Лариса Максимова

Великие жены великих людей

Признание в любви (вместо предисловия)

Эта книга свела под одной обложкой нескольких женщин. Каждая — целый мир, и о каждой можно было бы написать отдельную книгу. Один известный художник сказал мне, что объединять их в сборник — это все равно как одновременно разглядывать горсть бриллиантов, вместо того, чтобы любоваться каждым по очереди. Очень красивое, но абсолютно неверное сравнение. Камни — мертвые, а люди — живые. Мне хочется побыть и с каждой из этих женщин, и — сразу со всеми.

Шесть уникальных женщин. Абсолютно разных. Но есть то, что их объединяет. Все они — избранницы. Великие жены великих людей. Жены гениев… Я люблю каждую из этих женщин, я иногда даже восхищаюсь ими и тем, с каким достоинством они идут по пути, выбранному однажды. Люблю и восхищаюсь — каждой по-отдельности. Всеми — по-разному.

Я люблю — Лору Гуэрра так, как если бы она мне была старшей сестрой или даже мамой. Что есть Лора? Всегда неразбериха и переполох. Страсти, обиды, восторг. Из глаз сыплются искры, рыжие кудри разбросаны в чудесном беспорядке. И все вокруг заряжается ее энергией, все вокруг начинает искрить и фонтанировать…. Не это ли привлекло Тонино Гуэрра в русской барышне с «Мосфильма» почти пятьдесят лет назад? В том, что ее маэстро — гений, сегодня никто уже не сомневается, но как гениально срежиссировала их жизнь Лора, как полно прожила, постаравшись использовать все, что послал Господь. А ведь Бог не дает каждому полной ложкой, но из того, что было дано, она ничего не упустила, не пропустила сквозь пальцы и соткала судьбу — свою и их общую с Тонино. Он менял мир вокруг, а она вплетала в этот мир их быт, их любовь, наполняла событиями, уберегала от ошибок. Редкий дар у Лоры, уникальный. Смотреть на сосуществование двух их ярких «я» было божественно прекрасно. Это был и остается — несмотря на то, что нет уже Тонино — не просто союз, а источник всего живого, прекрасного, мудрого. Лора и Тонино навсегда в моем сердце, и я могу пить из этого источника, когда захочу.

В моем сердце — Энрика Антониони. Они похожи с Лорой как сестры. Не внешне. Нет. Какими-то своими человеческими проявлениями, душевной пластикой, реакцией на жизнь. Когда я увидела Энрику впервые на юбилее у Тонино — в короткой юбке, с копной белых волос, в длинных сапогах, — немедленно в нее влюбилась. Она была вызывающе красивой. Даже слишком вызывающе. Так не могла выглядеть жена гения! Но она ТАК выглядела, и это было в ней самое существенное. Но она ТАКОЙ и была — ни на кого непохожей. Абсолютно уникальной. Создавшей свою уникальную жизнь, в которой огромная часть отдана Микеланджело.

Что, скажете вы, общего у нее с Ириной Шостакович — совершенно другой, совсем не похожей ни на. Лору, ни на Энрику? Ничего, совершенно. Строгая, тихая, обаятельная… Ирина Антоновна Шостакович не была со мной ни ласковой, ни мягкой. Она вообще такой почти не бывает с чужими. Потому что жизнь одна, и еще столько нужно успеть сделать для Дмитрия Дмитриевича, а чужие все лезут и лезут в ее жизнь, спрашивают, интересуются, отвлекают…

Каждая героиня этой книги — целый мир. Какие миры! Я читаю стихи Тонино Гуэрра, смотрю «Затмение» Антониони, слушаю 4-ю, мою любимую, симфонию Дмитрия Шостаковича и знаю, что ничего не пойму, если не проникну в мир их создателей… А проводить меня туда могут только те, кто был им близок.

В мир Андрея Вознесенского меня тоже привела его жена Зоя Богуславская. Зоя — сама отдельная планета. Чудная, непредсказуемая, эксцентричная….Как я злилась на нее, когда все время приходилось править текст интервью — то не так, и это не верно!.. Но что бы я поняла про поэта, если бы не эти сто, наверное, встреч с Зоей? Да и про Зою бы я ничего не поняла…

Светлана Кармалита — вообще из иного мира. Ни с Зоей, ни с Лорой, ни с Энрикой ее ничего не роднит. Другой человек, другая судьба, другая группа крови. Вы прочитаете главу о ней и сами все поймете.

В доме хирурга Вишневского на Котельнической набережной меня встретили накрытым к обеду столом. До этого мы не были знакомы ни с Ниной Андреевной Вишневской, ни с ее сыном Андреем. Я была потрясена! Первое интервью длилось четыре часа, и все это время меня беспрерывно кормили и поили…. Какая-то давно забытая традиция встречать гостя едой. Потом мы смотрели фотографии позапрошлого века, читали стихи Бродского, изучали Москву из окна на 11-м этаже…

Гений — это фигура штучная. Также штучны и те, кого гений выбирает себе в попутчики. Я много раз пыталась найти в женщинах, которым посчастливилось — или не посчастливилось — стать женой гениального человека, общее, объединяющее их качество. Не нашла. Их нельзя сравнивать, ставить в один ряд, смешивать, искать общее. Поэтому я обязательно напишу про каждую отдельно, если они мне позволят… Спасибо, что они согласились на этот сборник. Я понимаю, что исключительно из хорошего ко мне отношения.

Зачем я вообще все это пишу? Чтобы признаться в любви.

Лоре и Энрике, Зое Борисовне и Ирине Антоновне, Светлане Кармалите и Нине Вишневской. Если их что-то и объединило под этой обложкой, то исключительно и только любовь. Любовь несомненно была смыслом их жизни, а, может быть, и жизнью вообще.

Именно поэтому книга, которую вы держите в руках — не сборник историй о разных женщинах, а история любви. Одна большая история любви. Которая никогда не перестает…

Энрика Антониони

«Жизнь с Микеланджело — большое путешествие»

Знаменитый итальянский кинорежиссер Антониони Микеланджело снял великие фильмы, и они все — о любви. Эта любовь — неуловима. Его мужчина и женщина никогда не могут соединиться в одно, они всегда живут по касательной, каждый сам по себе — и только в моменты страсти приближаются друг к другу. На одно мгновение.

Поразительно — его реальная жизнь была такой же. Их любовь с Моникой Витти — глубокая, чувственная, подкрепленная общим творческим союзом — не объединяла, а разъединяла: они даже жили по-отдельности, встречаясь лишь иногда — и закончилась разрывом.

Антониони было под шестьдесят, когда он встретил Энрику Фико. С ней он прожил почти сорок лет, и это был союз, построенный совершенно по другим правилам. Они стали целым. Он не покидал ее, и она никогда не оставляла великого маэстро — ни в горе, ни в радости.

Объяснить эту метаморфозу, произошедшую с Антониони, можно сотней разных причин. Но одна — очевидна. Он встретил именно Энрику.

* * *

Энрика Фико и великий итальянский режиссер Антониони Микеланджело познакомились в кафе «Розатти» в 1972 году. Кафе «Розатти» находится на Пьяцца-дель-пополо — площади в центре Рима. С моим другом Сашей Зелеранским, человеком суперпродвинутом в области кино и блестящим переводчиком, мы специально пришли в это место. Потому что я хотела(!) ощутить романтику отношений двух людей сроком давности почти в полвека… Никакой романтики, надо сказать, не ощущалось — пока не полил дождь. Покинуть столик стало невозможно, официанты вежливо не торопили со счетом, а с веранды, где мы сидели, открывался вид на площадь, которая из-за дождя совершенно опустела…

Сардиния. 1972 г. Фото Микеланджело Антониони

Встреча

Сначала я увидела, как Микеланджело паркуется на другой стороне Пьяцца-дель-пополо. У него был зеленый «Фиат». Я наблюдала, как он выходит из машины, платит за парковку и переходит через площадь. Это была прямо сцена из кино. Как в его фильмах, когда просто ставят камеру и камера фиксирует ситуацию. Чтобы пересечь площадь, нужно несколько минут, и все это время перед Микеланджело было пустое пространство — ни машин, ни людей… Но в этом фильме режиссером была я — хозяйкой своего времени и положения: ведь я его видела, а он меня нет. Ни особых чувств, ни эмоций я не испытывала, хотя могла бы: Микеланджело был знаменит как Висконти или Феллини, он был всемирно известным человеком… Я просто сказала себе: вот идет Антониони. Он был очень, очень красивый. Очень элегантный и нервный. Он был красивым до последних своих дней: особенное тело, особенная кожа… А тогда я всего лишь хотела познакомиться и получить работу.

Он был очень удивлен, увидев нас сидящими на улице, на веранде. Был январь, и было очень холодно. Он спросил «как дела», а я избежала вежливого обращения и перешла на «ты». Он отнесся ко мне так, будто я была старше его, а я отнеслась к нему, будто он был моложе меня. И такими наши взаимоотношения оставались всегда. В тот день мне было восемнадцать, а ему — пятьдесят девять. Он был на сорок лет старше меня.

Когда я впервые услышала эту историю? Возможно, мне рассказала ее Лора Гуэрра, жена Тонино — великого итальянца, создавшего вместе с Антониони и Феллини, не только целое направление в мировом кинематографе, но и особую эстетику кино. А возможно, и эстетику целой эпохи. Лора так иногда шутит: мы не можем хандрить, ведь за нами — эпоха! Кстати, именно Лора познакомила меня с Энрикой. Посмотри, сказала она мне, это жена Антониони. Был день рождения Тонино, восемьдесят седьмой или восемьдесят шестой, и Энрика приехала поздравить друга своего покойного мужа в Пеннабили — родной город Тонино. Был поздний вечер, центр Пеннабили был украшен в честь Тонино фонариками и гирляндами, как к Рождеству… Все что-то ели и пили на улице, хохотали, открывали шампанское, а я еще подумала: какие у этой Энрике красивые ноги… Она была в мини-юбке, которая ей очень шла, с копной светлых волос, очень молодая и вся какая-то искрящаяся. Тоже пила шампанское и громко смеялась. Честно говоря, я была разочарована, я всегда думала, что рядом с эстетом Антониони должно находиться также все только сверхэстетское, неестественное и немного аномальное… А эта женщина была абсолютно естественной и абсолютно нормальной, очень живой и близкой. И значит — она ему не подходила. Почему я так думала? Да просто потому, что ничего тогда не понимала ни про итальянцев, ни про Антониони, ни про кино. Да и вообще про жизнь мало что понимала…

Микеланджело Антониони и Тонино Гуэрра в Узбекистане

Но, наверное, все-таки я услышала историю ее встречи с Антониони от самой Энрике. Потому что только она могла рассказать ее так поэтично и одновременно просто. Да и я со временем поняла: настоящая красота, настоящая эстетика проста и лаконична. И — полна жизни. Именно такой оказалась Энрика, когда я ее узнала лучше…

Детство

Я родилась недалеко от Портофино, и в шестнадцать мы приезжали туда каждый вечер и находились там до самой зари. Пили, пели, играли на гитаре. Это было наше поколение. Мы родились в Портофино. На Лигурийское побережье мы ездили по фантастической красоты узким дорогам и с очень большой скоростью. Я сама «не рулила», меня отпускали — «с друзьями».

Моя мать была очень утонченной женщиной, из богатой семьи, из Генуи. После войны ее семья переехала в провинцию, где мама встретилась с моим отцом. Он был командиром партизанского отряда во время войны. Отец был очень важным человеком, очень сильным и очень красивым. Он ездил на охоту, и это было предметом моей гордости. Я всегда, сколько себя помню, была влюблена в отца. И тот момент, когда я была особенно влюблена, его не стало. Он умер, когда мне было семь лет, погиб в автокатастрофе. Он что-то грузил в автомобиль, проезжала еще одна машина и сбила его. Это была трагедия моей жизни. Ужасная, невосполнимая потеря. Может быть, я искала ему замену?

Во мне есть кое-что от матери — вдруг (всегда некстати!) проявляются ее утонченные, светские манеры, но отца во мне больше, от него я унаследовала силу «человека земли». Когда он умер, матери пришлось пойти работать. Она взяла меня и моего брата, и мы переехала в Милан. Там она занималась пиаром в архитектуре. Так что, в школу я пошла уже в Милане.

Я ненавидела Милан всей душой, потому что родилась у моря. Там я могла спать со звуком волн в ушах, могла видеть сад, животных, цветы, собак, кур, кроликов, птиц… Я могла когда угодно обнять дедушку и бабушку. В своем Портофино я жила свободно и в абсолютной красоте. Милан же бросал мне вызов. Здесь я уже не была умнее всех в школе, не могла все время наслаждаться жизнью, здесь все было не так просто и легко. Здесь вообще все было по-другому. Но я благодарна моей матери за то, что она привезла меня в Милан. Во-первых, я получила очень хорошее образование. Я обучалась в художественной школе: пошла туда, потому что в классической не оказалось мест. Мать сказала, что если в обычной школе мест нет, то нужно идти в художественную. Почему в художественную? А почему нет? Это было совпадение, но ведь ни что не случайно в этом мире. Это оказалось прекрасное место для меня, там учились одаренные люди, художники, архитекторы. Нам преподавали рисунок, композицию, историю искусств… Изучить все это было для меня очень полезно, например, я до сих пор рисую, знаю живопись, архитектуру. Но в тот день, когда я окончила школу, я уехала из Милана. Я сказала моей матери: «Извини, я покидаю тебя, покидаю дом. Но мне тут не нравится!» И поехала в Рим.

Мы прилетели в Рим поздно ночью и остались ночевать прямо в аэропорту, в гостинице «Хилтон». А ранним утром, на автомобиле, взятом напрокат, поехали в Умбрию, где у нас была назначена встреча с Энрикой. Сначала — по хайвэю на Флоренцию, потом — на Сполето и Перуджо, выехали по указатели в «Треви» и оказались в Боваро Пиджи. Именно здесь почти сорок лет назад великий итальянский маэстро и его юная подруга приобрели дом, чтобы спасаться от летнего зноя, который четыре десятилетия назад причинял страданий жителям Рима не меньше, чем сегодня. Эта самая Бовара Пиджа оказалась обыкновенной итальянской деревней с выжженной от солнца травой, по которой ходили козы и куры. От русского села она отличалась, пожалуй, только наличием большого числа оливковых деревьев и небольшим количеством очень качественных тратторий.

С тех пор как не стало Микеланджело, Энрика проводит здесь самые жаркие месяцы лета. Как правило, в одиночестве. И нам вообще-то сильно повезло, потому что свои редкие интервью она обычно дает в Риме и этот дом Антониони мало кто видел. Здесь есть его картины, мебель, которую он сделал сам, его книги и вещи. Дом, предназначенный для воспоминаний, хотела сказать я своему другу. Но промолчала.

Накануне

До встречи с Антониони я видела два его фильма, но он сам значил для меня, может быть, больше, чем для других людей. Его первая документальная книга тогда лежала около моей кровати, перед тем как заснуть, я рассматривала фотографии в ней. Я не была знатоком кино, но его фильмы, его эстетика меня увлекали. Висконти был старый, а Микеланджело был молодой, он понимал нас, наше поколение. Мы познакомились с ним в тот год, когда он заканчивал «Забрийски пойнт» и был погружен в мир молодежного протеста, наркотиков и рок-музыки. Он жил в Лос-Анджелесе, а я в Милане, но у нас был общий мир, общий круг интересов. Он был немолодым человеком по годам, но по сути, по своему опыту — подростком, да он всегда оставался подростком, даже когда был зрелым в своем искусстве, в своем творчестве. Да и как мужчина он всегда оставался подростком. К счастью.

В нашей компании в Портофино мы попробовали все наркотики. Это не было мое, но я хотела именно попробовать. Это была борьба, противостояние, протест. Но не зависимость. Меня всегда удивляло, что, даже когда мы были «навеселе», пили, мой ум оставался ясным. Я никогда не западала на это. Попробовать и испытать. Ничего больше.

Мне было шестнадцать. Мы пошли на маяк, который стоял в конце залива в Портофино. Там очень красивая пешеходная тропа. По ней нужно идти полчаса наверх до того места, где стоит маяк, и это очень высоко. И когда мы дошли до маяка, были уже сильно «под кайфом». И вот я села на этой высокой скале: закат, море подо мной. Я сидела на самом краю. Корабли заходили в порт, много кораблей — яхты и рыбаки. И вместо того, чтобы заходить в порт, они шли в меня, и мне казалось, что я впитываю в себя впечатления и опыт людей, которые находятся на кораблях, на яхтах… И богатые люди рассказывают мне о своих женах, которые их ждут. Это было невероятно — встретить всех этих людей с их историями! Уже потом, когда мы стали вместе с Микеланджело, и он познакомил меня со своими друзьями — художниками, писателями, поэтами и музыкантами, — я поняла, что каждый из них наполнен такого рода историями и все, что они создают в своем искусстве происходит из этого материала — из историй, которые внутри их. Вот это как раз я испытала, когда корабли как бы входили в меня со всеми их людьми, со всеми их историями: чтобы все эти истории и рассказы сделались моими.

Я начала думать о том, что мне делать в жизни только после того, как окончила школу. Надо было делать выбор. А я не знала какой… Все было хорошо для меня — живопись, скульптура, артистический путь, кино… А музыка? Музыка в 70-х была великолепная, лучшая музыка, я считаю. И еще я хотела путешествовать… Но главное — я была свободной женщиной! Ни отца, ни матери, ни денег, ни любовника, ни мужа, ни детей — свобода! Полная свобода! Это было здорово! Я была красива, здорова, счастлива, странна, умна, и у меня была сильная личность. Я могла казаться сладкой и доброй, но у меня был некий гнев — я хотела знать и испытать все, и никто меня не мог остановить. У меня не было никакого страха…

В своем удивительном — наполненном воспоминаниями — тихом и прохладном доме в Боваро Пиджи Энрика совсем не бездельничает. Она пишет книгу. Я спросила, можно ли уже что-то прочесть, может быть, опубликовать? Мой вопрос оказался преждевременным. «Я не могу пока закончить эту свою повесть. Потому что я хочу рассказать про Энрике без Антониони, а этой Энрике еще нет. Нет новой жизни, она еще не началась. Мы с ним остаемся в большой взаимосвязи, и, думаю, так будет всегда, никогда не закончится. Но за эти пять лет — я начала книгу через год после смерти Микеланджело — я все же сильно изменилась, и наши отношения с ним меняются. Я сегодня чувствую себя такой, какой была в начале жизни, незадолго до встречи с Микеланджело: мне снова кажется, что я приготовилась для чего-то. Это означает, что я, возможно, допишу эту книгу. А еще это означает, что я смогу жить дальше без него. Но — с ним».

Любовь

Итак — впереди меня ждала новая жизнь, и я была в Риме. Остановилась у друзей, которые были актерами. Наши разговоры часто вертелись вокруг кино: Феллини, Висконти, Антониони… Однажды я встретила Микеланджело на улице на площади Испании, на углу с Виа дель Корсо. Он стоял там и с кем-то разговаривал, когда мы проходили мимо с моим молодым человеком. Я взглянула на Микеланджело, он увидел меня, наши взгляды встретились, и я подумала: «Это же Антониони!» — и продолжила свой путь. Я была достаточно скромна, побоялась подойти к нему и сказать, что за месяц до этой встречи работала с художником: он показывал проектором картины, которые были сделаны на частях моего тела. Этот художник был знаком с Микеланджело и попросил его сделать презентацию к этому проекту. И когда я встретила его на улице, я подумала: «Вот это совпадение!» Я могла бы ему сказать, что я — та девушка, по поводу которой он делает презентацию у художника, я даже вернулась… Но его уже не было.

Через какое-то время я попросила этого художника помочь мне найти работу — мне очень нужны были тогда деньги. Художник сказал, что единственный человек, которого он знает в Риме, это — Микеланджело. Я ответила: «Хорошо, это — для меня!» — и попросила представить нас друг другу.

Сардиния. 1972 г. Фото Микеланджело Антониони

* * *

Так мы встретились в кафе «Розатти».

Я спросила у Микеланджело, есть ли у него работа для меня. А он, в свою очередь, поинтересовался, что я умею делать. Я сказала, что пока работаю продавщицей в магазине у моего друга, но зато разбираюсь в разных искусствах. Тогда он решил: «Хорошо, если ты умеешь работать с красками, то сможешь помочь с костюмами в моем новом фильме». Мы договорились, что он позвонит мне и пригласит на обед, где мы переговорим о фильме и «посмотрим».

Он позвонил мне через три дня. Я не хотела ждать, потому что не надеялась, что он позвонит. Я не хотела с ним встречаться, поскольку он был гораздо старше меня. На третий день я сказала себе: он не позвонит! Но он позвонил — в субботу, в 8.30 утра, в тот момент я спала.

Кто-то ответил на звонок, и он сказал: «Доброе утро! Это Микеланджело Антониони». Мои друзья-актеры были счастливы, потому что подумали, что он звонит им. Но он попросил к телефону меня и сказал: «Я хочу пригласить тебя на обед. Ты хочешь пойти туда, где много народа, или наоборот?» Я ответила: «Туда, где много народа».

И что вы думаете — мы пришли в ресторан, который был абсолютно пуст! Но зато в нем подавали еду из города Феррара, где он родился. Зачем он тогда спрашивал, куда я хочу пойти? Обидеться я не успела. Он стал мне рассказывать об Америке: о пустыне, о Большом Каньоне, долине памятников, его взаимоотношениях с индейцами, с Карлосом Кастанеда. К тому времени я, кстати, прочитала все книги Кастанеда. Он рассказывал о том, как работал с «Пинк Флойд» во время озвучки «Забрийского пойнта». Они играли свою музыку перед экраном, целыми днями не выходя из студии, а Микеланджело должен был бегать и доставать для них марихуану, чтобы они играли. Он рассказывал очень увлекательно. В конце ужина Микеланджело сказал мне: «Ты человек, которого я хотел встретить». Я спросила: «Почему?». Он ответил, что я умею слушать.

В тот момент он был одинок. Отношения с Клэр Пеплоу, сейчас она жена Бернардо Бертолуччи, приближались к концу. Они встретились во время съемок в Лондоне. Антониони был сильно в нее влюблен. Даже Моника Витти бросила Микеланджело — так сильно он влюбился в Клэр. Но Клэр не хотела жить в Риме, а Микеланджело не хотел жить в Лондоне. Они никак не могли соединиться. Вот почему он хотел, чтобы был человек, который мог слушать его.

Дома в Умбрии

В ресторане он сказал, что у него дома есть большая коллекция современного искусства, и спросил, не хочу ли я посмотреть. Я ответила: «Да, конечно». Мы пошли в его квартиру, где я до сих пор живу. У него были фантастические работы Джорджо де Кирико, Фрэнсиса Бэкона, Моранди… Мы сидели, курили марихуану. Он спросил меня: «Какую из этих картин ты предпочитаешь?» Я сказала: «Кирико». Потом мы пошли в постель. Это было легко, как съесть кусок пирога. Я спала с ним, мы были вместе, не чувствовалось никакой разницы в возрасте между нами, и было полное единение. Утром, когда я собралась уходить, он сказал: «Оставайся здесь». Я возразила ему: «Я свободная женщина, я иду домой». И пошла, и даже какое-то время еще пыталась быть свободной и независимой, но он постоянно звонил мне. Он хотел, чтобы я была там с ним. Но я еще была не готова.

