на заставу донесение.

— Сам поскачу! — сказал председатель.

…Громыко на своем подземном посту размышлял: «Идти на поиск командира нельзя. Но и оставаться наедине с четырьмя задержанными — не сладко… И дождь не перестал. Вот–вот вода зальет в пещеру… И камни могут завалить выход… Вести на заставу?.. Так они, как зайцы, разбегутся… И патронов, наверное, осталось мало…» Громыко снял диск с автомата, потрогал пальцем и похолодел. Ни один патрон не подставил свое твердое тело под палец. «Что же делать?» — Громыко механически ступил два шага, и под сапог попало что–то продолговатое, не похожее на камешек. Посветил тусклым лучом фонарика и увидел пистолет ТТ, найденный Родановым и Вариводой в ручье. Рядом лежал брезентовый рюкзак. Громыко поднял ТТ, проверил обойму. У ней было шесть патронов. Стало легче на душе.

В пещере все труднее дышать. Громыко закашлялся. Это зачадили «плотогоны», как цыгане в шатре. Громыко подошел к ним, вытянул левую руку с фонариком, присмотрелся. Вдруг камешек больно ударил его по руке. Фонарик выпал, но не погас. Он осветил нахмуренные, решительные лица «плотогонов». Тот, кто назвался Левком, медленно встал, за ним поднялись остальные. Громыко увидел в их руках камни. Тогда он недолго думая навел пистолет на Левка. Левко начал приседать все ниже и ниже, словно хищник, готовящийся к прыжку на свою жертву. Сквозь сжатые зубы Громыко спросил:

— Что, нападение?

— Конечно, нет. Это с потолка упал камушек, товарищ…

— Я тоже могу бахнуть. Назад!

Плотогоны отпрянули.

Громыко поднял фонарик, сурово предупредил:

— Чтобы больше ни один камень не упал с потолка. Ясно? Иначе срежу первой же пулей. Вопросов нет?

— Есть, товарищ.

— Подавай.

— С вами поговорить можно? — начал Левко. — Мы хотим миром поговорить…

— Я на посту. Разговаривать с дежурным не разрешается. Но жалобы выслушаю.

— Возьмите себе, товарищ, из того мешочка денег сколько хотите и идите отсюда. Согласны?

— Не понимаю. Что вы сказали?

Громыко осветил лицо Левка. «Плотогон» обеими руками оперся о колени, его выкатившиеся глаза впились в пограничника.

В пещере залегла напряженная тишина.

— Деньг–ги–и, деньги! Тысячи-и! — змеем шипел Левко. — Согласны?

— До утра еще далеко. Подумаю!

— Мы не хотим ждать! — воскликнул Левко.

— Не хотим! — эхом откликнулись «плотогоны».

Их руки снова потянулись к камням. Видать, догадались, что имеют дело только с одним пограничником. Громыко поправил пустой автомат, обнадеживающе ответил:

— Подумаю.

Задержанные со значением переглянулись. Громыко отошел, погасил фонарик. Где–то сверкнул далекий сполох молнии. Пограничник увидел — выход из пещеры до половины засыпан камнями. Он протянул руку на улицу, наполнил горсть дождевой водой, умыл глаза, лицо. Потом нащупал рюкзак. Пальцы почувствовали, что за прорезиненной тканью лежат какие–то плитки, похожие на пачки галет. Пограничнику непреодолимо захотелось есть. И он не удержался от искушения, развязал рюкзак, вынул одну пачку. Пачка оказалась слишком твердой. Громыко понюхал ее, лизнул языком и сплюнул.

— Вот гады, — выругался шепотом. — Тол! Куда же они его несли? К мосту или в железнодорожный туннель?..

Громыко еще раз послал руку в рюкзак и чуть не ахнул. Пальцы коснулись новехоньких хрустящих бумажек. «Деньги…» Хотел присветить, но батарейка в фонарике села.

С пещеры ревели «плотогоны»:

— Согласен или нет?! Не хотим до утра!

Громыко прилег за выступом валуна и приготовился к бою. В глубине пещеры хищно поблескивали огоньки. «Плотогоны» больше не требовали согласия. Они действовали. Подожгли сухие листья; едкий дым с запахом гнилья пополз на Громыко. У него заслезились глаза.

— Что вы там жжете? — сурово спросил пограничник.

— Да… тут у одного штаны тлеют, — ехидно ответил из глубины Левко. — Мы уже гасим…

На самом деле «плотогоны» все ближе и ближе подгребали к нему тлеющую листву. «Вот гады. Решили выкурить меня…» Громыко снял картуз, закрыл им рот и пополз к выходу. Только он примостился у отверстия, на него полетело несколько камней. Потом зашлепали постолы[6] задержанных.

— Назад! — скомандовал Громыко и дважды выстрелил из пистолета в потолок. — Кто сделает еще хоть шаг, убью!

В пещере заколебались.

— Товарищ, мы задыхаемся! — послышался жалостливый голос.

— Тушите огонь!

— Тушим. Но вы надумались или нет?

— Согласен.

— Тогда пустите нас. Еще не поздно.

— Пусть посветлеет. Посмотрю, что у вас за деньги, тогда… Может, там доллары? Что я с ними буду делать?

