Зимний вечер

Драматический сюжет в двух действиях

(Сюжет заимствован из повести Э. Ожешко "Зимний вечер") "Зимовий вечір"

Посвящается артисту М. К. Садовскому

Действующие лица:

П р о х о ж и й, полуседой, оборванный бродяга.

Д е д М и к о л а С т р у г, крестьянин, белый как лунь, с бородой.

А н т о н, его сын, бондарь и столяр.

Л у к е р ь я, жена старшего сына Струга, 30 лет.

О л е к с а, второй сын Струга, более франтоватый.

О р и с я, жена Антона, 20 лет.

Г а н у л ь к а, младшая дочь Струга, 18 лет.

Я с ь к о, сынок Лукерьи, мальчик 12 лет.

Б а б а Н а т а л ь я, сестра Миколы Струга.

Д е м ь я н, парубок.

X р и с т я, дивчина.

П а р у б к и и д е в ч а т а.

Действие происходит на Подолье.

Между первым и вторым действиями проходит несколько минут.

Действие первое

Внутренность хаты Струга. Прямо входная дверь, слева дверь в комнату. Между дверями печь, ближе к занавесу полати, застланные рядном, на нем подушки.

Возле полатей, ближе к печи, висит закрытая пологом колыбель. Справа на авансцене столярный верстак с принадлежностями; возле него стол, покрытый скатертью. У верстака обручи и бочки. Вдоль стены и окон — лавки. Посреди хаты столб, подпирающий потолочную балку, на нем прибита дощечка для каганца. Зима. Вечереет. Воет вьюга.

Явление первое

Л у к е р ь я  и  б а б а  Н а т а л ь я.

Б а б а. Ишь воет да стонет… даже грусть берет…

Л у к е р ь я. Словно пугач в трубе.

Б а б а. И как ты там шьешь, я уже ничего не вижу.

Л у к е р ь я. Мне видно. Не поздно, а только окна совсем залепило.

Еще только начинается вечер.

Б а б а. Ох, и скучный же зимний вечер! Вон по углам тени какие стоят! (Потягивается.) Ох, спина болит!

Л у к е р ь я. А у меня душа болит и думы теснятся в голове.

Б а б а. Что там опять?

Л у к е р ь я. Так, бабуся… это я о своем.

Пауза.

Ох-хо-о-хо-хо! (Поет.)

Ах, когда бы мне воля.

Ах, когда б счастье, доля,

Я б тогда не томилась,

Все бы дни веселилась.

Ой, пойду на лужочек,

Где же ты, мой дружочек,

Отзовися, прошу я,

Без тебя я горюю.

Ой, приди на часочек,

Глянь-ка: вот твой сыночек,

Молви слово, мой милый,

Чтобы я не тужила.

Ой, молчит мой коханый,

Иль не слышит, иль пьяный…

Только ветер рыдает:

Он в снегах погибает.

Б а б а. Лукерьюшка, что это? Чего ты? Все грустишь да тоскуешь? Какую песню завела? И плачешь?

Л у к е р ь я. Так, бабуся… Вспомнила, что жизнь моя прошла попусту, как пасмурный день — без просвета, без солнышка.

Б а б а. Что там старое поминать! Пора уже давно забыть.

Л у к е р ь я. Ох, не забуду, не забуду до смерти.

Б а б а. Довольно. Уже умерло.

Л у к е р ь я. Мне, кажется, было бы легче, если бы знала наверное, что он спокойно лежит в могиле, а то как подумаю, что, может, бедует, что его мучают…

Б а б а. Нет, помер мой голубчик! Он не выдержал бы. не такая у него натура… Где же, почти десять лет — ни весточки.

Л у к е р ь я. Ах, тато, тато! Если б тогда отделил нас, так и он опомнился бы, а то как напали…

Б а б а. Чего там… Такова воля божья. А вот так долго роптать да на деда зло таить — тоже грех; ведь свекор принял тебя.

Л у к е р ь я. Да что у меня за жизнь? Из милости. Вдова каторжная!

Б а б а. А я разве не бобылка на старости лет? Хоть и брат, а только чарочка и утешит иногда.

Л у к е р ь я. Моя душа ее не принимает.

Б а б а. Потому что глупая. Да и не рассудительная ты: почему не вышла замуж? Разве мало зажиточных людей сваталось?

Л у к е р ь я. И не вспоминайте, бабуся! Не то что за другого замуж, а жить бы не жила, если б не сынок, не Ясько мой, — только из-за него и маюсь, только и утехи мне на свете.

Б а б а. Если заботишься о сыне, так не изводи себя напрасной тоской.

Л у к е р ь я. Да я, бабуся, терплю… Как переполнится сердце горем, выплачусь хорошенько, и будто немного легче станет.

Явление второе

Т е  ж е  и  Я с ь к о.

Я с ь к о. Ой, озяб, мама, озяб! И пальцы одубели, и ушей не чую.

Л у к е р ь я. Матушка! Даже побелели! Не отморозил ли? (Бросается к нему.) Я с ь к о. Ой, мама, больно!

Б а б а. И поделом! Чтоб знал, как в такую вьюгу бегать! На дворе мороз, прямо глаза слипаются, ветер, снег, а он гоняет!

Я с ь к о. Ага, как же! Разве я просто так гулял? Весело же было, бабуся: на речке по льду катались да в свинку играли.

Б а б а. Пока глаз не повыбивают.

Л у к е р ь я. Не бегай на речку, а то у меня и душа не на месте: еще в прорубь угодишь!

Я с ь к о. Что я, дурак? Я так гонял свинку — что во! А Ганулька как толкнула Демьяна, он и шлепнулся и поехал по льду затылком… смеху-то, смеху! Парубки давай за девчатами гоняться, а я за девчат заступился.

Б а б а. Заступился? Ишь ты, мой милый! Ну, иди же сюда, я пожалею… пряничка дам.

Л у к е р ь я. Берегись, как бы тебя не побили.

Я с ь к о. Ого! А я что, сдачи не дам? Так засвечу, что ну!

Б а б а. Милый ты мой, милый! А какие у него глаза — синие-синие, такие и у отца были.

Я с ь к о. А где же мой отец?

Л у к е р ь я. Не спрашивай, дитятко!

Б а б а. Умер, давно умер!

Я с ь к о. Мама, вы плачете?

Л у к е р ь я. Нет, нет… я так… сиротка… бесталанный мой!

Б а б а. Хватит, хватит! Иди вот сюда да ложись на печку, погрейся.

Явление третье

Т е  ж е  и  д е д.

Д е д. Фу, еле выбрался! Чуть в овраг не угодил… Еще день на дворе, а я заблудился… Ну, просто не дает глаз открыть… кругом бело, точно море, и ничегошеньки не видно. Разве вы не слыхали, как я кричал?

Л у к е р ь я. В хате не слышно было.

Б а б а. За таким стоном да воем услышишь…

Д е д. Вот водило — будто все черти из пекла сорвались. И знаю, что хата близко, а не найду тропы, да и все… То в сугроб, то на камень, то чуть со скалы не ухнул.

Б а б а и Л у к е р ь я. Не приведи господь!