Узнав, что я еду к Энрике, Лора поведала мне две истории. Две эти пары — Гуэрра и Антониони — дружили много лет, Микеланджело и Тонино вместе создали дюжину киношедевров, в саду Энрике стоят две каменные доски, на одной написано: «Лора и Тонино», а на другой — «Энрика и Микеланджело». Просто так стоят — для красоты и памяти. Но истории не об этом. Одна — о свадьбе. Тонино женился на Лоре в Москве, а Антониони был свидетелем на церемонии бракосочетания. Так вот эту самую церемонию он практически сорвал, потому, что стал умирать от смеха и «прыскать» когда женщина в строгом костюме указкой подозвала молодых расписаться в журнале, а потом, тыча той же указкой им в грудь, прочитала мораль о правах и обязанностях советской супружеской пары.

* * *

Вторая история в устах Лоры называлась — «десять дней на Сардинии». Гуэрра и Антониони сделали очень много для того, чтобы Андрей Тарковский смог уехать из Советского Союза работать в Италию. И когда это наконец свершилось, Микеланджело и Энрика пригласили его в компании с Тонино и Лорой на виллу Антониони в Сардинии. Хозяин дома с гордостью демонстрировал Андрею свои достижение, например… флотилию игрушечных кораблей, которыми Микеланджело управлял с берега радиопультом. Или современный домашний кинозал — ничего подобного Андрей никогда не видел. Гордый Тарковский понимал, что у него всего этого нет и никогда не будет, и это задевало его самолюбие. И знаете, что он придумал? Забрался на самую высокую скалу и на глазах изумленных друзей ласточкой взлетел и нырнул в море, чудом вписавшись между двумя валунами… Теперь он взял реванш, и его мальчишеской радости не было конца!

Проверка

Мы стали жить вместе, а через месяц наступил мой день рождения, и он отвез меня в Сардинию в свой дом. Сам дом был фантастическим — казалось, он стоит на воде, его покрывал цементный купол, и все это сооружение выглядело, как космический корабль, опустившийся на площадку над морем. Это был дом-сфера, просто чудо техники! Но жить здесь для меня оказалось кошмаром, потому что кроме меня и Микеланджело в этом доме в тот момент находилась его первая жена. Нет, она, конечно, не жила там всегда — ее собственная вилла находилась неподалеку, просто была зима, и, чтобы не обогревать два дома, бывшие супруги поселились в одном. Тем более что Микеланджело очень дружил со своей первой женой. А что я? Я стала предметом пристального изучения: что же это за молодая особа рядом с Микеланджело и какие ее цели? Я чувствовала себя насекомым под микроскопом. Меня рассматривали, мне все время задавали вопросы, особенно во время длинных обедов или ужинов. Например, его жена, которая годилась мне в мамы, спрашивала: «Энрика, что ты думаешь о старости?» А биограф Антониони, Карло ди Карло, который тоже почему-то жил с нами в доме, интересовался: «Энрика, ты пессимистична или оптимистична?» Я испытывала такое чудовищное давление, что однажды не выдержала и сказала Микеланджело «Ты просто садист!» И тогда во время очередного обеда он предложил: «Пусть сегодня Энрика расскажет, что она думает о нас» И я это сделала! Я высказала все свои впечатления. Я не помню, что именно я говорила, но иногда это было обидно, в частности я сказала, что биограф — нормальный человек, но есть одна вещь, которую я не понимаю, — его возраст, ему могло быть шестнадцать или тридцать шесть. И на этом я закончила.

Моя тирада не улучшила атмосферу в доме, но, слава Богу, я была молода и смогла все это вытерпеть! Почему они были так жестоки со мной? Потому что не верили мне. Они подозревали, что я хочу заполучить известного режиссера, мировую знаменитость, что я с холодным расчетом проникла в его дом и его сердце… Самое главное, что, если бы я стала доказывать, что это не так, они стали бы подозревать меня еще больше. То, что это было не так, не подлежало сомнению для тех людей, которые хорошо знали меня. А все остальные… До того момента, как Микеланджело заболел — а это произошло только через пятнадцать лет, все думали, что я хочу быть около великого человека и больше ничего. А потом вдруг все поняли, что у меня есть к нему чувства. Я никогда его не покидала на протяжении 36 лет — ни больного, ни здорового….

Когда Энрика открыла нам ворота, первое, на что я обратила внимание — на площадку на возвышении, где стояли стол под зонтом, скамейка и несколько кресел. Я вспомнила, как Лора рассказывала, что после случившегося инсульта Микеланджело долго не хотел никого видеть — боялся показаться друзьям жалким и беспомощным. И вот однажды Энрика позвонила и сказала — он готов, можете приезжать. «Мы въехали в ворота, вышли из машины, и я увидела, что Антониони сидит на скамейке у стола под зонтиком, — рассказывала — Лора. — Он сидел спиной к нам, спина была прямой, одет он был безупречно». Тонино задержался у машины, а я кинулась к Микеланджело и стала, как заклинание, твердить: ты совсем-совсем не изменился, ты такой же, как и прежде, ты очень красивый, очень красивый… Наконец я посмотрела на него. По неподвижному лицу текли слезы, море слез, и он никак не мог их унять».

Лора убеждена, что последние двадцать лет Антониони жил и работал только благодаря Энрике. Он подняла его на ноги — буквально подняла и заново научила ходить. Обхватив его сзади за плечи, она передвигала его ноги, они вместе делали шажок за шажком, часами двигаясь по двору. Она показывала ему его же фильмы и читала его книги, заново учила писать и рисовать. Она убедила Вима Вендерса быть гарантом при съемках «За облаками», чтобы продюсеры знали, что в случае обострения болезни Антониони есть тот, кто может заменить. В итоге он смог работать, его ум восстановился полностью, хотя речь так и не вернулась — Тонино Гуэрра, например, присутствуя на съемочной площадке, по движению губ только угадывал, что хочет сказать маэстро… Микеланджело не стал здоровым человеком, но они с Энрике снова смогли путешествовать, наслаждаться едой, красками и запахами. Он жил дальше, потому что рядом жила Она….

Жизнь с гением

Как совершается выбор? Я думаю, еще до рождения каждый из нас заключает — там, наверху, — некий контракт на жизнь, и мы должны выполнить его условия, сделать на земле все, что нам предписано Духом. Я уверена, что я родилась для того, чтобы встретиться с Микеланджело, и это было предрешено.

Как я не хотела переходить жить к нему — эта квартира в Риме была просто тюрьмой для меня! Когда он просил меня выйти за него замуж, я говорила нет, потому что хотела быть свободной. Каждый день в течение пятнадцати лет я думала: «Я уйду!» Но я никогда не была свободной. Это была иллюзия. Для меня это была судьба — быть рядом с Микеланджело всю его и мою жизнь. Моя судьба и мой выбор. Что такое моя жизнь с Микеланджело? Большое путешествие. Не только в переносном, но и в прямом смысле. Первый раз мы поехали с ним в Китай — можно считать, что это был наш медовый месяц. Итальянское телевидение заказало ему документальный фильм. Он пригласил меня поехать с ним как помощника режиссера, хотя я ничего не понимала ни в режиссуре, ни в производстве кино. Микеланджело сказал: «Научишься на месте!». И в мае мы поехали — так моя мечта путешествовать сбылась. Это было мое первое дальнее путешествие. Китай являлся моей мечтой еще и потому, что со школьных лет я была «левой».

* * *

Это длилось шесть недель. За это время я смогла увидеть Микеланджело за работой. Он работал особенным образом, с очень маленькой бригадой: оператор, ассистент оператора, режиссер по звуку и я. Всегда — с увеличением, с «зумом» и был очень внимателен к деталям. Вроде бы мы с ним смотрели через объектив камеры на одни и те же предметы, на одних и тех же людей, но видели совершенно разное, а часто я не видела и половины того, что видел он. Только в Риме, при монтаже на экране, я разглядела цвет кожи у китайских женщин — нежный бело-розовый… и все оттенки голубых костюмов. Я не заметила ничего этого на съемках! Таким оказался мой первый урок настоящего кино: как смотреть, как идти в детали, в глубину деталей.

Дома. Рим.

С Микеланджело я прожила все аспекты любви — и моменты великой радости, и великого горя, — и каждый день я боялась, что он уйдет от меня. Это было тяжело. Но вот что интересно: я никогда не решала никаких бытовых проблем, он все брал на себя. Лора рассказывала мне, что в России некоторые жены или подруги выдающихся, творческих людей — режиссеров или писателей — безостановочно опекают их, становятся чуть ли не личными секретарями, поварами, прорабами и няньками. Для меня это странно и удивительно. Мне кажется, в Европе это вообще по-другому, ну а лично я всю жизнь в этом смысле прожила под защитой. У меня были другие проблемы: Антониони был ускользающей натурой. Например, вернувшись из Китая, он провел в монтажной шесть месяцев подряд потому, что именно кино было его жизнью, это было гораздо более важно, чем все остальное. А я не знала, что мне делать в пустой квартире в Риме. Надо сказать, что кино и женщины были для Микеланджело на одном уровне. Но я ни о чем не пожалела ни одной секунды!

Вы говорите, что тяжело жить с гением? Да вся моя жизнь с Микеланджело была фантастикой, сказкой, невероятным приключением… Тонино и Лора, Андрей Тарковский, эта невероятная поездка в Москву, потом в Армению, в Грузию, в Среднюю Азию… Другие поездки в другие города и другие страны, встречи с людьми, которых бы я никогда не узнала без Антониони. Я безмерно благодарна судьбе…

В прошлом году Антониони исполнилось сто лет. Энрика приняла самое действенное участие в создании невероятной экспозиции, посвященной этому событию. Сегодня этот шедевр в Фераре получил мировое признание. Я не могу его описать. Это была выставка работ Антониони. Как можно сделать музей фильмов? Невозможно. Но это удалось! И когда мы переходили из одного зала в другой или шли через сад, тишину разбивал звук от удара теннисной ракетки по мячу — как в фильме «Фотоувеличение». Тот же прием, только наоборот.

Конец

Инсульт случился у Микеланджело в 85-ом году. Мы были на обеде у друзей, и в какой-то момент он просто не смог разговаривать. Он не захотел ехать в больницу, и это была большая ошибка, потому что дома случился еще один удар. Он остался парализован на правую сторону, перестал разговаривать. В течение трех лет он лечился, и у него заработала нога, но не рука. Но его интеллект не пострадал, хотя часто он не мог выразить свои мысли словами. Тогда он стал делать рисунки, поясняющие то, что он хотел бы сказать. Так он сделал фильмы «За облаками», «Эрос» и даже получил «Оскара» — за карьеру. Его речь на «Оскаре» является самой короткой за всю историю существования премии, но это и неудивительно — он мог сказать только «спасибо!». Общение наладить было легче, чем восстановить возможность движения, и всю оставшуюся жизнь каждый день он занимался этим. В этом доме, например, он поднимался сам на второй этаж до тех пор, пока не пересел в инвалидную коляску… и это было за два года до смерти.

Энрика Антониони с мамой Карлоттой в Сардинии

Он умер в 2007 году, то есть после инсульта прошло больше двадцати лет. И это не было доживанием. Нет! Это было очень интересное время. Мы много путешествовали, делали документальные фильмы, много раз ездили в Индию, в Америку, в разные места планеты. Последние шесть лет жизни он рисовал и написал около пятисот картин.

А потом он решил умереть. Решил это сам, когда понял, что теряет зрение. Он перестал есть. Он хотел покинуть мир: еду, друзей, меня, дом… Но Микеланджело был очень крепким, поэтому этот процесс занял почти одиннадцать месяцев. Он стал очень худым, но спокойным и с ясным умом.

* * *

Официально мы поженились только после того, как он заболел. Это было необходимо для того, чтобы я могла ухаживать за ним, иначе у меня не было никакой власти сделать что-либо. Если ты не являешься женой, то не можешь ничего решать — ни в госпитале, ни в банке, нигде.

Микеланджело пытался сказать, где он хочет быть похоронен. Я потратила неделю, чтобы понять. Раньше мы вообще не разговаривали об этом. Я спросила у него, хотел ли он быть кремированным, на что он ответил: «Нет». Я спросила, хочет ли он быть похороненным, и он ответил «Да». Но где? Названия, которые он пытался произнести, я не понимала. Через неделю он нарисовал крест, маленькую простую могилу и трех людей внутри: женщину, мужчину и ребенка. И я наконец поняла! И сказала: «Но ты никогда не брал меня на кладбище, где покоятся твои родители». И мы впервые поехали туда. Это была очень простая могила, он попросил нас почисть ее, купить цветы, свечи. Я спросила: «Может быть мы найдем другое место, это слишком простое? Ты точно хочешь быть здесь?» Он ответил: «Да!» Ему было не нужно поклонение тысяч людей, ему это было все равно, он хотел быть со своими родителями.

Мы так долго говорили, что Энрика охрипла. Она несколько раз брала паузу, особенно в те моменты, когда начинали подступать слезы, и куда-то уходила. Я вспомнила, что она училась разным практикам, занималась и преподавала медитацию. Она уходила отдыхать, она может это сделать быстро. Она умеет властвовать собой и очень хочет научить этому других людей, хочет помогать им и лечить их. Она рассказала, что, когда Микеланджело умер, ей тоже хотелось уйти за ним. И она в некотором смысле ушла — в какое-то другое измерение. И теперь выходит оттуда, пытаясь найти причины для этого.

Начало

Каждый раз я говорю: «Это последнее интервью». Для меня все еще болезненно говорить про Микеланджело: сразу выплескивается много любви. Сегодня моя жизнь не такая интересная, как была раньше. Но я не хочу жить прошлым. И не живу. Я знаю, что жизнь может быть легкой, даже если вокруг катастрофа. И цену себе я тоже знаю. Долгие годы я находилась рядом с гением — человеком особого склада ума, абсолютно ни на кого не похожим. Он показал мне, что, если ты умеешь быть художником, ты это делаешь на пределе своих сил. Это было нормально для него, потому что он был рожден с этим талантом, этим умением. Я хотела бы быть так же интеллектуально сильна, как Микеланджело, так же талантлива, но я не родилась такой. Но все же я обладаю многими способностями и буду развивать их настолько, насколько это возможно.

* * *

Микеланджело многому меня научил, но только приблизившись к тому возрасту, в котором он познакомился со мной, я поняла, какую огромную духовную работу он проделал, чтобы мне в мои восемнадцать лет было с ним комфортно и интересно. Все говорили, да и мне самой казалось, что я невероятно тружусь, чтобы дотянуться до него. Теперь я знаю, что его часть пути навстречу мне была нисколько не меньше.

Мне кажется, я поняла эту тайну. Живая и близкая Энрика, которую я узнала, ничего не имела общего с выдуманным образом «жены гения». Она обладала талантом не менее ценным, чем талант ее мужа — очарованием. Точнее — очарованием личности. Они были вместе, потому что Энрика была достойна Микеланджело. Вот и все.

Зоя Богуславская

«Каждый шел по своей орбите»

Зоя Богуславская — это отдельная планета. Она идет по своей орбите, и — как я убедилась на собственном опыте — сбить ее с этого пути или повлиять на него невозможно. Но можно попасть в зону ее притяжения, откуда уже нет пути назад. В зону невероятного человеческого обаяния, интеллектуального воздействия и женского шарма. Она вовлечена во все события культурной жизни, читает все новинки, смотрит все премьеры, не боится публично высказываться по самым спорным поводам. Ее друг, актер Олег Меншиков, сказал как-то, что высказывание «мы ленивы и нелюбопытны» меньше всего имеет отношение к Зое Богуславской. С ней общаться совсем нелегко, но очень интересно. И это, как говорится, многое объясняет. И прощает. Писатель, драматург, переводчик, создатель и художественный руководитель независимой литературной премии «Триумф»… Все это Зоя Богуславская.

Зоя и Андрей встретились, когда она уже была взрослой женщиной: самостоятельной, независимой, привлекательной и успешной. Замужней. Было имя в литературе, выходили книги, и даже имелась научная степень. Не сомневаюсь, что Зоя и тогда уже представляла собой сильную личность с весьма непростым характером (как известно, с годами особенности нашего нрава только крепнут). Это Андрей завоевывал Зою, это он добивался ее: добивался страстно (как все, что делал), упорно, категорично. Он — которого обожали, боготворили, почитали и носили на руках…

Она любила его всю жизнь, отмеренную ему судьбой. Ни разу не предала и никогда не покинула.

Вознесенский — великий или талантливый, «мой» или «не мой», et cetera — но имя его вошло в мировую энциклопедию литературы и принадлежит теперь истории. Вознесенского даже сдают на вступительных экзаменах в вузах. И правильно. И пусть. Для меня интереснее «феномен Зои». Мне очень важно понять, почему он выбрал именно ее, и что в ней есть такого, что позволило прожить почти полвека с человеком, который нарасхват, — прожить в полную силу, с удовольствием, щедро отдавая себя, и не превратить эту самую жизнь ни в испытание, ни в жертвоприношение…

Я попросила Зою Борисовну Богуславскую дать мне интервью. Она отказалась. Очень вежливо объяснила, что в последнее время избегает встреч с журналистами: уже все сказано и написано. Тогда я стала ее убеждать, уговаривать и даже жалобно просить. Последнее подействовало: дело в том, что Зоя Борисовна (и об этом говорят все ее знакомые) не умеет отказать, если ее сильно просят. Она вообще из тех, кто кидается спасать, едва заслышав крик о помощи. Или если видит несправедливость. Ее сын, Леонид, считает, что мать обладает врожденной, генетической потребностью помогать не только близким, но и совсем чужим людям. Сразу же хочу рассказать историю. Когда-то Зоя Богуславская работала в 6-м «легендарном» объединении «Мосфильма», во главе которого стояли Алов и Наумов. Зоя там, кстати, была единственным женским персонажем. Именно в этом объединении Андрей Тарковский снимал своего «Андрея Рублева», в который еще на стадии сценария ответственные партийные работники «от кино» постоянно требовали вносить правки и исправления. Этому издевательству не было конца… На одном из заседаний доведенный до отчаяния Тарковский сказал: «Больше я править ничего не буду. И работать больше не буду!» На его лбу выступил пот, было понятно, что он на грани срыва. Тогда Зоя попросила слово. «Может быть, вы примите этот сценарий сегодня в литературном виде? А необходимые исправления Андрей внесет уже в режиссерский сценарий?» Это решило судьбу фильма. Он был запущен, снят и стал шедевром. Зою никто не тянул за язык, но она не могла не откликнуться на крик отчаяния.

Мой крик тоже был услышан. Интервью состоялось.

Зое Богуславской пять лет. С мамой Эммой Иосифовной

После Великой Октябрьской социалистической революции прошло не так уж много времени — чуть больше десяти лет, — когда я появилась на свет. Господи, самой не верится, что я живу уже так давно! Мои родители приняли революцию с восторгом, ведь она давала им — простым людям — невероятные возможности осуществить все свои мечты и планы. Они работали, работали и работали, а также любили друг друга и меня — свое единственное чадо. Так что первая половина моей жизни и особенно детство, была ничем не омрачена. Отец в очень молодые годы получил пост главного инженера завода Орджоникидзе. Мама окончила медицинский институт в Харькове. Там они и познакомились, еще будучи студентами. Маму сразу послали «на тиф»: началась эпидемия тифа, и молодых врачей в приказном порядке отправляли в наиболее пострадавшие регионы.

Что я еще помню? Помню, что я говорила по-русски с небольшим акцентом, что мне мешало в школе. Это получилось оттого, что мы какое-то время жили в Германии, отца послали туда повышать квалификацию. Тогда в стране было какое-то дикое стремление овладевать знаниями. Молодые советские люди хотели быть не хуже других. Да и Ленин опять же велел: «Учиться, учиться и учиться!» Вот отец и укатил в Германию учиться, прихватив меня и маму — незадолго до того, как там фашисты пришли к власти.

1938 год. Одноклассницы. Зоя в центре

* * *

У нас была стопроцентно советская семья, а я была стопроцентно советским ребенком. Мама меня даже рожала почти на похоронах Ленина, куда она пошла не потому, что была членном партии или кто-то ее обязал, а просто потому, что не могла и представить себе другого. Все были в таком воодушевлении от советской власти! Меня воспитывали довольно просто: никто со мной не делал уроков, не затевал игр и не ломал голову над тем, чем бы меня развлечь. Родители много работали. Мама, кстати, изобрела детский инсулин и не стала доктором наук только потому, что пришел Лысенко и генетику объявили лженаукой. Так что маму я помню либо за столом, заваленным ворохом бумаг, либо ее вообще нет дома — дежурит в больнице. Я росла сорванцом и хулиганкой. Стриглась наголо, водила дружбу с мальчишками, не боялась пойти ночью на кладбище или в парк. Все говорили, что я родилась девочкой по ошибке. Правда, когда выросла и за мной стали бегать мужики, выяснилось, что все-таки не по ошибке… Но это случилось потом.

С Зоей Борисовной все время что-то случается. И ни какие-нибудь рядовые происшествия, а нечто чрезвычайное. Например, она падала в самолете. В Каннах ее сбил мотоциклист. В Монте-Карло она выиграла в рулетку. А однажды ей приставили нож к горлу. Это вообще невероятная история. Дело было в Переделкино. Богуславская прилетела из Франции с двумя большими чемоданами и только что приобретенным маленьким котенком. От усталости не стала разбирать вещи, а упала на диван в гостиной и уснула. Андрей Андреевич спал наверху. Посреди ночи проснулась от какого-то непонятного звука, но решила, что это скребется котенок. А дальше события стали развиваться, как в детективе. Чья-то рука стащила ее с постели, и она почувствовала нож у горла. Почему она не закричала? Она говорит, что интуитивно почувствовала, что этого делать нельзя. Хотя лично я думаю, что она не хотела криком разбудить Андрея. Понятно, что муж бросился бы спасать жену — и что бы из этого вышло? Вместо этого Зоя стала горячо убеждать бандитов брать все, что им нравится — прямо с чемоданами, — но не терять голову и никого не убивать. Почему они ее послушали? Но послушали. Собрали все более-менее ценные вещи в доме, отпустили, наконец, хозяйку и убрались восвояси. Зоя вызвала милицию, которая приехала только через четыре часа. Никаких бандитов, конечно, не нашли, но выяснилось, что это орудовала группа наркоманов, грабивших дома, чтобы потом обменять награбленное на дозу. Назавтра у Зои поднялась температура под сорок, она долго болела. Но самого страшного не случилось.

1954 год. Дача в Шереметьевской. В панамке на столе — маленький Леонид Богуславский, сын Зои

Кстати, в авиакатастрофе она выжила. От наезда мотоциклиста отделалась легкими ушибами. Да и крупный выигрыш в казино не превратил ее в запойного игрока. Все самое главное, видимо, закладывается в человека с детства….

