Борис Харитонов

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Записки разведчика

Советским и чехословацким товарищам по совместной борьбе с фашизмом посвящается.

Автор

Слово к читателю

Перед нами повесть о советских разведчиках.

Она — документальна, основана на достоверных фактах. Здесь нет домысла, нет выдуманных героев.

Мне довелось близко знать многих разведчиков этой группы. И Сергей Лобацеев, и Иван Сапко, и Павел Мельников, и Александр Богданов, да и сам автор повести были партизанами отряда «Победители», которым командовал Герой Советского Союза Д. Н. Медведев.

Б. П. Харитонов еще тогда, в нашем отряде, привлекал мое внимание своей обаятельностью и беззаветной храбростью. Этих своих качеств он как бы даже стеснялся.

Помню: глубокий тыл врага. Харитонова посылают на задание. У него очень болят ноги, каждый шаг причиняет страдание. Но он пошел. И задание выполнил. А какую проявил выдержку, когда встретился во Львове с разведчиком Н. И. Кузнецовым, одетым в форму немецкого офицера!

В нашем специальном отряде, как говорит Борис Петрович Харитонов, разведчики прошли партизанскую «академию», получили высшее партизанское образование. Знания и опыт, приобретенные в отряде, помогли разведчикам не только отлично выполнить особое задание командования, но и блестяще провести крупные диверсионные операции.

События, о которых рассказывает автор, пережиты им самим. И это придает книге особую драматическую напряженность, наполняет ее атмосферой достоверности, подлинности, привлекает большой силой эмоционального воздействия.

Повесть касается последних месяцев Великой Отечественной войны, когда наши войска готовились к завершающему удару по Берлину и к боям за освобождение столицы Чехословакии — Праги.

Советскому командованию необходимы были достоверные данные о противнике, и как можно более полные. С целью добывания таких сведений, а также для установления связи с чехословацкими патриотами в северо-восточную Чехию была направлена особая разведывательная группа.

Разведчики действовали во многих городах Чехословакии, а один из радистов даже работал в самой Праге. Им удалось установить дислокацию штаба группы армий «Центр» во главе с фельдмаршалом Шернером и захватить несколько офицеров связи с важными документами. Они добыли и сообщили советскому командованию сведения о стремлении гитлеровских главарей сдать Прагу американцам. На Большую землю передали сотни других радиограмм с важными сведениями о противнике.

Душевной теплотой веет от рассказов Б. П. Харитонова о своих боевых товарищах. Образы мужественного, находчивого разведчика Саши Богданова, скромного Васи Жеребилова, проявившего в гестаповском застенке душевную силу и несгибаемое мужество, радиста Дмитрия Пичкаря, образы многих других выписаны ярко и глубоко затронут сердца читателей.

В повести рассказывается, как люди из разных слоев населения Чехословакии с риском для жизни помогали советским патриотам, приближая час освобождения и внося свой значительный вклад в дело победы над гитлеризмом.

Автор показывает истоки дружбы наших народов, скрепленной в тяжкую пору пролитой кровью, — той братской и нерушимой дружбы, которую всеми способами старались подорвать и опорочить международный империализм и недобитки внутреннего классового врага в социалистическом государстве чехов и словаков.

С. СТЕХОВ

бывший комиссар разведывательного

отряда «ПОБЕДИТЕЛИ»

Прыжок во тьму

«Боевой приказ.

Для выполнения особого задания в тылу противника назначается группа в составе восьми человек. Командир группы — Харитонов Б. П. (псевдоним „Крылов“), зам. командира и старший радист — Лобацеев С. И. (псевдоним „Радий“), радисты Пичкарь Д. В. (псевдоним „Икар“), Саратова М. Д. (псевдоним „Лера“), разведчики Сапко И. Д. („Поль“), Веклюк М. П. („Бронислав“), Богданов А. Е. („Козырь“), Мельников П. Т. („Огар“).

Группе приказываю высадиться в тылу противника авиадесантом в районе города Ческа Тржебова (Чехословакия) с задачами:

Связаться в городе Ческа Тржебова с чешскими подпольщиками-патриотами Дитром, Фиалой и Габрманом и помочь им наладить радиосвязь с Центром.

Разведать дислокацию частей противника в пунктах Ческа Тржебова, Забржек, Моравска Тржебова, Оломоуц, Басковице. Установить нумерацию частей, состав, организацию и численность войск противника.

Выявить наличие и характер оборонительных сооружений противника, места нахождения аэродромов, количество и типы базирующихся на них самолетов в районе деятельности группы.

Освещать переброску войск и техники противника по железным и шоссейным дорогам в направлениях: Усти — Ческа Тржебова, Ческа Тржебова — Моравска Тржебова — Забржек.

Обратить особое внимание на передвижение танковых и моторизованных частей противника.

С целью получения документальных данных о противнике производить нападения на штабные машины, брать в плен отдельных лиц высшего и старшего офицерского состава, а также связных и посыльных.

Уничтожать склады боеприпасов и горючего в районе действия группы…

Все полученные сведения группа сообщает в Центр по радио и добытые документы направляет в Центр со связниками, выделенными из состава группы. Пароль для перехода линии фронта: „Я от Крылова иду к Соколову. Доставьте меня в крупный штаб“.

Пароль для связи с подпольщиками в Ческа Тржебова: „Здрави Лаушман, ктори вспомина ваши праце в Жупе и ваших зправ в „Выходической обзори““ („Вас приветствует Лаушман, который помнит о вашей работе в Жупе и ваши статьи в „Восточночешском обозрении““).

Все радиограммы направлять на имя Соколова.

Радиосвязь круглосуточная.

Действующая армия. 20 февраля 1945 года».

…Самолет набирает высоту. Мы сидим на откидных железных скамейках, укрепленных вдоль бортов самолета. Скамейки узенькие, и разведчики сидят на них боком — на спине у каждого большая сумка парашюта. Набитые до отказа вещевые мешки прикреплены спереди на груди.

Одеты мы по-разному. У большинства теплые ватные куртки с меховыми воротниками, такие же теплые брюки, шапки-ушанки и сапоги. Только у Саратовой, Пичкаря и у меня элегантные демисезонные пальто — нам сразу же придется работать в городе.

То один, то другой из разведчиков поворачивается к круглому бортовому окошечку, отодвигает шторку, пытается рассмотреть линию фронта. Но внизу — ни огонька. Темно и в самолете. Лампочки освещения выключены. Только через раскрытую дверь видно мерцание приборов в кабине пилотов.

Вдоль салона, между скамьями, установлен длинный узкий стол. На нем стоит стрелок. Плечи и голова стрелка скрыты в прозрачном куполообразном колпаке, выступающем сверху над фюзеляжем. Там установлен спаренный крупнокалиберный пулемет — единственное оружие тяжелого, неповоротливого транспортника.

Пытаюсь рассмотреть навьюченные сумками и мешками фигуры товарищей. Лиц не видно. Сидят молча. О чем каждый сейчас думает? О предстоящем прыжке в темноту? О матери, о родных и близких? Наверное, каждый о своем и по-своему…

Почти все мы уже прошли «партизанскую академию» в отряде Медведева в лесах под Ровно, знаем, почем фунт лиха, и встречались с врагом с глазу на глаз.

Только радисты Майя Саратова и Дмитрий Пичкарь впервые летят в тыл врага.

Невысокая, миловидная, немного застенчивая Майя, нет, теперь уже не Маня, а по «легенде»[1] и документам Соколовская Мария — «Лера», — будет работать с подпольщиком Вацлавом Фиалой в Ческой Тржебове.

«„Здрави Лаушман, ктори вспомина ваши праце в Жупе…“, — всплыли в памяти слова пароля. — Кто ты, Вацлав Фиала? Какой ты? Как ты нас встретишь? Сумеешь ли оказать помощь? Ведь наше появление будет для тебя совершенно неожиданным. Пока мы о тебе знаем только как о старом товарище и друге Лаушмана!»

«Лаушман, — рассказывал мне перед вылетом полковник разведотдела в штабе 1-го Украинского фронта, — депутат довоенного чехословацкого парламента. Он же секретарь левого крыла социал-демократической партии Чехословакии. До своей эмиграции в Советский Союз работал в Ческой Тржебове на нелегальной работе, поэтому имел там большие связи и доверенных людей, в том числе Дитра, Фиалу и Габрмана, к которым дал опознавательные пароли. Все они считают Лаушмана своим идейным, организационным и партийным руководителем…»

Дмитрию Пичкарю, по новым документам — Людвику Крейчи, будет значительно легче работать в паре с Дитром. Пичкарь — подпоручик Первой чехословацкой дивизии в СССР — в совершенстве владеет чешским и словацким языками, бывал раньше в Ческой Тржебове, знает местные обычаи и порядки…

Внезапно рокот моторов стал глуше. Самолет снижался. Над дверью кабины пилотов вспыхнула синяя сигнальная лампочка. Пора!

Инструктор парашютно-десантной службы тщательно ощупал каждого, предупредил:

— Приготовиться!

Штурман и стрелок распахнули обе бортовые двери. Струя холодного воздуха с силой рванулась в самолет. Мы в затылок друг другу выстроились у дверей. Инструктор хлопнул рукой по плечу:

— Пошел!

Я вниз головой бросился в темную бездну…

На рассвете 21 февраля начальник разведотдела штаба 1-го Украинского фронта принял рапорт:

«20 февраля 1945 года в 22.30 с Ченстоховского аэродрома на самолете „Ли-2“ № 11 выброшена в тыл противника группа „Крылов“. Выброска произведена удачно. Все парашюты раскрылись…»

Летчикам с самолета казалось, что все прошло благополучно. А на самом деле…

…В тугом, плотном потоке воздуха меня несколько раз переворачивает, как в водовороте. Затем ощущаю резкий рывок и сознаю, что парашют раскрылся. Осматриваюсь, считаю парашюты. Шесть, семь… я восьмой. Все!

Толчок получился мягкий, упругий. Справиться с парашютом удалось довольно легко. Не успел спрятать его, как где-то совсем рядом раздался условный свист.

В кустах я нашел Майю. Бросился помогать ей. Вдвоем быстро стащили ее парашют с деревьев, спрятали его в кустах между огромными камнями, забросали мхом и ветками. Со стороны села послышался какой-то шум. Мы прислушались. Кто-то напролом пробирался через кусты в нашу сторону. Изготовив автомат, я встал за дерево. Сзади притаилась Майя с пистолетом в руке. Подпустив подходившего совсем близко, я окликнул его.

— Свой, свой. Это я, Сапко! — послышался торопливый ответ. Иван подбежал к нам. — Ну и напугался же я сейчас! Крышу разбил.

Оказалось, что Сапко приземлился прямо на черепичную крышу какого-то сарая. Во дворе на него набросилась большая собака. Ивану пришлось от нее убегать, бросив ей на растерзание остатки парашюта.

Мы вышли на просеку. Сапко свистнул. Невдалеке откликнулись таким же свистом, и вскоре из кустов вышли Лобацеев, Богданов и Пичкарь…

Оставалось найти Веклюка и Мельникова. Выбрали большую приметную сосну. Возле нее оставили Майю и весь лишний груз, а сами разошлись в разные стороны на поиски товарищей.

Не успел я отойти и сотню метров, как впереди услышал тихий свист. Быстро направился в ту сторону и вскоре под деревьями увидел что-то темное. Оттуда неслись тихие стоны.

Веклюк Михаил Павлович.

Подбежал ближе. Включил фонарик. Широко раскинув руки, под деревом лежал Миша Веклюк, Все его лицо было залито кровью. Кожа со лба была сорвана. Он тихо стонал.

— Что с тобой, что случилось?

— Сорвался с дерева… — чуть слышно прошептал Веклюк.

Подошли ребята. Несчастье с Веклюком всех взволновало. Раненый в группе, когда мы еще не знаем, где находимся, какая вокруг нас обстановка! Это очень усложняло наше положение.

Веклюка осторожно понесли к просеке, чтобы там при лунном свете осмотреть его.

Я посветил фонариком вокруг. Нашел шапку Веклюка, финский нож, фонарик. Посмотрел вверх. Там белел парашют, накрывший собою вершины двух высоченных сосен.

Впоследствии Веклюк рассказал, что он завис между деревьями на большой высоте. Оглядевшись, начал раскачиваться как на качелях с тем, чтобы зацепиться за дерево и по стволу спуститься на землю. Наконец ему удалось ухватиться руками и ногами за ствол сосны. Прижаться вплотную к дереву мешал пристроенный на груди вещевой мешок. Не догадавшись сбросить его на землю, Веклюк, долго не раздумывая, вынул нож и обрезал стропы. И вот в тот момент, когда он правой рукой с ножом тянулся к последнему из них, левая соскользнула по коре, и он опрокинулся вниз головой. Несколько минут Веклюк висел вверх ногами, прижавшись спиной к стволу дерева. Схватиться за ствол руками он уже не мог. Вещевой мешок, тяжелая сумка с запасным комплектом батарей для радиостанции и сумка из-под парашюта сползли ему на голову и тянули вниз. Он начал понемногу разжимать ноги и скользить по стволу. Так удалось проехать метра полтора. Затем на стволе попался сучок. Скольжение прекратилось. Истратив силы и потеряв всякую надежду на спасение, Веклюк разжал ноги…

Итак, парашют Веклюка висел высоко на соснах. Снять его оттуда было невозможно. С рассветом с первого пролетающего самолета парашют заметят и сразу же будет организована облава.

Теперь нужно было определить, где мы находимся, выбрать наиболее подходящий маршрут.

На просеке Майя уже обрабатывала Веклюку рану. Ей помогал Лобацеев. Сапко и Богданов продолжали поиски Мельникова. А мы с Пичкарем отправились узнавать название села.

На обочине шоссе при въезде в село нашли столб с прибитой к нему доской, на которой на немецком и чешском языках был указан район и название села: «Рабштайнска Льгота, район Хрудим».

Уходить надо немедленно, дорога каждая минута. Склонившись над картой, мучительно стараюсь найти единственное, самое правильное решение. Немцы, конечно, будут искать нас в лесу. А что, если, вопреки логике, выйти из леса, успеть до рассвета пройти по открытой местности километров шесть и пересидеть день вот в этом маленьком лесочке? Едва ли немцы будут искать нас там.

Итак, хоть и рискованный, но вполне реальный план уже был.

Мельникова так и не удалось найти. Еще перед вылетом на задание мы договорились, что в случае, если не удастся собраться всем на месте выброски, каждый будет самостоятельно следовать в район деятельности. У каждого, в том числе и у Мельникова, на этот случай была своя карта, назначены место и время встречи. Может, Мельников придет туда?

Труднее было с Веклюком. Весь его груз пришлось распределить между собой. Веклюк передвигался с трудом, очень осторожно, боясь оступиться, — каждый толчок причинял ему боль. Сапко и Лобацеев поддерживали его под руки, Богданов шел последним, обрабатывал наш след махоркой.

Мельников Павел Титович.

С первыми проблесками утренней зари остановились на дневку в густом молодом сосняке недалеко от дороги, ведущей к районному центру Хрудим.

Надо было думать о том, как быть дальше. Единственным нашим помощником и советчиком была пока только карта.

Лесок, в котором мы расположились, обозначен на карте небольшой зеленой загогулиной, похожей на жирный знак вопроса. Сразу за лесом и полем, километрах в пяти к северу от нас, там, куда уходит покрытое гравием хорошо накатанное шоссе, находится город Хрудим, где, вероятно, имеются немецкий гарнизон и жандармерия. В полутора километрах слева, откуда изредка доносится собачий лай, вдоль дороги вытянулось небольшое село, а в восьми километрах позади, возле Рабштайнской Льготы, остался на деревьях наш парашют.

Что там будет происходить через час-полтора? В какую сторону немцы кинутся на поиски сброшенных парашютистов? Надо затаиться и переждать.

Выставили два поста. Один — для наблюдения за дорогой, второй — на опушке лесочка.

Примерно через час Богданов доложил, что по дороге от Хрудима в сторону Рабштайнской Льготы промчались восемь грузовиков с немцами. Ого! Значит, Хрудим уже знает о нашем появлении. Гестаповская машина начала работать.

Говорят, у беглеца одна дорога, а у погони — тысячи. С утра у противника была всего одна отправная точка — село Рабштайнска Льгота, где мы высадились. Но какое направление выберет он для поисков? Может, «помочь» ему? Что, если оставить «следы», указывающие на то, что парашютисты после выброски ушли на запад, а самим круто изменить направление и двигаться на восток?

Этот план тем более привлекал нас, что там, на востоке, было место, назначенное нам для базирования, туда, в район города Ческа Тржебова, нам все равно нужно было пробиваться.

Под вечер в сухом приметном месте мы выкопали яму, выложили ее сухими листьями и мхом, сложили туда все, кроме необходимого в данный момент. Яму тщательно замаскировали.

Село Рабштайнска Льгота — место высадки десанта.

Перед уходом я написал радиограмму. Лобацеев быстро развернул рацию и отстукал в Центр первую весточку:

«Соколову. Группа выброшена в районе города Хрудим с ошибкой на 35 километров от намеченного места. Бронислав сильно побился. Огар при приземлении не найден. Принял решение уходить в лес в направлении города Высоке Мыто. Крылов».

Эта радиограмма не только извещала Центр о нашем приземлении. Она имела еще другую цель. Если служба радиоконтроля у немцев поставлена хорошо, — а сегодня гестапо, конечно, все поставило на ноги, — то нашу радиостанцию обнаружат и успеют запеленговать, и это послужит второй отправной точкой для гестапо. Рабштайнска Льгота — место работы радиостанции — вот для них маршрут движения нашей группы, а несколько довольно крупных лесных массивов, расположенных чуть дальше на запад, — самое вероятное место нашего пребывания.

Шли всю ночь с редкими передышками. На дневку устроились в небольшом лесу. Забрались в густые кусты, чтобы труднее было обнаружить нас с воздуха, если, как и накануне, будут искать и при помощи авиации. Уснули как убитые.

И этот день прошел относительно спокойно, если не считать того, что в середине дня над лесочком, где мы расположились, на небольшой высоте прошел самолет. Это нас очень встревожило. Но потом самолет долго кружился над другим, соседним леском и, наконец, улетел на запад, к Рабштайнской Льготе.

Искали нас по-прежнему усиленно. И не только к западу от места высадки, куда мы так хотели направить поиски, но заглядывали и сюда, далеко на восток.

На следующее утро вышли к одноколейной железной дороге Скутеч — Хрудим. С высокого обрыва наблюдали, как в сторону Хрудима паровоз протащил короткий состав. Никаких признаков охраны дороги не заметили. Внизу, сразу за железной дорогой, виднелся небольшой, дворов в восемь-десять, хутор Мезигожи (Междугорье). Действительно, хутор спрятался в небольшой долине между двумя горами, окружен со всех сторон лесом. Тихий, укромный уголок. Хорошо бы здесь пристроить Веклюка. Дальше идти он не мог и только задерживал остальных.

Целый день наблюдали за хутором и железной дорогой. Дорога не охранялась. Поезда ходили довольно редко. За весь день прошло до десятка небольших составов в обе стороны.

В сумерках мы с Пичкарем и Богдановым подошли к крайней усадьбе. Просторный кирпичный дом, кирпичные хозяйственные постройки, большой фруктовый сад раскинулся по склону холма вплоть до железной дороги. В стороне от дома, в саду, — сложенная из известняка рига.

В кухне светилось окно.

В глубине двора, в коровнике, широкая дверь была распахнута, там горел фонарь и виднелась фигура чем-то занятого мужчины.

Богданов остался во дворе, в тени сарая. Мы с Пичкарем вошли в коровник. Подвешенный на столбе фонарь слабо освещал помещение. Пол цементный. По сторонам штук пять мирно жующих жвачку крупных, хорошо ухоженных коров. Посреди коровника, спиной к нам стоял пожилой невысокий крестьянин и в большом деревянном корыте замешивал мелко нарезанную солому и полову.

Услышав позади себя шорох, крестьянин что-то сказал и, не дождавшись ответа, повернулся к нам. На старческом, морщинистом, покрытом каплями пота лице выразилось крайнее удивление и растерянность. Как бы не веря своим глазам, он провел по лицу мокрой, измазанной кормом рукой, приоткрыл от удивления рот.

— Добрый вечер, — сказал Пичкарь.

Крестьянин ничего не ответил, словно не понимая.

— Как ваше имя, хозяин? — снова спросил Пичкарь.

— Иозеф. Иозеф Новотный, — еще не совсем придя в себя, ответил тот.

— Что ж вам никто не помогает? А где жена, дети? — продолжал Пичкарь.

— Жена с сыном в кухне, там управляются.

— Расскажи ему все, — вмешался я, — скажи, что мы партизаны, у нас есть раненый. Попроси разрешения оставить раненого на несколько дней.

Пока я говорил, Новотный с интересом прислушивался к русским словам. Но когда Пичкарь перевел ему сказанное, в лице его снова появилась растерянность. В этот момент в коровник с двумя ведрами в руках вошла низенькая пожилая женщина. Увидев незнакомых, она поставила на пол ведра и, вытерев фартуком руки, сказала тихо:

— Добрый вечер.

— Объясни ей тоже, — подтолкнул я Пичкаря.

Пичкарь стал повторять просьбу. Женщина спокойно слушала.

— Скажи им, что мы хорошо заплатим за помощь, — сказал я и достал из сумки толстую пачку рейхсмарок.

Увидев деньги, женщина замахала руками и сделала шаг в сторону. Мне подумалось, что, может быть, этого мало, я достал из сумки еще одну пачку. Иозеф тоже протестующе замахал руками. Какие тут деньги! Новотные и хотели бы помочь нам, но очень боялись.

Тогда я решился. Пичкарь остался с хозяевами, а я вышел во двор и сказал Богданову, чтобы привел Веклюка.

Через несколько минут Веклюк уже был в риге. Разглядывая голову Веклюка, всю замотанную уже порядочно загрязненными и измазанными кровью бинтами, Иозеф тяжело вздохнул.

— Сделайте так, чтобы вас никто не видел, когда будете уходить от нас и когда придете за ним, — попросил он.

Мы попрощались и ушли, уверенные, что здесь нашли друзей.

Семья чешских патриотов Новотных с хутора Мезигожи. У них несколько дней укрывался раненый Веклюк. Слева направо: отец Иозеф, сыновья Винценц и Иозеф и мать Антония Новотные.

После Веклюк рассказывал, что поздно ночью хозяева пришли за ним и отвели его в дом. Там, плотно завесив в кухне окна, хозяйка нагрела много воды, вдвоем с Иозефом они отмочили присохшие к ране бинты, промыли и дезинфицировали рану на лбу, сделали новую повязку и, накормив, отвели Веклюка в ригу. А на следующий день в маленьком лесном хуторе расположилось какое-то гитлеровское подразделение. Пять солдат с лошадьми встали на постой и в усадьбе Новотных. Иозеф и Антония Новотные, постоянно рискуя своей жизнью, жизнью своих детей и односельчан, все же приходили к Веклюку, приносили пищу, воду, делали перевязки.

…К вечеру следующего дня мы подошли к большому селу Луже, лежащему на скрещении многих дорог. Здесь наш путь на восток кончался. Кончались и лесочки, хотя и небольшие, но вытянувшиеся почти беспрерывной цепочкой на всем пройденном нами пути. За эту последнюю ночь перехода мы должны были сделать рывок и пройти больше двадцати километров теперь уже строго на север, по совершенно безлесной местности, а к рассвету подойти к большой полосе лесов к северо-западу от Пардубице.

Двадцать километров… А мы после нескольких ночных переходов буквально выбивались из сил. К тому же мы по-прежнему несли на себе довольно большой груз и последние дни почти не спали.

Перед нами село Луже. Без всякого сомнения, в таком крупном селе должна быть или чешская жандармерия, или даже немцы. Обойти село трудно — через него протекает речка, а мосты — только в центре села.

В этот день шел мелкий холодный дождь со снегом. Мы промокли до нитки. Костра, конечно, не разводили, а палатки нас уже не спасали.

К дороге, ведущей из села Луже, подошли в сумерках. Навстречу нам неторопливо катил велосипедист. Фонарик вилял из стороны в сторону — велосипедист старательно объезжал лужи.

Мы с Пичкарем, сложив автоматы и сумки в кустах— вид получился вполне мирный — вдвоем вышли на дорогу. Велосипедист принял нас за чехов. Ничего не подозревая и ни о чем не расспрашивая, он ответил на несколько вопросов Пичкаря. Обстановка в селе оказалась самая неблагоприятная для нас. В школе, в гостинице и в других крупных зданиях располагалось около трехсот немцев. Хорошо хоть, что мы заранее узнали об опасности. Вернулись к своим и все рассказали.

Пришлось обходить село стороной. Вокруг села — широкие пашни. Почва размокла только сверху, под слоем грязи — промерзлый грунт. Ноги скользят, на сапоги налипает по пуду липкой земли. Каждый шаг дается с большим трудом.

К счастью, речка оказалась небольшая и неглубокая. Бурный горный поток несся среди камней. Выбрали удобное место и перешли реку вброд. Село оставалось справа. Прямо перед нами шоссе, но там виднелось еще несколько крупных построек.

Мы с Богдановым шли впереди группы. Я мучительно перебирал в голове самые фантастические планы действий. Задерживаться нельзя. Пойти полями — такого марша нам не выдержать. Рассвет застанет где-нибудь посреди пути, а это — явная гибель. Пойти прямо по шоссе — за двадцать километров даже ночью наверняка нарвемся на какой-нибудь отряд немцев или будем замечены с проезжающих по шоссе автомашин. К тому же на шоссе расположено еще несколько сел.

Передвигаясь очень медленно и осторожно, мы подошли к большой деревянной постройке, оказавшейся мельницей. За мельницей — мост через речку, значительно шире той, которую мы только что пересекли. Вокруг ни души. Только в маленькой пристройке у здания мельницы в одном из окон виднелся свет. Богданов уже подходил туда. Возле оконца увидели большие двойные во рота — въезд для автомашины. «Гараж», — подумал я.

Осторожно заглянули в незавешенное оконце. В помещении стояла большая пожарная автомашина. Возле машины сбоку, ближе к стене, — небольшой столик. Над столиком электрическая лампочка. За столом, откинувшись спиной к стене, сидел мужчина в брезентовой робе, читал книгу. Дежурный пожарник. Один он тут или их несколько?

Мы переглянулись с Богдановым. У обоих одновременно мелькнула одна мысль.

— Давай, — кивнул я и, пошарив по воротам, нашел врезанную в них калитку, нажал ручку. Дверца подалась.

В помещении было двое. Скрытый от окна столиком, в углу у стенки был деревянный топчан, на котором лежал второй пожарник в такой же брезентовой куртке и штанах. При нашем появлении он поднялся. Оба с интересом посмотрели на нас.

— Добрый вечер, товарищи, — я протянул для пожатия руку.

— Русови, партизаны? — радостно и с удивлением сказал тот, что читал книгу, не выпуская мою руку и улыбаясь.

— Да, мы русские партизаны, — подтвердил я.

Пожарник похлопал меня по плечу.

— В селе есть немцы? Германцы есть? — спросил я. Чех понял вопрос и, сразу став серьезным, закивал головой:

— Ано, ано, исоу скутечне, вице як тржиста мужи[2], — раздельно заговорил он, пристально глядя в глаза и стараясь по ним определить, понял ли я его.

Мы все поняли. Оказывается, русский и чех могли свободно понимать друг друга.

— Как ваше имя? — спросил я. — Как вы называетесь? — повторил, видя недоумение в его глазах. — Я называюсь Крылов, — впервые я произнес свое новое имя и ткнул себя рукой в грудь. — А вы как?

Чех понял, радостно закивал головой.

— Крылов, — ткнул он меня пальцем. — Прохазка, — показал на себя, — Франтишек Прохазка.

— Товарищи, — я достал из сумки карту, показал на ней точку, — мы сейчас находимся здесь, село Луже…

— Ано, ано, — закивали оба, склонившись над картой.

— Нам надо быть здесь, — показал я на карте село Радгост возле самой железной дороги Прага — Брно. — Нам нужно авто. Вот это авто, — показал я на пожарную машину. — Отвезите нас в Радгост, а потом сразу назад, в Луже.

Чехи переглянулись и… согласились.

— Только никто не должен знать об этом. Поняли вы меня, Франтишек?

— Можете нам вежить, братри русови, — горячо заверил Прохазка.

Он завел мотор. Второй чех открыл ворота. Машина тихо выехала по настилу на шоссе. Подошли остальные наши товарищи, уселись в кузове.

Через полчаса мы уже подъезжали к Радгосту. Сердечно распрощались с чехами. А еще через час мы были в лесу.

Русский дед Маклак

Под утро подморозило. Тучи развеялись, и день обещал быть сухим и солнечным.

На отдых расположились возле одного из многочисленных горных ручейков. К полудню все немного отоспались. Из сушняка развели бездымный костер — сушили одежду, мылись, брились. Когда вскипятили чай, разогрели тушенку, готовясь основательно закусить, с поста торопливо пришел Богданов и рассказал, что по полевой дороге от села Тыништко к опушке леса подошли двое каких-то подозрительных типов в гражданском. На опушке они остановились и вот уже с полчаса там топчутся.

Пришлось уничтожить следы костра и срочно приготовиться к отходу. Мы с Богдановым и Пичкарем осторожно двинулись к опушке. Вскоре обнаружили незнакомцев. Два высоких молодых парня в легких демисезонных пальто стояли на небольшой полянке возле лесной дороги. Несмотря на довольно холодную погоду, один из них был без шляпы — от холода его спасала буйная шевелюра. У второго на голову натянут берет. Они о чем-то разговаривали, курили. У того, что в берете, под пальто было что-то спрятано — левый борт сильно выпирал, и ему приходилось придерживать полу рукой.

Постояв на месте некоторое время, они вышли на дорогу и тихонько двинулись по ней в глубь леса, временами останавливаясь, посвистывая и кого-то негромко окликая. После каждого оклика они некоторое время прислушивались, а затем двигались дальше.

Оставив Богданову автоматы, мы с Пинкарем вышли на дорогу и тихонько свистнули. Услышав свист, парни обернулись.

— Добри день, гоши[3]! — громко и радостно заговорил хозяин берета, протягивая для приветствия руку.

Я оставил пистолет в кармане и пожал им руки.

— А где инны хлапцы? — спросил меня парень в берете, нетерпеливо оглядываясь по сторонам, очевидно, надеясь увидеть еще кого то. — Мы принесли вам идло, — громко продолжал он, показывая увесистый сверток.

— И цигареты, — подхватил второй и вытащил из кармана несколько пачек сигарет в желтой упаковке.

«Откуда им стало известно о нас? — мелькнуло в голове. Я невольно чуть отступил в сторону и вновь нащупал в кармане рукоятку пистолета. — Но они же принесли для нас пищу и сигареты…»

— А кде тен капитан Саша? — допытывался у меня парень и, видя недоумение, уточнил — Тен капитан Саша с Москвы. Заяты. Вы таке заяты? — спросил он.

— Что значит «заяты»? — спросил я у Пичкаря.

— Пленные, — ответил тот, — бежавшие из плена.

— Так, так, мы тоже заяты, — заверил я. — Мы русские, бежали из немецкого плена…

— Гоши, маете глад? Берите идло, — наперебой заговорили парни, протягивая нам сверток с продуктами и сигареты.

Все вместе мы отошли в сторонку, присели под кустом и обстоятельно поговорили. Выяснилось, что парни— жители села Тыништко, что расположено в километре от леса, прямо на автостраде Градец-Кралове — Литомышль. Накануне вечером здесь, на опушке леса, они встретились с группой русских, бежавших из фашистского плена. Группу в пять человек возглавлял «капитан Саша из Москвы». Тогда, при случайной встрече, они передали русским единственное, что было в карманах, — коробку спичек и договорились, что сегодня снова придут в лес и принесут продукты и курево. Но русские, очевидно, не дождались и ушли в другое место.

Парни радовались, что встретили здесь хотя бы нас. А для нас каждое их слово являлось важной информацией об обстановке в окружающих селах и городах.

— А здесь в лесах есть партизаны? — я попытался перевести разговор на практическую тему.

Оказывается, партизан в здешних лесах нет, но укрывается много бежавших из плена советских солдат, которых, несмотря на угрозы гитлеровцев, всячески поддерживает население.

Ни немцев, ни полиции в Тыништко нет. Ближайший участок чешской жандармерии находится в селе Добжиков. Немецкие гарнизоны имелись только в городах. Ближайшие — в Хоцени и Высоке Мыто. В краевом центре Пардубице, что отсюда в двадцати километрах, находилось управление гестапо. Отделение гестапо имелось в городе Хрудиме.

Парни пообещали к вечеру прийти в лес еще раз и принести побольше продуктов. Договорились встретиться здесь же в семь часов вечера.

Вернувшийся с поста Богданов рассказал, что парни прямо через поле прошли в село Тыништко. Мы быстро собрались и, уничтожив все следы недолгого здесь пребывания, двинулись в глубь леса. Часам к шести, оставив груз на попечение Лобацеева и Саратовой, кружным путем вчетвером подошли к месту предстоящей встречи с нашими новыми знакомыми. Пришли заранее, чтобы обследовать окружающий лес и, выбрав удобное место, видеть, как, а может быть, и с кем придут чешские парни на свидание.

На опушке в густых кустах возле самой дороги, по которой приходили из Тыништко чехи, Богданов заметил какое-то движение. Мы притаились, стали наблюдать. Вот в кустах на мгновение показалась и снова присела фигура в светло-зеленой шинели. Кто это? Немцы? Неужели парни были провокаторами и для нас уже приготовлена засада?

Мы, пожалуй, готовы уже были незаметно уйти, как над кустом можжевельника снова появилась фигура. Человек стоял к нам спиной и смотрел в поле. На нем была какого-то странного цвета шинель, на голову до ушей натянута черная кепка. Возле него вскоре появилась фигура второго человека в такой же шинели и глубоко насаженной пилотке. Постояв немного, оба незнакомца присели в кустах.

Мы решили захватить их и выяснить, в чем дело. С трех сторон окружили кусты. Подошли вплотную. Те не замечали нас.

— Встать! Руки вверх! — скомандовал Богданов, выскочив из-за куста.

С земли торопливо поднялись двое. В поднятых руках не было оружия. В первый момент бросились в глаза их неестественно желтые, будто выкрашенные охрой, лица.

— Кто такие? Что тут делаете? — сердито спросил Богданов. Окрик вывел незнакомца из состояния шока. Он вскинул на Богданова глаза, увидел на нем ушанку с красной звездочкой и, казалось, только сейчас дошел до него смысл услышанных слов.

— Наши, наши товарищи! — вскрикнул он и, протянув к Богданову руки, шагнул навстречу.

— Руки! — грозно напомнил Богданов и дернул автоматом.

— Мы свои, свои, русские. Бежали из плена, — торопливо заговорил тот, испугавшись, что этот сердитый, словно с неба свалившийся русский вдруг, не разобравшись, нажмет на спуск, и совершится непоправимое.

Это были бежавшие из плена Владимир Ступенько и Константин Глухов. Мы расспросили их обо всем, и Сапко повел парней в наш «лагерь».

Между тем наступили уже назначенные для встречи семь часов, а парни из Тыништко не появлялись. Подождав еще с полчаса сверх назначенного срока и не дождавшись чехов, мы решили сами сходить в Тыништко, благо знали, что там ни немцев, ни жандармерии нет, а население сочувственно относится к русским.

В темноте прошли по пустынной улице села. В центре выделялся двухэтажный дом с несколькими освещенными в нижнем этаже окнами. Над входом рассмотрели вывеску с нарисованной кружкой пива и надписью «Гостинец».

Заглянули в окно. В просторной комнате были расставлены несколько грубо сделанных, но прочных деревянных столов. За одним из столов сидели четверо пожилых крестьян в простой рабочей одежде.

Богданов остался на улице, а мы с Пичкарем вошли в зал. Все четверо сидящих за столом обернулись на скрип двери, чтобы рассмотреть новых посетителей. Несколько секунд с открытыми от удивления ртами они смотрели на нас.

— Добрый вечер, товарищи! — улыбнулся я.

— Рус! — первой опомнилась женщина. Выбежав из-за стойки, она замерла посреди зала.

— Партизаны! — с удивлением воскликнул один из крестьян и вскочил со стула.

— Да, мы партизаны, — подтвердил я и протянул крестьянину руку…

Он схватил ее обеими руками, долго тряс, произнося какие-то непонятные восклицания. Остальные тоже подошли к нам, пожимали руки, хлопали но плечам, что-то кричали.

Я подошел к столу и взял оставленную там газету. Это был свежий номер «Ческого слова», издававшегося в Праге. Еще несколько таких газет висели на вбитом в стену гвозде.

— Можно купить эту газету? — спросил я у хозяйки, но, видя, что она не понимает вопроса, достал из кармана деньги. Она замахала руками, сложила газету и сунула мне в карман.

— Але то нени правда, то е леж! — сказал один из чехов, показывая на газеты и неодобрительно покачивая головой. — То нени «Ческе слово», то е «Фашистицке слово».

— Вас только двое, или в лесу есть ваши товарищи? — прервал размышления один из крестьян.

— Нас скоро будет много, очень много — вся Красная Армия, — шутя ответил ему.

— В нашем лесу и сейчас много русских, бежавших из плена, — вмешался второй чех. — Мы все носим продукты и одежду к деду Маклаку. А к нему ночью приходят русские, и он их кормит.

— Кто этот дед Маклак?

— Тоже русский. Живет в селе Рзи с первой мировой войны. Его халупа возле самого леса…

В лесу, в своем «лагере», мы рассказали ребятам обо всем, что видели в Тыништко. Всех нас очень радовало, что население в окружающих селах очень дружественно относится к советским людям. Этот лес можно было избрать для своей основной базы и отсюда съездить в Ческу Тржебову, где у нас имелись явки и где должны были работать двое из наших радистов.

Съездить в Ческу Тржебову. Но как? До Ческой Тржебовы километров сорок. Хорошо бы раздобыть пару велосипедов. Да, надо быстрее заводить знакомства. Без помощи местных жителем ничего не сделаем Прежде всего, пожалуй, следует встретиться с дедом Маклаком, о котором так тепло отзываются чехи.

Рано утром мы с Богдановым пошли лесом к селу Рзи. Подходя к опушке, еще издали почувствовали запах дыма и печеной картошки. Затем заметили небольшой костер и сидящего возле него на корточках человека. Одетый в темную куртку и глубоко натянутую на голову помятую шляпу, он палочкой доставал из костра печеную картошку. Подошли ближе. Под ногой Богданова треснула веточка. Человек схватил лежавшую рядом увесистую палку и вскочил на ноги.

Это был рослый широкоплечий парень с исхудалым, измученным и измазанным сажей лицом. Увидев людей с автоматами, он бросился в сторону густого кустарника, но грозный окрик Богданова «Стой! Назад!»- остановил его.

Парень рывком обернулся в нашу сторону. Не выпуская из рук дубинки, он смотрел на наши автоматы, на шапки со звездочками.

— Вы кто, русские? — с удивлением и недоверием спросил он.

— А ты кто такой? — вместо ответа спросил Богданов.

Парень оказался бежавшим из плена сержантом-артиллеристом Николаем Поповым. Бесконечно обрадованный встречей, он торопливо рассказывал о себе, о том, как ему удалось бежать из колонны военнопленных возле города Высоке Мыто, как старый чех в каком-то селе дал свою одежду и направил сюда в село Рзи, к деду Маклаку.

Утром Попов уже побывал у деда. Тот дал ему большой кусок хлеба, немного сала, спички и несколько картофелин. Сказал, чтобы на день пока ушел в лес, а вечером пришел к нему.

Покурив и засыпав землей догоревший костер, мы подошли к самой опушке леса. На небольшой полянке, окруженная с трех сторон лесом, стояла ветхая избушка — невысокая, сбитая из теса, с маленькими оконцами, обращенными в сторону леса, покрытая серой черепицей. Сбоку к домику примыкал совсем низенький, но просторный дощатый сарай, стены которого были на зиму утеплены соломой и собранными в лесу листьями. Метрах в двухстах за избушкой виднелись первые дома села Рзи.

Богданов с Поповым остались на опушке, а я пошел по тропинке к домику. Пройдя вдоль стены, я выглянул из-за угла. Невысокий старый человек в коричневом зимнем пальто с меховым воротником и в старой меховой шапке закрывал дверь на большой висячий замок. Очевидно, это и был дед Маклак. Второй человек, высокий, сутулый, засунув руки в карманы куртки и втянув голову в поднятый воротник, неторопливо уходил по дорожке, ведущей к селу.

Избушка дела Маклакова близ села Рзи.

Я тихонько свистнул.

Старичок обернулся.

— О! — воскликнул он. — А мы вас ждали. Ярко! — громко крикнул он, обернувшись в сторону уходящего человека. — Ярко, подь сем!

— Ну, теперь давайте знакомиться, — приветливо сказал старик, подойдя ко мне. — Меня зовут Маклаков Степан Семенович, я русский. Да, вероятно, вы это уже знаете, раз пришли ко мне, — усмехнулся он. — А это житель села Тыништко Ярослав Гашек.

— А меня зовут Крылов, майор Крылов, — я подал им руку. Старик пригласил нас в домик.

Мы вошли в коридор. Там на полках стояли картонные ящики и корзины с продуктами, лежало множество разных свертков.

— Это чехи приносят сюда продукты и одежду для русских беглецов, — кивнул Маклаков на полки и открыл обитую клеенкой дверь в кухню.

Здесь он торопливо снят пальто и шапку, потом на минуту скрылся за занавешенной серым суконным одеялом дверью. Оттуда послышался негромкий разговор, и Маклаков снова вышел в кухню.

— Там лежит моя жена, больна тяжело, — как бы извиняясь, сказал он.

— Откуда вы узнали о нас? — спросил я Маклакова. — Почему ждали нас?

— Вчера днем два парня из их села, — Маклаков кивнул на молчаливого, сосредоточенного Гашека, — ходили в лес под село Ярослав, носили продукты для бежавших из плена, которых они встретили там накануне. Пленных не нашли, но встретили двоих других, — начал рассказывать он.

Значит, ребята все же приходили на место условленной встречи с нами. Знал Маклаков и о нашем посещении гостиницы. Я рассказал ему, что мы — группа парашютистов, заброшенных из-за линии фронта.

— Задачи, которые поставило перед нами командование, — добавил я, — мы не сможем выполнить без помощи и поддержки местных жителей. Поэтому обращаемся к вам, Степан Семенович, с просьбой оказать нам некоторую помощь. Мы уже знаем, с какой самоотверженностью вы помогаете бежавшим из гитлеровского плена советским людям, и надеемся найти в вас верного помощника.

Маклакова, очевидно, взволновали эти слова. Глаза его увлажнились, русая бородка затряслась. Он вскочил со стула, подбежал ко мне и, обняв за плечи, возбужденно заговорил:

— Верьте мне! Клянусь вам, что сколько хватит моих старческих сил, я буду помогать вам, буду вашим верным другом. Это великое счастье выпало на мою долю, что в конце своей жизни я снова могу быть полезен моему Отечеству. Вы не можете понять, как это для меня важно и дорого… Уверяю вас, молодой человек.

И вот Ярослав, — Степан Семенович повернулся к молчаливо сидящему и с напряжением прислушивающемуся к нашему разговору Гашеку. — Это человек, на которого можете полностью положиться. За него я ручаюсь, как за себя.

Я попросил наших новых помощников раздобыть для нас пару велосипедов. Маклаков и Гашек заверили, что это не представляет трудности, и Гашек вскоре ушел добывать велосипеды.

Степан Семенович налил два стакана крепкого до черноты чая, принес из сеней несколько булочек и снова сел к столу.

Я попросил Степана Семеновича рассказать о себе. Неторопливо, но заметно волнуясь, как бы переживая все заново, рассказывал Степан Семенович повесть своей жизни.

Степан к Мария Маклаковы.

Первая мировая война застала Степана Маклакова учителем сельской школы под Смоленском. Был призван в армию, служил в артиллерии. В 1916 году был тяжело ранен осколком снаряда и взят в плен австрийцами.

Раненного, его отвезли в тыл на территорию теперешней Чехии. Ранение оказалось очень тяжелым. Надежд на выздоровление не было почти никаких. Но здесь его выходила, буквально вырвала из рук смерти чешская девушка Мария — та самая, что лежит теперь больная за занавешенной одеялом дверью.

После войны уехать на родину вместе с Марией Степану Семеновичу не разрешили, а покинуть ее он не мог. Вдвоем батрачили у богатых чехов. Потом купили в лесу небольшой кусочек земли, очистили его от кустарника и построили здесь своими руками халупу.

Незаметно шли годы. Маклаковы старели. Потом пришли оккупанты. Не слышно стало по вечерам в селе Рзи девичьих песен. Стонала под гитлеровским сапогом и родная Смоленщина. Горе и отчаяние охватили душу Степана Семеновича…

В январе 1945 года по дорогам Чехии потянулись колонны военнопленных, которых немцы гнали на запад. Сотни беглецов оседали в лесах и селах Чехии.

Прибавилось забот у Маклакова.

— Это сейчас у меня тихо, — рассказывал Степан Семенович. — А посмотрели бы вы, что здесь будет вечером. Будут приходить чехи с продуктами. Соберутся беглецы, которые сейчас прячутся в лесу. Всех нужно накормить горячей пищей, напоить чаем, обогреть. Один я не смог бы справиться. Тут у меня есть помощник — светлой души человек. Сам недавно бежал из неволи и теперь помогает здесь товарищам по несчастью.

Мы вышли из домика. Маклаков подошел к сараю, постучал. В сарае в самом дальнем углу под ворохом одеял и каких-то тряпок угадывались фигуры трех человек. Возле двери стоял четвертый — высокий, очень худой человек с глубоко запавшими глазами.

— Познакомься, Вася, — тихо сказал ему Маклаков, — это товарищ Крылов.

— Жеребилов Василий, — приглушенным голосом назвал себя незнакомец.

— Как они? — Маклаков кивнул в сторону лежавших в углу людей.

— Спят сейчас. Жар у всех, — тяжело вздохнул Жеребилов.

Я договорился с Маклаковым, что вечером приду за велосипедами, и направился в лес.

У себя в «лагере» посовещались и наметили план на ближайшие дни: Богданов с Поповым и Ступенько этой же ночью отправятся к месту первой нашей дневки— заберут спрятанную в лесной яме запасную радиостанцию и патроны, а на обратном пути зайдут на хутор Мезигожи за Веклюком. Иван Сапко вместе с Костей Глуховым с наступлением темноты пойдут к селу Ярослав, куда, если он жив и здоров, должен прийти и Мельников. Нам с Пичкарем, если Гашек выполнит обещание и доставит велосипеды, предстояло с утра ехать в Ческу Тржебову.

…С наступлением сумерек, сменив шапку-ушанку на шляпу, я снова направился к Маклакову.

В кухне возле жарко пылавшей плиты хозяйничали Степан Семенович и Жеребилов. Вскоре появился пожилой чех с корзиной в руках. Он поздоровался и выложил на стол полбуханки хлеба, небольшой кусок ветчины и несколько головок лука. Затем вынул из кармана и с какой-то торжественностью положил рядом с хлебом пачку сигарет. Было видно, что сигареты чех считал самым дорогим подарком.

Степан Семенович пошел его проводить. Я взял в руки небольшую пачечку. Сигареты «Липа», 10 штук. Невольно вспомнилось, как чех ложил пачку на стол. Сам, наверно, заядлый курильщик, а вот принес же, хотя получает по одной сигарете на день.

Возле дома послышались голоса. В распахнувшейся из сеней двери показалась высокая женщина со свертком в руках Вслед за ней вошел мужчина в теплой короткой куртке с двумя большими чемоданами в руках.

Сказав несколько слов, он снова вышел на улицу уже с Жеребиловым. Маклаков объяснил мне:

— Это пан Иозеф Смекал из города Высоке Мыто. Он имеет в городе большую пекарню. Сейчас приехал сюда на автомашине. Авто оставлено в селе Рзи — сюда нет дороги В автомашине остался хлеб. Они с Жеребиловым пошли принести его.

Пока Маклаков говорил, женщина с интересом рассматривала меня.

— Он русский? — спросила она Маклакова.

— Да, русский офицер. Несколько дней назад бежал из немецкого плена.

— Мы привезли для «заятых» одежду и обувь. Некоторые из них совсем раздеты, а на дворе зима, — с этими словами она раскрыла оба чемодана.

Когда Смекал выгрузил принесенный хлеб и мы с Маклаковым вышли проводить его, в темноте у сарая я заметил несколько фигур. Это были недавно бежавшие из плена. Уже три дня они держались возле домика Маклакова. Днем сидели в лесу возле костра, а вечером приходили сюда съесть миску горячего супа. Теперь они могли получить и кое-что из одежды и отправиться в путь, к партизанам Словакии.

Мы с Жеребиловым взяли в сарае велосипеды, доставленные сюда Гашеком, спрятали их в густых кустах в лесу, и я поспешил в наш лесной «лагерь».

Нужно было отдохнуть. Предстоял трудный день — поездка в Ческу Тржебову.

В Ческой Тржебове

Утро 27 февраля выдалось морозное, ясное. Мы с Пичкарем побрились у костра, выпили по кружке крепкого чая. По лесной тропинке направились к селу Рзи.

Ногам после тяжелых сапог сейчас легко в удобных ботинках. Вся одежда на нас легкая. Вместо теплых меховых шапок на головах фетровые шляпы, которые целое утро расправляли и разглаживали для нас Сергей и Майя. Под пальто нет теплой меховой безрукавки.

Мы вытащили велосипеды из кустов, сухими листьями обтерли покрывший их иней.

Тропинка вывела в поле к шоссейной дороге, которая поднималась в гору и там пересекала автостраду Градец-Кралове — Свитау. Хорошо укатанный мелкий гравий зашуршал под шинами.

Запыхавшиеся, с трудом преодолев подъем, мы выехали на перекресток. Соскочили с велосипедов, чтобы перевести дух и покурить.

У обочины вкопан прочный, выкрашенный желтой краской столб, как еж ощетинившийся во все стороны указателями. Прага — 120 км, Пардубице — 20 км, Хоцень — 6 км. Надписи на немецком и чешском языках. На одном из указателей, повернутом острием на восток, жирным готическим шрифтом выведено «Hohen Maut» и под ним едва заметно по-чешски — «Высоке Мыто — 5 км».

На автостраде с утра оживленное движение. Вот мимо нас пронеслись на запад, к Пардубице, длинный черный американский «шевроле» и серый итальянский «фиат». За стеклами обеих машин виднелись высокие офицерские фуражки. В сторону Высоке Мыто прошло несколько огромных тупорылых грузовиков, укрытых брезентом с нарисованными на бортах белыми скрещенными топорами — опознавательным знаком дивизии. Сидящие на грузовиках немцы курили, смеялись, горланили, как у себя дома.

С бугра открывался широкий вид на окрестности. Тут и там в утренней дымке виднелись населенные пункты. И везде, в каждом из них, возвышались заводские трубы. Я насчитал девять труб. Все они дымились — заводы работали. Немцы превратили промышленную Чехию в свой арсенал, в свою кузницу оружия. Что производят эти заводы? Обжигается ли там черепица, варится ли знаменитое чешское пиво? Или, может быть, плавится сталь для немецких танков?

Чехия… Страна высокой древней культуры, страна трудолюбивых, талантливых и добрых людей, страна бесчисленных заводов и фабрик. По твоей земле разъезжают сейчас высокомерные, равнодушные к твоей судьбе оккупанты… И твой, Чехия, древний город Высоке Мыто называют по-своему — Хоен Маут.

Наш путь тоже вел к этому городу — к видневшимся в тумане острым шпилям его башен. Впереди, возле закрытого шлагбаума у переезда железной дороги, виднелось несколько автомашин. Мы притормозили и тихонько подъехали к переезду. Сидящие на машинах немцы не обращали на нас никакого внимания.

Вот справа, со стороны Пардубице, прогрохотал на восток тяжелый товарный состав. На четырех платформах— укрытые брезентом громоздкие туши танков. В голове и хвосте состава — установки с крупнокалиберными зенитными пулеметами. Возле них дежурные зенитчики в касках. Состав прошел, но шлагбаум почему-то не открывали. На шоссе с обеих сторон накапливались подъезжавшие автомашины.

На обочине дороги возле самого переезда на двух высоких столбах установлен огромный фанерный щит, выкрашенный в желтый цвет. На щите жирными черными буквами выведено по-немецки: «Der Sieg, oder Sibirien!» («Победа или Сибирь!»). Огромный восклицательный знак заканчивал этот устрашающий лозунг, призывающий отдать все силы ради победы, иначе, мол, все немцы будут вывезены безжалостными большевиками в далекую Сибирь, где глушь, голод, морозы и медведи. Другой стала геббельсовская пропаганда! Предчувствие близкого поражения изменило ее тон.

С востока появился встречный поезд — санитарный. В окнах виднелись забинтованные лица гитлеровцев. Немцы на автомашинах замолчали, настороженные, встревоженные, проводили его взглядами.

А с запада показался еще один, третий за эти несколько минут, состав. Этот был короткий, всего несколько маленьких цистерн с горючим. И опять платформы с зенитными установками. Горючее немцы берегли как зеницу ока.

Да, очень интенсивной жизнью жила эта дорога Прага— Брно — главная железнодорожная магистраль страны, пересекавшая всю Чехию с запада на восток.

Зазвенел звонок. Автоматические шлагбаумы поднялись. Рев десятков автомобильных моторов — и вся масса скопившихся машин пришла в движение.

Мы тоже поехали дальше. Впереди все яснее вырисовывался раскинувшийся на холмах город Высоке Мыто. Над морем крыш из ярко-красной черепицы возвышалось в центре массивное здание костела с двумя остроконечными шпилями. Здесь и там, как бы охватывая кольцом центр города, высились над ним высокие остроконечные башни.

Километрах в двух от города нам повстречалась ехавшая на велосипеде женщина. Я мельком взглянул на нее, и что-то знакомое заставило меня еще раз обернуться. Чешка тоже глянула в нашу сторону, затем остановила велосипед и спрыгнула на дорогу. Я тотчас узнал ее. Это была та самая женщина, что накануне вечером вместе с паном Смекалом привезла в избушку Маклакова чемоданы с одеждой для военнопленных.

— Добрый день, пани Смекалова. Куда вы едете?

— Я вовсе не жена Смекала, — засмеялась женщина. — Я его соседка. Мое имя Анжела Новакова. Сегодня утром мне удалось раздобыть несколько пачек сигарет, и я решила съездить к деду Маклаку. А куда вы едете? — поинтересовалась женщина. — Этот товарищ тоже русский? — показала она взглядом на Пичкаря.

— Я чех, — вмешался в разговор Пичкарь. — Мы хотим пробраться на восток, в Словакию. К партизанам.

Брови ее взметнулись вверх:

— Вы с ума сошли! Вот так, днем, на велосипедах по главной дороге вы думаете доехать в Словакию? Да вас схватят здесь же, при въезде в город!

— И все же мы должны ехать. Сегодня нам надо быть в Ческой Тржебове. Посоветуйте, как это сделать, — попросил я.

— Боже мой! Иезус Мария! В Ческу Тржебову! Да знаете ли вы, что в нашем городе и Литомышле полно немцев. Вам нельзя ехать через Литомышль. Ехать надо обходными дорогами, — взволнованно говорила Новакова.

— Посоветуйте, как это лучше сделать.

— Едемте со мной в город, — решила Новакова. — Я вас проведу к себе на квартиру. Там обсудим, как быть.

С этими словами она развернула свой велосипед и поехала назад к городу. Мы на некотором расстоянии поехали за ней следом.

Сразу же при въезде в город Анжела свернула в боковую улочку, чтобы обойти стороной контрольно-пропускной пункт фельджандармерии, и так глухими узенькими улочками вывела нас к центру — прямо к подножию большой башни.

— Пражска брама, — пояснила Анжела, показывая на башню.

Это были знаменитые Пражские ворота. Мы тогда не могли предполагать, что через год после Великой Победы на этой самой башне чехи установят мраморную мемориальную плиту с надписью о нашем отряде.

Через большую центральную площадь мы прошли к дому, где жила Новакова. В своей уютной квартирке она угостила нас кофе, познакомила с сыном Вацлавом— не по годам высоким шестнадцатилетним юношей. Узнав, в чем дело, Вацлав принес из своей комнаты довольно подробную карту Чехии и на ней показал наиболее удобный и, по его мнению, безопасный путь до Ческой Тржебовы.

— Нет, лучше я поеду с вами, — вдруг решительно заявил Вацлав. В принятии неожиданных решений он, очевидно, походил на мать.

— А ты, Вацлав, бывал когда-нибудь там? — с сомнением спросил я.

Мать и сын взглянули друг на друга и рассмеялись.

— О, вы совсем не знаете чехов, — заговорила Новакова. — Чехи — путешественники. У нас есть пословица: «Цо чех, то трамп». Трамп — это английское слово, обозначающее «бродяга», «непоседа». Значит, что ни чех, то бродяга. Наша страна очень маленькая, но мы любим ее и любим по пей путешествовать. Вацлав с малых лет знает все села и города в округе, — уверенно заявила она и, считая вопрос решенным, отправила сына проехать за Литомышльскую браму, проверить — нет ли там сегодня поста полевой жандармерии.

Не успели мы выпить еще по одной чашечке кофе, как Вацлав вернулся с приятным известием, что дорога свободна. Распрощавшись с гостеприимной Анжелой Новаковой, мы втроем двинулись в путь. Вацлав ехал впереди метрах в ста, а за ним мы с Пичкарем.

Дорога на Литомышль была очень оживленной. То и дело навстречу или обгоняя нас проносились машины с немцами. Километрах в двух от города слева от дороги мы увидели полевой военный аэродром. Как раз в это время несколько двухмоторных бомбардировщиков «хейнкель-111» один за другим взлетели с аэродрома, сделали круг над ним и, выстроившись клином, ушли к фронту, на северо-восток.

Я притормозил и спрыгнул на обочину. Отстегнув от рамы насос, присел возле велосипеда и стал делать вид, что подкачиваю колесо.

Незаметно осмотрел аэродром. Часть самолетов стояла в отрытых глубоких капонирах по краям поля, часть была замаскирована срубленными ветками на опушке леса. Насчитав до сорока самолетов, я прицепил насос и помчался догонять Пичкаря.

Быстро доехали до села Грушева и свернули влево, в сторону от главной автострады. Здесь дорога была пустынной. Одетый в удобную спортивную одежду, Вацлав все время маячил далеко впереди, и, чтобы не отстать от него, приходилось вовсю нажимать на педали.

Уже начинало вечереть, когда мы без всяких приключений, но порядочно взмокнув от гонки за таким лидером, как Вацлав, въехали в Ческу Тржебову.

Крупный железнодорожный узел с огромным депо и железнодорожными мастерскими определял облик города. На улицах то и дело встречались железнодорожники в темных форменных фуражках, тужурках и измазанных мазутом комбинезонах. Много было и немцев. Дважды встретился патруль полевой жандармерии, к счастью, не обративший на нас никакого внимания.