Д е д. Вот уж спускаюсь с горы и не пойму, куда ногой ступить, когда вдруг примечаю — что-то в белой тьме засветилось; я на свет поближе подошел, — словно кто-то гуторит, а кто не вижу, слышу выговаривает таким сдавленным голосом и плачет… Я крикнул да туда; пока с камня слез, свет уже погас. Перекрестился, вошел в часовню — никогошеньки, ни следа!

Л у к е р ь я. Кто бы это?

Б а б а. А нечистый, не в хате будь сказано.

Д е д. Да, да! Вот если б сразу бросился на голос, так торчмя вниз головой и полетел бы, потому что я эти мороки знаю, — перекрестился да ощупью дальше… только покрикиваю для бодрости, и что же бы вы думали? двигаюсь боком, и вдруг на минутку словно луч проглянул… повернулся, а возле распятия кто-то припал к кресту и будто плачет… Я перекрестился, крикнул, опять исчезло.

Б а б а. Нечистый… нечистый!

Я с ь к о. А разве он может приблизиться к кресту?

Б а б а. Он не приблизится, а только вид сделает, чтобы человек бросился, да и попал в колодец.

Д е д. Ну, хватит! Антон где?

Л у к е р ь я. Возле кошар; там чуть крышу не сорвало.

Д е д. В такую бурю может статься… Только что же он сделает? Разве утром уже, как утихнет… А Олекса что, с ярмарки не вернулся?

Б а б а. У меня за него душа болит. И тут вон что, господи, а как же в поле?

Д е д. Ну, он же не пеший; да один в такую непогоду не тронется.

А овец в хлеву проведывала?

Б а б а. Куда мне, там такие сугробы!

Л у к е р ь я. Верно, Антон в кошары зайдет.

Д е д. Друг на дружку! Где больше всего нужен глаз, туда никто без меня и не глянул. Старик, старик! А без старика никто ни шагу. (Выходит.)

Б а б а. Много ты наработаешь! Только нос свой всюду тычет! Разве молодых рук мало? Так нет же! Я да я! — и не перечь ему. А как крикнет:

"Хватит", так чтобы все как мертвые замолчали.

Явление четвертое

Т е  ж е, Г а н у л ь к а  и  О р и с я.

Г а н у л ь к а. Вот каторжные парубки, аж в сугроб загнали.

Я с ь к о. Вниз головой упала, ха-ха-ха!

О р и с я. А ты не задевай!

Г а н у л ь к а. Как же! Да и я одного с кручи как толкнула, так он и покатился!

О р и с я. Ой, не сходи с ума.

Г а н у л ь к а. Только и погулять что теперь. А ты почему удрал?

Я с ь к о. Озяб.

Г а н у л ь к а. У, неженка. А мы с девчатами сговорились, вот как соберемся… Ха-ха-ха! Ну и крепко шлепнулся, а мы на него вповалку, ха-ха-ха!

Л у к е р ь я. Тише! Дед здесь… в комнате.

Г а н у л ь к а. О!

О р и с я. А муж не приходил?

Л у к е р ь я. Приходил за сверлом и опять ушел.

О р и с я. Намерзнется.

Явление пятое

Т е  ж е  и  А н т о н.

А н т о н. Ничего не сделаешь в такую вьюгу: из рук рвет.

О р и с я. Замерз!.. Даже посинел…

А н т о н. И замерз, и есть хочу, прямо живот подвело.

О р и с я. На, а то постный хлеб.

А н т о н. Спасибо, голубка, я голоден, как пес.

Явление шестое

Т е  ж е  и  д е д.

Д е д. Овец проведывал?

А н т о н. Да, овцам в кошаре спокойно, а вот сарай совсем раскрыло.

Д е д. Что же ты сделал?

А н т о н. Прихватил несколько снопов обручами, а там уж — как утихнет.

Д е д. Да, да… теперь ничего больше не сделать.

Б а б а. Должно, Олекса! Вот славу богу!

О л е к с а. Т-пру! Куда? Подержите, бабуся!

Б а б а. А замело как, господи!

А н т о н. Диво, что добрался.

Д е д. Именно.

Явление седьмое

Т е  ж е  и  О л е к с а  с  б а б о й.

О л е к с а. Богу слава!

Л у к е р ь я. Навеки слава!

Д е д. Аминь.

О л е к с а. Здравствуйте, тато!

Д е д. Здоров! Ну что, благополучно?

О л е к с а. У меня-то славу богу… а там на ярмарке такого страху нагнали, что спугнули и торг.

Д е д. А что такое?

О л е к с а. Да говорят, Довбня… Опять этот разбойник появился тут с бандой.

А н т о н. Довбня?

Б а б а. Ой, горюшко!

Г а н у л ь к а. Ой, страшно!

Д е д. Один сболтнет, а другие пошли звонить.

О л е к с а. Ей-ей, правда. Чтоб я подох, коли вру! Весь народ твердит одно: Довбня!

Б а б а. Ой, горюшко, ой, пропали!

Д е д. Хватит! Довольно! А как бычки?

О л е к с а. Двадцать восемь.

Д е д. Кажись, продешевил, сынок.

О л е к с а. Цена, тато, упала; я еще до этих страхов продал, так взял хорошие деньги.

Б а б а. Ох, такая весть всех перепугает, пойдет скотина ни по чем.

А н т о н. А уж если зима затянется, так и совсем задаром.

Д е д. Ладно, сынок, деньги все. Дай ему, Наталья, хоть чарочку, а то он совсем закоченел.

Б а б а. Я принесу бутылку из чулана.

Д е д. Да ведь на полке еще немного оставалось.

Б а б а. Ну, сколько ее там? Только на донышке блестит, и на две чарки не достанет.

Д е д. Будет, хватит! Ты радехонька каждый день по кварте.

Б а б а. Грех вам, братец, я на нее и смотреть не могу.

О л е к с а. Спасибо вам.

Б а б а. Вишь, и не полная. Эту уж я за твое здоровье выпью.

Д е д. Так-то ты ее ненавидишь?

Б а б а. Затем и выпила, чтоб глаза не смотрели.

Д е д. Ага!

О л е к с а. До сих пор как льдина внутри.

А н т о н. Конечно. (Ест из миски.) Видишь, не женишься, вот постный хлеб и ешь, а мы с рыбкой таранкой. Орися, дай ему чего-нибудь поесть.

О р и с я. Сейчас. (Подает.) На, а то тебя и пожалеть некому.

О л е к с а. Спасибо. Я и сам себя пожалею.

О р и с я. Напрасно. Фрося бы лучше.

О л е к с а. Гм! О!

О р и с я. Вот видишь, как мой муж у меня располнел.

А н т о н. Гм! Кто его знает, кто у кого полнеет.

О р и с я. Противный! (Толкает Антона.) Сильно озяб?

О л е к с а. Не приведи господь!

А н т о н. Да он дрожит больше с перепугу.

Б а б а. Может, еще чарочку?

Д е д. Вот кому Довбня как раз на руку. Это он нарочно.

О л е к с а. Нет, тато! Чтоб у меня язык колом стал! Там рассказывали, как его за побег из Сибири палач на кобыле драл… Сто кнутов залепил. Кожа с мясом летела.

Г а н у л ь к а. Ой, мамонька!

Я с ь к о. Мне страшно! Не таращь на меня глаза!

Г а н у л ь к а. Тю!

Л у к е р ь я. Не умер несчастный? Сохрани нас сила божья!