Зое три года. Коктебель

— Итак, я была абсолютным продуктом советской власти. И моей веры в нее не могло поколебать ничего, хотя прецеденты случались. Так первый звонок прозвенел году в 34-м, когда началось «дело Кирова». У нас тогда была большая компания, в которой я особенно дружила с Леонидом Зориным. Мы прогуливались, болтали, и вдруг он говорит: «Ты разве не понимаешь, что это Сталин явился причиной гибели Кирова?» Я просто остолбенела. Сочла Леню сумасшедшим и даже не стала брать его слова в голову. Хотя запомнила, как видите. Или другой факт. У нас в доме были фотографии тех людей, которых, как и отца, послали совершенствоваться в Германию. Многие из них стали папиными друзьями, приходили в гости. И вдруг я стала замечать, что эти фотографии куда-то исчезают — одна, потом другая, третья… Впоследствии я узнала, что их всех пересажали — весь костяк завода Орджоникидзе! Отцу удалось избежать этой участи только благодаря моей матери. У нее была какая-то гениальная интуиция, которая мне немного передалась, — умение предвидеть и предчувствовать… Она, когда почувствовала, что тучи сгущаются, убедила отца оставить пост главного инженера завода и перейти на научную работу, в аспирантуру. Заодно мы тут же уехали из Москвы в какой-то очередной отпуск. Соседи потом сообщили, что к нам заходили два раза, но, слава Богу, никого не застали. Получается, что мама отца спасла. Еще штрих — в нашей квартире жила немка, которую звали Гертруда. Она была полубезумная, родители старались меня от нее оградить. Как я потом выяснила, ее мужа тоже репрессировали и расстреляли. Она осталась одна, без языка, беспомощная, обезумевшая от горя… Все эти вещи, о которых я узнавала, меня пугали, но не затрагивали глубинных чувств, не снижали веры в наше государство, и моего оптимизма: я также с удовольствием ходила весной и осенью на демонстрации, завязывала пионерский галстук, пела патриотические песни. Я никогда не слышала дома крамольных разговоров. Сегодня у меня есть этому объяснение — родители старались меня максимально баловать, ничем не смущать мое сознание, не отягощать психику, не внушать сомнений. Исключением была только учеба — я обязана была хорошо учиться, неуклонно и изо всех сил овладевать знаниями, не позорить честь советской школьницы. В этом вопросе строгости были неимоверные, и наказание за плохую успеваемость следовало неотвратимо.

Не знаю, согласится ли со мной Зоя Борисовна, но мне кажется, что до сих пор одним из самых важных источников ее личного духовного обогащения для нее являются встречи с людьми — с людьми, чья жизнь не похожа на ее собственную. Они могут быть известными и совсем неизвестными — главное, чтобы эти люди и эти встречи пробудили в ней интерес, обогатили каким-то новым знанием. И это тоже идет из детства: страсть к получению знаний, как считает Зоя, передалась ей от родителей в удесятеренной пропорции. Отец и мать были убеждены, что только знания и самореализация сделают ее счастливой. Ни семья, ни дом, ни материальные блага… Не нужны недвижимость или, упаси господи, другая какая частная собственность, а деньги — вообще обуза… Человек всего должен добиваться сам, считали ее мама и папа. Все эти социалистические ценности, считает Зоя Борисовна, родители заложили в нее так крепко, что они до сих пор действуют, как бомба замедленного действия, и иногда даже мешают ей… Но мне показалось из разговора, что в целом Зоя считает педагогическую политику своих родителей неплохой, какие-то ее элементы она даже повторила, воспитывая собственного сына. Оба они — и Зоя, и Леонид — несомненно, невероятные трудоголики. И еще одно. За спиной Зои Борисовны никогда не было связей или покровителей. Она считает, что все ее жизненные успехи — результат исключительно ее личного общения с людьми. Она всегда была окружена невероятными личностями. Но при этом в ее биографии невозможно найти ни одного эпизода, когда ее кто-то куда-то устроил, познакомил, продвинул…

* * *

Один «воспитательный» эпизод запомнила на всю жизнь. Летом мы жили в Малаховке. Однажды, гуляя с ребятами, увидели за забором яблоню. Яблоки с нее уже осыпались и никому были не нужны. Мы перелезли через забор и собрали их в мешок. Перемахнули обратно и стали делить прямо на дороге. За этим делом нас застал мой отец. Первый (и последний) раз в жизни он положил меня на скамейку и как следует отстегал ремнем. И сказал фразу, которую я запомнила на всю жизнь — не важно нужна вещь кому-то другому или нет, важно, что она — не твоя. А чужое брать нельзя!

Во время войны нас эвакуировали в Томск. Я тут же попросилась на фронт, но мне дали от ворот поворот. Тогда мама взяла меня в эвакогоспиталь, где работала. Там лежали «обрубки»: солдаты, которые уже не подлежали возврату на фронт. Я у них по ночам дежурила как санитарка, а днем училась в нормальной школе. Для меня это стало своеобразной школой сострадания. В Томске произошло несколько важных для меня событий. Очень тяжело заболела мать, слегла. По сорокаградусному морозу я носила ей суп из крапивы и еще что-то, что давали по карточкам. Вот иду я однажды, нагруженная всеми этими судками, а навстречу компания детишек лет двенадцати. Они меня остановили и попросили проверить в сберкассе, на этой же улице, не выиграли ли их лотерейные билетики. Мол, сами они еще маленькие, им там не поверят и решат, что билеты украдены. Так, оно, кстати говоря, скорее всего и было. Тем не менее я все свои вещи поставила на снег и пошла проверять — почему-то мне стало жалко мальчишек. За мной это до сих пор водится — всех жалеть, всем помогать… Просто мать Тереза, Господи прости! Билеты, однако, ничего не выиграли. Я пошла дальше и вдруг слышу — за многой бегут. Оборачиваюсь — ребята. Вы, тетенька, говорят, забыли все свои вещи на снегу, а там — хлебные карточки… Вот такая интересная система ценностей: билетики лотерейные можно украсть, а чужие хлебные карточки нельзя.

Зоя Борисовна абсолютна равнодушна ко всему материальному. Она живет довольно просто, я бы даже сказала аскетично. Равнодушие к материальным ценностям свойственно поэтам. Они вообще другие. Но жены! Когда я вышла замуж и приехала в Москву, то оказалась в писательской среде. Моя свекровь была вдовой поэта Марка Максимова. От нее я впервые услышала слово «жопис», которое расшифровывалось как «жена писателя». Это такое существо, объяснила мне свекровь, которое живет только своим мужем-писателем и с утра до вечера хвалит его, причем особенно активно — на публике. Вы что, не видите, что он гений? Милый, ты написал что-то новое? Гениально! Гениально! В нашей семье слово «жопис» было ругательным.

Так вот. Зоя Борисовна Богуславская никогда не была «жопис». Прежде всего потому, что она сама — отдельная личность и у нее всегда была своя собственная отдельная жизнь. В том числе и в литературе. До встречи с Вознесенским она уже опубликовала восемь книг (к слову, за всю последующую жизнь от силы вышли три, а все остальное — переиздания и документалистика). Дальше — на первом месте было то, что пишет, рисует, придумывает он. А потом уже по остаточному принципу — где-то в свободные часы, во время его отлучек — она иногда что-то делала для себя. Никогда она не ставила себя вровень с Вознесенским по уровню дарования и, упаси Бог, не соперничала с ним. Ему аплодировали «Лужники», но у нее была своя собственная камерная аудитория. И этого было более, чем достаточно. У Зои Борисовны вообще есть это замечательное свойство: она не завидует. Если бы вы знали, какое это счастье — никогда никому не завидовать! Я прочитала часть из написанного ей, и уж точно пересмотрела все телевизионные передачи с ее участием: ни разу ни про кого она не сказала плохо! Ни одного обидного слова! Зоя никогда не хвалила стихи мужа, если они ей не нравились. Сегодня она смеется: «Вот такая была дура!» Не уверена. Он всегда спрашивал ее, прочитав вслух стихотворение: «Понравилось?» — и всегда видел, понравилось ли. «Скажи, что не так» — но это не значит, что принимал во внимание. Зоя никогда не говорила «нравится» или «не нравится» — но он это видел по выражению ее лица.

Вознесенский жил только работой: считал, что ему отпущен невероятный дар, требующий служения. По большому счету не отвлекался ни на что другое. «Дар выше нравственности» — так думают многие творцы. В какой-то степени Зоя была его нравственным цензором: направляла, корректировала, продолжала дружбу с людьми, которые были дороги им обоим, но на которых у Андрея Андреевича не хватало времени и сил. Не думаю, что «направлять и корректировать» Вознесенского было легко или вообще возможно, но тем не менее некоторые ее советы, как сейчас принято говорить «по жизни» его по сути спасли и сохранили.

Зоя Борисовна до сих пор равнодушна к материальному достатку. Не любит, когда о ней говорят с придыханием, не кичится своими невероятными знакомствами. Потому что она — не «жопис», она — из другого теста…

В Томске случилось еще одно важное событие — случайно проходя мимо театрального института, я прочитала объявление о наборе на первый курс. Стою в задумчивости, и вдруг кто-то мне говорит из-за плеча бархатным голосом: «Зачем вам какой-то набор? Вас и так примут такую хорошенькую…» Я была тогда худенькая, беленькая, в веснушках, очень непосредственная. Думаю, что я и привлекла обладателя этого бархатного голоса именно естественностью и прямодушием. Молодого человека звали Георгий Новицкий, он уже работал актером в театре, который приехал в Томск на гастроли. Георгий пригласил меня на свой спектакль. Мы пошли всей ватагой, с подружками. Спектакль мне очень понравился, и Георгий — тоже. А если честно, то я от него потеряла голову настолько, что забрала документы из технического вуза, куда, на радость отцу, уже поступила, сдав невероятно сложный сопромат, — и отнесла их в театральный. Отец долго мне не мог простить этого поступка, считал, что я пошла в проститутки. Так я стала студенткой Ленинградского театрального института (в Томске он находился в эвакуации), а Георгий вскоре — моим первым мужем, лишив меня невинности. Он сделал мне предложение, когда мне было 19 лет, а ему почти тридцать. Любила я его без памяти. Еще бы! Красив до невозможности, весь город за ним бегает, а он выбрал меня…

Да, он именно поэтому ее и выбрал, потому что она была НАСТОЯЩАЯ. И, надо сказать, осталась такой навсегда. Много лет спустя, когда уже и Георгия не было на свете, и страна поменялась, одно издательство заказало ей книгу «Американки» — про ее встречи с выдающимися женщинами. Одна такая встреча — с Жаклин Кеннеди, женщиной, с чьим именем связана самая непостижимая трагедия современной Америки, — состоялась в доме министра торговли Питера Питерсена и его жены Салли. Тот день был не совсем обычным — накануне газеты сообщили, что в машине, откуда только что вышла дочь Жаклин — Каролина, — взорвалась бомба. К счастью, девушка не пострадала. Она успела подняться к своим знакомым. За столом в гостиной Питерсенов в тот вечер кроме Жаклин собрались несколько молодых сенаторов, писатель Курт Воннегут, маститые журналисты из «Нью-Йорк тайме», изобретатель новых программ игр на телевидении, только входивших в моду, ну и так далее. Зое выпало сидеть между Жаклин и молодым профессором Колумбийского университета Уэсли Фишером, хорошо говорившим по-русски. Думаю, подобное общество могло смутить кого угодно. И тем не менее, воспользовавшись паузой за столом, Зоя задает Жаклин единственный вопрос, который сегодня ее волнует по-настоящему: «После случившегося с Вашей дочерью, как вы теперь поступите? Наверное, ей небезопасно оставаться в Лондоне?» Впоследствии Фишер заметил, что вряд ли кто-то другой за столом мог отважиться заговорить об этом с Жаклин. На подобный вопрос могла решиться только иностранка. Мне же кажется, что Зоя спросила это только потому, что у нее тоже был ребенок и ей в самом деле было важно узнать, что испытывает мать и как собирается поступить. «Первым мои побуждением, — ответила Жаклин, — было вернуть Каролину. Но я остановила себя. Я не должна передавать ей свой страх. Моя дочь не должна испытывать страха, иначе не выдержит».

Оставаться самим собой в самых сложных ситуациях, делать не то, что принято, а то, что хочется, что имеет значение и смысл, — удел немногих избранных. И, по-моему, Зоя Богуславская — среди них.

* * *

— Шел 44-й год, моих родителей вернули в Москву, мне тоже надо было уезжать. В Ленинград? Или все же — в Москву? Моему возвращению в столицу поспособствовало такое невероятное совпадение, как назначение ректора Ленинградского театрального института Стефана Макульского — моего мастера и гдавного учителя — директором московского ГИТИСа. Так что, ехать в Ленинград мне уже было не нужно, оставалось только перевестись из одного театрального института в другой. А что Георгий? Георгий бросает работу в ленинградском театре, куда он незадолго до этого устроился, и едет за мной в Москву. И поступает в театр Моссовета, где он потом много лет играл все ведущие роли, очень был популярен в роли Звездича (Арбенина, кстати, играл Мордвинов). И вот Георгий приезжает в Москву, а я… уезжаю на трудфронт. Это не по моей воле вышло, просто весь наш курс отправили на Волгу, в село Дрокино. В этом Дрокино, кстати, окончательно сплотилась наша знаменитая на весь ГИТИС «пятерка» — Нэя Зоркая, Инна Вишневская, Майя Туровская, Рита Рабинович и я. Как потом нас окрестил поэт Борис Слуцкий — «пятибабье». На трудфронте жизнь была по-настоящему чудовищная. Баржа привозила огромные бревна, а мы их перегружали на машины. Половина девчонок тут же уехала с кровотечениями. Я выстояла до конца, благодаря… Вертинскому.

1951 год. Аспирантка Зоя Богуславская за роялем. Выступление в ГИТИСе

Не поверите, но каким-то чудом пластинки с песнями Вертинского оказались в нашей абсолютно не богемной семье. Еще в Германии я выучила несколько романсов и очень хорошо их пела. Этот мой талант очень пригодился на трудфронте, даже стали спрашивать: где та Зойка, которая поет Вертинского? И работы стало чуть поменьше, да и вообще как-то настроение улучшилось. Мне, кстати, многие трудности удается пережить благодаря какому-то особому устройству головы.

Это особое устройство головы, мне кажется, происходит от умения Зои Борисовны заниматься не собой, а делом. Сын Леонид считает ее исключительно обязательным человеком. «Она не только обладает сильной волей, но умеет направлять эту волю на решение глобальных задач, — говорит Леонид Богуславский. — Она чрезвычайно эффективно управляет процессом и контролирует его. Я думаю, что, если бы ей пришлось стать генеральным директором крупного предприятия, у нее бы это здорово получилось». Борис Березовский когда-то сказал, что лучше Богуславской нет топ-менеджера в стране, и он, кстати, никогда не проверял, как тратятся деньги, которые он давал на «Триумф» — верил ей абсолютно и знал, что все будет организовано в лучшем виде. А ведь «Триумф», который существует больше двадцати лет, — это не только чудовищная организационная работа, но и необходимость притягивать и не отпускать таких звезд, как Инна Чурикова, Алла Демидова, Олег Табаков и так далее. Эти люди никогда не станут тратить свое время на пустую затею, бессмысленное дело, на то, что им не интересно. Зоя может притянуть и убедить кого угодно. В качестве художественного руководителя «Триумфа» она могла не только без конца заниматься собственным пиаром, но и даже использовать свои полномочия в самых разных целях. Ей это, правда, не интересно. Во-первых, гораздо лучше посидеть дому в одиночестве с книжкой в руках, ну, а во-вторых, раз уж пришлось заниматься общественной и публичной работой, то надо ее сделать так, чтобы людям была радость. Зоя Борисовна абсолютно убеждена, что, если человек умеет радоваться чужому успеху, он от этого только выигрывает. Она умеет.

— В ГИТИСе мы учились весело, все пятеро были безусловными лидерами, Микульский нас обожал — еще бы не обожать, если мы, например, драматургию Корнелия могли сдать на французском языке. Естественно, вся наша «пятерка» получала сталинские стипендии. Инна Вишневская вскоре вышла замуж за ленинградского режиссера Иоффе, он потом тоже переехал в Москву, стал профессором, работал в вахтанговском театре. Инна написала такие смешные стихи по этому поводу:

Рада ли ты, Зойка, иль не рада,

Но с тобой мы связаны вдвойне

Просто дружбой, вдвое — Ленинградом.

Он тебе не нужен, как и мне.

Наконец, мы объединились с Георгием в Москве. И у него тут же начались конфликты с моими родителями. Ну — полное несовпадение характеров! Его образ жизни они не понимали и не могли принять. Новицкий был внуком князя, актером, человеком богемным. Это я знала и раньше, но через два месяца после свадьбы выяснилось, что он пьет — да по-черному! Он напивался, исчезал из дома, приходилось его искать, откуда-то притаскивать… А для меня это неприемлемо. Все знают, что я никогда не бегала за мужиками — лучше потерять мужчину, чем достоинство. Ушел — так ушел, хочешь — возвращайся, только меня можешь уже не застать… Для родителей поведение Новицкого стало пыткой. Георгий мог, например, опоздать к обеду, что для отца вообще приравнивалось к преступлению. Он всю жизнь боготворил мою мать и не позволял себе ничего, что могло бы ее огорчить. И опоздание на обед, когда мать уже сидит за столом, было для него немыслимо. Но он терпел из-за меня. Однажды не выдержал и сделал Новицкому замечание. А поскольку отец был человеком добрым, но вспыльчивым, замечание это прозвучало резко. Новицкий очень обиделся и сказал: «Мы не сможем жить с твоими родителями, потому что я никогда не буду приходить вовремя к обеду!» Мать, понимая, что семья рушится, сняла нам с Жоркой комнату в том же доме — на Малом Демидовском переулке. Жили мы открыто: кто у нас только не ночевал, кто не приходил в гости! Существовали на мою стипендию и его актерскую зарплату, так что деньги у нас не водились, да и те, что были, Жорка часто пропивал. Мать не могла смотреть на это, тайком от меня подобрала к комнате ключи, и в наше отсутствие приносила продукты, готовила что-то и ставила на холод, между окнами. Я это обнаружила очень быстро, но тоже молчала.

* * *

Актрисой я не стала совершенно сознательно. Было это так. Однажды иду мимо Малого театра и вижу объявление о наборе артистов во вспомогательный состав. Чем черт не шутит — подумала я, зашла, прочитала какую-то басню… На следующий день вывесили списки принятых. И моя фамилия — среди них! Я всю ночь не спала. Ходила и думала: вот я выиграла счастливый билет. И что теперь делать? И решила — нет, не хочу! Не мое! Дело в том, что я не могу ничего повторять по нескольку раз. Не способна одинаково сказать, сделать, я все должна придумать заново, по-другому… Совершенно очевидно, что я не смогу играть одну и ту же роль годами, как это принято у актеров. И не хочу! А тут произошло еще одно ужасное событие — Макульского и всех наших любимых преподавателей объявили врагами народа (шел 49-й год, уже было Постановление об Ахматовой, о журнале «Звезда»), шпионами и поувольняли из ГИТИСа. У нас пятерых просто земля ушла из под ног — это же кумиры, учителя, лучшие люди, которых мы знали… Но что мы могли сделать? Меня тут же заставили изменить тему диссертации: вместо «Гете в Веймаре» я написала о «Советской драматургии московских театров», а в 51-м году стала аспиранткой Института истории искусств АН СССР. Вскоре в газете «Советское искусство» вышла моя первая критическая рецензия. Когда отец увидел подпись «Зоя Богуславская» под статьей, то чуть не прослезился. Это событие (а по тем временам напечататься в газете было невероятно почетно) убедило его в том, что я все же получила нормальную специальность — стала журналисткой, а не «проституткой»…

1930-е годы. Мама Зои, Эмма Иосифовна, в Крыму

Отношения с Георгием тем временем стремительно ухудшались, мое терпение было окончательно исчерпано. Меня к нему больше ничего не привязывало, кроме штампа в паспорте. Я стала проводить много времени со своей старой школьной подругой, не буду сейчас называть ее имя. У нее был знакомый — Борис Каган, — которого все прочили ей в женихи. А он неожиданно увлекся мной. Когда я попыталась его отвадить, Борис сказал фразу, которая меня поразила: считай, что ты грызешь семечки, а я выигрываю жизнь! Вместо пьющего и все время где-то пропадающего Жорки у меня появился мужчина, который меня встречал и провожал, умный, спокойный, заботливый. Перед подругой я не испытывала большой вины, потому что я, во-первых, его не отбивала, а во-вторых у него тогда вообще была другая любовница — Марианна Боголюбская, кстати солистка Большого театра. Когда мы с Борисом поженились, он шутил: поменял всего-то одну букву: Боголюбскую на Богуславскую. А потом у нас родился сын — Леонид. Ленька был самый большой в родильном отделении, весил четыре с лишним килограмма. Георгий был сломлен. Он сразу уехал в Ташкент, чтобы не видеть мое счастье с другим мужчиной. Там женился, родил двух близнецов, ему дали ведущие роли в театре. Но он продолжал пить, спился и очень быстро умер.

Сблизившись с Борисом Каганом, Зоя окончательно погружается в писательскую среду. Сестра Бориса, Лена Ржевская, была женой поэта Павла Когана, написавшего легендарную «Бригантину». Песню «Бригантина поднимает паруса» поют до сих пор. Зоя начинает писать. Первый свой литературный опус, однако, не отважилась подписать настоящим именем. Поставила псевдоним «Ирина Гринева» и опустила рукопись в почтовый ящик. Выбор издания был определен исключительно по территориальному признаку — журнал «Октябрь» находился недалеко от дома, где они жили с Борисом. Однажды раздался звонок в дверь. Дверь открыла Лена Ржевская. Пожилой человек, назвавшийся сотрудником журнала, спросил, не здесь ли живет Ирина Гринева? Елена, естественно, сказала, что здесь таких нет. Зоя стояла за спиной Ржевской, не шелохнувшись. «Очень жаль, — сказал мужчина, — мы думали напечатать, но сначала хотели познакомиться, взять интервью у молодого автора». Человек ушел. Ни он, ни Лена никогда не узнали, что молодым автором была Зоя Богуславская. Она так и не призналась. Почему? Не знаю.

Собственно, имя Зои Богуславской стало известно после двух публикаций. «Брижит Бардо — последняя суперстар» появилась в «Литературной газете» и была тут же перепечатана почти по всей Европе. Брижит Бардо редко давала интервью, и эксклюзив с ней в тот момент стоил 200 тысяч франков. Вторая статья вышла в «Московском комсомольце» под названием «Девушкой можно быть раз в жизни». Во время встречи с десятиклассницами нью-йоркской школы Зоя Борисовна спросила одну из них: «А вы уже замужем?» На что та ответила: «Куда спешить?», а продолжила фразой, и ставшей заголовком нашумевшего материала. Последующие за этими публикациями рассказы и повести «700 новыми», «Защита», а потом книга «Американки» сделали Зою по-настоящему знаменитым писателем. Вхождение в большую литературу для нее не было усыпано розами. И «700 новыми» и «Защита» были разгромлены советской критикой, но тут же, правда, переведены и напечатаны в двух крупнейших издательствах Франции. Кстати, в этот момент она еще вовсе не была женой Вознесенского. Но это так. К слову.