Задержанные притушили огонь, но в глубь пещеры не вернулись. Они жадно дышали свежим воздухом.

Легонький ветерок стряхивал капли з деревьев, разгонял облака. Засинело небо. Заиграла вокруг густая зелень. Защебетали утренние птицы. Неожиданно послышались приглушенные голоса.

Говорили, топали, шелестели где–то недалеко.

Ни присмотреться, ни хотя бы оглянуться Громыко не мог. На расстоянии двух метров в пещере лежали «плотогоны». Они в любое мгновение могли вскочить на ноги, дико кинуться на него, смять и разбежаться…

А голоса звучали все громче, приближались.

Их услышали задержанные и постепенно подползли к выходу. Еще шаг, еще два, и они… В пистолете четыре патрона. Не промахнется ли он? Громыко поднял пистолет… Но что это? Решительные лица «плотогонов» мгновенно посерели, злые волчьи глаза погасли… Левко съежился, втянул голову в плечи. В это мгновение за плечами Громыко с грохотом покатился камень, и к проходу в подземелье друг за другом спрыгнули Варивода, Роданов. Тольки тогда Громыко оглянулся, увидел начальника заставы, встал и доложил:

— Группа задержанных в количестве четырех человек, рюкзак со взрывчаткой, деньгами, пистолет — все в целости. Разрешите покинуть пост?

— Разрешаю, товарищ Громыко.

«Плотогонов» привели на заставу. По дороге пограничники нашли мертвого «ворона». Стремительное течение выбросило его на берег.

ШУСТРЫЙ ИЛЮХА

Небольшой мальчишка — с вихрастыми волосами, торчащими из–под старенькой шляпы, в поношенном кептарике с деревянными застежками вместо пуговиц, в красных штанцах в «дудочку» и самодельных легоньких постолах — несмело подошел к заставе. Гордею Гриве как–то сразу понравился этот гуцуленок.

К заставе ежедневно прибегало много мальчишек, но то были по большей части крикуны, непоседы. Илья же мог часами стоять невдалеке от зеленого грибка часового и, сомкнув припухшие губы и нахмурив пшеничные бровки, любоваться его винтовкой или автоматом, серебреными шпорами всадников, их ретивыми конями. Он переступал с ноги на ногу, поправлял шляпу на непослушной шевелюре, и тогда на его расшитом ремешке покачивалась медная цепочка от ножика. Ремень, как и ножик с цепочкой, — подарки неня.

Неньо Ильи вместе с пограничниками ставит коло заставы высокую наблюдательную вышку. Засмотрелся Илья на вышку и представляет себя на ней караульным великого государства. Илья знает, что с той вышки можно увидеть аж четыре страны — Чехословакию, Венгрию, Румынию и любимый край — Украину. А если посмотреть через маршальский бинокль?! Что тогда! Илья увидел бы? Ого–го!

Может, сегодня Илья и побывал бы на вышке, где дыхание перехватывает от высоты. Вон видишь, как сочувственно смотрит на него Гордей Грива… Если бы с заставы не вышел начальник лесоучастка, друг отца Ильи. Неуклюжий, як медведь, с длинными усами, он остановился перед мальчишкой, повеял густыми, будто травостой, бровями и спросил:

— А где отец?

— Да во–о–он же, вышку делает.

— Гм. Так он по делу. А ты что тут делаешь?

— Смотрю себе… — смущаясь, ответил Илья.

— Гм, смотрю себе, — прижмурился лесоруб, — значит, баклуши бьешь, Илюха–шустряк. А у нас возница споткнулся и вывихнул ногу и теперь в больнице. А ты уже такой, что мог бы и возницу заменить, а?

— Так почему нет? Вот спрошу неня…

— Я сам его спрошу. — И, подобрев, добавил: — Так ты, Илюха, завтра с утра кабы был у меня. У тебя долгие каникулы?

— А все лето, вуйко[7]…

— Это хорошо… Будем резать лес при границе.

Отец не перечил Илье стать возницей. Даже обрадовался, что сыну случилась посильная работа на лесоучастке. Подвезти лесорубам инструмент или еду, насыпать коням овса в желоба и повести к ручейку напоить — не столь уж и тяжелая работа. И лесосека недалеко. Катайся себе туда и назад в сопровождении как не лесорубов, так мастера или пограничников…

Утро застало Илью около конюшни лесоучастка. Вихор и Зорька задумчиво похрустывали бураками с овсом. Илья чистил их скреблом и щеткой. Умные животные стояли спокойно, покорно подставляли головы, когда ездовой клал на них шлеи. Илья предусмотрительно повыдергивал гривы из–под шлей, чтобы не натереть коням шеи, выровнял постромки[8], чтобы орчики не били их по ногам. Лесорубы смотрели на Илью, попыхивали трубками и говорили между собой:

— Гляди, Илья ведает дело…

— Это есть отрада ему.

— А най тямует[9].

Возле кладовой нагрузили Илье на телегу свежеиспеченного хлеба, положили солонины, поставили дежечку[10] брынзы, мешочек кукурузной муки, а сзади пристроили медный казан. И — в путь.

Теплый, радостный день плывет над Карпатами.