О л е к с а. Э, черт его не возьмет. В больнице повалялся, а потом погнали в Сибирь, а он взял да удрал.

Д е д. С каторги? Второй раз?

О л е к с а. Да с каторги, тато, с каторги! Побыл там год или два и опять ноги на плечи и айда на волю! По всему царству теперь его ищут.

Губернаторам, полицмейстерам, становым, урядникам и по волостям разослали бумагу, мол, такой-то такой бежал с каторги, так чтобы искали его и ловили и вязали. Приказ этот для всех — под страхом наказания; вот и ищут его повсюду год-два — ни следа! А он, чтоб ему провалиться, у нас объявился!

Б а б а. Ох, горюшко!

Д е д. Где, где же он? Где нашли? Э, глупые сплетни, дурацкие выдумки.

О л е к с а. Ей-богу, тато, правда! Тут-то и наткнулись позавчера, что ли, но еще не поймали: в двух верстах от нас сидел, на фабрике; фальшивый паспорт нашли и его должны были захватить, так не на дурака напали, — к нему, а он круть-верть, да давай бог ноги, только его и видели. Вот он какая хитрая собака! Ха-ха-ха!

Г а н у л ь к а. Ой, господи, спасите! Кто-то смотрит окно бородатый.

А н т о н. Да это коровий хвост, никого нет.

О л е к с а. Ей теперь и Рябко покажется чертом. (Смеется.) Ну, если его поймают, так и руки, и ноги, и спину — все в цепи закуют и палач всыплет ему уже не сотню, а две или три, до косточек.

Л у к е р ь я. Не говори так, все ж человек, божья душа… такие муки терпит. Несчастный, несчастный… Была же у него когда-то мать!

Б а б а. Убереги нас от того, боже!

Д е д. Так всем шельмам и надо: справедливо! Не тронь чужого, не проливай невинной крови, потому что сам бог милосердный запретил, да и должны же иметь честные люди защиту и охрану… Хватит!

Б а б а. Ох, смилостивься, матерь божья!

Д е д. Хватит, говорю!

Явление восьмое

Т е  ж е  и  п р о х о ж и й.

П р о х о ж и й. Пусть славится имя божье!

К т о-т о. Во веки веков!

Д е д. Аминь!

П р о х о ж и й. Пан хозяин, пани хозяйка! Я прохожий и прошу вашей милости: дозвольте мне часочек посидеть в теплой хате. Окоченел, замерз!

Отогреюсь и потащусь дальше… Долго вам докучать не стану.

Д е д. Просим, заходи, садись.

Б а б а. Погрейся.

Л у к е р ь я. Садитесь, пожалуйста! Ясько, дай пану скамеечку.

Б а б а. К печке, к печке поближе.

П р о х о ж и й. Ух-ух, холодно! Холодно и голодно…

О л е к с а. Ветер сегодня, что огонь, — не дай господи!

А н т о н. Поесть хотите?

П р о х о ж и й. О, пообедал бы, поел бы, да нечего. Запаса на дорогу не взял. Два дня в дороге… Да что я — два дня? Мне и память заморозило, — две недели. Иду и иду, ищу, чего не терял, неведомо только, найду ли?

Ха-ха-ха!

Д е д. Бабы, нет ли у вас чего покушать? Поднесите гостю.

Л у к е р ь я. Постный борщ да каша. Пойди-ка налей.

О р и с я. Сейчас.

Д е д. Издалека?

П р о х о ж и й. Из Га-ли-ции.

Д е д. Верно, на какую-нибудь фабрику, потому что сюда больше немцы заходят.

О р и с я. Кушайте, пожалуйста!

Я с ь к о. Так пан — немец?

П р о х о ж и й. Нет, я не немец, мой дорогой… Я русин. Иду на фабрику, где полотно делают, слышал, что заработок хороший. А недалеко, говорят, и кошары строят… Может, там наймусь, потому что я и каменщик. Эх, лишь бы заработать, лишь бы прожить…

Л у к е р ь я. Ох, правда! Бедному человеку лишь заработать, лишь бы прожить.

П р о х о ж и й. Спасибо! Не сердитесь, пан хозяин… Однако промерз до костей; когда бы панская милость — хоть чарочку бы водки согреться; нельзя ли водочки?

Д е д. Почему нельзя? Эй вы, бабы! А ну-ка встаньте кто-нибудь.

Б а б а. Я, братец, сейчас в чулан!

Д е д. Ты насчет водочки самая проворная.

О л е к с а. И помоложе не поспеют!

А н т о н. Только одна и утеха.

Б а б а. На здоровьице!

П р о х о ж и й. На счастье!

О л е к с а. А ну-ка! Будем живы! А ты, Антон?

А н т о н. Не хочу — жена прибьет, из-за нее и не пью.

О р и с я. Ах, чтоб ты пропал, если из-за меня!

Б а б а. Можно?

Д е д. Да пей уж!

П р о х о ж и й. А сколько тебе, серденько, лет?

Я с ь к о. Тринадцатый.

П р о х о ж и й. Так, так, славный мальчик, шустрый и глаза ясные, и личико чистое, и улыбка такая приятная… Чей сынок?

Я с ь к о. А вон мама.

П р о х о ж и й. А как тебя звать?

Я с ь к о. Ясько.

П р о х о ж и й. Ясько! А-а… (Торопливо.) А как звать?

Я с ь к о. Мама — Лукерья.

П р о х о ж и й. Ой, Луке… ой, так…

Б а б а. Ясько! Подай воды!

Д е д. Что с паном?

П р о х о ж и й. Поперхнулся! (Пьет.) Спасибо тебе, дитятко, за услугу… Дай тебе господь…

Б а б а. Детей любите; верно, свои есть?

П р о х о ж и й. Есть, — давно не видел. (Кланяется.) Спасибо!

Б а б а. На здоровье!

П р о х о ж и й. А давно, пан хозяин, построили эту хату?

Д е д. Хата старая. Я только поднял ее немного, кое-где бревна заменил да окна побольше сделал.

П р о х о ж и й. То-то я вижу, что хата словно бы не та…

Л у к е р ь я. Разве вы тут когда-нибудь бывали?

Д е д. И в моей хате? Видно, что пан не впервые!

О л е к с а. Не впервые!

П р о х о ж и й. Ну, был… был… давно… Миновало… А был здесь.

Работником нанимался, когда новый двор строили.

Б а б а. Ага, когда новый двор?

Д е д. Давно это было… Может, десять лет назад!

П р о х о ж и й. Ох, больше! Давно, давно!

Д е д. Что-то мне мерещится… Какая-то старина, да не вспомню…

И глаза не видят, и уши не слышат, и память ослабела: не то я знаю, не то не знаю…

Б а б а. Побей меня сила божья, и со мной так. Вот чтоб с этого места не сойти, и у меня то же самое: то кажется, что знаю вас, то кажется — нет.

Должно быть, вы когда-то со мной разговаривали.

Л у к е р ь я. Голос его будто слышала когда-то… Прямо в душу западает.

П р о х о ж и й. А когда двор строили… вы же, бабуся Наталья, хозяйкой были в экономии.

Б а б а. Да, да!

А н т о н. Все знает!

О л е к с а. Что-то чудно!

П р о х о ж и й. И говорили… ох, говорили со мной, бабуся, говорили не раз, не два и не десять.