1953 год. В библиотеке ЦДЛ

* * *

Рождение сына отдалило меня от моих бездетных подружек, изменило жизнь. Времени на развлечения почти не оставалось. Кроме того, я уже работала в журнале «Октябрь». Младшим литературным сотрудником критического отдела! И тут в мою жизнь ворвался Вознесенский. Дубна — это наша с ним крестная мать. Начались отношения с того, что был Пленум Союза писателей. Нас всех повыбирали в московское Правление — Гладилина, Аксенова, Вознесенского, Евтушенко и меня в том числе… На этом Пленуме возникла страшная полемика вокруг повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики». Ослепительная, восхитительная совершенно повесть, но тогдашний апологет всего нового и прогрессивного Николай Грибачев полностью разгромил ее, назвав сентиментальной и упаднической. Он написал статью «Нет, мальчики!», а я в ответ разразилась патетической рецензией в поддержку Балтера «Да, мальчики». И вот сижу я на этом Пленуме, как раз выступает Вознесенский, и вдруг слышу: нам нужны такие смелые критики, как Зоя Богуславская! Я была потрясена! Меня никогда не хвалили с такой высокой трибуны, да еще, чтобы это сделал человек, каждое слово которого тогда ловили с благоговением! А дальше происходит вообще невероятное: Вознесенский подходит ко мне в перерыве и говорит: «Меня приглашают в Дубну, прочитать лекцию. Не хотите поехать со мной?» Если честно, я в тот момент почему-то подумала: вот, здорово, начну там свою новую повесть плюс еще сделаю вступительное слово к вечеру Вознесенского в ЦДЛ… Вот дура! Он-то меня звал совершенно по другому поводу… Но ничего там не произошло, он читал мне стихи, мы гуляли и очень подружились. Дружба наша была крепкой и серьезной настолько, что именно мне он позвонил перед встречей Хрущева с писателями, где он громил потом Вознесенского, чтобы сообщить мне и посоветоваться. Мы были друзьями. Но он так не думал, то есть он думал не только так. Андрей стал мне писать, звонить и вообще активно ухаживать. Но я не брала в голову. Это же — поэт, думала я, сегодня у него одна любовь в голове, завтра — другая, а я не собираюсь приносить себя в жертву гению. То, что Андрей — гений, не вызывало никаких сомнений. Кроме того он был моей полной противоположностью. Я человек долга, человек очень обязательный — если что-то обещала, выполню непременно. Андрей патологически не мог следовать никакому распорядку. Один случай меня потряс. Андрею предложили провести свой вечер в Большом зале консерватории. Это было немыслимо! Не было еще поэтов, имевших вечера в этом легендарном зале. В разгар подготовки Вознесенский улетает в Ялту. И вот остается четыре дня до вечера, все билеты распроданы, переаншлаг, администрация сходит с ума, все просят контрамарки… В общем, царит настоящее безумие перед готовящейся сенсацией. И в этот момент мне приходит из Ялты телеграмма: «Не могу приехать, цветет миндаль». Я эту телеграмму храню до сих пор. Я остолбенела. При чем тут миндаль? Он же подводит людей, он же просто черт-те-что творит… Я написала ему сердитый ответ: если он не явится в консерваторию, то я его просто знать не буду! И он прилетел, вечер состоялся, но вот это «не могу приехать, потому что цветет миндаль» стало для меня впоследствии абсолютным доказательством того, что успех, публичность, аплодисменты — для него ничто, по сравнению с мучительным желанием высказаться, осуществиться как личности. Уже потом, много лет спустя, на мое очередное «ты же не можешь людей подвести!», Андрей довольно раздраженно заметил мне: «Вот то, что ты тогда меня вырвала из Ялты и заставила приехать в Большой зал консерватории, — это потерянная глава в поэме «Оза». Потому что она не была написана только потому, что я сорвался и прилетел». То, что для него составляло смысл жизни, мне в тот момент казалось кокетством и издевательством. Многое пришло ко мне с жизненным опытом. А тогда… Когда Андрей начал за мной ухаживать, я вообще не собиралась ничего менять в своей жизни. Но на всякий случай сбежала из Москвы — отправилась в путешествие по Волго-Балту на корабле, взяв с собой Леньку, которому тогда было лет восемь. Мы плавали по Волге и останавливались в разных русских городах. В одном из них ко мне подходит радист с нашего парохода и спрашивает: «Вы — Зоя Богуславская?» Я подтвердила. Тогда он вручает мне огромную охапку цветов («Вам просили передать») и телеграмму — от Вознесенского. И так было все плавание — телеграммы, телеграммы, телеграммы. Ну, просто атака… Он меня так засветил, что я уже из каюты стеснялась выйти. В один из дней мы сошли в Петрозаводске, и вдруг вдалеке на причале я увидела фигуру Андрея. Он, конечно, придумал этот свой неожиданный приезд в расчете на то, что я не смогу не оценить романтики. Я не оценила и заявила с ходу: прекрати меня позорить и преследовать! Он побелел как полотно, резко развернулся и ушел. Мы поплыли дальше, но я уже не находила себе места: зачем же я так обидела человека? Из первого же пункта — он, кстати, назывался Вознесенск — посылаю ему телеграмму: «Хожу по Вознесенскому городу, Вознесенский райком принимает членские взносы, продаются Вознесенские веники по рублю штука». Такую вот выслала оливковую ветвь мира и была уверена, что первым, кого я увижу на причале в Москве, будет Андрей. Сходим с парохода. Среди встречающих Андрея нет. Я еще потолкалась, потянула время, пооглядывалась… Вознесенский не пришел. И никаких тебе больше телефонных звонков! Я даже стала беспокоиться — ну, не мог же он так обидеться, чтобы вовсе порвать отношения? А когда через несколько дней позвонила его мама, Антонина Сергеевна, и спросила, не знаю ли я, где Андрюша, — стала паниковать по-настоящему. Я вдруг почувствовала такое горе. От того, что я его теряю или совсем потеряла. Я сидела у телефонной трубки и молила, чтобы только раздался звонок, чтобы только ничего с ним не случилось… Андрей позвонил. Он сообщил, что, мама излишне паникует и все с ним в порядке. И добавил: «Но это не значит, что я собираюсь стоять за тобой в очередь!» А потом он снова позвонил через два дня (я все это время места себе не находила!) и сказал: «Я передумал. Я буду стоять за тобой в очередь за кем угодно. Только не гони». Наверное, только каменное изваяние могло оставить равнодушным такое проявление чувств. И во мне что-то сломалось. И стало нарастать другое. Но близость у нас наступила не сразу.

Это случилось в Ялте. Зоя жила в Доме творчества. А Вознесенский читал в Москве только что написанную поэму «Оза», посвященную ей. И поползи слухи, сплетни, начались пересуды о том, что Вознесенский влюблен. Для нее такое вторжение в личную жизнь было непереносимо, невозможно. Он это знал, но ничего не мог с собой поделать. Известно, что когда он впервые собрался публично прочитать «Озу» в консерватории, то позвонил Зоиной приятельнице Ире Огродниковой и сказал: «Если ты пойдешь сегодня на мой вечер, то сядь, пожалуйста, рядом с Зоей. Потому, что ей будет плохо». Ей правда было плохо. И она все время пыталась убежать. Убегала она в Ялту. В тот раз Борис позвонил жене и сообщил, что все только и говорят о ее романе с Вознесенским. Зоя попыталась возразить: из текста же абсолютно ясно, что у них нет никаких близких отношений! «Это не важно какие именно у вас отношения, — сказал Борис. — Важно, что у вас отношения. Немедленно возвращайся, или все между нами кончено!» Едва он положил трубку, Зоя набрала номер Андрея. «Приезжай!» Она не могла, как и теперь не может, терпеть никакого давления. Никто не имеет права ей командовать.

* * *

Ялта. Холод был неимоверный. Съемная квартира на улице Чехова. Так что мои первые ощущения любви связаны с тем, что мне все время хочется не раздеться, а одеться потеплее. Там же, в Ялте Андрей мне сделал предложение. Прозвучало оно так: «Давай я тебе продиктую заявление о разводе!» И продиктовал: «Прошу развести нас в связи с тем, что у меня образовалась новая семья». Я написала. Когда вернулась в Москву, Борис стал меня уговаривать не ломать себе жизнь: «Андрей — поэт. Сегодня ты его муза, а завтра ей станет другая. Он живет чувствами, и это нормально. Но для тебя это ненормально абсолютно!» Да я сама себе это сто раз говорила! Он приводил и другие доводы: ребенок, материальный достаток. Борис, между прочим, был лауреатом Сталинской премии, мы жили в хорошей квартире, купили автомобиль… Я в самом деле уходила от любящего меня человека и налаженного быта к поэту, у которого не было ни копейки денег, не было своего жилья, да еще сам Хрущев недавно выгнал его из Советского Союза… Когда Борис понял, что меня все это мало волнует и его доводы бесполезны, он сказал: «Я тебя намного старше и понимаю, что ты совершаешь безумный поступок. Уверен, что ты скоро поймешь свою ошибку. Поэтому давай договоримся — ровно через год я буду ждать тебя на этом месте (мы сидели в ресторане) и, если ты захочешь вернуться, я ни одним словом не упрекну тебя». Борис был искренне убежден, что я не смогу быть счастливой с Андреем и наша связь не продлится больше года. Признаюсь, меня поразило благородство Бориса, но жить без Андрея я уже не могла.

1970 год. Переделкино. Первая дубленка

Первой, кому меня Андрей представил, была, конечно, Лиля Брик. Так было принято в нашем кругу — Лиля как бы благословляла… Я ей не понравилась, и сразу это заметила. Неудивительно — ведь Андрей в глазах всех был неким принцем в поэзии, яркой звездой, а я — просто Зоей Богуславской. Тем не менее мы стали общаться с Лилей Юрьевной, а вскоре она вовсе изменила ко мне отношение. Это случилось после ее отъезда во Францию на похороны сестры. Мы ее провожали торжественно и как-то скорбно, будто прощались, хотя Лиля никогда не собиралась эмигрировать — она не могла бы жить нигде, кроме русской литературной среды. Но в Москве ей тяжело жилось в последние годы, мучили болезни, одиночество, поэтому мы были готовы ко всему. Лиля вернулась оживленная, позвонила мне и сказала, что нашла в доме у Арагона старый советский журнал «Юность» с моим рассказом, прочитала и осталась весьма довольна. Я была готова взлететь — меня похвалила сама Лиля Брик! Мы подружились. Сколько я услышала от нее невероятных историй, скольких еще талантливых поэтов на моих глазах открыла Лиля Юрьевна! Сухонькая старушка, с маленьким, как у ребенка, телом… Но когда она поднимала на вас свои глаза — в них можно было утонуть, они впитывали собеседника и светились таким искренним интересом, такой ясностью и живостью ума.

Мы собирались с Андреем в Пицунду, и я зашла к ней попрощаться перед отъездом. «Ну, что же, прощайте, — сказала Лиля Юрьевна, — может быть больше не увидимся». «Зачем Вы меня огорчаете в дорогу, — попыталась я ее развеселить. — Весна наступает. Вы под присмотром, ухудшений нет. Что может случиться?» «Я сама это сделаю», — прошептала Лиля. Мы уехали, а вскоре мне позвонила подруга и сообщила печальную новость о смерти Лили Брик. Воспользовавшись тем, что сиделка уехала в магазин, Лиля выпила заранее приготовленные таблетки. Она заснула, успев написать, что уходит по собственной воле. У меня осталась фотография с надписью: «Молодой Озе от старой Лили».

1949 год. Первый муж Зои Богуславской, Георгий Новицкий

Мы долго были бездомными. Скитались по квартирам друзей, съемным каким-то комнатам. Когда это стало уж совсем неприлично, Андрей написал заявление в Союз писателей с просьбой выделить нам жилплощадь. Нас поставили на очередь. Кто жил в Советском Союзе, знает, что в этой очереди можно было простоять до пенсии… Помог Сергей Михалков, который тогда возглавлял Союз писателей, хотя Андрей его ни о чем не просил, а я — тем более. Михалков это сделал сам — сообразно своему представлению о справедливости. Когда Андрей получил ордер, он не сказал мне, что это за квартира и где она находится. Поэтому, когда мы приехали на Котельническую набережную, для меня это оказалось шоком. Мне просто не верилось, что я буду жить в таком красивом и историческом доме — здесь были квартиры Твардовского, Паустовского, здесь жили Кармен и его жена Майя, которая на наших глазах стала женой Аксенова. Но когда мы вошли в нашу малюсенькую — сорок с чем-то метров — квартиру, глазам открылась ужасная картина: все батареи были изглоданы крысами, жутко воняло, грязь — как на овощехранилище… Жил здесь до нас некий высокий чин, не буду называть его имя, который еще и выезжать не хотел, хотя мы ему предъявили ордер…

Как известно, мать Андрея Вознесенского категорически не приняла Зою, его женитьбу считала кошмаром. А когда Андрей сказал ей, что жить не может без этой женщины, пошутила весьма едко: «Любовь — не татарское иго!» А вот Белла Ахмадулина, когда узнала о их браке, сняла с себя крестик и повесила ей на шею. Встала на колени перед Зоей и сказала: «Он тебя выбрал!» Белла любила экзальтированные поступки.

* * *

Эта маленькая квартира стала открытым домом для всех наших друзей, для всей московской интеллигенции. Сейчас этот круг людей называют богемой. Для меня богема — это право одеться как хочешь, думать как хочешь и как хочешь жить. Богема — это свобода во всем. Однако некоторые проявления этой богемной жизни не были мне близки. Мне не нравилось, что в писательской среди все время идет какой-то обмен женами — вот была, например, Галя Луконина — стала Галя Евтушенко, ну и так далее. Не нравилась чрезмерная сексуальная раскрепощенность — существовала, допустим, такая игра «звездочка»: все приходят и ложатся звездочкой и тут — на кого попадешь. Мне это не нравилось, но я и не осуждаю: время такое было и такая среда… Лично я всегда ставила на первое место любовь, а секс дальше уже мог быть или не быть. Для Андрея телесное было важнее, он умел ценить и любил женскую красоту, у него было много женщин, знаменитых и не очень знаменитых — особенно до меня, — да пол-Москвы за ним бегало. То, что он женился на какой-то Зое, для многих явилось шоком. Еще большим шоком оказалось то, что мы прожили сорок пять лет вместе — вокруг нас все по нескольку раз переженились. Тут большая заслуга Андрея, который оказался в человеческом плане очень верным. Но он не мог не восхищаться — и, конечно, его не могла не восхищать женская красота. Он вел себя непредсказуемо. Я помню один случай, когда мы с ним еще только дружили, а он был сильно увлечен Таней Самойловой. Она была общим кумиром, потому что «Летят журавли» смотрели все. И вот мы едем в машине с какой-то вечеринки, я — за рулем, и в какой-то момент Андрей говорит: «Притормози». Я останавливаюсь, и мы… высаживаем Таню Самойлову. Она уходит одна. Таня — которая пришла с Андреем и они были как пара! Я на него смотрю остановившимися глазами, потому что я не понимаю, как можно ночью высадить Таню — узнаваемую Таню и вообще свою любимую? И скажу вам — такие вещи долго разрушали мою возможность влюбиться в Андрея. Они мне вообще были непонятны. Как и очень многое в его поведении. Это понимание пришло потом. Андрей пользовался очень большим успехом у женщин просто потому, что у него была такая степень страстности, красоты этой его влюбленности, самоотверженности, против которой устоять было невозможно. Когда мы поехали с ним первый раз в Болгарию и он вдруг стал куда-то исчезать — я возмутилась. Но он сказал: «Я всегда буду верен тебе, и ревновать ты меня можешь только к стихам». И я ревновала. Конечно же не только к стихам… Но виду не показывала. И ни одной секунды его не удерживала. Однажды я ушла сама на два месяца, и он бегал по всем мои подругам, искал. И когда нашел, был очень доволен.

Потому что готов был влюбляться — но не такой ценой, чтобы Зои не было… Она уже стала — нет, даже ни его частью, как это принято говорить, — их кровообращение стало общим. И еще — Зоя очень умная жена. Ну, собственно, умный человек он умный во всем… Желающих разлучить их с Андреем было много. А как же! Когда он выходил со стадиона, где читал стихи под несмолкающие аплодисменты, девушки ждали его на проходной, целовали книги с его автографом, дежурили в подъезде, писали любовные письма. А он? Он — о, ужас! — выбрал другую. И эту другую — кто бы она ни была — следовало извести. И тогда в квартире Вознесенского и Зои раздавался телефонный звонок: «А вы знаете, что Ваш муж…» Зоя Борисовна рассказала, что однажды она не выдержала и, прежде чем повесить трубку сказала: «Девушка, а вам не жаль тратить свою жизнь на такую ерунду? Вокруг столько интересного. Займитесь своей жизнью, вместо того чтобы разрушать чужую». Она сама никогда не тратила время на борьбу с кем-то, на месть, на интриги. У Зои Борисовны есть интересная теория «двух шагов». Она имеет отношение не только к семейной жизни, хотя к ней — тоже. Если ты делаешь два шага вперед — от тебя отступают. Если два шага назад — к тебе идут. Не показывай человеку (мужчине, например), что ты в нем заинтересована, и он будет за тобой бегать. Если навязываешься — жди отказа. Зоя говорит, что физически не может находиться рядом с человеком, которому не нужна. Бессмысленно ревновать, рыдать, уговаривать и мстить. Нужно отойти. И, может быть, он сделает к тебе два шага…

* * *

Женщина, я вам должна сказать, в судьбе писателя имеет решающее значение. Есть жены-ангелы, жены-изменницы и жены-партнеры. Все они могут равно как сгубить творческого человека, так и подвигнуть на высокую литературу, сильный успех. Самая хорошая связь — партнерская, как, например, у Германа и Кармалиты. Есть еще одна разновидность писательских жен — жены-сообщницы, которые связаны с мужем какой-то его неблаговидной тайной. Ну, такие ни на что не подвигают…

Ну, так вот. Мы жили трудно, но спасала молодость, любовь, Леня, друзья… Как-то обходилось без паники и депрессии, и мы никогда не воспринимали время как плохое. Хотя плохого было немало — аресты, репрессии, разгон Метрополя… Но разве можно было это сравнить, например, со сталинским временем — с его молчаливым прессингом, когда все всего боялись? За нами присматривали, конечно, соответствующие органы, но и позволялось многое — у нас дома на Котельнической побывали и Артур Миллер, и Курт Воннегут, Кьюнис, Джей Смит, многие другие видные иностранцы. Разве можно было бы такое представить в 30-е, например, годы? История визита Эдварда Кеннеди (брата Джона) вообще имела скандальный привкус — его жена Джоан после ужина забыла у нас в прихожей свою сумку. Когда я ее открыла, чтобы проверить, не заложена ли там бомба, то обнаружила все их документы, ключи и кредитные карточки… Что делать? Еще не дай бог подумают, что мы что-то взяли. Я позвонила в американское посольство, но мне сказали, что личная встреча с Кеннеди исключена. Тогда мы встретились с сотрудником их службы безопасности в Пассаже — прямо посреди магазина, — где я и передала обратно эту злосчастную сумку.

Зоя и Андрей встретились и сближались в очень тяжелый для него период — после хрущевского разгрома на знаменитой встрече генсека с писателями. Если вы видели эти исторические кадры кинохроники — нависающий с трибуны над худеньким, глазастым, с тонкой шеей Андрюшей красный от гнева, огромный Никита Сергеевич Хрущев, — то они, эти кадры, даже зрителю внушают леденящий ужас. А что испытывал в этот момент Андрей, которому генсек и слова не давал сказать, орал и махал кулаками? Хрущев пообещал Вознесенскому «самые жестокие морозы» или — пожалуйста, завтра же оформим паспорт за рубеж: нам такие поэты ни к чему! Удар был сильный, ведь к тому времени Вознесенский был уже объявлен гением, избранником и кумиром. Давление и позор, которому он подвергся публично, стали для него невероятно тяжелой ношей, почти невыносимой. Две недели у него была рвота, которую никто не мог остановить.

Он ведь был очень молодой и, по словам Зои, «совсем желторотый, совершенно не приспособленный к жизни». И мне кажется — как это ни странно прозвучит, — именно эта инфантильность, особая душевная организация и спасли его. Он жил где-то на небесах, вне быта, вне реальной жизни… Он скрылся в себе и продолжал писать стихи. Так что — «она его за муки полюбила». Кстати сказать, последствия это хрущевской выволочки еще долго сказывались не только на Вознесенском, но и на Зое, ее профессиональной деятельности. А уж, когда она поставила свою подпись под письмом в защиту Синявского и Даниеля, останавливают, уже в корректуре, ее роман «Защита», перестают печатать другие книги, в театрах запрещают пьесы. Зоя не повесилась и не застрелилась. Она продолжала работать, искала другие жанры. «Я никогда не слышал от Зои Борисовны жалоб на давление, на то, что не спала ночь. Какая-то нездешняя, немыслимая закалка, — говорит Олег Меншиков, — слова о том, что «все в наших руках, поэтому их нельзя опускать», — абсолютно про Зою Борисовну».

* * *

Тяжелые были времена, денег не хватало иногда даже на еду. Володя Высоцкий застал меня однажды, в пик нашей нищеты, за подсчетом жалких грошей и стал предлагать помощь — может быть, организовать вечера Андрея? Сейчас такой вечер назвали бы корпоративным, а тогда на частной квартире собирались люди и, чтобы послушать музыканта или поэта, покупали билеты. Володя жил на это. Но я в ответ на его предложение только рукой махнула — зачем нам еще неприятности? А кроме того, мне казалось, что Андрея не стоит сейчас дергать: в состоянии глубокого угнетения и опалы он как никогда много писал — я это видела, — и в этот «после-хрущевский период» он написал, возможно, лучшие свои стихи. Тогда, возмущенный моим чистоплюйством, Высоцкий предложил продать какую-нибудь ценную вещь, сказал, что может обратиться к Шемякину, тот знает, как это делается. У нас хранилась Библия с рисунками Сальвадора Дали, и я отдала ее Володе на продажу. На вырученные деньги мы тогда смогли просуществовать несколько месяцев, но сейчас я, конечно, понимаю, что совершила непростительную глупость, практически даром отдала реликвию. В мире всего восемь экземпляров этой книги, и одну из них Дали подарил Андрею…

60-е годы. В центре — Зоя и Владимир Высоцкий. По краям — американские поэты-переводчики Стэнли Къюниц и Ольга Андреева (внучка Леонида Андреева)

Местом нашей культурной жизни тогда был ЦДЛ. Андрей дружил с Булатом, Беллой, Робертом Рождественским, Евтушенко… Вася Аксенов, Гладилин, все это были наши друзья-товарищи, с которыми мы замечательно проводили время в пестром зале Дома литераторов. Однажды Аксенов с Гладилиным взяли меня с собой на бега. У меня было с собой три рубля, и я все их поставила на лошадь, которая мне ужасно понравилась — такие у нее были тоненькие, длинные ножки… Мужики меня ужасно ругали, говорили, что я — в отличии от них, знатоков, — в скачках ничего не понимаю и просто потеряю свои три рубля. А проиграли они, а моя лошадка пришла первая, и мы покинули ипподром с кучей денег. И пошли их пропивать в ЦДЛ. Вася вообще очень сильно пил, а бросил, благодаря случаю. Как-то в разговоре с его женой по телефону, я сказала, что наш общий врач, осмотрев Васю, заявил, что у него мозг совершенно разрушен и, если он не прекратит выпивать, то долго не проживет. Слышу — на том конце провода какой-то шум, потом связь отключилась. Потом выяснилось, что Вася взял параллельную трубку, услышал наш разговор и упал в обморок. Так что в конце своей жизни он пил не больше двух бокалов красного вина в день, и может благодаря этому написал еще кучу шедевров.