Илья медленно едет знакомой дорогой. Впереди, на расстоянии километра или и того меньше, идут себе гуртом лесорубы, говорят.

Море лесных цветов очаровывает мальчишку. Почти до колес припадает расцветающий зверобой, розовыми лепестками дрожит шиповник, крепкими головками желтеет донник. Над оврагами и какими–то старыми ямами цветет плакун–трава. Притягивают взгляд первые черники, нежные сыроежки, плоскоголовые маслята.

А птицы? Что они вытворяют с самого утра в лесу!.. Заслушался маленький возница, засмотрелся, замечтался… Вдруг Вихор и Зорька подняли головы, фыркнули, дернули вожжи, сдали назад. Илья посмотрел вперед и увидел совсем недалеко от дороги оленя. Олень удивленно глянул черными большими глазами на коней, топнул ногой и, пока Илья подбирал вожжи в руки, прыгнул с дороги в сторону, исчез в зарослях.

Илья аж на ноги встал. И в это мгновение он заметил, что следом за рогатым оленем метнулся маленький олененок. Он застрял в сухоломе, перевернулся на спинку. Илья накинул вожжи на ветку дубочка, что рос у самой дороги, подбежал к сухолому. Он упал на оленя, обхватил его как маленького ребенка руками. Олененок отчаянно упирался, но не мог высвободиться из чутких рук мальчишки.

Олененок был мокрехоньким от ушей до копытцев.

— Файно[11] выкупался в росе, — ласково заговорил к нему Илья, — но ты не дергайся, не плач, не дрожи. Я тебя не убью. Вот нарву травки, вытру, осушу…

Илья протянул руку между сухоломом и прошлогодними слежавшимися листьями. Они щекотно зашелестели под пальцами. Но вместо листьев он поднял сероватые, странно испещренные бумаги. «Ого! — сказал себе Илья. — Какие интересные. А пусть потом погляжу». И понес бумаги вместе з олененком в телегу.

На лесосеке телегу встретили знакомые пограничники во главе с командиром отделения Гордеем Гривой. Они проверили у лесорубов пропуска. Илью только в шутку спросили:

— А у тебя, Илья, есть бумаги?

— А маю, маю[12], — неожиданно ответил мальчишка.

— Что, на этого олененка паспорт получил в заповеднике?

— Нет. Я его поймал по дороге. А бумаги вот… берите.

Гордей Грива взял с рук Ильи бумаги, удивленно изучает их. Что за чудасия?.. «Бер–бер–бер», — беркает командир, а понять написанное на чужом языке не может. Столпились пограничники вокруг командира, рассматривают рисунки.

— Это какой–то царь, — вмешивается Илья, — оставьте мне. Я отвезу сестричке. Най[13] играется.

Один из пограничников взял бумажку в свои руки, понюхал и воскликнул:

— Чтоб я пропал, если в этой обвертке не лежал шоколад!

— Да что вы, ребята, — сказал лесоруб, стоящий вблизи. — На наших лесосеках чоколяды[14] испокон века не росли. Да и из лесорубов ими еще никто не лакомился. Разве что у пана лесничего иногда бывало…

— Обвертки совсем свежие, — сказал Грива. — Как они попали сюда? — И к Илье: — Где ты нашел эти бумаги, Илюша?

— Сейчас покажу. Вот най заберут все с телеги.

С лесосеки возвращались на лесоучасток вчетвером: Илья, два пограничника и Гордей Грива. На том месте, где Илья поймал олененка, караульные распрощались с юным возницей.

Они захватили з собой бумаги с «царем».

Илья же быстренько поехал домой, радуясь, что везет такой неожиданный подарок сестричке Домке и младшему братику Устимке.

Еще от калитки крикнул Домке и Устимке, которые игрались во дворе под грецким орехом:

— Ну–ка, угадайте, что у меня в мешке?!

— Пока–жи, Илюша, — затянул Устимка, — по–ка–жи…

— Зверюгу ймыв[15], вот что! — сказал Илья и показал мордочку олененка. — Волк, г–рр–рр…

Домка выпустила корзинку из рук и с криком и воплями побежала в хату.

— Мамця, Илья волка ймыв. Я боюсь во–лка!

— Не кричи, глупенькая. Это не волк! — крикнул ей вслед Устимка.

— Гр–р–р, — пугал Илья Устимку, — баць[16] его лобиком.

— А я не боюсь козочки, а я не боюсь…

— Это олененок, Устимка.

Дверь сеней чуток приоткрылась, из–за нее выглянули испуганные глаза Домки. Она недоверчиво смотрела на Устимка, который уже гладил олененка по головке и слезно просил:

— Илюша, подари мне олененка, подари!

— Нет, я его Домке отдам. Она вырастит из него большого оленя. Он будет у нас во дворе пастись. И тогда к нам со всех жилищ будут приходить люди смотреть, о!

— А ты мне еще поймаешь, Илюша?

— Поймаю.

— А я олененка выращу и пущу в лес. Потом он сам к нам будет прибегать. Да, Илья? Правда, будет?

— А будет.

— Но ведь ты возьмешь меня с собой, Илья? — заглядывает Устимка в глаза брату. — Я хочу видеть, как ты будешь ймать олененка. Возьми…

Илья задумался. Оно вдвоем веселее ехать. Но… пустит ли мать братика?