Б а б а. Ах, чтоб меня задавило сегодня ночью, если я помню. Вот-вот, а не поймать! Говорила с вами или не говорила? Ничегошеньки не помню, только мне кажется, вроде я вас знаю, вроде не знаю… Таки знаю! Да нет. Ну, что за оказия!

Д е д. Мерещится что-то, мерещится, да не ухвачу.

П р о х о ж и й. А ты — хозяйская дочка?

Г а н у л ь к а. Да… дочка!

Л у к е р ь я. Слушай, Антон! Тебе не напоминает кого-то этот прохожий? У меня прямо мозг горит, но не вспомню.

А н т о н. Измученный какой-то, бледный… Глаза запали… не припоминаю.

Л у к е р ь я. Измученный, несчастный, глаза хоть и запали, а блестят… И огонь в них как будто знакомый… словно видела когда-то… а особенно голос.

П р о х о ж и й. Верно, младшая? Вот такою знал. Двадцати еще нет?

Г а н у л ь к а. Нет еще.

П р о х о ж и й. А старшая сестра Мариська умерла или жива?

Г а н у л ь к а. Нет, жива.

П р о х о ж и й. Замуж вышла?

Г а н у л ь к а. Вышла. В Садовой… у мужа живет.

П р о х о ж и й. А-а, это хорошо! Какое счастье, когда у человека есть свой угол. А когда и пяди нет и негде буйную голову приклонить…

О р и с я. Всех знает, обо всех расспрашивает!

Л у к е р ь я. Не пойму отчего, а каждое слово этого несчастного как ножом режет мне сердце… и голос знакомый, и словно что-то тут шевелится…

О р и с я. Слушай, голубка, сбегаем к моей матери, надо бузины ей отнести, она больна, а из-за того разбойника я одна боюсь.

Л у к е р ь я. Мне не хочется…

О р и с я. Мы мигом… тут же рукой подать.

Явление девятое

Т е ж е, б е з Л у к е р ь и и О р и с и.

О л е к с а. Ох, что-то чудно!

А н т о н. Ты уж сразу…

Я с ь к о. А вы уже и вторую?

Б а б а. Брешешь, как собака.

Я с ь к о. А ну я деду скажу!

Б а б а. Цыц, мелюзга! Вот я тебе ни вареников, ни пряников.

Я с ь к о. Да я шучу: не скажу, не скажу!

П р о х о ж и й. А ваша жена, пан хозяин, жива?

Б а б а. Э, давно умерла! Лет десять уже будет, как умерла… в то самое лето, когда меня из экономии отправили, а брат принял.

П р о х о ж и й. Умерла! А-а! Кара, кара господня! Умерла, не вынесла, ох!

О л е к с а. А про Довбню ничего не слыхали? Вы же по свету шатаетесь, а?

П р о х о ж и й. Почему не слыхал? Весь мир только о нем и трезвонит.

О л е к с а. Трезвонят! Не дай бог, чтоб о ком так трезвонили. А как думаете, поймают его или не поймают?

П р о х о ж и й. Почем я знаю? Может, поймают, а может, нет!

О л е к с а. Упаси боже, если не поймают, — писарь говорит: пойдут разбои, грабежи, душегубства… поджоги… Потому что если такая шельма останется на воле, то сколько будет людям беды, а?

П р о х о ж и й. Может, этот Довбня и капли крови не пролил, а народ валит все на несчастного.

О л е к с а. Ого! Как раз он такой!

А н т о н. Хитрый малый! Дважды с каторги бежал!

Б а б а. Зажечь бы свет, а то темнеет, страшно.

Д е д. Подожди. Еще на посиделках сколько сожжете!

О л е к с а. Ох, и любопытно же мне! Как это можно вырваться из тюрьмы, где высоченные стены, что разве птице перелететь, и солдаты вокруг.

П р о х о ж и й. А вот посидели бы, так знали, до какого отчаяния может довести тоска! Как зверь в клетке сидишь, сидишь — ни голоса людского, ни свету божьего… Сидишь, сидишь… Скорбь давит сердце, так бы и полетел на родную сторонку хоть на минутку, пусть бы и жизнью за то поплатился!

А тут кругом стены давят да мертвая тишина обнимает, и так тянутся дни за днями, тяжкие, душные, бесконечные! Не замечаешь, как сам становишься зверем, кидаешься железо грызть зубами, кирпич ногтями ковырять. А-а! Такой тоски не дай бог от нее вниз головой из окна выбросишься, в землю кротом зароешься.

О л е к с а. Что-то вы, пан, тюрьму хорошо знаете! Может, сидели сами?

П р о х о ж и й. Зачем же? Знаю потому, что слышал… рассказывали… мало ли чего на свете…

О л е к с а. Может быть, и Довбню видели? Знаете?

П р о х о ж и й. Где там… иду из Галиции!

О л е к с а. Жаль, жаль. А то указали бы нам его приметы, чтобы поймать. Эх, если бы мне его в руки, так я бы до палача содрал с него шкуру!

П р о х о ж и й. Ой-ой! Такой молодой, а уже шкуру с человека готов содрать.

О л е к с а. А коли он разбойник, так дрянь этакую жалеть? Сам писарь говорил: бей!

Г а н у л ь к а. Ой, боженька!

Б а б а. Тише, Олекса! Ради бога, не кричи.

О л е к с а. Ого! Еще как бы шкуру содрал! Пусть не убивает!

А н т о н. Убьет или не убьет, а уж лошадей украдет.

О л е к с а. А чего там ждать? Вот как всыплет ему палач двести кнутов, как посечет до костей…

Г а н у л ь к а. Ой, спасите!

Б а б а. Боже мой, боже!

Я с ь к о. Жалко его!

О л е к с а. Вот испугались, что с разбойника шкуру спустят.

А н т о н. Интересно, выдержит он двести кнутов?

О л е к с а. Ой-ой! Такой да не выдержит! Еще потом в цепях пойдет на край света и будет в кандалах под землей, пока не издохнет.

Б а б а. И его когда-то мать на руках носила и баюкала.

Д е д. Справедливо! Таким сам бог милости оказывать не велел!

Справедливо! Уж нам эти грабители, конокрады, фальшивомонетчики и прочие воры порядком надоели. Для того ли честные люди пот проливают, трудятся, чтоб ихним добром или, сохрани боже, кровью кормились душегубы, да чтоб за такие тяжкие грехи не было кары! Нельзя, никак нельзя. Хватит!

П р о х о ж и й. Хватит. Хорошо вам, пан хозяин, говорить "хватит".

А тому, кого как хищного волка гоняют по свету, тому хватит или не хватит?

Об этом только он в душе своей несчастной знает, проклиная день, когда на свет родился! С каждым человеком может беда приключиться!

Дед. Беда может, но тот, кто покушался убить человека, всех хуже, всех подлее!

П р о х о ж и й. Всех хуже, всех подлее! А разве так не бывает, что взведут поклеп, напрасно засудят? Спихнут на тебя все грехи и не оправдаться никак, ну и неси кару, терпи молча! Все попущение господне! И как иной раз близко-близенько лежит добрый поступок от дурного — на один волосок.