Васи уже нет, Володи нет, Беллы… Когда Булат умер в парижской больнице, не долетев до Израиля, где он собирался лечиться, — я волей случая оказалась там же, во Франции. Утром мне позвонила подруга из Москвы и сообщила эту ужасную новость. Через два часа, на открывшемся заседании ПЕН-клуба я сообщила собравшимся о нашей утрате и, хотя многие не знали, кто такой Булат, весть о смерти русского писателя встретили минутой молчания…

Как можно рассказать сорок пять лет жизни? Вот еще несколько штрихов. Так получилось, что моя любовь и моя личная жизнь совпали с расцветом Таганки. А этот расцвет был связан в том числе и с творчеством Вознесенского. Здесь были поставлены (и тут же запрещены) «Антимиры», Юрий Петрович Любимов меня ошеломил. Человек бешенного общественного темперамента, непредсказуемости, непреклонности… Из каждого события своей жизни Любимов делал шоу. Чего стоит его кабинет в театре, где стены украсили подписи, наверное, всех величайших людей столетия. Самым первым расписался Андрей — ну, он же не знал, что пишет для истории, и размашисто, крупно наваял: «Все богини как поганки перед бабами с Таганки». Любимов со мехом рассказывал, что когда тогдашний министр культуры Фурцева это прочитала, то стала зеленого цвета — ее ведь тоже причислили к «поганкам». Этот кабинет был пристанищем неугодных, центром новаторского искусства. Здесь перебывали все физики и лирики той поры, каждая премьера отмечалась в этом кабинете за накрытым столом. Но, если нужно было поговорить о чем-то серьезном, Любимов брал меня под ручку и мы шли «погулять». Он боялся прослушки. Тогда многие деятели искусства были под присмотром КГБ и на всякий случай проявляли осторожность. Так, когда Любимов с Целиковской приехали в Переделкино встретиться со Солженицыным, который тайно жил на даче у Чуковского, то для конспирации сначала зашли в гости к нам. Иногда осторожность принимала форму болезни. Например, у Солженицына, который настолько боялся слежки, что был крайне подозрителен ко всем. Знаете, как родились известные строчки Андрея: «Он вправо уходил, я — влево. Дороги наши разминулись»? Когда мы с Андреем привезли Александра Исаевича в Москву, он, выходя из машины, попросил нас отвернуться и не смотреть, куда направляется.

1980 год. Дома на Котельнической

Любимов помогал всем опальным, обиженным, уволенным с работы. Не всегда ему это давалось легко — например, он не мог пережить успех Эфроса после премьеры «Вишневого сада», не мог видеть, как его актеры восхищаются другим мастером, ревновал и злился. Но не дать Эфросу пристанища он тоже не мог. Просто убежал с банкета. Когда Любимов уехал, многие осуждали не Юрия Петровича, а именно Эфроса, который своим согласием возглавить Таганку, как бы помогал властям закрыть зияющую дыру. Я глубоко убеждена, что отъезд спас Любимова от жестких репрессий, и этому есть доказательства, а кроме того, в этот момент уже уехали все его друзья, единомышленники и — умер Высоцкий.

* * *

О Высоцком отдельно.

Володя никогда не ругался. Ни то что матом, а вообще я грубого слова от него не слышала. Он был человеком удивительной доброты, мог в буквальном смысле снять с себя и отдать нуждающемуся последнюю рубашку. Его брутальный образ совершенно не совпадает с его сущностью. Володя был настоящим московским интеллигентом, происходившим из потомственной семьи. Однажды Ленька что-то натворил в школе. Он сказал мне, что спасти его от исключения сможет только Высоцкий. Как так? «Мама, ты что не понимаешь? Если Высоцкий даст у нас в школе концерт, директор меня простит». И что вы думаете? Высоцкий поехал в Ленькину школу и дал там концерт. Просто так. Чтобы помочь подростку. И все в школе обошлось.

Все Володины проблемы были связаны с алкоголем. И с Любимовым, и с Мариной Влади, и с работой, и со здоровьем… Любимов, который обожал Володю как родного сына, трясся от гнева, когда за десять минут до начала «Гамлета» не знал, явится Высоцкий на спектакль или нет, и в каком он будет состоянии. Володя каялся — Любимов прощал, но сколько это могло продолжаться? Марина — сама очень яркая, самостоятельная личность — в минуты отчаяния уходила от Володи, ставила условия, возвращалась опять, их разделяли страны…

1964 год. Премьера в театре на Таганке

Последняя наша встреча с Высоцким была за несколько дней до его смерти. Мы вместе летели в самолете. Володя пригласил меня к себе в бизнес-класс, и всю дорогу мы провели вдвоем в полупустом салоне. Для меня это оказалось тяжелым испытанием, потому что в какой-то момент Высоцкий побелел, лицо покрылось испариной. Становилось все хуже и хуже, в какой-то момент он стал терять сознание. Я не понимала, что происходит, да и что могла ему предложить, кроме шипучего аспирина? Тогда эта шипучая таблетка, кстати, была новшеством. Володя сказал, чтобы я не переживала, сейчас в аэропорту Шарль де Голь его встретит Марина, сделает специальный укол, она знает какой. В общем, все стало понятно. Потом я узнала, что наркоманы во время ломки, если у них нет под рукой препарата, испытывают жуткую боль и мучения. Вскоре Володи не стало.

Андрей Вознесенский тяжело заболел и болел последние пятнадцать лет жизни с Зоей. Болезнь Паркинсона. Откуда она взялась? Никто не понимал. Зоя Борисовна считает, что тому были три причины. Первая — авария, в которую попал Андрей и от смерти его спасла только знаменитая шапка-ушанка из меха, смягчившая удар. Врач требовал неукоснительного постельного режима, но на пятый день Андрей решил, что ему нужно срочно в издательство, тормозившее выход его книги. «Только через мой труп!» — сказала Зоя. «Ну, значит через твой труп», — ответил Андрей и ушел.

Второй причиной был несомненно крик Хрущева, приведший к тяжелому нервному расстройству. И последней — укусы взбесившихся псов в Переделкино. На Вознесенского, обожавшего собак, они напали только потому, что он так увлекся писанием стихов, что стал сильно размахивать руками.

Пятнадцать лет болезни… Наверное, это было самое тяжелое испытание для Зои. Не мне об этом судить.

* * *

Мы были на юбилее Хазанова в Театре эстрады. Я, как обычно, отпустила Андрюшу идти впереди себя, чтобы не мешать процедуре пожимания рук, поцелуев, светских «как дела?» и так далее. Не очень-то я люблю быть в свете прожекторов. Вдруг бежит Гена, кричит: «Зоя! Скорее! Андрею стало плохо. Он упал». Я бросилась в зал, вижу, что его тащат куда-то. Помню, что я подумала почему-то не про то, что он сейчас умрет, а о том, какое он сейчас переживает унижение от того, что чужие люди видят его в таком положении. Потом был один из изумительных вечеров в новом театре Фоменко — последний юбилей Андрюши. Он обязательно хотел прочитать стихотворение со сцены, а уже не было сил подняться. А он ведь всегда взбегал туда с легкостью! Я его подвела к микрофону и попросила Юру Арабова: «Встаньте у Андрюши за спиной, и если он не сможет, то повторяйте его слова шепотом». А Юры тяжело заболела жена, и ему нужно уезжать. И попытка дочитать стихотворение, и невозможность этого…

Тяжелое было время — я не могла смотреть, не плача, на Андрюшу. Мне кажется, я выплакала всю себя в это время. Вы не можете представить, как тяжело, как невыносимо жалко смотреть на любимого человека, у которого не действуют руки, ноги… Он не может есть, писать стихи, рисовать, подойти к телефону, пойти гулять — никаких отдушин. В это время я была инструментом, с помощью которого он выходил в мир. Все, что он не мог, — я пыталась сделать за него. Но я не все могла. Самое страшное в его болезни и самое непереносимое для меня — бессилие помочь ему, когда эта нестерпимая боль. Вот ребенок, когда болеет — ты всегда хочешь отдать ему руку, ногу, что угодно, лишь бы это беззащитное существо перестало страдать. Вот эта безысходность и бессилие, когда я не могу помочь, было сокрушительным для меня.

Мы жили в Переделкино, и там у нас был специальный ритуал, когда Андрей поднимался (с нашей помощью, конечно) по лестнице в свой кабинет, отдыхая по пути несколько раз. Там он мог сидеть у окна, смотреть на природу, там был свежий воздух… Я много раз убеждала его не подниматься, оборудовать комнату на первом этаже. Но ему хотелось преодолевать, двигаться, ощущать себя живым. Но самое главное, ему был нужен его «второй этаж» — его пространство, которого он не мог лишиться, с красотой поля из распахнутого окна и всего, всего, что было его аурой. Кстати, у Андрея есть стихотворение «Лестница», одно из последних. Это та голубая лестница, которую я выстроила у нас на даче. Она сыграла роковую роль и в моей жизни. Уже после смерти Андрюши один из поручней оторвался — и я затылком пролетела вниз и разбилась. И это было мое спасение, как оказалось: я должна была, видимо, переключиться на эти порванные позвонки и сломанные ребра, переключить свое сознание с кошмара его ухода на физическую необходимость заниматься собой. Эта лестница продлила его не только физическое, но и поэтическое существования. И меня она вернула к жизни. Потом Леонид увез меня за границу, и я там пыталась научиться жить без Андрея. Но этому научиться и привыкнуть к этому нельзя.

В последние дни он просил, чтобы я находилась рядом, не уезжала надолго. Я брала его руки в свои, и ему казалось, что боль уходит. Моя мать лежала в больнице. Мне сказали, что она умерла, и я поехала туда. Я нашла ее в коридоре, на кровати, ее еще не увезли в морг. И я стала к ней взывать, я взяла ее за руку, массировала эту руку и кричала: «Мама, я приехала!» И вдруг у нее дрогнуло веко. Я приложила зеркало — она дышала! Я как сумасшедшая орала на завотделения: «Она жива! Как вы можете!» Я забрала мать из больницы, и она после этого прожила еще три года.

Так же было, когда на моих руках умирал Андрей, но на этот раз это не помогло. Умирая, он думал о тех, кто остается, о том, что нам будет нелегко. Знаете, что он сказал на прощание: «Не переживай, ради Бога, не волнуйся, все будет хорошо. Я же — Гойя!»

Зое Борисовне в апреле исполнится 85 лет, и я должна вам сказать, что давно не встречала такого занятого человека. Ее день расписан по минутам, ее ждут сразу в десяти местах, она проводит совещания, издает книги, учреждает фонды и открывает выставки.

Мы долго искали время для интервью, и вот, наконец, я звоню из вестибюля гостиницы «Международная» в ее офис на 10-м этаже. «Уже спускаюсь, — бодро отвечает Зоя Борисовна. Минут через сорок, никого не дождавшись, я снова звоню. «Не волнуйтесь, — говорит секретарь, — наверняка по дороге ее кто-нибудь остановил. Она же никому не может отказать!»

Зоя Борисовна знакома со всем московским бомондом за последние полстолетия — от Пастернака до Солженицына. Самая известная возлюбленная Владимира Маяковского — Татьяна Яковлева — именно Зое Богуславской доверила перед смертью свою тайну. Она принимала Нэнси Рейган и была в гостях у Бетси Форд. Для нее это — просто факты биографии. Не более того.

Я думаю, именно это ее качество — взрывать жизнь вокруг себя — когда-то и привлекло к ней великого поэта. А умение быть всегда разной, всегда интересной и ни на кого не похожей привязало на всю оставшуюся жизнь.

Конец 8о-х. С президентом США Рональдом Рейганом на приеме в честь Дня независимости в американском посольстве

Светлана Кармалита

«Быть вторым планом Германа почетно»

Говорят, что Алексей Герман просил актеров на озвучании фильмов произносить весь текст «в одно слово». Так получалось натуральней, без наигрыша. Про Германа и Кармалиту тоже хочется говорить «в одно слово». Ну, вот есть Бойль и Марриотт, Ильф и Петров, братья Люмьеры. А есть — Герман-и-Кармалита. Они прожили вместе сорок четыре года. Вместе писали, снимали, «лежали» с фильмами на полке, а потом за них же получали государственные премии. Она не могла писать без него. Он без нее не мог снимать. Однажды журналисты назвали жену режиссера «вторым планом Германа». Он возмутился: «Какая чушь! Светка — ровно половина первого плана Германа. И второго тоже. В общем, мы «одна форма». Да и содержание тоже».

Этой уникальной «одной формы» больше нет, потому что больше нет Алексея Германа. Он умер, совсем немного не дожив до семидесяти пяти. А вот содержание есть и никуда не денется до тех пор, пока жива Кармалита. Почти полвека она была рядом с гением. Это не такое простое дело. Или я не права?

* * *

Мы познакомились с Лешей в Коктебеле двадцатого августа 1968 года, а двадцать первого наши войска вошли в Чехословакию. Оба эти события сильно повлияли на мою жизнь. Но это выяснилось впоследствии, а в тот день я много плавала в море. Я вообще люблю плавать — плаваю я не красиво, а долго. В Коктебеле легко уплывала за горизонт, заранее подружившись со спасателями. Эта дружба ограждала меня от назойливых криков не заплывать за буйки. Спасатели знали, что я хорошо плаваю, они вообще были из местной волейбольной команды, против которой играла наша — писательская. Так вот. Иду я как-то после такого длительного заплыва и мечтаю о стакане воды. Жара. В глазах рябит от солнца. Навстречу — две мужские фигуры. Одна — моего приятеля, а другая фигура незнакомая, немного похожая на обезьянью — с лицом детско-румяным. Поздоровались. Мы с приятелем стали договариваться, кто что принесет сегодня на наши ежевечерние посиделки, а незнакомая фигура вдруг заявляет: «А я тогда принесу коньяк!» Я слегка опешила от такой наглости, потому что еще не знала об этом свойстве Леши магически воздействовать на людей. Он никогда не спрашивал, он утверждал. И ему не пытались возражать. Так было и в тот раз. Я ведь его не приглашала! Но он и не нуждался в приглашении. Конечно, ему будут рады — в чем вопрос? Все и всегда. То, что он говорил, являлось само собой разумеющимся, и это право за ним всегда признавали все — семья, съемочная группа, друзья, начальники. Как он не спросил тогда «можно ли прийти», так потом не поинтересовался, хочу ли я поехать с ним в Ленинград. В Москву. В другую жизнь. Он не сомневался, что это так и есть.

Надо сказать, что до встречи с Германом Кармалита прожила уже большой кусок жизни, наполненный разными событиями. И строить отношения с этим очень интересным, необычным, но явно непростым человеком надо было начинать не с чистого листа. Во-первых, она уже побывала замужем и развелась. На мой вопрос — почему? — ответила: «Потому, что поняла, что не люблю мужа. Просто приняла за любовь что-то совсем другое. Квартира у метро “Аэропорт”, подаренная родителями. Завтрак и ужин. Ежевечерний телевизор. Разговоры, которые больше не занимают ум. Изо дня в день. И однажды проснулась и сказала себе: я больше не хочу так жить!» Оставшись одна, она мгновенно влюбилась (или опять показалось?) — и снова в физика. Но у физика была семья, и через какое-то время стало понятно, что и он — не герой ее романа. Пока физик пытался сделать выбор между ней и женой, Кармалита с головой ушла в работу. Ведь к этому времени она окончила филфак университета и училась в аспирантуре у Леонида Копелева. Светлану окружали интересные талантливые личности, художники, поэты, физики и лирики… Так что случившаяся поездка в Коктебель являлась продолжением московской творческой тусовки. Но с нагрузкой в виде сестры Алены. Нет, сестры очень хорошо относились друг к другу, просто Алена в это время была влюблена, и эта поездка к морю, придуманная мамой, дабы дочка не выскочила замуж в ущерб учебе, ей совершенно не нравилась. Она еще не знала, что в скором времени все же выйдет за этого умного и прекрасного инодонезийца замуж и проживет с ним всю жизнь, поэтому не хотела его покидать, терзалась страхами и сомнениями. Но ослушаться маму и не поехать не могла. В снятом на берегу моря домике она тосковала в разлуке, лежала на одной из двух кроватей и смотрела в потолок. На другой же кровати каждый вечер собиралась высокохудожественная компания, и разговоры там умолкали лишь за полночь. Друзья сестры, с жаром обсуждающие все происходящее в мире, сильно мешали Алене страдать. А вот Алексей Герман легко вписался в коллектив.

* * *

Этот обаятельный амбал, привыкший, что весь бабий род на него реагирует, надо сказать, в самом деле произвел на меня впечатление. Но и я произвела впечатление на него. Мы отправились к роднику, чтобы попить наконец. Но не дошли, потому что по дороге встретили бочку с пивом — такие стояли тогда в курортных городах — на колесах. И я выпила пять кружек пива подряд. Это было сильно! Потом он мне рассказал, что у него на мое место была еще одна кандидатка — татарочка из Казани. Но после увиденного курортный роман с ней стал представляться пресным и совершенно банальным. Но было еще одно но — у Леши имелась жена. Манекенщица. И хотя он клялся, что они давно не вместе, что он собирался вернуться из Коктебеля и сказать ей, что они окончательно расходятся, меня это смущало. Но… роман уже вспыхнул и стал стремительно набирать обороты. Там, в Коктебеле, мы получили письмо на бланке Ленфильма, где сообщалось, что фильм «Трудно быть богом», над которым Леша собирался начать работать по приезде в Москву, закрыт. «Руководство студии не поддержало рекомендацию худсовета объединения, указав на слабость драматургического решения сценария ТББ… Миссия посланца Земли на другой планете представляется в конечном счете весьма неясной. Многие его действия лишены логики…» Вот в такой примерно формулировке. Общие переживания подогревали любовь.

Август заканчивался. А вместе с ним летний отпуск. В Москве ждали дела. Я ведь не только распространяла запрещенную литературу, но и работала — преподавала немецкий язык в техническом вузе. Поэтому первого сентября мне надо было приступать к службе. Я уехала. Леша остался. Но проработала я недолго. Поскольку все наши разговоры тогда вертелись вокруг событий в Чехословакии, я не могла об этом молчать. На одном же из первых уроков я заявила: вот в немецком языке есть только три страны женского рода, и одна из них — Чехословакия. Хотите поговорим о ней? Меня уволили через десять дней, и в этом не было ничего удивительного. Между началом и концом работы я сделала еще одну глупость: позвонила Леше в Коктебель и сказала, что мы должны расстаться. Не хочу ничего менять! Он сказал, что тоже уезжает сегодня — и положил трубку. Утром я встречала его на Ленинградском вокзале. Леши не было. Тогда я поняла, что он уехал в Ленинград, позвонила ему. «Чтобы я тебя больше никогда не видел и не слышал!» — заявил мне этот бездушный человек. Несколько дней я просидела у телефона, гипнотизируя аппарат взглядом. Наконец он зазвонил. «Я еду к тебе, — сказал Леша. — Приеду вечером. Чтобы ЭТОГО в доме уже не было». Он приехал вечером. Навсегда.

Мы начали жить вместе. Работать вместе. Разговаривать. Гулять. Страдать. Все вместе. Про свадьбу мы и не думали. Зачем нам свадьба? Но тут пришел участковый и спрашивает: «Товарищ Кармалита, где Вы работаете?» Я ответила, что я замужем, работаю с мужем. «Не врите, — сказал участковый, — по документам Вы, гражданка Кармалита, — разведенная и бездетная. Не работающая. А именно — тунеядка. Так что либо улаживайте формальности, либо вышлем вас за сто первый километр». Ну, мы и пошли в ЗАГС. Наверное, выпили после этого. Не помню. Формальности были улажены, и участковый больше не приходил.

У них долго не было детей. Ну — не было и не было. И без детей жизнь била ключом — только успевай отворачиваться! Известие о беременности — счастье невероятное! Кармалита, которая всегда в высшей степени легкомысленно относила к своему здоровью, — бросила курить. Герман взялся строго контролировать ее режим. Светлана со смехом рассказала, что самыми счастливыми в ее жизни в этот период, были приезды в Питер Константина Симонова с женой Ларисой. Симонов говорил: «Леша, отстань от нее! Она имеет право на две сигареты и пятьдесят грамм коньяка в день» Герман расслаблялся, и ненадолго наступала свобода.

В те времена беременные женщины работали, жарили и варили еду для семьи, ходили на базар, чистили картошку… Герман и Кармалита в этом смысле ничем не отличались от других. Но они еще готовили премьеру фильма «Двадцать дней без войны». Картина год была под запретом, даже Симонов не мог ничего сделать, и вдруг — разрешили! Премьера должна была состояться в Москве. А это тебе не за картошкой на базар сходить — волнения ужасные! А рожать вот-вот… Как потом узнала Светлана, идея положить ее в больницу на сохранение принадлежала Константину Симонову. Герман так и сделал, как Кармалита не сопротивлялась. После премьеры они с Симоновым ужасно надрались от радости и хотели позвонить в роддом, чтобы поделиться радостью с «затворницей» (Симонов же был депутатом, ему можно было звонить куда угодно), но потом передумали пугать Светлану ночным звонком. Утром к больнице подъехал автомобиль, оттуда вышел пьяный Герман и прокричал Свете в окно: «Все в порядке. Полный успех! Я пойду посплю, а потом тебя заберу отсюда». Он ее забрал, а вскоре — в положенный срок — на свет появился мальчик. Алексей Алексеевич Герман. Леша-сын, как его называет Кармалита.

Дома с сыном

* * *

Леша-муж был безумный отец. Он, правда, не из тех безумцев, которые не спят ночами, меняют младенцам подгузники и дают соски. Леша полагал, что для этого есть мама. Он был безумный отец в том смысле, что ребенок не переставал его интересовать никогда. Он каждую секунду помнил, что он у него есть. Не знаю, как это объяснить точнее… Ну, вот, например. Леша-сын заболел. Был еще совсем маленький, не ходил, не говорил. И болезнь какая-то странная: вроде мальчику плохо, вялый и чахлый лежит, а что конкретно болит, не понятно. Сказать-то он не может. Приехал наш знакомый врач, очень хороший доктор, щупал его, смотрел… и ничего. Уехал. А потом в два часа ночи — звонок в дверь. Открываю — врач вернулся. Не могу, говорит, заснуть, сердце не на месте, давайте ребенка госпитализировать. В больнице сам стал готовить Лешу к операции. Его спрашивают — а что ты собираешься оперировать? Не отвечает. Повезли в операционную, а через два часа он выходит, все хирурги выходят, и все ему аплодируют. Заворот кишок у ребенка оказался. Еще несколько часов, и его бы не спасли. Гений этот врач — на одном опыте и таланте поставил диагноз. Но я хотела рассказать про Германа. Так вот Леша-муж в эту ночь для меня открылся совсем другим человеком. Он не просто переживал за ребенка, он с ним вместе, извините за патетику, умирал. Он бы жизнь свою отдал, не раздумывая.