Но пока что Илья сел обедать. А мать сказала — вот придет отец с заставы и сделает олененку клеточку.

Домка уже приготовила зверушке кукурузную кулешу[17], посыпала сахаром, но олененок не ел. Мать достала соску, налила в бутылочку молока, надела соску на шейку и подставила к мордочке зверушки. Олененок крутнул головкой, будто стеснялся сосать при чужих. Но когда мать запихала соску ему в рот, олененок весело зацмокал[18]. Дети радостно забегали вокруг него. Илья аж присел, смеясь со смешной скотинки. Он совсем забыл и про «царя» на шоколадных обвертках, и вообще о найденных бумагах. Наконец и сам подсел к миске с кулешей. И так вкусно обедал, будто настоящий лесоруб.

Тем временем найденные Ильей бумаги з «царем» заставили Гордея Гриву отослать пограничника Громыко на заставу. А сам он остался с Вариводой в районе лесосеки…

— Когда обнаружили обвертки? — с необыкновенной заинтересованностью спросил начальник у Громыко.

— Минут тридцать тому.

— Где именно?

— На изгибе ручья.

— Ясно. Что вы заметили на местности около тайника с шоколадной обверткой?

— Трава не смята. Роса не струшена. Следов нет.

— Возвращайтесь на лесосеку, — приказал начальник, — и внимательно несите службу. Находка мальчика очень интересная…

— Слушаюсь.

Выслав Громыко, начальник со звоном отомкнул железный сундучок, где у него хранились секретные документы, достал только что полученную тревожную телеграмму из отряда. Еще раз перечитал ее, быстро подошел к карте. Вот оно, голубоватое «кольцо» ручья вблизи дороги. Он хорошо знает эту местность. Зимой тут хоть писанкой[19] покати — такая пушистая снеговая равнина з темно–зеленимы елками, может, столетнего века. Ранней весной, когда тает снег, над родником, в тенистых местах, еще долго блестят серебряные осколки льдинок. Летом ручей зарастает густой травой, а дно его берется зеленим налетом мха. Прибежит косуля напиться, сдвинет копытцем камушек, и он беленькой точкой булькает в прозрачную водичку. Осенью ручей и его берега засыпает листва бука, орешника, струшенная хвоя. След человека тонет в этом настиле. Но сейчас конец мая?! Над потоком буйно поднимается молодая трава, вытягивается в стебли. Наступи, и след отпечатается, как печать на зеленом листке. «Если эти обвертки спрятаны были немецкими летчиками, то в каком же направлении они пошли, не оставив после себя следов? Неужели по ручью? А это хуже… Жар может не взять след. Запах вода смывает. А где парашюты экипажа? Это же не иголка в стоге сена».

Начальник вернулся к столу, протянул руку к зеленой коробочке полевого телефона, позвонил и вскорости услышал знакомый голос начальника отряда.

— Товарищ полковник, докладывает «Стог», — сказал в трубку начальник заставы. — Дозорный наряд командира отделения Гривы тридцать — тридцать пять минут тому в квадрате 24–03, вблизи безымянного ручья, где сегодня началась порубка, обнаружил спрятанную обвертку от шоколада немецкой фирмы «Дубль В», изготовленного в Берлине с портретом Гитлера. Полагаю, что эта деталь имеет отношение к присланной вами шифровке… Мое решение? Выслал усиленный дозор в район лесосеки. Сейчас посылаю группу преследования с служебной собакой Жаром. Все подступы к границе перекрываю немедленно… Слушаюсь!.. Будет исполнено!

Когда пограничник Заграйко з двумя товарищами, взяв собаку Жара, отправился на поиски следов, начальник собрал остальных бойцов и младших командиров заставы, сообщил им тревожную новость:

— Прошлой ночью немецкий разведывательный самолет нарушил воздушное пространство в районе города К. Зенитчики подбили самолет. Он упал где–то в лесу. Обгоревшие его останки найдены. Погибших летчиков не обнаружено. Есть основания думать, что экипаж воспользовался парашютами и приземлился в пограничной полосе. Вполне вероятно, что летчики попытаются перейти через границу. Может, на участке нашей заставы. Мы имеем весьма неожиданную находку …

Начальник заставы передал присутствующим обвертку шоколада.

— Узнаете, кто на портрете!?

— Узнаем, — ответило несколько голосов, — их фюрер… Гитлер…

— Проверка контрольной полосы не обнаружила нарушения границы, — продолжал начальник заставы. — Очевидно, короткая летняя ночь не позволила экипажу перебраться через полосу…

Зазвонил телефон. Все присутствующие затаили дыхание, ждали, что скажет зеленая трубка.

— Следы ведут в ручей? — переспросил начальник заставы. — Значит, водичкой? А как вы обнаружили? Ага. Сдвинутые камешки лежат мхом вниз? И так на расстоянии пятисот метров? О, это хуже. Там трясина… Жар дальше не берет след? Хорошо. Оставайтесь возле ручья…

И, обращаясь к присутствующим, приказал:

— Всем получить у старшины сухой паек на сутки. И быть готовым к выходу на границу!..