Нам предстояло сейчас же найти хотя бы одного из трех людей, имена которых нам сообщили в разведотделе штаба фронта, связаться с ним, проверить остальные связи, выяснить обстановку и возможности для работы в городе хотя бы одного из наших радистов.

Вот и нужная нам улица, ведущая на окраину города. Здесь живет один из тех троих — Габрман.

Выкрашенный в серый цвет небольшой красивый домик с нужным нам номером стоял в глубине садика. Оставив Вацлава с велосипедами, мы с Пичкарем подошли к решетчатой калитке. Она была заперта на замок. На невысоком бетонном столбике, рядом с металлическим ящиком для писем и газет — кнопка электрического звонка.

Мы позвонили. Из домика вышла пожилая женщина и направилась к нам по выложенной плитами дорожке. Mы вежливо приподняли шляпы и раскланялись.

— Могли бы мы видеть пана Габрмана? — спросил Пичкарь.

— А кто вы такие?

— Мы старые друзья пана Габрмана…

Женщина достала из кармана кофточки ключ, щелкнула замком и открыла калитку.

— Мой муж умер весной прошлого года, — вдруг тихо сказала она…

Дом второго нужного нам человека — Вацлава Фиалы — нашли быстро. Велосипеды поставили у специальной стойки. Вацлав со своим велосипедом остался ждать у следующего дома.

Мы с Пичкарем поднялись по лестнице на второй этаж. Позвонили. На площадку вышел сгорбленный, среднего роста мужчина лет пятидесяти. Поверх черной куртки на нем был надет клеенчатый фартук. В руках он держал прикрытое фанеркой ведро.

Разговор должен был вести Пичкарь, так как я мог выдавать себя за чеха только до тех пор, пока «по-чешски» молчал.

— Здесь живет Фиала Вацлав? — начал он.

— Я Вацлав Фиала, — буркнул человек в фартуке. — В чем дело?

— Мы пришли к вам по важному делу, — продолжал Пичкарь.

— По какому делу? Кто вы такие? — подозрительно оглядывая нас, продолжал Фиала.

— Видите ли, дело очень серьезное, — уклонился Пичкарь от ответа. — Может быть, зайдем в комнату?

— Что вы хотите? Говорите здесь, — отрезал Фиала. — У меня нет времени.

— Мы пришли, — понизив голос, заговорил Пичкарь, — мы пришли передать вам привет от Лаушмана, который помнит вас по работе в Жупе и по вашим статьям в «Чешском обозрении».

Фиала поставил ведро на пол и внимательно посмотрел на нас.

— Никакого Лаушмана я не знаю, — так же тихо сказал он.

— Но Лаушман говорил, что вас отлично помнит, и посоветовал обратиться к вам.

Фиала вытащил из кармана платок и, вытерев вспотевшие лоб и шею, заглянул вниз через перила лестницы. Затем, захватив свое ведро, предложил нам идти за ним вниз.

Вышли на улицу. Здесь я, попросив Фиалу и Пичкаря подождать минутку, подошел к ожидавшему в сторонке Вацлаву и попрощался с ним. Он вскочил на велосипед, включил фонарик и понесся вниз по пустынной улице.

— Кто это был? — тихо спросил Фиала, когда я подошел.

— Это наш товарищ, — шепнул Пичкарь.

Фиала провел нас в глубь двора. Там он открыл ключом дверь одного из кирпичных сарайчиков и пригласил нас войти туда. Я молча, жестом предложил хозяину войти первым. Фиала понят, вошел сам и, пропустив затем нас, плотно закрыл дверь.

— Лаушман представляет себе, что здесь все по-прежнему, — вдруг торопливо и раздраженно заговорил Фиала. — Он не знает, что такое гестапо. В Тржебове кругом кишат агенты. Работа невозможна. Уходите. Я не могу оказать вам никакой помощи, — он даже потянулся к выключателю, чтобы погасить свет.

— Подождите! — остановил его Пичкарь. — Устройте нас хотя бы на ночь. Не можем же мы ночевать в поле под дождем.

— У меня это невозможно, — заявил Фиала, не объясняя причины. — Я могу отвести вас к своему другу — там переспите спокойно.

Выбора не было, и мы согласились, предупредив Фиалу, что если он вздумает шутить и с нами что-нибудь случится, то шутки эти окончатся для него очень плохо, так как наши товарищи всюду его найдут.

Фиала кивнул. Он помнил о том третьем велосипедисте, что уехал вниз по улице.

Товарищ Фиалы, к которому он привел нас на ночлег, оказался одиноким стариком. Он принял нас на ночь, ни о чем не расспрашивая.

Было еще раннее утро, когда за нами зашел Фиала пригласить на завтрак, от которого мы единодушно отказались.

— Знаешь Габрмана? — как бы между прочим спросил Пичкарь Фиалу, уже прощаясь.

— Да. Но он умер.

— А Дитр здесь?

— О, вы и этого знаете, — удивился Фиала и с тем же раздражением, что и накануне, подробно рассказал нам, что Дитр — картежник и пьяница, открыто сотрудничает с нацистами, дочь выдал за гестаповца, а гитлеровцы построили Дитру дачу и, как «вполне благонадежного человека», выдвинули его на пост мэра города.

Итак, третья, последняя наша явка тоже отпадала. Ничего не оставалось, как уезжать из города.

Утро было туманное, сырое. Выпавший за ночь мокрый снег неровным грязным покровом укрыл поля, на дорогах — сплошная слякоть. Под стать погоде было и наше настроение.

Не давали покоя мысли о Лаушмане. Кто он такой, что за человек, почему, давая советской разведке имена своих товарищей и опознавательные пароли, он так обманулся в своих старых друзьях? Неужели эти люди за годы оккупации так изменились? А может быть, они и раньше были такими?..

Забегая вперед, скажу, что после освобождения Чехословакии от оккупантов Лаушман входил в состав созданного Бенешем чехословацкого правительства, был в нем министром иностранных дел. Занимая этот высокий пост, Лаушман имел неограниченные возможности общаться с политическими деятелями Запада. Большинство членов правительства всеми силами старались помешать стремлению чехословацкого народа к коренным социальным реформам, хотели вновь повернуть страну на путь буржуазной республики.

Именно он, Лаушман, стал одним из организаторов и вдохновителей правительственного заговора в феврале 1948 года, когда, надеясь на поддержку с запада, четырнадцать министров правительства Бенеша объявили бойкот социальным преобразованиям, проводимым Коммунистической партией Чехословакии. Правительственным кризисом они рассчитывали запугать народ и добиться большинства в правительстве.

В бурные дни февраля 1948 года трудящиеся страны вышли на улицы, целиком поддержали Коммунистическую партию и выгнали заговорщиков из состава правительства. Тогда, в феврале 1948 года, Лаушман полностью показал свое лицо. А в феврале сорок пятого, не зная Лаушмана, мы столкнулись с его старыми друзьями в Ческой Тржебове и увидели их лицо.

…Незаметно доехали до большого села Горное Слоутнице. По обеим сторонам дороги бесконечно тянулись дома. Скользкий крутой спуск заставил нас сойти с велосипедов и идти пешком. Далеко впереди, в долине, в густом слое тумана угадывались дома Дальнего Слоутнице.

Спустившись с горы, мы снова сели на велосипеды и в густом, как кисель, тумане проехали несколько километров.

Возле села Ческа Гержманице остановились у перекрестка передохнуть, перекурить. И здесь стали свидетелями события, которое надолго врезалось в память.

Сначала вдали прозвучало несколько выстрелов, послышался лай собак, постепенно все нарастал и надвигался какой-то неясный гул. Затем сквозь молочную пелену тумана мы рассмотрели на дороге что-то большое, темное, двигающееся. Занимая всю ширину дороги, к перекрестку приближалась темная масса. Это была многотысячная толпа людей, медленно, но беспрестанно двигавшихся вперед.

Люди брели, еле волоча ноги по слякоти. Изнуренные голодом, черные от грязи, они шли молча, многие поддерживали друг друга. Военнопленные. Наши, советские люди…

Колонна медленно проползала мимо нас. По бокам ее шли эсесовцы с автоматами Некоторые из них вели на длинных поводках собак.

Мы стояли за канавой, подавленные всем увиденным. Как, чем могли мы сейчас помочь этой массе изможденных людей, наших соотечественников? Многие из них могли бы стать товарищами по борьбе.

Не дождавшись конца колонны, мы сели на велосипеды. Поехали по другой дороге, минуя Высоке Мыто, свернули в сторону города Хоцень, куда направлялась колонна военнопленных.

Небольшой, удивительно чистый и красивый город Хоцень раскинулся в долине по обеим берегам речки Тихая Орлица. Аккуратные, в большинстве своем одноэтажные домики, большие парки, сады, лес на окружавших город холмах. Берега речки облицованы гранитом. Летом, должно быть, здесь очень красиво. Через город проходит главная двухколейная железнодорожная магистраль страны — дорога Прага — Брно. Со станции Хоцень отходит ветка на северо-запад, к Градец-Кралове.

В город мы въехали по большому мосту, перекинутому через железную дорогу.

В небольшом скверике сразу же за мостом сели на скамейку передохнуть. Отбросив окурок, Пичкарь принялся счищать прутиком налипшую на ботинки грязь. Труба громкоговорителя, укрепленная на стоящем возле скамейки столбе, вдруг ожила, захрипела. Потом в ее утробе что-то щелкнуло, и она, содрогаясь от напряжения, стала выплевывать звуки лающего голоса:

«Ахтунг! Ахтунг! Очень важное распоряжение. По улицам Липы, Хоценек, Юнгманова, Уездская будут проходить колонны военнопленных. Улицы должны быть свободными. Жителям города по этим улицам проход запрещен. За невыполнение — расстрел!»

Труба умолкла на мгновение и ожила вновь. Старческий хриплый голос стал передавать это же объявление на чешском языке. Затем с небольшими перерывами тот же голос еще несколько раз повторил грозное распоряжение оккупантов.

К нашей скамейке подошла пожилая женщина с узелком в руках, попросила нас подвинуться и присела на краешек. Я уже хотел было уходить, опасаясь, что женщине вздумается вступить в беседу, как увидел, что от дороги в скверик направляется чешский жандарм. Пришлось снова закуривать, незаметно, краешком глаза наблюдая за поведением жандарма.

Он подошел к нашей скамейке и остановился. Дело принимало нешуточный оборот. Я положил спички в карман, нащупал там рукоятку пистолета.

— Добри день, пани Гоудкова! — поздоровался жандарм с женщиной. Что, снова пришли? — жандарм спрашивал женщину, а сам рассматривал нас.

— А что? Я ведь не на улице, а в сквере, — Жандарм покачал головой, повернулся и широкими пружинящими шагами пошел дальше. Мы вздохнули с облегчением.

Скверик постепенно наполнялся людьми. На соседних скамейках уже сидело несколько человек. Все они держали в руках узелки и свертки.

Молчавший несколько минут громкоговоритель стал извергать новое распоряжение:

«Ахтунг! Ахтунг! Строжайшим образом запрещается всякая связь, передача или бросание из окон съестных припасов в проходящие колонны военнопленных. В случае нарушения этого распоряжения, конвой немедленно будет открывать огонь!»

Люди на скамейках слушали молча.

Но вот новый шум, все нарастая, заглушил все остальное. На мосту появилось несколько немцев на мотоциклах. В забрызганных грязью серых прорезиненных плащах, низко надвинутых на глаза угловатых касках, с установленными на колясках пулеметами, — у немцев все рассчитано на угрожающий эффект, — с треском и грохотом понеслись они по улицам притихшего городка.

Вот и голова колонны вступила на мост. Люди из скверика бросились к дороге. Никакие угрозы оккупантов не могли остановить их. Все они, оказывается, для того сюда и пришли, чтобы встретить военнопленных.

Идущие по бокам колонны немцы угрожающе закричали, раздалось несколько выстрелов. Но толпа людей по обеим сторонам дорог и росла с каждой минутой. В колонну бросали принесенные с собой продукты. Окна домов по обеим сторонам улицы распахнуты. Из них тоже летят в колонну куски хлеба, картофель, яблоки, одежда, обувь. Крик и стрельба разъяренной охраны, лай собак, крики собравшихся на тротуарах, машущих руками и плачущих от горя и жалости женщин. Вся улица гудела, словно растревоженный улей.

Мы с Пичкарем сидели одни в опустевшем скверике.

В тот же день Сергей Лобацеев передал в Центр:

«Были в Ческой Тржебове. Габрман умер в прошлом году. Фиала трус, oт сотрудничества с нами отказался. Дитр сотрудничает с гитлеровцами. Постараемся сами найти надежных людей. Крылов».

В поисках друзей

Вечером я был в избушке у деда Маклакова.

— Ну, как ваша поездка? — поинтересовался он.

Все, что нужно было, мы выяснили, — не вдавался я в подробности.

Степан Семенович сегодня был чем-то озабочен и, перекинувшись со мной несколькими фразами, вышел в комнату.

Возле плиты, в которой жарко горели дрова, уже хлопотал Василий Жеребилов.

— Откуда вы родом, товарищ Жеребилов? — спросил я.

— Из Воронежа, — тихо ответил он и коротко рассказал о себе. Работал сначала токарем, а затем диспетчером одного из цехов завода имени Коминтерна в Воронеже. В самом начале войны ушел в армию добровольцем. Участвовал в боях под Тихвином, под Курском. В июле 1943 года был контужен и захвачен в плен. Долгое время находился в разных лагерях. Последнее время работал на шахте в Силезии, а когда с приближением фронта гитлеровцы эвакуировали пленных, по дороге бежал.

В кухню вошел Степан Семенович. Тяжело вздохнув, присел у стола. Плечи его опустились, как под непосильной тяжестью.

— Вы нездоровы, Степан Семенович?

— Жена тяжело болеет, — кивнул он на завешенную одеялом дверь и снова вздохнул.

— А врача приглашали?

— Приезжал сюда недавно врач, посмотрел, рецептов выписал кучу, а лекарств по ним достать не могу.

— И на черном рынке достать невозможно?

— В Пардубице все можно достать, но надо иметь бешеные деньги, — безнадежно махнул он рукой.

Я вынул из кармана увесистую пачку рейхсмарок и подвинул ее к Маклакову. Тот глянул сначала на кучу денег, затем на меня и решительно отодвинул их.

— Нет, я не могу принять от вас деньги. Вам их дали не для того…

— Дорогой Степан Семенович! — я обнял старика за плечи. — Ничем другим мы не в силах сейчас помочь вам. Я очень прошу вас взять деньги. Возможно, на черном рынке рейхсмарки уже не очень-то ценятся. Возьмите еще вот это, — я положил на стол несколько синих пятидолларовых бумажек.

Жеребилов взглянул на меня и молча кивнул головой.

— Не знаю, как вас называть, — обратился он ко мне.

— Майор Крылов.

— Товарищ майор, — продолжал он, — здесь, недалеко в лесу, в хорошо замаскированной землянке скрываются четверо наших советских людей. Все младшие командиры. Не хотели бы вы с ними поговорить? Это надежные ребята.

— Вы говорили им о нас?

— Нет, что вы, я же понимаю, что не имею на это права. Да и что я знаю?

— Хорошо. Завтра сходим к ним вместе с вами.

С улицы донесся какой-то шум.

Вскоре, согнувшись в низком проеме двери, в кухню шагнул Ярослав Гашек.

— Ну, вот, я же говорил, что Ярко наведается, — радостно встретил его Степан Семенович.

Я поблагодарил Гашека за велосипеды. Он напряженно слушал, растерянно улыбаясь, и было видно, что ничего не понимает из сказанного. А когда Степан Семенович перевел мои слова, он взмахом руки дал понять, что не придает никакого значения тому, что сделал для нас.

Гашек долго мял в руках предложенную ему советскую папиросу с диковинно длинным мундштуком, не решаясь закурить ее Постепенно с трудом вступил в разговор.

Он — лесоруб, лес знает не хуже чем свой дом. Сейчас в лесу скрывается много бежавших из плена советских солдат. Многие из них мечтают пробраться в Словакию, где действуют партизаны. Некоторые выкопали в лесу искусно замаскированные землянки и думают в них отсидеться. Он знает несколько таких землянок и каждый день, отправляясь на работу в лес, старается прихватить с собой что-нибудь для русских «заятых». Но и немцы знают, что в лесах скрываются беглецы. Поэтому германские власти строго запретили входить в лес после пяти часов вечера. Всем лесникам приказано сразу же сообщать немецким властям о появлении русских военнопленных. В Пардубице с лесниками проведено специальное совещание по этому вопросу.

Гашек собрался уходить.

— Надо еще доставить велосипед брату, — объяснил он свою поспешность.

— Где работает ваш брат?

— Франтишек работает диспетчером на станции Замрск.

Диспетчер на главной чехословацкой железнодорожной магистрали! Это просто невероятно! Сама судьба шла навстречу.

— Слушайте, Ярослав, — буквально уцепился я за поднявшегося лесоруба, — а можно встретиться и поговорить с вашим братом?

Степан Семенович перевел мой вопрос Гашеку.

— Конечно. Я могу сейчас же привести его сюда. Франта будет рад помогать русским, — уверенно заявил Гашек.

— Нет, сюда ему лучше не приходить. Не могли бы вы пригласить своего брата завтра вечером к себе? Сами под вечер придите сюда, мы вместе пойдем в Тыништко и там побеседуем с братом.

Так и договорились.

Только успел уйти Гашек, как в завешенное плотной тканью окно тихонько постучали и женский голос что-то спросил по-чешски. Степан Семенович торопливо надел шапку и вышел на улицу. Там некоторое время слышались приглушенные голоса, потом несколько человек вошли в сени, дверь открылась — и в кухню впорхнула молодая высокая девушка. За ней вошли двое парней. Судя по исхудалым, бледным и каким-то помятым лицам — бежавшие из плена. Последним вошел Степан Семенович.

— О, еще еден рус! — воскликнула девушка, заметив меня, протянула руку для знакомства. — Маруша Прохазкова, — назвала она себя, крепко, по-мужски пожимая руку.

Прохазкова побыла недолго. Она отвела Степана Семеновича в уголок, что-то пошептала ему на ухо и стала прощаться. Пришедшие с пей парни хотели было пойти проводить ее до села, но она решительно запротестовала, а Степан Семенович заверил, что до шоссе Марию проведет он, и вместе с девушкой вышел на улицу.

— Садитесь, что вы топчетесь у порога, — сказал я парням. — Давно в плену? Где попали?

— Оба с сорок второго. Я в Севастополе, а он — под Харьковом, — громоздкий, одетый в поношенную брезентовую куртку парень кивнул в сторону черного, как цыган, горбоносого товарища.

— А как бежали?

— Не бежали, а уехали с комфортом, на автомобиле.

Видя мое недоумение, он начал рассказывать подробно.

— Колонна остановилась на ночлег в селе километрах в десяти отсюда. Загнали в большие сараи, жрать не дают.

Чехи собрались из этого села и из других сел, привезли продукты. Фашисты забрали себе что получше из привезенных продуктов, остальное разрешили раздать пленным. Тут одни чех на грузовике приехал. Привез полный котел горячего супа. Котел сняли на землю, стали суп раздавать. Чех толкает меня на машину. Залезли мы с Васькой в кузов. Чех прикрыл нас брезентом, потом забрал порожний котел и увез нас в город Хоцень. Это был колбасник Гоудек. Пять дней у него на чердаке сидели. Подкормил нас. Потом были у инженера авиационного завода Иозефа Новака. Тот нам рассказал о Маклакове. Ну, мы и потопали сюда, Новак нам говорил, что Маклаков знает, как попасть к партизанам. Русских отправляет в Словакию. Правда это?

— Чтобы встретиться с партизанами, не обязательно идти в Словакию. Давайте выйдем на улицу, перекурим, — предложил я.

На улице я угостил их советскими папиросами. Парни были ошарашены.

— Ну, а теперь коротко рассказывайте, кто вы, откуда и вообще все…

Парень в куртке как-то сразу подтянулся и не рассказал, а скорей доложил: Бердников Борис, родом с Кубани, из крестьян; окончил десятилетку, потом служба на торпедных катерах Черноморского флота, война, оборона Севастополя, ранение, плен, несколько лагерей для военнопленных и вот побег.

Немногословный его товарищ назвался Василием Коньковым.

Родителей не помнит. Детство его прошло в детдоме. Потом работа на заводе «Азовсталь» в Жданове, затем война, неудачное наступление под Харьковом в сорок втором и плен…

Он сказал о себе всего несколько слов, но в этом ладном парне чувствовалась такая скрытая сила духа, что я сразу поверил ему и потом никогда не раскаивался.

На тропинке, ведущей к селу Рзи, послышались шаги— то возвращался Степан Семенович.

— Кто эта девушка, Степан Семенович! — задержал я Маклакова.

— Это учительница из села Срубы. Очень энергичная и решительная особа, — тихо сказал Степан Семенович. — Между прочим, — добавил он и на секунду сделал паузу, — жених Марии Вацлав Чижек работает старшим стражмистром государственной полиции в Праге и часто приезжает сюда.

— Что вы хотите этим сказать, Степан Семенович?

— Я говорю, что Чижек работает в пражской полиции и, насколько мне известно, он очень порядочный человек.

— Спасибо, Степан Семенович. Это очень интересно.

Спать Маклаков устроил меня на крошечном чердаке своего домика, где в углу был пристроен топчан и лежало старое, но чистое пуховое одеяло.

Когда ранним утром, хорошо выспавшись, я спустился в сени, там уже хозяйничал Вася Жеребилов. Завтрак был готов. Вася позвал в кухню Бердникова и Конькова, которые тоже ночевали у Маклакова.

После завтрака я попросил Жеребилова показать, где расположена землянка, в которой, как он говорил, прячутся четверо бежавших из плена. Вскоре вместе с Бердниковым и Коньковым мы шагали по лесной тропинке, ведущей круто в гору.

Вышли на крохотную полянку.

— Ну, вот мы и пришли, — сказал Жеребилов и лукаво улыбнулся, как бы предлагая нам самим догадаться, где землянка.

— А где же землянка? — не выдержал Бердников.

Вася подошел к одной из сосенок, ничем не выделявшейся среди множества таких же, обеими руками ухватился за ствол и приподнял ее вместе с корнями. Оказывается, деревцо было посажено в неглубокий ящик, набитый землей и сверху обложенный дерном. Сужающийся ко дну ящик плотно прикрывал вход в землянку.

Вася осторожно отставил ящик в сторону, нагнулся над входом и негромко окликнул хозяев.

Их было четверо молодых и крепких парней. Все они действительно были младшими командирами. Петр Журов был старшим сержантом, сапером. В саперных частях служили сержанты Солодовников и Жирный. И только Николай Рогозин был артиллеристом.

Они все вместе бежали из одной колонны, когда она остановилась на ночлег в селе Горные Елени. Случилось это две недели тому назад. Два дня скрывались в лесу. Потом решили выкопать в земле нору, тщательно ее замаскировать, чтобы ни один черт не смог ее обнаружить, и пересидеть в ней холода.

Я смотрел на них, слушал монотонный рассказ Журова и все время думал о том, стоит ли их судьбу связывать со своей работой, можно ли вполне положиться на этих людей, всей инициативы которых хватило только на то, чтобы выкопать для себя тайник и спрятаться, затаиться в нем.

— Так что же вы собираетесь делать дальше?

Журов неуверенно глянул на своих товарищей, как бы ища у них поддержки:

— Пока поживем тут, а там видно будет…

— Значит, будете сидеть и ждать, пока Красная Армия окончательно разобьет фашистов. Вся страна напрягает силы, а вы, как кроты, закопались в землю и ждете конца войны! — я разозлился. — Так вот, слушайте. Вы все — командиры Красной Армии. Никто вас этого звания не лишал и обязанностей с вас не снимал. Я майор Красной Армии и как старший по званию требую, чтобы вы и здесь, в тылу врага, не сидели сложа руки.

— Да мы что… Разве мы против этого, — заговорил Журов. — Но что делать?

— Даю вам первое задание. Поскольку вы саперы, соорудите где-нибудь в этом районе леса тайник. Выкопайте яму кубометров на пять-шесть, обложите ее со всех сторон деревом и очень тщательно замаскируйте. Задача ясна?

— Это все понятно, товарищ майор. Все будет выполнено за двое суток, а дальше что?

— А дальше получите новое задание. Без работы не останетесь Старшим группы назначаю старшего сержанта Журова. Есть еще вопросы?

— Все ясно, товарищ майор, — голос Журова окреп. — Только разрешите узнать: вы тоже бежали из плена, или…

— Всему свое время, Журов. Потом будете знать все, что вам положено.

Оставив Василия Конькова с группой Журова, мы с Бердниковым пошли в сторону города Хоцень. Жеребилов вернулся к Маклакову.

Часа через два быстрого хода мы уже подходили к восточной окраине леса, возле которого раскинулся город Хоцень.

Одна из улочек города протянулась по левому берегу реки Тихая Орлица до самой железной дороги. Над городом возвышалось несколько кирпичных заводских труб, серая башня костела, в центре города — башня ратуши с острым шпилем. Справа от нас, сразу за двухколейной железной дорогой Прага — Брно, виднелись корпуса какого-то крупного завода.

Время было около двух часов дня, и Новак сейчас, наверно, был на заводе. Идти к нему домой не имело смысла. Придется, пожалуй, здесь ждать до вечера. Коротая время, еще раз слушал самый подробный рассказ Бердникова о тех днях, что они с Коньковым прожили у Новака. Мысль зацепилась за одну деталь: когда Новак провожал их с Коньковым до леса, они шли через железнодорожный переезд мимо вон той сторожки. Новак при этом еще остановился и долго разговаривал с будочником. Очевидно, это приятель Новака, иначе Новак, находясь в компании двух русских пленных, не стал бы вступать с ним в беседу. Может быть, сходить к этому будочнику и попросить его найти Новака?

Так и решили. Бердников ушел.

Я сидел и обдумывал, с чего начать разговор с Новаком, если удастся сегодня с ним встретиться. Придется полностью довериться этому совершенно незнакомому человеку и действовать в открытую. Ходить вокруг да около, приглядываться и примеряться, наводить справки и собирать рекомендации нет времени. Фронт не может ждать. Командованию нужны сведения о противнике.

Мои размышления прервал остановившийся на железнодорожном переезде мотоциклист. К нему подошел будочник в темной форме железнодорожника. Потом из будки вышел Бердников. Они поговорили. Затем мотоциклист, оставив мотоцикл возле будки, вдвоем с Бердниковым направились к лесу.

Нет, нам сегодня решительно везло. Иозеф Новак, — а это был он, — как раз в этот день не задержался на работе. Среднего роста, сухощавый, чуть сутуловатый человек лет сорока с интересом рассматривал меня.

— Товарищ Новак, — заговорил я, — нам дали о вас самые лучшие рекомендации и мы решили обратиться к вам за помощью как к человеку, ненавидящему оккупантов, истинному патриоту и настоящему чеху.

— Позвольте, а кто это «мы»? — прервал меня Новак. Он хоть и плохо, но понятно говорил по-русски.

— Мы, советские парашютисты…

— Этот молодец тоже парашютист? — кивнул Новак на Бердникова и усмехнулся.

— Нет, этот товарищ бежал из плена. Вы сами это хорошо знаете. Он и рассказал нам о вас.

— Я думаю, что здесь вести разговор не совсем удобно. Поскольку вы так много знаете обо мне, идемте лучше ко мне на квартиру, — и Новак решительно зашагал вперед.

Он привел нас в мансарду небольшого, стоящего в глубине сада домика.

Здесь как-то сразу став сдержанным и сосредоточенным, Новак пожелал узнать, с какими намерениями мы его разыскивали.

Я попросил его рассказать подробней о заводе, на котором он работает.

— Наш завод интересует советскую авиацию как цель для бомбометания? — сразу же насторожился инженер.

— Отнюдь нет. Советское командование ни в коем случае не намерено разрушать чехословацкие заводы Но вы же понимаете, что завод, производящий военную продукцию, вызывает законный интерес.

Новак заговорил. Завод принадлежит крупному чешскому капиталисту Ярославу Мразу. Он сравнительно новый, выстроен перед оккупацией, оснащен современным оборудованием. Производит легкие самолеты-разведчики «Физелер Шторх». Работает в три смены, но производительность невелика — до двадцати самолетов в месяц, так как завод, кроме того, производит запчасти для других самолетов, а также планеры и фюзеляжи для истребителей «Арадо» При заводе имеется аэродром, на котором происходит испытание и обкатка новых самолетов. Охраняет аэродром и завод немецкая команда. Кроме того, завод, как и все производящие военную продукцию предприятия, находится под неусыпным контролем гестапо.

Окончив рассказ, Новак сам приступил к расспросам и высказал надежду, что теперь, с появлением в этом районе партизан, начнутся диверсии на транспорте и на предприятиях. Я охладил его пыл, заявив, что задача наша пока не в этом, что нас интересуют только разведывательные данные.

…Вечером этого же дня Ярослав Гашек привел нас с Пичкарем к себе, в село Тыништко, для встречи с его братом.

Франтишек Гашек по внешнему виду совершенно не походил на своего старшего брата Ярослава. Это был крупный тридцатилетний здоровяк с круглым красным лицом. Сближала братьев разве что немногословность. Никаких особых эмоций не отразилось на лице Франтишека при нашем знакомстве, но он так стиснул мою руку в своих огромных ладонях, что хрустнули суставы.

Мы сидели в маленькой боковой комнате, где жила мать Ярослава. Сразу же начался деловой разговор. Я попросил Франтишека давать нам сведения о движении поездов по железнодорожной магистрали, подчеркнув, какое огромное значение имеют точные и подробные данные о военных перевозках.

Франтишек молча слушал. Я старался говорить короткими фразами, давая возможность Пичкарю точно перевести каждое слово. Но Франтишек как бы не слушал перевода — не смотрел в сторону Пичкаря.

— Хорошо. Мы сделаем все это, — коротко сказал он в конце разговора.

— Кто это «мы»?

— Кроме меня, на станции работают еще три диспетчера — мои сменщики, — пояснил он. — Мы будем работать вместе.

— Это надежные люди?

— Не беспокойтесь. Мы все сделаем как надо.

Договорились о связи. Я сказал Франтишеку, что личных контактов у нас не будет. Вся связь пойдет через «почтовый ящик» — определенное, удобное для обеих сторон место, где будет заложен тайник, куда Гашек каждый день в восемь вечера будет относить сводку движения поездов за сутки.

Диспетчер станции Замрск Франтишек Гашек.

Там же он будет находить записки с очередными заданиями. Такая постановка дела вполне устраивала обстоятельного Франтишека.

На следующий день в «почтовом ящике» лежала первая сводка. И с тех пор до последних дней войны каждый вечер здесь появлялись сведения, собранные Гашеком и его товарищами. Сведения давали исчерпывающее представление о работе дороги. Мы знали не только количество эшелонов и вагонов, но и маршруты — откуда и куда идут эшелоны, что в них перевозится, если техника, то какая и в каком количестве, если войска— то род и количество, а иногда и названия частей.

Это была ценнейшая информация для наступающей Красной Армии. Своей разведывательной работой Франтишек Гашек и его товарищи вносили свой вклад в дело победы.

Из тех первых дней на чешской земле запомнились несколько вечеров, проведенных в хате Степана Семеновича.

Однажды сюда принесла продукты для «заятых» миловидная девушка. Она хорошо говорила по-русски. Приняв меня за бежавшего из плена, стала задавать кучу вопросов. Пришлось рассказывать выдуманную тут же историю. Охотно и подробно говорила о себе.

…Ее имя— Ольга Лошанова. Она студентка последнего курса Пражского университета. Курс не окончила потому, что немцы закрыли университет. Филолог. Изучала русский язык и литературу. Поэтому и сейчас беседа с русским представляет для нее удовольствие. Родные ее живут в Замрске. Во время учебы она жила, конечно, в Праге. Злата Прага! Как она любит и знает этот милый, прекрасный город. Сколько с ним связано воспоминаний. Сколько было там верных друзей. Многих из них уже не стало… Но многие и сейчас живут в Праге. Как трудно там жить. Громко разговаривают и смеются только немцы. Что они сделали с Прагой! Сколько их там! Город наводнен военными и «народными гостями». Как, вы не знаете? «Народными гостями» называют гражданских немцев, наехавших в Чехию из рейха, и фольксдойчей, бегущих с востока от наступающей Красной Армии.

Я попросил Ольгу достать несколько батареек для карманного фонарика.

— В Хоцени и Высоке Мыто их нет. Попробую завтра съездить в Прагу. Думаю, что в Праге найду батарейки, — после некоторого раздумья сказала она. Нет, нет, вы не беспокойтесь. Ничего опасного в этом нет. У меня хорошие документы, имеется пропуск, и к вечеру я вернусь назад. Насхледанов! По-русски это «до свидания». Учитесь говорить по-чешски, пригодится.

Поздно вечером, когда я собирался уйти в лес к ребятам, пришла Мария Прохазкова. Вместе с ней пришел высокий худощавый молодой чех. Пока Мария здоровалась с Маклаковым, он молча стоял возле порога.

— Познакомьтесь, — обратилась ко мне Мария. — Стаида Кулганек, самый лучший и надежный в Срубах человек!

Я молча протянул Кулганеку руку. Мария принялась рассказывать о скрывающихся в лесу возле села Срубы русских военнопленных Всего их там восемь человек. Руководит группой офицер лейтенант Миша Волков. Они выкопали в лесу просторную землянку. Считая, что нам интересно знать об этой группе русских, она и пришла сегодня с этим сообщением к Маклакову.

Наш самоотверженный помощник Станда Кулганек.

Выложив все, Мария справилась у Степана Семеновича о здоровье его жены, попросила разрешения поговорить с ней и скрылась в комнате.

— Вы побудьте пока вдвоем, поговорите, — сказал Маклаков и тоже пошел вслед за Марией. Из-за тонкой двери доносился тихий разговор.

— Товарищ, — тихо обратился ко мне Кулганек, — вы живете здесь, у пана Маклакова? — Он говорил медленно, слова выговаривал четко, и я понял его без всякого труда.

— Нет, мы живем в лесу.

— У вас там есть товарищи? Тоже заяты?

— Да.

— Я могу познакомить вас с одним очень хорошим человеком. Он живет в Хоцени. У него есть грузовой автомобиль, и он может ночью переправить вас к партизанам в Моравию, — медленно, подбирая слова, продолжал он. — Я недавно ездил в Оломоуц, там мой родственник работает на железной дороге, и от него я слышал, что там есть партизаны.

— А кто этот человек в Хоцени?

— Это Богуслав Гоудек. Очень хороший человек. Он много помогает русским. Вам может помочь продовольствием и вообще сделает, что нужно, — уверенно заявил Кулганек.

«Богуслав Гоудек, Богуслав Гоудек, — напрягал я память. — Откуда мне знакомо это имя?» И вдруг вспомнил, что это о нем рассказывал Бердников. Действительно этот человек может быть нам полезен.

Мы договорились с Кулганеком встретиться утром в лесу невдалеке от села Срубы и вместе пойти в Хоцень к Гоудеку.

Когда утром в назначенное время я подошел к высокой деревянной вышке, Кулганек был уже там.

Знакомой лесной дорогой, по которой ходили с Бердниковым, быстро, чтобы согреться, направились к городу.

По дороге Кулганек рассказывал о раненом сержанте, который в сорок третьем году бежал из плена и два месяца жил у них на чердаке, пока не окреп. Потом ушел на восток, навстречу фронту. Где он сейчас? Жив ли? Мать каждый день вспоминает о нем.

— Адрес свой оставил. После войны найдем друг друга. В гости приглашу, — сказал он.

Решив, наконец, полностью довериться этому человеку, я рассказал, что я не беглец из плена, а советский офицер-парашютист и прибыл сюда вести разведывательную работу, собирать сведения о противнике и тем самым облегчать и ускорять наступление Красной Армии. Кулганек жадно слушал, боясь пропустить или не понять хоть одно слово. Надо было видеть его радость! Он заверял, что многие чехи окажут нам помощь в работе, что сам он готов выполнить любое поручение, какое в его силах.

На просьбу съездить в Оломоуц и при помощи своего родственника выяснить, какие немецкие воинские части там размещаются, откуда они прибыли, ведутся ли в окрестностях работы по созданию оборонительных сооружений, — Кулганек заявил, что он сегодня же вечером отправится в Оломоуц.

Я снабдил Кулганека деньгами на разъезды и объяснил, на что прежде всего следует обращать внимание, попросил запомнить опознавательные знаки, какие немцы рисуют на бортах автомашин, рассказал, как отличить по погонам и цвету кокард на пилотках род войск.

За разговором незаметно дошли до города. Пошли вдоль набережной. По вычурному, выгнутому дугой узкому деревянному пешеходному мостику перешли на правый берег Тихой Орлицы. Возле одного из домов, стоя на высокой лестнице, двое чехов закрашивали известью огромное «V» — начальную букву слова «Viktoria» (победа).

— Наздар, гоши! — крикнул им Кулганек и приветливо помахал рукой. Один из маляров что-то крикнул в ответ, оба громко расхохотались и снова принялись усердно орудовать кистями. От огромного «V» оставалось только пятно.

— Попробовали бы они сделать это года три назад, когда немцы на каждом углу рисовали «V», — сказал Кулганек, — не поздоровилось бы всей семье. А сейчас Красная Армия заставила гитлеровцев забыть о своих «викториях».

На окраине города мы подошли к двухэтажному дому. На первом этаже был магазин, над входом красовалась вывеска «Мясо. Колбасные изделия».

Кулганек подошел к металлической калитке, позвонил. Из глубины двора к калитке подбежал огромный, как теленок, дог, прыгнул передними лапами на сетку и молча рассматривал нас.

Из-за дома вышел плотный мужчина с засученными рукавами рубашки. Увидев Кулганека, он улыбнулся, быстро подошел к калитке, потрепал собаку по загривку и отодвинул защелку, Мы вошли во двор. Дог снова прыгнул на калитку, и она, щелкнув замком, захлопнулась.

— Богуш, познакомься, это — русский товарищ, — сказал Кулганек, указывая на меня.

— Богуслав Гоудек, — представился хозяин…

…Так судьба свела меня с этим замечательным человеком, ставшим впоследствии одним из самых самоотверженных наших помощников и друзей. Трудно переоценить всю ту помощь, какую оказал нам Гоудек. Сколько продовольствия и медикаментов получили мы из рук Гоудека, сколько раз по нашей просьбе ездил он в Брно, Иглаву, Градец-Кралове… Его грузовик всегда был в нашем распоряжении. Сколько раз наши радисты проводили сеансы радиосвязи в доме Гоудека! А ведь это грозило смертельной опасностью всей семье. Бывая в этом доме, каждый из нас чувствовал себя здесь как в родной семье.

— Прошу зайти в дом, — сказал Гоудек, пропуская нас с Кулганеком вперед.

В большой светлой кухне, которая, очевидно, служила и столовой, за столом с газетой в руках сидел кряжистый крепкий старик. Возле плиты хозяйничала пожилая женщина. Когда она повернулась в нашу сторону, я узнал в ней ту старушку, с которой сидели на одной скамейке в скверике в тот день, когда через Хоцень гнали колонну военнопленных.

— Это мои тато и мама, — сказал Гоудек и, предложив нам присесть, стал мыть руки.

— Гоши, маете глад? — спросил он, покончив с умыванием и подходя к большому кухонному столу.

Кулганек вопросительно глянул на меня.

— Так, ясно, — сказал Гоудек и достал из шкафа большой кусок ветчины и длинный узкий нож. Точными, неуловимо быстрыми движениями нарезал одинаковые тонкие ломтики, затем взял узкую тарелку, подхватил ножом горку нарезанной ветчины и бросил ее на тарелку так ловко, что кусочки улеглись на свои места, как будто их долго и тщательно раскладывали.

Мы не успели моргнуть глазом, как в руках у Гоудека уже появилась бутылка сливовицы.

Гоудек придвинул ближе к нам с Кулганеком тарелку с ветчиной, поднял свой стаканчик.

— Заяты? — спросил он, глядя на меня.

— Нет, — ответил я.

Гоудек удивленно поставил стаканчик на поднос. Дверь вдруг распахнулась, и в кухню вбежал мальчик лет четырех, удивительно похожий на Богуслава. За ним вошла молодая женщина в белом клеенчатом фартуке и клеенчатых нарукавниках.

— Добрый день, Стаида, — сказала она певучим голосом Кулганеку. — Добрый день, — кивнула в мою сторону.

Гоудек пригласит нас с Кулганеком в соседнюю комнату. Плотно прикрыв за собой дверь, он уселся возле меня и приготовился слушать.

Тщательно подбирая слова, медленно, чтобы Гоудек все понял, я объяснил ему, кто мы, сказал, что мы надеемся на Гоудека и рассчитываем получить от него помощь…

— Я все сделаю, что в моих силах, — горячо заверил Гоудек. — Скажите, в чем вы нуждаетесь? Может быть, вам нужны деньги?

— Нет, деньгами мы обеспечены. А вот продовольствие нам нужно. Разумеется, все расходы по его приобретению мы оплатим.

Гоудек рассказал, что доставать продовольствие будет нелегко — все продукты отпускаются по карточкам при строгом учете. Особенно мизерны нормы на мясо и жиры.

— Но, — заверил он, — для святого дела будет и мясо и колбаса.

Здесь я впервые услышал это выражение: «святое дело». Потом пришлось сталкиваться с ним постоянно. На другой же день Гоудек доставил в избушку Маклакова килограммов десять сухой колбасы. Затем такие поступления от него стали регулярными.

Богуслав Гоудек.

Избушка Маклакова была для нас на первых порах очень удобным пунктом, где можно было наладить знакомство с интересными для нас людьми, можно было отобрать наиболее подходящих, наиболее боевых ребят.

Не желая на первых порах расширять свою группу, мы направляли таких отобранных людей в группу Петра Журова и группу лейтенанта Михаила Волкова, с которым быстро наладили связь. Хотелось, чтобы эти люди на всякий случай всегда были под рукой. Нужно только было их вооружить, а затем можно было бы использовать для диверсионной работы.

Но особенно важны были для нас знакомства с местными людьми — учителем Долежалом из села Добжиков, жителями этого же села Ирасеком и Аленой Новотной, жителем села Ярослав Штефеком, бывшим капитаном чехословацкой армии Сейдлом из города Хоцень.

Однажды вечером пришел к Маклакову житель села Срубы Инджих Штейнер. Мы долго с ним беседовали. Штейнер рассказывал о своей жизни, о семье, о работе и между прочим упомянул, что его брат Франтишек уже долгое время работает на авиационном заводе в городе Хоцень. Это меня заинтересовало, и я попросил Штейнера познакомить меня с братом.

Поговорив со Штейнером и убедившись окончательно в том, что ему можно довериться полностью, я сказал ему, что являюсь не сбежавшим из плена, а советским парашютистом, и меня интересуют некоторые сведения военного характера.

Штейнера это сообщение удивило и обрадовало. Платя откровенностью за откровенность, он тут же рассказал, что в Хоцени действует коммунистическое подполье и его брат связан с ним.

Договорились, что завтра вечером Инджих приведет своего брата в хату Маклакова.

На следующий день мы запросили Центр и получили разрешение связаться с подпольной организацией. С волнением, тревогой и надеждой ждали мы предстоящей встречи.

Поздно вечером, выставив посты на опушке леса и на окраине села Рзи, — вот и пригодилась группа Журова, — мы с Пичкарем пошли к Маклакову.

Долго тянулось время тревожного ожидания. Наконец пришел Иван Сапко и вместе с ним рослый чех, назвавший себя Франтишеком Штейнером.

Сапко доложил, что вместе со Штейнером пришли еще восемь человек. Их задержали на посту на опушке.

— Кто такие? — спросил я Штейнера.

— Мои друзья, — поспешил заверить тот. — Все надежные люди, члены подпольной организации!

У меня дух захватило: как же так? Что это за подпольная организация, если сразу на первую встречу заявилась целая группа людей? Ведь еще ни та, ни другая сторона ничего не знает друг о друге. А если хотя бы один из пришедших — провокатор или просто болтун?

Как же быть? Но не отказываться же от встречи, если «гости» уже пришли.

Штейнер вышел. Вскоре вместе с ним в комнату вошло еще несколько человек. Начали знакомиться. Обращал на себя внимание темноволосый, еще довольно молодой человек, назвавший себя Большим Гонзой. Он представил всех остальных. Имена были довольно странные: Малый Гонза, Лойза, Большой Лойза, Вашек… Очевидно, это были подпольные клички. По сути дела к нам пожаловало почти все руководство большой и сильно разветвленной подпольной организации.

Руководитель краевой антифашистской подпольной организации Карел Соботка («Большой Гонза»).

Возглавлял подпольную организацию Большой Гонза (настоящее имя Карел Соботка). Все остальные, прибывшие с ним, были руководителями отдельных групп.

Это открытие, пожалуй, не столько радовало, сколько пугало. Вопреки элементарным правилам конспирации руководители подпольных групп собираются вместе и целой оравой идут устанавливать связь с людьми, назвавшими себя советскими парашютистами. В гестапо не дураки. Там есть великие мастера по части организации различных провокаций. Могут создать специальную группу, даже позволят ей совершить парочку диверсий, чтобы втереться в доверие к таким простофилям, а потом сцапать всех сразу. При такой постановке дела подобные «подпольщики» и нас могут потянуть за собой в бездну. Попросил Большого Гонзу объяснить, чем вызваны такие опрометчивые поступки. Он взволнованно рассказал, а остальные подтвердили, что это произошло впервые и то ради такого исключительного случая. Что как только сегодня Гонзе стало известно о появлении здесь советских парашютистов, он собрал некоторых руководителей групп для принятия решения. Единодушно решили немедленно встретиться с русскими. Радость всех была так велика, а желание каждого из них встретиться с советским человеком, прибывшим из-за фронта, было так непреодолимо, что все решили пойти на эту встречу.

Большой Гонза рассказан о структуре и составе организации.

Подпольная организация ЧСОК (Чехословацкий освободительный комитет) с центром в городе Хоцень по существу являлась подпольной коммунистической организацией всего Пардубицкого края.

К тому времени она насчитывала в своем составе несколько сот человек. Ячейки организации были в городах Высоке Мыто, Литомышль, Голице, Рыхнов, Усти над Орлицей, Глинско и Пардубице, таким образом охватывали всю северо-восточную Чехию. Активных диверсионных действий организация пока не вела. Подпольщики печатали и распространяли листовки, собирали оружие, боеприпасы, карты, собрали большое количество продовольственных карточек и денежных средств, готовились к боевым действиям.

В последнее время подпольная организация прилагала много усилий для помощи бежавшим из неволи военнопленным, колонны которых гитлеровцы гнали из Силезии на запад.

Подпольщики обратились с воззванием к чехословацкому народу, призывая собирать продукты для беглецов и оказывать им всяческую помощь.

— Во время этой акции помощи, — глухим голосом рассказывал Большой Гонза, — чехословацкий народ сплотился в одно целое и демонстративно проявил свои братские чувства к советским друзьям. Оккупационные власти оказались беспомощными перед таким массовым проявлением этих чувств.

Мы попросили подпольщиков оказать нам помощь в сборе разведывательных данных, объяснив, что такой работой можно принести куда большую пользу, чем отдельными мелкими диверсиями. Большой Гонза с радостью принял это предложение и обязался направить всю деятельность подполья в интересах нашей группы.

Я подробно разъяснил, что именно нас интересует в первую очередь, написал список основных вопросов, которые следует осветить, рассказал, как и где эти сведения собирать. Подпольщики обещали передать нам часть собранного ими оружия.

Договорились о связи. На первый случай решили заложить один «почтовый ящик» в районе «чертова дуба»— огромного дерева, возвышавшегося над лесом на горе возле села Срубы. Иван Сапко пошел проводить подпольщиков и заодно на месте точно договориться, где будет заложен тайник.

На следующий день Сапко нашел в металлической коробке под дубом образец приказа и подробно разработанной инструкции о сборе сведений военного характера, такие совершенно секретные документы штаб подполья направил руководителям районных подпольных ячеек.

Эта операция была названа шифром «докладчик». Через несколько дней вся махина подполья пришла в действие, и к нам поплыл поток самой различной информации.

Теперь мы имели возможность каждое сведение перепроверять по нескольким каналам.

Долг коммуниста — борьба

Организатор и руководитель подполья в Пардубицком крае Карел Соботка, или «Большой Гонза», как он назвал себя при первой нашей встрече, уже в 1934 году был членом Коммунистической партии Чехословакии. Перед тем как возглавить подполье, ему довелось выдержать трудный поединок с жестоким врагом и до конца выполнить свой долг — долг коммуниста.

В сорок третьем году Соботка работал в Пльзене на знаменитом пивоваренном заводе и руководил окружной подпольной группой. Случилось так, что пльзеньское гестапо при помощи провокатора выследило Соботку и осенью сорок третьего он был арестован.

Следствие по делу Соботки взяло в свои руки пражское гестапо. Но сколько ни изощрялись комиссар гестапо Дюмихен и начальник антикоммунистического отдела Янтур, сломить дух арестованного им не удалось. Через несколько месяцев следствие по делу Соботки зашло в тупик.

В пражской гестаповской тюрьме Панкрац из числа заключенных, по делу которых следствие уже закончено, назначались «коридорные», производившие уборку помещений и раздачу пищи. В число таких «коридорных» был назначен и Соботка, а вскоре он был переведен уборщиком во внутреннюю тюрьму гестапо «Печкарню» — мрачный дворец банкира Печека по улице Бредовской, где находилась резиденция пражского гестапо.

Сюда, во дворец Печека, в комнату для подследственных, или «кинотеатр», как окрестили заключенные это просторное помещение на первом этаже, каждое утро из Панкраца привозили в закрытых автомобилях арестованных, а поздно ночью, после допросов и пыток, избитых и окровавленных, везли через весь город снова в тюрьму Панкрац.

Нa четвертом этаже, где размещался антикоммунистический отдел гестапо (П1-А-1), в просторной комнате под номером «400» был устроен филиал «кинотеатра», своего рода приемная, где, ожидая допроса, сидели подследственные. Гестаповцы из антикоммунистического отдела хотели иметь своих подследственных всегда под рукой, чтобы не таскать их по всякому поводу из «кинотеатра» с первого этажа на четвертый. Этот филиал — та знаменитая «четырехсотка», о которой с такой силой рассказал Юлиус Фучик в своем «Репортаже с петлей на шее».

«…Но посади вместе двух заключенных, да еще коммунистов, — писал Фучик, — и через пять минут возникнет коллектив, который путает все карты гестаповцев.

В 1942 году „четырехсотку“ уже не называли иначе, как „коммунистический центр“. Многое видала эта комната, тысячи коммунистов побывали здесь, одно лишь оставалось неизменным: дух коллектива, преданность борьбе и вера в победу.

„Четырехсотка“— это был окоп, выдвинутый далеко за передний край, со всех сторон окруженный противником, обстреливаемый сосредоточенным огнем, однако ни на миг не помышляющий о сдаче. Это был окоп под красным знаменем, и здесь проявлялась солидарность всего народа, борющегося за свое освобождение»[4].

Одним из несгибаемых бойцов этого «окопа под красным знаменем» в самом логове гестапо почти три года был Иозеф Ренек Терингл.

Ренек Терингл был арестован гестаповцами 5 апреля 1941 года. В то время он был инструктором первого нелегального ЦК КПЧ. Поводом для его ареста послужил обнаруженный у одного подпольщика листок для прописки на квартиру, который помог ему достать Терингл. Но во время следствия гестаповцам не удалось уличить Терингла в прямом участии в подпольном движении. В результате он был подвергнут лишь полицейскому наказанию и получил шесть недель тюремного заключения. Но и после отбытия срока он был оставлен в тюрьме как подозрительный человек.

Между тем товарищи из Центра, но делу которых еще продолжалось следствие, наладили в «четырехсотке» связь с работниками пражского полицейского управления.

Ярославом Залуским, Ластовичкой Лейбнером и Гензличком, назначенными на работу в гестапо в качестве переводчиков.

«…Здесь, в „четырехсотке“, — писал Фучик, — за нами надзирали чешские инспекторы и агенты из полицейского управления, попавшие на службу в гестапо в качестве переводчиков — иногда добровольно, иногда по приказу начальства. Каждый из них делал свое дело: одни выполняли обязанности сотрудника гестапо, другие— долг чеха. Некоторые держались средней линии…»

Многие из них прежде в качестве чехословацких полицейских преследовали коммунистов, по потом, когда увидели коммунистов в борьбе с оккупантами, поняли силу и значение коммунистов для дела освобождения всего народа. А поняв, стали верно служить и помогать каждому, кто и в тюрьме оставался верен этому долгу.

Товарищи из Центра попросили инспектора Залуского назначить Терингла коридорным. Просьба была выполнена. Теперь он снова ежедневно находился в «четырехсотке», где ему, владеющему семью языками, была поручена работа переводчика. Здесь же, в «четырехсотке», сидя за отдельным столом, он переводил картотеки полицейского управления, листовки, нелегальные газеты и изредка поступавшие в адрес гестапо анонимки.

В те дни в «четырехсотку» часто привозили из Панкраца Юлиуса Фучика и его жену, по делу которых велось следствие.

Ренек Терингл, единственный из всех коридорных, имевший право без сопровождающего свободно ходить по коридорам четвертого этажа и даже спускаться в подвал, весьма продуктивно использовал эту возможность. Он служил бродячим «почтовым ящиком».

Многие советские люди видели чехословацкий кинофильм «Репортаж с петлей на шее». Одним из консультантов фильма был Ренек Терингл. Одновременно он был и актером, исполнял роль самого себя — заключенного Терингла. В фильме ярко показана деятельность коммунистов, даже в гестаповской тюрьме не сложивших оружия в борьбе за свободу человека.

Иногда были и провалы. Так погибли Юлиус Фучик, Милош Недвед, Арнош Лоренц, инспекторы Ластовичка, Вацлавик и другие.

После одного из провалов и последовавшей за ним «чистки» все коридорные были изолированы, «четырехсотка» на время ликвидирована, а заключенные потеряли всякую связь с товарищами на свободе. Эта связь была восстановлена лишь через несколько недель. И сделать это удалось опять же Теринглу.

Иозеф Ренек Терингл (слева) и Карел Соботка.

16 октября 1943 года Терингл был освобожден с условием, что ежедневно будет являться в гестапо для регистрации. Приказ приходить в гестапо давал ему возможность встречаться с товарищами в «четырехсотке», где после регистрации Терингл обычно выполнял мелкие поручения по переводу. Каждое утро он приносил сюда новости, какие удавалось в течение ночи услышать по радио. Это было время, когда Красная Армия громила гитлеровцев на всех фронтах, и вести, приносимые Теринглом в «четырехсотку», вселяли в души заключенных радость и надежду. А уходя домой, он имел возможность сообщить на волю о ходе следствия и предупредить новые жертвы.

Так прошло несколько месяцев. И вот в середине июня 1944 года случилось неожиданное. В «четырехсотке» к Теринглу подошел инспектор Залуский и незаметно шепнул:

— Ренек, тебе необходимо сейчас же сойти вниз к Крейзлу. Там что-то произошло.

Идти вниз, в «кинотеатр», где работали коридорными Крейзл и Соботка, Терингл после своего «освобождения» уже не имел права. Однако он все же пошел к лифту. Обоих коридорных нашел в умывальной комнате. Крейзл бросился ему навстречу, молча показывая на Соботку, сидевшего в углу на табуретке.

— Хотел повеситься, — проговорил Крейзл, хватая Терингла за рукав и подтягивая его ближе к Соботке. Тот сидел, откинувшись к стене, бессильно опустив руки, и молча таращил на Терингла глаза.

Чтобы привести его в себя, Терингл с размаху дал Соботке две пощечины.

Это подействовало. Соботка постепенно стал успокаиваться и, наконец, выдавил из себя:

— Ренек, это страшно! Дюмихен принуждает меня стать его агентом. Угрожает, что если не соглашусь, прикажет арестовать всю семью, а детей отправит в Германию.

Времени на размышления не было. В любую минуту мог войти шеф внутренней тюрьмы Мензель — «палач с рыбьими глазами», как метко прозвали его заключенные. Терингл лихорадочно искал выход.

— Карел, тут трудно давать советы, — тихо начал он. — В таком случае каждый должен решать сам за себя. Послушай, как бы рассуждал я на твоем месте. Хорошо, я отвергну требования гестаповца, не посчитаюсь с тем, что они сделают с семьей и со мной, все равно откажусь… Предателем быть не могу!.. Но гестапо вместо меня найдет кого-то другого. А тут они почему-то выбрали меня, очевидно, имеют какие-то свои намерения. Значит, я могу выяснить эти намерения, а потом смогу и сорвать их планы. Кроме того, тут есть еще одно обстоятельство. Не исключено, что представится возможность проникнуть в аппарат врага, изучить его методы и использовать слабые стороны для борьбы с ним, для защиты подполья…

— Что? Ты предлагаешь дать согласие и стать агентом гестапо? — воскликнул Соботка, вскакивая с табуретки.

— Сядь! — резко осадил его Терингл. — Я предлагаю тебе стать не гестаповским холуем, а хитрым и грозным врагом гестапо. Надо использовать эту возможность и стать не уборщиком в гестаповской тюрьме, а борцом, способным идти на самый большой риск! Это твой долг!

— Риска я не боюсь, — после некоторого раздумья заговорил Соботка. — Хорошо, я скажу Дюмихену…

— Так дело не пойдет, — прервал его Терингл. — Ты же не мальчик. Не горячись! Если сразу дашь согласие, вызовешь подозрение. Дюмихен не дурак. Заставь его хорошо с тобой повозиться. Пусть угрожает и обещает не раз и не два, пока ты «клюнешь». И все это должно быть разыграно очень правдоподобно.

Соботка хотел что-то сказать, по Терингл перебил его:

— Подожди. Мы не имеем времени на дебаты. Надо успеть договориться о самом главном. Если все удастся и тебя отпустят, нам нужно будет встречаться. Первый раз встретимся в уборной на Влтавском вокзале от пяти до половины шестого. В какой день — дашь знать. А вот как?.. Ты знаешь Киттелеву — вольнонаемную уборщицу канцелярии, ту, низенькую? Знаешь? Отлично. Так вот через нее сообщишь. Конкретного не смей ей ничего говорить. Лучше всего, если ей не ты скажешь, а Мирек…

В дверь заглянул Мирек. «В „кино“ пришел Мензель», — шепнул он. Надо было немедленно уходить. Терингл выскользнул в дверь и поспешил к лифту.

А через несколько дней комиссар Фридрих освободил Терингла от обязанности ежедневно приходить в гестапо на регистрацию. Дворец Печека стал для Терингла недоступен. Через Штепанку Киттелеву он несколько раз передавал для коридорного Мирека Крейзла пакетики с продуктами и куревом, но от того не было никаких известий. Как там Соботка? Удача или провал?

И вот однажды Киттелева подошла к Теринглу на трамвайной остановке. После обычного приветствия шепнула:

— Мирек просил передать ему сигаретных гильз и штук двадцать пять бумажек для сигарет. Только просил обязательно не меньше двадцати пяти. Чудак какой-то…

Двадцать пятого августа встретились с Соботкой в условленном месте. План, предложенный Теринглом, удался. Соботка, наконец, «сдался» гестаповцу.