Злосчастный случай — и человек погиб, пропал навеки! (Глубоко вздыхает.) Хватит! Хорошо вам говорить, а знаете ли вы, как этот Довбня, которого теперь гоняют, как дикого кабана, как он попал в беду? Может, в первый раз он угодил за такое дело, за которое поклониться ему надо? Да беда уж кого оседлает, так держит в когтях крепко… да трясет… ох, пан хозяин, как трясет! Так трясет, что иной раз у человека и душу наизнанку вывернет. (Подходит ближе.) Хватит! Эх, кабы всем этим чертям, что торгуют человеческими душами, можно было бы крикнуть: "Хватит", и чтоб все они от этого крика исчезли, пропали! А вы думаете, пан хозяин, что когда черти душу людскую схватят на погибель, то кто-нибудь захочет ее от них защитить?

Ха-ха-ха! Соломинки никто не протянет, за которую мог бы человек ухватиться!

Если человек поскользнулся и упал в грязь, найдется ли хоть один такой, чтоб подал лежачему руку? Никто не обернется, а если и обернется, то лишь для того, чтобы толкнуть ногой. Иной раз и самому грязь надоест — бежал бы от нее, так куда? Не позволят честно работать, не позволят быть порядочным человеком, не дадут, затравят и погонят, как гончие волка, и опять в болото, только изобьют как скотину, до костей изобьют!

Б а б а. Ох, правда, правда!

Г а н у л ь к а. Какой он несчастный!

О л е к с а. Говорю тебе — на разбойника смахивает!

А н т о н. Да ну?

П р о х о ж и й. Разве ж кто по доброй воле станет душу свою губить?

Ой нет, нет! И этот Довбня, которого вы проклинаете, был же когда-то любимым сынком: ласкала его мать, головку расчесывала, белую рубашечку надевала, любил его и отец, приучал к делу, дарил ласковым словом, были у него и милые братья, сестры… Ах, все было… И уголок родной у него был…

Д е д. Ох, что-то на меня нахлынуло; довольно, довольно! Хватит печали.

П р о х о ж и й. Неужто вы думаете, что из такого рая легко в пекло броситься? Ой, тяжко, тяжко! Тут не только одна нечистая сила, а может, и свои виноваты… Эй, покопайтесь в совести, пошевелите ее!

О л е к с а. Ге-ге-ге, пан! Что-то вы больно защищаете разбойников…

П р о х о ж и й. Оделся в теплый кожух и отгородился от мира, а к тому, кто замерзает, пухнет с голода, кого собаками травят, и капли жалости нет.

Д е д. Не надо, не надо!

О л е к с а (тихо Антону). Вот если б скорее приметы да фотографию…

А н т о н (тихо.) Разве писарь пришлет?

О л е к с а. Сегодня беспременно… вот-вот будут.

П р о х о ж и й. Однако пора… обогрелся и поел, спасибо господу и вашей милости… Прощайте!

Д е д. Куда ж ты?

Б а б а. Да еще на ночь глядя… и разбойники!

О л е к с а. Он разбойников не боится…

А н т о н. А вьюга, мороз… верная смерть.

П р о х о ж и й. От своей судьбы не уйдешь! Мне надо спешить, спасибо за ласку.

Д е д. Да хоть переночуй… а то беда!

А н т о н. Хоть пересидите непогоду… может, стихнет.

О л е к с а. Правда, подождите, не пустим!

П р о х о ж и й. Мне нельзя, ей-богу, нельзя.

Б а б а. Да хоть часочек отдохните, погрейтесь вон там в комнате на лежанке.

Я с ь к о. Останьтесь, пан, мне вас так жаль!

П р о х о ж и й. Жаль? А-а! А где твоя мама?

Я с ь к о. И мама жалеет… сейчас придет…

Г а н у л ь к а. Слышите, кричат: "Кто в бога верует!" Д е д. На помощь!

А н т о н. Не сорвался ли кто со скалы?

О л е к с а. А может, разбойники напали?

Б а б а и Г а н у л ь к а. Ох, мы одни не останемся!

Я с ь к о. И я с вами!

О л е к с а. Антон, бери и ты топор!

Д е д. Пошли!

Явление десятое

П р о х о ж и й, один.

Прохожий. Только сейчас и можно удрать, — ушли на мое счастье, а то сцапали бы, засадили… За мир пострадал, за своих родных селян всю жизнь на муки отдал, а теперь те же селяне свяжут меня и бросят в пекло… Да что селяне? Брат, родной брат сам готов кожу содрать… А… И не помилует, не пожалеет, не помилует… А там снова палач, кнут… Бррр! Бежать отсюда поскорей. Хата моя родная! Приютила на минутку и гонишь вон? Чужой я тебе, каторжный, проклятый! Боже мой! Зачем меня держишь на свете! Ох, как тяжело!

Нет сил! Из этого рая да в пекло! Лучше было бы не заглядывать! Бежать теперь! (Колеблется.) Да лучше умереть тут под родной крышей… (Припадает со слезами.) Земля моя! Сюда к сердцу… сердцу… Лукерья, голубка, Лукерья! Простила ли меня? Хоть бы слово ей сказать, хоть бы глянуть еще разок. (Озирается.) Скрутят и снова на муки, на каторгу! Ах, все равно!

Занавес

Действие второе

Декорация первого действия. Глубокие сумерки.

Явление первое

Л у к е р ь я  и  О р и с я.

О р и с я (вбегает). Слышишь, никого нет!

Л у к е р ь я. Как нет? Что ты?

О р и с я. А погляди — никогошеньки!

Л у к е р ь я. Что бы это значило? Зажги каганец.

О р и с я. Спичек не найду!

Л у к е р ь я. В комнате, в печурке.

Какая-то т е н ь появилась в дверях и исчезла.

О р и с я. Ну его, я туда впотьмах не пойду, такого страха нагнали…

Да и нет никого, слышно же! Ау! Отзовись!.. Нету.

Л у к е р ь я (садится к столу). Что за диковина? Куда же они все ушли? И хату пустую бросили…

О р и с я. Может, что случилось… или, должно быть, пошли все прохожего проводить до большака.

Л у к е р ь я. А он уже ушел? (Вздохнула.)

О р и с я. Да, да, наверно… он и просился на минутку… Ну, так все вместе и ушли. (Испуганно.) И ребеночка одного бросили! Ой, господи! (Подбегает.) Уже зашевелился. (Поет колыбельную.) А-а-а! Люли, люли! люли, прилетели гули… (Окончив колыбельную, тихо качает люльку.)

Л у к е р ь я. Жаль мне этого прохожего… Такой несчастный! Видно, что горе скрутило да замучило его, — сгорбленный и больной!

О р и с я. И одет как нищий! В такую вьюгу и стужу еще замерзнет!

Л у к е р ь я. И как его выпустили в глухую, страшную ночь? Ох, людям чужое горе — шутка, а мне так грустно, что не простилась с ним.

О р и с я. Да ты, известно, по каждому страннику, по каждому нищему убиваешься: ты у нас такая!

Л у к е р ь я. Потому как сама на той же тропке стою… а только знаешь, сестрица, этот словно родной мне, словно говорили мы с ним.

О р и с я. И не диво: верно, не раз его видела, не раз слыхала, он же тут бывал, сам говорит, и всех знает.

Л у к е р ь я. Да кто ж он такой? Думаю, гадаю и вот-вот, кажется, ухватила нитку, а она и оборвется… даже голова болит, а на сердце точно камень тяжелый…

О р и с я. Да тебе все чего-то тяжело.