А Илья, ничего не зная обо всех этих событиях, тем временем вез тросы на лесосеку. Рядом с ним сидел Устимка. Братик упросил–таки мать, и она отпустила его с Ильей.

Устимка не сводил глаз с дороги — так ему хотелось увидеть олененка.

Проехали они, может, с полтора километра. В тени деревьев мальчишки не заметили, как сначала редкие, потом более густые облака закрыли солнце. Когда телега протарахтела через мостик, над горами блеснула молния. Начал накрапывать дождик.

Мальчишки натянули на себя брезент, которым прикрывали продукты. Вихрь и Зорькa шли вперед ровным шагом. В небе оглушительно загремело.

— Ты не боишься грома, Устимка? — спрашивает Илья.

— Нет. Он же только в горах толчется, правда, Илюша?

— Ну да, в горах.

— А олененок теперь, наверное, не выбежит на дорогу?

— Спрятался от дождика.

— Вот и не спряталось, Илюша. Я буду файно смотреть на дорогу, вот и увижу. — Устимка немного приподнялся и испугано крикнул к братику: — Что это, Илюша?!

Илья схватился на ноги.

— Это… это па–а–аводок, Устимка!

Илья насильно усадил Устимку на Зорьку. Сам выхватил из–за пояса нож, кинулся к постромкам, обрезал их, запрыгнул на Вихря. Конь почуял опасность, рванулся на склон горы. А внизу уже разлился неожиданный паводок — где–то в горах прошел большой дождь. В узкой долине над ручьем, где пролегала дорога, клекотало, булькало, пенилось, будто в казане над сильным огнем.

Кони со всех сил лезли между кустарниками на гору. Устимка обеими руками держался за гриву Зорьки. Рядом ковырял землю копытами Вихрь. На нем пригнулся Илья. Он кричал братику:

— Устимка, вода телегу столкнула. Держись!

— Я держусь, Илюша.

— Кони сами не пойдут в воду. Они знают!

Выбрались на ровное место. Впереди не было ни густого леса, ни кустарников. Виднелись под низкими облаками одинокие группы орешника. Везут кони вымокших мальчишек, а куда? Спаслись от стремительного течения, а теперь могут наскочить на волков. Однако неньо говорил Илюше, что волки боятся грома, вот где–то попрятались. Илья вспомнил, что совсем недалеко, за лесосекой, начинается граница. Хорошо, если их встретят пограничники. А если не встретят?..

Кони идут и идут.

Мальчишки сидят на них молча, приникли. А от нависших облаков аж грустно, хотя еще далеко до вечера. Наконец впереди что–то показалось, вроде башни. Кони подошли к ней и уткнулись головами.

— А–а–а, хитрые, — обрадовался Илья, — смотри, Устимка, кони сено почуяли. Под навес привезли. Вот шустрячки… — Потом осмотрелся и воскликнул: — Да это же начинается полонина, горное пастбище! Я же тут был с неньом!

— А волков тут нет, Илюша? — дрожащим голосом спросил Устимка. — Я боюсь вовков…

— Не бойся, — подбодрил братика Илья, — тут недалеко пограничники. С оружием, о!

Над навесом добротная крыша. Она установлена на четырех угловых столбиках. К ним и привязали коней. Илья, полез по столбику на сено. Спустя минуту он повеселевшим голосом крикнул братику:

— Устимка, а тут сухо–сухо и тепло. Лезь ко мне!

— Я упаду, Илюша!

Илья мгновенно ссунулся вниз, подсадил братика. И вот мальчишки уже в сухом сене, как воробышки в гнезде копошатся. Все глубже и глубже погружаются в ароматное сено.

— Илюша, — послышался голос Устимки, — погляди, что–то бе–ле–нькое, бе–ле–нькое…

— Это какая–то… материя! — удивился Илья, вытягивая из–под сена тонкую, крепкую и скользкую материю. Как вода, щекотно выбегала она из его чувствительных ладоней. — И бахрома… Что это?

— Бр–р–р… холодно мне, Илюша.

— А, что будет — то будет. Снимай мокрую сорочечку, Устимка. Я тебя укутаю вот этой хорошей рядниной!

Братики завернулись в белоснежную материю, прикрылись ароматным сеном по самую шею, только головки видно, чтобы удобнее было присматривать за лошадьми.

Где–то в стороне бушевал большой ливень.

Над полониной катились низкие клубящиеся облака, посыпая молодую траву росистым дождиком. Кони спокойно пофыркивали внизу, хрустели сеном. Братики согрелись в сене как у мамы под перовым одеялом. Им захотелось спать. Первым замолчал Илья. Устимка спросил:

— Илюша, ты уже спишь?

— Нет.

— О волках думаешь?

— Нет. Про царя, Устимка.

— А какого царя? Расскажи мне.

— Когда ловил олененка, то нашел я того царя… на бумажечках, о! Пограничники взяли. Сказали, что это всех шпионов царь, о! Ну, спи, Устимка, спи. Дождь прекратится, солнышко выйдет, а может пограничники нас найдут, тогда и домой пойдем. Спи…

Но Устимка не мог уснуть. Для него все это было необыкновенно интересным и таинственным: царь, шпионы, пограничники, белая ряднина в сене под навесом… Он минуту молчал, потом освободил руку и дернул Илью за волосы, показывая на холм:

— Смотри, смотри, Илюша, ноги!