— Ну, а что они конкретно от тебя хотят? — спросил Терингл, выслушав торопливый рассказ Соботки.

— Пока ничего определенного. Выдали документы на имя Карела Святого. Под этим именем, согласно инструкции Дюмихена, должен буду связаться с подпольем, выдавая себя за инструктора ЦК…

Все было пока туманно и подозрительно.

Через три дня состоялась следующая встреча. Соботка доложил Теринглу о полученном в гестапо задании.

…В городе Высоке Мыто создана и действует подпольная организация, руководимая коммунистами. Сколько человек входит в ее состав, гестапо пока не знает, но имена пятерых активных ее членов на днях стали известны отделу П-А-1[5]. Произошло это совершенно случайно. Подпольщики делали неоднократные попытки связаться с Центром движения Сопротивления, искали его, конечно, в Праге, но это пока им не удавалось. Наконец, подпольщики Покорны и Шимек познакомились в Праге с неким Фишлом, который обещал связать их с инструктором подпольного ЦК КПЧ. Договорились о следующей встрече, и Покорны с Шимеком, довольные наметившимся успехом, уехали.

Но это был не успех, а провал. Фишл был агентом гестапо. О встрече с высокомытскими представителями он подробно доложил Дюмихену, назвал имена еще трех человек, которых те двое упоминали при встрече.

Отдел П-А-1 пражского гестапо решил начать большую игру. На следующую встречу вместе с Фишлом должен был пойти в качестве «инструктора ЦК» Соботка. Как «представителю Центра» ему поручалось войти в доверие подпольщиков, дать им «квалифицированные инструкции», а затем выехать в Высоке Мыто для оказания «организационной помощи». Там он должен в кратчайший срок выявить всех членов организации, расширить ее состав, чтобы вокруг имевшегося ядра объединились все наиболее активные, готовые идти на борьбу против оккупантов люди. А затем, когда все это будет сделано, гестапо одним ударом уничтожит Сопротивление в этом районе страны и навсегда отобьет чехам охоту поднимать голову.

Выслушав подробный доклад Соботки, Терингл задумался. Дело очень сложное. Игра обострялась и начинала идти по самой высокой ставке. На кон поставлены десятки, а может быть, и сотни человеческих жизней. Надо полагать, что Дюмихен не раскрыл перед Соботкой все свои карты. Дело, возможно, обстоит не совсем так, как было рассказано Соботке, и в Высоке Мыто уже есть осведомитель гестапо. Поэтому на первых порах исключалась возможность предупреждения подпольщиков о том, что их имена известны гестапо Надо было действовать очень осторожно.

После долгих раздумий он посоветовал Соботке всеми способами затягивать дело, сообщать в гестапо ложные сведения о том, что нащупываются новые группы и новые связи, а тем временем подготовить товарищей, имена которых знает Дюмихен, к переходу на нелегальное положение.

Через несколько дней в скверике возле главного вокзала Соботка как «инструктор ЦК» был познакомлен с приехавшими из Высоке Мыто Томашем Покорны и Франтишеком Шимеком. На встрече присутствовал Фишл, поэтому Соботка ни о чем не расспрашивал новых знакомых, пообещал в ближайшее время приехать в Высоке Мыто и взять руководство организацией в свои руки.

Доложив Дюмихену о том, что контакт с подпольщиками установлен, и получив последние наставления гестаповца, Соботка выехал в Высоке Мыто.

В тот же день в селе Бунина состоялось первое знакомство руководителей подпольных ячеек района с «представителем Центра».

Выслушав краткий доклад Томаша Покорны о структуре и деятельности организации, в которой насчитывалось около сорока человек, Соботка вынужден был сразу же начать с упреков.

— Что же вы делаете, товарищи? — горячо заговорил он. — Как же вы не бережете себя и своих близких! Вот я знаком с вами всего один час, а уже всех вас знаю по имени, кто откуда, чем занимается. А если случится несчастье и в руки гестапо попадет кто-либо из вас? Где гарантия в том, что гестаповцы, ухватившись за ниточку, не распутают весь клубок? Так нельзя, и я не позволю поступать таким образом в дальнейшем.

И он преподал собравшимся основные правила конспирации. Запретил применять настоящие имена и информировать друг друга о своей работе, рассказал, как лучше организовать связь между ячейками.

Оставшись наедине с Томашем Покорны, Соботка выяснил, кого из подпольщиков они с Шимеком упоминали при встречах с Фишлом. Оказывается, кроме Покорны и Шимека Фишлу, были известны еще Ото Олейник, Ян Вавра и Ярослав Недвидек.

Как спасти этих людей, как отвести от них руку гестапо? — этот вопрос не давал Соботке покоя. Надо было прежде всего отсрочить удар гестапо, а за это время подготовить условия, чтобы эти люди могли скрыться на длительное время, может быть, даже до конца войны.

С такими мыслями Соботка приехал в Прагу. Докладывая комиссару Дюмихену о поездке, Соботка назвал только пять человек, с кем он наладил контакт. Все они были уже известны гестапо, и Дюмихен остался недоволен тем, как Соботка выполнил задание.

После следующей поездки пришлось назвать еще несколько имен. Но названные не являлись членами организации, а были ярыми сторонниками «нового порядка».

Гестаповец торопил Соботку, а постройка тайных убежищ затягивалась. Что предпринять? Как выиграть время?

— Надо подсунуть Дюмихену такую наживку, за которую он ухватится, — вслух рассуждал Терингл. — Ведь ты знаешь, какие противоречия существуют в гестапо между антикоммунистическим отделом П-А-1 и отделом контрразведки IV-2, особенно его подотделом по борьбе с советскими парашютистами. Это же пауки в банке. Ревностно следят за успехами друг друга. Вот если бы убедить Дюмихена, что он может утереть нос своим конкурентам!..

И когда Соботка стал взволнованно докладывать Дюмихену, что в окрестностях города Высоке Мыто появились советские парашютисты и есть реальная возможность связаться с ними, в глазах гестаповца появился азартный блеск. Он с ходу, как говорят чехи, «сел на подложенное яичко». Магические слова «советский парашютист» возымели действие.

— Подождем с арестом, — согласился он. — Главное внимание теперь парашютистам. И не тяни!

Однако одно упоминание о парашютистах само по себе еще ничего не значило. Нужно было распространить хотя бы слухи о них. И Соботке ничего не оставалось, как самому провести несколько «партизанских акций».

В округе поползли слухи о появлении «русских партизан». Слухи обрастали разными подробностями, в которых «очевидцы» и «свидетели» старались выдать желаемое за действительное. Вскоре известие о появлении «советских парашютистов» дошло до пардубицкого гестапо, а оттуда немедленно было передано в Прагу. Это до крайности распалило аппетит Дюмихена. Он лихорадочно торопил Соботку поскорей войти в контакт с парашютистами и подготовить им западню.

Соботка тянул время — работа по сооружению надежных тайников близилась к концу. Наконец, 30 декабря 1944 года Дюмихен предупредил Соботку, явившегося в Прагу с очередным «докладом», чтобы завтра с утра он явился в гестапо— предстоит «большая работа».

Стало ясно, что терпение у гестапо лопнуло. Соботка в ту же ночь выехал в Высоке Мыто и рано утром, предупредив всех пятерых подпольщиков, имена которых были известны гестаповцам, скрылся вместе с ними в надежном убежище в селе Скорженице, навсегда исчезнув из-под контроля гестапо.

О том, что произошло в гестапо, Терингл узнал через пару дней при «случайной» встрече с инспектором Залуским. Не скрывая радости, Залуский рассказал, какой переполох поднялся в отделе П-А-1, когда выяснилось, что Соботка исчез из Праги. Гестаповцы бросились к нему на квартиру. Но и там было пусто. Начальник отдела Янтур рвал и метал, в исступлении орал и топал ногами на Дюмихена, который «развел гнилую дипломатию», грозился навлечь на него кару шефа гестапо.

— Ну, а дальше как? Что в Высоке Мыто? — нетерпеливо прервал его Терингл.

Залуский махнул рукой и радостно рассмеялся.

— Ездили в Пардубице, — нагнувшись к Теринглу, заговорил он. — Вместе с пардубицкими гестаповцами нагрянули в Высоке Мыто, но вернулись с пустыми руками. Добыча выскользнула из-под носа! Не нашли даже тех, чьи имена, адреса и деятельность знали. Хороший новогодний подарок преподнес Соботка гестапо!..

Двойная игра окончилась. Началась активная борьба за расширение и укрепление подпольной организации.

А в начале марта сорок четвертого года подпольщики вошли в тесный контакт с нами — уже настоящими, а не мифическими советскими парашютистами — и стали нашей главной опорой в разведывательной работе.

В семье не без урода

Новые связи с чешскими людьми все более и более укрепляли у нас уверенность в том, что чешский народ в абсолютном своем большинстве питает теплые, братские чувства к советскому народу, что чешский народ смертельно ненавидит оккупантов и не только ждет, когда Красная Армия принесет долгожданное освобождение, но и сам готов отдать все силы борьбе за свободу.

Но, как говорят, в семье не без урода. В любом ворохе отборной первосортной пшеницы всегда можно встретить и несколько зерен овсюга.

Шестого марта наша тогда еще небольшая группа находилась в лесу километрах в грех к северу от села Ярослав. Мы расположились в густых зарослях молодых елочек.

Вечерело. Морозец усиливался. Мы сидели на еловых ветках вокруг небольшой чугунной печки, в которой тихо потрескивали сухие дрова. Печку эту подарил нам лесник из села Рзи. Удобна она была тем, что почти совсем не дымила.

Майя только что закончила сеанс радиосвязи. Свернув рацию и погрев закоченевшие пальцы над печкой, она уселась в сторонке и стала расшифровывать полученную из штаба радиограмму.

Вдруг со стороны Ярослава донесся шум автомобильного мотора. Звук постепенно приближался. Автомобиль ехал в нашу сторону по лесной дороге, ведущей к вырубке. Выехав на вырубку, автомобиль остановился. Мотор последний раз взревел на больших оборотах и заглох. Глухо стукнул откинутый борт. Мы насторожились. Богданов поднялся и пошел к опушке, где на посту стоял Костя Глухов. Через несколько минут ом вернулся и доложил, что на вырубке грузовик с газогенераторной установкой и трое мужчин. Двое грузят в кузов дрова, а третий с охотничьим ружьем, очевидно лесник, стоит в сторонке и курит.

— Продолжайте с Костей наблюдать за ними.

Богданов скользнул в ельник, но вскоре вернулся:

— Этот лесник прется прямо сюда.

Мы с Богдановым пошли ему навстречу. Впереди слышался шум и треск — лесник напрямую продирался сквозь густой ельник.

Стараясь не шуметь, мы тихо отступали назад, все еще надеясь, что лесник дальше не пойдет и нас не обнаружит. Но он, как слон, ломился следом. В нескольких метрах от нашей стоянки пришлось его задержать. Вместе с ним вышли на маленькую поляночку, где расположились остальные.

Он не выразил ни удивления, ни испуга. Крепкий, коренастый, в теплой добротной одежде, широко расставив ноги, обутые в необычные для чеха высокие кожаные сапоги, и опираясь обеими руками на двустволку с вертикально спаренными стволами, он с любопытством рассматривал нас.

— Партизаны? — вдруг громко сказал он.

Я приложил палец к губам, дав понять, что нужно соблюдать тишину. Он понял, кивнул головой и молча уставился на меня маленькими глазками на круглом, упитанном, красном лице.

— Кто вы?

— Я исем Веселы, гайный с Угерско, — ответил он.

Я потребовал от него документы. Веселы спокойно закинул ремень ружья за плечо, из бокового кармана длинной меховой куртки достал зеленую книжечку. Просмотрев удостоверение, выданное Пардубицким управлением лесоохраны на имя лесника Густава Веселы, я возвратил документ владельцу.

— Ну, будем знакомы. Мы партизаны.

Веселы видел это и без пояснений. Крепко пожимая мою руку, он оживился, весь засветился улыбками.

— Гоши, маете глад? — вдруг спохватился он и вытащил из кожаной сумки большой, завернутый в прозрачную хрустящую бумагу пакет.

— Берите, гоши, — торопливо шептал Веселы, — я всегда, как еду в лес, беру с собой побольше хлеба — вдруг встречу русских пленных. Их сейчас много скрывается в лесу.

Веселы положил сверток на разостланную плащ-палатку и принялся угощать сигаретами. Пачку сигарет разобрали моментально. Все с наслаждением задымили.

Веселы с любопытством рассматривал сложенные в сторонке вещевые мешки. Потом присел к печке, подбросил в нее несколько щепок.

— Ночью вы тоже спите здесь? — с интересом спросил он, оглядываясь и не видя никаких укрытий.

— Всяко бывает, — уклонился от ответа Лобацеев.

— А знаете, я мог бы предложить вам большой чайник и две резиновых грелки. Воду нагреете на печке, а с горячей грелкой под боком можно спать и в лесу.

Мысль о грелках мне понравилась.

— А вы не могли бы достать для нас несколько грелок?

— Какой может быть разговор! Я завтра же принесу из дома пару грелок и чайник, а потом съезжу в Пардубице и куплю там все, что вам будет нужно.

— Часто вы бываете в Пардубице? — спросил я.

— Да, два-три раза в неделю. Имею бесплатный билет на поезд. В хорошую погоду езжу мотоциклом. У меня в Пардубице много друзей.

— Ого-го! Пан Ве-се-лы! — донеслись с вырубки громкие крики. Чехи, видать, уже погрузили дрова.

— Ого-го! Иду! — громко откликнулся Веселы. — Так где я завтра могу найти вас? — торопливо зашептал он.

— В какое время вы можете прийти?

— Близко полудня.

— Хорошо. Завтра в 12 часов мы будем ждать вас на этом же месте.

— Добже. Насхледанов, гоши.

— До свидания. Только о нас никому ни слова!

— Будьте спокойны, — с этими словами Веселы напролом полез через ельник.

— Добрый дядька! — задумчиво сказал Сапко. — Завтра, вот увидите, он, кроме грелок, еще и сигареты притащит.

— Да, человек хороший, сразу видно, — поддержал Веклюк. — И фамилия у него — Веселы, «веселый человек».

— Ну, это мы после увидим. А сейчас надо отсюда уходить. Приготовиться к отходу!

На другой день мы с Пичкарем пошли на назначенное для встречи с Веселы место пораньше, чтобы прибыть туда первыми, и, выбрав удобную позицию, издали понаблюдать за лесником, когда он явится на свидание.

За ночь потеплело. Под утро выпал обильный мягкий снег, пухлым белым покрывалом укрыл землю, тяжелыми шапками повис на ветках деревьев. Все вокруг стало неузнаваемо. В лесу стояла сонная торжественная тишина. Могучие кудрявые сосны и высокие ели замерли, как бы к чему-то прислушиваясь и боясь обронить с себя часть своего светлого девственного наряда.

Мы шли не торопясь, невольно поддавшись очарованию зимнего леса.

Уже совсем близко от места вчерашней нашей стоянки мы издали заметили на просеке множество следов. Подошли ближе. Судя по следам, по просеке в ту же сторону, куда шли и мы, совсем недавно прошло несколько десятков людей. На свежем мягком снегу следы окованных сапог вырисовывались четко, рельефно. Немцы! Немцы в лесу! Что это — случайность или…

Лес сразу же стал казаться другим — суровым и грозным. Эту торжественную тишину в любую минуту могут нарушить частые автоматные очереди, резкие выстрелы винтовок. Фашисты где-то здесь, рядом. Им уже что-то известно о нас.

Прячась за кустами, мы осторожно подошли к краю огромной вырубки, на противоположной стороне которой виднелся в низине засыпанный снегом густой молодой ельник, где мы вчера встретились с лесником.

Стали наблюдать. Я спрятался за толстым стволом ели-двойняшки возле самой опушки, Пичкарь замаскировался в сотне метров сзади по нашему следу. Медленно текли минуты.

Осматривая ельник в бинокль, я заметил какое-то движение на той стороне вырубки. С маленькой елочки далеко на левом краю ельника осыпался снег. Вот елочка еще раз чуть заметно вздрогнула. Что там? Может быть, коза или дикий кабан?

И снова все тихо, но предчувствие такое, что тишина эта обманчива, что она продлится недолго.

Внезапно где-то далеко впереди в сосновом бору, к которому примыкал молодой ельник, раздался резкий свисток. И сразу же там послышались крики людей. Голоса быстро передвигались влево. Немцы шли широкой цепью, прочесывая густой ельник. Отсюда, сверху, было хорошо видно в бинокль, как колышутся вершины елочек, как с них осыпается снег. Вот цепь уже проходит ельник насквозь, приближаясь к краю вырубки. Сейчас мы их увидим…

Осыпанные снегом немцы выскакивали из ельника на поляну. Было их человек семьдесят. Вот из ельника вышли еще трое. Двое были в зимних эсэсовских офицерских бекешах, а третий… Я не поверил своим глазам и вновь прильнул к биноклю. Третьим был Веселы!

Так вот ты какой, оказывается, пан Веселы! Вот какие грелки ты обещал нам доставить!

Один из офицеров дал два коротких свистка. С левой стороны поляны из-под елочки поднялись два гитлеровца с ручным пулеметом и направились к толпе остальных карателей. Справа из-за штабеля дров вышли еще два пулеметчика. Этих я тоже не смог своевременно заметить, хотя они располагались не так уж и далеко от моего укрытия.

Было одиннадцать часов дня седьмого марта сорок пятого года. До условленной встречи с паном Веселы оставался ровно один час…

Вечером Маклаков говорил о леснике из Угерско:

— Темная душа у этого человека. Хитрый и жадный. Там, где пахнет наживой, он отца родного не пожалеет. Живет богато. У немцев пользуется большим доверием. Да и сам он наполовину немец — мать немкой была из Судет. Рассказывают о нем люди, что он бродит каждый день по лесу, ловит беглецов из плена. Двоих, говорят, застрелил в лесу под Высокой.

На следующий день поступила справка о Веселы от «Большого Гонзы». В ней подтверждалась характеристика, данная леснику Маклаковым. Кроме того, сообщалось, что Густав Веселы является членом судето-немецкой партии — филиала нацистской партии в Чехословакии. Эта партия была создана по указке Гитлера в конце 1933 года Деятельность судето-немецкой партии была направлена на расчленение и захват Чехословакии Германией.

Так вот с каким человеком случайно свела нас судьба. Надо было скорей убирать его со своего пути, пока он не принес людям, с нами связанным, еще большей беды.

Утром следующего дня по нашему поручению к Веселы в Угерско отправился житель села Горные Елени Инджих. Схейбл попытаться получить разрешение на рубку дров в лесу, а заодно узнать, дома ли лесник и есть ли возможность захватить его ночью без лишнего шума.

Схейбл вернулся к полудню и принес неутешительные вести.

Добротный каменный дом лесника расположен возле самого шоссе, по которому целый день не прекращается очень оживленное движение. В доме имеется телефон. Вся усадьба вместе с садом обнесена высоким забором. Во дворе на цепи два огромных злых кобеля. Ворота и калитка — с тяжелыми засовами.

Веселы был дома. Он отказал Схейблу в выдаче ордера на дрова, ни за что обругал и приказал убираться ко всем чертям, пока не спустил на него собак. В доме, кроме лесника, была его жена, две дочки-подростки и молоденькая служанка.

Было ясно, что идти ночью в усадьбу-крепость нельзя — псы-волкодавы предупредят хозяина, и он, имея хорошее оружие, сможет отбиваться, пока не примчится из Хрудима или Пардубице подмога.

Решили визит нанести днем.

Трое партизан — Николай Попов, Николай Гончарь и Владимир Ступенько часов в шесть вышли на шоссе возле села Угерско.

Выбрав момент, когда шоссе было безлюдно, они подбежали к воротам усадьбы лесника. Ворота и калитка были заперты. Попов перелез через забор и отодвинул тяжелый засов. Во дворе сразу же спрятались за густые декоративные деревья, посаженные вдоль забора. Собак не было. Осмотрелись. Широкий, мощеный камнем двор, большой дом с мезонином и высоким крыльцом. За домом фруктовый сад.

Сбоку у крыльца — вход в погреб. Справа вдоль двора сложенные из известняка хозяйственные постройки: коровник, конюшня, гараж с широкими закрытыми воротами. За домом на протекавшей через усадьбу маленькой речушке — плотина с установленной на ней турбиной.

— Вот кулак, настоящий кулак! — шептал удивленный Гончарь. — Смотри, даже электростанция своя.

Ступенько остался в кустах, а Попов и Гончарь пробежали под окнами к крыльцу. Только теперь в глубине двора раздался хриплый собачий лай.

Входная дверь была закрыта. Попов постучал. Раздались звуки шагов и лязг отодвигаемого запора. Дверь приоткрылась. На пороге стояла невысокая черноволосая девушка, по описанию Схейбла — служанка в доме Веселы.

Увидев вооруженных люден, она от неожиданности растерялась и хотела захлопнуть дверь, но Попов нажал плечом и вошел в коридор.

Из открытых дверей справа слышались голоса и треск радиоприемника. Партизаны вошли в открытую дверь. В просторной комнате была вся семья лесника. Веселы и его жена сидели за столом, на котором еще была неприбранная после обеда посуда. Обе дочки замерли возле радиоприемника, из которого неслась какая-то немецкая передача.

Веселы застыл с чашкой кофе в руке, испуганными глазами уставился на непрошеных гостей.

— Не ожидали нас, пан Веселы? — вместо приветствия заговорил Попов. — А мы вас так долго ждали. Теперь решили сами к вам заглянуть. Вы обещали нам принести грелки и чайник Где же они? — глаза Попова сверлили предателя.

Веселы молчал. Под лоснящейся лысиной вихрем, сменяя одна другую, проносились мысли: «Погиб. Убьют меня. Они все знают. Как спастись? Где выход? Сообщить в гестапо? Но телефон в другой комнате, а гестапо далеко — в Пардубице. Сопротивляться? Но винтовка и ружье в спальне, а пистолет в кармане куртки, что висит в коридоре… Что делать? Что делать? Они убьют меня…»

— Что же вы молчите, пан Веселы? Где же грелки? Почему вы их не принесли, как обещали?

К Веселы, наконец, вернулась речь. Подавив спазму в горле, он забормотал:

— Я не мог тогда прийти. Я был болен. Я приду в лес завтра и принесу все, что надо.

— Нет, вы пойдете с нами сейчас. Командир хочет поговорить с вами. Собирайтесь! — голос Попова звучал твердо, пистолет в руке качнулся вверх, как бы поднимая Веселы со стула.

Веселы испуганно поднялся, растерянно посмотрел на жену. Та вдруг сорвалась со стула, бросилась к Попову, срывающимся на визг голосом закричала, принялась выталкивать его из столовой. Попов легко отстранил от себя исходящую криком хозяйку. Она бросилась к мужу:

— Густав, ты никуда не пойдешь! Пойдем, ляг в постель, отдохни…

— Хватит визжать! — загремел злой голос Попова. — Одевайтесь и вы все. Быстро!

После окрика Попова хозяйка, к удивлению, сразу притихла, заметалась по комнате, не зная за что взяться.

Веселы воспрянул духом: вместе с ним пойдут жена и девочки. Значит, не убьют. Русские — не гестапо, с детьми не воюют.

Под присмотром Попова стал быстро одеваться. Поторапливал жену и дочек.

— Одевайтесь потеплей, — приказал тем Попов.

Гончарь между тем вынес из спальни винтовку и двуствольное охотничье ружье, оборвал шнур телефона.

Вышли во двор. Здесь Попов попросил перепуганную служанку принести ключи от погреба. Открыл дверь и приказал жене лесника и дочкам зайти в погреб, запер дверь и ключи бросил в речку.

— Ничего с ними не случится, пусть посидят пару часов в холодке. А вы, — обратился он к служанке, — через три часа пойдете к старосте села и расскажете, что здесь произошло. Только через три часа, не раньше. Понятно?

Позже мы узнали, что служанка не совсем точно выполнила приказание Попова. Желая, чтобы ненавистная пани лесничиха с паненками подольше посидела в погребе, служанка только на другой день утром побежала на доклад к старосте.

…Веселы шел всю дорогу молча. В наступивших сумерках подошли к небольшому лесному озеру. Гончарь и Ступенько стали по бокам лесника.

— Густав Веселы! — подойдя к нему вплотную и глядя прямо в глаза, медленно проговорил Попов. — Вы обвиняетесь в убийстве двух советских военнопленных в феврале этого года в лесу возле села Высокая…

Голова Веселы дернулась вверх, тело напряглось, как для прыжка.

— Это неправда! Кто меня обвиняет в этом?

— Вас обвиняют люди. Чешские люди…

— Это ложь! Люди ненавидят меня за то, что не позволяю им в лесу воровать…

— Вы обвиняетесь в пособничестве оккупантам и в связях с гестапо, — вел дальше Попов.

— Это неправда!

— С кем из гестапо вы связаны? Отвечайте!

— Кто вам дал право допрашивать и обвинять меня? Если вы мне что-нибудь сделаете, вы поплатитесь! Я вам!.. — задохнулся в крике Веселы.

Попов побледнел. С минуту молча стоял со сжатыми кулаками перед тяжело дышавшим Веселы.

— Вы обвиняетесь в предательстве советских партизан. Узнав, где находятся партизаны, вы сообщили об этом в гестапо и привели в лес карателей, — ровным, глухим голосом закончил Попов свое страшное обвинение.

— Это неправда! Это не я… — бормотал сломленный Веселы.

Попов подошел к нему вплотную, несколько мгновений смотрел в бегающие глаза предателя.

— Нет, негодяй, это правда! Мы позавчера видели тебя в лесу вместе с немцами, — бросил ему в лицо. — Предлагаю приговор — расстрелять.

— Согласен, — тихо сказал Гончарь.

— Согласен, — подтвердил приговор Ступенько.

Попов с пистолетом в руке подошел к Веселы. Левой рукой схватил его за воротник куртки, повернул к берегу озера.

Сухой треск пистолетного выстрела предатель уже не услышал.

Будни

Первое время мы все силы прилагали к тому, чтобы во всех нужных нам местах были наши осведомители, старались возможно быстрее и шире развернуть сеть источников информации.

Я часто бывал в городах и селах, встречался с десятками людей, подбирал помощников. Передвигался иногда на велосипеде, а чаще всего приходилось ходить пешком.

Однажды после беседы с Богуславом Гоудеком я, подкрепившись на дорогу чашкой кофе, собирался идти в село Рзи, а затем в лес.

Гоудек предложил подвезти на своем грузовичке, но я, зная, с каким трудом он добывает каждый литр бензина, поблагодарил и отказался. Тогда Гоудек предложил вызвать такси.

Я улыбнулся этой шутке.

Оказывается, Богуслав не шутил. В Хоцени имеется таксист-частник Франтишек Ванясек, и жители маленького города издавна привыкли пользоваться его услугами. Безотказный Ванясек в любое время дня и ночи готов был поехать куда угодно. Когда страну оккупировали гитлеровцы и на бензин был установлен самый строгий лимит, Ванясек пристроил к своему автомобилю газогенератор и, перейдя с бензина на дрова, снова готов был служить людям.

— А каков он, этот таксист? Не болтун? — перспектива использования автомобиля Ванясека была заманчива.

Богуслав рассмеялся:

— Ванясек — болтун! Весь город знает, что, прожив со своей женой без малого тридцать лет, он едва ли сказал ей за это время с десяток слов. Да вы сами можете убедиться, сейчас я его приглашу.

Через некоторое время к воротам подкатил старый автомобиль. Черная, потускневшая от времени окраска кузова во многих местах была старательно подправлена.

Возле правой передней дверцы на подножке установлен высокий цилиндрический бак газогенератора. Так и не сумев определить марку этой диковинной машины, я устроился на заднем сиденьи. Пожилой шофер, одетый в короткую, сильно потертую кожаную куртку и сидящую на голове блином кожаную кепку, неторопливо обошел свою колымагу, уселся за большую баранку руля, чуть повернул i олову в мою сторону, как бы спрашивая, куда ехать.

— Село Рзи! — громко сказал я.

Ванясек нажал на стартер Выпустив густые клубы дыма, машина тронулась. В укрепленном над ветровым стеклом зеркальце я рассматривал Ванясека. На вид лет пятьдесят. Продолговатое, сухое, морщинистое лицо. Так и не сказав друг другу ни слова, доехали до села Рзи.

С тех пор мы все чаще и чаще стали пользоваться услугами Ванясека Саша Богданов, впервые увидев автомобиль Ванясека, долго ходил вокруг него, удивленно покачивая головой.

— Ты подумай только, — усмехнулся он, — какая оригинальная машина. Это, по-моему, реставрированная «Антилопа-Гну». Да, да! Не смейтесь! И, кроме того, этот загадочный тип в кожаной тужурке, — кивнул он в сторону молчаливого шофера, — не просто чех Франтишек Ванясек, а самый настоящий Адам Козлевич в чешском варианте.

Так с легкой руки Саши Богданова за Ванясеком навсегда утвердилось прозвище «пан Козлевич», а за его старенькой машиной знаменитое имя «Антилопа-Гну».

Но как бы там ни было, старая «антилопа», поскрипывая разболтанным кузовом, задыхаясь на крутых подъемах, оставляя за собой синие клубы вонючего древесного газа, исправно бегала по дорогам Чехии и до конца войны верой и правдой служила советской военной разведке.

После каждой поездки в город или далекое село я расплачивался с «паном Козлевичем». Он молча брал деньги. Но мы понимали, что, согласившись принимать от нас плату, Ванясек тем самым старался как бы дать нам моральное право в любое время обращаться к нему за помощью. То была лишь символическая плата за его труд. Никакими деньгами невозможно было оплатить тот риск, на какой шел этот самоотверженный человек, возя советских разведчиков по оккупированным гитлеровцами городам Чехии.

Работа в городах и селах протекала совсем не так легко и просто, как могло показаться на первый взгляд. Любой день состоял из бесконечного нагромождения мелочей, каждая из которых могла обернуться смертельной опасностью.

Нервы всегда были напряжены до предела. Наблюдая и запоминая все окружающее, нельзя было ни на минутку отключиться, выбросить из головы тревожные мысли: не следят ли за мной? не мелькнуло ли удивление на чьем-либо лице? не привлек ли к себе внимание?

Нервное напряжение выматывало силы. Уставал страшно. В минуты отдыха, когда непосредственной опасности не было, часто не мог уснуть. Мучили сильные головные боли.

Но нелегко было и остальным товарищам, находившимся в лесу. Все это время они жили без крыши над головой, не выпуская из рук оружия, не снимая сапог ни днем, ни ночью. Особенно трудно приходилось Майе. Жить молоденькой девушке в лесу зимой среди мужчин — нелегкая доля.

Вынужденные часто менять место работы радиостанции, мы все время кочевали по лесу с места на место. Ночью костров не разжигали. На каждом новом бивуаке партизаны нарезали еловых веток на подстилку, застилали их плащ-палатками и на таком ложе, тесно прижавшись друг к другу, старались уснуть. На просеках вокруг лагеря день и ночь стояли часовые, охраняя отдых товарищей.

В таких условиях первостепенное значение имела теплая одежда и исправная обувь. Каждое одеяло или кусок брезента партизаны берегли как величайшую драгоценность. Все это давали нам чехи из ближайших сел. Подпольщики кинули клич: «Для святого дела нужна теплая одежда». Сотни неизвестных нам людей откликнулись на призыв.

«На святое дело» отдавалось все самое лучшее, прочное и удобное.

Партизаны были беспредельно благодарны своим неизвестным чешским друзьям, каждый день приходившим им на помощь. Без этой помощи мы не могли бы жить и работать.

Первое время, когда нас было всего несколько человек, вопрос о питании не стоял так остро. Значительную часть продуктов для нас добывал через своих знакомых Маклаков и Богуслав Гоудек. Но каждый день в группы Петра Журова, Михаила Волкова и Павла Алехина вливались все новые бойцы. Все эти новички бежали из фашистского плена.

Изголодавшиеся, отощавшие в гитлеровских лагерях, они не жаловались на отсутствие аппетита, и забота о добывании продуктов для всей очень быстро растущей нашей семьи переросла в трудную проблему.

Хлебом нас по-прежнему снабжал Иозеф Смекал. Его пекарня в Высоке Мыто обеспечивала хлебом немецкие воинские части. Смекал добавлял в тесто побольше воды, увеличивал припек и из сэкономленной муки выпекал хлеб «на святое дело» — для партизан.

Но не хлебом единым, даже в буквальном смысле, жив человек. К хлебу нужно было мясо. А где же его взять при карточной системе и в условиях строжайшего учета всего скота и птицы у населения? Выход был найден совсем случайно.

Однажды Ярослав Гашек рассказал, как староста села Тыништко, делая подворный обход, осмотрел двух кабанов, которых откармливал Гашек, сделал в своей книге отметку и приказал Гашеку отвезти одного кабана в Высоке Мыто и сдать на бойню под расписку.

— А вы сдайте кабана нам. Мы тоже дадим расписку, — шутя сказал я, не придав этим словам значения.

Но Гашек воспринял предложение вполне серьезно и охотно пошел на деловую сделку. Уточнив с ним некоторые детали, я написал на клочке бумаги:

«Расписка.

У гражданина Ярослава Гашека была изъята 1 (одна) свинья весом, примерно, 120 кг для обеспечения партизан. Оплата будет произведена после войны.

Крылов».

В тот же день Гашек тайком зарезал свинью. Часть мяса спрятал у брата Франтишека в Замрске, а остальную тушу отвез колбаснику Гоудеку в Хоцень.

На другой день рано утром Гашек побежал к старосте и рассказал, как поздно ночью к нему нагрянули партизаны, забрали и тут же в сарае забили предназначенного для сдачи немцам кабана, тушу увезли в лес, а взамен оставили вот эту расписку.

Перепуганный староста не стал раздувать дело — как-никак немцы далеко, а партизаны могут оказаться совсем рядом и заглянуть к старосте. Случай с лесником Веселы из села Угерско был у всех в памяти. Порядок был соблюден. Для отчета немцам имелся клочок бумаги, для семьи Гашека и партизан — вкусная свинина.

Такую же операцию провели затем крестьяне Штефек из села Ярослав и Ирасек из Добжикова. Забитых свиней тоже переправили к Гоудеку. Туда же были отведены три лошади, захваченные у немцев группой Павла Алехина. Гоудек из конины, приправленной свиным салом, делал вполне приличную колбасу.

…С появлением в отряде врача Бориса Александровича Емельянова у нас наладилось и медицинское обслуживание. Борис Александрович, с удивительными приключениями бежавший из плена, пользовался в отряде всеобщим уважением. Главным мерилом в поведении человека были в то время личная смелость и стойкость. Никакие другие качества не ценились так высоко. Чтобы завоевать среди партизан молчаливое признание и одобрение, надо было прежде всего быть мужественным и находчивым человеком. Борис Александрович, из опасения лишиться возможности принимать участие в проведении диверсий, первое время пытался скрыть свою причастность к медицине, но потом, к его удовольствию, оказалось, что врачу не будет отбоя от предложений пойти на операцию отнюдь не хирургическую. Каждая группа, отправляясь на задание, требовала, чтобы с ними обязательно шел доктор.

— Увереннее себя чувствуешь, когда медицина рядом, — по-своему объяснил это стремление Коля Попов.

Гоудек раздобыл для доктора полный ящик различных медикаментов и необходимый инструментарий. Но многие из этих препаратов, призванных бороться с «мирными» болезнями, доктору так и не приходилось применять Удивительное дело. Ведь все жили в очень тяжелых условиях, спали на снегу, под дождем, питались скудно, всухомятку, пили болотную воду, а больных не было. Организм перестроился на «военный» лад, и такие сугубо «мирные» заболевания, как насморк, грипп, язва желудка, радикулит, были забыты. Все это ко многим пришло значительно позднее, уже после войны.

Конечно, сложных хирургических операций в лесных условиях Борис Александрович делать не мог. В таких случаях приходилось обращаться за помощью в город.

В одной из стычек с немцами был ранен в живот Николай Солодовников — партизан из группы Журова. Ранение было тяжелое. Три пули в нескольких местах пробили кишечник. Раненый часто терял сознание. Через два часа после боя в лесу ветврач Петр Филиппов, вызванный из города Хоцень по телефону нашим связным Томашем Покорны, уже вез Солодовникова в своем автомобиле в город Градец-Кралове.

Укладывая бледного от потери крови Солодовникова на заднее сиденье, мы не надеялись, что Филиппову удастся довести его живым — дорога была не близкой, — но иного выхода не было.

В городской больнице хирург Бердта и старшая медсестра Шулова немедленно сделали раненому операцию и переливание крови Долгие дни и ночи, постоянно рискуя жизнью, так как в больницу часто заглядывали немцы, Шулова самоотверженно дежурила возле больного. Так благородный подвиг чешских патриотов спас Солодовникову жизнь.

Связь со своими осведомителями в районе деятельности группы мы осуществляли через «почтовые ящики». Каждый осведомитель имел свой тайник, куда приносил собранные сведения и там же находил для себя очередные задания.

Ночью Иван Сапко объезжал на велосипеде все «почтовые ящики» и собирал почту. Позднее эту работу выполняли уже три человека, а затем, когда людей у нас в отряде стало много, да и корреспонденция в наш адрес поплыла целым потоком, этим делом занималась группа «почтальонов». Каждый из них обслуживал два-три «почтовых ящика».

До прибытия в этот район нашей группы здесь не было активной партизанской борьбы. Нас, раньше воевавших в украинских партизанских отрядах, удивляло, что железные дороги и даже железнодорожные мосты не охраняются, по улицам городов можно в любое время дня и ночи ходить без специальных пропусков. Но все это было нам на руку.

Поскольку разведывательная работа уже налаживалась, решили значительно увеличить состав группы за счет бежавших из плена. Из приходивших к Степану Маклакову беглецов стали подбирать людей, наиболее подходящих для нашей работы. Остальных направляли в Моравию, где в районе Ческой Тржебовы начал действовать партизанский отряд Виктора Осипова.

Людей в отряд можно было набрать много, но мы не могли пока всех обеспечить оружием. Обратились к подпольщикам с просьбой помочь нам приобрести необходимое на первое время вооружение.

Раздобыла оружие подпольная группа Алексея Штепанека, которая действовала на станции Хоцень. Определяя по сопроводительным документам состав груза из проходящих через станцию эшелонов, железнодорожники выбраковывали нужный вагон как аварийный, требующий немедленного ремонта, выводили из состава и загоняли его в конец станционных путей, в тупик.

Ночью производили «ремонт»: вагон вскрывали, часть оружия из него перетаскивали в небольшой грузовичок, предоставленный для этой цели Гоудеком, и вывозили или в дом Гоудека или в лес.

На «отремонтированный» таким необычным способом вагон специально изготовленными клещами ставилась новая пломба, его прицепляли к следующему составу и отправляли по назначению.

Эту опасную работу неоднократно проводили товарищи Штепанек, Кутцлер, Дртина, Шмеряк, Жига, Генный и другие. Клещи изготовил слесарь авиационного завода Унцейтлиг.

Таким образом для отряда были добыты несколько десятков винтовок, пулеметы, патроны, большое количество ракет и несколько тонн муки. Все это было нам действительно необходимо.

Получив от подпольщиков оружие, мы могли каждую ночь направлять небольшие группы партизан далеко в сторону— под Рыхнов, Пардубице и Хрудим. Там на дорогах устраивались засады на фашистов. В отряд партизаны приносили трофейное оружие и приводили пленных.

Каждый день мы по радио передавали в Центр сводки о работе железных дорог и хорошо знали, какое громадное количество боевой техники и живой силы врага перебрасывалось на фронт.

С первых же дней, как стали поступать материалы от Франтишека Гашека, нас удивило количество грузов, перевозимых по «главной трати», как называли чехи дорогу Прага — Брно.

Мы сразу же заинтересовались этой дорогой. Очень уж хотелось перерешать, хотя бы на время, такую важную для врага, так интенсивно пульсирующую эшелонами артерию.

Но взрывчатки у нас не было. Перед вылетом не захватили ее с собой — и так были нагружены до предела, да и посылали нас сюда не мосты взрывать, а сидеть тихо, все видеть, все слышать и обо всем сообщать.

А сидеть тихо мы уже не хотели. Диверсии на дороге отвлекли бы только часть наших сил и не мешали разведывательной работе.

Нас выручили железнодорожники станции Хоцень. Нм удалось «позаимствовать» в одном из вагонов 800 килограммов тола в шашках и стандартных трехкилограммовых зарядах. Мы его сложили в тайнике, оборудованном в лесу группой Журова. Капсюли-детонаторы и бикфордов шнур удалось достать у рабочих каменного карьера в Бороградеке. Два моста на железной дороге Хоцень — Наход взлетели в воздух.

Но подрывать проходящие поезда мы все еще не могли— не было ни детонирующего шпура, ни механических взрывателей. Рассчитать же заранее длину бикфордова шнура так, чтобы взрыв произошел под паровозом, невозможно.

И опять же на помощь пришли подпольщики. По нашему эскизу на авиационном заводе были изготовлены упрощенные взрыватели натяжного действия. По ночам на железных дорогах загремели взрывы.

Оккупанты уже не могли здесь чувствовать себя так уверенно, как прежде. На железной дороге была введена усиленная охрана.

Во втором томе сборника документов «Освобождение Чехословакии Красной Армией в 1944–1945 гг.», изданном в 1965 году в Праге издательством «Наше войско», на странице 31-й говорится, что хотя на охрану дороги были брошены войска из расчета пять солдат на один километр, «…вся немецкая система охраны дороги в это время очутилась в критическом положении… Командование группы армий „Центр“ докладывало Франку о все возрастающих нападениях „банд“ на линии северней от железной дороги Хоцень — Оломоуц и на всей этой магистрали вплоть до Богумина. Взбешенный Франк, — говорится далее в документах, — покарал инспектора охраны дорог оберштурмбанфюрера СС Ленгольдта и отправил его на фронт, а вместо него назначил майора Алерса… Гиммлер отозвал 8-й полицейский полк СС во вновь созданную полицейскую истребительную бригаду, а начальник тыла 1-й танковой армии снял с линии фронта Фридлянд — Валашске — Межиричи батальон охранного железнодорожного полка „Силезия“…»

Все в больших размерах проводили саботаж и диверсии на железной дороге и подпольщики. Они всячески задерживали отправку эшелонов, путали накладные листы, заклеивали на вагонах название станции назначения новыми надписями, после чего груз шел по другому адресу, выпускали на ходу горючее из цистерн, сыпали песок в буксы вагонов, перед отправкой эшелона подбрасывали в товарные вагоны хитроумно сделанные химические зажигалки, вызывавшие в пути пожары и взрывы…

Саботаж на производстве стал к тому времени массовым явлением. Все большее распространение получал лозунг: «Трудись не спеша!» На тротуарах, на заборах, на домах, на стенах заводских цехов часто можно было увидеть нарисованную черепаху. Эти рисунки приводи ли оккупантов в бешенство и вызывали улыбки у чехов. Они каждому были понятны — «трудись не спеша!»

Результат работы подпольных групп не замедлил сказаться — производительность труда в марте снизилась наполовину. «Кузница оружия», как оккупанты называли чешскую промышленность, работала на холостом ходу.

Конец «сухарного» аэродрома

Как-то при встрече Ольга Лошанова сказала, что со мной очень хотел бы встретиться штабс-капитан Вовес.

— А кто такой этот штабс-капитан?

— Это бывший офицер чехословацкой армии. С самого начала оккупации работает управляющим государственным животноводческим хозяйством в замке Замрск. Пользуется в нашем селе большим уважением.

— Вы что же, рассказали этому штабс-капитану о том, что связаны с нами? — я пытался скрыть свое раздражение.

— Нет, что вы! Я ничего и никому о вас не говорила.

— Тогда почему же он обратился именно к вам с такой просьбой?

— Я сама не знаю. Он очень умный и наблюдательный человек и, очевидно, сам о чем-то догадывается.

— И вы пообещали ему организовать встречу со мной?

— Нет, нет! Я сказала пану Вовесу, что тоже слышала о том, будто в наших лесах появились советские парашютисты, но сама в это не очень верю — мало ли что говорят теперь люди.

— Так вот, хотя штабс-капитан Вовес и хотел бы встретиться с нами, но мы пока такого желания не испытываем. И вообще, Ольга, впредь будьте более осторожны! — предостерег я девушку.

Мы знали, что, оккупировав Чехословакию, гитлеровцы профильтровали всех офицеров бывшей чехословацкой армии сквозь густое гестаповское сито. Часть офицеров, такие как Людвик Свобода, Богумил Ломский и многие другие, успели уехать в Польшу и Советский Союз. Часть других, опасных для «нового порядка», гестапо попросту ликвидировало или засадило в концентрационные лагеря. На свободе оставались или сочувственно относящиеся к гитлеровскому режиму или совсем пассивные люди. Никакого участия в движении Сопротивления эти люди не принимали, в лучшем случае ограничивались тайным слушанием лондонского радио.

И вдруг бывший штабс-капитан чехословацкой армии Вовес загорелся желанием сблизиться с советскими разведчиками. Кто он? Или большой умница и хитрец, что сумел проскочить сквозь фильтр гестапо, или…

— Нет, лучше от него держаться подальше, — рассуждал я.

Вечером Иван Сапко, исполнявший обязанности «почтальона», вместе с обычной сводкой движения поездов за сутки по магистрали Прага — Брно принес маленькую записку, в которой Франтишек Гашек просил меня прийти к девяти вечера следующего дня к «почтовому ящику».

С момента установления контакта с диспетчером Гашеком все связи с ним осуществлялись через «почтовый ящик». Сегодня Франтишек впервые требовал личной встречи. Что там такое у него стряслось?

Перебирая в мыслях разные предположения, за полчаса до назначенного срока я устроился в кустах за обочиной дороги недалеко от дерева, под корнями которого был устроен «почтовый ящик» Гашека.

Вечер был морозный, и через несколько минут неподвижного сидения на мерзлой земле я ежился от холода. Наконец послышался скрип гравия на дороге. Совсем пригнувшись к земле, я рассмотрел на фоне еще светлого неба массивную фигуру Гашека.

После слов приветствия Гашек изложил суть дела.

Вчера, днем, когда Гашек находился на дежурстве, на станцию Замрск приехал на мотоцикле штабс-капитан Вовес. Выбрав момент, когда Гашек вышел на перрон, Вовес завел с ним разговор, во время которого вдруг совершенно неожиданно попросил Гашека помочь ему связаться с советскими парашютистами, которые, как он слышал, появились в наших краях. Гашек заверил Вовеса, что он ничего об этом не знает и знать не желает — у него семья и он не собирается совать свою голову в петлю. С тем и расстались. Поэтому Франтишек и потребовал встретиться со мной, чтобы посоветоваться, как быть.

— Что вы можете сказать о Вовесе? — спросил я, не на шутку встревоженный поступками штабс-капитана.

— Знаю его с тридцать восьмого года, с самого начала оккупации, — сдержанно заговорил Гашек. — До этого Вовес жил в Праге. Работал в генеральном штабе чехословацкой армии. Очень серьезный, умный человек. Ненавидит немцев. По-моему, ему можно верить. Без серьезных причин он не искал бы встречи с вами.

— Но почему он решил, что вы можете ему помочь в этом? Не проболтался ли кто-либо из ваших товарищей, что помогают собирать для нас сведения?

— Нет. Не думаю. Это серьезные люди, да они и сами ничего не знают о вас.

— Тогда почему же Вовес пришел к вам? — добивался я.

— Не знаю, что и подумать, — развел руками Гашек.

Что же делать? Почему Вовес с той же просьбой обратился сначала к Лошановой, потом к Гашеку? Ведь группа Гашека — очень ценное и важное для нас звено. Как же ему удалось нащупать Гашека? Что это — случайность, интуиция Вовеса или наш просчет? Что же делать? Может быть, лучше самому немедленно встретиться с Вовесом и все выяснить? А удастся ли выяснить? Может быть, все это провокация? Тогда Вовеса надо немедленно убирать, он что-то уже знает или пока только догадывается.

Решено: завтра пойду к Вовесу.

Договорившись с Гашеком встретиться утром у переезда, где останавливаются рабочие поезда, мы расстались.

Когда на рассвете я подходил к переезду, со стороны Хоцени туда подошел рабочий поезд Ческа Тржебова — Пардубице. Постояв минуту и забрав собравшихся на остановке рабочих, поезд тронулся. На переезде остался один человек в темной форме железнодорожника. Это был Франтишек Гашек.

Мы зашагали мимо сельского кладбища к виднеющемуся на холме среди деревьев замку Замрск.

Замок Замрск не отвечал нашим с детства сложившимся представлениям о замках. Здесь не было высоких башен с таинственными глазками бойни, не было глубоких рвов с подъемными на цепях мостами. Все выглядело значительно проще и прозаичней. В центре возвышалось большое трехэтажное, выстроенное в стиле ренессанс старинное серое здание, покрытое черепицей. Его окружали многочисленные, тоже сложенные из камня коровники, амбары и другие хозяйственные постройки.

Весь комплекс построек вместе со старым парком был обнесен высокой кирпичной стеной, покрытой серой, местами облупившейся штукатуркой.

Через узкие сводчатые ворота в толстой стене мы вошли на широкий, вымощенный булыжником двор замка. В глубине двора, под навесом у одного из амбаров, что-то делала группа женщин. Из раскрытой двери амбара вышел мужчина и, заметив нас, пошел через двор навстречу.

— Штабс-капитан Вовес, — шепнул мне Гашек, увидев его.

«Так вот почему и Франтишек, и Лошанова, говоря о Вовесе, всегда добавляют „штабс-капитан“», — подумал я, разглядывая подходившего Вовеса. Это был высокий стройный худощавый человек лет сорока с продолговатым лицом и широкой, энергичной походкой. Одет он был в ладно сидящий длинный серый пиджак, бриджи и высокие начищенные сапоги. Во всех его движениях проступала вошедшая в кровь и плоть военная выправка. Чуть сдвинутый набок берет казался на его голове форменной фуражкой. Действительно, этого иначе не назовешь, как «штабс-капитан».

— Рад вас видеть, пан Гашек! — сказал он, протягивая руку.

— Пан Вовес, — тихо сказал Гашек, задерживая руку Вовеса в своей, — вы хотели видеть русских парашютистов. Вот их командир, — указал на меня.

Вовес внимательно посмотрел на меня, шагнул ближе.

— З-драв-ствуй-тe, — с трудом по слогам произнес он по-русски, протягивая обе руки для пожатия.

— Что вы хотели мне сказать, пан Вовес? — медленно, чтобы он понял, спросил я.

— Идемте в комнату, здесь не место для серьезных разговоров, — ответил он и пригласил следовать за собой.

— Я должен уйти, — отказался Гашек. — Через два часа заступаю на дежурство. — Он быстро распрощался и ушел.

По узкой каменной наружной лестнице мы поднялись на второй этаж. Вовес провел меня в просторный, но несколько мрачноватый кабинет. Усадив меня за столик возле дивана, Вовес направился к двери. Я невольно насторожился. Но Вовес не вышел из кабинета. Приоткрыв дверь, он несколько раз громко крикнул:

— Власта, Власта!

— Ано! — откликнулся в глубине комнат женский голос. В дверях показалась невысокая миловидная блондинка средних лет в пестром домашнем халате. Увидев в кабинете меня, она приветливо кивнула головой.

— Власта, — попросил Вовес, — приготовь нам завтрак и кофе здесь в кабинете. И пусть нас никто пока не беспокоит.

Плотно прикрыв дверь, Вовес уселся возле столика, достал сигареты, придвинул пепельницу.

С минуту мы молча курили, рассматривая друг друга.

— Итак, вы хотите знать, почему я стремился встретиться с вами? — заговорил Вовес. Слова он произносил четко, и понимать его не составляло труда.

— Да, пожалуйста.

— Прежде чем прийти ко мне, вы, конечно, постарались кое-что обо мне узнать, — усмехнулся Вовес и закурил сигарету. — Я живу здесь давно, знаю людей, имею неплохие связи. Последнее время замечал, что в крае действует антифашистское подполье. Читал листовки, выпускаемые подпольщиками. Но активной борьбы с немцами здесь не было. Я не сторонник голой агитации. Одними листовками и призывами невозможно нанести существенный удар по оккупантам. Поэтому я не старался наладить связь с подпольем. Кроме огорчений, это ничего не могло принести. Тем более для меня. Как бывший офицер я, безусловно, нахожусь под неусыпным наблюдением гестапо. Когда же узнал, что в нашей местности появились русские парашютисты, я стал искать пути к встрече с вами и, как видите, небезуспешно.

— К кому еще, кроме Гашека, вы обращались с просьбой помочь связаться с нами?

— С этой же просьбой я обращался к девушке из села Замрск, студентке Пражского университета Ольге Лошановой.

— А почему именно к ним?

В глазах Вовеса сверкнули лукавые искорки, но заговорил он совершенно серьезно:

— Несколько лет я работал в разведывательном управлении Генерального штаба, — откинувшись на спинку стула, начал он. — Это дало мне некоторые познания в работе разведки. Знал, что Лошанова несколько раз относила продукты и одежду для бежавших из плена русских. Бывала в избушке у Маклакова в селе Рзи. Предполагал, что вы уже имеете какую-то связь с Маклаковым. Брат Франтишека Гашека Ярослав работает лесорубом в лесу. Дружит с Маклаковым. Через Ярослава прямая связь к его брату Франтишеку — диспетчеру на крупной железнодорожной магистрали. Работа железной дороги безусловно должна интересовать советскую разведку. Отсюда вывод: следует поговорить с Лошановой и Гашеком. Правда, как та, так и другой разыграли передо мной святую невинность. Но, как видите, обе мои стрелы попали в цель.

В дверь постучали.

— А вот и завтрак, — сказал Вовес, поднимаясь навстречу вошедшей с подносом жене. Как только дверь за женой закрылась, Вовес снова стал серьезен и сосредоточен.

— Прежде чем говорить о какой-либо совместной работе, — начал он, — нужно обсудить весьма неприятный, но неотложный вопрос. Не знаю, известно ли вам, что все люди, сотрудничающие с вами в селе Замрск и других близлежащих селах, постоянно подвергаются величайшей опасности. Дело в том, что в Замрске живет гестаповский фискал почтальон Дроботы.

Две недели тому назад Дроботы обнаружил в стоящем на поле возле кладбища сарае шестерых бежавших из плена русских солдат. Те попросили у него табаку. Дроботы обещал им принести сигареты и хлеб. Прибежал на почту в Замрске и бросился к телефону… Через полчаса в Замрск прибыли гестаповцы, окружили сарай. Трое беглецов убиты на месте, а остальных гестаповцы увезли с собой. Этот мерзавец не остановится ни перед никакой пакостью, а живя здесь, все видя и все зная, он куда более опасен, чем сотня немцев. Надо немедленно применять радикальные меры.

— Что вы подразумеваете под «радикальными мерами»?

— Ликвидацию предателя! — жестко сказал Вовес.

— Хорошо. Этот вопрос мы обсудим и как-то решим, — заверил я.

Вовес закурил и некоторое время молчал, вертя в руках зажигалку.

— Так. А теперь скажите: чем я могу вам помочь? — снова заговорил он. — В чем вы нуждаетесь? Что вас интересует?

— Нас интересуют все сведения о противнике. Вы опытный разведчик и сами знаете, что может интересовать советское командование.

— Значит, вас интересуют склады, аэродромы, дислокация и передвижение частей…

— Да, да. Буквально все такие сведения представляют ценность.

— Знаете вы о складе боеприпасов в районе Тыниште над Орлицей? — спросил Вовес.

— По линии подпольной организации, о которой вы такого невысокого мнения, нам известно, что в лесу к северу от железнодорожного узла Тыниште над Орлицей имеется какой-то склад боеприпасов.

— Какой-то склад! — Вовес насмешливо хмыкнул. Это не «какой-то», а крупнейший склад боеприпасов армейского значения.

Он достал из ящика письменного стола папку с картами, отыскал лист с крупной надписью «Рыхнов над Кнежной» над обрезом листа, развернул его на столе. Новая подробная карта масштабом 1:75000. Почти в центре листа, окруженный зеленой краской лесов, притаился черный спрутик с жирной надписью «Тыниште н. Орл». Во все стороны, как щупальца, от спрутика разбегаются ниточки железных и шоссейных дорог. Отточенное острие карандаша Вовеса ткнулось в центр спрутика, поползло вверх по одной из ниточек-щупалец.

— Смотрите: шоссейная дорога от самой станции идет строго на север к лесу, — острие карандаша вернулось к спрутику и снова уверенно поползло вверх к зеленой кромке леса. — В полутора километрах от станции, начиная от развилки дороги, что ведет к селу Кршивице, по обе стороны шоссе прямо в лесу сложены огромные штабеля снарядов, патронов, мин, авиабомб. Штабеля сложены не только возле самой дороги, но и в глубине леса, метров на триста от дороги. Лес усиленно охраняется и, само собой, дороги перекрыты и недоступны для населения. Сведения самые достоверные. — Вовес очеркнул на карте примерные границы складов, аккуратно сложил карту по сгибам и подал ее мне. — Можете взять себе.

— Откуда вы получили эти сведения? — спросил я, пряча карту в карман.

— Брат жены живет в Тыниште. Он шофер. Недавно станция была забита эшелонами с боеприпасами. Немцы не справлялись с разгрузкой. Все автомобили были мобилизованы, и шурин три дня возил ящики в лес.

— Не могли бы вы сами съездить в Тыниште и выяснить систему противовоздушной обороны станции и складов, а заодно уточнить все сведения о складах? — попросил я.

Вовес на минуту задумался, как бы прикидывая что-то в уме, потом решительно заявил:

— Думаю, что завтра к вечеру успею вернуться и привезу все, что требуется.

Я горячо поблагодарил Вовеса и одел пальто, собираясь уходить.

— Одну минутку, — задержал меня Вовес. — Хочу сделать вам одно замечание. Только прошу понять меня правильно. Ваша экипировка… как бы сказать… не достаточно продумана и может вызвать совсем не нужный в вашем положении интерес к вам. Ваше пальто и костюм вполне подходящие, а вот рубашка… потом: отсутствие галстука и расстегнутый воротничок в эту пору года… Здесь это не принято и обращает на себя внимание. Я понимаю, конечно, что вы живете не в первоклассном отеле, а в лесу, но вам часто приходится бывать среди посторонних людей. Поэтому я позволю себе предложить вам несколько рубашек и галстуков к ним. Нет, нет! Не вздумайте спорить. Моя безопасность теперь зависит от вашей безопасности, от вашей осторожности. Рубашка — мелочь. Но обычно из-за упущенной мелочи бывали провалы.

Провожая, Вовес провел меня по замковому парку. В самом дальнем углу парка подошли к маленькой калитке в замковой стене. Толстая железная дверь с огромным старинным замком покрыта пластами ржавчины. Видно, что этой калиткой люди не пользовались долгие годы. Вовес вынул из кармана большой замысловатый ключ и с большим трудом открыл калитку.