Л у к е р ь я. Ох, веселье мое давно увяло. А сегодня что-то особенно грустно, будто сердце чем сдавило, будто предчувствие какое…

Явление второе

Т е  ж е, д е д, О л е к с а, А н т о н, б а б а, Г а н у л ь к а, Я с ь к о

Д е д (входит). А кто тут? Зажгите свет.

Ему помогают раздеться.

Л у к е р ь я (спохватилась). Сейчас… только где же спички?

Г а н у л ь к а. Вот тут в печурке… (Подает, зажигает.)

А н т о н. Ну, и перепугался, сердешный…

Б а б а. А разве не из-за чего было?

Я с ь к о. Там, мама, дядя Свирид въехал на лошадях на ту узкую чертову скалу, что повисла над пропастью, и ни туда ни сюда. Повернуться нельзя, а он только: "спасите" да "спасите"!

Л у к е р ь я. А что ж, сынок, он один, один, без помощи.

Я с ь к о. Он так кричал… Дед думал, что режут!

Л у к е р ь я. А не кричал бы, так никто б и не пришел. (Целует его.)

Д е д. Справедливо.

О л е к с а. Ну и перепугался! Я оттягиваю задок возка, расспрашиваю, как угораздило его вскарабкаться на такую кручу, а он только зубами стучит и бормочет одно: "Разбойники!" Нагнали страху! Ха-ха!

А н т о н. А я и не понял, гнались, что ли?

О л е к с а. Да нет! Пенек стоял, а ему втемяшилось, что Довбня, ну, он и давай объезжать стороной, пока не вперся на кручу.

Д е д. Понятно, водило! (Набивает трубку, сев на полати.)

Б а б а. Нечистая сила может обернуться чем хочешь, только бы на человека туман напустить. (Поспешно выпивает чарку водки.) И на погибель его толкнуть.

Д е д. А это что — от нечисти?

Б а б а. С холода, братец, и со страха. (Садится под столбом.)

О л е к с а. С холода и я выпью, а то не успел согреться и опять… (Наливает, пьет.)

Г а н у л ь к а (Орисе). А мы как возвращались, так Демьяна встретили; я смеюсь, а он хотел меня поймать. Так я все возле деда.

О р и с я. Ой, как поймает!

Г а н у л ь к а. А что! Не испугаюсь; дулю съест!

Все начинают работать: Антон бондарничает, баба щиплет перья и т. д.

Я с ь к о (Лукерье). А может, это и в самом деле разбойник стоял? Как же тогда прохожему? Если встретят одного — зарежут.

О л е к с а. А что, в самом деле, прохожий?

А н т о н. Известно — ушел!

О л е к с а. Ну, его счастье! Хитер!

Д е д. Ох, бедняга, бедняга! Пропадет в такую непогоду.

Л у к е р ь я. Почему ж не задержали, не попросили переночевать?

Б а б а. Как не просили? Просили… Так уперся и уперся.

О л е к с а. Если б не этот случай со Свиридом, я б его задержал.

Д е д. Видно, у него большая беда, если в такую страшную ночь гонит из теплой хаты.

О л е к с а. Должно, его такой страх гонит, страшнее вьюги.

А н т о н. Ты все свое.

О л е к с а. Да, свое! Лучше посмотрите, не стянул ли чего в хате?

Л у к е р ь я. Грех тебе, братец, наговаривать на несчастного. У него и глаза не такие!

Д е д. Очень, очень знакомый… вот-вот, а не припомню… а голос так слышал не раз… И ушел, исчез!

А н т о н. Может, и был тут в работниках, но кто же он?

Д е д. Хватит!

О л е к с а. Был бы он кем путным, не убежал бы.

Д е д. Хватит, говорю!

Пауза; на пороге появляется п р о х о ж и й.

Явление третье

Т е ж е и п р о х о ж и й.

П р о х о ж и й (тихо). Я и не убегал, а, спасибо вам за ласку, остался.

Я с ь к о. Пан здесь?

Д е д. Боже мой!

Б а б а. Вот и хорошо! (Вместе. Все взволнованы.)

А н т о н. Слава богу!

О л е к с а (Лукерье). Ну, что?

Л у к е р ь я. Не пойму!

Д е д. Это хорошо, что послушался. Где же, на ночь глядя, в такую непогоду! Садись сюда, поближе ко мне!

Прохожий, боязливо оглядываясь, подходит.

О л е к с а. Неужели я ошибся?

П р о х о ж и й. Пан хозяин, а что про вашего Яська слышно?

Д е д (даже вскинулся). Про какого Яська? Постой, постой.

П р о х о ж и й. А про третьего вашего сына? Двое здесь, а третьего, старшего, сына нет. Или вы уже о нем, пан хозяин, забыли?

Д е д. Старший, старший… ах, давние дела!

Б а б а (подходит к ним и голосит). Пусть я свой век не доживу, чтоб мне на могиле креста не поставили, если я забыла моего соколика ясного; я ж его на руках не один раз и не десять носила… Своих деток не было, а его как родного сына любила.

П р о х о ж и й. Бабуся, помните? А вы, пан хозяин, уже совсем Яська забыли? Он же у вас первенец, старший…

Д е д. Почему забыл? Помню, давние дела… Только больно. Не надо трогать. А вы его хорошо знали?

П р о х о ж и й. Ох, еще как хорошо: ловкий был парень, расторопный, смелый!

Л у к е р ь я. Боже! Он знает его… (Онемела, слушает.)

Д е д (выбивает пепел из трубки). Слишком уж смелый, поэтому и горе стряслось…

Б а б а. Ой, сталась с ним беда, горюшко тяжкое! Пусть им господь так не простит, как они не простили!

П р о х о ж и й. А что же с ним случилось?

Д е д. Э, пропал ни за грош! Подали на нас в суд соседи Карповцы, чтоб им добра не видать! Ну, меня народ выбрал ходоком, и вот я часто ездил к аблокату и всякий раз брал с собою Яська. На погибель брал, чтоб наслушался всячины. А почему? Потому, что любил его…

Б а б а. Ох, любили и ласкали его все, все добрые люди и все ему разрешали, потому что такой уж был миленький, славненький да ласковый…

Ручками, бывало, обовьет шею и прижмется к тебе, как ягненочек, а глазки у были, как васильки во ржи…

Д е д. Да, да… ох, умница был на удивление, только слишком уж своевольный; и работа у него, и забава были не такие, как у других хлопцев; если работает, бывало, так удержу не знает, как шальной конь, а если гуляет, так дым коромыслом. Иногда бросится на шею, обнимет, целует, чуть не задушит, а другой раз упрется на своем и так, прямо в глаза, любого осой жалит. И ругал я его иногда, а больше прощал. (Задумался.) Суд мы за давностью проиграли, хотя земля по справедливости принадлежала нам. Карповцы хотели отнять землю, а мы не даем: "Не отдадим и все!" Всем миром защищались от обидчиков, а во главе мой Ясько, горячий, как конь! Ну, думаю: "Что ж, если все, так пускай и Ясько!" И вдруг шасть — начальство, мы и руки опустили. Пусть уж обижают — Христос больше терпел! Но не так думала, на горе, молодежь… Выскочили хлопцев двадцать под командой Яська и не дали межевать землю, выгнали урядников вон; значит, бунт, значит, сопротивление власти, начальству! Ну, взяли их в тюрьму и на суд. Одних выпустили, других наказали нестрого, а моего на три года в тюрьму, — зачинщик, говорят; хорошо! За справедливость пусть три года, не век; он еще молодой, думаю, ума наберется…

П р о х о ж и й. Ну что, набрался? Ха-ха-ха!