— Что ты, Устимка? Какие ноги ты увидел? То облака…

— Разве облака ходят? Во–о–он!

Илья неохотно выглянул со своего гнезда и схватился, как ошпаренный. Устимка не ошибся. Одна… две… три. Три пары ног идут в сторону границы. Илья не видел фигур тех, чьи это были ноги. Их спрятали облака. Но ноги, как ножницы: мах–чик, мах–чик, мах–мах… «Ой, это нас разыскивают!» — обрадовался мальчишка и крикнул:

— Идите сюда–а–а-а! Мы ту–у–ут! Под наве–есом!!!

Ноги остановились. Потоптались на месте. И — неожиданно пошли дальше. Скоро они совсем исчезли, как будто вместе с облаками поднялись над землей.

— Не–е–ет… — растерянно сказал Устимка.

— Это не наши, — встревожено сказал Илья. — Точно, Устимка, не наши люди.

Дождь не прекращался. Не видно было ни единого просвета на небе. Мальчишки согрелись, обсохли и уснули. Устимка что–то прижимал руками к груди. Наверное, во сне ловил олененка…

Но не спали пограничники. Як только над горами заклубились облака, они вышли на линию границы. На помощь им пришли лесорубы. Они вместе з пограничниками встали на лесосеке на зрительном расстоянии друг от друга. Отдельные поисковые группы вышли в тыл приграничной полосы.

Мальчишки спали в сене под навесом и ничего не знали, что творилось вокруг. Илье снилось, что он с Гордеем Гривой и другими пограничниками мчит на своем Вихре в атаку на фашистов. И вот как раз в разгаре стремительной атаки Илья слышит не команду, а чей–то ласковый голос:

— Эй, Илья, проснись! Да вставай же, парень!

Еле раскрылись веки у Ильи.

— Вот шутник, — не умолкает над ним знакомый голос. — Вставай же, браток. Уже дождь перестал. Небо прояснилось. Хватит вылеживаться.

Илья шире раскрыл глаза. И первое, что он увидел, — не Зорьку. Красную звезду на зеленой фуражке. Илья усмехнулся. Узнал командира Гордея Гриву.

— Да и крепко же ты спал, шустрый Илюха, — говорит Грива, — может, с полчаса наблюдаем за твоим хозяйством, размышляем, кто бы мог завести аж сюда коней с лесоучастка? Кто заехал на них аж сюда, до самой границы? А это вот какой нарушитель!..

— Да мы не–е–е шпионы, — смутился Илья. — Вот если бы видели вы, как тут ходили…

— Кто ходил, Илюша? — насторожился Грива.

— Облака. Вот та–а–а-кие… в сторону границы. Мы их звали, а они убежали. Да, правду говорю, — лохматая, засыпанная сеном головка поднялась рядом с плечом Ильи.

Илья рассказывал Гриве обо всем, что з ними случилось.

Грива удивленно разглядывал сорочки братьев.

Илья виновато сказал:

— Это не наше, дядя командир…

— А где же вы взяли?

— Мы нигде не брали! — говорит Устимка. — Это такая ряднина в сене лежала…

— Ну–ка, снимайте эту ряднину.

Братики переоделись в свои подсохшие сорочки. Грива разгреб сено кинул вниз три белых, наспех свернутых комка шелковой материи.

— Па–ра–шю-ты? — заморгал глазами Заграйко, который, придерживая на поводке собаку, стоял под навесом.

Сползая с навеса, Илья только теперь увидел, куда вони попали.

— Ого–го, да это мы уже к границе забились?..

Грива з Устимкой сели на Зорькy, а Заграйко с Ильей — на Вихря. И они двинулись вниз.

На лесосеке Грива завел мальчишек в колыбу[20], где размещался оперативный пункт начальника заставы. Сюда же занес три парашюта. У начальника заставы исчезли все сомнения. Итак, экипаж сбитого самолета где–то на участке границы дожидается темноты.

В два часа ночи на краю лесосеки, в овражке, по которому бежит ручей, прозвучало несколько коротких автоматных очередей, словно перекликались луговые птицы — коростели. В небо поднялась красная ракета. Начальник заставы с оперативной группой бросился в овражек. Ракеты друг за другом нависали над овражком. Отстреливаясь из пистолетов три черные фигуры согнувшись бежали к границе.

— Стой! Руки вверх!!!

Фигуры запетляли, но упрямо рвались вперед. И тут наперерез им кинулся Жар. Пес прыгнул на грудь переднему нарушителю, сбил его с ног. Подбежали Заграйко и Громыко, оттащили Жара, вырвали из рук задержанного пистолет. А Жар уже потрошил второго нарушителя.

Грива метнулся к третьему, что вот–вот мог перебежать границу. Но споткнулся о камень растянулся на мокрой земле. Именно в ту минуту беглец оглянулся и трижды выстрелил назад.

Грива схватил увесистый камень, изо всей силы бросил его в нарушителя. Тот закачался, схватился за ель. И тут его окружили пограничники. Прижатый к ели, под дулами винтовок и автоматов, враг поднял руки вверх.