— Каждую ночь эта калитка теперь будет не заперта. Это на всякий случай, — сказал он. — Вот там дальше, у стены, сделана насыпь. По насыпи можно взбежать на стену и, спрыгнув со стены, — там всего метра три высоты, — оказаться за пределами замка. Сразу за стеной — овраг. По нему можно выйти к кладбищу. Это тоже на всякий случай, — добавил он, усмехнувшись. — Следующую встречу можно провести в замке же, пока вы здесь не примелькались.

В лице штабс-капитана Милослава Вовеса мы приобрели очень ценного, опытного помощника. Много неоценимых услуг оказал нам он впоследствии. В квартире Вовеса несколько дней работала радистка Майя Саратова. Имея громадные связи, Вовес доставал для нас и наших помощников любые бланки документов, проездные билеты, пропуска, предоставлял для отряда продовольствие. Мы очень дорожили этим помощником и оберегали его. Никто, кроме Франтишека Гашека, не знал о связи Вовеса с партизанами.

Рассказ Вовеса о почтальоне Дроботы мы решили проверить самым тщательным образом. Еще не достаточно хорошо зная Вовеса, я допускал мысль, что Вовес предвзято относится к Дроботы, сгустил краски и, возможно, нашими руками хочет свести счеты с этим человеком.

В тот же день я встретился с Ольгой Лошановой и завел с ней разговор о Дроботы. Саша Богданов имел такой же разговор с крестьянином Ирасеком из села Добжиков, Иван Сапко отнес записку о Дроботы в «почтовый ящик» Гашека.

Все — и Лошанова, и Ирасек, и Гашек — иначе не называли Дроботы, как «мерзавец» и «предатель», и, хотя разными словами, высказали одну мысль о том, что этот негодяй, как дамоклов меч, навис над головами истинных патриотов Чехословакии.

Участь предателя была решена. Николай Попов и Петр Журов пошли днем в село Замрск и расстреляли негодяя…

Собранные Вовесом в Тыниште над Орлицей сведения были исчерпывающими. Еще несколько сложных вопросов разведывательного характера сумел для нас разрешить Вовес. Но даже и для него, умеющего синтезировать и обобщать крупицы отдельных, разрозненных данных и делать общий верный вывод, некоторые задачи были непреодолимы.

…Еще в середине февраля сорок пятого года войска 1-го Украинского фронта окружили на Одере город-крепость Бреслау с засевшим в нем крупным гарнизоном.

Попытка взять город с ходу окончилась неудачей, и войска 6-й армии генерал-лейтенанта В. А. Глуздовского, блокировавшие город, вели затяжные бои по уничтожению окруженной группировки.

Советское командование, стремясь избежать напрасных потерь, не предпринимало решительного штурма — конец войны был близок, и судьба города, так или иначе, была решена.

Гитлеровцы же, наладив снабжение и получение подкреплений по воздуху, надеялись каким-то чудом вырваться из окружения.

Штаб фронта приказал нам срочно выяснить, с каких аэродромов поддерживается гарнизон Бреслау.

Расположение нескольких аэродромов мы знали. Требовалось только уточнить, какие из них работают на Бреслау. Аэродромам в Пардубице, Градце Кралове, Езефове и Высоке Мыто было уделено самое пристальное внимание.

Пекарня Иозефа Смекала в городе Высоке Мыто пекла хлеб для немецких воинских частей. Каждый день Смекал доставлял партию свежего хлеба в столовую на аэродроме. В последнее время пекарня работала день и ночь. В больших количествах сушились сухари, упаковывались в мешки из плотной прочной бумаги и отвозились на аэродром.

Известно, что летчики «люфтваффе» предпочитают мягкий пшеничный хлеб и сдобу. Кому же предназначена сухарная продукция? Выяснить это мы поручили Смекалу… Рано утром, когда Смекал привез очередную партию и, стоя около фургона, ждал, пока рабочие аэродромной команды таскали мешки с сухарями на продуктовый склад, из дверей столовой вышел начальник — толстый интендантский фельдфебель.

— Как поживает пан офицер? — Смекал заискивающе улыбнулся.

Фельдфебель, скользнув взглядом по Смекалу, промычал нечто неопределенное.

— Не могу ли я угостить пана? — продолжал хозяин фургона. — У меня в кабине бутылка отличной сливовицы. Довоенная. Так и прожигает до самых пяток!

При упоминании о сливовице фельдфебель оживился.

— Нельзя на службе… — неуверенно проговорил он. — Разве что по рюмочке?..

Скоро в небольшой каморке около кухни шел целый пир. После каждой рюмки крепчайшей сливовицы лицо фельдфебеля все больше наливалось кровью.

Несколько раз он пытался затянуть песню, но из его огромного рта вырывались лишь несвязные ревоподобные звуки.

— Эх, жизнь, — сказал наконец фельдфебель, мотая головой, — ни выпить как следует, ни отдохнуть. А тут еще заботы с этими сухарями, будь они прокляты!

— Наверное, фюрер готовит новое наступление, господин офицер? — спросил Смекал. — Создает запасы…

— Какие к черту запасы? Все это идет в Бреслау… Там наших зажали, как крыс!

Смекалу только этого и было нужно. Оставив фельдфебеля наслаждаться сливовицей в одиночестве, он сел в машину. На границе взлетного поля, возле кромки леса, где стояли замаскированные срубленными ветками самолеты, мотор хлебного фургона вдруг зачихал. Прихватив ящик с инструментами, Смекал выскочил из кабины и открыл капот… Орудуя гаечными ключами, он внимательно огляделся и несколько раз щелкнул фотоаппаратом, который извлек из того же ящика.

Так мы узнали, что полк бомбардировщиков «хейнкель-111», базирующийся на аэродроме Высоке Мыто, совершает полеты к осажденному Бреслау.

Разведать другой аэродром, поуховский, отправился Милослав Вовес, а в Яромерж к езефовскому аэродрому поехали учитель из села Горные Елени Иозеф Киттлер.

Вовес имел много друзей, и, зная его хватку и опытность, мы были уверены в успехе его поездки. Однако, когда Вовес вернулся, мы были обескуражены.

На аэродроме базировались тяжелые трехмоторные транспортные «юнкерсы-52» и большое количество транспортных планеров. По ночам «юнкерсы», взяв на буксир планеры, улетали на северо-восток. А когда возвращались, планеров на прицепе уже не было. Куда летали самолеты, где совершали посадку планеры и что они перевозили, Вовесу узнать не удалось. Скорей всего это было тоже связано с Бреслау. Но мы-то знали, что посадочной площадки в осажденном городе уже нет.

В Бреслау шли упорные бои. Об этом вопила гитлеровская пропаганда, на все лады восхваляя «героя Бреслау» — командующего обороной генерала Нихоффа и гауляйтера Нижней Силезии Ганке, который при помощи эсэсовцев организовал в Бреслау «борьбу до последнего человека».

Нацистский официоз «Фелькишер беобахтер» поместил даже портрет увешанного орденами самодовольного верзилы — «национального героя» Нихоффа, продолжавшего бессмысленную, бесперспективную бойню в многострадальном Бреслау.

Именно за это безнадежное и кровавое дело в Бреслау Гитлер в своем предсмертном завещании назначил гауляйтера Ганке — организатора «борьбы до последнего человека» — рейхсфюрером СС и начальником полиции вместо сбежавшего Гиммлера…

А штаб фронта торопил. Посылал повторные запросы. Нужно было применить активную форму разведки — постараться захватить контрольного пленного.

Доставить группу захвата к аэродрому в Градце-Кралове взялся тот же Смекал.

В один из мартовских вечеров желтый автофургон с надписью «Хлеб» на обоих бортах, поскрипывая металлическим кузовом, неторопливо катился по пустынной улице села Поухов.

Хотя время еще было не позднее, в окнах ни огонька: рядом — большой военный аэродром, и приказ о затемнении соблюдался здесь строго.

За околицей фургон свернул вправо, на обсаженное деревьями шоссе и вскоре остановился. Из кабины вышел плотный, одетый в меховой комбинезон шофер, не спеша обошел машину кругом, несколько раз пнул носком ботинка по задним скатам. Закуривая, осмотрелся.

Машина стояла на обочине, возле массивного завала из бревен и камней. На многих дорогах Чехии немцы строили тогда такие противотанковые препятствия. Впереди, чуть дальше за препятствием, угадывалось в темноте небольшое село Пилетице.

Сзади, с той стороны, откуда приехал фургон, послышался треск мотоциклетного мотора. Низко пригнувшись к рулю мотоцикла, на большой скорости пронесся мимо немец, нырнул в узкий проезд в завале, протарахтел по улицам села.

Прямо над дорогой в темном звездном небе прошел на посадку тяжелый самолет. Было слышно, как лопасти винтов со свистом рассекали воздух.

Проводив взглядом взлетевшую над аэродромом ракету, шофер щелчком отбросил окурок и открыл заднюю дверцу фургона.

— Все спокойно. Выходите!

Из кузова выпрыгнули на дорогу два рослых фельджандарма в касках, в темных плотных плащах. На груди смутно поблескивали полукруглые, в форме полумесяца металлические бляхи. Вслед за ними вылезли еще трое в разношерстной гражданской одежде. У одного в руках был легкий чешский пулемет. У другого на шее болтался автомат, а на плече он держал головастую дубинку фаустпатрона.

Шофер молча пожал руки всем пятерым, сел в кабину и уехал. Трое в гражданском полезли на склон холма и устроились в окопе, приготовленном для будущих защитников противотанкового препятствия.

На шоссе остались два «фельджандарма». Их имена не значились в списках СД и гестапо. Это были партизанские разведчики Николай Попов и Борис Бердников.

«Фельджандармы» прежде всего внимательно обследовали все противотанковые сооружения. К вкопанным в землю толстым сосновым бревнам прикреплен большой фанерный щит с белевшей в темноте надписью.

Попов присветил фонарем, прочитал: «Wo der deutsche Soldat steht, dort kommt niemand mehr hin!» («Где стоит немецкий солдат, там уже никто не пройдет!»)

— Здорово звучит! Особенно сейчас! — усмехнулся он, переводя текст Бердникову.

Ждать пришлось недолго. Впереди за холмом задрожали отблески света фар приближающегося автомобиля. Бердников приготовил автомат. Попов вышел на середину дороги, несколько раз поднял и опустил руку с красным фонариком. Черная крытая машина «БМВ», взвизгнув тормозами, остановилась: приказ фельджандарма обязателен для всех. Погас свет фар. Попов подошел, заглянул в машину. Яркий луч электрического фонарика скользнул по лицам сидящих в ней гитлеровцев. В машине трое. Рядом с шофером — обер-лейтенант — на светлом погоне один квадратик, серо-черные петлицы. У шофера черные погоны с розовой окантовкой. Танкисты.

— Fahren sie weiter! — скомандовал Попов, отступая в сторону.

Взревев мотором, машина умчалась.

— Ты что?! Ты зачем отпустил? — зло спросил Бердников. Голос его срывался от пережитого напряжения.

— Чудак! Это же танкисты! Ни черта они не знают! А ну, прячься за стенку. Видишь, сколько прет!

За бугром заполыхало целое зарево. Гул моторов множества машин приближался. Огромные тупорылые грузовики, битком набитые солдатами, с ревом проносились мимо. Из-за высоких бортов виднелись только каски рядами сидящих в кузовах гитлеровцев.

Но вот колонна прошла.

— Уф! — облегченно вздохнул Попов, когда колонна скрылась из виду. — Ну… — он не договорил. В наступившей тишине раздался треск мотоцикла. — Проверим! — сказал Попов, поднимая руку с фонариком.

Мотоцикл остановился. Мотор похлопывал на малых оборотах.

— Ihr Papier, bitte![6] — распорядился Попов.

Сидящий в коляске немец, расстегнув шинель, полез в карман. На кителе мелькнули розовые петлицы с белыми птичками.

— А вот это то, что надо! — сказал Попов, с размаху опуская на голову водителя автомат. Бердников всей тяжестью навалился на гитлеровца в коляске.

Подоспевшие партизаны помогли скрутить гитлеровца и на всякий случай забили ему в рот кляп…

И вот унтер-офицер зенитчик Эрвин Решке сидит передо мной. Он готов на все, лишь бы остаться в живых. А знает Решке немало. Да, поуховский аэродром у Градца-Кралове работал исключительно на Бреслау. Отсюда шло главное снабжение осажденного гарнизона. Так как тихоходных, громоздких, неповоротливых «юнкерсов-52» легко сбивали советские истребители и зенитная артиллерия, для переброски грузов в Бреслау использовались огромные большегрузные планеры «ГО-242», способные поднять до двадцати человек.

Но людей в Бреслау не возили. Перебрасывали продовольствие и боеприпасы, главным образом противотанковые снаряды, фаустпатроны и «панцершреки» — новое оружие, похожее на трубу, стрелявшее реактивными снарядами. Транспортный самолет ночью буксировал планер на большой высоте к фронту.

Там планер отцеплялся и бесшумно планировал в сторону города, ориентируясь на бушевавшие там пожары.

Над городом пикировал и приземлялся на одну из площадей, которую немцы расширили, взорвав окружающие ее дома.

Шасси планера отделялось сразу же после взлета. Для того, чтобы увеличить торможение и до минимума сократить пробег при посадке, немцы обматывали полозья планера колючей проволокой. Приземлившиеся в Бреслау планеры после разгрузки уничтожались.

Вскоре наша авиация нанесла сокрушительный удар по поуховскому аэродрому. А аэродром в Высоке Мыто разгромила партизанская группа под командованием Виктора Осипова.

На другой день Смекал съездил на аэродром и сфотографировал сожженные бомбардировщики. Снимки получились четкими. Но если б они вышли и похуже, мы б рассматривали их с не меньшим удовольствием. Еще бы! Есть ли большая радость для партизана-разведчика, чем успешно выполненное боевое задание?

Лишенный поддержки, гарнизон Бреслау капитулировал 6 мая 1945 года. Советским войскам сдались в плен свыше 40 тысяч солдат и офицеров во главе с Нихоффом.

Гитлеровский аэродром разгромлен.

Операция «Лошадь»

Командир отдельной диверсионной группы Петр Журов, прозванный за огромный рост и медвежью силу «Петром Великим», через «почтовый ящик» сообщил, что ему необходимо срочно увидеться со мной.

Мы вчетвером — я, Богданов, Сапко и Бердников — направились к месту встречи.

Через полтора часа быстрого хода были уже у цели. Мы с Богдановым и Сапко присели отдохнуть, а Бердников, ответственный за связь с Журовым, пошел его разыскивать.

Минут через десять вместе с Бердниковым подошли к нам Журов и его помощник Николай Рогозин.

— Ну, что там у вас нового? — спросил я, передавая Журову и Рогозину по пачке сигарет «Власта», которые накануне были получены от хоценьских подпольщиков.

— Тут такое дело, товарищ майор, — неторопливо начал «Петр Великий», присаживаясь рядом, — Вчера вечером Рогозин с Солодовниковым и Жирным ходили в Тыништко к Ярославу Гашеку за хлебом. Гашек рассказал Рогозину, что позавчера возле села Угерско партизаны на шоссе немцев побили. Гашек ездил туда на велосипеде. Две лошади, говорит убитых валяются и повозка разбитая. Гестаповцы из Пардубице приезжали, фотографировали. Люди из Угерско сбежались, и немцы их не разгоняли, Гашек говорит, что прямо удивительно, как это немцы позволили чехам смотреть на все это. Обычно, как мы что-нибудь сделаем, так стараются сразу же спрятать все следы, чтобы народ меньше знал о том, как партизаны их колотят. А тут как напоказ.

— Немцев много убито?

— Гашек говорил, что убитых не видел. Может быть, их гестаповцы уже увезли?

— Не знаю, кто бы это мог сделать, — ответил я, — позавчера никого из наших под Угерско не было.

— А потом, товарищ майор, Рогозин отправил Жирного и Солодовникова обратно в группу, а сам пошел в село Ярослав к Штефеку договориться насчет бензина, как вы говорили. Так вот Штефек рассказал ему, что вчера вечером к его соседу пришли из леса два немца. Сначала попросили дать покушать, а потом признались, что они дезертиры и хотят найти партизан, чтобы вместе воевать против фашистов. У них и оружие есть, только они его в лесу спрягали.

— Видел ты этих немцев? — спросил я Рогозина.

— Нет, я их не видел. Штефек их видел, оба здоровые, молодые. Взялись, гады, за ум, коль другого выхода нет. Сейчас сидят в сарае у соседа Штефека.

— Ну, вот что, Журов. Ночью возьми с собой человека четыре, сходите в Ярослав, заберите тех дезертиров и приведите их утром к триангуляционной вышке возле села Срубы. Я туда приду. Поговорим. Пусть вам покажут, где они в лесу оружие спрятали, захватите его с собой.

Командир диверсионной группы Петр Герасимович Журов.

…Рано утром следующего дня возле высокой деревянной вышки нас встретил младший политрук Афанасьев из группы Журова и повел по склону горы в глубь леса, где находился Журов с дезертирами.

На небольшой полянке на разостланных пятнистых немецких плащ-палатках сидели несколько партизан и среди них два немца в шинелях. Немцы успели уже обвыкнуться со своим положением и, видя доброжелательное отношение партизан, чувствовали себя свободно.

Один из них — высокий, светловолосый, с ярко выделяющимся шрамом над правой бровью, второй — совсем еще молодой.

При нашем приближении партизаны поднялись на ноги. Мы поздоровались. Немцы, сидя на камнях, с интересом нас рассматривали.

— Товарищ майор, это те немцы, что постреляли лошадей на шоссе возле Угерско, — доложил Журов.

Немцы, услышав слово «майор», вскочили на ноги, вытянулись.

— Вы обыскали их?

— Да, обыскали. Вот их документы и все, что было в карманах. — Журов положил на плащ-палатку два завязанных в пестрые носовые платки узелка.

— Ну, что ж, — тихо сказал я Журову, — того, молодого, отведите в сторонку, в кусты, и посидите с ним, пока я с этим, высоким, поговорю. Выставьте посты для охраны. Богданов и Бердников пусть со мной останутся.

Немцы стояли, напряженно вытянувшись, как в строю, сдвинув каблуки и чуть расставив в сторону локти.

— Ком, Теодор! Ком! — сказал Журов, подойдя к молодому немцу и показывая ему в сторону кустов.

Тот растерянно оглянулся на меня, посмотрел на своего старшего товарища, во взгляде его промелькнула тревога и смертельная тоска.

Второй немец стоял спокойно. Чуть вздернув вверх подбородок, даже не покосившись в сторону уходящего с Журовым товарища, он пристально смотрел на меня.

Он был стройный, широкоплечий, в ладно сидящей еще довольно новой шинели. Красивое, волевое, с правильными чертами лицо обезображивал большой шрам над правой бровью.

— Подойдите сюда. Садитесь, — сказал я ему по-немецки, указывая рукой на плоский камень.

Солдат подошел, уселся, оглянулся на устраивающихся сзади Богданова и Бердникова. Вопросительно глянул на меня. Глаза строгие, весь собран в ожидании вопросов. На виске возле шрама напряженно пульсирует жилка.

Проследив за взглядом немца, я взял в руки узелок с документами.

— Ваш?

— Да, да, мой, — с готовностью ответил солдат.

В узелке солдатская книжка, авторучка, блестящая замысловатая зажигалка, начатая пачка сигарет «Юнона», пластмассовая расческа с металлическим ободком, потертый кожаный бумажник. В нем три письма в продолговатых плотных конвертах, несколько десятков рейхсмарок и оккупационных крон, колода атласных игральных карт чешского производства и две фотокарточки. На обеих улыбающийся обер-ефрейтор с железным крестом на груди. Безобразный шрам над правой бровью от улыбки пополз вверх, и конец его скрывается в густых волосах над виском.

Заметив, что я внимательно рассматриваю его фото, немец что-то хотел сказать, но я отложил фото в сторону и принялся за письма.

Все три отправлены еще в 1943 году на полевую почту в адрес Гюнтера Маунца. Но бумага на конвертах плотная, и письма мало потерлись.

Просмотрел солдатскую книжку. Рядовой Гюнтер Маунц, 1916 года рождения… Отметки о состоянии здоровья, о пребывании дважды в отпуске, о числящемся за ним обмундировании.

— Когда вы были призваны в армию?

— В 1940 году, господин майор, — быстро ответил Маунц.

— В боях на Восточном фронте участвовали?

— Да. С апреля 1942 года, — он твердо, как бы с вызовом, посмотрел мне в глаза.

— Эту отметку тоже там получили? — кивнул я на шрам на лбу.

— Да, в июне 1942 года под Севастополем я был ранен.

— Так что же это такое, Маунц, воюете вы с начала войны, а до сих пор рядовой? Плохо воевали, что ли?

С минуту Маунц молчал и вдруг, как бы набравшись решимости, торопливо заговорил.

…Нет, он не был плохим солдатом или трусом. Доказательством того может служить рана на лбу, полученная в рукопашной схватке под Севастополем. За отличие в боях он был награжден железным крестом и значком участника рукопашных боев, считавшимся высокой и почетной наградой, а также получил звание обер-ефрейтора.

В конце 1943 года попал в 389-ю пехотную дивизию, где служил его старший брат Гельмут. В январе 1944 года на Украине под Уманью брат добровольно перебежал на сторону русских. На другую ночь Гельмут выступил по фронтовому радио. Призывал бросать оружие, кончать кровопролитную войну, сдаваться в плен… Он сам слышал голос брата. Через два часа в окопы пришли два жандарма и арестовали его. Били… Не верили в то, что он не знал о намерении брата бежать к русским. Был разжалован в рядовые. Три месяца служил в Польше в крепости Познань. Там от земляка, вернувшегося из отпуска, узнал, что мать и сестра еще зимой были схвачены гестаповцами и вывезены в концлагерь. С тех пор о их судьбе ничего не знает.

Последние два месяца служил в Пардубице в роте охраны аэродрома. Много слышал рассказов о действиях партизан под Голице, Хоценью, Градцем-Кралове… Ненависть к фашизму, принесшему столько мучений немецкому народу, росла с каждым днем… Решил бежать в лес к русским партизанам. Ждал удобного момента…

Третьего дня его с солдатом Гилле отправили на повозке в Голице на склад за продуктами. По дороге стал предлагать Гилле бросить повозку и скрыться в лесу. Знал настроение Гилле — вся его семья недавно погибла во время бомбежки. Гилле согласился. Решили инсценировать нападение партизан, расстреляли лошадей, разбросали вещи из повозки и бежали в лес…

Тяжело передохнув, Маунц замолчал, бледный лоб покрылся испариной.

— Бердников, отведи его к ребятам, пусть там посидит. И приведи сюда второго.

Бердников с Маунцем ушли. Я вкратце рассказал Богданову историю Маунца.

Мы закурили. Помолчали.

— А не «липа» все это, не ловко продуманная и разработанная в гестапо «легенда»? — как бы раздумывая вслух, сказал Богданов.

— Черт его знает! Но сейчас, к концу войны, и действительно может сложиться подобная ситуация.

Мы стали просматривать документы второго дезертира. Книжка члена «гитлерюгенд». К внутренней стороне обложки прикреплена фотография молодого белобрысого парня в форменной рубашке. Теодор Гилле, 1927 года рождения.

Между страницами солдатской книжки сложенный и тщательно завернутый в целлофан маленький листочек с черной траурной каймой — вырезка из какой-то газеты с сообщением о гибели матери Анны Гилле, урожденной Пфеферинг и сестер Гертруды и Марты… Стянутая резинкой пачка писем и фото, сигареты и неизменная зажигалка.

Вместе с Бердниковым подошел Гилле.

Он тоже высок и строен, но натянутая на уши черная потрепанная шляпа делает его смешным.

Усаживается на камень, где несколько минут перед тем сидел Маунц. На вид ему кажется еще меньше лет, чем указано в документах. Приоткрытые от волнения еще по-детски пухлые губы, толстый и рыхлый, совсем не арийской формы нос, большие оттопыренные уши, бегающие по нашим лицам и разложенным документам бесцветные глаза.

Хриплым, перехваченным от волнения голосом, часто облизывая языком пересохшие губы, то и дело сбиваясь и повторяясь, он рассказывает ту же историю, что мы уже слышали от Маунца.

Я присматривался к нему, прислушивался к интонациям его голоса порой задавал короткие уточняющие вопросы и одна мысль — правда ли все то, что он рассказывает, не давала покоя. Те ли это люди, за кого себя выдают? А может быть, всему этому их научили в гестапо?..

Но тогда зачем оставлена у этого Гилле книжка члена «гитлерюгенд»? Не проще ли было ее совсем не иметь, чтоб не вызывать лишних подозрений? Зачем тогда Маунц рассказывал о своих подвигах на Восточном фронте? Зачем?.. А может быть, именно затем, чтобы не казалось все подозрительно просто. Может быть, гестаповец, готовивший своих агентов, рассчитывал именно на этот психологический момент?

— Какие самолеты базируются на аэродроме в Пардубице? — подтолкнул я умолкнувшего Гилле.

Он оживился, голос постепенно окреп, глаза перестали перебегать с предмета на предмет. Четко и толково он дал основные сведения об аэродроме. И количество, и тип самолетов, и систему охраны, и калибр зениток, и где хранится запас горючего и бомб… Все было правдой и все это нам было уже известно.

Что ж такое? Неужели гестапо приказало дать точные сведения? Или у меня просто излишняя подозрительность и недоверие к этим людям?

Казалось, допрос надо уже кончать и принимать какое-то решение, но ощущение чего-то ненайденного, невыясненного до конца не покидает меня.

Гилле уже совсем освоился, держится более уверенно, шляпа сдвинута на затылок, глаза повеселели. Попросил разрешения закурить и с жадностью ухватился за сигареты.

Я приказал Бердникову привести сюда Маунца.

Как только Маунц, а за ним Бердников, Журов и Сапко появились на полянке, я встал и пошел к ним навстречу. В трех шагах от Маунца остановился, пристально вглядываясь ему в лицо. Не спуская с него взгляда, медленно достал пистолет, щелкнул предохранителем.

Маунц тревожно глянул на сидящих в сторонке и мирно покуривающих Гилле и Богданова.

Бердников и Сапко, еще ничего не понимая, но видя такие мои приготовления, сдернули с плеч автоматы.

— Сейчас ты будешь говорить правду. Сейчас ты расскажешь, какое получал задание в гестапо, — с угрозой, медленно подбирая слова, сказал я.

Маунц не изменился в лице, но его невысокий лоб вдруг сразу сделался влажным, красными пятнами покрылись щеки и крепкая шея.

— Все, что я сказал, — правда, — процедил он сквозь зубы, бросил злобный взгляд в сторону Гилле.

— Обыщите его как следует. Прощупайте все складки и швы, — приказал я Бердникову, хотя мало надеялся на результаты нового обыска.

Сапко и Бердников сняли с немца шинель и китель и стали быстро просматривать их. В нескольких местах Сапко ножом подпарывал подкладку кителя. Маунц без шапки, в заправленной в брюки серой трикотажной нижней рубашке с короткими рукавами стоял возле и молча смотрел на их работу. Вдруг он резко сделал шаг в сторону. Сапко схватил его за руку.

— Стой! — настороженно приказал он, разглядывая полураздетого немца. — А ну, покажи, что это у тебя? Ребята, да это эсэсовец! — закричал он вдруг, крепко удерживая и выворачивая руку немца.

С внутренней стороны выше локтя на гусиной от холода коже руки четко выделялась синяя вытатуированная маленькая буква «А», обозначающая вторую группу крови. Это делалось только у эсэсовцев, у «избранных людей», дабы в случае ранения не тратить время на анализы, а немедленно оказать «избранному» помощь.

Так вот какие гости к нам пожаловали!

Эсэсовец вдруг сделал глубокий выпад, обеими руками сильно толкнул Ивана Сапко в грудь и, сбив его на землю, бросился в кусты.

Журов щелкнул затвором автомата, но я успел крикнуть «не стрелять!» — и Журов с Бердниковым бросились в погоню, за ними побежал и Сапко.

Некоторое время слышно было, как Журов громко кричал «стой» и «хальт», затем в той стороне треснула короткая автоматная очередь, и все стихло.

Я подошел к Гилле. Он лежал на земле между камнями вниз лицом. Над ним с приготовленным автоматом стоял Богданов. Гилле лежал, скорчившись от страха, втянув голову в плечи.

— Ауф! — крикнул я, но немец только вздрогнул и еще больше втянул голову.

— Вставай! — крикнул Богданов, тряхнув немца за плечи.

С поднятыми над головой руками, с искаженным от ужаса лицом Гилле поднялся на колени, уставился на направленный на него автомат Богданова, откуда, казалось, вот-вот со страшным грохотом вылетит огненная смерть.

Сзади в кустах послышался шум.

Журов, Бердников и Сапко выволокли на поляну труп Маунца, положили его возле валяющейся на земле шинели.

— Зачем стреляли? Надо было догнать, — недовольно начал я.

— Это Николай Попов, — еле выдохнул Журов, — Стоял на посту возле просеки… услыхал крики… видит — немец бежит, ну и трахнул его…

Увидев труп Маунца и окончательно одурев от страха, Гилле вдруг вскочил на ноги и с поднятыми над головой руками побежал в кусты. Богданов одним прыжком догнал немца и подставил ему ножку.

Мы все окружили лежащего.

— Что ж ты, мамкин сын, — Богданов схватил Гилле за воротник и поднял его на ноги, — торопишься на тот свет, как поповна замуж…

Гилле снова упал на колени и, протянув руки в нашу сторону, торопливо, глотая слова, забелькотал:

— Я не эсэсовец… Я все расскажу… Я не хотел… Они заставили — и Ашенбреннер и Кюнце, — он указал рукой на труп Маунца. — Я не хотел…

— Кто вас послал в лес к партизанам? — прервал я его.

Гилле замолчал, тупо уставившись на меня и ловя ртом воздух.

— Ну, ну, давай, вышпрехивай! — подтолкнул его стволом автомата Богданов.

— Генрих Ашенбреннер… штурмбанфюрер… руководитель противопартизанского отдела пардубицкого гестапо. Он и документы готовил, и всю историю придумывал вместе с Кюнце, — снова кивок в сторону трупа, — Это Кюнце придумал своих лошадей пострелять на дороге… Кюнце — эсэсовец, шарфюрер…

— Что вы должны были у нас сделать?

— Войти в доверие, узнать, кто из чехов помогает партизанам, если удастся — уничтожить руководство и радиостанцию, сообщить, где находятся партизаны.

— Кому сообщить, как?

— Сообщить в гестапо в Пардубице по телефону из любого села.

— Кто в селах связан с гестапо?

— Я не знаю. Я все рассказал. Не убивайте меня… — немец умолкает, снова протягивает к нам руки, и в его глазах слезы и такая мольба о пощаде, что я отворачиваюсь.

…Что же делать с тобой, Теодор Гилле, или как тебя там, — может быть, и для тебя это имя придумал штурмбанфюрер Ашенбреннер? Что делать? Может быть, ты еще не убивал, еще не проливал невинной крови, не успел стать палачом?

Не успел!.. А стал бы!.. Из волчонка вырос бы матерый хищник. Ты уже стал этим хищником и шел по нашему следу. Врал, изворачивался, в душе надеялся на удачу, под конец даже поверил в нее, ликовал, что сумел одурачить русских… Ты хотел принести гибель нам и многим честным людям, нашим помощникам и друзьям. Нет! Ты враг, фашист! Иначе зачем же ты пришел сюда в лес? Зачем?..

Начальник противопартизанского отдела пардубицкого гестапо штурмбанфюрер Ашенбреннер охрипшим, скрипучим голосом жаловался врачу на мучившие его всю ночь сильные боли в желудке. После такого разноса, какой учинило вчера приезжавшее из Праги начальство, не удивительно, что хроническая язва давала себя знать во всю.

— Вилли, — потребовал он наконец, — сода и твои пилюли мне не помогают. Давай морфий!

Моложавый, круглолицый врач в чуть тесноватом новом гестаповском мундире облизал языком пухлые красные губы.

— Вам, Генрих, следует поехать в Карлсбад. Кроме язвы, у вас, по-моему, и печень не в порядке, — сказал он и вынул из кармана небольшую коробочку с пестрой этикеткой.

— Какой теперь к черту Карлсбад! — Ашенбреннер со стуком бросил на стол карандаш, вспомнив, как вчера орал на него комиссар Янтур. — Что это у тебя, морфий?

— Новое патентованное средство. Моментально снимает боль. Три таблетки…

На правом настольном телефонном аппарате замигала сигнальная лампочка и чуть слышно дзинькнул мелодичный звонок. Ашенбреннер схватился за трубку.

— Алло, Генрих! — сердитый голос шефа закричал в самое ухо. — Жду с докладом по операции «Лошадь».

— Цум доннер веттер! — в сердцах выругался гестаповец, предварительно положив трубку на рыча!. Он торопливо достал из сейфа объемистую желтую папку, сунул было коробочку с пилюлями в карман, потом, мгновение подумав, бросил одну таблетку на язык, запил глотком воды из услужливо поданного врачом стакана и на негнущихся ногах вышел из кабинета.

Штандартенфюрер Фрич был мало сказать не в духе. Он весь кипел и клокотал от злости. Шефу пардубицкого гестапо тоже досталось вчера на орехи. Беседа с пражским начальством проходила на самом верхнем регистре, и Фричу было дано недвусмысленно понять: или в Пардубицком крае немедленно будет наведен жесткий порядок, или тяжелая рука обергруппенфюрера СС Мюллера обрушит на голову штандартенфюрера беспощадную кару. Шутка ли? Банды окончательно обнаглели. Каждую ночь на дорогах гремят взрывы. И где? Не в дебрях Пинских болот, а в центре Европы, на главной магистрали в Чехии, под самым носом пардубицкого гестапо. А что сделал этот болван, этот начальник противопартизанского отдела? Мастер только тянуть жилы и ломать ребра у арестованных… Самоуверенный солдафон и палач… Жалкий прожектер…

Навалясь жирной грудью на крышку стола, не предлагая сесть, Фрич долго в упор, с нескрываемым презрением и злобой рассматривал долговязую фигуру Ашенбреннера.

— Ну, — выдавил он наконец, — где сведения от Кюнце? Где скрываются бандиты? Кто им помогает?

— Герр штандартенфюрер, — начал было Ашенбреннер, — я полагаю, что Кюнце не успел…

— Ах, ты полагаешь, — прервал его Фрич. — Ты полагаешь, что русские клюнут на первый твой крючок? Вот уже десять дней ты полагаешь, что Кюнце еще жив! Идиот! Носился со своим планом, как курица с яйцом. Операция «Лошадь!» Хитромудрый «ход конем!» Болван!.. — сорвался Фрич на визг, окончательно выходя из себя и вскакивая на ноги. Да знаешь ли ты, идиот, что не сегодня-завтра к нам могут пожаловать гости из Берлина! И кто? Сам Скорцени! — окончательно выдохнувшись, Фрич рухнул в кресло, привалился к высокой спинке, несколько раз провел платком по мокрой шее.

Нижняя челюсть Ашенбреннера отвалилась. Не спрашивая разрешения, он тяжело опустился на стул, отсунул от себя по столу желтую папку, тупо уставился на шефа. Имя Скорцени как бы парализовало обоих гестаповцев. Несколько минут в кабинете царила тишина, прерываемая только тяжелым сопением шефа гестапо.

Первым пришел в себя Фрич. Отбросив влажный платок на пол, он потянулся к сифону, нацедил полный стакан содовой, жадными глотками выпил, с трудом отдышался.

— В каком состоянии находится подготовка операции «Прыжок»? — другим, упавшим голосом спросил он.

— Почти все готово, герр штандартенфюрер! — оживился Ашенбреннер, видя, что шеф уже выпустил весь свой заряд гнева. — Люди подготовлены. Часть оригинального советского десантного снаряжения получена от колинского гестапо, некоторые предметы одежды подобраны на складах трофейного управления.

— Кто разрабатывает легенду?

— Лично я, герр штандартенфюрер.

— Слушаю…

Ашенбреннер раскрыл желтую папку, взял в руки лежащий сверху исписанный мелким почерком листок, не глядя на текст, заговорил:

— Группа направлена штабом партизанского движения при 4-м Украинском фронте. Задача: организовать партизанский отряд из бежавших из плена русских солдат и местных жителей. При выброске…

— Отставить! — Фрич резко хлопнул ладонью по столу. — Это провал! Глупость! Крылов немедленно свяжется со штабом и выяснит, что такая группа не направлялась.

— Герр штандартенфюрер, — криво усмехнулся Ашенбреннер, — Крылов не имеет связи со штабом партизанского движения.

— Как так?

— Это не обычный партизанский отряд. Из опыта прежней работы в Словакии и на Украине я знаю, что партизанские отряды, имея в своем распоряжении радиостанцию, выходили на радиосвязь не чаще одного-двух раз в неделю. Здесь же совсем иное. Тут радиосеансы ежедневные, а иногда по несколько раз в день. Вот, пожалуйста, взгляните на список радиограмм, перехваченных службой подслушивания. — Ашенбреннер протянул сколотые скрепкой бумаги. — Нет сомнения, герр штандартенфюрер, что мы имеем дело с разведкой Генерального штаба русских, связанной только с Москвой или же с разведотделом фронта…

Фрич полистал разграфленные листочки с указанием даты и количества цифровых групп в перехваченных радиограммах, недовольно отбросил их в сторону.

— И о чем же тут говорится?

— Вы же прекрасно знаете, герр штандартенфюрер, что двойные шифры русских не поддаются расшифровке.

— Знаете, знаете, — передразнил Фрич, снова приходя в ярость. — А вот если вы с Фойштелем такие знатоки, все прекрасно знаете, перехватили почти все радиограммы, так какого дьявола до сих пор не засекли радиостанцию и не переловили этих бандитов?

Ашенбреннер снова покопался в папке, развернул на столе крупномасштабную карту края, почти всю вкривь и вкось исчерченную жирными красными и синими линиями.

— Вот данные пеленгации, — сказал он, взяв из высокого серебряного стакана тонко отточенный карандаш и указывал им некоторые точки на карте. — Обратите внимание, герр штандартенфюрер, радисты постоянно меняют место работы. Передачи велись из городов Высоке Мыто, Хоцень, где-то из района Замрска, Тыништко, Добжиков, Ярослав, Скоженице, Подражек и многих других мест, не говоря уже о том, что радисты, очевидно, очень часто работают в различных районах леса. Точно засечь место работы невозможно. Аппаратура наших пеленгаторов несовершенна, к тому же один пеленгатор совсем вышел из строя. Судя по позывным и почти одновременному выходу в эфир, бандиты располагают несколькими передатчиками и каждый из них ни разу дважды подряд не работал с одного и того же места. Мало того, многолетний опыт работы службы радиоперехвата подтверждает, что русские радисты всегда подолгу торчат в эфире, а здесь, как нарочно, эти мерзавцы никогда не сидят на передаче больше пятнадцати минут. Это чрезвычайно затрудняет точное определение места работы передатчиков и много раз срывало уже подготовленные нами меры для их ликвидации. Надеюсь, что агентурные данные от группы «Прыжок» в ближайшие дни помогут нам расправиться с этой бандой.

Тайна «Вува»

Уже вечерело, когда мы вдвоем с Гуго Бартельды вышли из города Хоцень и по лесном дороге направились к селу Срубы.

Днем прошел мелкий, по-весеннему теплый дождь, и в лесу стоял запах прелой прошлогодней листвы и набухающих клейких почек. Воздух был звонок и чист. Дышалось легко и свободно.

Я возвращался в лагерь после встречи с Виктором Осиповым — командиром партизанского отряда.

Гуго вызвался проводить меня до села и всю дорогу оживленно рассказывал о том, как он вместе с партизанами ходил на подрыв железнодорожного моста возле села Градники.

Партизаны уважали этого молодого чеха. Да и не только его самого. Вся семья Бартельды достойна была самого глубокого уважения. Это была семья патриотов-борцов.

Отец Гуго, Франтишек Бартельды, — старый член Коммунистической партии Чехословакии. Еще в 1940 году гитлеровцы арестовали его и бросили в концентрационный лагерь. Он был лишен права переписки, и родные не знали, жив ли он.

Мать, София Бартельдова, после ареста мужа не сломилась, не склонила головы. В 1944 году, с момента возникновения в Хоцени подпольной организации, она стала активным ее членом. Распространяла листовки, выполняла ответственные поручения по связи с подпольными группами других городов.

Сестра Гуго, Вера, печатала на машинке и на ротаторе листовки, неоднократно по нашим поручениям ездила в Градец-Кралове и Рыхнов для уточнения сведений о противнике и мастерски справлялась с этими трудными задачами.

Предприимчивый и изобретательный Гуго во дворе своего дома под полом сарая оборудовал очень удачно замаскированный просторный, приспособленный для жилья тайник, в котором долгое время укрывался руководитель подполья Карел Соботка и складывалось добытое подпольщиками оружие и взрывчатка.

Небольшой уютный домик Бартельдовых на окраине города был для нас удобной и надежной явочной квартирой, где проводилось немало ответственных встреч. Вот и сегодня приезжали к Бартельдовым командир партизанского отряда Виктор Осипов и его заместитель Михаил Савенко.

Небольшой, но очень активный отряд Осипова действовал сейчас в районе Литомышля. Осипов не имел связи с Большой землей и охотно подчинил и направил всю деятельность своего отряда на выполнение наших задач.

Сам он еще в 1944 году в составе небольшой группы парашютистов был заброшен в Чехию штабом партизанского движения при 4-м Украинском фронте для организации здесь партизанского отряда. Группу постигли неудачи. Парашютисты были обнаружены немцами. Началось упорное преследование. Из всей группы только одному Осипову удалось спастись. Раненный в ногу, он отлежался в кустах возле самой дороги и после того, как каратели, захватив с собой трупы десантников, уехали, двинулся понемногу на восток, навстречу далекому еще в то время фронту.

В лесном селе возле Полички вынужден был на несколько дней остановиться у одного чеха и подлечить рану. Здесь и пришла к нему мысль не идти через фронт, а, несмотря на разгром группы, выполнять поставленную задачу — создать партизанский отряд.

Вскоре к лейтенанту присоединились несколько бежавших из плена красноармейцев. Чехи дали русским два охотничьих ружья, с которыми отчаянные парни провели первую засаду на дороге и добыли две винтовки — свое первое настоящее оружие.

Затем мы передали Осипову несколько добытых подпольщиками винтовок и стали направлять к нему тех бежавших из плена, которых сами не могли принять. Отряд быстро вырос и окреп, и теперь у Осипова было до сотни хорошо вооруженных партизан. Они часто выполняли наши задания.

…Гуго со всеми подробностями, переживая все заново, рассказал, как был уничтожен мост у Градников, и принялся расспрашивать меня об Осипове. Он был в восторге от этого партизанского командира. Именно такими, как Осипов, по его мнению, и должны быть советские партизаны.

Наконец мы подошли к крайним домикам села Срубы. Здесь Гуго распрощался и направился в обратный путь, а я пошел к дому Инджиха Штейнера, где договорился встретиться с его братом Франтишеком — слесарем Хоценьского авиационного завода.

Франтишек уже давно пришел и дожидался в маленькой боковой комнате возле кухни. Дав мне немного осмотреться, он вытащил из-под стула потертый кожаный портфель, в каком чешские рабочие носят свои завтраки, достал из него небольшой сверток и выложил на стол десятка полтора новеньких блестящих взрывателей натяжного действия, сделанных, как видно, руками умелого мастера. Я невольно залюбовался взрывателями и выразил восхищение тонкой работой токаря.

— Это все моя работа, — спокойно заметил Штейнер. — Ночью в ремонтной мастерской выточил корпуса и ударники, а на другой день сделал все остальное.

— О, так вы, Франтишек, не только опытный слесарь, но к тому же и отличный токарь!

— А у нас, в секретном цехе, работают люди только самой высокой квалификации, — все так же буднично отозвался Штейнер.

Секретный цех! Мы были уверены, что знаем все об авиационном заводе в Хоцени, выпускавшем для гитлеровской армии самолеты-разведчики «Физелер Шторх», планеры и фюзеляжи для истребителя «Арадо». Знаем все, начиная от производственной мощности и до системы охраны завода. И вдруг — секретный цех!

— Это интересно! И что же вы делаете в своем секретном цехе?

Штейнер помолчал. Снял очки, подул на стекла, протер их тщательно платком и только после этого медленно заговорил:

— Мне стало известно, что на заводе есть какой-то специальный секретный цех. Попасть в него на работу можно лишь после очень тщательной проверки в гестапо. Каждый рабочий дал подписку, что нигде и ни при каких обстоятельствах не проговорится о том, что он делает на заводе. Работает цех в три смены. Вход только по специальным пропускам.

Вот, пожалуй, и все сведения, которыми располагал Штейнер. Самого главного — над чем работает цех — он не знал.

— В одном твердо убежден: это не детали для самолетов! — закончил Штейнер, разминая сигарету.

— Но чертежи-то вы читаете? Неужели нельзя определить по чертежам?

Оказывается, нельзя. Каждый рабочий занят одной операцией или одной деталью. Чертежи получают в начале смены и в конце сдают. Под расписку. В рабочее же время чертеж соседа не посмотришь: в цехе постоянно шныряют несколько человек из пардубицкого гестапо.

Слесарь авиационного завода Франтишек Штейнер.

Кто же на заводе знает тайну секретного цеха? Мастера, начальники смен? Вряд ли. Такие секреты доверяют, вероятно, очень узкому кругу лиц. Иозеф Новак, например, ничего об этом не знает. А ведь он работает инженером в цехе сборки, не рядовой рабочий. Возможно, знает главный инженер. Но он, как говорил Штейнер, никогда не заходит в этот цех, занимается только производством самолетов. Тогда кто же?

После детального обсуждения руководитель подпольной организации Карел Соботка предложил организовать встречу с коммерческим директором авиационного завода Иржи Сымоном.

Слушая рассказ Карела Соботки о коммерческом директоре, я не мог создать себе ясное представление об этом человеке.

Выходец из буржуазной семьи, Сымон в молодости примыкал к профашистской организации. Его брат в 1935–1938 годах занимал высокий пост в Чехословацком торговом представительстве в Китае и взял туда Иржи, чтобы он, как говорится, пообтерся.

Из Китая Сымон возвращался через Советский Союз и жил несколько месяцев в Москве. Это и оказало решающее влияние на его политические взгляды. Сразу по приезде из Москвы Сымон написал ряд восторженных статей о нашей стране, что окончательно поссорило его со старыми друзьями.

Уже перед самой оккупацией Чехословакии гитлеровцами Сымон, после смерти своего дядюшки, получил наследство, но, как выразился Соботка, «не сумел им распорядиться».

Когда гитлеровцы гнали через Чехию колонны советских военнопленных, Сымон развил бурную деятельность: организовал сбор хлеба и одежды, раздобыл двести талонов на обувь, которую сам выкупил и с помощью жителей Хоцени раздал военнопленным.

Сымон оказывал немалые услуги и подпольщикам.

Не вдаваясь в подробности, достал для них ротатор, типографскую краску и бумагу для листовок.

— Лучше было бы встретиться с Сымоном вам лично. Тогда он будет более откровенен. Встречу можно организовать через Эдуарда Земана. Думаю, что она будет полезной, — закончил свой рассказ Соботка.

И вот холодным мартовским вечером мы с Эдуардом Земаном идем по улицам Хоцени на квартиру к Сымону. Земан на ходу вводит меня в курс дела.

— О встрече я договорился с ним по телефону, — Земан на минуту умолкает, пропуская мимо себя двух пьяных гитлеровцев. — Пришлось придумать один спорный вопрос по работе. Сымон сам предложил зайти к нему вечером и решить вопрос без посторонних. Он холостяк.

Дом, в котором жил Сымон, выходил окнами на центральную площадь Хоцени. Первый этаж занимала городская больница, на втором была квартира коммерческого директора.

На наш звонок вышел сам хозяин. Высокий, атлетически сложенный мужчина лет тридцати пяти, одетый в шелковый стеганый халат. В серых глазах мелькнуло удивление, которое сразу же сменилось приветливой улыбкой.

— Прошу вас! — и посторонился, пропуская нас вперед.

Земан проскользнул в переднюю и единым духом выпалил заранее продуманную фразу:

— Программа вечера, пан директор, несколько меняется. Прежде всего прошу познакомиться: командир партизанского отряда майор Крылов. Давно хочет встретиться с вами. Я мешать не буду. Будьте здоровы!

Пока озадаченный Сымон собирался с мыслями, я огляделся Просторная гостиная обставлена старинной мебелью. На стенах гравюры и китайские гобелены.

В вычурных горках изящные статуэтки и посуда из тонкого фарфора.

Наконец хозяин поинтересовался целью моего прихода.

— Мы много наслышаны о вас, пан Сымон, и я рад, что познакомился с вами. А интересует меня, как вы, наверно, догадались, завод, на котором вы работаете. Не будете ли вы так любезны?

— Гм! Завод. Завод не из крупных. С 1942 года немцы перевели его на производство самолетов-разведчиков «Физелер Шторх». Кстати, на «шторхе» нашего производства летом 1943 года был похищен из плена Муссолини…

Беседа грозила затянуться, и я остановил Сымона:

— Это все очень интересно, но нельзя ли более подробно о цехе специального назначения?

Сымон прошелся по комнате, включил электрический камин, снова подсел к столику, затянулся сигаретой:

— Я так и предполагал, что вас интересует «Вува». Как, вы не знаете? «Вува» — это «Вундерваффе», пресловутое «чудо-оружие»…

Я слушал Сымона и сопоставлял его рассказ с уже имеющимися у нас данными. После того, как из-под немецкого влияния выпали Польша, Румыния, Болгария, Венгрия, после невосполнимых потерь германской промышленности от воздушных налетов, чрезвычайно выросло значение производства вооружения на чешских заводах.

Чешские промышленные предприятия к тому же еще не подвергались ударам с воздуха. Все это заставило гитлеровцев сосредоточить изготовление решающих видов оружия в Чехии. Массовое серийное производство «чудо-оружия» — самолетов-снарядов «Фау-1» и ракет «Фау-2» — было организовано на многих заводах, которые изготовляли отдельные узлы. Производство было кооперированным.

— Наш специальный цех производит компактный насос и переключатель для ракеты «Фау-2». Конечно, под строжайшим контролем гестапо. Литье, поковки и легированные материалы поступают из Германии. Точнее, из Нордхаузена. Готовую продукцию отправляем в Нидер-Саксверфен. Это в Южном Гарце в семи-восьми километрах к северу от Нордхаузена, — Сымон усмехнулся. — Такие сведения можно получить только у коммерческого директора!

Он отпил из рюмки и задумчиво продолжал:

— Неделю назад Мраз ездил в Нордхаузен на совещание. Категорический приказ: форсировать производство «чудо-оружия». Видимо, не все еще поняли, что «Гитлер — капут»… Между прочим, эту бутылку «Мартеля» Мраз получил в подарок от группенфюрера СС Ганса Каммлера. Если бы знал Каммлер, кто будет пить его коньяк! — Сымон от удовольствия потер руки и раскатисто расхохотался.

— Я очень благодарен вам, пан Сымон, за весьма интересный рассказ. А теперь позвольте задать вам еще один вопрос. Вот вы, казалось бы, ничем не обиженный и пользующийся у немцев авторитетом человек, сегодня без колебаний поделились важными сведениями с советским офицером. Стоит ли в этом видеть лишь то, что вы до конца уяснили, что «Гитлер — капут»?

— Отнюдь нет! — горячо воскликнул Сымон. — Я сделал бы все, что нужно и значительно раньше. Поймите же, что когда немцы ворвались к нам и установили здесь дикую фашистскую диктатуру, ни один честный человек не мог оставаться равнодушным к этому. Кроме того, они воюют против вас, русских, против страны, которая давно завоевала мои симпатии. Ведь я был в Москве…

— Я знаю об этом, — прервал я, опасаясь, что Сымон опять уведет нить разговора от главной темы.

…На другой вечер мы с Борисом Бердниковым были на квартире Иозефа Новака. Хотелось услышать мнение инженера, как лучше сорвать или хотя бы притормозить работу специального цеха.

Разговор затянулся.

Выдвигались и отбрасывались как неосуществимые один вариант за другим.

— Нет, все же мой план лучше! — Новак умел отстаивать свои идеи. — Народная мудрость гласит: если подрубить корни — дерево само рухнет. Тут тоже можно ударить в самый корень. Ведь и завод Мраза в Хоцени, и завод Кароса в Высоке Мыто получают энергию от одной электростанции. Нет, нет! Я сам знаю, что диверсию на электростанции провести еще труднее, чем на заводе. Надо вывести из строя понижающий трансформатор. Вы знаете его: километрах в восьми от Пардубице, возле самой железной дороги. Его нельзя не заметить. Смотрите сюда, — Новак быстрыми четкими движениями набросал рисунок. — Это сердечник трансформатора. На нем обмотка.

Если в момент, когда трансформатор находится под. напряжением, к обмотке прикоснется какой-нибудь металлический предмет, пуля, например, — произойдет замыкание, мгновенное повышение напряжения и взрыв!

— Так мы его сегодня же ночью из пулемета, — не выдержал Бердников.

— Едва ли из того что-либо выйдет, — остановил его Новак. — Кожух трансформатора толстый, миллиметров шесть-семь. Между кожухом и сердечником сантиметров пятнадцать пространства, заполненного маслом. Если пуля даже и пробьет кожух, слой масла, как подушка, перехватит осколки. Масло будет вытекать, и как только его уровень понизится до критического, трансформатор автоматически выключится.

— Противотанковое бы ружье! — стукнул кулаком: на столу Бердников.

Но противотанкового ружья у нас не было…

…Под вечер из окна рабочего поезда Ческа Тржебова — Пардубице я рассматривал трансформатор и подходы к нему.

Метрах в двухстах от железной дороги посреди металлических опор, увешанных гирляндами изоляторов, высилась темная туша трансформатора. Высокие мачты электролинии с трех сторон подводили к нему толстые провода.

Весь участок обнесен колючей проволокой. На некоторых столбах забора подвешены электрические фонари. В углу загородки — домик для охраны, возле него трое немцев пилили дрова. И, что особенно важно, ни собак, ни собачьих будок не было видно.

В ночь на 23 марта двенадцать партизан под руководством Миши Волкова должны были вывести из строя трансформатор и прервать подачу электроэнергии на заводы Мраза.

Мы с Волковым долго обсуждали различные варианты проведения операции. На основании рассказа Новака и проведенного наблюдения можно было предполагать что охраняет трансформатор группа немцев в десять-двенадцать человек. Сколько человек одновременно несли охрану ночью — не известно. Это нужно было установить на месте.

Остановились на том, что как только будет выяснено расположение постов, Волков выделяет четырех подрывников, те проползают под проволокой на территорию объекта, снимают, в случае необходимости, часового и закладывают мину. Остальные партизаны блокируют домик охраны, чтобы не позволить находящимся в домике немцам сорвать операцию…

Всю ночь шел дождь. На рассвете промокший до нитки, грязный и оглохший от контузии Волков рассказывал:

— Подползти удалось почти к самой проволоке, — свет фонарей едва пробивался сквозь густую сетку дождя. Долго лежали на мокрой холодной земле, наблюдали. Часовой все время сидел под навесом. Смена пришла в двенадцать ночи.

Заступив на пост, новый часовой долго топтался под грибком, часто кашлял, наконец, присел на чурбан, поставленный у столба, и, казалось, задремал. Решили его не трогать. Четверо с приготовленной миной поползли влево, остальные заняли удобные позиции. Медленно текло время. От холода и напряжения коченели руки и ноги.

Внезапно часовой поднялся и с автоматом наизготовку пошел к трансформатору. Неужели что-то заметил? Вот он ненадолго замер у металлической опоры, потом быстро побежал назад, к грибку. Тотчас над дверью домика зазвенел электрический звонок.

— Давай! — крикнул Волков лежавшему рядом пулеметчику и сам дал очередь из автомата. Сноп трассирующих пуль стегнул по грибку.

Дверь домика распахнулась, и на крыльцо выскочило несколько немцев. Двое тут же упали, остальные бросились назад. И сразу же в темном проеме двери затрепетало жаркое пульсирующее пламя пулемета. Трассы пуль уходили в сторону — немец еще не успел сориентироваться.

Яркая вспышка осветила окно справа от двери, граната фаустпатрона, прочертив огненно-дымную дугу, взорвалась в двух метрах от Волкова.

И, как бы в ответ, грохнул взрыв у трансформатора. Свет погас, умолк звонок, прекратилась стрельба, и только по-прежнему монотонно шумел весенний дождь.

Облава

Седьмого апреля шесть наших партизан во главе с Сашей Богдановым возвращались из-под Градца-Кралове, куда они ходили на подрыв железной дороги.

Измученные и голодные, проходя поздно вечером мимо села Велины решили зайти к знакомому чеху Логницкому и перекусить у него.

Логницкий быстро организовал немудреный ужин. Пока проголодавшиеся партизаны за обе щеки уплетали вареную картошку, Логницкий рассказывал последнюю сельскую новость.

…Вечером в село приехали две легковые автомашины с гитлеровцами. Два офицера и шесть солдат охраны. Мотор одной из машин испортился. В наступивших сумерках исправить повреждение не удалось. Поэтому немцы вынуждены были остаться на ночлег в сельской гостинице. Машины стоят во дворе. Офицеры расположились в комнате для приезжих, солдаты — во флигеле. Один из офицеров в больших чинах, очевидно, важная птица…

Вначале, пока еще на столе была картошка, а желудки были пусты, ребята не придавали значения рассказу, но когда с ужином было покончено, начали обсуждать, стоит ли связываться с этими немцами. Наконец решили попытаться захватить офицеров в плен, а если не удастся — уничтожить.

Логницкий начертил на бумаге план расположения комнат в гостинице. Хозяйку гостиницы, чтобы гитлеровцы не учинили после над ней расправу, решено было связать.

По тихим улицам спящего села Логницкий привел партизан к небольшому дому гостиницы. Двоих партизан Богданов направил во двор, за угол дома, чтобы они огнем подавили вмешательство солдат охраны, если те выскочат из флигеля. Один партизан стал под окном комнаты, где спали офицеры.

Богданов, Попов и Казаков подошли к крыльцу. Позвонили. Дверь открыла хозяйка — моложавая полная чешка. Рассмотрев в темноте вооруженных людей, тихо охнула. Ее быстро связали приготовленной веревкой и уложили на широком клеенчатом диване в прихожей.

Осторожно, на цыпочках подошли к двери комнаты, в которой отдыхали фашисты. Прислушались. Из-за двери доносился храп.

Попов выбрал наугад один ключ из связки и тихонько стал вставлять его в скважину. Ключ не входил. Дверь была заперта изнутри и в замке оставлен ключ.

Верхняя часть двери была застеклена. Богданов жестами стал объяснять Попову, что нужно разбить стекло и открыть дверь. В знак того, что понял, Попов пожал Богданову плечо.

Резким ударом локтя Попов выбил стекло и сразу же, просунув в дыру руку, повернул ключ и распахнул дверь. Богданов с пистолетом в одной руке и фонарем в другой вскочил в комнату.