Вот еще история. Леша-сын поступал в Ленинграде в театральный институт. Тот, который окончил сам Герман и все его друзья, короче говоря, — в свой родной институт, на театроведческое отделение. Пошел писать сочинение. А это была не самая сильная сторона нашего сына: писал он здорово, образован был хорошо, но обладал какой-то врожденной безграмотностью. В папу. Ну, ушел ребенок через две улицы, мы, конечно, нервничаем. Все родители нервничают, когда дети поступают. Вдруг вижу — Леши-мужа тоже дома нет. Испарился. Потом мне рассказали, что он стоял под окном той аудитории, где абитуриенты писали сочинение. Его там засекли преподаватели из института. Они мимо шли, увидели Германа. Спрашивают: «Алексей Юрьевич, а что вы тут делаете? А он отвечает: «Да у меня сын пишет сочинение, а я очень боюсь». «Алексей Юрьевич, Вы что думаете, что вашего сына с фамилией Герман могут не принять в институт? Вы действительно так думаете?» Леша говорит: «Действительно я так думаю». И пока экзамен не закончился — оттуда не ушел.

Если честно, то Леше-сыну повезло с родителями, во всяком случае, мы не применяли к нему никаких педагогических систем — просто жили все вместе, варились в общем доме, общем деле, общих проблемах… Он сразу стал равноправным третьим членом нашего коллектива. Леше было два месяца, когда он попал со мной на студию, и здесь он провел детство. Нам не нужно было вести с ним специальных разговоров, объяснять, что хорошо, что плохо, расспрашивать, что у него и как, — вся его жизнь проходила у нас на глазах, как и наша — у него. Он учился жить на нашем примере. Вот и вся педагогика. Когда от нас после запрещения «Лапшина» все отвернулись и мы остались вообще вдвоем, то третьим с нами остался сын. Очень резко изменилось наше окружение, и мы подружились с родителями Лешиных соучеников, и наша общность стала еще более общей. Вот типичная картина: мы с Лешей пишем сценарий в Сосново. Мы часто зарабатывали сценариями, и грех не сказать спасибо тем мерзавцам-начальникам, которые, запрещая Герману работать, закрывали глаза и пускали в работу наши совместные сценарии, подписанные фамилией Кармалита, понимая, конечно, что Кармалита — это и Герман тоже. Топится печка. Леша-сын занимается своими делами, но при этом внимательно слушает, что мы говорим — мы, когда писали, все обсуждали вслух. А потом проходит мимо и заявляет: проститутки! Мы полжизни голову ломали, что он имел в виду! Он, конечно, этого теперь вообще не помнит, но мы решили, что это застрявшее слово с времен написания сценария «Лапшина», там есть сцена с проституткой. Но кто знает, что он имел в виду..

Сегодня у меня с сыном, я считаю, существует душевная близость, основа для которой была заложена именно в такие вот дни, в такие минуты. У нас случаются разногласия и даже споры — например, о современном кино, — но эти споры не нарушают главного в наших отношениях. А вот Леша-муж — может быть, я вас сейчас поражу — не смотрел ни одного фильма своего сына. Ни одного! Но это не означает, что у них этой близости не существовало. Существовала, да еще какая! Почему не смотрел? Боялся нарушить это хрупкое равновесие. У него самого были серьезные разногласия с отцом. Однажды он даже сказал: «Юрий Павлович меня бы убил, если узнал, что из-за моего фильма уволили хорошего директора “Ленфильма”». Короче говоря. Леша не хотел оценивать работу сына, высказываться, давать советы, вступать в конфликт. Вот и не смотрел. Я так думаю. Я Лешины фильмы смотрю. Вот посмотрела «Под электрическими облаками». Как такое замечательное кино могло вообще родиться. Не головой же придумано, а душой.

Почему мне понравился фильм «Трудно быть богом», трудно объяснить даже самой себе. По большому счету я ничего не поняла и, если меня спросят — о чем кино — ответить не смогу. Во всяком случае, ответить односложно. И тем не менее я смотрела на жизнь этой планеты — мерзкую, немыслимую, кошмарную и отвратительную — и мне не хотелось выйти из зала. Завязка фильма, затянувшаяся на два с половиной часа, пришла неожиданно к кульминации и финалу. И стало понятно, ради чего стоили терпеть эти два часа… И я согласилась с авторами — мы ничего не можем изменить в этом мире, он нас прожует, проглотит и выплюнет — со всеми нашими благими намерениями и лучшими помыслами. Может быть, именно потому, что Герман заканчивал этот фильм, уже будучи очень больным человеком, он это понимал и показал так ясно и откровенно, вполне определено. Но каждый зритель все равно увидел свое. Кармалита говорит, что так было со всеми его фильмами — какое там единодушие! Их часто запрещали — это понятно, время было такое. Но их не понимали и не принимали даже люди, которые все-таки должны были понять и принять. «Проверка на дорогах», «Двадцать дней без войны», «Мой друг Иван Лапшин», «Хрусталев, машину» — по словам Кармалиты все главные фильмы Германа объединены одним художественным приемом и даже общими действующими лицами. Вот в «Лапшине» идет герой по зимней улице мимо милиционера и бормочет что-то про «томаты-ароматы». При чем тут томаты? Да при том, что зимой так хочется уловить запах теплых бакинских помидоров. Герман, по словам Кармалиты, очень переживал непонимание, сценарий «Трудно быть богом» они переписывали четыре раза. В последнем — уже не надо было ничего говорить иносказательно, обо всем можно — открыто, откровенно, до последней степени остро. И тем не менее — это фильм не о России, и никакого там нет политического подтекста. Он — о трагедии человека и всего человечества. Прощальное слово гения. «Лучше бы он был о России, — говорит Кармалита. — Может быть, Леша еще пожил…»

* * *

На съемках фильма «Трудно быть богом». 2001 г.

— Леша отличался ото всех людей на земле. Он был абсолютно ни на кого не похожий. Первое, что я услышала от него в Коктебеле — ну почему я не у себя на даче в Сосново и не лежу на диване? Он в самом деле больше всего хотел лежать на диване и думать, что он и делал, потому что голова у него работала непрестанно, и я никогда не знала о чем он сейчас размышляет. Мы приходили, он ложился на диван, я занималась (желательно поближе к нему): готовила, убирала, я никогда не знала, что он скажет через час. Он ненавидел, когда я уходила из дома, не хотел отпускать даже на час. Ему, вероятно, при мне лучше думалось. Вот он так лежал-лежал, думал-думал, а потом выдавал что-нибудь абсолютно невероятное. Вот типичная история. Снимаем «Трудно быть богом». Проход главного героя, большая часть должна быть длинным кадром снята. И все отрепетировано, и со вторым и с третьим планами, и с актерами, и с оператором — и все одеты, обуты. Все вроде бы нормально. А съемка стоит. День, второй, третий. Леша начинает буйствовать на площадке, кричит на всех… И не снимает. Первая не выдерживаю я. «Котенька, — прошу, — может, ты все-таки снимешь, потом посмотришь, потом переснимешь, если что-то не получится?» А в группе мне все говорят, ну отстань ты от него, ты что, не видишь, что он не знает, что снимать. Он лежит на диване. Пока в один прекрасный момент не говорит Олегу, который занимается реквизитом: «Сгоняйте кто-нибудь на базар — купите белые розы», — и вот так в картине появляются цветы, которые существуют в этом ужасающем замке. Он дает герою белые розы, которыми они здороваются и обмениваются — и все, и пошла съемка. Ну как можно придумать белые розы? Можно понять, когда нарушена логика сцены, что актер плохо играет… Но розы? Почему я и говорю, что залезть в Лешину голову было невозможно. Или вот еще. Герой в «Трудно быть богом» попадает в Веселую башню и видит, что там делают с людьми — сжигают, кладут в кипяток. Совершают мерзкие вещи. Как герою сыграть эмоции, которые он от этого испытывает? Он даже представить себе не может, что человек, глядя на это, чувствует, у актера опыта такого не существует. Известно же, что Жан Габен входил в таз с кипятком, чтобы на его лице возникло потрясение, которое камера фиксировала как страдание или боль. Леша велел актеру взять человеческие внутренности (реквизит, конечно) и измазать ими лицо. Таким образом, то, что вообще почти невозможно сыграть сделало изображение. Открывшийся на лице один сумасшедший глаз. Кажется — как просто. Но на самом деле такие вещи — в картине они выглядят очевидными — очень трудно придумать.

В быту с Германом случались смешные и трагические вещи одновременно. И смех, и грех — говорят русские люди. И это неудивительно, поскольку к быту Герман был не приспособлен абсолютно. Так, например, он обещал Кармалите в первые два месяца совместной жизни в Москве, что будет мыть посуду, если она купит специальную щеточку, чтобы можно было руки не мочить. Она купила щеточку и даже взяла ее с собой, когда переехали в Ленинград. Но он так ни разу посуду и не помыл. Ни щеточкой, ни без щеточки. Ни в Москве, ни в Ленинграде. И щетка тут вообще была совершенно ни при чем.

Один раз в жизни он взял в руки пылесос. Благодаря этому они узнали, что у Германа гипертония. Ему «вступило», рассказывает Кармалита, пылесосить в два часа ночи — вдруг показалось, что в квартире грязно, хотя обычно он вообще не очень замечал, что творится вокруг. Он накричал на нее, обвинил в бесхозяйственности, схватил пылесос, стал им тыкать в разные углы… Светлана посмотрела-посмотрела на это и вызвала «Скорую помощь». Уж очень необычным было его поведение: непонятное и неуемное недовольство, ажиотация, агрессия… И главное — чтобы Леша в чем-то ее упрекнул? Врач приехал, измерил давление, и Германа немедленно увезли в больницу. Потом Кармалите объяснили, что часто при высоком давлении возникает непреодолимое желание что-то делать, действовать, двигаться. Слава Богу, больше он никогда не пылесосил.

* * *

Он очень нежный, очень ранимый. Такое невероятное несоответствие внешности. Всю жизнь я смеялась над ним и говорила: «Ну что, опять крокодил Гена ищет друга?» Он считал, что где-то есть человек, который будет близок ему, поймет, разделит все фантазии и мечты. Но где он, где? Леша все время невероятно влюблялся в людей. В сущности, был романтик, не очень приспособленный к жизни. Но при этом оставался всегда невероятно твердым в своих принципах и убеждениях, я не могу себе представить, что ему предлагают что-то неблаговидное и он на это соглашается. И еще он очень не хотел быть начальником. Никогда на эту должность не соглашался. Я помню, как Андрей Смирнов и Элем Климов уговаривали его стать председателем Союза кинематографистов. Он им сразу ответил нет. А они схитрили: сказали, думай до завтра, а мы тебе позвоним. Наступает завтра Мы сидим с Лешей в монтажной, он мне говорит: «Ни на шаг от меня не отходи, ни в сортир, никуда, я слаб — я могу согласиться, будешь меня щипать, наступать на ноги, кричать, визжать, что угодно, лишь бы им не удалось меня уговорить». В два часа они позвонили, я стояла рядом, щипать не пришлось, потому что он на все говорил — «нет». Очень твердо. Он себя не видел в этой роли. Такая была у него фраза.

Еще у нас всегда были собаки. Первая — черный терьер, потом — овчарка. Она надорвалась на съемках. Ее покормили сразу после тяжелой работы, а этого нельзя было делать Это было чудовищно, Лешке младшему было лет пять, когда она погибла у нас на руках. Мы долго переживали… Овчарку звали Цветик, и тогда же был кот, которого звали Шарик. И как только погибла овчарка — Шарик ушел из дома. Мы жили на Марсовом поле и они там гуляли: шел Цветик, за ним шел с поднятым хвостом Шарик (друг друга они сильно не любили, но если кто-то вдруг угрожал Шарику, то Цветик, очень миролюбивый овчар, — мог убить за него). А по винтовой лестнице Шарик взбегал на подоконник, и как только голова Цветика появлялась на очередном повороте, он размахивался и лапой давал ему по роже. После Цветика нам на месяц принесли лютой зимой щеночка из помойки, а задержался он у нас аж на восемнадцать лет. Это была последняя собака. После смерти Леши я собак больше не беру… Ссорились ли мы? Да постоянно. Я убегала. Он уходил. Но стоило только встретиться — и мы снова возвращались домой вместе. И я даже не помню сейчас — из-за чего мы ссорились тогда… Была одна причина, правда, — меня очень не любила Лешина мама, моя свекровь. Она во мне, видимо, хотела видеть какое-то дополнение к своему сыну, а я была независимая, самостоятельная, со своим кругом общения, взглядами. Я для нее была как бы конкурентка. Она неприязнь даже не старалась скрыть, наоборот, подчеркивала: если мы с Лешей утром убегали на студию и оставляли грязные чашки из-под кофе, то она его чашку мыла, а мою — нет. Сейчас смешно вспоминать, а тогда я очень переживала, что она, например, его кормит после работы, а меня нет. Тогда мы уходили жить отдельно — это называлось: Леша развелся с мамой. Потом снова возвращались, ведь он очень любил мать. У меня когда стал сын подрастать, я себе слово дала, что изо всех сил за собой следить буду, чтобы со мной ничего подобного не произошло. Вроде бы пока получается… Хотя надо у Леши спросить. Который — сын. Так что жизнь моя с Германом была не простая, но сам он — человек замечательный. Цельный, порядочный, очень глубокий. Всем бабам в нашей семье по маминой линии очень везло с мужьями. Не с первого раза, так со второго. Но везло.

Кармалита говорит, что ее судьба в каких-то важных моментах вообще очень схожа с судьбой матери. У мамы был потрясающий отец — дед Светланы — мужчина невиданной красоты. Он был начальником почтового отделения, в 30-е годы должность очень престижная. Воспитывал он маму, читая ей книжки — в основном Джека Лондона и Вальтера Скотта — и рассматривая географические карты. Когда маме исполнилось тринадцать, деда арестовали и расстреляли. Шел 37-й год, приговор звучал как издевательство — деда Кармалиты обвиняли в том, что он плакал, когда отрекся Николай, и не верил в Стахановское движение. На одном из допросов дед взял графин и разбил его о голову следователя. Может быть, это и было причиной столь «срочного» расстрела. Так предполагали те почтовые работники, которые обслуживали тюрьму. Поскольку бабушка тоже принадлежала к почтовой «касте», ей об этом и сообщили.

2007 год. На «Ленфильме» во время монтажа «Трудно быть Богом»

* * *

В 1940 году мама вышла замуж и родила Светлану. Маме Светланы было всего шестнадцать лет. Всю войну семья находилась в оккупированном Киеве. Светлана чудом избежала смерти, когда мама пошла проводить подругу — еврейку — в край обетованный, как они считали. На самом деле евреев вели в Бабий Яр, где всех и расстреляли, а Свету с мамой немец заметил по белым головам (обе были русые) и выхватил из толпы. Хороший, видимо, оказался, человек. Первый папа Светланы под Киевом при отступлении попал в плен. Как украинца, его скоро отпустили.

* * *

Что я помню из детства? Взорванный мост, горящую реку… Помню дорогу — шоссе, по которому идет большая семья, и я привязана большим белым полотенцем к моему отцу. Видимо, наши войска отступали и мы вместе с ними. Мой первый — родной — папа погиб в 44-м году, успев получить орден Славы. Он был человеком, без сомнения, очень смелым, даже бесшабашным. Не всякий бы решился в то время взять замуж девушку, отец которой расстрелян как государственный преступник.

Еще больше маме повезло со вторым мужем — моим вторым папой. Он был очень известным литературным критиком, талантливым писателем. Константин Симонов, которого я знаю с шести лет, лично пригласил его в редколлегию «Нового мира», а еще папа работал завлитом театра Красной армии. Вернувшись с фронта, он, будучи в дырявых штанах, на одном кураже и таланте легко отбил мою хорошенькую маму от ее многочисленных ухажеров и увез в Москву. Так что в школу я пошла уже в столице. А мама перенеслась в совершенно новую, невероятную жизнь. И эта жизнь длилась до сорок девятого года, пока Александр Михайлович Борщаговский из ведущего столичного критика не превратился в ведущего космополита, попав под соответствующее Постановление партии, развязавшее ярый антисемитизм в стране. Даже есть известная карикатура Кукрыниксов, где мой второй папа изображен, как ворон на свалке. Я, помню, очень любила эту картинку в детстве рассматривать. Жизнь наша резко ухудшилась. В том числе и в материальном плане. Решив помочь семье, я придумала способ заработать денег. Взяла пачку печенья, разломала каждую печенинку пополам и пошла на улицу торговать. Торговля шла плохо, тогда я вспомнила, что у нашего лифта висит ключ и только если этот ключ вставить, лифт едет наверх. Я этот ключ отрезала, и стала всем предлагать подниматься к себе на этаж за деньги. Соседи, конечно, тут же сообщили об этом моим родителям — и про ключ, и про печенье. Надо сказать, что меня сильно не ругали, но однозначно запретили помогать семье. Вскоре мы остались без крыши над головой. Как только моего второго папу обвинили в космополитизме, нас тут же выкинули из квартиры на улицу. Просто велели собирать вещи и выходить. Идти было некуда. Вот и стояли с вещами на улице. Потом все как-то стало образовываться. Мама оказалась молодцом, опять встала во главе семьи, хотя ей было-то всего двадцать четыре года. Но надо было выживать, ведь в семье уже родилась еще одна девочка — моя сестра. Никогда в ту пору я не видела маму пригорюнившейся, никогда она не жаловалась, что нет денег.

2000 год. Первая экспедиция в Чехию

В это трудно поверить, но моего второго папу лишили всего только за то, что он был евреем и считал Шекспира драматургом, лучше советских сочинителей пьес. Его лишили работы, исключили из партии… Хорошо хоть не посадили! Меня отослали ненадолго в Киев пожить с бабушкой, но вскоре забрали обратно, потому что я устроила жуткую драку и избила в кровь одноклассницу за, что она сказала, что мой папа — враг народа. В Москве мы жить не имели права. Сняли комнату в Лосиноостровске, в деревенском доме, выращивали там с папой помидоры и картошку. Он не мог устроиться работать даже учителем в школу. От безнадежности стал писать, и к 53_му году у него уже был написан роман. Как только Сталина не стало, вокруг нас захлопотали бывшие папины друзья и сослуживцы, помогая добыть жилье. Надо сказать, что долгие годы их не было: мои родители провели все эти годы с теми немногими оставшимися друзьями. Я почти всех их помню. Особенно Виктора Некрасова, в которого была влюблена. И, конечно, Константин Симонов. Он очень любил моего второго папу. Эта любовь на протяжении моей жизни, как я надеюсь, перешла на меня. А ведь Симонову было что терять, никакой пост бы не помог, если что. Сталинский каток давил и не таких титанов. Друзья, которые вдруг опомнились, таким образом просто хотели отмазаться от позора, потому что в душе они, конечно, переживали свое предательство. Родители их простили, а я долго помнила и не хотела даже пускать в дом некоторых из них.

Удивительно, но такая же история повторилась у нас с Лешей после запрещения «Лапшина». От нас отвернулась вся съемочная группа, все близкие друзья. Пока все это продолжалось, у нас в доме раздался один только телефонный звонок… Мы сидели в Сосново в полной изоляции. А после премьеры все резко изменилось. И Леша всех простил. Все снова стали приходить в дом, выпивать, гулять, закусывать. Сын очень злился, долго не мог простить папиных друзей. Как и я в детстве. Тогда моим родителям достались две небольшие комнаты в полуподвале, мы снова перебралась в Москву. Я смогла окончить школу и даже поступила в университет.

Как-то Герман признался: «Не встреться мне она тогда в Коктебеле, не знаю, что бы я снял. Скорей всего, уехал бы из страны. Со Светкой всегда было ощущение, что мы победим. Когда-нибудь… но победим. Даже в совершенно безнадежных ситуациях, когда директор студии говорит: «Приходи года через три, может, что-нибудь подыщем». И Норильский театр отказывает в работе, и Минское телевидение. А Светка за свое: «Всё образуется». Какая-то оптимистическая храбрость. И, знаешь, пока всё образовывалось… да все равно в результате кто-то умрет. Вот что обидно».

Алексей Герман полгода не дожил до своего 75-летия, и, несмотря на то что в последнее время тяжело болел, никто, даже близкие, не верили в его скорую кончину. Кармалита, мне кажется, не верит до сих пор. Это я так думаю. Не могу даже представить, что испытывает она. Нам всем легче, потому что у нас все-таки кое-что осталось. Нет Германа. Но есть «Герман-и-Кармалита». И это навсегда.

* * *

В моей жизни не было ничего страшнее последних месяцев в больнице и, я надеюсь, не будет. Он умирал у меня на руках. Я легла на него, пыталась согреть… Нет, вы меня не заставите об этом говорить. Знаете, мы часто собиралась компанией у Олега и Ани Хлебниковых — приезжали Зоя с Андреем Вознесенским, Корякины, Женя Евтушенко, Головковы. А потом все стали стареть, дряхлеть, болеть… К Андрюше мы уже привыкли, а потом стал плохо чувствовать себя и Леша… Мы его однажды даже отвели в соседнюю комнату и положили на диван — через полчаса после Нового года. Полежал — и снова пришел. Мы все равно выпивали, гуляли, праздновали. Пока люди живы, они не хотят себя чувствовать больными и старыми. И Леша не хотел. Он вообще мало обращал внимания на здоровье. Про давление и пылесос я уже рассказывала. Так же случайно мы узнали про диабет — в Доме творчества в Репино, где мы встречали Новый год. Поехали туда все втроем. Но что-то в тот раз было не так — какая-то другая атмосфера в ресторане, люди все незнакомые. Времена-то менялись. Ну, мы и решили уйти к себе в номер. Вышли в бар, а там драка — какие-то хулиганы набросились на бармена и стали его избивать. Мгновенно Леша ринулся ему на помощь, а за ним ринулся Леша-сын, за ними — и я. Досталось ужасно всем. Леша-сын чуть не потерял глаз, и мы утром отвезли его в больницу, у Леши-мужа оказался ушиб головного мозга. Ему сделали анализ крови и выяснилось, что в ней очень высокий сахар. Получается, что сахар он измерил впервые, а диабет уже развивался. Сердце было очень слабое, которое нельзя было поправить шунтированием. Когда опомнились, стали ездить по клиникам — сначала по нашим, потом в Берлин… Леша не хотел лечиться. Он хотел снимать кино. И снимал, пока не свалился…

На дне рождения у друзей

Слава Богу, что самое ужасное стирается из памяти… Прошло несколько месяцев после смерти Леши, мне звонит сын в панике: «Мама, ты представляешь, я забыл заплатить за твои капельницы. Заплати, я тебе потом отдам». Я ничего не понимаю. Какие капельницы? Оказывается, после поминок мне стало плохо и меня увезли в больницу. Я там лежала. И ничего не помню! Из памяти это вычеркнуто. Помню похороны, поминки. И все.

Каждый спасает себя в такой ситуации по-разному. Я попыталась несколько раз напиться. Стало еще хуже. Плакать? Я выплакала все слезы. И вот однажды я проснулась утром, умылась, оделась, накрасилась. И пошла на студию. Работать.

Самым смешным Кармалите показался мой вопрос про то, был ли Герман заботливым мужем. Квартиру не убирал, пол не мыл, лампочки вкручивать не умел, подарков дорогих не делал… Какой уж тут заботливый муж! Хорошо он умел делать только кино. «Но если уж Вам так хочется поговорить про заботу, то он был самый заботливый муж на земле, — сказала Кармалита. — Понимаете, я с ним всю нашу жизнь была под присмотром. Это я только теперь поняла — как это здорово, когда за тобой присматривают, а не все зависит только от тебя самой»

Лора Гуэрра

«Тонино был сказочник»

Однажды она поняла про себя одну вещь: чтобы полюбить мужчину, она должна им восхищаться, видеть в нем учителя, защиту. Ей повезло найти такого мужчину — Тонино Гуэрра. А в нем и собственный смысл — обожать и боготворить своего маэстро. Быть рядом. Помогать. Разговаривать. Вместе слушать шум дождя.