Утром Илья уже знал, кто возле границы ел шоколад в обвертке с «царем».

МЫ ЕЩЕ ВЕРНЕМСЯ!

Июнь в Карпатах пахнет молодим медом, белыми грибами, душистостью трав, терпким дубовым листом, дымком костров лесорубов. Вызванивает пением птицы. Искушает путешествиями в горы — к синему небу, к орлиным гнездам.

Волшебный июнь в Карпатах.

Таким остался он в памяти пограничников — июнь сорок первого года.

Воскресенье Гордей Грива встречал на наблюдательной вышке. По ту сторону границы лежал порубанный орешник, чернела свежевспаханная земля.

Из–под развешенной маскировочной сетки грозно проглядывали жерла орудий.

— Ой, не для учений, товарищ начальник, поставили фашиста свои пушки… — по–граждански доложил об увиденном Гордей Грива.

— Для войны, Грива. Для войны, — озабочено покачал головой начальник заставы. И, сочувствующе посмотрев на уставшего Гордея, приказал: — Идите отдохните, Грива. Я сам приму наряды с границы.

— Слушаюсь.

С границы возвращались мокрые от росы наряды. Пограничники быстро протирали ветошью оружие, пили чай и ложились спать в зеленые палатки. В тени сада спалось приятно и привольно. Ветки яблонь с маленькими обильными плодами тихо шелестели, нашептывали сказочные чудеса. Снилось Гриве, что он протянул руку до серенькой горлицы, что присела на ветке и наклонила ее к входу в палатку. И вдруг откуда–то прозвучал надрывный крик:

— Тревога! Застава, к оружию!

Грива схватил автомат, стоящий рядом с кроватью, на ходу подпоясался ремнем с гранатами и запасными дисками и выскочил из палатки. Слышались взрывы снарядов, треск автоматов. Кто напал? Но раздумывать некогда. Вместе с друзьями Гордей прыгнул в заблаговременно выкопанные окопы, припал к бойницам. Вся застава за считанные минуты ощетинилась дулами винтовок, автоматов, пулеметов. Пограничникам безразлично, что они только в трусах и майках. Были бы под руками патронташи, диски, гранаты.

Лица у бойцов побледнели, стали более суровыми.

— Приготовиться. Ждать моей команды, — слышится напряженный голос начальника заставы.

Из–за кустов появились каски захватчиков. Они ползут. Вот враги уже приблизились к полосатому пограничному столбу с советским гербом. И в это мгновение прозвучала властная команда начальника заставы:

— Зас–та–ва, огонь!

Каменный склон холма вспыхнул огнем. Как будто невидимая рука гиганта выбила из него множество искристых снопов. Пулеметные и автоматные очереди секут низенькие кустики лозняка, косят траву, вспахивают влажный грунт. Широкоплечий вездесущий старшина разносит по окопам цинковые коробки с патронами и обмундирование пограничников.

Враги один за другим втыкаются носами в неприветливую для них советскую землю.

Первую атаку фашистов отбили.

Начальник заставы приказал как можно быстрее одеться, пополнить боеприпасы, усиленно следить за флангами и тылом. Гордей Грива засмотрелся на заставу. Она совсем недалеко выпирала свои белоснежные стены. Гордея охватило неизъяснимое чувство жалости. Он, как и все его боевые друзья, любил и берег заставу, как родную хату, где пахнет свежим хлебом, печеной картошкой, пареным молоком, вымытым полом. И вот эта родня хата стоит изрешеченная вражескими пулями. И уже не слыхать ни запаха свежего хлеба от нее, ни духа печеной картошки… Несет от заставы, со всего рубежа перегаром пороха.

Прибегает Громыко. У него забинтована рука.

— К начальнику, — передал приказ Громыко, а сам припадает к бойнице, — идите, я заменю вас…

— Бегу…

— На рацию, — приказывает начальник заставы Гриве, — передайте открытым текстом: «Стог» первую атаку отбил. Жертв нет. Стоим твердо. Жду приказа.

Грива повторил приказ и согнувшись траншеей побежал к заставе. В радиокаморке он увидел взволнованного молодого радиста. Плотно прикрыв за собой обитые цинковой жестью двери, Грива сел рядом з радистом и начал диктовать:

— Слушайте! Докладывает «Cтог». Первую атаку отбили. Жертв нет. Стоим твердо. Жду приказ… Артобстрел…

Грива не договорил. Вокруг все загромыхало, закачалось, как горы от неслыханного обвала. За окошком с треском упала мачта–антенна. Рация замолчала…

Пограничники в это время вели огонь, отбивая повторную атаку фашистов.

— Целься по каскам!

— Бей, пока у них глаза рогом не полезут!

— Забрасывай гранатами!

Неизъяснимая ярость охватила пограничников. Отяжелевшими руками бросали они гранаты в захватчиков, утюжили их длинными очередями из пулеметов и автоматов. Ромашковый склон холма испепелился, словно по нему прокатилась вулканическая лава.

Когда ветерок развеял дым, бойцы увидели на нем много трупов.

И вторую атаку фашистов удалось отбить.