От одной из стоящих в глубине комнаты кроватей метнулась к столу фигура в белом. В темноте лязгнул затвор автомата. Богданов, не целясь, два раза выстрелил в гитлеровца. Тот, выронив автомат, свалился, повалив на пол стул со сложенной на нем одеждой.

Со второй кровати раздался нечеловеческий вопль, и что-то большое белое забилось, заметалось там.

Попов дал в ту сторону очередь из автомата — и все стихло.

…Утром Богданов докладывал об этой самовольной операции. Судя по документам, найденным в карманах офицерских кителей, ночью в гостинице были уничтожены инженер-полковник Рихард Пютце и обер-лейтенант Штумпф. В небольшом фибровом чемоданчике — аккуратно завернутые в целлофан бутерброды и две бутылки коньяку. Туго набитый портфель из желтой кожи был заперт на оба замка. Пришлось вскрывать его при помощи ножа. Там был небольшой дорожный несессер, очень много рейхсмарок, громадное количество различных фото и какие-то бумаги.

Я стал внимательно их просматривать и глазам своим не поверил. Захватило дух от нежданной-негаданной удачи. Среди разных записей и заметок была отпечатанная на машинке на шести листах докладная записка на имя начальника штаба группы армий «Центр» генерал-лейтенанта фон Нацмера.

В ней инженер-полковник Пютце докладывал о результатах инспекционной поездки в 11-й армейский корпус, занимавший оборону по линии Егерндорф — Троппау, говорилось о подготовке к обороне мощных укреплений, сооруженных еще чехами на старой чехословацкой границе.

Приходилось очень сожалеть, что Попов поторопился ночью в гостинице и автора «записки» не удалось взять живым, а он, по-видимому, знал много интересного. Но можно было так же предполагать, что эта случайная «мелкая» диверсия нам даром не пройдет.

К сожалению, наши предположения быстро подтвердились. В полдень 9 апреля прибежал запыхавшийся Томаш Покорны — связной, которого «Большой Гонза» закрепил за отрядом, — с сообщением, что в село Горные Елени только что прибыло восемнадцать грузовиков с эсэсовцами.

Связь между разведчиками и подпольщиками осуществлял Томаш Покорны.

К вечеру отряды эсэсовцев появились в селах Срубы и Ярослав. В этих селах были замечены автомашины с пеленгаторными установками. Можно было предполагать, что с рассветом гитлеровцы начнут облаву в лесу.

Нужно было срочно предпринимать меры по спасению отряда. Открытого боя с многочисленными карателями мы не выдержим, значит, надо уходить. Уходить, пока не поздно. Искать нас будут в лесу — ведь гитлеровцы успели, конечно, запеленговать нашу радиостанцию, только что прекратившую работу. Значит, радистов надо вывести в село. Решено. Радисты Сергей Лобацеев и Майя Саратова с охраной из нескольких человек ушли в село Добжиков к Ирасеку. Партизанские группы Петра Журова, Михаила Волкова и Павла Алехина разошлись в разные стороны с тем, чтобы за ночь успеть пройти 20–30 километров и утром провести ряд отвлекающих диверсий под Хрудимом, Поличкой, Рыхновом, Градцем-Кралове, побольше нашуметь, отвлечь, сбить с толку карателей.

И вот одна из таких групп на рассвете подошла к шоссе Градец-Кралове — Голице. Выбрали удобное для засады место и залегли в кустах.

Только стал редеть утренний туман, как по шоссе один за другим поехали небольшие грузовички, груженные бидонами с молоком, — это чехи везли молоко на пункты сдачи.

Затем в сторону Голице на большой скорости пронеслось десятка два крытых грузовиков с солдатами. Тронуть их не решились — слишком уж неравными были силы. Это мчалось подкрепление для облавы на партизан, значит, гестаповская машина уже была пущена в ход.

Через час-полтора немцы со всех сторон будут с опаской прочесывать пустой лес. Партизаны переглядывались и посмеивались.

Вдруг правый наблюдатель подал условный сигнал. Колонну грузовиков спешила догнать легковая автомашина— длинный серый «оппель-адмирал».

Дружно ударили автоматы и винтовки. Было видно, как ветровое стекло «оппеля» брызнуло во все стороны осколками. Машину бросило в сторону. Она на всем ходу съехала правыми колесами в канаву, осела пузом на бровку и, проехав юзом несколько метров, остановилась.

Из нее тотчас же выскочили два гитлеровца в черных мундирах и бросились в кусты по ту сторону дороги.

Одного из них, длинного, голенастого, очередь трассирующих пуль из трофейного немецкого пулемета настигла возле самых кустов, и он с разбегу уткнулся головой в колючий шиповник. Второй скрылся в зарослях. За ним побежали трое партизан, и вскоре там хлопнул пистолетный выстрел — это обезумевший от ужаса гестаповец, которому за каждым кустом мерещился партизан, покончил с собой, хотя и имел полную возможность уйти.

В машине был найден еще один убитый гитлеровец, — судя по документам, — врач пардубицкого гестапо Вилли Праузе. Самым же удивительным было то, что убитым возле куста шиповника оказался руководитель противопартизанского отделения пардубицкого гестапо штурмбанфюрер СС Генрих Ашенбреннер. Это он был главным организатором всех проводимых против партизан карательных мероприятий в Пардубицком крае.

Ашенбреннер был широко известен своей звериной жестокостью и садизмом. И как всякий палач и садист, был трусом. Трясясь за свою шкуру, он на всякий случаи и на эту, последнюю в своей жизни, облаву на людей потащил с собой врача.

Но врач уже ничем не мог помочь своему шефу. Выброшенный из машины, его труп валялся в придорожной канаве. На расстегнутый, с вывороченными карманами его мундир падали крупные хлопья сажи от пылавшего на обочине «оппель-адмирала»…

…Поздно ночью мы с Сашей Богдановым пришли в село Добжиков. Направились прямо к стоящему на окраине села двухэтажному зданию школы. Надеялись несколько часов передохнуть у учителя Долежала. Мне часто приходилось бывать у гостеприимных Иозефа и Божены Долежалов. Их уютная двухкомнатная квартирка находилась в нижнем этаже. На втором этаже, прямо над ними, такую же квартиру занимал начальник добжиковской жандармерии Гавелка. Это обстоятельство, при известной осторожности, делало квартиру Долежалов еще более надежной — что может случиться под носом у начальника жандармерии? Здесь, в квартире Долежала, хранилась надежно спрятанная наша четвертая, резервная радиостанция «Север».

Возле окна квартиры Долежалов немного постояли, послушали. Тишина. Все спало глубоким сном. Только в деревьях школьного сада монотонно насвистывала соня-сплюшка — «сплю, сплю», короткая передышка — и опять «сплю, сплю».

В окне на втором этаже открыта фрамуга. Спит Гавелка. А может быть, беспокойно ворочается в кровати? Было о чем подумать жандарму в апреле сорок пятого года…

Богданов ногтем поскреб по стеклу В темном проеме окна показалось светлое пятно. Рассмотрев нас, Долежал помахал рукой, давая знак, чтоб шли к двери.

Не скрипнула хорошо смазанная дверь.

Мы сняли ботинки, чтоб, упаси боже, не потревожить пана жандарма и вошли в кухню.

Через несколько минут было приготовлено эрзац-кофе, на табуретке стояла огромная эмалированная миска с теплой водой, а рядом лежал кусочек настоящего, довоенного, мыла. Но главное впереди — несколько часов сна в чистой постели. Какое блаженство…

Утром я проснулся пораньше. Долежал был уже на ногах. Он сообщил, что полчаса назад Гавелка убежал в село. Очевидно, его срочно вызвали в участок. В школе в тот день по случаю пасхи занятий не было.

В это утро мне предстояла встреча с учителем Йозефом Киттлером из села Горные Елени. Киттлер два дня назад по нашей просьбе ездил в город Рыхнов для уточнения сведений о только что прибывшей туда воинской части. Саша Богданов остался в школе.

Чешский патриот, учитель из села Горные Елени, ныне доктор педагогических наук Иозеф Киттлер.

По пути к песчаному карьеру, возле которого договорились встретиться с Киттлером, я зашел в избушку Маклакова. Хозяев к тому времени уже не было в живых. Первой две недели тому назад умерла Мария Маклакова, а вслед за нею слег в постель и Степан Семенович. Провожая ночью очередную группу людей в партизанский отряд, старик промок под дождем, простудился, и через несколько дней его не стало. Похоронили его рядом с женой на кладбище в Замрске. Это была тяжелая утрата для нас.

В «партизанской проходной» теперь хозяйничал один Вася Жеребилов. Я предложил ему немедленно уйти в лес и пересидеть день-два в надежно замаскированной землянке, где когда-то прятался Журов с товарищами, и пошел к карьеру.

Жеребилов собирался еще кое-что спрятать в домике и идти следом.

Утро было ясное, солнечное. В лесу на полянках уже зеленела яркая весенняя травка. Кругом на все лады звенели голоса птиц.

До встречи с Киттлером оставалось часа полтора. Выбрав на склоне горы невдалеке от карьера укромное местечко, я присел на плоский шероховатый, нагретый солнцем камень и стал ждать. Медленно двигалась минутная стрелка на циферблате. Пристроившись поудобнее, я незаметно для себя задремал — сказывались проведенные без отдыха последние дни.

Проснулся от того, что по руке пробежала ящерица. Взглянул на часы — оказывается, дремал всего несколько минут, и Киттлера нужно еще долго ждать.

Вдруг откуда-то снизу, со стороны дороги, ведущей к карьеру, донеслись громкие людские голоса. Сон словно рукой сняло. Прячась за деревьями, я стал осторожно спускаться по склону к опушке. Не доходя до нее, на тропинке увидел шестерых немцев. Внимательно всматриваясь в лес, они медленно шли по опушке.

«Успел ли спрятаться Жеребилов?» — обожгла тревожная мысль за товарища.

Бросился вверх по склону в сторону избушки Маклакова. Уже подходя к опушке увидел перед собой всего метрах в пятнадцати спину лежащего на земле немца. Тот лежал у канавки и внимательно смотрел на видневшуюся на поляне хату Маклакова.

Слева от него — второй немец, дальше третий… Сколько их тут!

Я стоял неподвижно, боясь сделать движение, стараясь сдержать дыхание. Потом осторожно сделал шаг в сторону, второй, от одного дерева перешел к другому…

На следующей просеке тоже были немцы. Пришлось вернуться, снова идти к опушке. И тут я испугался, что меня в любую минуту могут заметить и убить. Не захватить, не поймать, что было исключено, пока в пистолете были патроны, а именно убить. Остановился, осмотрел карманы. Вытащил записки с донесениями, фотографии, деньги. Все сжег.

Вошел в густые заросли молодняка. Из-под самых ног выскочили несколько фазанов. Раз фазаны не вспугнуты, значит, здесь никого не было и нет.

Тревога за судьбу Васи Жеребилова не давала покоя. Что с ним? Успел ли он уйти? И как бы в ответ на эти мысли вдали, в той стороне, где избушка, раздались громкие крики «хальт!» и два винтовочных выстрела.

Оставалось одно: сидеть в лесу по крайней мере до сумерек, а потом пробраться в какое-нибудь село, узнать обстановку. Встреча с Киттлером все равно не могла состояться, да и время, назначенное для встречи, уже прошло.

Но почему немцы не прочесывают весь лес, а контролируют только дороги и просеки? Потом выяснилось, что прочесывание леса велось далеко в стороне, возле села Горные Елени, где вчера размещался отряд и где были запеленгованы наши радиостанции.

Дождавшись вечера, я пошел в сторону села Рзи. Решил зайти к леснику — и хата его самая крайняя, и человек надежный, много раз помогал партизанам. У него и разузнаю кое-что.

Недалеко от села встретился мужчина на велосипеде. Он внимательно посмотрел на меня, даже, казалось, хотел остановиться, но поехал дальше.

Я уже подходил к дому лесника, как вдруг услышал немецкую команду и топот сапог. Из-за поворота дороги, скрытого домом лесника, навстречу мне шел взвод немцев. Повернуть назад или свернуть в сторону было уже поздно — это сразу же вызвало бы подозрение. Прозвучала команда. Взвод остановился. Офицер вполголоса отдавал какие-то распоряжения, солдаты спрятались за стену дома.

«Ага, тоже засада», — мелькнула догадка.

Хата Маклакова находилась как раз напротив села Рзи, от дома лесника к ней вел самый короткий прямой путь. Скрытые стеной лесникового дома, немцы были не видны со стороны хаты Маклакова.

Ноги мои стали какими-то ватными, но я дошел до калитки в нескольких шагах от немцев, открыл ее и вошел во двор к леснику. В комнате за столом вместе с лесником сидел его брат — крестьянин из села Тыништко. Они о чем-то возбужденно беседовали. Увидев меня, оба наперебой стали было излагать последние новости. Но тут за окном замелькали тени — остановившиеся за домом солдаты двинулись к Маклаковой хате. Насмерть перепуганные хозяева замолчали.

— Это не за мной. Немцы идут к хате Маклакова, — пытался я их успокоить.

Встревоженный брат лесника тут же убежал домой.

Лесник же, немного успокоившись, рассказал, что днем возле хаты Маклакова немцы кого-то схватили, скорее всего Жеребилова, но никого оттуда не выводили. На ночь же, по-видимому, решили сделать там засаду в надежде, что кто-нибудь туда придет. О Киттлере лесник ничего не знал…

…Через полчаса после моего ухода в школу к Долежалам прибежала соседка — молодая девушка Алена Соботкова. Сообщив впопыхах, что в село приехало на автомашинах несколько сот эсэсовцев, Алена убежала домой.

Узнав об эсэсовцах, Богданов решил немедленно пробраться в лес.

— Куда? — остановил его Долежал. — Уже поздно. Сразу же за садом вас заметят и убьют. Бегом в подвал. Там закопаем вас в куче угля.

Все втроем выскочили во двор. Божена трясущимися руками едва открыла огромный замок на двери подвала. Богданов вскочил в подвал.

Долежал выглянул из-за угла дома и тотчас же побежал обратно — от дороги к школе шли четыре гитлеровца, за ними еще несколько человек.

Закапывать Богданова в уголь было уже поздно. Божена схватила стоявшую на полу корзину с углем, выскочила из подвала, захлопнула за собой дверь. Иозеф побежал в квартиру взглянуть, не оставили ли там впопыхах чего-нибудь подозрительного.

Божена торопливо старалась закрыть дверь на замок. «Что будет? Что будет?» Дужка замка не попадала в ржавую петлю.

Из-за угла дома на выложенной плитами дорожке показались немцы.

— Хальт! — рявкнул первый из них, увидев возле двери подвала женщину. — Was da?[7] — Замок выпал из рук Божены, покатился по цементному откосу, руки бессильно опустились.

Немец что-то пролаял, очевидно, подал какую-то команду. Два гитлеровца с приготовленными автоматами бросились к двери в квартиру.

А тот, первый, подошел к Божене. Стволом автомата отодвинул женщину в сторону, пинком опрокинул корзину. Уголь черной кучкой высыпался на дорожку.

Ударом ноги эсэсовец распахнул дверь подвала, а сам тотчас же отскочил в сторону за стену. Распахнувшаяся настежь дверь прикрыла стоящего в подвале возле стенки Богданова. Стук двери слился со щелчком взведенного им автомата.

Пятно света, падавшего на пол из раскрытой двери, заслонила огромная тень. Окованные гвоздями сапоги звякнули по цементному полу. Шаг… Еще шаг… Богданов за дверью приподнял автомат. Ему показалось, что он почувствовал даже запах пота стоящего в шаге от него эсэсовца.

Яркий и острый, как игла, луч электрического фонарика обшарил большую кучу угля на полу, скользнул по стенам подвала. Погас.

Снова шаг, еще шаг. И снова свет, ничем не заслоненный, ворвался в подвал.

Немцы тщательно осматривали всю школу, хлопали дверями, громко перекликались.

Божена, вконец обессиленная, опустошенная, сидела на лавочке у крыльца, не в силах войти в квартиру, посмотреть, что там сделали эти варвары во время обыска.

Богданов, опершись спиной о стену, стоял в подвале за дверью, прислушивался к голосам немцев, порой отличал среди них властный, начальнический голос того, «своего» немца, который недавно стоял здесь, на том месте, где сейчас в ярком солнечном луче танцуют свой танец мириады золотистых пылинок…

…Радистов Лобацеева и Саратову и их охрану из шести человек в Добжиков вел Томаш Покорны. Шли в село охотно. Каждый невольно мечтал о горячей пище и сне под крышей на мягком пахучем сене. Подошли прямо к усадьбе крестьянина Ирасека, расположенной в самом центре села.

Вся усадьба Ирасека со множеством просторных каменных надворных построек была обнесена высоким, сложенным из известняка и отштукатуренным снаружи забором.

Томаш перелез через забор и открыл небольшую, выходящую на луг калитку.

Ирасек встретил партизан во дворе и повел на кухню. Семья еще не спала. Жена Ирасека и дочь Марта только что успели подоить коров и задать им корм на ночь. Быстро и ловко хозяйка приготовила на всех вкусные кнедлики, Марта угощала парным молоком. Вкусная, обильная пища, тепло от плиты, мирная, домашняя обстановка разморили партизан. Непреодолимо тянуло лечь и забыться тяжелым сном. Но Лобацееву еще нужно было связаться с Центром и передать радиограмму.

Перед уходом я приказал ему самому составить текст радиограммы, сообщить о том, что завтра мы не сможем организовать встречу самолета с грузом. Приказал также выразить в радиограмме наше неудовольствие действиями летчиков, которые вот уже несколько ночей подряд летают к нам и не могут обнаружить наши сигналы.

А спать так хотелось! И Лобацеев решил отложить радиосеанс на утро. Все равно в Центре получат радиограмму вовремя и отложат вылет самолета. Если бы знал Лобацеев, как будет опасно выйти в эфир утром…

Лобацеев Сергей Иванович.

Ирасек повел гостей на чердак, наполовину забитый душистым луговым сеном. Лобацеев распределил очередность дежурства. Веклюк спустился вниз дежурить во дворе. Остальные зарылись в сено и через несколько минут спали.

На рассвете Лобацеев решил связаться с Центром. Дежуривший эту смену Сапко помог ему растянуть вдоль чердака антенну и противовес, и Лобацеев присел возле рации составить коротенький текст. Потом взглянул на часы, настроил радиостанцию и, несколько раз отстучав свои позывные «ЗФЗ», немедленно получил ответ, а через несколько минут и квитанцию о приеме радиограммы.

— Ну, вот, долго ли умеючи, — улыбнулся он, упаковывая рацию. — Ты давай тут не сиди, а посматривай, — прикрикнул на развалившегося на сене Сапко.

Сапко полез по сену к одной из дырок в крыше, которые он успел понаделать, вынув из гнезд несколько красных ребристых черепиц.

Вскоре Ирасек притащил на чердак завтрак и бидон с молоком. После завтрака неодолимо хотелось курить. Сапко предложил закурить хотя бы одну на всех, но Лобацеев резко одернул его, — курить на пересохшем сене?

Еще не кончилась дискуссия о вреде курения, как с улицы донесся приближающийся гул множества автомобильных моторов. Все прильнули к щелям в крыше.

Первыми по улице с треском пронеслись два мотоцикла с колясками и с установленными на них пулеметами. Потом показалась длинная черная легковая автомашина. Прямо против дома Ирасека она свернула в сторону и остановилась на берегу пруда. Мимо нее по дороге проносились большие тупорылые грузовики, битком набитые солдатами.

Вдруг все грузовики, как по команде, остановились. Хвоста колонны не было видно.

Саратова Майя Дмитриевна.

Солдаты «ягдкоманды» в широких шинелях и в черных лыжных шапках с козырьками, придерживая руками оружие, соскакивали с машин, отряхивались от пыли, разминались в ожидании команды.

Из черного лимузина вылезли двое. Один из них, высокий, с широким подбородком и шрамом под левым глазом, одетый в длинное серое кожаное пальто, — это был начальник хрудимской «ягдкоманды» Фойштель, — огляделся кругом и стал что-то говорить второму офицеру, почтительно вытянувшемуся перед ним.

Окончив отдавать распоряжения, Фойштель глянул на ручные часы. Офицер в два прыжка выбежал на дорогу, громко пролаял несколько коротких слов— и по всей улице покатились выкрики офицеров и унтер-офицеров, дублирующих команду.

Группы натасканных в этом деле солдат побежали в разные стороны — в каждый двор одна группа. Начался обыск. Отовсюду раздавались крики людей, яростный лай собак, кудахтанье перепуганных кур.

На чердаке у Ирасека все прильнули к щелям в крыше, наблюдают за тем, что происходит на дороге. Иван Сапко перебежал к другой стороне крыши, посмотрел в поле, в сторону железной дороги. Там по лугу протянулась цепь солдат. В руках пулеметы, винтовки.

Никто из села уже не сможет выйти незамеченным.

В отверстии лаза на чердак показалась голова старого Ирасека.

— Хлопцы, село окружено. Немцы ищут вас. Всюду повальный обыск. Выход запрещен. Что будем делать?

Взгляды всех невольно остановились на Лобацееве. Он здесь старший, он командир, он должен найти выход..

— Будем наблюдать, — отдает он команду. — Приготовиться к бою и наблюдать.

Снова все прильнули к щелям в крыше.

Медленно текут минуты, каждая из них кажется вечностью. А сколько их, этих минут, осталось до смерти? Чем все это кончится?

— Сергей, сюда идут немцы, — громким шепотом сообщил Веклюк из дальнего конца чердака.

У каждого снова, который уже раз в этот день, болезненно сжалось сердце, Идут немцы! Вот оно, началось!

Лобацеев бросился к Веклюку. Вместе с ним прильнул к щелке. По лугу от железной дороги к усадьбе шли два немца. Направляются прямо к калитке, через которую ночью пришли партизаны. Подошли, начали стучать прикладами, что-то кричали. Потом один из них пошел вдоль забора. Дошел до угла, посмотрел на улицу села, увидел у пруда машину Фойштеля, группу офицеров возле нее. Бегом вернулся к оставшемуся у калитки, и оба пошли назад лугом к железной дороге.

Лобацеев посмотрел вниз, в огород. Там жена и дочка Ирасека делали вид, что заняты, что полют грядки, не разгибаясь.

Проходит еще час. Вдоль села медленно проезжает большая крытая серая автомашина с медленно вращающейся рамочной антенной над металлическим кузовом. Радиопеленгатор. Ищут партизанскую радиостанцию.

Возле машины Фойштеля собралась группа офицеров. Сюда то и дело подбегают связные с донесениями и снова убегают в село.

Вдруг — громкий стук с улицы в ворота. Ирасек сидит в доме. Он слышит, конечно, этот стук, по почему-то не идет открывать.

Грохот прикладов в ворота усилился. Жена Ирасека замерла на грядке с пучками травы в руках, не в силах сдвинуться с места. Марта, бледная от волнения, пошла открывать. Во двор с недовольными криками вошла группа до зубов вооруженных фашистов.

Партизаны приготовились к последнему бою. Двое со взведенными автоматами и приготовленными гранатами залегли возле лаза на чердак. Сапко и Веклюк пристроились у маленького оконца, чтобы при первых выстрелах там, у лаза, открыть огонь по кучке офицеров возле черного лимузина.

Трое немцев вошли в дом, остальные остались во дворе.

Через несколько минут во двор вышли и те трое. Вместе с ними Ирасек и Марта. Все направляются к воротам, на улицу. Ушли. Что это значит?

В щель видно, как Ирасека подвели к группе офицеров. Один из офицеров что-то говорит с ним. Потом подошла большая группа солдат, и Ирасека не стало видно.

Через некоторое время снова скрипят ворота. Во двор входит одна Марта. Запирает ворота. Медленно идет по двору. Подходит к лестнице, ведущей на чердак, что-то тихо говорит.

К лазу подползает Томаш. Внимательно слушает.

Все собрались возле него: «Что она сказала?»

— Говорит, что отца арестовали. В хате у Маклакова немцы захватили двоих. Больше всего ищут возле школы, — медленно объясняет Томаш.

Все в тревоге. Кто те двое? Вероятно, майор и Богданов. А может быть, Жеребилов? Что будет с Ирасеком? Будут его мучить? Выдержит или выдаст?..

Ни на один из вопросов нет ответа.

Снова слышится стук в ворота. Марта идет открывать. Вошли несколько солдат. Что-то говорят Марте. Та пошла в дом. Вернулась с ведерком молока и корзиночкой булочек.

Боже, как немцы набросились на булки! Рвут одни у других из рук молоко. В несколько минут выпили все. Марта принесла еще. Выпили и это. Ушли.

Томаш высказывает свою догадку относительно ареста Ирасека. После смерти Маклакова Ирасек выкупил у общины его хату и участочек земли. После того, как там кого-то сегодня захватили, немцы решили арестовать Ирасека, так как он является теперь хозяином хаты.

Подбегает Веклюк.

— Сергей, — возбужденно шепчет он, — оцепление вокруг села снимают!

Немцы из оцепления группами идут к селу. Что это значит? Конец облавы или?..

Гитлеровцы на дороге собираются возле автомашин. Садятся в автомашины и уезжают…

Партизаны на чердаке сидели молча. Сил уже не было, — только теперь сказалось страшное нервное напряжение.

Через некоторое время на чердак пришел Ирасек. Его отпустили. В хате Маклакова кого-то задержали. По-видимому, Васю Жеребилова.

…Иозеф Киттлер вернулся из Рыхнова поздно вечером 10 апреля. Не заезжая домой, проехал лесом прямо к селу Рзи, надеясь застать в домике Маклакова кого-либо из партизан, связаться со мной и передать срочные сведения.

В наступившей темноте подошел к опушке возле домика. Здесь остановился. Долго наблюдал.

В домике было тихо. Чем-то завешенные изнутри окна не пропускали света. Вдруг Киттлер заметил сверкнувший в той стороне огонек сигареты. «Кто-то из партизан курит на посту», — подумал он и, придерживая руками велосипед, двинулся по тропинке.

На куче соломы, сложенной возле стенки сарая, рассмотрел фигуру человека. Тот сидел, повернувшись в сторону села, изредка затягивался сигаретой и не замечал Киттлера.

— Добрый вечер! — окликнул его Иозеф.

Человек вздрогнул, вскочил на ноги, громко, испуганным голосом крикнул «Хенде хох!» и больно ткнул в грудь Киттлера стволом автомата.

«Засада!» — молнией промелькнула страшная догадка. Киттлер поднял руки. Велосипед с грохотом упал на землю. Из-за сарая выскочили еще трое, бросились на Киттлера, сбили с ног и, плотно зажав ему рот, втащили в избушку.

В бледном свете керосиновой лампы Киттлер рассмотрел двух сидящих справа в углу офицеров. Один из них поднялся, шагнул навстречу. Два белых зигзага и серебристые квадратики сверкнули на черных петлицах.

«Эсэсовец. Гауптштурмфюрер», — успел только отметить про себя Киттлер, как страшный удар кулаком в лицо отбросил его к стенке.

Толстые очки вдребезги разлетелись, осколок стекла врезался в бровь, кровь залила глаза.

— Вер бист ду? Партизан? — медленно, как бы издалека, дошел до его сознания первый вопрос гитлеровца.

Киттлер тряхнул головой, открыл глаза и, как сквозь розовый туман, увидел еще одного человека. Избитый, окровавленный, сидел он за столом возле стены. Это был Вася Жеребилов. Руки его были положены на крышку стола, и в каждую из них был вбит штык…

— Я учитель из села Горные Елени, — медленно, обдумывая каждое слово, заговорил Киттлер по-немецки, сознавая, что от того, что он сейчас скажет, зависит его жизнь. — Я приехал к пану Маклакову купить яичек. У пана Маклакова много кур и всегда…

— Маклаков давно сдох! — заорал эсэсовец. — Ты пришел на связь к Крылову. Где сейчас Крылов?

— Какой Крылов? Я приехал к пану Маклакову. Я не знал, что он умер, — твердил Киттлер.

Тщательный обыск ничего не дал. Кроме бумажника, в котором были только паспорт, фото жены с сыном на руках и несколько десятков оккупационных крон, в карманах Киттлера ничего не было. Он был очень осторожен и никогда не делал никаких записей, всецело полагаясь на свою память.

В сенях солдаты осматривали велосипед Киттлера. Один из них внес в комнату пустой кожаный портфель, снятый с багажника. Иозеф подкрепил свою версию объяснением, что в портфель он собирался упаковать купленные яички.

Гауптштурмфюрер ткнул в руки Киттлера маленький, сшитый из ученической тетради блокнот, весь исписанный химическим карандашом, и приказал перевести, что там написано.

Это был дневник Жеребилова. Иозеф полистал странички дневника и вернул его гитлеровцу, заявив, что он не знает русского языка.

Учителя поставили в угол, лицом к стене, и снова принялись за Жеребилова.

Это, собственно, был не допрос, так как никто из немцев не говорил по-русски. Это было дикое, зверское издевательство над человеком.

Слушая страшную возню за спиной и редкие стоны Васи, Киттлер обливался холодным потом. Он был ошеломлен несгибаемым мужеством, силой духа этого человека.

Казалось, не будет конца этой ужасной ночи, но и ей пришел конец.

На рассвете Жеребилова и Киттлера отвели на станцию Замрск и с первым поездом отправили в Хрудим, в управление хрудимской охранной полиции. Туда же вскоре прибыл шеф пардубицкого гестапо штандартенфюрер СС Ганс Фрич. Еще бы — впервые в руки пардубицких гестаповцев попался живой партизан!

Василий Семенович Жеребилов.

Два гестаповца подхватили Жеребилова под руки и повели следом за шефом. Киттлер был оставлен в Хрудиме. Целый день его снова допрашивали, наводили справки и, очевидно, поверив выдуманной им версии, отпустили.

Жеребилова гестаповцы втолкнули на заднее сиденье легкового автомобиля, сами уселись по бокам, зажав его с двух сторон, и машина помчалась. Впереди рядом с шофером покачивалась тяжелая туша Фрича.

Вот уже и краевой центр Пардубице.

Черный «мерседес» резко затормозил у бровки пустынного тротуара. Прохожие стараются обходить это место стороной, не задерживаются возле страшного особняка.

Жеребилова ввели за Фричем в просторный, залитый солнцем кабинет. До блеска натертый пол укрыт пестрым пушистым ковром. В глубине кабинета огромный черного дерева полированный стол.

За столом — кресло с высокой резной спинкой, над ним, в простенке, большой, до потолка, портрет фюрера. Спереди к письменному столу приставлен продолговатый столик. По бокам пара стульев для «посетителей».

Фрич уселся в свое кресло, внимательно, как бы собираясь с мыслями, посмотрел на Жеребилова, нажал кнопку звонка.

Сразу же без звука распахнулась тяжелая, обитая кожей дверь, и на пороге замер гестаповец.

— Вернулся Генрих? — спросил Фрич.

— Только что сообщили из Голице, герр штандартенфюрер, что в кустах у дороги обнаружены трупы штурмбанфюрера Генриха Ашенбреннера и врача Праузе. Автомашина сожжена. Труп шофера Дилле не найден.

— Зо-о! — процедил Фрич, уставившись долгим, прицеливающимся взглядом на Жеребилова. — Так. Найдите этого, как его, Гроха и доставьте сюда. Быстро!

— Сейчас придет врач, — вдруг правильно по-русски сказал он Жеребилову. Вам сделают перевязку. Потом отдохнете, будете спать. А сейчас извините меня. Посидите. Можете курить.

Изредка взглядывая на Василия, он стал просматривать его дневник.

Вскоре появился врач. Запыхавшегося старичка с чемоданчиком в руках втолкнули в кабинет.

— Ах, господин Грох, — Фрич вышел из-за стола, — рад вас видеть. Извините, что снова пришлось побеспокоить. Прошу сделать перевязку и оказать помощь этому несчастному.

На Васю страшно было глянуть. Разбитые, запекшиеся губы, заплывший глаз, надорванное ухо. Кисти рук обмотаны серой тряпкой.

Трясущимися руками Грох обмыл и забинтовал Васе голову. Когда стал отдирать от руки присохшую тряпку, Вася потерял сознание.

Фрич заволновался:

— Немедленно укол! — зашипел он на ухо врачу. — Если он сдохнет, я с тебя шкуру спущу.

После укола Вася очнулся. Врачу было приказано на всякий случай находиться тут же, в кабинете.

Фрич велел принести кофе, бисквиты. Сел за стол напротив, придвинул Васе чашечку с черной пахучей жидкостью.

— Пейте кофе, — беря свою чашечку и с удовольствием причмокивая, говорил он. — Я знаю, что русские больше любят чай. Я долго жил в России. Но все же предпочитаю кофе. Чудесный напиток. Освежает, бодрит, восстанавливает силы. Берите тогда сигареты. Ах, вы не курите? Извините, как ваше имя? Кто вы?

— Я человек, — отчетливо произнес молчавший до сих пор Жеребилов.

— Гм… Человек! Человек — это звучит гордо. Так, кажется, пишут в ваших книгах? Но это же не для всех убедительно. Вот я сейчас просмотрел ваши записки и вижу, что вы разумный, культурный человек. А умный человек больше всего ценит свою жизнь. Только дикарь и зверь не знают ей цены. Тем более сейчас, когда война приближается к концу. Сейчас главное — выжить, выжить! Вот видите, что сделали с вами из-за вашего упрямства. Я, правда, не сторонник таких мер. Предпочитаю договориться. Мне от вас много не нужно. Скажите только, кто из чехов в селе Рзи помогал партизанам, и вы будете жить. Ну?..

— Ничего я вам не скажу, — тихо проговорил Вася и встал, как бы подчеркивая этим, что пора кончать разговор.

— Нет, ты мне все, все скажешь, сволочь! — взревел Фрич, вскакивая, и выплеснул остатки кофейной гущи в лицо Васи. — Ты будешь ползать на коленях и умолять, просить передышки, просить хоть минуту жизни. И это будет сейчас, сейчас… Хюбл! Хюбл! — завопил он с пеной у рта.

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались два гестаповца.

— Хюбл! — визжал Фрич. — Взять эту падаль и выжать из него все, все!

Васю увели. И только тут Фрич заметил в углу трясущегося от страха врача.

— А, ты все еще здесь, старая кляча. Вег!

…Ничего не сказал Василий Семенович Жеребилов гестаповцам. Не назвал, не выдал ни одного чеха, помогавшего партизанам. А знал Вася многих, очень многих.

Гитлеровские палачи были бессильны сломить его волю. Его можно было замучить, убить, что они и сделали, но заставить этого сильного духом человека стать предателем было невозможно.

Кончик нити, за который удалось было ухватиться гестаповцам, тут же и оборвался.

«Центр. Соколову…»

Наконец сложный механизм разведки был создан, налажен и действовал. Ежедневно из городов и сел, с железнодорожных станций к нам поступали сведения от многих и многих верных друзей. Внимательные глаза и чуткие уши наших помощников повсюду следили за врагом.

Победа была близка. Как дикий, затравленный зверь, враг метался в стальном кольце фронтов, бешено огрызаясь, напрягал последние силы, лихорадочно маневрировал остатками своих резервов.

В этих условиях особое внимание приходилось уделять работе железных дорог. Двухколейная дорога Прага — Брно проходила у нас под боком. Девяносто шесть пар поездов в сутки пропускала эта дорога, а во время боев за Вену поезда здесь шли с интервалами в пять минут.

Ежедневно в десять часов вечера к нам поступала сводка о движении грузов за сутки, составленная диспетчером Гашеком и его товарищами. Такие же сведения о движении поездов по другой дороге на участке Хоцень — Наход давал нам железнодорожник Ян Жига. И каждый день Лобацеев развертывал свою рацию, связывался с радиоцентром.

«ЗФЗ, ЗФЗ», — быстрыми, едва заметными движениями руки выбивал он свои позывные.

Центр, как всегда, отзывался немедленно. Там круглые сутки, сменяя друг друга, дежурили у аппаратов радисты, внимательно вслушиваясь в хаос эфира, терпеливо ожидали на заданной волне сигналов далекого «ЗФЗ».

Кто он, так часто выходящий в эфир корреспондент, чей четкий, уверенный радиопочерк хорошо запомнился, где работает, какие сведения передает, — всего этого операторы радиоузла не знали. Они знали только, что сигналы идут из-за линии фронта, что эти сведения, возможно, добыты ценою крови, и стремились успеть записать торопливый, порой едва слышный писк морзянки.

Чуть слышно дробно цокает ключ в руках Лобацеева. Мигает синим глазком индикаторная лампочка на панели рации, повторяя текст радиограммы:

«Центр. Соколову. По дороге Пардубице — Усти с 3/4 по 4/4 прошло на восток: войск СС 315 вагонов, танков „тигр“ 28 шт., танков средних 15 шт., самоходных орудий 19 шт., бронемашин 30 шт., орудий разных 54 шт., автомашин 649 шт., порожняк 449 вагонов… Сегодня за ночь на восток прошло 35 „тигров“. Имеются данные, что двигается танковая дивизия СС „Герман Геринг“. Уточню и сообщу завтра. Крылов».

А на другой день Лобацеев передавал следующую сводку:

«Центр. Соколову. По дороге Пардубице — Усти с 4.IV по 5.IV прошло на восток: войск 138 вагонов, „тигров“ 35 шт., средних танков 3 шт., самоходных орудий 93 шт., автомашин 267 шт., порожняк 222 вагона. Перевозится танковая дивизия СС. Номер установить пока не удалось. Снята из-под Кюстрин под Берлином. Едет через Ческу Тржебову на Брно. Крылов».

«Соколову. 19-я танковая дивизия перемещается из-под города Глатц в город Вальденбург»…

И так каждый день. Но, кроме данных о работе железных дорог, к нам теперь ежедневно поступали в большом количестве материалы, собранные подпольщиками во всех городах Восточной Чехии и Моравии. Это были сведения о дислокации, составе, вооружении и настроении немецких гарнизонов, о расположении полевых аэродромов и складов, о фортификационных работах, о работе промышленных предприятий, порой просто о слухах, упорно распространяемых среди местного населения.

Обычно я ночевал то в Хоцени у Бартельдовых или Гоудека, то в замке у Вовеса, то в Добжикове у Соботковых — там, где застанет ночь и окончательно одолеет усталость. В отряд приходил утром. Если ночью группы уходили на операции и приводили пленных, в первую очередь проводил допрос. Затем вместе с Лобацеевым просматривали всю «почту», собранную нашими «почтальонами» в тайниках.

Почта самая разнообразная. Записки написаны на разных клочках бумаги, порой таким неразборчивым почерком, что даже Томаш крутит головой и чертыхается.

Даже в самой манере изложения материала сказывается характер осведомителя. Один исписывает несколько листков, пространно рассказывая, с какими трудностями ему удалось получить крупицу важного, по его мнению, сообщения, другой кратко, емко сообщает только факты, и такая записка — почти готовый текст для радиограммы.

Вот сложенная вчетверо записка от Иозефа Киттлера, ездившего перепроверять сведения из Градца-Кралове. Мелким каллиграфическим почерком выведено:

«Гарнизон в Градце составляет около 6 тысяч человек.

1. Запасной пехотный полк — до 3 тыс. чел. Срок обучения 14 дней. После подготовки солдат отправляют на Наход, Жамберг, Рыхнув.

2. Авиашкола — 500 чел.

3. Автомоторота—300 чел.

4. Полевая жандармерия — 240 чел.

5. Гестапо и мелкие части.

6. Главный штаб НСДАП[8], его охрана».

Молодец Иозеф! Быстро успел справиться с задачей.

Его данные полностью совпадают с материалами Веры Бартельдовой, тоже с этой же целью побывавшей в Градце-Кралове. Что ж, это можно уже сообщать в Центр. А это сообщение, подписанное Франтишеком Држмишеком, подтверждает сведения, собранные Вовесом. Майя отходит в сторонку и готовит текст радиограммы:

«В городе Езефов располагается штаб дивизии СС „Принц Евгений“. Опознавательный знак дивизии — оленья голова с рогами. Дивизия прибыла в начале марта из-под Будапешта. Один из полков дивизии располагается в Бамберге, что 36 км восточнее города Градца-Кралове. Полевая почта 38377-В. Немцы от 25 до 35 лет. В полку до 2000 человек. Крылов».

Вот сообщение от Смекала:

«На аэродром „Угарта“ близ Высоке Мыто прибыло около 120 самолетов типа „Ю-87“, „Ю-88“ и „хейнкель-111“».

Подпольная организация, переключившая свою работу на сбор сведений для нас, имела обширные связи. Некоторые сведения поступали из отдаленных городов, которые не входили в полосу действий 1-го Украинского фронта. Но ведь штабы фронтов ежедневно обмениваются развединформацией. Поэтому мы передавали и такие сообщения, представлявшие интерес для соседнего, 4-го Украинского фронта:

«3-4-45. Центр. Соколову. 50 тысяч гражданского населения второй месяц работает по укреплению Оломоуца. В 6 км вокруг города проходит противотанковый ров шириною 3 м и глубиною 3,5 м. В 500 метрах за рвом начинаются пехотные траншеи в несколько рядов. Строятся железобетонные доты 10–15 штук на 1 км фронта. Главными узлами в обороне Оломоуца являются старинные форты вокруг города. Их там до 25 шт. С востока линия обороны проходит через пункты: Дригодин, Голице, Пржеров, Грисовка и дальше на Брно. Крылов».

Конечно, далеко не весь материал, получаемый от наших помощников, представлял большой интерес для военной разведки. Но материалов поступало много, любые, даже мелкие сведения в какой-то мере могли дать представление о важном вопросе.

Отдельные детали, мелкие черточки, факты, на первый взгляд кажущиеся незначительными, но проверенные и сопоставленные с другими, могут дать или навести на путь к достоверным и важным данным.

Всю поступавшую громадную массу сведений мы терпеливо изучали, сопоставляли, группировали и сделанные после этого выводы снова перепроверяли сразу по нескольким каналам.

Иногда незначительная подробность, на которой могло не остановиться внимание, внезапно превращалась в большое дело.

Однажды мы с Лобацеевым просматривали почту. Лобацеев долго читал одно письмо, отпечатанное на машинке, и наконец отложил его на кучку прижатых камнем бумажек со сведениями «третьего сорта»… Окончив читать все записки по первому разу и разложив их на кучки, я принялся просматривать их еще раз… В отпечатанном на машинке письме, подписанном кличкой «Старуха», за которой скрывался подпольщик Веселы из г. Хоцень, говорилось, что «Старуха» ездил в город Трутнов и слышал там, что немцы приводят в порядок бетонные укрепления на старой чешской границе. В нескольких словах сообщалось, что всему немецкому населению, даже детям, спешно выданы противогазы…

Немецкому населению спешно выдают противогазы. Зачем? Ведь не думают же гитлеровцы, что Красная Армия под конец войны применит отравляющие вещества! Тогда зачем же? А вдруг гитлеровцы сами?.. Нет, выводы пусть делает начальство. Оно располагает и другими источниками информации. Но это может оказаться любопытным.

Лобацеев отстучал радиограмму:

«15-3-45. Центр. Соколову. С 11 марта немцы начали спешно раздавать противогазы всему немецкому населению Судетской области. Противогазы получают женщины и дети всех возрастов. Крылов».

Это короткое сообщение вызвало оживленный обмен радиограммами между Центром и нами.

На следующий день Центр приказал:

«Крылову. Тщательно разведайте и немедленно подтвердите достоверность данных о спешной выдаче противогазов немецкому населению Судетской области.

Сообщите, от кого получены эти данные. Чем мотивирует немецкое командование выдачу противогазов, какие слухи распространяются среди населения.

Эти данные заслуживают чрезвычайного внимания. Относитесь с особой серьезностью.

Исполнение донести не позднее 19-3. Соколов».

Так сведения, отнесенные Сергеем к «третьему сорту» и отложенные в сторону как незаслуживающие внимания, были оценены Центром как сведения чрезвычайной важности. Немедленно все силы мы бросили на выяснение этого важного вопроса. «Почтальоны» разнесли во все тайники срочные задания нашим осведомителям. В Центр сообщалось:

«В городе Хоцень объявлено по радио, что домоуправы должны представить списки людей, имеющих противогазы. Чех Карел Гроушка прибыл 15-3 через Прагу из Нюрнберга. Сообщает, что там все немцы, даже грудные дети, получают противогазы. Это он видел лично. Его любовница немка, имеющая братьев-офицеров, предупредила его, чтобы он бежал из Германии, ибо скоро начнется дело с газами. Крылов».

«Для проверки в Судетскую область послал людей. Результат доложу немедленно. Взяли 9 пленных солдат из обоза 24 полка полевой полиции СС, полевая почта № 20822.

Опросом установили: 24 полк разбит русскими под Домброво в январе 1945. Обоз и остатки полка в количестве до 150 человек прибыли 18-2-45 в Градец-Кралове для расформирования. Крылов».

Из девяти захваченных на дороге немцев только четверо имели противогазы. Я терпеливо допрашивал каждого поочередно, но никто из них ничего нового о химподготовке войск не слышал.

Что ж получается? В войсках ничего не знают, некоторые солдаты по два месяца ходят без противогазов и на это никто не обращает внимания, а в то же время идет возня с выдачей противогазов гражданскому населению. Поступили сведения из Праги. И там то же самое. Лобацеев передал очередную радиограмму:

«Чешский жандарм из Праги Вацлав Чижек сообщил, что все немецкое население Праги получило противогазы. Имею на руках пражскую газету „Недельный лист“ от 18-3-45. В нем объявлено, что 23 и 24-3-45 все население Праги будет получать противогазы. Крылов».

В газете перечислялись пункты, где население будет получать противогазы. Сообщалось, что при получении противогаза на продовольственной карточке будет делаться соответствующая отметка и впредь без такой отметки продовольствие отпускаться не будет. Значит, все проводится в обязательном порядке. Хочешь не хочешь, а противогаз покупай, иначе останешься без хлеба. Но зачем все это делается? Этот вопрос, очевидно, по-прежнему беспокоил и не был полностью ясен и для штаба фронта. Двадцать пятого марта радисты приняли приказ:

«Крылову. Решительными мерами разведайте и донесите:

1. Действительно ли в городе Градце-Кралове жители получили противогазы?

2. Вы лично читали в пражском „Недельном листе“ о выдаче противогазов или только слышали об этом?

3. Какие еще достоверные данные вы имеете о химподготовке противника?

Соколов».

Лобацеев тут же передал ответ:

«В Градец-Кралове противогазов местному населению не выдавали. Произведен учет жителей, имеющих противогазы.

Учетные бланки видел лично.

Пражскую газету „Недельный лист“ от 18-3-45 имею на руках. Читал лично. Больше никаких дополнительных данных о химподготовке противника не имею. Крылов».

На этом закончились переговоры со штабом фронта по вопросу о противогазах. Но мы продолжали решать эту задачу до конца. Фильтр «нового» противогаза, выдаваемого населению, был отправлен подпольщиками в лабораторию в Пардубице для определения, от каких отравляющих веществ противогаз защищает, какие поглотители имеются в коробке и в каком порядке они расположены.

Подпольный центр в Хоцени отдал распоряжение всем подпольным группам срочно выяснить, где на территории Чехословакии имеются склады отравляющих веществ и каковы их запасы.

Ответ из Пардубице пришел быстро. Хваленая «новинка» оказалась обычным старым армейским противогазом, Стали поступать сведения и от многочисленных подпольных групп. Только в лесу возле станции Тыниште над Орлицей и в районе Праги имелись небольшие склады химических бомб и снарядов.

Было очевидным, что вся эта возня гитлеровцев с противогазами являлась провокацией. Но зачем? Какую цель преследовали гитлеровцы, проводя это мероприятие в таких широких масштабах?

А целей было несколько.

Отлично зная, что каждый их шаг, каждое мероприятие так или иначе будет известно советской разведке, привлечет к себе ее внимание, гитлеровцы попытались ввести в заблуждение советское командование путем подброски по советским же агентурным каналам сведений, на первый взгляд заслуживающих самого пристального внимания. Ведь коль немцы спешно снабжают гражданское население противогазами, — а об этом они не только шумели, но и осуществляли, — надо делать вывод, что они готовятся под занавес применить химическое оружие и, предполагая, что в ответ могут получить такой же удар, заранее снабжают население средствами химической защиты.

Обмануть, напугать противника, заставить его расходовать много сил и средств для защиты от несуществующей угрозы химического нападения — было главной целью.

Во-вторых, гитлеровцы просто решили распродать завалявшиеся на складах противогазы.

В-третьих, шумихой с противогазами немцы надеялись внушить населению страх перед Красной Армией, якобы готовящейся применить отравляющие вещества против мирных жителей, а самим выступить в роли этаких заботливых спасителей.

Но все эти расчеты фашистов были своевременно разгаданы.

В Хоцени подпольщики отпечатали и распространили среди населения тысячи листовок с разъяснением истинной подоплеки раздачи противогазов, — и еще одна провокация гитлеровцев провалилась.

Сколько их, крупных и мелких провокаций, было на нашем пути! Тридцать первого марта Саратова приняла коротенькое предупреждение из Центра:

«По имеющимся у нас данным, гестапо комплектует группы провокаторов и направляет их искать партизанские отряды и разведгруппы. Провокаторы выдают себя за партизан. Усильте бдительность к встречаемым людям. Соколов».

Мы и сами чувствовали, что гестапо прилагает все силы к ликвидации советских разведчиков. Шла усиленная охота за тайными радиопередатчиками. Пражское гестапо не только приказывало, но и обещало награды. В приказе, изданном в конце марта, говорилось: «100000 рейхсмарок за каждую уничтоженную радиостанцию».

В селах и городах все чаще появлялись автомашины с пеленгаторными установками. Самолеты с пеленгаторами целыми днями кружились в воздухе.

В начале апреля в города Брно и Злин прибыли крупные отряды эсэсовцев для решительной и беспощадной борьбы с партизанами. Возглавлял всю эту свору отборных гитлеровских псов великий мастер всевозможных провокаций оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени. Этого отъявленного головореза даже высокопоставленные гестаповцы боялись как огня.

По всей Моравии было объявлено осадное положение. На стенах домов и на каменных оградах появились огромные объявления, отпечатанные жирным черным шрифтом на красной бумаге. Запрещалось выходить без специального пропуска от восьми часов вечера и до пяти утра. Тех, кто будет задержан в это время без пропуска, ждет военно-полевой суд и расстрел. Слово «расстрел» видно издалека.

В городах и на дорогах было введено усиленное патрулирование, проходили обыски и аресты, одна за другой устраивались облавы в лесах.

Во время одной из таких облав и попали в руки эсэсовцев Иозеф Киттлер и Вася Жеребилов…

— В селе Бошин появились советские парашютисты! — такую весть сообщил однажды Томаш Покорны, устраиваясь возле меня на разостланной поверх нарезанных веток плащ-палатке и с наслаждением вытягивая уставшие ноги в больших разбитых ботинках. — Вчера к старому Каплану заходили двое, попросили хлеба и сала. Показывали советские пистолеты. Спрашивали, не заходят ли в село партизаны из отряда Крылова, хотели бы с ними встретиться. Каплан им хлеба дал, а о партизанах сказал, что только слышал, будто они были в лесу, но сам их никогда не видел. Спрашивал меня, как ему вести себя дальше — парни эти обещали еще раз зайти сегодня вечером.

В самом факте появления новой группы советских парашютистов ничего необычного не было. Еще в начале марта мы наладили контакт с партизанским отрядом имени Яна Гуса, действовавшим в Моравии. Ядро этого отряда составляла группа парашютистов во главе с майором Фоминым. Вот и совсем недавно встретились с группой парашютистов из четырех человек, направленных сюда штабом 4-го Украинского фронта освещать работу железной дороги на участке Усти — Ческа Тржебова. Помогли им разобраться в обстановке, связали с нужными для их работы людьми.

И теперь надо было бы встретиться с этими новенькими, раз уже они появились в нашем районе, и в случае надобности — помочь. Самые трудные первые шаги, особенно сейчас, когда гестапо изощряется в своих уловках. Но откуда они знают мою фамилию? Спокойно текущие мысли как бы споткнулись на этом вопросе.

— Слушай, Томаш, а они не говорили Каплану, откуда нм стало известно о нашем отряде?

— Не знаю. Может быть, и говорили, но Каплан мне об этом не рассказал. А что? Снова придется сходить в Бошин? — Томаш выбил пепел из трубки и спрятал ее в карман.

— Не спеши, посиди. — Решения никакого еще не было, но смутная тревога не давала покоя.

Если это парашютисты 4-го Украинского, то они ничего не могли знать о нас заранее. Нашему 1-му Украинскому направлять в этот же район новую группу разведчиков нет надобности, да мы были бы и предупреждены об этом. Значит, они знали о нас уже где-то здесь, еще до того, как пришли в Бошин. Тогда почему же с просьбой связать их с партизанами обратились к Каплану, а не к тому, кто им первый сказал о нас? Непонятно. Надо встретиться с ними и все выяснить.

— Тебе, Томаш, придется снова пойти в Бошин. Будешь сидеть у Каплана. Как стемнеет, мы тоже туда зайдем. Если парашютисты придут раньше нас, постарайся задержать их разговором.

…Когда мы с Лобацеевым и Сапко зашли во двор усадьбы Каплана, к нам навстречу от крыльца метнулась высокая фигура хозяина.

— Жду вас, пане майоре, — тихо сказал Каплан, вглядываясь в темноте в незнакомых Сапко и Лобацеева. — Русские пришли. Старуха угощает их ужином.

— Сколько их? — так же тихо спросил я.

— Двое. Те, что и вчера были.

В просторной кухне за широким столом, придвинутым к завешенному серым одеялом окну, сидели Томаш Покорны и двое незнакомых молодых парней. На столе стоял высокий эмалированный кувшин с молоком, несколько кружек и лежали нарезанные куски хлеба.

Увидев нас, оба парня рывком вскочили на ноги. Один из них, высокий, чернявый, горбоносый, неловко толкнул табуретку, и та с грохотом отлетела в сторону. Второй — плотный, рыжеватый, одетый в длинный черный немецкий дождевик, — усмехнулся, шагнул на середину кухни.

— А вот и партизаны, — громко сказал он. — Здорово, орлы! — протянул руку Лобацееву.

— Здравствуй, орел, если не шутишь, — сухо кивнул тот головой.

— Ну, зачем так официально? — рыжий похлопал Лобацеева по плечу. — Я знаю, вы от Крылова. Давайте знакомиться. Капитан Козлов, командир будущего партизанского отряда имени Сталина, а это мой начальник штаба старший лейтенант Зубов, — кивнул он в сторону настороженно наблюдавшего за нами чернявого.

— Ну, давайте поговорим, товарищи начальники, — сказал я, присаживаясь к столу и кивнув Томашу на дверь. Тот поднялся и вышел на дежурство во двор. Догадливый Каплан что-то шепнул своей жене, хлопотавшей у плиты, и ушел с ней в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Все сели к столу. Один Сапко молча похаживал по кухне.

— Так откуда вы такие появились? — спросил я, доставая пачку сигарет.

— С неба упали, товарищ начальник, — хохотнул Козлов и выбросил на стол пачку советских папирос «Звездочка». — Закуривай, братва, небось, давно своих не курили. — Он первый достал папиросу и потянулся прикурить от лампы.

— Так серьезно, откуда вы? Кто направил? — повторил я, рассматривая пачку папирос с нарисованным на ней мотоциклистом.

— От штаба партизанского движения при 4-м Украинском фронте, — небрежно бросил Козлов и выпустил струю дыма.

— Давно выброшены?

— Пять дней назад, в ночь с седьмого на восьмое апреля.

— Группа большая?

— Пять человек было. Да вот осталось нас только двое, — Козлов тяжело вздохнул.

— А где остальные?

— Комиссара, радистку и начальника разведки не нашли после выброски. Или заблудились, или к немцам в руки попали, — сокрушенно покрутил он головой.

— Где вас выбрасывали? — придвинувшись ближе к столу, спросил Лобацеев.

— Да тут в лесу, возле какого то села, километрах в десяти на запад отсюда, — неохотно буркнул Козлов и заерзал на табуретке. — Да, не повезло нам, — добавил он, разряжая наступившее молчание.

Мне сразу стало не по себе. Вот тебе и раз! Десант из пяти человек уже пять дней назад выброшен в нашем районе, в непосредственной близости от постоянного пребывания отряда, а мы до сих пор ничего не знали. А может быть, остальные трое парашютистов захвачены немцами во время последней облавы? Нет, мы об этом сразу бы узнали. В облаве участвовали чешские жандармы, и они не могли не знать об этом. Тогда что же? А вдруг это не парашютисты?.. Вспомнилось предупреждение Центра о группах провокаторов, засылаемых гестапо. Глаза невольно обшарили спокойные лица наших новых знакомых. Нет, не может быть…

— Козлов, а не допускаешь ты мысли, что парашюты ваших товарищей не раскрылись, и они мертвые лежат где-нибудь в болоте? — обратился я к притихшему капитану.

— Кто его знает, — немного подумав, ответил он.

— А какой серии у вас были парашюты?

В коричневых ястребиных глазах капитана на миг мелькнула растерянность, он потер лоб рукой, что-то вспоминая. — Кажется, серия «ВС», — сказал неуверенно, вопросительно глянув на нас с Лобацеевым. — А что?

— Кажется, или точно серия «ВС»? Как же ты это мог забыть? — удивился я.

— Да, точно «ВС» — «военный секретный»! Теперь вспомнил, — твердо заявил Козлов. — И какая разница — «ВС» не «ВС». Что ты чепухой занимаешься? Давай лучше…

— Подожди, — напирал я. — Давай выясним этот вопрос. А номер парашюта помнишь? Или и это забыл?

— Где ему! У него память девичья, — подмигнул Лобацеев и шутя толкнул капитана в плечо.

— Нет, это я помню, — твердо сказал Козлов. — Номер 166820.

— А твой номер парашюта тоже шестизначный? — повернулся я к Зубову.

— Да, 166823, той же серии, — коротко бросил тот, сверкнув глазами.

Я толкнул Лобацеева под столом ногой. Тот сразу понял. Заглянул в кувшин с молоком и с кружкой в руках вышел из-за стола к ведру с водой.

Я схватился за папиросы, что-то заговорил, пытаясь скрыть охватившее меня волнение. Нет, это не парашютисты! Ни один десантник, — это по себе знаем, — не знает номера парашюта, с которым он прыгал. Это знать ни к чему. Да и существуют ли вообще такие номера?

Притом эта дурацкая серия «ВС»! Это несомненно липовые десантники. Провокаторы или просто шарлатаны. Парашютов близко не видели и попались в первую ловушку.

Лобацеев и Сапко зашли за спины «десантников».

— Встать! Руки на стол! — крикнул я, выхватив из кармана пистолет и щелкнув предохранителем.

— Ты что, сдурел, начальник? — закричал «капитан», вскакивая. — Пошел к чертовой матери! Мы тебе не обязаны и не будем подчиняться…

— Будешь! — ткнул его в бок стволом автомата Сапко. — Это дома — как хочешь, а в гостях — как велят!

На шум в кухню выглянула хозяйка, но увидев, что тут происходит, в страхе захлопнула дверь.