Семь лет назад мы делали с Лорой Гуэрра интервью. Речь шла о начале их с Тонино романа, первых встречах, зарождавшейся близости. Одну фразу: «Это было самое лучшее и самое нежное время в моей жизни», — Лора попросила исправить. «Самое лучшее и самое нежное время в нашей жизни с Тонино — сейчас». Тонино было тогда восемьдесят семь лет. В девяносто два его не стало. Вместе они прожили почти сорок лет.

* * *

— Ты помнишь мое исправление в том интервью? — спрашивает Лора.

— Еще бы! Оно меня поразило.

— Так вот. Я тогда ошиблась. Самые сильные, самые интенсивные связи, которые когда-либо были между мной и Тонино, — сейчас. Именно теперь, когда его нет со мной рядом, нет в этом мире. У нас такая сильная связь, что она совершенно неразрывна. И теперь она неразрывна уже навсегда — и не уйдет, даже когда меня не станет, — потому что мы говорим сейчас на его новом языке. Не буду подводить научную основу, но ничто не исчезает — одно превращается в другое. Помнишь, у Шекспира: «Куда уходит белизна снега, когда снег тает?» — «В красоту».

Он болел. И у него все болело. Я кричала, причитала, склоняясь над ним: «Тониночка, Тониночка, я тебя люблю и любила всю жизнь». На что он мне ответил — шепотом, потому что уже не мог громко говорить: «А я и теперь тебя люблю» — «Ti amo ancheadess». Что может быть лучшим подарком для женщины, которая любит своего мужа? Я говорила ему, лежавшему под капельницей: «Тониночка, я буду любить тебя до самой смерти». Он на меня лукаво посмотрел и сказал: «Е dopo» — «И потом». Вот это «потом» началось сейчас. Вот уже два года я проживаю это «потом» — «Е dopo».

Inizio — Начало

1975 год. На московский кинофестиваль приехала делегация из Италии: Антониони со своим сценаристом Тонино Гуэрра и еще несколько его друзей. Мои друзья решили пригласить их в традиционный красивый русский дом: итальянцы, мол, ужасно устали от жизни в гостинице, от плохих ресторанов. Самый красивый дом в ту пору был у Коноваловых — Александр Николаевич в 36 лет уже был академиком, и в доме его родителей жило множество книг, картин, стоял рояль. Я не хотела идти, но потом подумала — ну когда я еще увижу Антониони? — и пошла. Мы долго думали, надо ли аплодировать итальянской делегации, но когда они вошли в квартиру и увидели накрытый, красочный от зелени и овощей стол, то зааплодировали сами. Антониони был простуженный и злой, все время сморкался. Его сопровождала Энрика, тогда еще не жена, а просто подруга, ей было всего 19 лет. Тонино, видя плохое настроение своего друга, все время вставал и рассказывал анекдоты. Переводчик переводил. Я обратила внимание на Тонино: он был очень живой, с оливковой кожей, худой и черный как смоль. Ему было 55 лет, он не был разведен, но не жил со своей семьей — по-итальянски это состояние называется сепарасьоне: семья сама по себе, он сам по себе. Тонино тогда был на самом пике своей известности. Он меня спросил: «Были ли вы в Италии?» В те времена я не только в Италии, я вообще нигде не была! Но я гордо ответила: «Представляете, вот именно в Италии-то я и не была!» На этом все и закончилось, они уехали, и, как мне Тонино потом рассказывал, он не очень хорошо меня запомнил, но у него осталось от меня общее ощущение нежности и деликатности. Он мне иногда звонил, но я ничего не понимала из его итальянского, да и сама могла сказать только «чао». Потом вдруг неожиданно пришло приглашение для меня приехать к нему в Италию. В качестве невесты — такую формулировку ему посоветовал переводчик, чтобы меня выпустили из страны. Я это приглашение засунула подальше в ящик, чтобы никто не увидел и меня не выгнали с работы. А Тонино я ответила вежливым отказом, письмо передала со своим другом Полонским, который ехал в Италию. Как он мне потом рассказал, Тонино принял его на своей террасе и, поскольку, видимо, забыл как я выгляжу, спросил: «А у нее жопа есть?» О чем мне мой приятель радостно сообщил по возвращении.

Андрей Тарковский в гостях у Микеланджело Антониони. Сардиния. 1980 г.

* * *

Я живу, работаю дальше и вдруг известие — приезжает Тонино. Его пригласил Сергей Бондарчук писать сценарий фильма о Москве. Мы встретились с Тонино у гостиницы «Советская»… и началась прекрасная зима. Может быть, лучшая в моей жизни! Был мороз 30 градусов. Тонино весь закутанный, лицо обмотано шарфом, все время что-то кричит по-итальянски, ругается. Меня знакомые спрашивают: «Что с ним?» А я говорю: «Он не ругается, он поет арии, чтобы согреться, так поступают все итальянцы». Тонино очень любил цирк, и мы часто ходили на представления. Когда я ловила такси, то закрывала его в телефонной будке, чтобы он мог немножно согреться, — такие кабинки раньше стояли на улицах. Я его познакомила со всеми своими друзьями, Белла Ахмадулина тогда первая перевела его стихи на русский язык. Мы пили чай и вино в мастерских художников и в студиях: Тонино почти всегда не понимал, что мы говорим, и тогда он садился в сторонке и рисовал свои необыкновенные картинки. А еще он собирал материал для фильма Бондарчука — ему понравилась комната матери и ребенка на Казанском вокзале, подпольная бильярдная в парке Культуры, он познакомился с какими-то рабочими старых дач на Рублевке, странными бородатыми людьми на улицах, художниками и фотографами… И он написал сценарий для Бондарчука под названием «Мы не уезжаем». Состоялось обсуждение на «Мосфильме». И тут выяснилось, что от него ждали совсем другого — фабрик, детских садов, успехов в строительстве и так далее. Сценарий не приняли, но это было не важно — Тонино уже начал любить Россию. Мне было безумно интересно с ним ездить, возить его в Архангельское, слушать его, показывать все то, что я любила, необыкновенные мысли… А ему… Ему была нужна, как мне кажется, метафора его пребывания в России, в Москве. И он придумал меня, свою любовь, наш роман. Наш роман втроем — потому что с нами все время был переводчик. Наш роман начался с того, что мы с Тонино поехали на Птичий рынок, и он купил пустую птичью клетку. Это был его первый подарок мне. Он складывал в эту клетку листы бумаги, где писал всякие итальянские фразы — он писал, например, «сегодня мне хочется говорить тебе круглые слова», или «когда я смотрю на тебя мельком, я смотрю на тебя по-настоящему», или «если у тебя есть гора снега, держи ее в тени». Он попросил, чтобы я по этим словам начала учить итальянский. Я и стала учить, а поскольку я филолог по образованию, то начала говорить очень быстро. А потом Тонино переехал ко мне на Мосфильмовскую, и мы выбросили всю старую мебель, а Тонино с друзьями раскрасили купленные на Преображенском рынке за три рубля старые комоды. Дом стало не узнать. И моя жизнь стала совсем другой. И меня даже совсем не огорчило, что на «Мосфильме» меня понизили в должности и перевели в архив — «за связь с иностранцем». В сущности, по советским понятиям, я была женщиной легкого поведения, и если бы это был не Тонино, а какой-нибудь итальянский продавец туфель, то меня просто бы выгнали с работы. За нами все время следили, когда Тонино, например, разговаривал с Тарковским, тот закрывал телефон подушками, чтобы не подслушивали. Однажды на Старый Новый год мы с Тонино шли к подъезду и увидели, что на улице, как обычно, дежурит «человек в штатском». Тонино подошел к нему и говорит: «Пойдем лучше с нами водки выпьем».

* * *

А потом он уехал и снова приехал с Антониони летом. Они собирались ехать на выбор натуры для нового фильма в Среднюю Азию. И Тонино, конечно, захотел взять меня с собой. Но как? Ведь я ему никто, по мнению мосфильмовского руководства — путана. И тогда Антониони и Тонино пошли к Ермашу — председателю Госкино. Мне потом Тонино рассказывал очень смешно. Тонино вошел к нему в кабинет со словами: «Филипп, у тебя еще стоит?» Тот застыл на месте и рот раскрыл. А Тонино, не дав ему опомниться, продолжает «А вот у меня — стоит, и поэтому я хочу взять с собой эту женщину в Ташкент». Отказать Антониони и Гуэрра Ермаш не решился, и меня разрешили взять. С нами поехал Рустам, это была дивная поездка, хотя мы с Рустамом несколько раз порывались вернуться в Москву — просто не выдерживали их ритма работы. Антониони произвел на меня сильное впечатление — он был как бы отдельно ото всех: он и… свита. Исключение делалось только для Тонино и, может быть, для Энрики, которая была настоящей подвижницей рядом с гением. Она была тогда совсем юной девочкой, но ясно понимала, что Антониони — не просто талантливый или знаменитый, а именно — гений. Я тогда впервые увидела, чем отличается гений от обычного человека — он показывает мир с другого угла зрения, и ты начинаешь видеть то, на что никогда бы сам не обратил внимания. Рядом с гением картина мира меняется, это я потом уже почувствовала, живя с Тонино. Наверное, с обывательской точки зрения жить с гением трудно, но это погружение в другой, сказочный мир стоит любых трудностей. Это невозможно пережить никаким иным способом, отчасти это ощущение может родиться, когда сталкиваешься с произведениями гения, но это несравнимо с тем упоением, которое испытываешь от его постоянных проявлений в жизни!

Съемки документального фильма «Время путешествия Андрея Тарковского и Тонино Гуэрра. 1981 г.

И тут Антониони и Тонино решили всерьез пригласить меня в Италию. Они пошли к послам, пошли в ЦК и везде объясняли, что мой приезд в Италию просто насущно необходим маэстро. И им поверили. Причем решение о моем отъезде из страны принималось на уровне ЦК. И меня выпустили в Италию!

Magia — Волшебство

В аэропорту меня провожали сорок человек. Это была наша общая победа. Я прилетела в Рим в дубленке, в ушанке, а там температура — плюс шестнадцать градусов. Тонино повел меня в магазины, и мы подобрали мне какой-то гардероб. Причем выбором вещей руководил Тонино, он сказал: «Тебе не нужны элегантные вещи, ты вся ошибочна, и тебе нужно подчеркивать свои ошибки!» Он мне купил какое-то потрясающее пальто, его сразу же прожгли сигаретой, и я все время от смущения зажимала эту дырку рукой. На шестой день он повел меня знакомить с Феллини и Мазиной. «Только не скрывай от Федерико, что я тебе нравлюсь», — попросил Тонино. Он меня повел в ресторан Чезарины, где Феллини обычно обедал. Чезарина — хозяйка ресторана, сама, как персонаж из фильма — колоритная, крепкая крестьянка, она была замечательна тем, что всегда первым подавала еду не дамам, не гостям, а Федерико. Я ужасно трусила, но Федерико, увидев меня, развел руки и закричал Тонино: «Где ты взял этого сибирского котищу?» Меня сразу отпустило, но все равно все происходящее казалось мне фильмом, и я даже щипала себя за руку — наяву ли со мной все это происходит? Вот сидит Феллини — кумир и бог миллионов людей на планете, остроумный красавец — и протягивает мне корзинку с хлебом. Или Джульетта Мазина — хрупкая, элегантная, живая, очень много курит, но из глаз — какой-то безумный блеск и шарм. Улыбается, периодически вынимает зеркальце и подводит свои бровки. Они оба показались мне гипнотизерами. Наверное, я ничего не ела. Потому что в конце обеда Мазина собрала весь десерт в салфетку и отдала мне с собой. Так, в гипнозе меня повезли в цирк. Владелец цирка спросил у меня: «Вы знаете как называется этот цирк?» «Да, — пропищала я, — это цирк Орфей». «Нет, — сказал он. — Это цирк — Орфеллини». Дело в том, что Феллини приходил сюда каждый день, выходил на арену, сам рассаживал голубей.

И вот Феллини везет нас домой. Спрашивает у Тонино: «А Лора умеет готовить?» Тонио представления не имеет о том, умею ли я готовить, но уверенно отвечает: «Конечно, она прекрасно готовит». «Вот и чудно, — говорит Феллини. — Завтра обедаем у меня. Лора приготовит обед». Я пытаюсь спастись и что-то лепечу о том, что в Риме нет сметаны. Но оказывается, что Джульетта знает польский магазин, где можно купить сметану. Поэтому решено, что я завтра делаю борщ и жаркое. Ночью я плохо спала. А наутро мы едем к Феллини. Изумительный старинный лифт поднимает нас на последний этаж — с одной стороны лестничной клетки апартаменты Мазины, с другой — студия и апартаменты Феллини. Общая столовая, куда меня и приводят. Дают в помощь двух женщин. Я начинаю готовить, раздавая той и другой разные указания типа порезать морковку, почистить картошку. Периодически входит Федерико, одобряюще похлопывает меня по попе. Наконец все готово, и ЭТО вносят в столовую. Мазина подносит ложку ко рту, делает так глазками в стороны — раз, раз — и говорит: «А в Польше я ела другой». И откладывает ложку. Так что славу русской кухне я в тот вечер не принесла. А спас меня Тонино, который сказал что-то насчет того, что русскую кухню надо есть в России: там климат другой, поэтому там это вкусно.

На балконе у Параджанова в Тбилиси. 1979 г.

А потом Антониони и Энрика посадили нас в свой автомобиль, и мы поехали путешествовать по Италии. Флоренция, Милан, Лигурия, Портофино, Венеция… Они рассказывали про Микеланджело, Брунолески, мы ходили в разные магазины, обедали в самых изысканных ресторанах… Лучшие дизайнеры мира показывали мне свои наряды: Армани, Криция, Миссони — все это были их друзья… В Венеции мы пришли в ресторан, где любил бывать Хемингуэй. Меня спрашивают, что вы будете, а я из всей иностранный еды знаю только луковый суп… А тут еще в зал вошла Маргарет Хемингуэй со снежинками на волосах… Это было последнее, что я помню, потому что я упала в обморок. Просто потеряла сознание от всего происходящего. Пришла в себя от того, что лежу в каком-то помещении, а меня спрашивают: «Лей э инчинта?» Я стала вежливо кивать. Потом уже в словаре я прочитала значение этого слова. Оказалось, что меня спрашивали — вы беременны?

* * *

Одну шубу мне подарил Мастроянни, другую — Мазина. И я поехала на родину. Надела все это на себя в самолете, потому что иначе было не провезти. В том же самолете встретила Сизова — директора «Мосфильма». Он на меня так неодобрительно посмотрел и говорит: «Вы что, Яблочкина, на Северный полюс собрались? В Москве — плюс». Я когда летела, вспоминала, что Тонино как-то холодно со мной простился. Но мне уже было все равно. Я побывала в сказке, которую теперь у меня никто не украдет.

Сразу по приезде меня вызвал Ермаш и очень грубо со мной поговорил. «Запомни, Яблочкина — сказал он. — Здесь все потеряешь, и там ничего не найдешь. А теперь иди. Работай».

Я пошла и работала, и все во мне пело. А к лету раздался телефонный звонок. Голос Тонино. Спрашивает: «Ты оформила документы?» Я честно говоря даже не поняла, что он имеет в виду. И тут Тонино так рассердился: «Я сделал официальный развод, я отдал половину своего имущества, а ты даже справку о рождении не взяла! А как же мы теперь поженимся?!» И тут до меня дошло, что он мне делает предложение. Предлагает выйти за него замуж.

Свадьба во Дворце бракосочетаний. Москва. 13 сентября 1977 г. Микеланжело подписывает акт

Свадьбу назначили на 13 сентября. Начались хлопоты и неприятности. Тонино не давали визу в Советский Союз, отговариваясь тем, например, что нет номеров в гостинице, потом тем, что неправильно написано имя и так далее. На работе ко мне все стали теперь ласковы и ждали приезда жениха. Жених приехал, но не один, а со свидетелями. С его стороны свидетелем был Антониони, с моей — Тарковский. Всю свадьбу Антониони и Энрика прохохотали, потому что весь советский сценарий регистрации казался им ужасно смешным. И женщина с лентой через плечо в грибоедовском загсе, и пластиковая указка в ее руках, которой она указывала свидетелям, где надо расписаться. И маленький еврейский оркестрик, состоящий из стареньких музыкантов в лоснящихся от старости костюмах. И бюст Ленина, и подчеркнутая строгость присутствующих в загсе официальных лиц. Все это было для них как фантасмагория, как кино. А я запомнила на всю жизнь слова Тонино. За обедом с друзьями он сказал: «Вот мы поженились с Лорой. И теперь вместе будем слушать шум дождя».

Я уехала в страну, которую я уже обожала. И единственное, чего я боялась, — не справиться со своим новым положением.

* * *

И началось волшебство. Мы жили в центре Рима, и у нас в квартире была огромная терраса, метров восемьдесят, с которой были видны крыши Рима. После и часов вечера, когда спадала жара, к нам приходили гости и мы пили вино. Необыкновенной мне казалась дружба Тонино и Феллини. На протяжении всей нашей жизни, пока Феллини не умер, каждое утро мы просыпались от его звонка, и они с Тонино разговаривали часами. Федерико часто рассказывал Тонино свои сны, он очень верил в них. Однажды он нам позвонил и сказал, что не может прийти, потому что, кажется, кто-то заразил его коклюшем. Тонино спросил у меня «А я болел коклюшем?» На этот вопрос я не смогла ответить, поскольку все-таки не была его мамой, но заверила, что вылечу Федерико русским способом. Я выжала сок морковки и сельдерея и дала им с Тонино это выпить, объяснив, что это сильное русское лекарство от коклюша. Они прилежно выпили мою «микстуру». Кашель прошел и Феллини «поправился». На следующий день он принес мне в подарок книжку, рассказывающую о травах в Италии.

* * *

Вообще часто они с Тонино вели себя как мальчишки, например шли в магазин и начинали примеривать галстуки. Наконец Тонино выбирал один, и ему предлагали заплатить 25 тысяч лир. Они с Феллини кричали, что это слишком дорого, Тонино начинал сбивать цену. Респектабельный продавец объяснял ему, что у них не положено торговаться, что здесь не базар, но Тонино уверял, что у них «в деревне» все торгуются. В итоге они платили 30 тысяч. Но, когда им приносили сдачу, наотрез отказывались ее брать, опять объясняя, что у них «в деревне» сдачу не берут.

Еще у Феллини была удивительная особенность — садиться в ресторане на какое-нибудь определенное место, которое ему казалось особенным. Только мы сядем и сделаем заказ, вот уже несут спагетти, как Федерико говорит: «Нет, Тонино, прости, мне это место не нравится, давай пересядем». И они опять идут за другой стол, где, как кажется Феллини, лучше вид. Тонино ужасно злился и кричал, что он пришел не пересаживаться с места на место, а есть спагетти, но Феллини был неумолим.

* * *

Каждый день Тонино вставал рано и в 8.30 садился писать. Очень часто приходил Феллини и они работали вместе. Однажды я присутствовала в тот момент, когда они придумывали сценарий фильма «А корабль плывет» — там есть такой момент с носорогом, у которого начинается понос. Они выдумали, что носорог обкакался в трюме и его поднимают наверх, чтобы проветрить. Боже, как они хохотали!

Еще приходили братья Тавиани. Я приносила чай, уносила пепельницы. Меня всегда поражало, что после их ухода в пепельницах того и другого оставалось одинаковое количество окурков. Альберто Сорди всегда собирал вокруг себя прелестных барышень. Он как-то смешно все время чистил салфеткой зубы. Ходили анекдоты про его скупость, но, когда он умер, то все свои деньги, как известно, отдал на благотворительность.

* * *

Самым большим испытанием за нашу семейную жизнь была болезнь Тонино. Шел десятый год нашей совместной жизни. Я вернулась из Москвы, и он мне пожаловался, что стал терять равновесие. Сдеали снимок головы. Врач сказал, что в голове опухоль и нужна срочная операция. «А таблетка не поможет? — спросил Тонино. «Увы», — ответил врач. «Тогда мы поедем делать операцию в Россию», — сказал Тонино. Врач стал отговаривать, объяснял, что можно прооперироваться в Америке, в Швейцарии. Но Тонино был непреклонен. Дело в том, что он обожал Сашу Коновалова и верил в него как во врача. А потом Тонино рассудил так — если уж умереть, то подальше от дома. Как бы пропасть, сгинуть. Так иногда поступают коты, которые уходят из дома умирать. Вот такая была у Тониночки логика. И мы приехали в Москву. Саша посмотрел снимки и сказал одно слово: «Надо!». Операцию сделали и апреля 1984 года, она длилась три часа. На четвертый день Тонино был уже дома, а через неделю гулял по Москве. Сказать, что я благодарна Саше, это ничего не сказать, он просто вернул меня к жизни. А Тонино после операция не захотел больше жить в Риме — на пике своей славы он уехал в глубь Италии, сначала в Сант-Арканджело, потом в Пеннабили, где я до сих пор и живу.

Е dopo — Потом

После смерти Тонино на нее было страшно смотреть. Но она нашла в себе силы жить дальше. Не доживать, а именно жить — полной жизнью, в которой по-прежнему главное — он, Тонино. Лора устраивает выставки его работ. Вкладывает в это и силы, и душу, все, что может вложить. И от любви рождается любовь. После смерти Тонино по всей итальянской провинции прошла волна вечеров, посвященных его памяти. На одном из них к Лоре подошла девочка из Санкт-Петербурга: «Она приехала налегке, с цветочками в руках, по-моему, больше ничего и не было. Она положила цветочки около скалы, где хранится прах Тонино. А потом обратилась ко мне: «Лора, простите, Тонино мне сказал в Петербурге, чтобы я была счастливой. Я сейчас счастлива, и я приехала сообщить ему об этом». У меня слезы на глазах»

* * *

«И в горе есть счастье» — это очень точно сказано. Может быть, я немножечко тешилась и горем, и счастьем — позволила себе такую роскошь души, и не очень много сделала. Я ведь обещала Тониночке перевести пьесы, которые так и не перевела, обещала доделать книгу моих дневников, где все основные события нашей с ним жизни, — и не доделала пока. Хочу это сделать так: кусочек пишу я, а потом цитаты из его книжек, как он видел это событие. Мне кажется, это придаст большую ценность книге. Два года без него я упивалась устройством наших отношений. Отношения живы, потому что жива любовь — когда вдруг схватывает сердце и внизу от счастья просто дрожит живот, — и ты понимаешь, как ты влюблена в этого человека, которого больше не будет с тобой рядом, и ты не веришь тому счастью, что он был с тобой. Эта влюбленность, это осмысливание «потом» Тонино, это вдруг понятая по-другому фраза: «A-а, вот как оно теперь!» — все это моя жизнь сегодня. Но не только. У нас недавно был замечательный вечер, присутствовали профессора, критики, известные не только в Италии, но и в Европе, один из них — молодой поэт. И прозвучало то, что я думаю о поэзии и литературе Тонино. Сегодня, мне кажется, в Италии понимают, насколько самобытен был Тонино, насколько он был независим от гениальных фигур режиссеров, с которыми работал. Тонино Гуэрра наполнял своих режиссеров как художник, как поэт, он дал свои собственные образы кинематографу.