Застава горела. Но радиокаморка чудом уцелела. Только занесенный смрад чувствовался в ней, как от горевшего березового полена. Грива порывисто открыл двери, пополз к сломанному шесту, на котором скрипела перекошенная антенна. Подхватив шест, он воткнул его в разбитое оконце. Рация сначала зашипела, потом зашикала, затумкала… Радист принимал, а Грива записывал приказ начальника отряда: заставе отойти и соединиться с частями Действующей армии, которая вступила в жестокий бой.

Только приняли приказ, как над выходом из радиокаморки сползла разогретая до красноты жесть. Грива толкнул дверь, но она не открылась.

— Что будем делать, товарищ командир? — спросил радист. — Как мы отсюда выберемся?

А с деревянного потолка уже сыпались угольки.

Взгляд Гордея остановился на ляде, прикрывающей вход в подвал, где хранилось хозяйство старшины.

— Ныряй вниз! Я подам рацию…

В подвале два душника. Но выползти через них нечего было и думать — узкие. К счастью, рядом з простреленными мишенями лежали кайла и железный лом.

— Раздолбаем тыловой душник, — решил Грива.

Добротная кладка каменного фундамента трудно поддавалась.

Но все же отверстие удалось пробить. Радист с приказом в нагрудном кармане грязной гимнастерки пролез в дырку и исчез в дыму. Раненный в ногу, он еле дополз до траншеи. Там его подхватил старшина. Больше он не возвращался в подвал.

Гордей Грива, припадая к западной бойнице–отверстию, вел огонь по фашистам, пытающимся заползти с фланга.

Ночью застава отступила. Гордей Грива из подвала прикрывал ее отступление. Только под утро, когда погас пожар, он вылез через отверстие, попрощался с родной разрушенной заставой и пошел догонять своих.

— Живой! — радостно воскликнул старшина, увидев Гордея возле походной кухни.

— Живой, товарищ старшина, — усмехнулся Грива. И добавил сурово: — Не могу я в первом бою погибнуть… никак не могу. Впереди у нас еще много боев… — Гордей оглянулся. В широкой долине среди зреющих хлебов черным пятном виднелась сожженная застава. — Мы вернемся, мы обязательно вернемся! — сказал он взволнованным голосом.

— С победой вернемся, — уверенно добавил старшина.

1955–1964 гг. Карпаты.

Примечания

1

Песня «Конная Буденного» — музыка Александра Давиденко, слова Николая Асеева. Текст песни представляет собой сокращенный вариант стихотворения Николая Асеева «Марш Буденного» (1923 г.). Эту песню пели также на более привычный мотив старой солдатской песни «Трубочка» — на такой мотив сложена «Гулял по Уралу Чапаев–герой».

2

Глевтяк — мякиш невыпеченного хлеба.

3

Неньо — отец.

4

Осадчий — польский колонист на западноукраинских и западнобелорусских землях во времена буржуазно–помещичьей Польши.

5

Кептар — меховая безрукавка у гуцулов.

6

Постолы — мягкая крестьянская обувь из цельного куска кожи без пришивной подошвы, которую обычно носили с портянками, привязывая к ногам веревками (волоками); то же, что и лычаки — плетенная из лыка или иного материала крестьянская обувь, которую носили с портянками, привязывая к ноге веревками.

7

Вуйко — дядя; строгое значение — родной брат матери, в отличие от стрия — родного брата отца.

8

Постромки — прочный ремень или веревка, соединяющая в упряжке хомут с орчиком; орчик — деревянный или железный валик, к которому прикрепляют постромки в упряжке; барок.

9

А пусть соображает (западноукр.).

10

Дежечка — уменьшительное от дёжа — низкая широкая деревянная бочка, в которой готовят тесто на хлеб.

11

Хорошо (западноукр.).

12

Имею (западноукр.).

13

Пусть (западноукр.).

14

Шоколад (искаженное).

15

Поймал; дословно — поимел (западноукр.).

16

Звукоподражание удара, бах (западноукр.).

17

Еда из кукурузной муки.

18

Начал сосать.

19

Писанка — разрисованное пасхальное яйцо.

20

Колыба — жилище пастухов и лесорубов.

Content

Кирилюк Григорий Васильевич Бывальщина пограничника Гривы

Григорий Кирилюк Бывальщина пограничника Гривы Повесть

ГРИВА СТАЛ ПОГРАНИЧНИКОМ

КАК ЗВЕЗДЫ КАШУ ВАРИЛИ

ПОВАР ПРЕДСКАЗАЛ

ГРИВА СХВАТИЛ СЛОНА ЗА НОГУ

ПЕРВЫЙ «ШПИОН»

ЛАЗУТЧИК С СЕМЕЧКОВЫМИ ГЛАЗАМИ

ТАИНСТВЕННЫЙ СИГНАЛЬЩИК

ЛИСИЦА УБЕГАЕТ ИЗ ПОЛЬШИ

ОСВОБОЖДАТЬ БРАТЬЕВ

НА НОВОЙ ГРАНИЦЕ

ТИХОЙ ДОЖДЛИВОЙ НОЧЬЮ

НОЧЬ В ПЕЩЕРЕ

ШУСТРЫЙ ИЛЮХА

МЫ ЕЩЕ ВЕРНЕМСЯ!

Примечания