Из карманов «начальника штаба» Лобацеев достал парабеллум, две запасные обоймы и гранату «Ф-1». Под плащом у «капитана» в кирзовой кобуре был новенький «ТТ» с деревянными щечками, к ремню на никелированной цепочке прицеплен эсэсовский кинжал в черных ножнах.

— Больше ничего нет, — сказал Лобацеев, выкладывая на стол отобранное оружие.

— Ну, теперь будете говорить? — жестко спросил я, отодвинув оружие на дальний конец стола.

— Что говорить? Что комедии строишь? За все ответишь, начальничек, — визгливым голосом выкрикнул «капитан». «Начальник штаба» тяжело дышал, бессмысленно вращая глазами. Видать, парень был не очень храброго десятка.

— Кто вы такие?

— Тебе сказано, кто мы, — снова взвизгнул «капитан». — Справься по радио в штабе — узнаешь. А за самоуправство ответишь.

— Вас что, только с этим оружием выбросили? Где ваши автоматы?

— В лесу спрятали. Что мы, дураки — в село идти с автоматами? — огрызнулся он. Это было похоже на правду. У меня мелькнуло сомнение. Но зачем они врали о номерах парашютов?

— Да вы садитесь, — махнул я рукой и сам присел к столу.

Козлов сел, тяжело переводя дух.

Я взял в руки кинжал с черной пластмассовой рукояткой, вынул его из ножен. На отполированном обоюдоостром клинке выгравирован эсэсовский девиз «Вlut und Ehre» («Кровь и честь»).

— Эту штуку тоже получили перед выброской?

— Да где там, — дернул головой Козлов. — Три дня назад одного офицера кокнули.

— Офицера? Документы забрали?

— Нет, не успели. Взяли только кинжал и вот тот парабель.

— Где это было?

— В лесу на дороге к Горным Еленям. Фриц ехал на мотоцикле.

— Постой, постой, — прервал я его, — это возле развилки на село Проходы, да?

— Я не знаю, карты у нас нет, осталась у комиссара. Была там недалеко какая-то еще дорога в лес. Правда, Зубов? — обратился он за поддержкой к напарнику.

Тот ничего не ответил, очевидно, еще не мог прийти в себя от испуга.

— Ну, теперь ясно. Все точно, — весело сказал я, подвигаясь ближе к столу. — Наши ребята, наверно, сразу же после вас наткнулись на этого убитого фрица. Обыскали и документы забрали. Мотоцикл разбили…

«Капитан» с недовернем глянул на меня. Рот его раскрылся от удивления.

— Ты что, не веришь? — удивился я, сам внутренне весь напрягаясь, готовясь к решительному испытанию. — Вот он, документ вашего фрица! — достал я из кармана удостоверение Генриха Ашенбреннера, убитого три дня назад на шоссе возле Голице ребятами из группы Волкова. — Вот посмотрите. Узнаете?

Оба глянули на фото эсэсовца с длинным лошадиным лицом и замерли с выпученными глазами.

— Узнаете? — добивал я. — Его нельзя не узнать. Это же ваш хозяин, которому вы продались, иуды. Мы его захватили живым. Сегодня же ночью вы с ним встретитесь. Теперь будете говорить? — «Начальник штаба» упал головой на стол, зарыдал, плечи его дергались в судорожных конвульсиях. «Капитан» сидел с вытаращенными глазами, ловя раскрытым ртом воздух, как выброшенная на лед рыба.

Первым начал говорить «начальник штаба».

Оба они власовцы, бывшие уголовники. Принимали участие в подавлении народного восстания в Словакии. Несколько дней проходили подготовку в пардубицком гестапо. Штурмбанфюрер Ашенбреннер сумел их убедить, что операция по выявлению связей нашего отряда, для которой он придумал условное название «Прыжок», не представляет особой трудности и почти совершенно для них безопасна. Пять дней назад гестаповская машина доставила их ночью на пустынное шоссе Градец-Кралове — Голице и вернулась обратно.

Они полностью выполнили полученные инструкции. Ашенбреннер требовал, чтобы они дня три-четыре сидели безвылазно где-нибудь в чащобе. Гестаповец рассчитывал, что за это время они успеют немного «одичать» — обрастут бородой, одежда их пропитается запахом леса, дыма и сырой земли. Затем начнут появляться в селах и, выдавая себя за советских парашютистов, выявят людей, сочувственно относящихся к русским, а затем и тех, кто связан с нами.

Но жизнь рассудила иначе. Судьба этих предателей немногим отличалась от судьбы эсэсовцев Кюнце и Гилле, незадолго перед этим направленных по нашему следу.

Новые задачи

Кажется, еще совсем недавно бушевали метели, выпадал мокрый, перемешанный с дождем снег. Но к концу марта уже лопались на деревьях набухшие почки, и на пригорках зеленела травка. Небо перестало быть холодным и серым, оно светлело с каждым днем, голубея от весеннего воздуха, наполненного светом.

Весна сорок пятого года была особенной. В природе пробуждалась жизнь, а в людях пробуждалась и крепла надежда на долгожданное освобождение, на близкую победу.

Враг еще был силен. Он помышлял о реванше, уповая то на «секретное оружие», то на раскол в лагере союзников. Но под мощными ударами советских войск он все дальше и дальше откатывался на запад.

Наша связная с Прагой Ольга Лошанова.

Чем ближе подходил фронт, тем труднее становилось удерживать подпольщиков и партизан от активных боевых действий. Новые условия выдвигали перед отрядом новые задачи. Если раньше мы сдерживали рост отряда, направляя большую часть бежавших из лагерей военнопленных в Словакию, если ограничивали действия партизан и подпольщиков в основном задачами разведки, то теперь все чаще и чаще стали прибегать к активным диверсиям.

Приближение фронта принесло нам и новые заботы. Штаб фронта все настойчивее требовал направить радиста Пичкаря в Прагу для сбора и передачи сведений непосредственно из чешской столицы.

Изредка мы получали сведения из Праги. В пражской полиции служили Вацлав Чижек — жених учительницы Марии Прохазковой. Приезжая к невесте в село Срубы, он всегда привозил для нас интересные материалы. Несколько раз по нашей просьбе ездила в Прагу Ольга Лошанова. Но сведения из Праги поступали не регулярно, от случая к случаю, порой уже потеряв свою ценность. Поэтому мы стремились найти возможность к легализации Пичкаря в Праге.

По эта новая задача была не из легких. Предстояло решить уравнение со многими неизвестными: где раздобыть необходимые для проживания в Праге документы, как найти подходящее для радиста жилье в городе, каким образом установить связь с пражским подпольем, получить от него нужные Центру сведения.

…После одной из своих поездок в Прагу Ольга Лошанова долго и обстоятельно рассказывала о своих друзьях в столице, давала характеристику каждому.

Мне хотелось как можно больше знать об этих людях, их связях и возможностях — авось кто-либо из них может помочь в разрешении вставшей перед нами проблемы.

Но, внимательно слушая Ольгу, задавая дополнительные вопросы, взвешивая все «за» и «против», я мысленно отбрасывал одну кандидатуру за другой. Все ее столичные приятели— это зеленая студенческая молодежь, оказавшаяся не у дел после закрытия немцами университета, сынки мелких предпринимателей и торговцев.

— Назад я ехала в поезде вместе с Аккерманом, — продолжала Ольга после минутного молчания. — Он каждую субботу приезжает из Праги в Замрск. По дороге разговорились. По-моему, он много знает и совсем не такой индифферентный, каким пытается казаться. Просто из осторожности любой серьезный вопрос старается парализовать шуткой. Разговора не получилось. Кроме нескольких невинных анекдотов, ничего путного от него не услышала. А ведь все время живет в Праге и к тому же журналист. — Ольга достала из сумочки маленькое круглое зеркальце и стала поправлять локоны светлых волос.

— А кто этот Аккерман? Он что, немец? — я не понял, для чего Ольга о нем рассказывает.

— Нет, что вы! Он самый настоящий чех! — Ольга захлопнула сумочку. — Только фамилия у него такая, похожая на немецкую.

— Для чего он приезжает каждую субботу в Замрск?

— Он сам из Замрска. Здесь живут его родные. Здесь у него жена и двое детей. А работает он в Праге. До войны был редактором небольшой пражской газеты. С приходом немцев бросил журналистику, устроился на службу в областной земельный отдел. В Праге у него небольшая квартира, где он живет по-холостяцки и в конце каждой недели приезжает в Замрск проведать свою семью.

…В тот же вечер я сидел в кабинете Вовеса в замке Замрск. Хозяин, обычно такой спокойный, уравновешенный, на этот раз взволнованно рассказывал о своей стычке с группой фольксдойчей-беженцев, остановившихся вчера на ночлег в замке и требовавших от Вовеса фуража для лошадей.

— Черт бы побрал этих «народных гостей» вместе с их лошадьми! — раздраженно закончил Вовес свой рассказ.

— Не стоит расстраиваться из-за нескольких мешков овса, — пытался я его успокоить.

— И то правда! Давайте лучше выпьем кофе.

Когда Вовес вернулся в кабинет с блестящим кофейником и чашечками на подносе, я попросил его рассказать все, что он знает об Аккермане.

Ярослав Аккерман.

— Который Аккерман вас интересует? Старый или молодой? — спросил Вовес, разливая пахучую дымящуюся жидкость в чашечки.

— Тот, что работает в Праге.

— Значит, молодой, Ярослав Аккерман, — удовлетворенно кивнул головой Вовес и тут же в нескольких словах рассказал об Аккермане то же самое, что говорила Лошанова.

— Не могли бы вы организовать мне встречу с Аккерманом? — попросил я.

— Сейчас?

— Да. Если можно.

…Через полчаса в кабинет вместе с Вовесом вошел невысокий, чуть сутуловатый плотный человек лет тридцати в легком сером пальто с поднятым воротником и глубоко надвинутой на лоб серой велюровой шляпе. Мельком глянув в мою сторону, он молча неторопливо снял пальто, стряхнул со шляпы капли дождя, подал ее стоявшему рядом хозяину. Он не был сутулым, как показалось мне вначале, просто, видать, горбился от непогоды. Круглое открытое спокойное лицо, прищуренные под слегка припухшими веками умные серые глаза, гладкий высокий выпуклый лоб, увеличенный заметной спереди лысиной. Интересно, что даст нам эта встреча?

— Прошу познакомиться с моим гостем, — сказал Вовес, показывая рукой в мою сторону.

Аккерман шагнул навстречу, пожал мою руку.

— Ярослав Аккерман, — сказал он глуховатым голосом.

— Крылов, — назвался я.

— Теперь, когда вы до некоторой степени уже познакомились, — шутливо сказал Вовес, взяв нас обоих под локти, — я временно вас покину и займусь своими делами. Можете быть совершенно откровенны друг с другом, — серьезно добавил он.

Некоторое время мы молча рассматривали друг друга. Наверно, я был в более выгодном положении, так как кое-что уже знал о своем собеседнике. Он же обо мне — ничего, если, конечно, Вовес ему не рассказал по дороге.

— Вы курите? Закурите, пожалуйста, — прервал я немного затянувшееся молчание, подвигая по столу пачку сигарет.

Глаза Аккермана еще более прищурились, он молча разминал сигарету над пепельницей.

«Нет, Вовес ему ничего не сказал, — решил я. — Предоставил мне самому сделать это».

— Как видите, я русский, — начал я.

Аккерман молча кивнул головой, как бы принимал к сведению это заявление.

— Я советский офицер…

— Возможно, — тоже по-русски сказал Аккерман своим глуховатым голосом.

— Вероятно, штабс-капитан Вовес вам сказал об этом? — пустил я пробный шар.

— Вы же слышали, что сказал Вовес, — усмехнулся Аккерман. — Он сказал только, что мы можем быть совершенно откровенны друг с другом.

— Вы считаете, что для нас обоих эта рекомендация Вовеса достаточна?

— Вполне! — снова усмехнулся Аккерман и прикурил сигарету.

— Так вот, я советский офицер. Парашютист. Работаю здесь…

— Это я знаю, — неожиданно прервал меня Аккерман. — Как только вы назвали себя, я догадался, с кем имею дело. Вы же майор Крылов, командир партизан, не так ли?

— Да, так. Откуда вы об этом знаете?

— Ну, вы о себе достаточно громко заявляете на железных дорогах. Каждую субботу, приезжая к семье, я боюсь, что могу очутиться под обломками вагона. Так что вы хотели сказать мне, товарищ майор? — тщательно выговаривая слово «товарищ» и сразу став серьезным, спросил Аккерман.

— Позвольте мне вас тоже называть товарищем?

— Да, да! Прошу вас! — горячо воскликнул он.

— Так вот, товарищ Аккерман, мы о вас слышали очень положительные отзывы и, поскольку вы работаете в Праге, имеете там, очевидно, много знакомых и друзей, решили попросить вас привозить сюда информацию о положении в столице…

— Что именно вас интересует?

— Нас интересует все: какие немецкие воинские части размещаются там; сколько их; как немцы готовят город к обороне; в чем заключается эта подготовка; не готовятся ли немцы к уничтожению промышленных предприятий; каково настроение населения, особенно рабочих… Как видите, круг вопросов велик. Для разведки важны всякие сведения…

Аккерман на минуту задумался, сосредоточился, на высоком лбу сбежались мелкие морщинки.

— Сегодняшняя встреча с вами для меня неожиданная, — медленно, как бы обдумывая каждое слово, заговорил он. — Я к ней совершенно не подготовлен и едва ли сейчас смогу сказать что-либо конкретное. Прага, как и весь протекторат, как вы сами знаете, сейчас наводнена немцами. Кроме немецких войск, на территории Чехии скопилось сотни тысяч гражданских немцев. К постоянно проживающим здесь, или, как мы их называли, «домашним» немцам, добавилось несметное количество переселенцев, беженцев из стран, освобождаемых Красной Армией. Только в Праге количество «домашних» немцев составляет примерно десять процентов населения города — около восьмидесяти тысяч человек. Вместе с беженцами и воинскими частями количество немцев в Праге достигает двухсот пятидесяти тысяч. К этим цифрам, — заметил Аккерман, приподняв над столом руку, — можете относиться с полным доверием. Мой приятель, тоже, между прочим, бывший журналист, работает в отделе продовольствия пражского городского управления, где выдаются продовольственные карточки для немецкого населения. В последние дни среди немецкого населения все определенней и заметней назревает паника. Возник настоящий «психоз бегства», как мы называем создавшуюся ситуацию. Оккупационные власти всеми мерами стараются «навести порядок и дисциплину». Буквально на днях по городу было расклеено воззвание, подписанное рейхсминистром Чехии и Моравии протектором Карлом Германом Франком и адресованное «немецким мужчинам и женщинам». В нем говорится, что только одиноким матерям-немкам с детьми разрешается свободный выезд за пределы протектората. Все остальные рабочие и служащие должны оставаться на местах и ревностно выполнять свои обязанности. Франк торжественно заявляет, что протекторат Чехия и Моравия будет на своих границах до последнего солдата обороняться войсками фельдмаршала Шернера. Франк угрожает, что всякая попытка вызвать беспорядки будет безжалостно ликвидирована в своем зародыше…

Аккерман потянулся за сигаретами, закурил, некоторое время сидел молча, откинувшись на спинку стула, затем продолжал:

— Насчет нумерации и численности войск в Праге сейчас ничего не могу сказать. Специально этим вопросом не занимался. Думаю, что к следующему своему приезду в Замрск кое-какую информацию сумею собрать. Сейчас могу сказать только, что к югу от Бенешова имеется крупный учебный полигон, на котором постоянно проходят обучение войска численностью не менее дивизии…

«Вот кто мог бы наилучшим образом осветить положение в Праге! Лучшего напарника для Пичкаря не найти», — размышлял я, слушая Аккермана, а вслух сказал:

— Спасибо, товарищ Аккерман, за информацию. Ваши сведения очень содержательны, хоть и высказаны экспромтом. Но вы сами понимаете, что сейчас, в последние дни войны, положение может меняться с каждым часом. То, что важно и ново сегодня, на завтра уже устареет. Как вы смотрите на то, если мы дадим вам в Прагу радиста, который там, на месте, сразу же будет передавать советскому командованию все сведении о противнике, которые вам удастся собрать?

— Кто этот радист? — после короткого раздумья спросил Аккерман. — Он может легально жить в Праге?

— Радист свободно владеет чешским, словацким, венгерским и немного немецким языками. К следующей субботе, я думаю, мы сможем подготовить для него надежные документы. В воскресенье он может поехать в Прагу вместе с вами под видом беженца…

— Что ж, — решился Аккерман. — Я готов сделать все, что нужно. Первое время радист будет жить у меня, а дальше будет видно.

— Спасибо, Ярослав, большое спасибо.

— В этом мой долг. Ведь я коммунист! — ответил Аккерман, пожимая мне руку.

Утром Лобацеев вместе со сводкой движения грузов по дорогам передал в Центр:

«Центр. Соколову. Готовлю передислокацию „Икара“ в Прагу. Через неделю, как будут документы, переведу. Руководить группой „Икар“ будет чех Ярослав Аккерман. Бывший редактор газеты. Сейчас работает в областном земельном отделе в Праге. Очень умный и осторожный человек. Живет в Праге в отдельной квартире. Без семьи. Семья находится в селе Замрск. Имеет большие связи и полную возможность осветить положение в Праге и окрестностях. Крылов».

Началась подготовка к отправке Дмитрия Пичкаря в Прагу. Документы на имя Людвика Крейчи и «легенда», подготовленные еще в штабе фронта, в новых условиях не подходили. Нужно было продумать и разработать для него новую «легенду», оправдывавшую его появление в Праге, и подкрепить её соответствующими документами. Нужно было подготовить для «Икара» новую одежду, багаж, характерный для его новой биографии, продовольствие и деньги. Легче всего разрешался вопрос с деньгами. Собственно такого вопроса и не возникало. Мы в достаточной мере были снабжены немецкими рейхсмарками при отправке во вражеский тыл, а после наша касса регулярно и обильно пополнялась за счет денег, изъятых у захваченных в плен гитлеровцев.

Штабс-капитан Вовес сфотографировал Пичкаря и, отпечатав две фотокарточки, уехал с ними в Ческу Тржебову.

Вернулся он через день и привез два аусвайса, отпечатанные на прочной прорезиненной ткани серого цвета, и бланк кенкарты. В аусвайсы были вклеены фото Пичкаря и заверены соответствующей печатью и подписями. Такая же печать с немецким орлом, вцепившимся лапами в фашистскую свастику, красовалась и на бланке кенкарты, отпечатанной на плотном красном картоне. Оставалось только вписать в аусвайс и кенкарту имя владельца, и получались надежные, «железные» документы, выданные немцами.

Вовес привез также справку городской больницы, удостоверяющую, что «пан Отакар Вашел с 5 марта по 8 апреля 1945 года находился на излечении в больнице города Ческа Тржебова по поводу внезапной потери зрения, вызванной сильным нервным потрясением. Выписан с заметным улучшением состояния здоровья…» Такая справка значительно облегчала разработку легенды для Пичкаря, так как можно было объяснять, что из-за хронической болезни глаз на почве невроза он — человек призывного возраста — не был взят в армию.

Вовес достал из шкафа пузырек специальных черных чернил, тщательно прочистил перо и твердым каллиграфическим почерком вывел в аусвайсе: «Вашел Отакар». Перед тем, как заполнять графу «время и место рождения», глянул на меня:

— Значит, писать так, как договорились?

— Да, это самое лучшее, — кивнул я и еще раз мысленно повторил основные вехи новой биографии Пичкаря.

Родился 9 октября 1914 года в местечке Турья Быстра[9] (это он никогда не забудет, потому что действительно там родился, и проверить гитлеровцам это невозможно — там уже давно Красная Армия). Отец чех, мать немка. Отец погиб в 1916 году. Мать воспитала сына в немецком духе. До 1939 года работал лесником в лесничестве «Свалява». Мать умерла в 1940 году. Холост. После 1939 года как «фольксдойч» был назначен управляющим в имении «Свалява». В армию не был взят по болезни. В 1943 году переехал в город Попрад. Это проверить также невозможно — и там уже Красная Армия. В феврале вместе с беженцами — фольксдойчами из Словакии — приехал в Ческу Тржебову. Внезапно совершенно лишился зрения, что бывало с ним и раньше, и попал в больницу…

Вовес заполнил оба документа, еще раз внимательно их просмотрел и подал мне.

— Вот здесь нужно попросить фольксдойча Отакара Вашела сделать отпечатки правого и левого указательных пальцев. Отпечатки делаются специальной мастикой, но за неимением ее возьмите с собой эти чернила и суконку и помогите ему сделать отпечатки.

Вовес помолчал, обдумывая что-то, затем продолжил:

— Чистый бланк аусвайса пусть возьмет с собой, возможно, придется жить под другой крышей. Думаю, что больничная справка пригодится и для приобретения железнодорожного билета до Праги. Вы же знаете, что без специального разрешения передвигаться дальше чем за семьдесят пять километров не разрешается. Ну, желаю успеха Вашелу!

Последние дни перед отъездом в столицу Пичкарь жил в доме Богуслава Гоудека в Хоцени. Обдумывал и сживался с деталями своей новой биографии. Мы несколько раз с ним подолгу беседовали, обсуждали мельчайшие детали, старались предусмотреть любые возможные осложнения…

Задача перед Пичкарем стояла необычайно сложная. Вся Чехия, а особенно Прага, была в то время наводнена гестаповцами всех рангов и их агентурой. Жандармерия, гестапо, СД и другие карательные органы, в годы побед гитлеровской армии наводившие «новый порядок» на территории Украины, Польши, Румынии, Болгарии, Венгрии, теперь сбежались все сюда, на территорию маленькой Чехии.

Фронт Красной Армии, как крылья огромного невода, загнал в протекторат всех верных гитлеровских псов, набивших руку в расправах над участниками движения Сопротивления на оккупированных землях, и они здесь кишели, как рыба в мотне.

Трудно, очень трудно будет радисту в Праге.

— Будь очень осторожен, Дмитрий! — снова и снова напоминал я, — Каждый раз меняй место передачи. Больше одной радиограммы за один сеанс не передавать. Связь на передаче не больше двадцати минут. Могут сразу запеленговать. Имей в виду, что кафе, погребки, рестораны, парки, скверы, набережные и вообще все места, куда обычно любят заходить жители города, находятся под наблюдением. В таких местах никаких встреч назначать не следует. Люди, с которыми тебе придется работать, могут и не знать этих азов конспирации..

…В воскресенье шестнадцатого апреля на станцию Замрск к отправлению вечернего поезда Брно — Прага прибыла выручавшая нас не однажды «антилопа гну».

Ванясек направил «антилопу» в сторонку. Выключив мотор, вышел из машины, неторопливо, по-хозяйски обошел вокруг, пощупал рукой высокий бак газогенератора. Мы с Пичкарем сидели на заднем сиденьи — хотелось еще несколько минут побыть вместе, подумать. Впереди, через проход на перрон, спешили к поезду люди. К главному входу вокзала, мягко шурша по гравию шипами, подкатил серый «мерседес» с откинутым назад брезентовым верхом. Сидящий за рулем высокий мужчина помог элегантно одетой даме выйти из машины, достал из багажника желтый кожаный чемодан и вместе с дамой скрылся за гулко хлопнувшей дверью вокзала. Мы с Пичкарем молча переглянулись. Итак, радиостанция уже прибыла. Чемодан с рацией, комплектом батарей и вещами Пичкаря только что пронес на вокзал Вовес, провожавший свою жену. Власта Вовесова взялась провезти опасный груз до Колина, а затем встречным поездом вернуться обратно. Возле Пардубице немцы обычно проверяли документы и багаж пассажиров. Вовесова считала, что ей, как женщине, легче удастся избежать опасной ревизии.

— Ну, что ж, Дмитрий, пора, — тихо сказал я, обнимая Пичкаря. — Ни пуха тебе, ни пера!

— Пошел к черту! — на всякий случай тихо буркнул Дмитрий и решительно толкнул дверцу машины.

Кивнув на прощанье Ванясеку, мы пошли на перрон.

Я отошел в сторонку, издали наблюдал за Пичкарем. Он ничем не выделялся среди отъезжающих. Разыскав глазами Вовеса, я заметил вблизи от него Аккермана.

Подошел поезд. В окнах многих вагонов виднелись серо-зеленые немецкие мундиры. Толпа на перроне пришла в движение. Вот Вовес вместе с женой скрылись в тамбуре вагона с укрепленной возле входа крупной цифрой «1». Следом за ними в тот же вагон вошел Пичкарь. Аккерман направился к соседнему вагону — второго класса.

Вскоре Вовес снова показался на перроне. Он подошел к третьему от входа окну, сквозь стекло которого виднелась шляпка его жены, потом помахал рукой вслед тронувшемуся поезду и решительно направился в сторону вокзала.

…Войдя в вагон, Пичкарь задержался у окна в боковом проходе, протер ладонью запотевшее стекло, посмотрел в сторону Добжикова и видневшейся за селом кромки леса, который казался сейчас особенно родным и надежным.

Вздохнул, осмотрелся, выбирая себе место.

В Чехословакии места в вагонах не нумеруются. Вагоны в составе собраны попеременно первого и второго классов — «единички» и «двойки». Все они купированные, каждое купе на шесть сидячих мест. В купе первого класса мягкие диваны со спинками, во втором классе— дубовые скамейки. Спальных вагонов и мест для лежания нет. Территория страны небольшая, и спать в дороге не приходится — поездка в любой конец страны закапчивается через несколько часов.

Поезд, постепенно набирая ход, прогремел по мосту, две недели назад поврежденному группой Веклюка. Под откосом и сейчас виднелась искореженная взрывом ферма. Вагон сильно раскачивало.

Придерживаясь руками за стенку, Пичкарь подошел к открытой двери купе, откуда доносился оживленный разговор и веселый женский смех.

В купе было трое пассажиров: два молодых немца и удобно расположившаяся на противоположном диване пани Вовесова.

Один из немцев перегнулся к даме через столик и показывал ей что-то в цветном иллюстрированном журнале. Вовесова с интересом рассматривала рисунок и от души смеялась. Пичкарь успел заметить, что над головой у немцев, рядом с повешенной на крючке шинелью с обер-лейтенантскими погонами, в сетке для багажа лежал желтый кожаный чемодан.

Второй немец, небрежно развалившийся на диване с сигаретой в зубах, увидев нового пассажира, толкнул рукой дверь и захлопнул ее перед носом у Пичкаря.

Найдя в соседнем купе свободное место, Пичкарь повесил на крючок пальто и шляпу, пристроился в уголке. Не давала покоя одна назойливая мысль: как теперь быть с чемоданом? Вовесова может ехать только до Колина. Что, если оба немца едут до самой Праги? Как взять чемодан? Почему Вовес, всегда такой осторожный, на этот раз опрометчиво устроил свою жену в купе, занятое немцами?

Поезд останавливался на всех маленьких станциях, и время тянулось мучительно медленно. Перед Пардубице в вагон вошли два чешских четника и немец-фельджандарм с нашивками штабс-фельдфебеля. Рывком распахнув двигавшуюся на роликах дверь купе, четник окинул взглядом притихших пассажиров:

— Проверка документов и вещей, панове!

Сидящая рядом с Пичкарем худенькая пожилая женщина в черном джемпере и старомодной шляпке торопливо расстегнула сумочку, первая протянула документ.

— Пане врхни, — обратилась срывающимся от волнения голосом к стражмистру. — Я ездила в село к брату. Везу в Прагу немного продуктов, — кивнула на лежащий в сетке чемодан.

Стражмистр мгновение помедлил, оглянулся назад в проход вагона, шагнул в купе.

— Покажите, что везете, — хмуро сказал, возвращая документы. Чтоб освободить место на диване для просмотра вещей, Пичкарь поднялся, вышел в коридор.

Из соседнего купе, осторожно прикрыв за собой дверь, вышел немец-фельджандарм. Там, конечно, все было в порядке. Не станет же он рыться в чемодане у офицеров!

— Ihr Ausweiß, bitte![10] — обратился он к Пичкарю. Мельком глянул на документ, пробежал глазами вложенную в аусвайс справку из больницы.

— So. Alles in Ordnung![11] — и двинулся по проходу дальше…

Колеса вагона сдвоенно застучали на входных стрелках. Пардубице. Дверь соседнего купе со стуком откатилась в сторону. Первое, что увидел Пичкарь в ярко освещенном купе, это желтый чемодан в багажной сетке. Офицеры в фуражках и затянутых ремнями шинелях вышли в коридор, отсалютовали вышедшей их проводить Вовесовой и, довольные собой, направились к выходу.

Когда Богданов ушел на задание

В очередной утренней почте, доставленной Томашем Покорны, Иозеф Киттлер сообщил, что в село Горные Елени прибыла на постой гитлеровская часть численностью до пятисот человек.

«Судя по внешнему виду и моральному состоянию солдат, — писал Киттлер, — часть эта прибыла с фронта, где русские, видать, задали им изрядную трепку. Кроме стрелкового оружия и десятка пароконных повозок с патронами и разным барахлом, никакой материальной части немцы не имеют — все остальное, вероятно, брошено в бою…»

Томашу пришлось снова отправиться к «почтовому ящику» Киттлера — отнести записку с просьбой выяснить, какое это подразделение и с какого участка фронта оно прибыло.

Два последующих дня Томаш приносил сообщения от Киттлера. Тот подробно описывал, как немцы ведут себя в селе, делился своими соображениями о том, что это, очевидно, какой-то отдельный батальон, отведенный в тыл на переформировку. Капитан — командир батальона— занял под свой штаб половину просторного дома местного старосты Немцы, видать, ничего о партизанах не слыхали, ведут себя очень беспечно, а сам капитан, обрадованный, что попал, наконец, в безопасное место, увивается возле дочки старосты и каждый день под вечер уводит ее на прогулку за околицу села.

— А вчера, — добавлял Киттлер, — в село прибыла на тягачах батарея из четырех стопятидесятимиллиметровых орудий, а также еще несколько сот немцев.

Упоминание Киттлера о том, что гитлеровцы чувствуют себя в этом окруженном лесом селе вольготно, а их командир даже гуляет с девицей за огородами, навело нас на мысль попытаться подкараулить его и захватить во время прогулки.

На следующий день группа из шести партизан во главе с Сашей Богдановым отправилась к селу Горные Елени. Осмотрев местность, Богданов решил организовать засады в двух местах у дорог, ведущих из леса в село.

Партизаны разделились на две группы и, выбрав удобные места в кустах на опушке леса, стали наблюдать за селом, крайние домики которого были совсем рядом. Погода стояла чудесная, и на улицах села виднелось много солдат.

В полдень по дороге в лес мимо сидящих в кустах Богданова, Попова и Конькова проехала подвода с двумя солдатами. Попов стал уговаривать Богданова захватить солдат, но Богданов рассудил, что лучше еще подождать.

Вскоре со стороны дороги снопа донесся скрип колес по гравию. Подвода, до верху нагруженная дровами, возвращалась в село. Один солдат с заброшенной через голову за спину винтовкой шел сбоку повозки, придерживая в руках ременные вожжи. Второго не было видно. Наконец показался и он. Догнав подводу, немец подпрыгнул, достал лежащую на дровах винтовку и, вскинув ремень на плечо, зашагал вслед за подводой посреди дороги, Да, действительно, это были какие-то беспечные немцы. Неужели они не видели установленные всюду на лесных дорогах щиты с надписью:

«Achtung! Bandengelahr!»[12]

Сидеть в засаде пришлось долго. Солнце уже стало клониться к горизонту, и Богданов начал в душе сожалеть, что не взяли тех двоих, ездивших за дровами, когда на тропинке, огибающей огороды, показался офицер с девушкой. Теперь все внимание партизан было приковано к ним. Расстояние было небольшое, и даже без бинокля можно было рассмотреть улыбающееся лицо офицера под низко надвинутым козырьком фуражки, два железных креста на щеголеватом его кителе, черную большую треугольную кобуру парабеллума на ремне, начищенные до блеска высокие сапоги. Его спутница, собираясь на это свидание, тоже принарядилась: поверх платья — яркая зеленая шерстяная кофта, волосы на голове тщательно уложены в модную в то время высокую прическу.

Они о чем-то непринужденно болтали, часто останавливались, громко смеялись, но к месту, где притаились партизаны, близко не подходили.

Богданова это начинало беспокоить. Участь гитлеровца, так или иначе, была уже решена, — в село он живым не вернется. Николай Попов удобно устроился в канавке, готовый в любой момент свалить офицера очередью… Но ведь задача-то была взять его живым!

Богданов решился.

— Когда гора не идет к Магомету, Магомет не должен сидеть в кустах, — усмехнулся он. — Я пойду к ним, побеседую. В случае чего — прикроете меня огнем.

Спрятав пистолет в карман, Богданов передал автомат Конькову и вышел на тропинку. Он постоял возле куста распустившейся ивы, срезал ножом облюбованный прутик и, вырезая на гладкой зеленой коре замысловатые узоры, тихонько двинулся навстречу приближавшейся парочке.

Подойдя поближе, Богданов достал из кармана портсигар, взял в зубы сигарету и, похлопав себя по карманам, «обнаружил», что спичек у него нет.

— Битте… раухен… фойер… — сказал он гитлеровцу, показывая на сигарету и давая понять, что он просит прикурить.

Офицер клацнул автоматической зажигалкой. Молниеносным движением Богданов схватил вытянутую руку офицера, рванул его на себя и подставил ножку. Фашист, даже не вскрикнув, как сноп слетел в канаву и зарылся носом в мох. Не дав ему опомниться, Богданов одним рывком втащил его в кусты.

Насмерть перепуганная девица еще не успела прийти в себя, как на тропинке уже никого не было.

Сидя под сосной и просматривая удостоверение личности гауптмана Курта Шульте, поглядывая на приколотые под левым карманом его кителя железные кресты первого и второго классов, на красно-бело-черную ленточку в петлице, я, до того как начать допрос, пытался определить, для себя отгадать, что за человек этот гауптман, так сказать, в чистом виде, без упаковки: без погон и без наград, без офицерского звания и без «бычьего глаза» — маленького кружочка со свастикой, значка члена нацистской партии. Каков он, этот нацист, потирающий сейчас поврежденную руку и, как затравленный волк, с испугом поглядывающий на сидящего рядом Богданова? Как он поведет себя? Будет ли давать показания, или, зная, что у партизан нет лагерей для военнопленных, будет молчать и очертя голову бросится навстречу своей гибели?

Вскоре гауптман Курт Шульте, командир 83-го артиллерийского полка 100-й легкой пехотной дивизии заговорил. Он говорил не умолкая, стараясь купить себе жизнь подробным рассказом о своем полке, об убитом командире, которого он заменил как старший по званию, рассказал о том разгроме, который был нанесен его дивизии советскими войсками под Нейсе, говорил о частях, сменивших их на фронте.

Богданов сидел, отвернувшись от захваченного им гитлеровца. Казалось, с той самой минуты как немец торопливо, захлебываясь и проглатывая окончания слов, заговорил, он потерял всякий интерес для Богданова и своей трусостью вызывал только презрение.

Александр Ефремович Богданов.

В любой дружной, слаженной группе людей бывает несколько человек, которые как бы цементируют, объединяют коллектив. Ведь помимо деловых отношений, существуют личные, и они сказываются на жизни и работе такого обособленного коллектива, как партизанский отряд… Один психологически несовместимый тип может усложнить жизнь всего коллектива. Поэтому так дорог и люб для всех нас был Саша Богданов. Всем было с ним ловко. Этот общительный, находчивый парень был душой и любимцем отряда.

Не знаю, за что его больше любили: то ли за смелость, то ли за его песни. Рядом с постоянной угрозой смерти он жил как какой-то живой праздник, легкий, светлый и радостный, не унывающий сам и не дававший унывать другим.

Чаще других партизан Богданов ходил на боевые операции по захвату пленных. Задания он выполнял умело, был неистощим на выдумки, каждый раз вносил в дело что-то новое, свое, богдановское, опасное и в то же время веселое, остроумное, и удача всегда сопутствовала ему. Отличительной чертой всех операции, в которых главную роль выполнял Богданов, была их кажущаяся на первый взгляд простота и легкость.

Слушая рассказы Богданова после возвращения с очередного задания, — а рассказывать Саша умел так, что выходило, будто его, Богданова, вовсе и не было на операции, и все делали его друзья, — слушая такие рассказы, партизаны потирали руки от восторга и загорались неудержимым желанием пойти в следующую ночь с группой Богданова.

Иван Дмитриевич Сапко.

Ну чего, мол, проще сходить в город или на шоссе, обстрелять автомашину, схватить насмерть перепуганного фрица, скрутить ему руки и привести в отряд? Легко, интересно и, возможно, тоже удастся раздобыть такой же автомат «МР-43», какими щеголяли товарищи Богданова.

Человек по природе своей добрый и веселый, Богданов даже и воевал как-то особенно, никогда не ожесточаясь в пылу боя, а взятым в плен немцам сочувствовал, даже жалел их порой, забывая, что эти слабые и беспомощные люди совсем недавно были грозными врагами и яростно стреляли в него же, Богданова.

…Восемнадцатого марта Богданов с группой партизан, возвращаясь из-под Вамберга, на лесной дороге возле большого села Потштейи подбили немецкий грузовик. При перестрелке трое немцев были убиты, а один захвачен в плен. В кузове грузовика обнаружили новенький авиационный мотор и в двух длинных деревянных ящиках — восемь фаустпатронов.

Партизаны подожгли грузовик и, захватив с собой пленного и фаустпатроны, поспешно отошли в поросшие лесом горы.

Вскоре выяснилось что немец ранен в ногу. Рана была легкая: пуля, пробив сапог, задела голень, и немец сначала или не заметил ранения, или просто молчал с перепугу, но немного спустя в сапоге было уже полно крови, нога вспухла, и пленный стал задерживать движение.

Волков предложил было избавиться от фрица, а заодно и от тяжелых фаустпатронов, чтобы налегке уйти подальше и побыстрей. Но Богданов не спешил. Осмотрев рану, он помог немцу туго завязать ногу бинтом и, пока остальные отдыхали, принялся рассматривать один из фаустпатронов. Положив его себе на колени, Богданов долго изучал сделанные на трубке надписи, потянул за согнутый из толстой проволоки какой-то крючок с рамочкой на конце. Крючок с легким щелчком поднялся над трубкой. Уголком глаза Богданов заметил, что сидящий невдалеке немец в испуге шарахнулся в сторону.

— Что, фриц, испугался? — усмехнулся Богданов.

— Ауфпаси! — громко сказал немец, приподняв палец и от страха округлив глаза. — Дас ист папцерфауст. Панцерн капут! Аллее капут!

— Капут, капут! — хмыкнул Богданов. — А ты знаешь, как из него «капут» делать?

Немец молчал, не поняв вопроса.

Богданов приподнял фаустпатрон, уперся концом трубки в плечо, направил набалдашник в сторону немца, как бы целясь в него.

— Найн! — замотал головой немец, приподнялся, шагнул к Богданову, потянулся за фаустпатроном, собираясь показать, как им пользоваться.

— Еще чего захотел? — удивился Богданов, отводя руку с фаустпатроном. — Может быть, тебе еще и автомат дать в придачу?

Немец, поняв, что оружие ему в руки не дадут, на какое-то мгновение стушевался, потом огляделся по сторонам и, припадая на правую ногу, заковылял к кустам.

— Стой! Хальт! — крикнул Волков, бросившись за ним с автоматом в руках.

Но немец, не обращая внимания на оклик, сделал еще несколько шагов, нагнулся, поднял с земли длинную тонкую сухую палку, примерился, отломил от нее кусок и с обломком в руках направился к Богданову.

За эти два часа, что он пробыл в плену, немец безошибочно определил, что старшим среди партизан является именно этот невысокий, уравновешенный молодой парень с насмешливыми глазами, что именно от него зависит то главное: предстоит ли ему умереть сейчас, здесь, среди этих камней на этом склоне горы, или это произойдет потом, где-то в другом месте, или, быть может…

Он вплотную приблизился к Богданову, приподнял к груди обломок палки, оторвал и отбросил кусок отставшей коры.

— Что это, костыль? — спросил Богданов, кивнув на палку.

— Дас ист панцерфауст, — четко произнес немец, показывая на фаустпатрон в руках Богданова. — Дас ист аух панцерфауст. Модель, — показал он на свою палку. — Дорт ист панцерваген, одер танк, — кивнул он в сторону кустов, куда ходил за палкой.

С этими словами немец повернулся, сделал какие-то движения рукой над палкой, положил один конец ее себе на плечо, другой направил в сторону кустов, повел как бы прицеливаясь.

— Пш-ш-ш, — громко зашипел он и сделал левой рукой резкое движение в сторону кустов, как бы показывая, что туда что-то полетело. — Ба-ах! — громко крикнул он, имитируя взрыв.

Партизаны, разинув рты, смотрели на этот спектакль.

— Танк капут! — уверенно заявил немец, ткнув в сторону кустов палкой. — Ду аух капут! — указал он на стоящего за его спиной Волкова.

— Забавный фриц, — покрутил головой Богданов и, приказав партизанам забрать с собой фаустпатроны, повел группу дальше в горы.

Всю эту историю очень подробно рассказал мне прибывший от Богданова связной Георгий Постников. В отряде все его почему-то называли «Жора из Одессы», хотя родом он был из-под Жданова. Едва ли кто из партизан знал его фамилию, но «Жору из Одессы» знали все.

Оказывается, Богданов решил пока отсидеться в лесу под Потштейном: возвращаться в отряд нужно было по безлесной местности, а раненный в ногу немец не мог быстро двигаться, и открытый участок группа за ночь не одолеет. Поэтому Богданов просит прислать с Жорой Колю Попова, знавшего немецкий, чтобы на месте допросить немца. Очевидно, пленный чем-то заинтересовал Богданова.

Пожалуй, лучше всего было мне самому отправиться вместе с Жорой и допросить пленного.

— Каким путем ты добирался сюда? — спросил я Жору, разворачивая карту.

— О, тут целая история вышла, товарищ майор.

— Ты короче, без историй.

— А если короче, так вот где-то тут, — обросший рыжими волосами толстый Жорин палец заскользил по карте. — Да, вот точно тут, возле села Нова Литице, я вышел из леса на дорогу. Автомат спрятал под пальто и решил идти по дороге, чтоб не терять время. Смотрю, напротив домика дорожного мастера возле дерева велосипед стоит — видать, мастер на обед приехал. Ну, я не стал его дожидаться, вскочил на велосипед и катанул под горку. Проехал напрямик через Малу Льготу, Раец и Скорженицу прямо в наш лес.

— Значит, украл велосипед у мастера.

— Но ведь это для пользы дела, а не для себя, товарищ майор. Я хотел как скорей, как лучше…

— Как скорей, как лучше, — невольно повторил я Жорины слова, не зная, стоит ли ругать за этот проступок парня, решившегося ради быстрейшего выполнения приказа катить на украденном велосипеде через села, где стоят немцы.

Через два часа Франтишек Ванясек на своей «антилопе» вез нас с Жорой по дороге к Потштейну. Когда подъезжали к селу Нова Литице, Жора кивнул в сторону одиноко стоящего у дороги домика.

— Вот тут я сегодня временно позаимствовал велосипед.

— Так вот завтра ночью и доставишь его сюда же.

— Разумеется, — уверенно подхватил Жора. — Куда он денется. У меня, как в сберкассе!

Проехав еще с километр, мы попрощались с Ванясеком и свернули в лес разыскивать группу Богданова. Уже вечерело, когда уверенно и неутомимо шагавший впереди Жора заявил, что до цели уже близко.

Группа расположилась на пологом каменистом склоне горы, поросшем высокими елями. Возле плоского камня, застланного пятнистой немецкой плащ-палаткой, сидели трое партизан и, размахивая трофейными картами, резались в подкидного дурака. Под соседней елкой, с головами укрывшись плащ-палатками, спали трое или четверо партизан. По торчавшим из-под края палатки немецким сапогам со сбитыми каблуками в одном из спящих можно было угадать Мишу Волкова.

Чуть дальше, под следующим деревом, сидели два немца. Потом я рассмотрел, что немец только один. Вторым был Cepгей Давыдов, успевший уже переодеться в немецкую шинель с ефрейторскими нашивками на рукаве и зимнюю тирольскую шапку — очевидно снятые с убитых утром на шоссе немцев.

Заметив нас, Богданов смешал карты, поднялся навстречу. Сжато и четко, как это он всегда делал, доложил обо всем, что видели под Вамбергом, об утренней диверсии на шоссе, передал взятые у немцев солдатские книжки.

Вместе с Богдановым подошли к пленному. Давыдов поднялся и отошел в сторону. Немец тоже попытался вскочить, неловко вытянув раненую ногу, но я приказал сидеть, и он, услыша немецкую речь, удивленно вскинул брови и снова прислонился спиной к стволу дерева.

На вид лет тридцати пяти. Худощавое продолговатое лицо с правильными чертами. По бокам рта две резкие складки. Сеть морщинок вокруг внимательных, настороженных, прищуренных глаз.

На вопросы отвечает четко, не раздумывая, не отводя глаз в сторону. Густав Фолькнар, слесарь-механик из Цвикау, в армии с 1940 года, был в Бельгии, во Франции, в Польше. В боях не участвовал. Он высококвалифицированный механик. Почти всю войну провел в ремонтных мастерских. До контузии работал на ремонтной летучке в 16-й танковой дивизии. Два месяца пролежал в госпитале. Сейчас ехал в город Табор. Слышал, что вблизи Табора есть какой-то учебный полигон. Спутников своих он не знал. Те везли авиационный мотор на аэродром в Высоке Мыто.

— Чем тебя удивил этот фриц? — спросил я Богданова, отходя с ним в сторону и закуривая.

— Ничем он меня не удивил. Но он знает, как пользоваться фаустпатроном. Показывал тут, но мы никто хорошо язык не знаем и ни черта не поняли. А дело очень серьезное.

— Каждый немец знает, как стрелять из фаустпатрона. Это у любого могли узнать.

— Но раньше у нас не было фаустпатронов, — вел свое Богданов. — Расскажет подробно устройство и пусть катится ко всем чертям отсюда, — неожиданно закончил он.

— То есть как «катится»? — не понял я. — Отпустить его, что ли предлагаешь?

— Так ведь жаль… Рабочий же…

— Ах вот как… — задохнулся я от обиды. — Тебе его жаль стало?.. А мне, выходит, не жаль?.. Ты предлагаешь отпустить, значит, в душе перед собой уже оправдался, и, выходит, ты добрый… А я не могу себе это позволить, и, выходит, я злой? Кого я должен просить, чтоб за меня это решил? Ну, скажи, что молчишь? Или каждый раз в Центр докладывать, пусть, мол, там думают? Так ведь за дураков сочтут… Иди лучше бери фаустпатрон, пойдем учиться.

Богданов молча направился к большому, обросшему мхом камню, возле которого лежали головастые, похожие на огромные булавы фаустпатроны, а я жадно курил новую сигарету, пытаясь прийти в равновесие. Вольно или невольно Богданов задел самую болезненную для души и самую тяжкую сторону работы партизан в тылу врага. Здесь почти каждый взятый в плен немец давал какую-то информацию. Значит, без пленных не обойтись. И чем их больше, тем лучше.

Но у партизан нет лагеря для военнопленных. Значит, после каждого допроса надо давать приказ о расстреле. Как не настраивай себя на то, что идет небывалая по своей ожесточенности война, что перед тобой жестокий и беспощадный враг, у которого только что выбито из рук оружие, — ничего не помогает. Одно дело видеть врага в бою и совсем другое — допрашивать его, слышать его голос, видеть весь его человеческий облик… И все равно найти какой-то другой выход, отдать другой приказ не имеешь права. Как это невыносимо!

Подошел Богданов с фаустпатроном в руках. Мы много слышали об этом, еще довольно новом в то время, грозном средстве борьбы с танками, но видеть его вблизи приходилось впервые. Длинная, до метра, тонкостенная металлическая трубка, на конце которой, как набалдашник, укреплена тяжелая противотанковая граната. На трубке, ближе к гранате, укреплен складной проволочный целик и какая-то рукоятка— очевидно, спусковой механизм. Как привести это оружие в действие и как попасть гранатой в цель, — трудно было представить.

Пленный стал охотно давать пояснения.

— «Панцерфауст», — так он назвал фаустпатрон, — реактивная противотанковая граната с кумулятивным зарядом. Прицельная стрельба до пятидесяти метров. Взрывается при ударе. Пробивает броню танка не силой удара, а силой взрывных газов, увеличенной и направленной кумулятивным углублением в заряде. Чтобы изготовиться к выстрелу, нужно раскрутить и выдернуть вот эту контровую проволоку, передвинуть предохранитель, поднять целик, прицелиться и нажать спуск. Надо иметь ввиду, что при выстреле из трубки выбивается длинный язык пламени, и если сзади стреляющего будет кто-либо стоять или близко окажется какое-то другое препятствие, будет сожжен и стреляющий и тот, кто за ним стоит.

Я перевел Богданову рассказ немца. Мы переглянулись. Хотя пленный разъяснил все детально, стрелять из фаустпатрона не было желания — уж больно необычным было это оружие врага.

В лесу уже сгустились сумерки. Можно было сниматься и уходить. Мелькнула мысль заставить немца произвести показательный выстрел из фаустпатрона. Тут же высказал ее Богданову.

— Только дай ему в руки гранату — бахнет в кого-нибудь. Кто его знает, что у него на уме. А терять ему нечего, — засомневался тот.

— Не бахнет. Не позволим бахнуть. Да тебя и не поймешь, то был готов отпустить фрица, а теперь боишься, что он всех нас переколотит.

Послав Волкова снять с постов охрану, я сказал партизанам, чтобы все спрятались в сторонке за камнями. Потом, положив фаустпатрон на землю, приказал немцу подойти к нему и произвести выстрел в сторону высокой сосны, стоящей на скате горы с краю поляны. Предупредил, что если он сделает попытку направить фаустпатрон хоть чуть в сторону, по нему немедленно будет дан залп.

Немец медленно подошел к фаустпатрону, с трудом нагнулся, поднял его, изготовив, положил конец трубки себе на плечо, долго и тщательно целился.

Вдруг сноп пламени вырвался у него за спиной и в то же время мелькнуло пламя впереди. Оставляя за собой длинный огненный хвост, граната пронеслась над поляной и с сильным грохотом взорвалась, ударившись в ствол сосны метрах в двух от земли.

Взрывом перебило ствол начисто. Дерево слетело со своего пня и, осев вниз, еще некоторое время стояло вертикально рядом с пнем, на котором выросло, затем стало крепиться и с шумом и треском, ломая кусты, свалилось по откосу.

Немец продолжал стоять посреди поляны по-прежнему спиной к нам. Чтобы облегчить раненую ногу, он опирался на пустую трубку от фаустпатрона. Голова его была втянута в плечи, спина напряжена. О чем он думал? Очевидно, ждал, что в любой миг сзади может прозвучать очередь.

«Отпустить! Отпустить! Пусть идет, куда хочет, — охватила меня настойчивая мысль. — Пока доковыляет до дороги, мы будем уже далеко. Все расскажет! Ну и пусть. Да и что он может рассказать такого, что принесет нам беду? Он знает, когда ушел Жора и когда он вернулся обратно, по времени можно приблизительно определить, как далеко ходил посыльный. Но ведь никто не знает, что Жора ехал на велосипеде, а обратно мы приехали на автомашине… Богданов прав — этому человеку можно сохранить жизнь».

…Когда Центр приказал нам выяснить, какие крупные штабы находятся в районе Градца-Кралове, мы немедленно сообщили все, что нам было известно об этом городе.

Ничего особенного, что могло бы вызвать усиленный интерес штаба фронта, здесь не было. Но Центр дал повторный запрос, и можно было догадываться, что какой-то крупный штаб противника сменил свое место расположения, и наше командование предполагает, что он находится теперь где-то возле Градца-Кралове. Надо искать.

Немедленно по нашей просьбе несколько подпольщиков выехали в города Наход, Трутнов, Карлов Двур и Ичин. Все они поехали по кольцевому маршруту с тем, чтобы потом, когда все они побывают в каждом из этих городов, можно было сопоставить и проверить собранные сведения.

Вернувшийся из Яромержа Милослав Вовес доложил, что на станцию Езефов под Яромержем прибыл усиленно охраняемый состав из классных камуфлированных пассажирских вагонов. На каждом вагоне ниже широких окон с зеркальными стеклами выведена надпись: «Armее Mitte Р.» Было ясно, что этот состав принадлежит штабу группы армий «Центр». Ездившие в Карлов Двур подпольщики один за другим сообщили, что на курорте «Велиховки» под Яромержем разместился крупный немецкий штаб.

Наконец из Яромержа возвратился Иозеф Киттлер. Этот немногословный скромный человек с умными внимательными глазами за толстыми стеклами очков долго и обстоятельно докладывал о результатах своей трехдневной поездки. После его рассказа в Центр было сообщено:

«Соколову. По уточненным данным установлено: в Велиховках, что 16 км севернее Градец-Кралове, дислоцируется штаб главнокомандующего немецкими войсками в протекторате. Главнокомандующий фельдмаршал Шернер. При штабе находится еще генерал-полковник Рихтер, генерал-лейтенант Бойрут и группенфюрер СС Пюцклер. Узел связи при штабе имеет 160 телефонных линий, обслуживается 60 человеками.

Штаб, расположенный в Ческа Скалице, подчинен Шернеру. В него входят: генерал-полковник Гейгер, начальник жел. дорог Чехии подполковник Линдеман и начальник шоссейных дорог майор Монке. Крылов».

Из штаба фронта ответили:

«Поступившие от вас данные очень ценны. Большое спасибо…»

Утром двадцатого апреля группа партизан в двенадцать человек во главе с Сашей Богдановым была направлена в район Яромержа с задачей выяснить, по каким дорогам из Езефова и Велиховок чаще всего проезжают офицеры связи, организовать засаду и захватить одного из них, допросить на месте. Если пленный и взятые при нем документы не будут представлять особого интереса — операцию повторить. Пленных живыми доставить в отряд. Срок выполнения — четверо суток.

Мы рассчитывали, что, двигаясь все время лесом, где можно было не особенно соблюдать меры предосторожности, группа за долгий весенний день сможет пройти тридцать километров и еще засветло выйти на северо-западную окраину лесного массива километрах в пяти от города Градец-Кралове. Здесь партизаны сделают трехчасовой привал и, отдохнувшие, под покровом ночи, сделают еще один небольшой переход по открытой местности строго на север к небольшому лесочку — единственному здесь удобному месту для засады. Через лесок проходила дорога из Езефова на Тыниште и дальше на юго-восток. Тут, в непосредственной близости от крупного штаба врага, было больше шансов захватить интересного пленного, хотя в то же время неизмеримо увеличивалась и опасность.

…Часам к шести вечера усталые, потные, вконец обессиленные партизаны вышли на опушку леса возле села Свинары и расположились в крайних густых кустах. Впереди по покрытому молодой зеленой травой лугу извивалась, выписывая причудливые петли, речка Орлица. Сразу же за речкой, вдоль шоссе Градец-Кралове — Тыниште, почти сливаясь одно с другим, вытянулись села Блешно и Непасице.

По шоссе изредка проезжали автомашины. С громким треском, донесшимся до опушки леса, навстречу друг другу пронеслись два мотоциклиста. Затем было видно, как по невысокой насыпи, тянущейся параллельно шоссе, неторопливо прошел рабочий поезд от Градца-Кралове. Сошедшая на остановке в Блешно группа людей быстро растаяла на сельской улице.

К наблюдавшему за селом Богданову подполз его друг Николай Попов.

— Почему не отдыхаешь? — устало спросил Богданов, не отрываясь от бинокля.

— Знаешь, Саша, я плащи в лесу оставил, — хриплым от усталости и волнения голосом сказал тот.

— Где в лесу? — резко повернулся к нему Богданов.

— У ручейка. Как первый раз утром останавливались перекурить у Горных Еленей.

— А, черт! — стукнул кулаком по земле Богданов. — Знаешь ты, чем это для тебя пахнет? Ведь это же километров двадцать пять с лишним. Сорвал операцию! Неужели ты, дурья голова, за целый день не заметил, что мешок потерял?

Попов молчал, лежа ничком и обхватив руками голову. Он и сам прекрасно понимал, что из-за его оплошности группа не сможет выполнить задачу.

Два черных немецких резиновых плаща и металлические нагрудные бляхи полевой жандармерии он еще сегодня утром аккуратно сложил в свой вещевой мешок. Две черные лакированные каски с эмблемами СС взялся нести Бердников. В этих плащах и касках Попов с Бердниковым под видом фельджандармов должны были останавливать проезжающие автомашины и выбрать нужного для захвата немца.

Утром на привале Попов пошел к журчавшему в кустах ручейку напиться. В то время Богданов дал сигнал двигаться дальше. Наполнив на дорогу флягу, Попов не удержался от искушения и умылся холодной прозрачной водой, затем, вскинув на плечо автомат и не одевая на мокрые волосы шапку, довольный и веселый от умывания, от радостного весеннего утра, торопливо зашагал вслед за группой. Мешок с злополучными плащами так и остался лежать, забытый под кустом…

— Что же делать будем, а? — с отчаянием в голосе спросил Николай, взглянув на хмурого Богданова. — Может, подождете меня здесь, пока схожу за мешком?

— Думай, что говоришь! Двадцать пять километров туда, столько же обратно. Это когда ты придешь? Завтра к вечеру. Да и каков ты будешь? Идти дальше не сможешь. Значит, снова ночь уйдет, пока отдохнешь, отоспишься… А днем дальше не сунешься. Считай, двое суток улетит, — Богданов вытащил из сумки карту, молча склонился над ней.

Организовать засаду здесь было невозможно — вдоль дороги одно за другим вытянулись села.

Карандаш Богданова медленно двигался вдоль шоссе. Вот сразу за селом Непасице шоссе свернуло влево, пересекло железную дорогу, вползло в небольшое местечко Требеховице, затем снова отклонилось на юго-запад, пересекло черную полоску железной дороги, вошло в лес и дальше, прямое как стрела, устремилось к Тыниште.

Карандаш остановился в лесочке. Очень удобное место. «Вот здесь, в километре от переезда, и засядем», — решение принято, и сразу повеселевший Богданов поделился своими мыслями с Поповым. Тот воспрянул духом, готовый лезть хоть к черту в зубы, лишь бы не идти за забытым в лесу мешком.

Отдохнув еще с часок и плотно перекусив, группа в наступившей темноте двинулась вдоль опушки вправо — к новому месту засады. Возле села Штенков вброд перешли Орлицу и по мокрому лугу подошли к выступу тыништского леса, через который проходило шоссе. Настороженные и неслышные, как тени, партизаны подкрались к самой обочине и стали наблюдать.

За каких-нибудь полчаса мимо в обе стороны проехало несколько автомашин и на большой скорости промчались три мотоциклиста. Дорога и ночью была оживленной.

Богданов решил отвести группу назад, в большой лес за село Штенков, за день раздобыть длинный кусок проволоки и в следующую ночь поймать здесь мотоциклиста.

Днем, пока остальные отсыпались в густой молодой посадке, Попов с тремя партизанами ушли далеко в сторону — к белецкой водяной мельнице. Там взяли у мельника пилу и, срезав три телефонных столба, раздобыли два длинных мотка крепкого стального провода.