Д е д (глядя в землю). Набрался, чтоб так черти злых дум набрались.

Как вернулся домой, то и дня не было покоя в хате. Кричит, бывало, расписывает, как ночью надо красть, как замки сбивать, он, мол, теперь все способы знает… "Охота, говорит, в такой халупе сидеть и кровавым потом хлеб зарабатывать, если на свете богачей, обирал видимо-невидимо и можно до них легким способом добраться". А я его кулаком по спине: "Вот тебе легкий способ на чужое добро, на воровство". А он мне: "Не бейте, татко, а то убегу!" Да в шинок — напьется и по селу шумит. Чтоб тех учителей, что его учили… (Задумался.)

П р о х о ж и й. Ой, пан хозяин, на хуторе сидите, а ничего не знаете.

Да если б вы слыхали, как они вашего сынка добру учили, у вас бы от страха руки и коги отнялись! Ох, пан хозяин, не ропщите на вашего Яська: озверел он, а сердце его любило вас… Эх, ласка отца и матери, теплое слово — вот великая, святая сила! (Вытер глаза и склонил голову на руки.)

Б а б а. Ох, правда, правда!

Орися подошла и села возле Лукерьи.

Д е д (весь дрожит). Погоди, погоди! Что это со мной? Что со мной?

Оживает что-то здесь, встает… Память стариковская… но всплывает в ней…

Неужели я не желал ему добра? Я ведь и женил его на сироте, на бедной, как он и хотел.

П р о х о ж и й. И он вас за это благословлял, а пуще всего — мать…

Потому что жену свою любил больше жизни… (Отворачивается, чтобы скрыть слезы.)

Л у к е р ь я (Орисе). Боженька мой! Он его знает! (Рыдает.) За что он мучается, кормилец?

О р и с я. Успокойся! Перестань! Мало натерпелась, так еще добавляешь печали!

Д е д (озирается, что-то бессмысленно шепчет). Неужто я… разве такой доли… хотел я? Почему же он не опомнился, почему не слушался?

П р о х о ж и й (оборачиваясь, быстро и сбивчиво, давясь словами). Пока он один был… сносил всякую жестокость… а когда начали поедом есть и жену его, он стал просить, чтоб его выделили!

Б а б а. Ох, просил и все мы просили!

Л у к е р ь я рыдает.

О р и с я. Успокойся, серденько! Что же это?

Д е д. Что со мною? Помрачнение или правда? Голос., голос! Кто он, кто он, ради бога? (Уходит в комнату.)

П р о х о ж и й вскочил, он в нерешительности.

Явление четвертое

Т е ж е, без д е д а.

Б а б а (подошла, оглядываясь, к прохожему). Так вы нашего Яська знали? Ох, натерпелся он от отца, пока на вечную муку в люди не ушел… (Шепотком.) Бил, как собаку, бил чем попало… а потом к ней стал цепляться, что бедная, что понадобилось ему бедную взять… Бывало, я и мать заступаемся, так и на нас бросается, как бешеный… Ясько, бывало из-за жены побелеет, как мел, а губы синие, зубы сожмет и только прошипит: "Убегу от греха…" И убежал… Мать по нем плакала, горемычная… а потом начала кашлять… сохнуть…

П р о х о ж и й. Плакала, увядала… (Хватается грудь.) Ох, мама! (Отходит.)

Л у к е р ь я. Ясю! Будто вижу его, слышу тихую его речь! Ох, как же я его любила, как люблю! Ох, и любила я его! (Вскочила, подбежала к двери, схватила Яська, целуя, потащила к печке.)

О р и с я. Несчастная! Бесталанная!

Явление пятое

Т е ж е, Ф р о с я, Д е м ь я н, д е в ч а т а и п а р у б к и.

Д и в ч и н а (вбегает). Ой, девчата, спасите, хлопцы гонятся!

В окна и двери стучат.

Д е в ч а т а. Закрывайте, закрывайте двери на засов! Не пускайте этих разбойников! Ясько!

Я с ь к о. Ага, теперь Ясько понадобился. (Становится у двери.)

П а р у б о к (за дверью). Да пустите уже, смилуйтесь!

Д е в ч а т а (с ухватами). Не пустим, глаза кипятком ошпарим, ребра поломаем.

Я с ь к о. Хи! Целое войско!

П а р у б к и. Мы вам отступного дадим!

Д е в ч а т а. Не просите, мерзните.

О р и с я. Что это за мода хлопцев не пускать? Какие ж посиделки без парубков? За что вы их морозите?

Г а н у л ь к а (открывает дверь). Входите уж в хату да кланяйтесь нам!

В т о р а я д и в ч и н а. Фрося! Лей воду, лей!

Ф р о с я. Вот вам! (Обливает парубков.)

П а р у б ок. Ух, сумасшедшая! Держи!

Ф р о с я (Олексе). Ой, спасите!

Д е м ь я н (кланяется). Ну, так добрый вечер!

Парубки здороваются, угощают девчат грушами, орехами, а девчата семечками; рассаживаются парами.

Тихий шепот, смех, шутки.

П р о х о ж и й (Лукерье). Веселые у вас посиделки.

Л у к е р ь я (вздрогнула). Бывают и веселее… Сегодня отец что-то загрустил.

П р о х о ж и й. Чего бы это?

Л у к е р ь я. Видно, вспомнил что-то, и воспоминания змеей обвили сердце… Вы его знали… моего Яська? Дайте мне хоть весточку о нем, жив ли еще?

П р о х о ж и й. Жив…

Л у к е р ь я. Боженька мой! (Закрывает лицо.)

П р о х о ж и й. А вы его помните? Вы не забыли… не прокляли того бесталанного (еле сдерживаясь), что клялся вам в горячей любви у криницы?

Л у к е р ь я (с ужасом). Кто вы? Кто вы, что все знаете?

П р о х о ж и й. Признался мне, сам рассказывал…

Л у к е р ь я. Он был не виноват… у него такое сердце… нет второго на свете!

Г а н у л ь к а. Что же вы сидите и молчите? Хоть бы ты, Демьян, загадки загадывал!

Д е м ь я н. Давайте, давайте! А ну!

Еду, еду,

Следу нету,

Палкой погоняю,

Смерти ожидаю.

Угадайте, что это?

Д е в ч а т а (между собою). Следа нету… палкой…

П а р у б к и. Смерть… не пойму…

Д е в ч а т а. Не угадаешь…

Ф р о с я. Ни складу, ни ладу!

Д е м ь я н. А врешь, это — лодка.

Ф р о с я. Лодка? Вишь ты!

Г а н у л ь к а. А верно, верно: следа нет. Палкой, то есть веслом. (Тихо Демьяну.) Почему ты мне не шепнул?

Д е м ь я н. Послушай, вот я другую:

Полон хлевец белых овец,

Один баран мемекает. (На ухо Ганульке.) Язык!

Г а н у л ь к а (после паузы). А я знаю! Язык!