С наступлением темноты хорошо отдохнувшие за долгий весенний день партизаны снова были у дороги. Один конец проволоки Богданов намертво закрепил за бетонное основание телеграфного столба, а другой конец замотал за ствол высокой сосны на противоположной стороне шоссе. Туго натянутая стальная струна протянулась в метре над дорогой. Смертельная ловушка для мотоциклистов была готова.

Богданов с Поповым присели под сосной, на которую был намотан конец проволоки. В напряженном ожидании прошел час, а дорога, как назло, была пустынной. Наконец справа, со стороны Тыниште, послышался шум моторов. По стволам придорожных деревьев замелькали отблески света фар. Подходила целая колонна. Богданов приподнялся, отпустил конец проволоки, и она упала на землю. Издали все отчетливее доносилось звяканье гусеничных траков.

— Танки! — шепнул Попов на ухо Богданову.

Высекая гусеницами из камней отчетливо видимые в темноте искры, мимо с грохотом пронесся бронетранспортер, за ним, надрывно урча моторами, долго катились огромные, тяжело груженные грузовики. Очевидно, везли боеприпасы со склада из-под Тыниште.

Колонна только скрылась за поворотом, как справа снова появился свет одиночной фары.

— Мотоцикл! — дернул Попов Богданова за плечо. — Вот черт, а проволоку, наверное, перебило гусеницами.

Богданов потянул за конец. Нет, проволока была цела. Торопливо обмотав ее вокруг ствола, Богданов прилег на корни.

На огромной скорости, подпрыгивая на выбоинах, мотоциклист летел к своей гибели. Страшный удар вырвал его из седла. Крепкая проволока лопнула от удара. Даже могучая сосна, под которой сидели Богданов с Поповым, вздрогнула до основания. Сверху посыпался дождь хвои и сухих шишек.

Мотоцикл сам свернул влево, свалился в кювет и опрокинулся. Мотор заглох, яркий, острый луч фары уперся в вершину соседнего дерева.

Посреди дороги, широко раскинув руки, лежал навзничь мертвый мотоциклист в шинели с обер-ефрейторскими нашивками. Каска с лопнувшим ремешком валялась в стороне.

Приказав унести убитого в кусты, Богданов подбежал к мотоциклу. Кто-то из партизан уже успел разбить фару ударом приклада. Мотоцикл оттащили подальше от дороги, и все быстро двинулись в глубь леса.

Прошли с полкилометра и остановились. Обыскав карманы убитого, Попов принес Богданову парабеллум в треугольной кожаной кобуре, зажигалку, часы, солдатскую книжку. Богданов присветил фонарем, полистал. На многих страницах — четкая готика записей о прохождении службы. Последняя запись в рубрике «Часть-назначение» гласила: «1317-й учебный полк 153-й учебной пехотной дивизии». Где этот полк находится, откуда и куда ехал хозяин книжки — спросить было не у кого.

Богданов решил снова пойти к дороге и повторить попытку.

— Снова схватим мертвяка, — недовольно забурчал Попов. — Лучше давайте обстреляем. По ногам и мотоциклу будем бить.

Но Богданов настоял на своем. На этот раз проволоку протянули не под прямым углом к дороге, а по диагонали, и решили второй конец только два раза обвить вокруг дерева — может быть, это смягчит удар.

В засаде сидели долго. Несколько раз приходилось опускать проволоку перед проезжавшими автомашинами. Один раз из-за поворота показалась фара приближающегося мотоцикла. Приготовились его встретить, но в последний момент вдали заметили огни приближающейся автоколонны, и проволоку снова пришлось опустить на землю.

Уже под утро, когда восточная часть неба начала заметно светлеть, а от села Штенков стало доноситься пение петухов, на шоссе со стороны Тыниште показалась мигающая желтая точка и глухо донесся треск мотоциклетного мотора.

Все произошло в несколько минут. Разбитый, искореженный мотоцикл был оттащен в кусты, а потерявшего сознание мотоциклиста тащил на своих могучих плечах Николай Попов.

Первую передышку сделали на берегу речки Орлица у самой опушки «своего» большого и надежного леса.

Осторожно опустив пленного на землю, вконец обессиленный Попов свалился рядом, жадно припал к фляге с водой.

Богданов склонился над немцем, отстегнув врезавшийся в подбородок ремень, отбросил в сторону каску, расстегнул пуговицы плотного прорезиненного плаща.

Пленный оказался штабсфельдфебелем со множеством орденских планок на мундире. По всему видать — старый, бывалый вояка.

Богданов зачерпнул каской воды из реки, вылил ее на голову немца. Тот очнулся, долгое время не понимал, что с ним и кто эти люди. Окончательно он пришел в себя уже далеко в лесу, где группа остановилась на дневку. Очевидно, еще надеясь на что-то, охотно стал давать показания.

Вот уже два месяца он выполняет обязанности офицера связи при штабе группы армий «Центр». Сейчас ехал из Оломоуца, куда отвозил пакет в мотомехполк «Ютербег» 16-й танковой дивизии. Содержание пакета ему неизвестно. Вот расписка командира полка о получении пакета.

Неделю назад в здании санатория «Велиховки», где размещается штаб, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Шернер проводил совещание. На совещание были вызваны командующие армиями, командиры корпусов и дивизий. Нет, он, конечно, не присутствовал в кабинете фельдмаршала. Но кое-что слышал потом из рассказов работников штаба.

Фельдмаршал в самой резкой форме ставил вопрос о железной дисциплине, о мобилизации всех больных из госпиталей, потребовал от офицеров жестоко карать всякое непослушание, немилосердно расправляться с местным населением.

— При наименьшем намеке на сопротивление, — приказывал разъяренный фельдмаршал, — карать немедленно и жестоко, не зная жалости. Из сел, которые будут сожжены, уже никто в немецких солдат стрелять не будет.

На днях во всех частях группы армий «Центр» всем офицерам от командира взвода и выше был зачитан под расписку приказ Гитлера, в котором фюрер требовал немедленно расстреливать на месте каждого, кто осмелится отступить с занимаемых позиций без приказа…

Сейчас, когда фронт снова пришел в движение и русские прорвали оборону на Нейсе, штаб Шернера лихорадочно работает день и ночь. К месту прорыва бросают все, что находится под рукой…

Богданов внимательно слушал медленный перевод Попова, делал в блокноте пометки, спокойно задавал повторные вопросы, а в душе радовался удачно проведенной операции.

…Вскоре предстояла очередная операция — взрыв моста возле села Срубы на двухколейной железнодорожной магистрали Прага — Брно. Днем 29 апреля мы с Богдановым поехали на велосипедах осмотреть мост и на месте наметить план операции.

Двадцатипятиметровый железобетонный мост повис не над рекой, как обычно, а над шоссейной дорогой, выходящей из села Срубы, Крайние домики села подходили вплотную к железнодорожной насыпи.

Мост охранялся. Два пожилых солдата-тотальника грелись на солнышке, сидя у перил моста.

Мы проехали под мостом, невдалеке остановились на обочине дороги, покурили. Решили, что ночью Богданов возьмет с собой восемь человек и сто пятьдесят килограммов тола (к тому времени тола у нас было много, и мы не скупились). Подойдут со стороны села, снимут часовых и взорвут мост. Если на мосту не окажется «карманов» — специальных камер для взрывчатки, ящики с толом сложат сверху между колеями и подорвут.

С наступлением темноты девять человек двинулись в путь. Сгибаясь под тяжестью ящиков с толом, подвешенных на длинные жерди, обливаясь потом и чертыхаясь, часа через два добрались до села Срубы.

С ящиками в руках подползли по канаве к самой насыпи. На фоне неба виднелась фигура часового, склонившегося на перила моста. Второго часового не было видно, — наверное, он стоял на той стороне моста.

— Дождемся поезда и под его шум полезем на насыпь с двух концов моста. Фрицев не бить— возьмем живыми! — зашептал Богданов на ухо Попову.

Со стороны Пардубице шел поезд. Было видно, как часовой повернулся спиной к перилам и стал смотреть на приближающиеся огни паровоза. Когда поезд загрохотал на мосту, Богданов и Попов были уже на насыпи.

Вдруг взлетела ракета. Богданов упал между рельсами. Мимо него по соседнему пути мчались последние вагоны. Прозвучала автоматная очередь — это часовой заметил Попова.

Ракета еще не успела погаснуть, как Попов ответной очередью свалил часового. Второй часовой бросился бежать вслед за поездом прямо на лежащего на полотне Богданова. Подпустив немца вплотную, Саша схватил его за ногу. Тот споткнулся и, вытянув вперед руки, упал на шпалы. Автомат отлетел в сторону.

Богданов мигом насел на гитлеровца и скрутил ему руки за спину. Подоспел Попов, и они вдвоем быстро связали немцу руки куском шнурка. Остальные партизаны к тому времени втащили ящики на мост (как мы и думали, «карманов» на мосту не было). Два ящика положили на середину моста и стали прилаживать запальную трубку.

Вдруг со стороны станции Хоцень послышался шум приближающейся мотодрезины. Дрезина, не дойдя до моста метров двести, остановилась. В воздух взвилась ракета. Оказывается, немцы на станции услышали стрельбу и поехали к мосту выяснить обстановку.

— Все ящики на середину. Быстро! — командовал Богданов. — Так. Теперь забирайте фрица и марш все отсюда!

Богданов поджег шнур и кубарем скатился с насыпи.

Полтораста килограммов тола рванули мост. Эхо взрыва прокатилось вдоль села. Было слышно, как в ближних домиках вылетели стекла, с некоторых крыш посыпалась черепица…

На опушке леса группа остановилась перекурить. Богданов присел возле пленного немца, долго молчал.

— Что будем делать с фрицем? Может быть, отпустим? — вдруг спросил он.

Ребята молчали, озадаченные неожиданным предложением Богданова.

— Командир за это не похвалит, — наконец возразил Попов.

— А на какой черт командиру этот старый хрыч? Что он может сказать, кроме «Гитлер капут»? Расскажет, как плохо он мост охранял, что ли? — вел свое Богданов.

Немец, поняв, что разговор идет о нем, что вот сейчас наступают его последние минуты, испуганно затоптался на месте, шумно хватая ртом воздух.

— Гитлер капут! — вдруг громко сказал он и упал на колени.

Все дружно расхохотались.

— Ну, это не новость. Это мы и без тебя хорошо знаем, — добродушно сказал Богданов и разрезал шнур, стягивающий за спиной руки пленного. — Давай, дедок, иди домой, нах хаузе, к матке, к киндер. Рассказывай всем, что «Гитлер капут!» — подтолкнул он немца в спину. Тот вдруг громко зарыдал и побежал в поле.

Это было двадцать девятого апреля. А через два дня Саши Богданова не стало…

Злата Прага

В Прагу поезд прибыл поздно ночью. Пичкарь с чемоданом в руках вышел на слабо освещенный перрон. В потоке устремившихся к выходу пассажиров нашел взглядом Аккермана, двинулся следом за ним. У выхода— толпа, какие-то крики. Там снова просматривали чемоданы и узлы.

Аккерман подал знак идти в сторону. Через служебный проход вышли на пустынную площадь. Трамваи уже не ходили. Аккерман повел кружным путем по узеньким кривым затемненным улочкам. Шли долго, часто останавливаясь, прислушивались, не идет ли патруль. Встреча с немецкими патрулями сейчас была бы совсем некстати.

Наконец пришли к большому старинному дому, выходящему фасадом на узенькую, выложенную стертыми каменными плитами улицу. Аккерман открыл низкую, сбитую из толстых дубовых досок и окованную железными полосами дверь, поманил к себе Пичкаря.

— Осторожно, — шепнул он, — здесь лестница вниз.

Придерживаясь за гладкий поручень, нащупывая ногами ступеньки, Пичкарь спустился, подождал, пока хозяин закрыл дверь, и включил свет.

— Ну вот мы и дома. Раздевайтесь, чего же вы? Чемодан я сейчас пристрою на место.

Полуподвальная однокомнатная квартира. Побеленный известью коридор с каменной лестницей у выходной двери. Крохотная кухонька, пристроенный сбоку туалет и небольшая квадратная комната с одним окном, закрытым плотной темной шторой.

В комнате — деревянная кровать, рядом с пей, в углу, шкаф для одежды, узенький потертый кожаный диван, полка с книгами и у стены под окном стол с парой стульев. Жилье холостяка. Но в комнате чисто. Каждая вещь на своем месте. Видно, что хозяин любит порядок.

— Здесь я живу недавно, — пояснил Аккерман, заметив, как Пичкарь рассматривает корешки книг на полке. — До оккупации имел квартиру в другом доме, получше. Потом обменял. Ну, кровать будет в вашем распоряжении, а мне, коротышке, и диван впору. Давайте будем отдыхать — мне рано вставать на работу.

Радист Дмитрий Васильевич Пичкарь.

Утром, сразу после завтрака, Аккерман стал торопливо собираться. Просматривая бумаги в папке, говорил:

— До моего прихода на улицу не выходите. Постараюсь вернуться пораньше и за день выяснить некоторые вопросы, связанные с вашей легализацией. Вечером поговорим обо всем подробно.

Целый день Пичкарь валялся на диване, одну за другой листал книги, рассматривал рисунки и гравюры… Отгороженный от всего мира толстыми стенами древнего дома, чувствовал себя в запертой квартире, как в камере тюрьмы. Сквозь небольшое, а от непомерной толщи стены казавшееся еще меньшим, окно можно было рассмотреть только ноги проходящих мимо людей и серую стену дома на той стороне улицы.

Ярослав вернулся домой лишь к вечеру, голодный и вконец обессиленный беготней по городу.

После ужина удобно расположились на диване, закурили, и Аккерман, щурясь от табачного дыма, начал рассказывать все, что удалось сегодня выяснить:

— В начале апреля гитлеровская ставка приняла решение превратить Прагу в «крепость» и разработала план ее укреплений. Комендантом «крепости Прага» назначен генерал Тоуссайнт, который 10 апреля утвердил тайный план обороны Праги. С планом ознакомиться не удастся, но основная концепция плана такова: «Прага будет при любых обстоятельствах обороняться как против внутреннего, так и против внешнего неприятеля». План этот начинает приводиться в действие. Точно установлено, что все пражские мосты через Влтаву, а их в районе города двенадцать, подготавливаются к взрыву. Имеются сведения, что на юго-восточной окраине Прaги начали возводиться полевые укрепления. В город прибыло несколько тяжелых артиллерийских батарей. Думаю, что обо всем этом небезынтересно знать советскому командованию. Как, по-вашему?

— Да, — поднял от блокнота голову Пичкарь, — я сейчас свяжусь с Центром.

Он пересел к столу, на чистом листе бумаги долго составлял радиограмму, вычеркивал отдельные слова, сокращая текст до минимума, наконец, удовлетворенный, прочитал его вслух по-чешски Аккерману. Тот молча одобрительно кивнул головой. Тщательно порвав все свои предварительные записки, Пичкарь сунул обрывки в горящую плиту.

— Ярослав, у вас нет подводки от уличной антенны? — спросил склонившегося над газетой Аккермана.

— Какой антенны? — не понял тот.

— Уличной антенны для радиоприемника.

— У меня нет радиоприемника. Поэтому и антенны никакой в квартире нет. А что, это необходимо? — забеспокоился он.

— Да нет, почему. Попробуем так… — неуверенно буркнул Пичкарь. — С уличной антенной было бы надежней.

Он достал из чемодана рацию и батареи питания. Шнур антенны перебросил через шкаф. Противовес протянул в коридор, подключил питание, воткнул вилки ключа и наушников. Аккерман, затаив дыхание, наблюдал за действиями радиста. Через несколько минут все сведения, какие ему удалось собрать по крупицам, будут лежать на столе у какого-то неизвестного ему советского генерала…

Дав лампам нагреться, Пичкарь поправил на голове наушники, осторожно покрутил рукоятку настройки передатчика, четкими, почти неуловимыми движениями кисти стал выбивать на ключе свои позывные. Синяя лампочка на панели замигала, фиксируя точки и тире, уходящие в эфир.

Пичкарь переключился на прием. Весь превратился в слух. Позывных Центра не было. В наушниках какой-то прерывистый шорох. Чуть подправил верньер настройки приемника. Послышалась частая, еле различимая морзянка какой-то радиостанции.

Снова Пичкарь послал в эфир серию своих позывных Долго слушал ответ. И так несколько раз. Ответа не было. Центр не отзывался. В чем дело? Ведь его должны слушать круглые сутки.

— Здесь работать нельзя, — решительно заявил Аккерману, сбрасывая наушники. — Полуподвальное помещение, толстые стены, кругом высокие каменные постройки. Мы здесь, как в каменном мешке. Развернуть антенну на всю длину нет места. Связи отсюда не будет. Надо искать другую квартиру, с уличной антенной.

Озадаченный первой неудачей, Аккерман долго расхаживал по комнате, затем решительно бросился к шкафу, одел пальто, шляпу.

— Куда вы? — удивился Пичкарь, упаковывая рацию.

— Пойду к товарищу. Здесь недалеко. У него за городом в лесу маленькая дачка. Возьму ключ. Завтра поедем за город. Будете работать там.

Рано утром с объемистыми рюкзаками, в которых были упакованы рация с батареями, теплое шерстяное одеяло и продукты на два-три дня, пришли на вокзал и пригородным поездом Прага — Добриш благополучно добрались до остановки Клинец. Здесь Аккерман, минуя село Клинец, уверенно направился по тропинке вправо, в сторону поросших лесом высоких холмов.

Некоторое время шли по заброшенной узкой лесной дороге. По обе стороны от дороги тут и там по склону холма виднелись маленькие, порою совсем крохотные постройки, сделанные из досок и фанеры. Это были лесные «хаты», или «буды», как называли их чехи, — маленькие дачки, куда пражане в летнюю пору приезжали в свободное время отдохнуть на лоне природы. Все они когда-то были окрашены в яркие тона, но краска на многих из них потускнела, облупилась, стекла в окнах были разбиты — то ли хозяевам этих дачек было сейчас не до отдыха, то ли и самих хозяев уже не было в живых.

Вскоре Аккерман свернул в сторону от дороги и вывел Пичкаря на небольшую полянку, посреди которой стояла на удивление нарядная, окрашенная зеленой краской «хатка» с крошечной открытой верандочкой. Два окна по обеим сторонам от входной двери были закрыты плотными, тоже выкрашенными в зеленый цвет ставнями.

— Ну, вот мы и пришли, — удовлетворенно сказал Аккерман, открывая ключом дверь дачки.

Пичкарь снял шляпу, вытер платком вспотевший лоб, огляделся. Со всех сторон к даче подступал лес. Лужайка перед входом поросла первой свежей травкой. В просвете между деревьями, далеко внизу у подножия горы виднелась серая лента дороги Прага — Пршибрам. По ней в сторону Праги двигалась колонна крытых грузовиков. Порыв легкого ветра донес снизу едва слышный гул моторов.

— Заходите! — окликнул Аккерман из раскрытой двери.

В узкий коридор выходили две двери. Аккерман уверенно открыл правую, очевидно, он бывал здесь уже не раз. Из комнаты пахнуло запахом необжитого жилья. Чувствовалось, что здесь давно никого не было. Не привыкшие к темноте глаза вначале не различали предметов. Сквозь узкую щель в оконной ставне в комнату проникал только топкий луч солнца.

Аккерман снял со спины мешок, сел на деревянную кровать.

— Чья это хата? — спросил Пичкарь, присаживаясь к Аккерману и растирая натертые лямками плечи.

— Хозяин дачи— Пешек Франтишек, мой старый, еще довоенный приятель и друг, — ответил Аккерман. — Здесь можно будет находиться сколько понадобится. Если, конечно, удастся отсюда связаться с Центром, — добавил он, вставая. — Я пойду открою ставню, и давайте попробуем.

Пичкарь принялся распаковывать рацию. Приоткрыл окно, подал Аккерману конец антенны с небольшим грузиком. Тот изловчился, забросил грузик на высокий густой куст сирени.

Пичкарь отстучал позывные, переключился на прием, затаив дыхание, склонился над рацией, медленно поворачивая верньер, следил за тоненькой дрожащей стрелкой. И тотчас же в уши ударил четкий ответный писк морзянки. Пичкарь замер.

— Есть! — крикнул он радостно, поворачиваясь к Аккерману и срывая с головы наушники. — Есть! Слышите, как стучит Центр?

Аккерман схватил наушник, прижал черный эбонитовый кружок к уху. Радостная улыбка осветила его лицо.

Вдруг писк в наушниках прекратился. Аккерман испуганно глянул на радиста.

— Ничего, — успокоил тот, — теперь слушают нас. Начинаем.

Повторив два раза свои позывные, Пичкарь сразу же начал передавать текст шифровки.

Получив квитанцию о приеме радиограммы, Пичкарь сбросил наушники, вытер ладонью вспотевший лоб, взглянул на часы. Сеанс длился пятнадцать минут. «Хорошо. И впредь надо передавать только одну радиограмму за сеанс, — подумал он. — Иначе засекут».

— Значит, пока будем работать здесь, — прервал его мысли Аккерман. — Каждый день к семи вечера будем приезжать сюда я или Пешек, хозяин этой дачи. Будем привозить для вас продукты и сведения, какие удастся раздобыть. Насчет Пешека не беспокойтесь, — твердо добавил он, заметив удивление в глазах Пичкаря, — верный человек! Ему я доверяю, как самому себе. Пароля между вами не будет. Пешека узнаете сразу — на правой руке у него не хватает двух пальцев, среднего и безымянного. Он вам покажет свою руку, это и будет паролем. Та, другая, дверь ведет в кухню, — продолжал Аккерман. — Там есть плита и в шкафу необходимая посуда. Плиту советую не разжигать. Дым из трубы может привлечь внимание. Придется пока обходиться сухой пищей. Воду можно взять в источнике, он метрах в двухстах по склону холма. Без лишней надобности по лесу лучше не ходить. В моем рюкзаке найдете пару книг, чтоб скоротать время. Итак, вот вам ключ — и начинайте дачный сезон.

Заперев за Аккерманом дверь, Пичкарь долго сидел на кровати. Как все сложилось непредвиденно! Внутренне подготовил себя к трудностям легализации и жизни в Праге. А жизнь подсказала другой вариант. Вместо шумного города — затерявшаяся в лесу пустая «буда». Сколько дней придется прожить здесь? Но ничего, был бы смысл. А смысл вроде есть. Сейчас его радиограмма уже лежит на столе у генерала…

Легкий стук в окно вывел Пичкаря из задумчивости. Он вскинул голову. Рука машинально выхватила из кармана пистолет. Крохотная серая пичужка сидела на раме окна, наклоняла головку, заглядывала бусинкой глаза в комнату. Не заметив ничего интересного, взлетела на нависавший над окном куст сирени.

До самых сумерек Пичкарь валялся на кровати с книжкой в руках. В наступившей темноте с найденным в кухне большим эмалированным бидоном спустился по склону к роднику, набрал воды. До полуночи сидел на крылечке, прислушивался к шорохам леса, к доносившемуся снизу, от дороги, гулу автомобильных моторов.

На другой день около семи часов, как и было условлено с Аккерманом, сквозь тонкие стены дачи донеслись с улицы невнятные человеческие голоса. Пичкарь насторожился, приник к окну, выходящему на лужайку. Кто же это? Аккерман не привел бы с собой людей. Значит, немцы! Сердце забилось учащенно. Пичкарь приготовил пистолет, зажал в левой руке запасную обойму. Голос приблизился к крыльцу. Человек, вполголоса напевая какую-то песенку, медленно прошелся взад и вперед по веранде, звуки шагов затихли возле самого окна, у которого притаился Пичкарь. Ясно донесся кашель.

«Да это Пешек! — догадался Пичкарь. — На всякий случай предупреждает о своем приходе».

Звякнул ключ в скважине замка, человек вошел в коридор и запер за собой входную дверь. Ну, конечно, Пешек!

В дверь комнаты постучали.

— Входите! — громко крикнул Пичкарь и спрятал пистолет в карман.

В комнату вошел невысокий плотный мужчина лет сорока в серой суконной спортивной куртке и сером берете на голове. В левой руке он держал большой саквояж. На его крупном добродушном лице мелькнула усмешка.

— Добрый день. Привет из Праги! — хрипловатым голосом сказал он и протянул Пичкарю руку. Тот мельком глянул на нее. Средних пальцев на руке не было.

— Здравствуйте, товарищ Пешек! — радостно ответил Пичкарь, обеими руками пожимая ладонь Пешека.

— Как идет жизнь на лоне природы? — откашлявшись и с интересом приглядываясь к Пичкарю, спросил тот.

— Спасибо. Все нормально.

— Так и должно быть, — улыбнулся Пешек. — А вот подарки из Праги, — продолжал он и, опустив саквояж на пол, из кармана куртки достал большой электрический фонарик.

Ловко орудуя искалеченной рукой, он отвернул крышку фонарика, вытряхнул на ладонь круглую батарейку. Осторожно сдвинул с батарейки яркую фирменную наклейку, вынул из-под нее сложенный вдвое исписанный мелким почерком тонкий лист бумаги, протянул Пичкарю.

— Это вам от Ярослава, а это, — указал на саквояж, — от меня, — и, отвернувшись к столу, стал вновь сосредоточенно собирать фонарик.

Пичкарь подошел к окну. Внимательно дважды перечитал записку. Аккерман сообщал, что прилагает все усилия к выяснению нумерации воинских частей, находящихся в Праге. Из достоверных источников установил: в городе Ческий Брод, что 28 километров восточнее Праги, располагается штаб 93-й пехотной дивизии. Командир дивизии полковник Райсел. В окрестностях Ческого Брода дислоцируются полки этой дивизии.

— У вас будет что-нибудь в Прагу? — спросил Пешек, выкладывая из саквояжа на стол свертки с продуктами.

— Поблагодарите Ярослава, — задумчиво ответил Пичкарь и взял в руки пачку свежих газет. — Кстати, — опомнился он, — в Праге сейчас, я знаю, трудно с продуктами. Как вы все это достали? Вот возьмите, там это нужно, — протянул Пешеку пачку рейхсмарок и продовольственные карточки.

— Хорошо, я передам Ярославу, — спокойно сказал Пешек, пряча деньги в карман. — Ну, мне пора, — взглянул он на часы. — Через полчаса обратный поезд.

Так прошло несколько дней. Регулярно в одно и то же время появлялся Пешек, привозил коротенькие записки от Аккермана, свежие газеты, продукты. Кратко рассказывал о том, что происходит в Праге, какие слухи распространяются среди населения, как ведут себя немцы. Ежедневно Пичкарь связывался с Центром. Работал не на даче, а уходил за два-три километра в лес и там, всегда в разных местах, проводил сеанс радиосвязи.

…Вечером двадцать первого апреля Пешек почему-то не приехал. Очевидно, что-то случилось в Праге. Тревожные мысли не давали Пичкарю уснуть.

Утром приехал Аккерман. Рассказал, что пригородный поезд Прага-Добриш не ходит, где-то поврежден мост. Потому и не смог вчера приехать Пешек. А в Праге назревают серьезные события. Нужно, чтобы радист все время был под рукой. В городе для него уже подобрана удобная квартира.

Через час, передав в Центр радиограмму, Пичкарь и Аккерман с рюкзаками в руках уже спускались по тропинке к шоссе Прага — Пршибрам.

Немец-шофер за десять рейхсмарок охотно согласился подбросить их до Вацлавской площади. Отсюда пешком прошли на Старгородскую площадь с величественным памятником Яну Гусу в центре. Возле входа в Старгородскую ратушу Аккерман остановился. Стрелки на башенных часах показывали без пяти двенадцать.

— Сейчас подойдет Покорны, — тихо заговорил Аккерман. — Будете жить у него. На окраине Праги имеет свой дом. Человек вполне надежный. Коммунист. Изредка можно будет вести связь с Центром прямо из его квартиры. Он же поможет легализоваться. Регистрацию в полиции сделает стражмистр Вацлав Чижек. Давайте перейдем на ту сторону, — прервал он сам себя и направился к небольшой толпе людей, собравшихся посмотреть и послушать бой старинных башенных часов.

Большая стрелка часов замерла на цифре 12. Раздались звуки колокола, бронзовые фигуры, установленные по бокам главного циферблата, пришли в движение: купец затряс своим кошельком, скрипач заиграл на скрипке, смерть замахала косой. Створки окон над циферблатом открылись. Там слева направо стали двигаться фигуры апостолов во главе с Христом.

Пичкарь впервые видел это удивительное творение средневекового мастера. Построенные в пятнадцатом веке, астрономические часы с двигающимися фигурами вот уже пятое столетие каждую четверть часа привлекают к себе внимание людей и являются гордостью древнего города.

С последним ударом курантов, когда толпа начала редеть, к Аккерману подошел высокий человек лет тридцати в поношенном светлом плаще и лихо сдвинутом набок коричневом берете. Большие, немного навыкате, живые серые глаза внимательно рассматривали Пичкаря.

— Познакомьтесь, — коротко бросил Аккерман.

— Иозеф Покорны, — назвал себя незнакомец и крепко пожал Пичкарю руку. — Знакомиться подробней будем после, — добавил он. — А сейчас едем ко мне.

Трамваем приехали на тихую малолюдную улицу. По обеим сторонам — уютные особнячки, утопающие в садах.

— Позавтракаем и сейчас же поедем в полицию, — коротко бросил на ходу Покорны. — Для моей семьи вы только временный постоялец. Как ваше имя по документам?

— Отакар Вашел, фольксдойч, беженец…

— Хорошо. А вот и наш дом, — Покорны кивнул в сторону небольшого двухэтажного особняка, покрытого красной черепицей.

Пичкарь глянул на металлическую табличку на стене дома: «Улица Михельска, 472».

Через двор прошли в обширный сад, где в глубине между начинающими цвести деревьями виднелась небольшая деревянная постройка.

— Это моя мастерская, — пояснил Иозеф, вставляя ключ в английский замок. — До оккупации занимался ремонтом радиоприемников. Сейчас, иногда, ремонтирую велосипеды и мотоциклы.

Посреди квадратной комнаты, стены которой до потолка были обшиты фанерой, стоял разобранный, без переднего колеса мотоцикл. На длинном верстаке у широкого окна в беспорядке свалены слесарные инструменты, детали разобранного карбюратора.

— Ваше имущество лучше оставить здесь, — сказал Покорны, показывая на рюкзак.

Пичкарь достал из мешка завернутую в одеяло рацию. Иозеф внимательно осмотрел радиостанцию, приподнял в руках, прикидывая ее вес, одобрительно хмыкнул.

— Неплохой аппарат. Очень компактный. Километров на тысячу достает?

— Дальность устойчивой связи до полутора тысяч километров.

— Неплохо. Совсем неплохо, — себе под нос приговаривал Иозеф. — Сейчас мы для нее, голубушки, местечко найдем.

Он встал на табуретку, сдвинул в сторону одну из досок потолка и в открывшееся отверстие осторожно засунул рацию и батареи. Еще раз окинув взглядом помещение, Покорны тщательно запер дверь и повел своего «квартиранта» в дом.

В просторной, сверкающей чистотой кухне у накрытого клеенкой стола сидела молодая светловолосая женщина с ребенком на руках. Низенькая, совершенно седая старушка стояла рядом, помогала матери кормить ребенка. Круглощекий двухлетний карапуз, увидев отца и незнакомого дядю, оттолкнул тарелку с кашей, соскользнул с рук матери, бросился навстречу отцу.

— Пан Вашел временно будет жить у нас, — сказал Иозеф женщинам, молча рассматривавшим незнакомца. — Иди, Пепек, к маме. Я покажу дяде комнату.

По крутой деревянной с перилами лестнице поднялись наверх, в небольшую комнату с одним окном, выходящим в сад.

— Раздевайтесь и чувствуйте себя хозяином. Здесь вам никто не будет мешать, — заверил Иозеф.

После завтрака вдвоем поехали в полицию. Пичкарь всю дорогу молчал, с трудом скрывая волнение. Чем кончится этот новый экзамен? Ведь в пражской полиции могут в два счета раскусить «фольксдойча» Отакара Вашела с его липовыми документами.

В полицейском управлении разыскали старшего стражмистра Вацлава Чижека. Тот внимательно просмотрел документы, остался доволен. Значит, штабс-капитан Вовес не подвел. Вместе с Чижеком прошли в адресное бюро, где один из дежурных полицейских, задав через окошечко несколько уточняющих вопросов и убедившись, что беженец сам уже нашел себе квартиру, оформил прописку.

Магистрат на основании представленных документов, полицейской прописки и заявления выдал фольксдойчу Отакару Вашелу продовольственную карточку на май месяц, талоны на сигареты и два купона на одежду, по которым можно было выкупить полушерстяные брюки и рабочие ботинки.

Для полной легализации нужна была еще отметка в арбайтскарте на специальном, недавно введенном контрольном вкладыше к ней. Вкладыша в арбайтскарте Вашела не было.

— Не беда! — успокоил Иозеф. — Обойдемся пока без отметки. В крайнем случае можно объяснить, что подыскиваете себе работу. И справка из больницы пригодится — вы же больной.

На другой день, в воскресенье, Покорны с Пичкарем с утра отправились в город. Иозеф хотел ознакомить своего квартиранта с Прагой, чтобы тот мог при случае и сам ориентироваться в этом большом, сложно застроенном городе.

Трамваем доехали до Вышеград, вышли на набережную Влтавы.

Всюду бросалось в глаза большое количество военных. Усиленные патрули полевой жандармерии то и дело останавливали одиночных солдат, проверяли документы— вылавливали дезертиров. Кое-где на перекрестках улиц на развороченных тротуарах группы саперов в измазанных известью мундирах строили бетонные бункеры. На стенах некоторых домов сквозь облупившуюся краску виднелись наспех замазанные огромные латинские буквы «V» — молчаливые свидетельства былых побед.

При входе на Карлов мост у Старгородской предмостной башни стоял пятнистый бронетранспортер с черно-белыми крестами на скошенных бортах. Над бортами торчали черные каски эсэсовцев. Стволы пулеметов направлены вдоль моста, на редких прохожих, спешащих по своим делам.

Посреди древнего моста, украшенного по бокам многочисленными каменными фигурами, Пичкарь остановился, пораженный красотой открывавшейся с моста панорамы. Нельзя было не залюбоваться красавицей Прагой, одетой в яркий весенний наряд. Немногие из европейских городов расположены в такой прекрасной местности, как Прага.

Город раскинулся на нескольких холмах по обеим берегам широкой, величавой Влтавы, на поверхности которой, как в зеркале, отражались величественные архитектурные сооружения и зеленеющие по склонам холмов сады-террасы.

Слева на высоком холме высился знакомый по фотографии пражский кремль — Градчаны с высокими зубчатыми башнями собора святого Витта, издали напоминавшими двусторонние пилы, воткнувшиеся в небо.

Справа в легкой дымке виднелись сказочные дворцы, купола храмов и башни, башни…

Не только Пичкарь, видевший все это впервые, но и пражанин Иозеф Покорны — оба стояли молча, очарованные прекрасным видением.

При выходе с моста на Малостранской башне увидели большой устрашающий плакат: гигантская красная рука с долгими когтями на судорожно скрюченных пальцах тянется к Градчанам. «Схватит тебя — погибнешь!»— кричит броская подпись к этому произведению немецкой пропаганды.

Иозеф долго водил Пичкаря по узеньким кривым улочкам Малой Страны[13], называл отдельные дворцы, церкви, хмурые монастыри. Все здесь напоминало средневековье. Казалось, люди задались целью на небольшом участке земли смешать и показать все стили, сменявшиеся в архитектуре на протяжении десяти веков.

В Градчанах прошли мимо огромного монументального дворца с колоннадой и большим флагом со свастикой, развевающемся на высоком флагштоке.

— Чернинский дворец, — хмуро сказал Иозеф. — Резиденция группенфюрера СС Карла Германа Франка, наместника Гитлера в протекторате Чехия и Моравия.

Снова перешли Влтаву по другому мосту, дошли до Национального музея на Вацлавской площади. Здесь Покорны предложил сесть на трамвай № 3 и, прижавшись лбом к стеклу, долго молча стоял на задней площадке. Трамвай был переполнен. Большинство пассажиров— женщины с озабоченными лицами, с тощими хозяйственными сумками в руках. Старичок кондуктор в черной форменной фуражке с кокардой выкрикивал название остановок сначала на немецком, потом на чешском языке.

На остановке в Голешовичах сошли, и Иозеф так же молча зашагал через Тройский мост и дальше по круто поднимавшейся в гору улице. Возле поворота на улицу Кирхмайера остановился.

— Вот здесь, — сказал он, доставая из кармана сигареты и закуривая, — именно здесь был совершен величайший подвиг и в то же время величайшее преступление, удар из-за угла по движению Сопротивления. На этом самом месте 27 мая 1942 года чешские ротмистры Кубиш и Грабчик убили «наци помер три» Рейнгарда Гейдриха — протектора и палача Чехии и Моравии.

Героический поступок Кубиша и Грабчика ничего, кроме вреда, для движения Сопротивления не принес. Палача Гейдриха сменил другой палач Франк. По всей стране прокатилась неслыханная волна репрессий. Села Лидице и Лежаки были стерты с лица земли. Тысячи и тысячи людей были арестованы и расстреляны во время «гейдрихиады», как народ назвал страшный период репрессий, последовавших за убийством Гейдриха. Кубиш и Грабчик являлись слепым орудием в руках Бенеша и его клики в Лондоне. Буржуазные плутократы, организуя это покушение, стремились только показать, что и они что-то делали, «боролись» против нацизма. Они не считались с тем, какой крови и страданий будет стоить чешскому народу это убийство.

Во время «гейдрихиады», когда гестапо хватало и уничтожало всех попавших под руку, были разгромлены и уничтожены подпольные организации, действовавшие уже к тому времени. Организованная борьба с оккупантами замерла. Вот к чему привел взрыв бомбы на этом перекрестке в то майское утро 1942 года. Не будь всего этого, и нам с вами, дорогой товарищ, сейчас было бы куда легче. Вот так-то! — закончил Иозеф свой рассказ.

Пичкарь стоял молча, взволнованный услышанным, и пытался представить себе, как это произошло три года назад: вот из-за поворота на большой скорости вылетел автомобиль Гейдриха… Навстречу ему с тротуара метнулась фигура человека с бомбой в руках…

— Ну, что задумались? — прервал его размышления Иозеф. — Давайте лучше подумаем, где бы перекусить…

Вечером просматривали купленные в городе газеты. На всех страницах по-прежнему кричащие заголовки: «Вермахт в упорных боях с большевистскими ордами имел полный успех…», «Жестокие бои под Бауценом», «Доблестные герои Бреслау отбивают все атаки большевиков», «Еще один пиратский налет на Киль…»

— Геббельсовская брехня! — недовольно хмыкнул Пичкарь, отбрасывая газету. — «Жестокие бои под Бауценом»! — передразнил он. — Какой к черту Бауцен, когда наши уже, наверное, под Берлином. Давайте включим радио, послушаем Москву.

— Включайте, — усмехнулся Иозеф, — но Москву не услышите. Все радиоприемники в протекторате переделаны. Коротких волн нет. Многие угодили в концентрационный лагерь только за то, что при внезапной проверке гестаповцы обнаружили, что приемник настроен на Лондон или Москву. Но, — лукаво усмехнулся он, — Москву мы все же послушаем. У меня есть самодельная приставка к приемнику.

Через несколько минут он принес завернутую в клеенку небольшую коробку с отходящими от нее проводами.

— Такую штуку люди называют «черчилек», — подмигнул Иозеф, подключая устройство к приемнику. — Понаделали себе «черчильков» и по ночам слушают Лондон и Москву.

В радиоприемнике зашумело. Иозеф покрутил ручку настройки. «Та-та-та-бум!»— раздались из динамика удары бубна — позывные лондонской Би-би-си.

— Та-та-та-бум! — машинально повторил Пичкарь. — Три точки и тире. На азбуке Морзе это означает букву «V». Причем здесь «V»?

— Как причем? — рассмеялся Иозеф, — «V» — это «виктория». Англичанам тоже снятся «виктории».

Четкий голос из динамика вдруг начал по-чешски:

«Говорит Лондон. Передаем последние известия. Министерство авиации сообщает, что в ночь на 23 апреля соединения английских бомбардировщиков „Москито“ совершили еще два налета на Киль. Зарегистрировано много пожаров…

Агентство Франс Пресс передает сообщение с итальянской границы о том, что итальянские патриоты совершили покушение на Муссолини. Они установили в его доме в Милане две мины замедленного действия, которые, однако, взорвались, когда Муссолини отсутствовал. Были убиты два человека из охраны Муссолини…»

— Давайте переключимся на Москву, — нетерпеливо предложил Пичкарь.

Иозеф покрутил рукоятку, и сразу же из динамика вырвался торжественный и родной голос Левитана:

«…Сегодня, 23 апреля, в 21 час столица нашей Родины Москвы от имени Родины салютует доблестным войскам 1-го Белорусского фронта, в том числе 1-й польской армии генерал-лейтенанта Поплавского, ворвавшимся в Берлин, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий…

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Смерть немецким захватчикам!

Верховный Главнокомандующий, Маршал Советского

Союза И. Сталин.

Москва, 23 апреля 1945 года».

— Что? Что передавали? — возбужденно спросил Иозеф, заметив необычайное волнение на лице Пичкаря.

— Наши в Берлине, — срывающимся на шепот голосом ответил тот. — Передавали приказ Сталина о том, что войска Жукова ворвались в Берлин!

Покорны сорвался со стула, обнял Пичкаря, закружил по комнате.

— Это конец! Конец швабам! Гитлер капут! — закричал он и бросился вниз по лестнице сообщить потрясающую новость своим близким.

Через несколько минут он прибежал назад с начатой бутылкой сливовицы и двумя рюмками в руках.

— Выпьем! — радостно крикнул он. — Выпьем за Красную Армию!

— Выпьем! — торжественно сказал Пичкарь, поднимая рюмку. — Ать жие Руда Армада!

— Ать жие!

А через несколько минут снова замерли у радиоприемника и стоя выслушали приказ Главнокомандующего войскам 1-го Украинского фронта, прорвавшимся в Берлин с юга и вышедшим на Эльбу.

Снова подняли рюмки — за выдающиеся успехи войск 1-го Украинского фронта.

На этом дело не кончилось. Это воскресенье 23 апреля 1945 года было необычайно щедрым на радостные известия. Через некоторое время было передано еще одно сообщение, еще об одном салюте в Москве — в честь войск 4-го Украинского фронта, штурмом овладевших городом Опава, — важным узлом дорог и сильным опорным пунктом обороны немцев на территории Чехословакии.

До поздней ночи из окна второго этажа падала узкая полоска света, проникающая сквозь дырочку в светомаскировке.

В маленькой комнате за столом, наклонившись друг к другу, сидели хозяин и «квартирант». Радостные и возбужденные, говорили о самом важном и дорогом — близком конце войны и долгожданной победе.

Утром Иозеф съездил в город, привез от Аккермана важные материалы. Пичкарь развернул в мастерской рацию и отстучал в Центр:

«Соколову. К обороне Праги готовятся три немецкие дивизии: дивизия „Викинг“ в районе Миловице, дивизия „Валенштейн“ в районе Бенешов, 93-я пехотная дивизия в районе Ческий Брод. Кроме того, войска Власова в районе Бероун и разрозненные отряды эсэсовцев. Коммунисты-подпольщики готовят население к вооруженному восстанию, на всех крупных предприятиях формируются боевые отряды рабочих. Икар».

Для того, чтобы не дать гестаповцам возможности запеленговать радиостанцию, Иозеф раздобыл у своего приятеля небольшой грузовичок; на нем стали выезжать с Пичкарем в лес и проводили там радиосеансы.

В субботу 28 апреля утром Аккерман предупредил Пичкаря, что собирается немедленно выехать в Замрск, встретиться там со мной и обсудить некоторые неотложные вопросы.

В тот же день вечером мы уже беседовали с ним в замке у Вовеса.

Каждый раз, встречаясь с Аккерманом, я дотошно расспрашивал его, пытаясь до мельчайших подробностей выяснить, от кого, каким образом, при каких обстоятельствах удалось ему собрать информацию, почти всегда очень важную и интересную. Доклады Аккермана свидетельствовали о том, что к каждой такой встрече он готовился обстоятельно и не приходил с пустыми руками.

Так и на этот раз взволнованный рассказ Ярослава о положении в столице свидетельствовал о глубочайшем кризисе и панике в рядах недавно могущественных и самоуверенных правителей протектората. Они понимали, что расплата близка.

Объятые ужасом перед наступающей Красной Армией, они старались попасть в руки американцев, с которыми надеялись найти общий язык. Видя в этом единственный путь к своему спасению, гитлеровские верховоды делали главнокомандующему американскими войсками в Европе генералу Эйзенхауэру различные предложения и авансы.

Свой первый зондаж в этом направлении протектор Франк провел через Рим. Он вызвал к себе епископа Пиху и при его посредничестве направил письмо папе римскому. Просил, чтобы папа ходатайствовал и содействовал вступлению англо-американских войск в Чехию.

Видя, что это не приносит желаемых результатов, Франк пошел на более решительный шаг и самолетом отправил к американцам особую делегацию чешских коллаборационистов.

После беседы с Аккерманом в Центр было отправлено короткое сообщение:

«29-4. Соколову. Немцы хотят сдать Прагу американцам. 27-4-45 г. доктор Франк выслал на переговоры к американцам в город Егер премьер-министра протектората Бинерта и министра Грибы. 28-4-45 г. министры вернулись обратно. Крылов».

Естественно, что это краткое сообщение вызвало в Центре большой интерес. Произошел дополнительный обмен радиограммами и спешно были приняты нужные меры.

Уже теперь, работая над этой повестью, я просматривал различные материалы, в том числе и книгу чешского историка Карела Бартошека «Пражское восстание 1945 г.», изданную в Праге в 1965 году. Там К. Бартошек утверждает, что о демарше Франка узнала также английская разведка в Чехословакии и сейчас же информировала Лондон.

Зная об этом, У. Черчилль старался толкнуть американцев на скорейший захват Праги. В послании президенту США Г. Трумэну Черчилль в конце апреля писал:

«…Можно почти не сомневаться в том, что освобождение вашими войсками Праги и как можно большей территории Чехословакии может полностью изменить послевоенное положение в Чехословакии и вполне может к тому же повлиять на соседние страны».

Вот почему, несмотря на согласование демаркационных линий, генерал Эйзенхауэр сообщил 4 мая начальнику Генерального штаба Красной Армии А. И. Антонову о своем намерении наступать на Прагу.

В пятом томе «Истории Великой Отечественной воины» говорится:

«…Антонов через британскую и американскую военные миссии в Москве передал Эйзенхауэру ответ. В нем говорилось, что оба берега Влтавы будут очищены от противника советскими войсками, для чего уже создана соответствующая группировка, которая приступила к проведению операций. В связи с этим заявлением американские войска были остановлены на линии Ческе Будейовице — Пльзень — Карловы Вары…»

Смерти у храбрых нет

У храбрых есть только бессмертие,

Смерти у храбрых нет.

К. Симонов

В конце апреля поток различной информации от наших осведомителей стал особенно велик. Все самое ценное мы старались немедленно передать в Центр. Но некоторые материалы было просто невозможно передавать по радио. Да радисты и не могли подолгу торчать в эфире, — о гестапо нельзя было забывать ни на минуту.

Поэтому часть собранных материалов о проводимых врагом оборонительных мероприятиях местного характера оставалась неиспользованной. Различных схем, карт и чертежей набралась полная сумка. Каждое такое сведение, взятое в отдельности, не представляло большого интереса, но все они, вместе взятые, освещающие положение на большой территории, могли бы составлять необычайно ценную информацию для наступающих частей Красной Армии. Поэтому надо было переправить эти материалы через линию фронта.

Мы обсуждали различные варианты выполнения этой задачи и, наконец, пришли к решению напасть на аэродром авиационного завода в Хоцени, где проводились испытания самолетов, захватить один из новеньких «шторхов» и на нем переправить через линию фронта весь собранный материал.

Инженер Новак подробно объяснил нашему партизану, бежавшему из плена летчику Сергею Пургину, правила управления этим типом самолета. Вместе с Пургиным должен был улететь Богданов, чтобы лично доставить материалы в штаб фронта.

Одновременно было решено уничтожить остальные самолеты, так как на двух из них были установлены пеленгаторы для обнаружения и определения места работы наших радиостанций. Эти самолеты доставляли нам много беспокойства и вынуждали наших радистов постоянно менять место работы.

Перед тем как принять окончательное решение, хотелось самому побывать на аэродроме, увидеть все в натуре, а не на чертеже, не на схеме.

Проводить меня на аэродром взялся Станда Кулганек. Тридцатого апреля после полудня мы с ним выехали на велосипедах из села Срубы по дороге на Слатину.

На взорванном прошлой ночью мосту кипели восстановительные работы. Надо отдать должное немцам — в организации восстановительных работ они проявляли большую оперативность. Обломки разрушенного моста были убраны, с обеих сторон моста стояли два ремонтных поезда с запасами строительных материалов и механизмами. Мощный железнодорожный кран снимал с платформы огромные двутавровые балки. Рабочие подготавливали для них место на боковых опорах моста. Беспрерывно трещали пневматические молотки, скрежетали две большие бетономешалки.

Полюбовавшись издали на всю эту возню, мы, минуя село Слатина, по полевой дорожке проехали к одноколейной железной дороге Хоцень — Высоке Мыто.

Здесь, между железной дорогой и идущим параллельно ей шоссе, на обширном ровном лугу и размещался аэродром. Слева, в конце площадки, высились корпуса авиационного завода, впереди, у южного края аэродрома, виднелось просторное, без окон кирпичное здание с дугообразной крышей — ангар. Рядом с ангаром небольшая пристройка, на ней высокая мачта с полосатым матерчатым надутым, как кишка, флюгером.

Дорожка проходила возле самого края аэродрома, огибая ангар сзади. Кулганек знал, что здесь разрешается ездить местным жителям, и мы не спеша покатили по ней.

На площадке перед ангаром стояли два темно-зеленых «шторха» и возле них хлопотали несколько рабочих. Четыре немецких солдата в расстегнутых кителях, без пилоток сидели возле приставленного к стене ангара длинного стола и чистили оружие. В открытых широких воротах ангара стояли еще трое немцев. Задрав головы, они наблюдали за кружащимся над аэродромом «шторхом».

Всего на охране аэродрома, как рассказал Новак, было занято пятнадцать немцев. На ночь выставлялись два парных поста: один возле ангара, а второй — на другом конце аэродрома, у дороги от завода. Свободные от наряда немцы ночью отдыхали в бывшей кладовой для инструментов — небольшой утепленной комнатушке в углу ангара. Там был установлен телефон, соединенный с караульным помещением охраны завода.

И вот поздней ночью группа партизан отправилась к аэродрому. Руководил группой, как всегда, Саша Богданов.

Говорят, что человек предчувствует свою гибель, что всегда можно заметить у него на лице какую-то таинственную печать близкой смерти: необычную бледность, налет непонятной грусти, даже тоски, какую-то рассеянность, отрешенность.

Не знаю. Сам этого не замечал. Скорей всего люди видят обычные проявления человеческой психики и лишь потом, после того, как произойдет непоправимое, задним числом вспоминают то, чему, не случись беды, не придали бы никакого значения.

В тот вечер накануне 1 мая 1945 года Саша Богданов, отправляясь на последнее в своей жизни задание, был, как всегда, в отличном расположении духа. Еще бы! Предстояла опасная, а значит, и интересная операция на аэродроме, потом необычный ночной перелет на захваченном у врага самолете, а затем, уже утром — встреча со своими там, за линией фронта…

Мы все тогда завидовали Богданову и Пургину: ведь этот первый день мая будет для них настоящим праздником, днем встречи со своими войсками.

…Еще с вечера все небо покрылось серыми облаками. К полуночи начал накрапывать мелкий дождь. Богданов не спешил. Под утро бдительность часовых будет ниже, да и вылетать нужно не раньше трех часов. Пургин предполагал, что сразу после взлета он возьмет курс на северо-восток и через час, уже на рассвете, когда фронт будет позади, сядет на первом подходящем поле.

По пути зашли в село Срубы, где их ожидал Кулганек, напросившийся пойти на аэродром в качестве проводника. К двум часам подошли к железной дороге Хоцень — Высоке Мыто, к тому месту, где днем проезжали мы с Кулганеком. Присели в сухой дренажной канаве, тянущейся вдоль границы аэродрома. Богданов шепотом стал давать последние наставления.

В ту ночь на аэродроме было пять самолетов. Четыре из них стояли в ангаре, а один, полностью заправленный, чехи-подпольщики, работающие там, под благовидным предлогом оставили на площадке возле ангара. Вот на этом-то самолете и должны были через час улететь Пургин с Богдановым.

Иван Сапко с Колей Поповым, Коряковским и Афанасьевым, пригнувшись, пошли по канаве влево. Их задача— снять часовых на дороге к заводу и перерезать телефонную линию. Переждав немного, Богданов повел остальных к ангару.

К ангару подошли сзади, со стороны дороги. Осторожно двигавшийся впереди Богданов часто останавливался, прислушивался, приседал к земле, пытаясь на фоне освобождающегося от туч и чуть серевшего неба заметить фигуру часового.

Прижавшись к кирпичной стене ангара, Богданов долго и напряженно вслушивался. За его спиной замер Кулганек, дальше припали к земле остальные партизаны. Ничто не нарушало тишину. Только последние капли дождя изредка скатывались с крыши ангара.

Неслышно, как тень, Богданов двинулся вдоль стены, повернул за угол. И тут же раздался лязг затвора, и пламя винтовочного выстрела в упор ослепило ему глаза. Часовой, первый заметивший Богданова, пригнувшись, побежал вдоль стены к воротам. Богданов, не целясь, дал по нему короткую очередь из автомата и тоже промахнулся.

Немец юркнул в ангар сквозь калитку возле закрытых ворот, и было слышно, как он застучал сапогами по металлической лестнице, ведущей в караульное помещение. Богданов присел в надежде заметить второго часового, но того нигде не было видно. Сзади у стенки что-то упало. Это немец бросил гранату, просунув ее в щель между стеной и крышей ангара. Взорвавшаяся буквально у ног партизан граната, к счастью, не принесла большой беды. Только несколько мелких осколков впились в спину Станды Кулганека.

Над крышей ангара стали одна за другой взлетать ракеты — это немцы из караулки взывали к помощи.

Несколько партизан во главе с Пургиным уже хлопотали возле стоявшего в сторонке «шторха». Расчехлили мотор, отцепили тонкие тросы, которыми самолет был закреплен к ввернутым в землю штопорам.

Богданов между тем занялся остальными самолетами, помещенными в ангаре. Стоя в проеме калитки, он бил по самолетам длинными очередями из пулемета, пытаясь поджечь их.

В ангар войти было невозможно. Слева, из-под лестницы, по проему в стене, где укрывался Богданов, непрерывно бил пулемет. Струя трассирующих пуль рикошетировала от цементного пола, выбивала осколки кирпичей из стены. Все огромное помещение ангара гудело от грохота стрельбы.

Богданов изловчился и одну за другой бросил две гранаты в сторону лестницы. Пулемет под лестницей захлебнулся. В наступившей тишине было слышно, как вытекал на пол бензин из пробитых пулями бензобаков. Богданов включил фонарик, лучом света скользнул по ближнему самолету. Пулемет молчал. Выключив фонарик, Саша шагнул в ангар. В тот же миг ударил пулемет из-под лестницы. Выронив из рук пулемет, Богданов упал на пол. К нему сразу же бросился Сапко и под пролетевшей в метре от пола сверкающей трассой за ноги втянул Богданова в проем калитки. Богданов молчал. Хриплое дыхание вырывалось из его груди.

Трясущимися руками Сапко расстегнул кожаную куртку Богданова. Рубашка и пиджак были мокрые от крови. Несколько пуль прошли через грудь навылет.

Ничего уже нельзя было сделать, и через минуту Саша скончался.

Потрясенный гибелью друга, Сапко стоял на коленях возле тела Богданова. Вокруг столпились несколько партизан, не знавших, что делать дальше. Сюда же прибежал Пургин. Заметив его возле себя, Сапко опомнился.

— А ты чего здесь? — крикнул он, вскакивая на ноги. — Заводи мотор! Вместо Богданова полечу я. Мозалев и Афанасьев, берите Богданова и несите его к Слатине…

Но заводить мотор «шторха» было уже поздно. На шоссе ревели моторы быстро приближающихся автомашин. Это спешили немцы из высокомытского гарнизона. Возле аэродрома машины остановились. Взлетели две ракеты. В той стороне раздался треск нескольких автоматов. Это выставленный еще Богдановым жиденький заслон из четырех партизан открыл огонь по немцам.

В ответ сразу же ударило несколько крупнокалиберных пулеметов. Быстрые желтые молнии трассирующих пуль понеслись над аэродромом. Принимать бой с таким количеством врагов было бы безумием. Надо было уходить, пока немцы не знают, сколько партизан напало на аэродром.

Послав двух партизан в поле за дорогу, чтобы они стрельбой отвлекли внимание немцев, Сапко подбежал к ангару и бросил гранату в калитку. От взрыва вспыхнул бензин и сразу забушевало пламя. Истошными голосами закричали в ангаре немцы. Застрочили пулеметы и автоматы со стороны шоссе.

С пулеметом Богданова в руках Сапко подбежал к самолету, который стоял на площадке, и в упор опорожнил весь магазин по мотору.

И сразу же на вспышки выстрелов сюда, к самолету, потянулись пулеметные трассы немцев. Сапко упал на землю и сначала пополз, а потом, пригнувшись, побежал туда, откуда вели редкий огонь отходившие партизаны.

Тело Богданова на руках донесли до села Слатина, а отсюда его в эту же ночь привезла на повозке в село Срубы Мария Прохазкова. Мертвого Сашу укрыли соломой в сарае Сейкоровых. Всеобщего любимца не хотели хоронить без гроба, потому и решили отложить похороны.

Удрученные гибелью Богданова и не выполненной так, как было задумано, задачей, вернулись партизаны в отряд.

Вернулись не все. Не пришел Ужиков, первый раз ходивший с группой на боевое задание. Никто не знал, где он и что с ним. А что, если он был ранен и попал в руки немцев? Я еще и еще раз расспрашивал каждого, кто был в ту ночь на аэродроме, но никто не заметил, когда отстал Ужиков. Сурово спросить с Ивана Сапко, как со старшего, не было сил, — я видел, как тяжело он переживает гибель друга.

Ужиков всего несколько дней был среди партизан. К нему еще не успели хорошо присмотреться. Никто из ребят с ним особо не дружил. Прежде чем принять его в отряд в дать оружие, я долго колебался.

Молодой, малоопытный летчик-истребитель. В сорок четвертом году при первом боевом вылете его самолет был подбит зенитным снарядом в районе Варшавы. Ужиков был захвачен в плен немцами. Был в нескольких лагерях для военнопленных. В одном из них дал согласие вступить во власовскую авиацию, надеясь, как он рассказывал, сразу же, как только дадут самолет, улететь на нем к своим.

Месяц назад кто-то из власовских летчиков угнал самолет за линию фронта. Гестапо тут же арестовало и расстреляло нескольких власовцев. Боясь расправы, Ужиков бежал от Власова и, скитаясь по лесам, встретился с нами. Стал просить принять в отряд и дать возможность хоть частично искупить свою вину. Мне было жаль молодого парня. Приняли к себе и дали оружие. Пусть, думалось, пока воюет, а потом, после войны, пусть его судят те, кому это положено по закону.

И вот в первом ночном бою Ужиков пропал.

На следующий день в Хоцени и в окружающих селах только и было разговору, что о нападении партизан на аэродром. Побывавший на аэродроме Иозеф Новак рассказал мне, что в бетонной трубе, служившей мостиком через неглубокую канаву у границы взлетного поля, немцы нашли советский автомат с набитым патронами магазином. Это был автомат Ужикова. А где же сам Ужиков? Что с ним?

К вечеру в сопровождении двух партизан из группы Алехина Ужиков пришел в отряд. Плотный, коренастый, в мундире власовского летчика со споротыми знаками различия, внешне спокойный и самоуверенный, он неторопливо рассказывал нам с Лобацеевым, как отстал в темноте от группы, долго искал партизан вблизи аэродрома, потом пошел в лес, искал там своих, заблудился и только днем отыскал базу Алехина. Там отдохнул немного и вот сейчас с провожатыми пришел домой…

— А где твой автомат? — перебил его пространный рассказ Лобацеев.

— Еще в самом начале боя, как только немцы открыли огонь, — нимало не смутясь, ответил Ужиков, — пуля из крупнокалиберного пулемета попала прямо в автомат. Чуть мне руки не оторвало. Кожух и магазин совсем разворотило…

— Ну, и что ты сделал с автоматом?

— А что с ним делать? Бросил… Я же говорю, что его совсем изуродовало.

— Ты лжешь, подлец! — не выдержал я. — Исправный автомат ты засунул в трубу в канаве и, как жалкий трус, бежал, бросил товарищей!

Ужиков отшатнулся, побледнел. Лицо исказилось, посиневшие губы беззвучно шевелились, вытаращенные глаза перебегали с предмета на предмет, дрожащие руки судорожно теребили полу мундира.

Весь вид этого физически крепкого человека, потерявшего от страха все свое самообладание, вызывал не жалость, а омерзение. Я приказал Сапко увести его и собрать всех партизан.

Отряд выстроился на поляне. Перед строем со связанными за спиной руками и непокрытой головой стоял Ужиков.

— Прошлой ночью мы потеряли своего лучшего товарища, — начал я краткое слово. — В бою на аэродроме погиб лейтенант Александр Ефремович Богданов. Всю войну лейтенант Богданов всегда и везде был там, где труднее. Он был лучшим партизаном в отряде Медведева на Украине и стал славой и гордостью нашего отряда здесь, в Чехословакии. В наших сердцах навсегда сохранится образ Саши Богданова — храброго и мужественного защитника Родины! Пока будем существовать мы, его товарищи, незримо будет жить вместе с нами и Саша Богданов!

А вот здесь, — продолжал я, показывая на Ужикова, — стоит человек, недостойный звания солдата. Так же, как и Богданов, как и все мы, он родился и вырос при Советской власти. Все, что могла, дала ему Родина. Даже послав на фронт, ему доверили самое грозное, самое дорогое оружие — истребитель «Ла-5», который он погубил в первом же бою и попал в плен. Ну, в этом, может быть, не его вина. Потом он сознательно предал свою Родину, свой народ, вступил в ряды изменников-власовцев. И у нас в отряде, когда ему была дана возможность хоть частично искупить свою вину, этот жалкий и ничтожный трус и слизняк в первом же бою бросил оружие, бежал с поля боя, предал своих товарищей.

Здесь, у нас, нет трибунала, и подлеца судить некому, кроме нас самих. Будьте все вы судьями и скажите, какое он заслужил наказание.

— Смерть! Расстрелять! Смерть! — раздались гневные голоса.

И Ужиков был расстрелян.

Сашу Богданова похоронили ночью. Могила была выкопана в лесу на плоской вершине горы у подножия высокой триангуляционной вышки, где Саша любил останавливаться на привал.

И так уж случилось, что как раз в то время, когда товарищи опускали в могилу простой Сашин гроб, издалека, со стороны железной дороги Хоцень — Наход, донеслись два глухих взрыва — это диверсионные группы как бы отдавали последний салют погибшему другу.

После войны чехи соорудили на могиле Богданова памятник. От лесной дороги, упираясь в конце в невысокую железную ограду, ведет прямая, как стрела, аллея. Посреди ограды — гранитный обелиск. На каждого, кто подходит ближе, с прикрепленной к обелиску фотографии смотрит молодой красивый парень с веселыми глазами. Под фотографией высечено на русском и чешском языках:

Лейтенант-парашютист

АЛЕКСАНДР БОГДАНОВ

погиб в бою с фашистами 1-5-1945 г.

А приходят сюда, к Саше Богданову, многие, очень многие. Весь этот участок леса называется теперь «У партизана». Так это место обозначено и на туристских картах. Сюда приходят школьники из ближних сел. Здесь их принимают в пионеры. Здесь они дают свою первую клятву быть верными делу борьбы за мир и свободу. И уже стало традицией, что каждый год в День Победы — в день национального праздника чехословацкого народа здесь собираются тысячи людей. Проводится митинг, а потом начинается гулянье, и до поздней ночи в лесу слышится музыка и мелодичные чешские песни, которые так любил и умел петь Богданов.

В когтях гестапо

Вся семья Покорны вместе со своим квартирантом день Первого мая встретила за семейным столом. Выпили по рюмочке сливовицы за близкую победу.

Потом Иозеф уехал в город на встречу с Аккерманом. Вернулся расстроенный — грузовичок, на котором выезжали за город, стоял без бензина. Достать пока не удалось. Бензин сейчас дороже золота. Может быть, завтра…

Пичкарь просмотрел привезенную от Аккермана записку.

— Ну, хорошо. Передадим завтра.

На утро Иозеф снова собрался к своему другу — шоферу. Перед уходом попросил у Пичкаря его пистолет. Просто так, на всякий случай, в городе очень беспокойно.

— Возьми, но не задерживайся. До полудня надо съездить в лес.

Иозеф долго не возвращался. Пичкарь беспокоился. Не случилось ли что? Наконец не выдержал, решил связаться с Центром из города. Заперся в мастерской, развернул рацию, торопливо отстучал:

«Соколову. Население Праги с нетерпением ждет прихода Красной Армии. Люди только об этом и говорят. Фашисты тоже готовятся. Почти во всех окнах больших домов установлены пулеметы. Марионеточное „правительство“ протектората укрылось в Градчанах. На всех дорогах, ведущих к Г радианам, — усиленные патрули с тяжелыми пулеметами. Коммунистическая организация города заканчивает последние приготовления к вооруженному восстанию Икар».

Спрятав в тайничке рацию, вернулся к себе в комнату. Нервно закурил. Что же случилось с Иозефом?

Пожалуй, следует съездить к Аккерману. Может быть, тот знает. Провел рукой по заросшему подбородку. Надо побриться. Спустился в кухню за горячей водой.

…Он намыливал вторую щеку, когда на лестнице послышались быстрые шаги жены Иозефа. По ее глазам сразу понял: стряслась беда.

— Бегите, они окружают дом!

Пичкарь полотенцем смахнул с подбородка мыло, метнулся вниз, в кухню.

Поздно. Черные мундиры мелькали мимо окна. От сильных ударов затряслась дверь. Что делать?.. Стрелять через дверь! Последнюю пулю — себе. Но пистолет у Иозефа! Итак…

— Скажите, что я квартирант! Чем занимаюсь — не знали, — бросил он обезумевшим от страха женщинам и в два прыжка поднялся в свою комнату.

Внизу послышался треск взломанной двери, топот вбежавших в кухню гитлеровцев, испуганный женский крик.

Под тяжелыми шагами затрещала деревянная лестница. Из распахнувшейся двери два эсэсовца навели на него автоматы.

— Руки вверх!

В комнату вошли еще трое. Высокий сухопарый гестаповец в черном мундире подошел вплотную, молча заглянул в глаза, самодовольно усмехнулся:

— Где рация?

— Какая рация? Я ничего не знаю. Живу здесь недавно. У меня…

— Обыскать!

Подскочивший эсэсовец ловкими, натренированными движениями обшарил Пичкаря, заставил раскрыть рот, вытянуть язык. Из кармана висящего на стуле пиджака достал документы Отакара Вашела, протянул гестаповцу. Остальные за то время успели перевернуть в комнате все вверх дном. По доносившимся снизу звукам можно было определить, что и там идет повальный обыск. Только бы не нашли рацию…

По лестнице поднимаются еще два гестаповца. В руках у одного радиостанция «Север», другой несет сверток с батареями.

— Герр комиссар, — обращаются к сухопарому, — нашли в мастерской, в саду.

— Ого! — при взгляде на рацию бровь комиссара лезет вверх. — Гость, оказывается, из Москвы, а мы думали — Лондон… Приятно познакомиться. Итак, для начала: кто руководитель, с кем связан? Быстро!

— Я здесь никого не знаю.

Страшный удар сзади по голове сбил его с ног. Комната поплыла, и все окружающее исчезло из сознания.

Очнулся от острой, пронизывающей боли в плече. Он сидит на стуле посреди комнаты. Рукав рубашки разорван до самого плеча. Один из гестаповцев прячет что-то блестящее в маленький черный футляр. В голове гудит, но мысль работает четко. Левой рукой потрогал затылок. Волосы слиплись от крови. Измазанную кровью руку вытер о полу рубашки. Теперь уже все равно.

Сухопарый гестаповец нагнулся с ухмылкой:

— Ну, теперь вспомнил?

— Нет.

Его сбили на пол, принялись с остервенением топтать, пинать сапогами, норовя угодить в пах.

— Нет! Нет!

Двое гестаповцев подхватили его, поставили в угол у двери. Сухопарый уже не ухмыляется. Выхватив пистолет, с перекошенным от злобы лицом подскочил, с размаху больно ткнул стволом в грудь.

— Последний раз спрашиваю! Будешь говорить? Кто руководитель? Где он?

Пичкарь замотал головой. Парабеллум в руке гестаповца задергался. Несколько пуль раздробили Пичкарю левую ступню.

— Будешь говорить?

Пичкаря сбросили вниз по лестнице. От удара об пол он на мгновение потерял сознание. Со стоном перевернулся на бок. Вставшая перед глазами картина сразу заставила забыть о невыносимой боли в раздробленной ступне: один из гестаповцев зажал в коленях зашедшегося в крике малолетнего Пепека и показывал ему, как другие топчут ногами его маму.

Из соседней комнаты доносились злобные выкрики гитлеровцев и частые глухие удары — там, наверное, избивали брата жены Иозефа, молодого крепкого парня.

В кухню втолкнули бабушку. Двое садистов на глазах у Пичкаря вцепились в седые волосы обезумевшей от страха и горя женщины.

Сцепив зубы, забыв обо всем на свете, Пичкарь рванулся на помощь. Трое гестаповцев навалились на него, скрутили, потащили на улицу к стоящей у тротуара машине.

Невдалеке у трамвайной остановки собралась большая толпа людей. Цепь эсэсовцев в черных стальных касках с приготовленными к стрельбе автоматами перегородила улицу. Глаза людей горели ненавистью. Тут и там раздавались гневные крики.

В машину бросили потерявшего сознание от побоев парня, на неподвижное тело сына толкнули старую мать. В доме осталась жена Иозефа с ребенком. Несколько гестаповцев остались в засаде — поджидать, не вернется ли домой Иозеф.

Машина в сопровождении мотоциклистов помчалась по улицам Праги.

Они лежали, брошенные на пол автомобиля, снискавшего среди пражан мрачную славу. Железный пол фургона казался раскаленной плитой. Каждый толчок отзывался жгучей пронизывающей болью в избитом теле. На скамьях вдоль глухого кузова, упираясь сапогами в лежащих на полу, сидели гестаповцы. Матовая лампочка под потолком тускло освещала палачей и их жертвы.

Как долго и как быстро мчится машина. Куда их везут? В гестапо? В тюрьму?

Наконец автомобиль остановился. Задняя дверь кузова распахнулась:

— Выходи!

Пинками их вышибли из машины.

Узкий, выложенный плитами двор. Пичкарь не успел осмотреться, как два дюжих гестаповца подхватили его под руки, втащили в подъезд и по каменной лестнице поволокли наверх.

Короткая задержка в пустой продолговатой комнате. Здесь Пичкаря усадили на высокий табурет возле белой стены, голову всунули в зажим, а руки приказали положить на колени. Фотограф прицелился большим аппаратом. Дважды вспыхнул ослепительный свет. Сняли в анфас и в профиль. После того завели в просторную комнату.

Здесь Пичкаря уже ждали. За широким столом сидел прямо, словно проглотив аршин, гестаповец с худым морщинистым лицом. На костистом носу поблескивает золотое пенсне. На правом плече плетеный погон с двумя кубиками— штандартенфюрер. Полковник СС. Рядом с ним стоят еще двое. За столиком слева пристроился четвертый с приготовленной стопкой бумаги — стенографист.

Заметив, что из разбитого ботинка арестованного на ковер стекает кровь, штандартенфюрер поморщился, кивнул на стоящий сбоку стул. Конвойные опустили Пичкаря на стул, отступили назад, замерли у двери.

Несколько минут длилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Пичкаря. Глаза штандартенфюрера, увеличенные толстыми стеклами пенсне, не мигая, уставились на радиста. Остальные гестаповцы тоже с интересом рассматривали арестованного.

Гестаповец отодвинул в сторону документы Пичкаря, которые он, очевидно, рассматривал до этого, вышел из-за стола, на секунду остановился, провел рукой по панели радиостанции «Север», стоящей на краю стола. На негнущихся ногах шагнул ближе.

— Альзо, прежде всего — шифр, а потом об остальном, — спокойным скрипучим голосом отрубил он. Стенографист за столиком моментально записал вопрос и замер, ожидая ответа арестованного.

Пичкарь молчал.

— Ты слышишь, свинья? Я сказал шифр! — взорвался гестаповец.

Пичкарь молчал.

Штандартенфюрер отошел к столу. Один из гестаповцев достал из шкафа длинную резиновую дубинку, просунул руку в петлю, попробовал упругость дубинки, глянул на полковника. Тот слегка кивнул головой.

Град ударов обрушился на плечи арестованного. Пичкарь инстинктивно обхватил голову руками. Один из ударов пришелся по кисти. Пичкарь свалился на пол.

— Идиот! Ты повредишь ему пальцы! — в последний момент дошел до его сознания крик полковника.

Очнулся снова сидящим на стуле. Толстый гестаповец с большими залысинами на скошенном, убегающем назад лбу, сунул ему в руки стакан с водой. Жадно, в несколько глотков, выпил. Тяжело перевел вздох. В груди острая боль. Наверное, сломали ребра. Да какая теперь разница? Скорей бы конец…

— Итак, шифр? — прозвучал все тот же вопрос.

Пичкарь молча уставился в пол, снова попытался вздохнуть всей грудью. Штандартенфюрер нервно, с вывертом загасил окурок в пепельнице.

— Дурацкое упрямство! — сквозь зубы процедил он. — Через день-два мы все равно будем все знать. Мы перехватили все твои радиограммы. Знаем даже твой почерк. При передаче ты часто срываешь единицу. Ну! Будешь говорить!

Пичкарь молчал.

Гестаповец зашел за стол, уселся на свое место, медленно, с паузами, прокричал несколько вопросов.

— С кем связан, с Москвой или фронтом?

— Какие позывные оператора Центра?

— Время работы?

— Какой сигнал должен дать радист в случае провала?

Ни на один из вопросов не было ответа.

Гестаповец в бешенстве ударил кулаком по столу, сорвался со стула, выбежал на середину комнаты.

— Я смешаю тебя с землей, грязная свинья! Я вырву твой язык. Я… я… Качели ему! — взвизгнул, не находя слов от ярости.

Пичкаря свалили на пол, связали руки, натянули их на колени, продели под коленями толстый железный прут, приподняли и концы прута положили на столы. Пичкарь завис между столами вниз головой на гестаповских «качелях».

Два гестаповца, сменяя один другого, стали бить палками по пяткам. Казалось, ничего более дикого и бесчеловечного нельзя было придумать. От страшной, невыносимой боли, разламывающей все тело, мутилось сознание. Заметив, что бесчувственное тело арестованного уже не реагирует на удары, шеф распорядился:

— Хватит ему для первого знакомства. На утро он поумнеет.

Снова крытый автомобиль, набитый арестованными, мчится по улицам Праги. Большинство из них в тюремной одежде. Некоторые, как и Пичкарь, в гражданском. Всех их привозили на допросы в гестапо, а сейчас на ночь везут в гестаповскую тюрьму Панкрац. Многие после «допросов» едва держатся на ногах.

Автомобиль останавливается. В распахнувшейся двери появляются фигуры охранников.

— Выходи! Быстрей!

Вот она, печально знаменитая тюрьма Панкрац!

Заключенных выстраивают вдоль стены, несколько раз пересчитывают, сверяют по списку, затем, подгоняя окриками и толчками, уводят. Пичкарь новичок. Его затаскивают в тюремную канцелярию — большую, разделенную надвое высокой перегородкой комнату. Мрачный тюремщик с серым опухшим лицом достает из сейфа толстую черную книгу — «Список заключенных тюрьмы Панкрац», делает очередную запись:

«№ 35691 Вашел Отакар. Дата рождения: 9 октября 1914 года. Место рождения: Турья Быстра. Дата заключения в тюрьму 2 мая 1945 года 23 часа.

Причина ареста: IV-2, В-1…»

Для посвященного сразу ясно, кто этот новый заключенный. «IV-2» — это отдел контршпионажа пражского гестапо, «В-1» — подотдел по борьбе с советскими парашютистами.

— В камеру! Быстрей! Бегом!

Пичкарь не только бежать, не может даже идти. Разбитые ноги — одна сплошная боль. Двое охранников волокут его по длинному сумрачному коридору.

Широкая металлическая лестница. Над перилами проволочные сетки, исключающие возможность самоубийства. Снова длинный коридор. Все окрашено в темный цвет. Черные стены, черные радиаторы, черный кафельный гулкий пол. Белеют только номера на бесконечном ряду дверей в камеры. Камера № 122. Тюремщики распахивают тяжелую дверь и бросают Пичкаря на цементный пол. Лязгает дверь. Клацает замок. Все.

Тишина.

На сером цементном полу, раскинув руки, лежит человек. Вот он тихо застонал, приподнял голову, осмотрелся. Узкая, продолговатая камера-одиночка. Справа у стены подвесная койка. На ней плоский, истертый соломенный матрац. Впереди под самым потолком маленькое окно, забранное толстой решеткой. Внизу под окном деревянный стол с глиняной миской. Слева, рядом с дверью, белая раковина унитаза, возле нее на полу овальный жестяной таз для умывания. Может быть, там есть вода?

Сдерживая стоны, Пичкарь подполз к тазу. Там не было воды.

Громко клацнул замок. В проеме двери двое: тюремщик и пожилой заключенный с клеенчатой сумкой в руках. Тюремщик, поигрывая связкой ключей, остается у двери, а старик подходит к Пичкарю и помогает ему взобраться на матрац.

— Ой-ей! — тихо качает он головой, осматривая побои, — Иезус Мария! Христовы раны! Сейчас я перевяжу. Я фельдшер…

— Молчать! — рявкает тюремщик.

Фельдшер осторожно снимает с Пичкаря ботинки. Ах, сколько боли причиняют эти движения! Наконец нога и голова забинтованы. На столе стоит полная миска воды. Тюремщик и фельдшер уходят.

Тишина. Можно, закрыв глаза, лежать без движения. И можно все обдумать…

…Утром 3 мая Пичкарь, подгоняемый эсэсовцем, с трудом доковылял до автобуса во дворе тюрьмы. Очередную партию арестованных отправляли из тюрьмы на допросы в гестапо. В автобусе разговаривать не разрешается. Несколько эсэсовцев наблюдают за порядком. Заключенные сидят на своих местах, изредка искоса, незаметно взглядывая через желтые целлулоидные окна на улицы Праги.

Автобус медленно обогнул огромное здание суда, как бы прикрывавшее собою Панкрац, подпрыгивая на выбоинах, покатился вниз по Таборской улице, свернул на длинную Белоградскую улицу, проехал мимо Национального музея на Бредовскую улицу.

Значит, к Печкарне!

Печкарня — так презрительно называли чехи резиденцию гестапо в Праге. Это был дворец миллионера Печека — крупнейшего чешского капиталиста. Перед самой оккупацией Чехословакии Печек поспешно и выгодно продал государству принадлежащие ему угольные шахты в северной Чехии и со своими миллионами выехал в Англию. Его дворец на Бредовской улице в Праге и его роскошную виллу в Дейвицах заняло гестапо. То был дворец ужаса и смерти. То была голгофа чешского народа.

Заключенные, подгоняемые окриками и пинками, проследовали по длинному коридору в помещение для подследственных на первом этаже Печкарни. Это была большая комната с тремя зарешеченными окнами. Шесть длинных деревянных скамеек установлены посредине. Шесть гестаповцев с резиновыми дубинками в руках прохаживаются между скамьями, зорко следят за порядком. Это было преддверие застенка, отсюда заключенных вызывали на допрос на верхние этажи, в комнаты следователей.

Когда-то кто-то из заключенных назвал эту комнату «кинотеатром». Меткое название прочно укрепилось за ней. И в самом деле, все как в кинотеатре: большой зал, на длинных скамьях в затылок друг другу ряды молчаливых «зрителей» с бледными, сосредоточенными лицами. Перед ними, как экран кинотеатра — белая, в паутине мелких трещин и налете пыли стена. Что они видят на ней?

«Все киностудии мира не накрутили столько фильмов, сколько их спроецировали на эту стену глаза подследственных, ожидавших нового допроса, новых мучений, смерти.

Целые биографии и мельчайшие эпизоды, фильмы о матери, о жене, о детях, о разоренном очаге, о погибшей жизни, фильмы о мужественном товарище и о предательстве… фильмы полные ужаса и решимости, ненависти и любви, сомнения и надежды. Оставив жизнь позади, каждый здесь ежедневно умирает у себя на глазах, но не каждый рождается вновь…»

Так Юлиус Фучик в своем «Репортаже с петлей на шее» рассказывает об этой комнате.

Картины из собственной жизни, беспрерывно сменяя одна другую, мелькали перед глазами Пичкаря на этом пыльном экране.

…Вот он, семилетний Митя, с гурьбой таких же босоногих сверстников собирает землянику на пологом склоне горы Баран, названной так за лысую белую вершину. Кругом высятся поросшие густым лесом горы. Каждая вершина имеет свое название. Далеко внизу виднеется село, раскинувшееся вдоль изогнутого, как светлая лента, потока. Отсюда можно увидеть почерневшую от времени тесовую крышу родного дома… Мать, тогда еще совсем молодая, стройная, с веселыми ласковыми глазами… Какая ты стала теперь, мама? Жива ли ты? Если бы ты знала, мама…

…Вот они с отцом долго пилят толстый ствол стройного бука с гладкой серой корой. Легкий ветерок пробежал по вершинам деревьев. Пилу защемило, не протащишь ни взад, ни вперед. Отец берет острый топор, ловкими привычными движениями старого лесоруба затесывает из сухого грабового полена клин, сильными ударами загоняет клин в прорезь, освобождает пилу. Если бы ты сейчас знал, отец!..

…Вот молодой Дмитрий Пичкарь в форме чехословацкого пограничника в наряде по охране границы. Потом пришли оккупанты. Темной осенней ночью 1939 года он бежит через границу в Советский Союз.

…Маленький уральский городок Бузулук, где началось комплектование Первого чехословацкого батальона подполковника Людвика Свободы. Бои Первой чехословацкой бригады у Соколово, под Харьковом и под Белой Церковью.

…Дача в Подмосковье, где он проходил специальную подготовку. Изучение радиодела. Частые тренировки в проведении дальней связи. Инструктор иногда делал замечания — курсант Пичкарь, увлекаясь, неправильно выбивал на ключе единицу. Вместо точки и четырех тире рука иногда отстукивала точку и три тире… Постой! Постой! Вчера гестаповец сказал, что они знают мой радиопочерк, знают, что я иногда срываю единицу, что они все знают…

Значит, они таки перехватывали мои радиограммы. Но ведь в своих радиограммах я передавал не только сведения о враге. В них имена людей, которые помогали собирать эти сведения: Аккерман, Пешек и другие. Нет, это невозможно! Пусть лучше убьют…

Пичкарь, задумавшись, не расслышал, что дежурный гестаповец уже дважды выкрикнул фамилию Вашел. Удар в спину сбил его на пол.

— Ты что, свинья, оглох? — орал рассвирепевший гестаповец. — Идем! Быстро!

Еще один круг ада пришлось пройти в этот день Дмитрию. Вечером избитого, окровавленного отвезли в Панкрац.

Четвертого мая на допрос почему-то не вывозили.

Значит, все. Конец. Лежал на мокром от крови тюфяке. Ждал казни. Изредка из дальнего конца тюрьмы доносились глухие удары гильотины. После каждого из них чья-то голова скатывалась в глубокую корзину. Ждал своей очереди.

И вдруг утром пятого мая по всей тюрьме поднялся шум. По гулким коридорам беготня, крики. Заключенные в соседних камерах запели чехословацкий гимн. С улицы через разбитое окно доносились звуки стрельбы. В коридоре послышались возгласы:

— В Праге восстание!

Но в тюрьме много эсэсовцев, и Пичкарь ждал, что вот-вот откроются двери, ворвутся палачи и станут расстреливать заключенных прямо в камерах. Тогда надеяться не на что.

К вечеру пришла долгожданная помощь, а с ней свобода и жизнь. Вооруженные повстанцы ворвались в Панкрац, разбили запоры и освободили узников. За ворота тюрьмы в тот день вышли свыше трех тысяч заключенных, в том числе свыше пятидесяти смертников, так называемых «секираров», которым были уже приготовлены рубашки из бумаги и нож гильотины.

Среди них был и Пичкарь.

Ать жие Руда Армада-освободителька!

В ту последнюю военную весну — весну сорок пятого года — нацисты возлагали значительную часть своих последних надежд на Чехию и Моравию. После того, как Рур был парализован воздушными налетами, а Силезия занята советскими войсками, Чехия и Моравия с их развитой и налаженной машиностроительной промышленностью остались последним арсеналом для гитлеровской армии.

Достаточно сказать, что чехословацкая промышленность имела уже перед войной такой потенциал, что могла обеспечить вооружением миллионную армию. За время войны производство вооружения на захваченных немцами чешских заводах было еще более расширено.

Недаром над воротами огромных заводов «Шкода» в городе Пльзни гитлеровцы укрепили надпись на немецком языке: «Кузница оружия новой Европы». Заводы поистине были огромны, с опытными, квалифицированными кадрами. Именно здесь, на «шкодовке», в первую мировую войну была изготовлена гигантская сверхпушка «Большая Берта», из которой немцы в 1915 году вели обстрел Парижа, находясь в то время в сотне километров от французской столицы. Тогда это было сенсацией, а «Большая Берта» являлась «чудо-оружием», так и не оправдавшим надежды немцев.

Во вторую мировую войну «кузница оружия» день и ночь ковала новые артиллерийские системы, выпускала из своих ворот тяжелые танки. Поэтому обороне Чехии от «внешнего и внутреннего неприятеля» гитлеровцы уделяли много сил и внимания.

Кроме группы армий «Центр» фельдмаршала Шернера, прикрывавших Чехию с северо-востока, в распоряжении протектора Карла Германа Франка для борьбы с «внутренним неприятелем» имелось весной сорок пятого года свыше шестидесяти тысяч эсэсовцев, около трех тысяч чиновников гестапо, криминальной полиции и СД, шестнадцать тысяч полицейских.

Вся эта свора карательных органов была призвана подавлять сопротивление чешского народа, заставить чехов работать на воину. И заводы работали, хотя производительность их, несмотря на все усилия и зверства гитлеровцев, снизилась почти наполовину. Последнее время рабочие не только «не спеша торопились», но все чаще и чаще применяли активные формы саботажа, выводили из строя оборудование, портили готовую продукцию, разбегались с заводов.

Чешские заводы не подвергались налетам авиации союзников. До тех пор, пока чешская промышленность поставляла оружие для армии Гитлера, Англия и Америка позволяли ей работать на полную мощность. Один только раз, в апреле 1942 года, английские бомбардировщики совершили ночной налет на завод «Шкода». Несколько бомб, упавших на лугу за речкою Уславою в восьми километрах от «шкодовки» — таков результат этого налета, проведенного явно с целью демонстрации.

Теперь же, к концу войны, когда окончательно выяснилось, что большая часть Чехословакии будет освобождена Красной Армией, англо-американские круги проявили заботу о Чехословакии и ее народе своеобразным способом.

Начались интенсивные массовые налеты американской авиации на важнейшие промышленные объекты страны. Были уничтожены большие станкостроительные заводы в Брно и Праге, обувной завод Бати в Злине (теперь г. Готвальдов), химический комбинат в Залужи у Моста, сахарные заводы в Каралупах и Пардубице и другие предприятия большого народнохозяйственного значения.

В самом конце войны, 25 апреля, всего за тринадцать дней до полной капитуляции фашизма и за неделю до падения Берлина, жители города Пльзни увидели высоко в небе сотни четырехмоторных «летающих крепостей». Пльзенцы толпились на улицах и площадях города, гадали, спорили между собой. Куда летит эта воздушная армада? Высказывались разные предположения. Одни утверждали, что с самолетов будет выброшен большой десант в тылу армии Шернера, другие считали, что американцы летят на помощь русским, штурмующим Берлин.

Но вдруг с раздирающим душу визгом на город посыпались бомбы. Страшный грохот разрывов потряс окрестности. Казалось, что раскололась сама земля и дома проваливаются в бездну. Клубы дыма и пыли закрыли небо.

Свыше часа длилась бомбардировка. Это был последний крупный налет, проведенный американской авиацией в Европе. В нем участвовало свыше пятисот бомбардировщиков, сбросивших более пяти тысяч тяжелых бомб.

Как этот налет был не похож на апрельский налет 1942 года! Теперь бомбы сбрасывались не для демонстрации и падали не на далекий луг за речкой, а сыпались на заводы и город. Заводы «Шкода» были разрушены более чем на семьдесят процентов, был разрушен знаменитый пльзенский пивзавод, вокзал и разбиты целые кварталы города. Взрывами было убито 769 человек и 542 ранено.

Налетом на заводы «Шкода» был нанесен ущерб в четыре миллиарда крон. С военной точки зрения эти разрушения и человеческие жертвы были необъяснимы, так как производство на «шкодовке» было в то время парализовано саботажем рабочих и их бегством с заводов.

Но янки знали, что делали. Они понимали, кто будет хозяином гигантских заводов. Они преследовали одну цель: как можно больше ослабить чехословацкую индустрию, еще более осложнить для народа Чехословакии тяжелое послевоенное положение и сделать молодую республику зависимой от капиталистических стран.

Подпольная организация, руководимая Карелом Соботкой, в это время проводила большую работу. Подпольщики собирали оружие, печатали и распространяли среди населения тысячи листовок, готовили трудящихся края к вооруженному восстанию.

В районных боевых группах имелись 15 пулеметов, 40 автоматов, до 400 винтовок, около двухсот охотничьих ружей и много пистолетов. Кроме того, в одном из вагонов железнодорожники изъяли свыше 300 итальянских винтовок, для которых, к сожалению, не было ни одного патрона. Были пошиты тысячи нарукавных повязок с надписью «РГ» (Революционная гвардия).

В воскресенье, двадцать девятого апреля, в Хоцени на квартире у товарища Пиляржа Соботка провел совещание руководителей районных подпольных групп. Было принято решение: в понедельник, 7 мая, объявить всеобщую забастовку, которая должна перерасти в вооруженное восстание.

Ко дню совещания были отпечатаны на ротаторе две тысячи экземпляров первого номера журнала «Чехословакия в борьбе». Бумагу для журнала раздобыл коммерческий директор авиационного завода Иржи Сымон. У него на квартире Вера Бартельдова, Мирек Земан и Франтишек Држмишек за одну ночь отпечатали весь тираж.

В журнале говорилось о деятельности и задачах Революционных национальных комитетов. Были помещены статьи, первоначально подготовленные для мартовского номера газеты «Руде право», которые ЦК КПЧ из-за ареста своих членов не смог опубликовать. Эти материалы передал Соботке для публикации член ЦК Иржи Гаек, скрывавшийся в Бороградеке.

В городе Высоке Мыто типографским способом была отпечатана такая листовка:

«Чехословацкие граждане!

Час нашего освобождения пришел, немецкая военная машина рушится, поэтому объявляем на 7 мая 1945, начиная с 0 часов, генеральную забастовку, которой добьем кровавого фашистского зверя. Настоятельно предупреждаем каждого, кто не будет считаться с этим воззванием, что будет наказан как военный преступник.

7 мая все рабочие покинут заводы, железнодорожники прекратят всякий провоз, служащие не явятся в канцелярии, мастерские и магазины будут закрыты.

Весь народ докажет этим, что уже по горло сыт кликой оккупантов и нашим марионеточным правительством.

7 мая добьем кровавый режим, который на протяжении 6 лет истреблял и грабил наш народ.

Эту генеральную забастовку чехословацкий народ поведет под лозунгом: „Кто не идет с нами, идет против нас!“

7 мая будет днем нашего освобождения!

7 мая не будет работать ни один чешский рабочий!

7 мая не пойдет для нашего врага ни один поезд!

Смерть немецким оккупантам!

Центр национальных комитетов».

И журнал, и листовку делегаты совещания развезли по районам. Железнодорожники повезли пачки листовок в Прагу, Колин, Ческу Тржебову, Оломоуц и другие города.

Соботка обратился к нам с просьбой запросить штаб фронта, не сможет ли Москва и Кошице в передачах по радио поддержать забастовку. Поэтому в Центр была передана радиограмма:

«3-5-45. Соколову. Коммунистические организации и национальные комитеты подготовили в ночь с 6 на 7 мая в 24–00 начало всеобщей забастовки. Остановятся все железные дороги и заводы. Это будет началом восстания всего протектората.

Руководители просят, чтобы Москва и правительство Бенеша из Кошице объявили об этом по радио на чешском языке. Что я им должен ответить? Молнируйте ответ. Крылов».

Следующее совещание руководителей подполья было назначено на субботу 5 мая — канун всеобщей забастовки.

Но события развивались значительно быстрей.

Пятого мая рано утром хоценьские телеграфисты сообщили нам, что в Праге неспокойно. В 8 часов утра поступило известие о том, что в Праге спешно строят баррикады. А еще через час пражское радио сообщило о вооруженном восстании в Праге, обратилось ко всему чехословацкому народу с призывом о помощи. Чем можно было помочь повстанцам?

Мы приняли решение парализовать железные дороги, не пропускать воинские части к Праге, организовать засады на шоссейных дорогах. Во все стороны направились группы подрывников.

…Две группы партизан под руководством Михаила Волкова и Петра Алехина ушли под Яромерж, к курорту «Велиховки», где находился штаб группы армий «Центр» во главе с фельдмаршалом Шернером.

На рассвете 6 мая они были уже в небольшом лесу возле села Велиховки. Алехин остался здесь, а группа Волкова двинулась в сторону села Вилантице, чтобы заранее выбрать удобное место для засады.

Двое партизан из группы Алехина пошли в село Велиховки на разведку. Несмотря на дождливую погоду, на улицах села собирались группы жителей, оживленно обсуждающих только что услышанные по радио сообщения из восставшей Праги.

К расположенному в парке белому трехэтажному зданию санатория, где разместился штаб, то и дело подъезжали мотоциклы и штабные автомобили. Штаб еще жил и работал Но к вечеру в санатории начался заметный переполох. Слышны были крики и отдельные выстрелы. Несколько солдат-связистов прибежали в село, просили у жителей гражданскую одежду и рассказывали, что русские танки идут на Прагу. Они уже близко.

Всю ночь из санатория доносились пьяные песни и вопли перепившихся гитлеровцев. Без сна провели эту ночь и жители села, боясь, что в последнюю минуту охранявшие штаб эсэсовцы уничтожат село и санаторий.

В понедельник, седьмого мая, можно было видеть явные признаки близкого бегства. Клубы серого дыма поднимались над парком. Пепел от сожженных бумаг кружился в утреннем воздухе. Фашисты жгли документы и уничтожали все, что не могли взять с собой.

Часов в девять утра по селу раздались радостные крики: «Руда армада пршиизди» («Красная Армия идет!»)

По дороге со стороны Ноузова действительно двигались три броневика. На бортах у них звезды, но… звезды белые.

Это были американцы.

Как могли проехать американские бронемашины полторы сотни километров от Пльзни, где стояли в тот день американские войска, до штаба Шернера в «Велиховках» по дорогам, полностью контролируемым немцами? Этот факт — еще одно неоспоримое доказательство того, что еще до подписания акта о капитуляции гитлеровцы сговорились с американцами.

Бронемашины остановились на площади села, а американцы в сопровождении нескольких гитлеровских офицеров направились к штабу. Через полтора часа они возвратились к своим броневикам и уехали.

И сразу же штаб Шернера начал эвакуацию. Отдельные группы автомашин отъезжали на запад по дороге на Вилантице.

Алехин быстро повел свою группу к дороге, чтобы успеть ударить по убегающим штабистам. Растянувшейся в кустах цепочкой партизаны подбежали к шоссе. У крайних кустов Алехин остановил группу, выбирая удобную позицию.

В этот момент из-за близкого поворота на шоссе выскочил низкий серый «фиат» с острым скошенным радиатором. Сквозь ветровое стекло быстро приближающегося автомобиля Алехин успел рассмотреть офицерскую фуражку сидящего за рулем гитлеровца и дал длинную очередь из автомата. Его поддержали остальные.

Машину занесло. Она вильнула вправо, на всем ходу опрокинулась на бок в неглубокий кювет, вспахивая землю, со скрежетом просунулась немного юзом и замерла, повернув к партизанам забрызганное жидкой грязью днище, Задранное вверх левое переднее колесо продолжало бешено крутиться.

Вдруг задняя дверца автомобиля открылась. С удивительным проворством из машины выскочил немец в черном эсэсовском мундире. За ним показался второй, но, сраженный автоматными очередями, завис вниз головой на подножке, Захлопнувшаяся дверца защемила ему ноги, не давая полностью вывалиться на дорогу. Первый гитлеровец за это время успел скрыться в кустах.

Партизаны сгрудились возле разбитого «фиата». На переднем сиденьи машины, зажатый между погнутым рулем и спинкой, сидел убитый эсэсовец. На черной петлице поблескивали три квадратика.

Из-за поворота донесся гул многих моторов. Партизаны побежали туда, куда только что скрылся один из немцев. В кустах залегли.

На шоссе возле разбитой машины, взревев мощным мотором, остановился бронетранспортер. Оглушительные выстрелы нескольких крупнокалиберных пулеметов слились в один сплошной рев. Обстреляв лес с обеих сторон дороги, бронетранспортер двинулся вперед. За ним шли еще три бронетранспортера, набитые солдатами, потом беспрерывной колонной катились крытые грузовики, пятнистые штабные машины, радиостанции.

Окруженные спереди и сзади бронетранспортерами, проехали два громоздких «майбаха». В них, вероятно, ехала самая крупная рыба. В хвосте колонны громыхало несколько танков.

Партизаны молча лежали в кустах — слишком неравны были силы. Алехин считал, что нападение на такую большую и так сильно охраняемую колонну равносильно самоубийству.

Но группа Волкова за селом Вилантице все же два раза обстреляла колонну. Партизаны тоже понесли потери. Троих ранило, а партизан Николай Красюк был убит.

В Чехии с давних лет стало традицией в каждом селе вести свою «хронику» — своего рода историческую летопись, куда записываются все более или менее значительные события из истории села.

В хронике села Вилантице есть такая запись от 7 мая 1945 года:

«…В Вилантице фашисты схватили Зденека Штипка и посадили его на радиатор первого в колонне автомобиля. Бежать ему удалось только в Горицах. Вернувшись, он рассказывал, что по дороге от Вилантице до Гориц (приблизительно 10 км) колонна была вынуждена отражать три нападения партизан…»

Группа Алехина, пропустив мимо себя штабную колонну Шернера, обрушила огонь на следовавшие за колонной три автомашины. Две из них были сожжены, а на третьей — грузовике с крытым металлическим кузовом — группа вместе с захваченными в плен гитлеровцами прикатила в село Добжиков, где располагался штаб отряда.

В центр ушла радиограмма:

«Соколову. Захватили радиостанцию, 3 радистов и шофера 94-го горного артполка 4-й горной стрелковой дивизии. Командир дивизии генерал-лейтенант Брайт. Дивизия насчитывает до 8 тысяч человек, расположена 30 км юго-восточнее Троппау, с боями отходит на запад.

Штаб Шернера снялся с места и продвигается в район Карловых Вар, навстречу американцам.

По дорогам отходят на запад сдаваться американцам разрозненные немецкие части. Применяем все силы, чтобы возможно меньше увозилось в руки американцев. Ведем активные действия на железных и шоссейных дорогах. Крылов».

Информация разведчиков подоспела как раз вовремя. Танкисты 5-го гвардейского механизированного корпуса генерала И. П. Ермакова на рассвете 8 мая в районе Жатца успели перехватить колонну Шернера и, вдребезги разгромив штаб фельдмаршала, обезглавили почти миллионную армию гитлеровцев.

В первый же день восстания в Праге мелкие группы подрывников полностью парализовали двухколейную железнодорожную магистраль Прага — Брно. Немцы уже не могли быстро устранить многочисленные повреждения железнодорожного полотна. Хваленой немецкой организованности как не бывало. Железнодорожники из ремонтно-восстановительных бригад разбежались и теперь сами всеми силами старались помешать немцам восстановить движение. На станциях и перегонах стояли эшелоны с танками, артиллерией, автомашинами, награбленным у крестьян скотом, с оборудованием чешских заводов. Все это добро гитлеровцы стремились вывезти на запад.

Один из таких эшелонов стоял на перегоне возле села Добжиков. Немцам удалось заменить перебитый взрывом рельс, и эшелон двинулся в сторону Праги. Впереди пока еще не было поврежденных участков дороги, и эшелон мог уйти. В погоню за немцами на легковой машине бросился Журов с двумя подрывниками. Медленно двигавшийся эшелон удалось быстро обогнать, и у села Радгост партизаны на виду у немцев выскочили на переезд и взорвали рельсы.

В первый день восстания в городе Хоцень было захвачено и разоружено 180 немцев. Жители города потребовали провести пленных немцев с поднятыми руками по тем же самым улицам города, по которым гитлеровцы в феврале гнали колонны советских военнопленных. Партизаны с удовольствием выполнили эту просьбу.

Оружие выбито из рук недавно еще грозных оккупантов.

Всюду на дорогах повстанцы нападали на разрозненные группы гитлеровцев. На автомагистрали между селами Замрск и Ярослав было в тот день разоружено до 800 гитлеровцев.

В городе Хоцень на всех домах были вывешены советские и чехословацкие флаги. Народ ликовал на улицах. Играла музыка. В здании ратуши заседал Революционный национальный комитет.

Вдруг поступило сообщение, что от Высоке Мыто на Хоцень двигаются на подавление восстания эсэсовские части. Улицы быстро опустели. Что было делать? Принимать бои в городе? Но мы не успеем собрать здесь все свои силы. Эсэсовцев значительно больше. При уличных боях будут большие разрушения в городе и погибнет много мирных жителей. А конец войны уже близок.

Мы решили выйти из города. На опушке леса у железной дороги залегли. Отсюда хорошо был виден притихший город. Вот цепи эсэсовцев вышли из города и двинулись к лесу, но, встреченные дружным огнем, вначале залегли, а потом откатились в город.

Шестого мая на шоссе Хоцень — Высоке Мыто в бою с отрядом эсэсовцев повстанцы захватили восемь грузовиков, две санитарные автомашины, один бронеавтомобиль, много оружия, в том числе 37-миллиметровую пушку со снарядами и сорок фаустпатронов. В тот же день на дороге возле села Срубы были освобождены 368 человек советских военнопленных, которых под усиленной охраной гитлеровцы гнали на запад. В эти последние дни войны на территории всего края проходили отдельные стычки с отступающими на запад фашистскими частями.

В Голице шли упорные бои на баррикадах. Потери повстанцев там дошли до 70 человек. Гитлеровцы вызвали авиацию, бомбили и обстреливали восставший город.

Один самолет был сбит. В городе Брандысе погибло 15 повстанцев. При освобождении города Хоцень утром 9 мая мы потеряли 13 человек.

Большинство гитлеровских частей были полностью деморализованы и при столкновении с повстанцами разбегались или сдавались в плен. Но встречались отдельные подразделения, готовые сражаться и умереть ради не только неправого, но уже и безнадежно проигранного дела.

Так, 9 мая, когда ликующая Прага уже встречала танкистов Рыбалко и Лелюшенко, мы после освобождения Хоцени попытались на автостраде возле села Замрск остановить и разоружить отступающую на юго-запад, в обход освобожденной Праге, гитлеровскую моторизованную дивизию, но встретили жестокий отпор.

А через два часа на этой же дороге мы вместе с местным населением встречали передовые части Красной Армии.

Эта встреча была бесконечно радостной и волнующей. Чехи от всего сердца приветствовали своих освободителей — советских солдат, одетых в запыленные, пропитанные потом гимнастерки, таких родных и бесконечно дорогих.

По обеим сторонам дороги, по которой с грохотом мчались могучие «тридцатьчетверки» с сидящими на броне радостными, улыбающимися красноармейцами, стояли бесконечные толпы людей.

Принарядившиеся, как на величайший праздник, девчата забрасывали каждый проносящийся мимо танк букетами сирени. Старые чехи поднимали вверх руки с бутылками сливовицы и приготовленными стаканчиками, прося танкистов остановиться хоть на минуту и принять принесенное прямо сюда, на дорогу, угощение.

Но танки, не останавливаясь, проносились на запад.

А вслед каждому из них несся тысячеголосый крик:

— Наздар!

— Наздар, гоши!

— Ать жие!

— Ать жие Руда Армада!

— Ать жие Руда Армада-освободителька!

Вместо эпилога

Много лет прошло с тех пор. За эти годы выросло новое поколение людей, знающее о войне только из книг и кинофильмов.

Время и жизнь разбросали по разным уголкам нашей страны старых товарищей, всех, кого дороги войны свели вместе в ту памятную весну сорок пятого.

Бывшие наши радисты Сергей Иванович Лобацеев и Майя Дмитриевна Саратова живут в Москве. Сразу же после войны они стали мужем и женой. Две их дочери заканчивают институт, готовятся стать инженерами.

Дмитрий Васильевич Пичкарь после войны пошел на работу в органы милиции и вот уже два десятка лет не снимает синей шинели. Старший сержант Свалявского районного отделения милиции в Закарпатье коммунист Пичкарь отлично несет трудную, а порой и опасную службу.

Иван Дмитриевич Сапко работает в одном из рыболовецких колхозов Приазовья.

Михаил Павлович Веклюк обосновался во Львовской области. На Стебниковском калийном комбинате хорошо знают и уважают принципиального, требовательного к себе и товарищам коммуниста М. П. Веклюка.

Бывший командир отряда Виктор Алексеевич Осипов живет в городе Калинине.

Михаил Иванович Волков сейчас преподаватель в одном из институтов города Горького.

В Донецке живет Владимир Юлианович Ступенько — теперь горный инженер.

Наш партизанский «доктор и парикмахер» Борис Александрович Емельянов — сейчас главврач железнодорожной поликлиники в городе Муроме, а его бывший пациент Александр Иванович Коряковский возглавляет образцовую республиканскую звероферму в Киргизии, где выращиваются тысячи черно-бурых лисиц, норок и куниц.

На целых два десятилетия мы стали старше, а дружба между нами и многими чехословацкими товарищами не стареет, а становится со временем еще крепче.

Десятки писем приходят из Чехословакии.

Бывший руководитель коммунистического подполья в Пардубицком крае Карел Соботка пишет:

«…Всегда, как получаю письмо из Советского Союза, в мыслях лечу к тем местам в лесу под Добжиковом, где мы впервые встретились, где впервые пожали руки нашим советским братьям, пожали руки тем, с кем будем наивернейшими друзьями, пока будем жить…»

Наш бывший замечательный разведчик, в то время скромный сельский учитель, а теперь весьма известный и уважаемый в Чехословакии ученый, доктор педагогических наук Иозеф Киттлер в одном из писем говорит:

«…Вспоминаю о вас часто. Всегда, когда говорится или пишется о второй мировой войне, вспоминается мне ваше лицо и лица ваших товарищей.

На протяжении всей войны мы знали, что идет борьба за жизнь нашего народа, и мы верили, что дождемся свободы. Но было бы позором ждать освобождения со сложенными руками. Героическая борьба советского народа придавала нам мужество. Поэтому встречу с вами считал личным счастьем…»

А вот передо мной письмо из Свердловска от Петра Герасимовича Журова — бывшего командира подрывной группы:

«…Я никогда не забуду чехов, все время вспоминаю этот замечательный народ, — пишет Журов. — Часто рассказываю жене и детям о своих чехословацких братьях, о своих дорогих „соудругах“. Когда к нам в Свердловск приезжают чехословацкие спортсмены, мы с семьей не покидаем стадион до тех пор, пока не поднесем им цветы…»

В 1962 году Иозеф Киттлер прислал мне найденный в архивах пардубицкого гестапо дневник Васи Жеребилова.

По старому адресу, указанному в дневнике, удалось разыскать мать Василия Семеновича — Прасковью Васильевну Жеребилову, проживающую сейчас в поселке Подлесном Воронежской области, и выхлопотать для нее пенсию за сына-героя.

С чехословацкими товарищами мы не только переписываемся, но и ездим друг к другу в гости.

В 1960 году у нас в стране побывали гости из города Хоцень Гуго Бартельды и Ярослав Прушка. Вместе с ними мы побывали на Азовском море у Ивана Сапко, в Москве у Лобацеевых и в других городах Советского Союза.

А в мае 1965 года чехословацкие товарищи пригласили всех оставшихся в живых членов нашей группы к себе в Чехословакию на празднование 20-й годовщины победы над фашизмом.

И вот мы снова в стране друзей. Город Хоцень трудно узнать. В нем построено много новых домов. На том месте, где 5 мая 1945 года мы вели бой с эсэсовцами, вырос целый поселок из многоэтажных жилых домов для рабочих.

Первомайские демонстрации трудящихся в городах Хоцень, Высоке Мыто, Пардубице прошли под лозунгом: «С Советским Союзом — на вечные времена!»

А 2 мая в лесу возле села Рзи, на месте, где стояла избушка деда Маклакова, состоялось открытие памятника. Сколько старых друзей встретились вновь через двадцать лет на этом дорогом для всех месте! До позднего вечера шли задушевные разговоры.

Карел Соботка вместе с Эдуардом Земаном приехали из города Хомутова, где они работают на трубопрокатном заводе. Томаш Покорны работает геологом. Франтишек Гашек по-прежнему работает на железной дороге, Милослав Вовес ушел на пенсию в звании полковника, живет с женой в Праге. Не смог приехать на встречу только Иозеф Киттлер. Он прислал приветственную телеграмму из Берлина, где совместно с немецкими учеными уже долгое время работает над решении важной научной проблемы.

Девятого мая, в день освобождения, в день Великой Победы, состоялся митинг в лесу у могилы Саши Богданова. На митинг собрались десятки тысяч людей со всей округи, прибыли даже жители Праги. Рядом с могилой на поляне стояли сотни автомашин, мотоциклов, автобусов.

9 мая 1945 года возле могилы лейтенанта Богданова.

Всех этих людей привело сюда чувство благодарности советскому воину, нашей армии и всему советскому народу, которые двадцать лет назад принесли свободу и независимость чехословацкому народу.

Митинг вылился в яркую демонстрацию крепкой и нерушимой дружбы между нашими народами, дружбы, спаянной кровью в совместной борьбе за свободу и счастье.

Глубокую симпатию к советскому народу мы ощущали на протяжении всего нашего пребывания в стране друзей. И днем, и поздним вечером в гостиницу «Пелины» в городе Хоцень, где мы жили, приезжали и приходили десятки людей. Приходили наши товарищи — бывшие партизаны, приходили совсем незнакомые люди, чтобы поговорить или просто пожать руку.

Навсегда врезался в память один эпизод. В дверь постучали, и в комнату вошли пожилые мужчина и женщина. Мужчина огляделся, поставил на пол у стенки небольшой кожаный чемоданчик и, сняв шляпу, шагнул ко мне.

— Франтишек Пакандл, — представился он, — а это моя жена Мария.

Я мучительно напрягал память, стараясь припомнить, где встречался с этим человеком.

— Не пытайтесь вспомнить меня, — сказал Пакандл, старательно выговаривая русские слова. — Мы не знакомы. Во время войны мы жили с женой в Праге и встречаться с вами не могли. Я пришел к вам не как к партизанскому командиру Крылову, а просто как к русскому человеку. Попытаюсь объяснить причину, побудившую нас с женой прийти к вам.

Пакандл на минуту умолк, мельком взглянул на жену, как бы ожидая от нее поддержки. Мария придвинула свой стул ближе, положила руку на плечо мужа.

— Так вот, — продолжал Пакандл, — во время первой мировой войны я был мобилизован в австрийскую армию и отправлен на русский фронт. Там постарался поскорей попасть в плен к русским. И вскоре заболел тифом. Очутился в Могилеве в госпитале, организованном русскими для военнопленных. Болезнь переносил тяжело. Несколько суток метался в бреду. Однажды, когда ко мне на минуту вернулось сознание, я увидел склонившегося надо мной русского врача. Он внимательно слушал мой пульс. Заметив, что я открыл глаза, врач спросил меня по-немецки, как я себя чувствую. Он, очевидно, принимал меня за австрийца. Я поблагодарил и сказал, что я не австриец, а чех. «Не бойся, — сказал врач, — я не дам тебе умереть». И действительно, он не дал мне умереть. Часто приходил ко мне, приносил лекарства, а главное, своими сердечными беседами вновь вдохнул в меня желание бороться за жизнь, и я выжил. Память, ослабленная болезнью, не сохранила для меня имя русского доктора. Это мучило меня всю жизнь. — Пакандл вздохнул и снова помолчал некоторое время. — Два года назад, выйдя на пенсию, мы решили с женой поселиться в Хоцени. Здесь слышали много рассказов о вас. Невольно сравнивал вас с тем русским врачом в Могилеве. Русские всегда приходили на помощь чехам, несли им жизнь и свободу. Поэтому в память о сохранившем мне жизнь русском враче, в знак глубокого уважения к русским мы с женой просим принять в подарок этот хрустальный сервиз. Знайте, что любовь чехов к советским людям так же чиста, как это г старинный чешский хрусталь! — взволнованно закончил Пакандл, раскрывая чемоданчик…

Районный комитет партии в городе Усти над Орлицей и городской Национальный комитет пригласили нас побывать на фабриках и заводах, в школах и воинских частях, выступить на митингах и собраниях.

На митингах выступающие взволнованно говорили о том, что чехословацкие рабочие, как и весь народ, видят в советском народе своего брата, надежного друга и товарища.

Собрания часто превращались в задушевные беседы.

Директор завода «Перла» в Хоцени Мирослав Кубичек сказал: «Мы все хорошо помним 1938 год. Когда над нашей страной нависла угроза гитлеровской оккупации, лишь Советский Союз протянул нам руку братской помощи. Но тогда враждебное народу правительство отказалось ее принять.

Не только мы, и будущие поколения никогда не забудут, что своим освобождением от гитлеровской оккупации мы обязаны великому советскому народу. Чехословацкий народ помнит также и никогда не забудет того, как в 1947 году Советский Союз помогал нам продовольствием, хотя в то время он не не залечил свои раны, нанесенные войной…»

Побывали мы и на заводе «Орличан» — бывшем авиационном заводе капиталиста Мраза. Завод «Орличан» выполняет сейчас крупный заказ нашей страны — выпускает автомобили-рефрижераторы.

С аэродрома, на котором в ночь на 1 мая 1945 года погиб Саша Богданов, мы поднялись на самолете и долго летали над теми местами, где двадцать лет назад действовал наш отряд.

Побывали мы и во многих прекрасных городах Чехословакии. В Праге, после посещения дворца Президента Республики, осмотрели Градчаны и другие достопримечательности столицы.

А потом чехословацкие товарищи предоставили возможность осмотреть бывшую гестаповскую тюрьму Панкрац. С глубоким волнением Дмитрий Васильевич Пичкарь входил в камеру № 122, где он прожил несколько кошмарных дней в самом конце войны. Вот камера № 267, где Юлиус Фучик тайно от своих истязателей написал на клочке бумаги знаменитый «Репортаж с петлей на шее».

А вот в мрачной просторной комнате стоит на цементном полу страшное химерное сооружение — та самая гильотина, при помощи которой гитлеровцы рубили головы своим жертвам. Рядом — гора полуистлевших рубашек из бумаги и штабель длинных плоских ящиков, куда палачи складывали тела казненных.

Запас ящиков и рубашек фашисты не успели использовать. Не успели! А использовали бы полностью, опоздай Красная Армия еще на несколько дней.

Все это уже музейные экспонаты, но они со страшной болью воскрешают в памяти воспоминания о годах кошмара и произвола. Они напоминают о том, что фашизм жив, он поднимает голову, надеется, что придет время, когда все можно будет начать сначала.

Об этом же напоминает и большая мраморная плита, укрепленная на здании «Печкарни» — бывшей резиденции пражского гестапо. На ней высечены дошедшие до нас из застенков гестапо предостерегающие слова Юлиуса Фучика:

«Люди, я любил вас! Будьте бдительны!»

Примечания

1

«Легендой» советские подпольщики и разведчики называли вымышленные биографические сведения, необходимые для легализации.

2

Да, да, есть действительно, более трехсот человек.

3

Гоши — ребята (чеш.).

4

Фучик Ю. Репортаж с петлей на шее. М., «Молодая гвардия», 1965, стр. 192.

5

Отдел по борьбе с коммунистами.

6

Ваши документы, пожалуйста!

7

Что тут?

8

НСДАП — нацистская партия.

9

Теперь — Закарпатской области.

10

Ваш аусвайс!

11

Так. Все в порядке!

12

Внимание! Опасность — бандиты!

13

Мала Страна — район Праги.

Content

Борис Харитонов
ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ
Записки разведчика

Слово к читателю

Прыжок во тьму

Русский дед Маклак

В Ческой Тржебове

В поисках друзей

Долг коммуниста — борьба

В семье не без урода

Будни

Конец «сухарного» аэродрома

Операция «Лошадь»

Тайна «Вува»

Облава

«Центр. Соколову…»

Новые задачи

Когда Богданов ушел на задание

Злата Прага

Смерти у храбрых нет

В когтях гестапо

Ать жие Руда Армада-освободителька!

Вместо эпилога

Примечания