Д е в ч а т а. Ишь ты! И в самом деле отгадала!

П а р у б к и. А может, Демьян сказал?

Г а н у л ь к а. Нет, нет! Сама отгадала…

Д е м ь я н. Ей-ей, не говорил…

Ф р о с я. А ну-ка, возьму я Ганульку к себе, а ты загадай еще, посмотрим…

О л е к с а. Вот я тебе загадаю.

Ф р о с я. Убирайся, знаем вас!

Г а н у л ь к а. Не надо больше загадок, лучше сказку. (Подбегает к бабе.) Бабуся, расскажите, голубушка!

Б а б а. А вы бы угостили бабусю! У нее, может, в горле пересохло…

Д е м ь я н. Найдется, найдется, бабуся; а ну-ка, хлопцы, у кого бутылка и чарка?

Обступили б а б у, угощают.

Г а н у л ь к а (подходит). Что с тобой, Лукерья? Не сказал ли чего?

Л у к е р ь я. Не тронь меня, не тронь!

Г а н у л ь к а. Тише, тише!

Д е м ь я н. Не дышать!

Б а б а. Жил да был на свете казак и было у него трое сыновей: два лентяя, а третий работник. Вот отец и приказал им стеречь в саду грядки; два старших быстро уснули, а младший у своей грядки и глаз не сомкнул. А ночью откуда ни возьмись дикий кабан и разрыл у старших грядки. Проснулись братья, смотрят — у них все грядки изрыты, а у младшего целехонька. Вот они со злости и досады взяли его да убили, нож в сердце всадили.

Г а н у л ь к а. Ай! (Закрывает лицо руками.)

Д е м ь я н. Так сразу и убили?

Б а б а (сердито). Взяли и убили, нож в сердце всадили, в землю закопали, песком засыпали, в головах бузину посадили и ушли домой. А тут едет какой-то пан и говорит: "А ну-ка вырежу я из этой бузины дудочку".

Вырезал, наладил ее и заиграл, а дудочка поет:

Тихонько-тихо, паночек, играй,

Снова ты сердца мне не терзай!

Братья сгубили, нож в сердце всадили,

За то, что грядки разрыты в край.

Д е м ь я н. Так-таки сама играла?

Г а н у л ь к а. Да еще словами?

Б а б а (охмелев, постепенно засыпает). Вот пан к отцу: так и так… А отец сыновьям: а ну-ка сыграйте вы! Взял один и начал играть, а дудочка поет и приговаривает:

Тихонько-тихо, братец, играй,

Сердца в конец ты не разрывай!

Меня ж ты убил, нож в сердце всадил…

П е р в а я д и в ч и н а. Ой, господи, страх какой!

Г а н у л ь к а. А бабуся уснула!

Д е м ь я н. Ишь, как испугались!

Г а н у л ь к а. Бабуся! Бабуся!

Б а б а (встрепенулась). Брат меня убил, второй — нож вонзил…

О л е к с а. Прячьтесь кто в бога верует — разбойник! Довбня здесь… с таким ножом!

Д е в ч а т а. Ой, ой, караул, спасите!

Прохожий сразу кинулся к своей палке и застыл в углу, как волк, готовый обороняться.

О л е к с а. Ха-ха-ха-ха! (Антону.) Ты видел, как он вскочил; идем к писарю!

А н т о н. Идем!

О р и с я. Ну зачем, на ночь глядя, поминать такого страшного человека? Еще накликаешь, и придет как-нибудь…

О л е к с а. И придет, конечно, придет, с этаким вот ножом… Аида!

Девчата визжат.

Д е д. Хватит! Спели бы лучше!

Д е м ь я н. Давайте, давайте… но какую?

Начинают тихо петь.

П р о х о ж и й (заметив, что на него не обращают внимания, осмелел, подошел во время пения к Лукерье). Спой голубка, и ты, ту, что пела у криницы…

Л у к е р ь я (вскинувшись). Голос… голос знакомый… кто, кто вы?

П р о х о ж и й. Спой, скажу…

Л у к е р ь я (колеблется, а потом запевает тихо).

Тихо, тихо Дунай воду несет…

Прохожий со второго куплета начинает подпевать и к концу рыдает, припав головою к ногам отца.

Л у к е р ь я. Ясю, Ясю, муж мой! Тато, это ж Ясько!

Д е д (дрожит и поднимается). Во имя отца и сына… Во имя бога святого… (Всматривается.) Сын мой, сын бесталанный! Силы небесные!

О л е к с а (вбегает с бумагой и веревкой). Ага! Попался! Вот приметы!

Помогите, братцы, связать… Это разбойник Довбня!

В с е. Ой, спасите! Довбня!

Выбегают.

О л е к с а (парубкам). Он самый!

Дед дрожит, хочет встать; протягивает руки, силится крикнуть, но из груди вылетает только хрип и стон.

Помогите, это Довбня!

А н т о н. Так оно и есть! Вяжи!

Ясько (сначала только дрожал). Ой, не бейте, не троньте! (Деду.) Ой, дед! Они замучат его! Баба!

Л у к е р ь я (подбегает, вне себя). Антон, не тронь! И пальцем не коснись! (Заслоняет.) А н т о н. Да что ты! Это Довбня, разбойник!

Л у к е р ь я. Каин ты! Это ж брат твой!

Д е д (наконец встал и грозно стукнул палкой). Хватит! (Прохожему.) Несчастный! Иди, иди из отцовской хаты и не греши… (Из-за слез не может говорить.) Прости меня!

П р о х о ж и й (падает к ногам отца и обнимает их). Меня простите!

Я человеческой крови не проливал…

Дед (поднимает его). Богу хвала! Сын мой! (Засовывает ему за пазуху деньги.) Возьми! Дитя несчастное!

Л у к е р ь я (припадает). Ясю мой! Единственный! Страдалец несчастный, муж мой! (Голосит.)

Д е д. Иди же… Господь с тобой! (Кладет ему руки на голову и целует.)

Л у к е р ь я (исступленно). Не пущу! Не дам на муку! Ясько, это отец твой!

Я с ь к о (подбегает). Тато, тато!

П р о х о ж и й (рыдая, обнимает обоих). Милые мои… родные мои…

Боже! Смилуйся хоть над ними!

Д е д. Оттащите! (Чуть не падает, Олекса поддерживает.) А н т о н. Лукерья! Что ж поделать? Божья воля!

Старается отвести Лукерью. Ганулька приникает к бабе.

Л у к е р ь я (бьется в руках). Пустите и нас с ним вместе!

П р о х о ж и й (быстро, как безумный, целует руки отца, обнимает братьев, Лукерью с сыном и — к дверям). Земля родная! Хата кровная! И вы все, все — навеки!

Демьян и один из парубков уводят его. Олекса держит деда, тот шатается, схватившись за голову руками; Антон с Орисей держат Лукерью.

Занавес

Content

Зимний вечер
Драматический сюжет в двух действиях
(Сюжет заимствован из повести Э. Ожешко "Зимний вечер") "Зимовий вечір"

Действие первое

Явление первое

Явление второе

Явление третье

Явление четвертое

Явление пятое

Явление шестое

Явление седьмое

Явление восьмое

Явление девятое

Явление десятое

Действие второе

Явление первое

Явление второе

Явление третье

Явление четвертое

Явление пятое