Сантарканжело. 1985 г.

Лора очень сильно переживает, что все идет не с той скоростью, как бы ей хотелось. Вот, например, издание полного собрания его сочинений. Она говорит, что Тонино никогда этого не хотел, считал, что полное собрание сочинений при жизни — это могила для писателя. Теперь же, считает она, собрание сочинений — не могила, а памятник.

* * *

Тонино терпеть не мог получать премии. Вообще к кино он относился просто как к работе, своим главным делом считал литературу, поэзию. «Все это для шутов», — говорил он про премии. Например, четыре раза не поехал получать «Оскара», но всегда гордился тем, что Пазолини включил его в свою антологию ста великих поэтов современности. Мне кажется, ему было обидно, что в кино в конечном итоге все принадлежит режиссеру. Но я убеждена, что многие образы того же Феллини родились от слов Тонино. Тонино говорил: «Если ты посоветовал поставить на фоне белой стены человека в белой рубашке — это уже идея. Более того — это начало стиля».

Очень смешно Тонино получал высшую награду Италии — Большую Звезду. Ему позвонил префект Равенны и сказал, что жена президента Италии приглашает его на обед. Тонино пришел ко мне удивленный: «Лора, представляешь, жена президента зачем-то хочет со мной поесть!» Мы приехали в Равенну. Тонино пошел в мэрию, а я со своей подругой — смотреть мозаики. Через какое-то время подходим к мэрии и видим, что выходит Тонино с алмазной звездой на груди. Оказывается, он бродил по мэрии, заглядывал в разные помещения и искал жену президента. Зашел в одну дверь и наткнулся на президента. «Здравствуйте, — говорит — я ищу Вашу жену». А президент отвечает: «А я Вас жду, мы будем вместе обедать». Тут вдруг заиграли фанфары, внесли флаги, прибежали какие-то люди. И выносят Звезду. Вот так примерно Тонино получал награды.

Лора рассказывает мне, что ей удалось за эти два года, и мне кажется, что она дает своеобразный отчет себе самой. Вот провела фестиваль «Очарованные Тонино». Все лучшие мультипликаторы приехали и проводили мастер-классы в университетах Урбино и Турине, говорили о Тонино. Он очень любил мультипликацию, и вот Лора решила сделать фестиваль — провела его в прошлом году и проведет в этом.

Лора и Микеланджело Антониони

Потом был изумительный фестиваль в Грузии в Никози. «Там замечательный владыка — дивный голубоглазый молодой епископ, — рассказывает Лора, — и под его руководством обездоленные дети, воспитанники монастыря, сделали мультипликационный фильм. Я привезла туда выставку Тонино, в основном это были эстампы. Там и пели, и был вкусный стол, и застолье у владыки. Я выставку, естественно, подарила этим ребятам, чтобы у них были радужные картинки Тонино, чтобы они могли рисовать, и, может быть, потом они сделают маленький мультипликационный фильм. В этом году я хочу их пригласить в Италию. И еще я подумала, как хорошо, если бы здесь были фонари-лантерны Тонино, как в Ясной Поляне. Нужно это сделать». Еще Лора создает фонд Тонино Гуэрра в Москве и планирует его новые выставки. Мечтает учредить премию «Амаркорд» и проводить ее поочередно в Москве и в Венеции.

* * *

Когда человек уходит, он не умирает, потому что любовь остается. Я пережила страшные и трагические моменты. Когда я его везла уже в крематорий, то сказала: «Вот, Тониночка, в фашистском концлагере ты этого избежал, а сейчас нет». Я собирала свои слезы в ладони, и этими слезами увлажняла гроб, чтобы ему было там не так жарко. И так обожгло его тельце в этой печи! Туда, вниз, никого не пускают, но я была настолько убедительна в том, что должна его проводить до конца, что меня пустили. Потом под уже цветущим миндалем я пересыпала прах своего мужа серебряной ложкой в вазу с названием «Для одного цветка только», которую сделал Тонино своими руками. Потом я опустила ее в нишу в скале. Как я все это выдержала? Я обмыла эту скалу морской водой, которую мне привезли, обмазала оливковым маслом. Джанни, мой друг и наш Дон Кихот, он никому не дал прорубать в скале эту нишу, он сам пробивал ее отбойным молотком, и она оказалась мрамором. Он сказал: «Лора, поскольку я уже делаю, давайядля тебя тоже рядом сделаю нишу?» Я ему ответила: «Джанни, эта скала Тонино, я — только у ног». Горе и смех. Как будто бы всем руководил Тонино. И я получила в тот момент последний подарок от своего мужа. Когда я пересыпала прах, вдруг что-то не пошло. Джани, который держал надо мной зонтик, сказал: «Посмотри, что мешает». Это было кольцо с пальца Тонино, оно мне вернулось расплавленной золотой слезой. Я ношу его сейчас на груди в бархатном мешочке.

Володя Наумов у нас, на горе в Петрелле Гвиди

Наша связь с Тонино имеет абсолютно реальные подтверждения. Я получаю от него знаки и весточки. На девятый день я листала две книжки Тонино 46-го и 48-го года выпуска, которые мне принес гробовщик — он мне их подарил, потому что они стоят очень дорого. И я наобум открываю первую страничку и читаю: «Одна старушка, идущая по старому городу там, наверху, между домов, у нее нет дома своего, но сегодня она счастлива, потому что в складках ее юбки — ключ от дома в раю, который ей сбросил латунный ангел с колокольни на площади». А на картинке — ключ, нарисованный Тонино. Разве это не знак? Или вот еще: когда я в первый год в Рождество иду одна — ты знаешь, как в праздники тяжело быть одной, — с книжкой ложусь, и чувствую что-то мне мешает, запуталось в волосах. Я стряхиваю волосы рукой, а оттуда вылетает бабочка. Это опять подарок Тонино.

Тео Ангелопулос и Тонино Гуэрра получают очередную Золотую пальмовую ветвь в Каннах

Это удивительные связи. Я думаю, что у нас с ушедшими от нас любимыми людьми просто разные вибрации, и мы замечаем только явные знаки, а они их посылают ежеминутно. Они живут нами. В Персии, где одна из самых древних религий, так было принято: очень радостно думать об ушедших, рассказывать им сказки с тем, чтобы их действительность там наполнялась, а они оттуда посылали нам свои видения. Вот я возвращаюсь из Москвы, от друзей, и я бегу к скале Тонино, я начинаю ему рассказывать обо всем: вот идет дождь, цветет ранний миндаль, мне грустно… И слышу голос Тонино, который говорит: «Лора, жизнь хороша только тогда, когда ты преодолеваешь трудности. Тогда она имеет смысл». Эту фразу Тонино я слышу всегда, и это меня вытягивает. Я чувствую его защиту, участие и любовь. Наш сад — миндальный, Тонино говорил, что мы живем внутри букета. Через два дня после его смерти, когда было совсем невыносимо, я выбежала из дома и закричала: «Тонино, дай мне знак, отзовись, пожалуйста». За мной выскочила Николетта, моя помощница, обняла меня за плечи: «Лора, не плачь!» И вдруг на наших глазах внизу, где течет река Мареккья, стала рождаться радуга. Яркий солнечный день, ни дождинки — откуда радуга? А она пересекает реку и останавливается на том берегу. Мы с Николеттой замерли. Я простояла так час и двадцать минут, потому что эта радуга была самая долгая в моей жизни. Я знаю, когда Тонино на меня сердится, потому что я сама на себя сержусь, знаю, когда он меня оберегает и дает мне силы.

А недавно с Лорой случилась история, заставившая ее друзей поволноваться. Ей предстояло обследование — колоноскопия (это когда просвечивают кишечник). Она потом рассказала, что очень не хотела в больницу, все тянула время, вечером пошла прощаться с садом. А в саду у нее расставлены лампы, которые заряжаются от солнца, вечером они похожи на светлячков. В этот вечер лампы не горели, хотя день был солнечный. Утром долго не могла найти направление на обследование, с Николеттой перерыли весь дом, его нигде нет. Потом по возвращении, она нашла его в книге Тонино. На поезд, отходящий в Милан, Лора опоздала. Казалось бы — все против этой поездки! Но упрямая Лора все-таки добралась до врача и легла на обследование. И что? Это медицинское «светило» случайно проткнул ей кишечник, начался перетонит. — Лора очень тяжело болела, долго не могла подняться. Но больше всего ругала себя за то, что не поверила всем эти знакам и предупреждениям, которые ей, как она абсолютно убеждена, посылал Тонино. Он просто кричал ей — не надо ехать! А Лора не послушалась.

* * *

То же самое могла бы тебе сказать Энрике Антониони, жена Микеланджело, — у нас очень похожи с ней судьбы, у нее свои отношения с мужем, которого уже нет шесть лет, — через свет, через знаки. Когда есть любовь, есть эта связь. Уход Тонино — это страшная пустота вокруг, но его присутствие, его энергия, которая постоянно заряжает, проявляется и сейчас, но по-другому. Пустота заполняется новыми, дотоле не испытанными чувствами. Это во многом зависит от жизненного таланта: умеешь ли ты эту пустоту заполнить или нет. Я очень стараюсь. Я себе сказала: «Горе больше тебя, Лора, но, если ты любишь Тонино, ты должна выжить». Конечно, моя жизнь сегодня очень изменилась. Я всегда была королевой, потому что жить с поэтом — это уже избранность. Куда бы мы ни приезжали, всегда была масса привилегий: роскошные гостиницы в Венеции, например, были бесплатными, если я задолжала в овощной лавке — это прощалось. Сейчас этого ничего не стало. Исчезли какие-то люди, для которых был важен престиж от общения с Тонино. Раньше богатые люди щедро жертвовали, в надежде что-то получить от этого для себя лично. Сейчас я с трудом нахожу деньги на наш фонд, на выставки, на создание музея. Все выходит наружу. Один простой человек в Италии, который много лет каждый день утром приносил Тонино две буханки горячего, свежепахнущего хлеба, эти два года мне их тоже приносит. Или вот пришел электрик и сказал: «Мне приснился Тонино и велел, чтобы я у вас работал бесплатно». Вот эти люди остались. Остались близкие друзья: они звонят, помогают, делают все для фонда.

Уже в Романье, после Рима. 1986 г.

Когда я появлялась с Тонино — это одно, а когда одна… Но мы все никакие не вдовы, мы остаемся женами гениальных людей. Для меня Наталья Солженицына — жена, так же как и другие. До последних своих дней я буду женой Тонино. И никогда — вдовой.

Нина Вишневская

«Сердечное дело хирурга Вишневского»

Нина Вишневская носит фамилию, может быть, самую известную в мировой медицине. Старший Вишневский, Александр Васильевич, придумал мазь, запах которой мы знаем с детства, изобрел местную анестезию. Его сын, Александр Александрович, первым в России провел пересадку и операции на открытом сердце, придумал новокаиновую блокаду, внук делал первые операции лазером. Два крупнейших медицинских института в России носят имя Вишневского. Мужская линия династии хирургов Вишневских оборвалась два года назад. Остались одни женщины. Нина Вишневская стала одной из последних хранительниц этой знаменитой фамилии. Кто эта женщина и как она появилась в жизни хирургов Вишневских?

* * *

Нина Андреевна. 1965 г.

Андрей Дмитриевич Дубяго, отец Нины Андреевны. 1931 г.

Мой папа называл его Шурка. «Вот, — говорит, — Нина, встречай! Шурка приехал». Мне было лет двенадцать. Вошел большой мужчина, с мороза от него холодом повеяло. Руки у него были такие очень сухие. Посмотрел на меня и так весело говорит: «Бывают же такие красивые дети!» Я у папы потом спросила: «А разве я красивая?» Папа говорит: «Конечно, красивая, даже Сан Саныч в тебя влюбился». Пошутил, называется….

Когда гость ушел, папа рассказал мне, что это знаменитый хирург Александр Александрович Вишневский. Или просто Сан Саныч. Они вместе учились в Казанском университете после революции, и даже играли в одной футбольной команде. Сан Саныч часто к нам в гости приходил. Так что я его помню с раннего детства. А потом папа заболел. Много лет утекло с той моей первой встречи с Александром Александровичем, у меня уже у самой рос сын. Папа прошел войну, всегда был совершенно здоровым человеком, а тут в одночасье слег, его увезли в больницу с инфарктом, и он оттуда все никак не мог выйти. Все хуже и хуже становилось. Сгорал прямо у нас на глазах. Однажды я пришла к нему в больницу, а он мне говорит: «Беги за Шуркой!» Ну, я и пошла в институт Вишневского к Александру Александровичу. Он, когда меня увидел в коридоре, быстро провел в кабинет, тут же вызвал главного терапевта, Николая Семеновича Молчанова, мы втроем сели в машину и поехали к папе. Они его там смотрели, проверяли, а я опять сидела в коридоре. Вышли мрачные, и Сан Саныч мне говорит: «Подготовь маму и возвращайся». Я заплакала, а он меня посадил в свою машину и отвез домой. Я вернулась. Папа умер у меня на руках.

Нина Вишневская, в девичестве Дубяга, — из дворян. Или как она говорит о себе сама: из советских дворян. Потому что, как известно, все русские дворяне — в Париже, а она там впервые побывала только недавно. Однажды, правда, уже было совсем собралась — в 90-е, но в Плехановском институте, где тогда Нина Андреевна преподавала, ее пригрозили уволить, если поедет. «Вы чего в этом Париже не видели?» — спросили строго. «Ничего я там не видела, — ответила Нина, — я там вообще не была». «И не надо!» поставили точку в деканате. Вообще это дворянское происхождение, которое у нее на лице написано крупными буквами, Нине всю жизнь только мешало. Подозрительно это для советской школьницы-студентки-аспирантки-кандидата наук иметь такое прошлое, а плюс к нему такую несоветскую внешность… Поэтому все в жизни давалось не так просто и не с первого раза.

Но у нас все женщины в роду железные. У бабушки по папиной линии было шестеро детей, и она знала восемнадцать языков. Она была женой ректора Казанского университета — именно в тот момент там учился Владимир Ильич Ульянов-Ленин. У бабушки были больные легкие, и каждое лето она ездила на Болеарские острова. Я как-то с детства это слово выучила, хотя знать не знала, что это за острова такие и где они есть. Да и бабушку с дедушкой я не застала — они умерли еще до НЭПа.

Другая бабушка, мамина мама, была почти целиком немка и абсолютно несгибаемая дама. Мама ей под стать, еще тот характер… Когда маме было шестнадцать лет, она вступила в общество самоубийц в Казани, там было полно наркоманов и людей совершенно ненормальных. И бабушка ее силой увезла в Москву. И здесь у мамы случился роман со шведом. Они жили как муж и жена, хотя свадьбу еще не сыграли. Не успели. Шведа этого посадили, и он повесился в тюрьме. Мама чуть сама не повесилась от горя. Но больше всех была в ужасе бабушка. 1929 год. Ее дочь — невеста (считай жена) повесившегося в тюрьме шведского подданного, а энкавэдэшники уже стали сажать всех подозрительных. И тогда бабушка вспомнила, что у мамы остался в Казани ухажер, безумно в нее влюбленный. О его неудачном романе с дочкой ректора университета весь город судачил. И вот бабушка вызывает парня в Москву. Как жениха. Просто рукой железной заставляет приехать и жениться на маме. Хотя его заставлять не нужно было, он маму обожал, всю жизнь обожал. А вот мама… Она все еще любила того человека, и замуж за папу не хотела, и детей от него не хотела. Поэтому мы с сестрой родились такие как бы нежеланные. Ей было на нас глубоко наплевать. Она отвела нас, конечно, в школу, но потом в этой школе и не была ни разу. А мы так старались! Были круглые отличницы, обе окончили школу с медалями. Маму это мало интересовало. Наташу — мою сестру, мы близнецы с ней, — вообще дедушке отдали на воспитание, когда ей было восемь месяцев. Дедушка обожал Наташу и жутко ее баловал. С ней же все время что-то случалось. Однажды окунула затылок в горячий бульон. Ожоги лечили месяца два. Потом попала в больницу со скарлатиной. Так дедушка под окнами этой больнице стоял день и ночь, был весь снегом засыпан. Маме сказали, что дочка ваша выздоровеет, конечно, а вот за отца не отвечаем…

Родители Нины Каспаровны Элохен, матери Нины Андреевны. 1902 г.

Мама рисовала, пела Вертинского и шила очень хорошо. Папа ей не разрешал работать, он вообще всю жизнь пылинки с нее сдувал. Домом она тоже совершенно не занималась. Однажды пришла к нам врач. Говорит, как хорошо у вас, светло. Отчего так? Мама потом долго смеялась: «Вот странная врачиха, даже не заметила, что у нас нет занавесок». Маме было все равно, есть занавески или нет занавесок. У нас была большая трехкомнатная квартира за Соколом. Детьми занимались няня и дедушка. Но все равно каждое лето на две смены — а это целых восемьдесят дней — нас отправляли в пионерский лагерь. Это была жуткая тоска! Они нас там все время муштровали, на какие-то линейки водили, военные игры устраивали… Наташка все время болела, валялась в изоляторе, а я ей зарабатывала шоколад, участвуя в разных соревнованиях — бегала быстрее всех, хоть и не была особо спортивной. И прыгала в длину хорошо. Мне давали в качестве приза американскую шоколадку, и я несла ее Наташке. Какая же в этом лагере была скука! Я придумала кружок. Ночью вокруг меня собирались девочки, сидели на своих кроватях как совы, а я им рассказывала разные истории, сказки. Иногда мы смотрели в кинозале трофейные фильмы, и среди них было много по-настоящему хороших, я тогда сильно «продвинулась» в области мирового кинематографа. Но этим, пожалуй, развлечения и ограничивались. Поэтому мы все ждали с нетерпением «родительских дней», но приезжал всегда только папа, очень веселый, привозил подарки всякие. А мама почти не приезжала. Но я всегда в этот день шла к воротам и с восьми утра ее ждала. Стояла около забора и плакала. Очень я любила маму, безумно.

Шла война. Из военной жизни Нина помнит девушек-летчиц в пилотках, которые управляли «Мессершмиттами» и бросали на людей бомбы. Эти летчицы так низко направляли свои самолеты к вагонам поезда, в котором семья вместе с другими пассажирами ехала в эвакуацию, что можно было легко разглядеть их лица. Эти лица врезались Нине в память. В теплушках было огромное количество вшей, она столько потом в жизни не видела. «Теперь, — говорит, — когда вижу евро, сразу вспоминаю как те вши вереницей ползут. Знак евро — просто настоящая вошь нарисованная». Во Фрунзе, где жили в эвакуации, самым интересным были верблюды. Как они коварно плевались. Идет этот верблюд такой спокойный, невозмутимый, потом вдруг быстро оборачивается и… тьфу прямо в лицо. А слюна у него такая вязкая, отмыть невозможно. Вспоминается из всего военного ужаса почему-то смешное и трогательное — как мама (красавица, из немецких дворян) обматывала руку тряпкой и совала эту руку в топку, чтобы сварить кашу в котелке. И ничего ей не делалось. А какой-то мужик попробовал сунуть, у него вся рука обгорела. Жили в гараже, потому что другого жилья не было. Машины, масло, бензин. А еще мухи. Дизентерия началась, потом однажды чуть не погибли… Выжили только благодаря маме, ее характеру и силе воли. Время было тяжелое, а вспоминается все светло, с легкой грустью. Вспоминается не война, а детство…

* * *

Когда папа умер, я вышла замуж за Сашу Аронова. Не очень хотела выходить, а вышла. У него тоже не так давно умер отец, и это нас сближало. Я очень тосковала по папе, и мне казалось, что Аронов меня как никто другой может понять. Саша — замечательный поэт, песню «Если у вас нету тети» на его слова знают все, она звучала в фильме «Ирония судьбы». Он работал в газете «Московский комсомолец», был блестящим журналистом, очень общительным, интересным человеком. Еще он был умным и талантливым, так здорово говорил — красочно, остроумно, — всех знал и все мог объяснить. Но главное — он был в меня сильно влюблен. Мама даже говорила, что Сашка готов в лепешку за меня разбиться. Так, наверное, и было. Ведь я ему много горя принесла, а он ничего, терпел. Был вот так ударен одним человеком на всю жизнь. Это, между прочим, счастье для того, кто ударен. Но это я лишь сейчас поняла… А тогда я только и понимала, что очень хороша собой, достойна самой лучшей любви и всех этих ухаживаний невероятных, да и вообще — впереди целая жизнь. Можно и замуж выйти, раз уж он так добивается, а там посмотрим… Кроме того папа меня воспитывал в строгих правилах.

Нина Андреевна с мамой, Ниной Каспаровной

Мне вообще всегда нравились умные. И талантливые. Если честно, больше всего мне нравились поэты, потому что, несмотря на то, что я училась в техническом институте, очень интересовалась поэзией, да и вообще литературой. Шекспиром, Гете, Гейне. Тогда были в моде разные литературные объединения и кружки. В них собирались поэты и их поклонники, читали стихи, обсуждали, разговаривали. Кстати, мы с Сашей Ароновым там и познакомились — в литературном объединении «Магистраль». Мне очень мешало, что у меня нет мечты о какой-то профессии. Я ничего такого особенного не хотела, в отличие от Наташки, которая всегда стремилась стать химиком, опыты всякие делала прямо с детства. Она в химический и пошла. А я в первый попавшийся технический. А на самом деле, кроме поэзии и поэтов меня в то время ничего больше и не интересовало. А поэты интересовались мной. Потому что я была красивой и могла оценить их творчество.

Нина Андреевна. Пионерский лагерь. 1950 г.

И вот однажды мы пришли с Сашей и моей подругой Олей в кинотеатр «Ударник». Перед сеансом началось выступление поэтов. Такое тогда часто бывало, на этот раз приехали какие-то новые из Ленинграда. Человек шесть или семь. Мы их знать не знали и сели в последний ряд, чтобы поболтать до начала кино. Сидим. Они читают. И вдруг я услышала странный такой, слегка картавый голос.

Плывет в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада.

Просто потрясающие стихи, и голос завораживающий. Я спрашиваю у Саши: «Это кто?» Он отвечает: «Иосиф Бродский». Сашка же всегда все знал. Тогда я говорю Оле: «Пошли в первый ряд, жутко поэт интересный». Ну, мы и пошли, расселись, красавицы такие… Поэты эти ленинградские нас, конечно же, пригласили после кино «куда-нибудь»», а мы их повели на квартиру к Оле и ее мужу. Саша тоже с нами пошел, конечно. Там мы веселились и праздновали знакомство. И все опять стали читать стихи. Потом танцевали. Бродский, мне кажется, больше всех выпендривался и прыгал прямо до потолка. Ноги длинные, рыжий такой… Он мне потом сказал, что специально передо мной старался выделиться, а я — ноль реакции. Какой ноль? Я в него тут же и влюбилась. Мгновенно. И роман наш длился до его отъезда в Ленинград. А потом я поехала к нему, и меня всем миром собирали: косынку дала Оля, перчатки длинные еще кто-то, пальто у меня было свое ничего себе… Бродский был поразительный во всем, очень необычный. Очень образованный, независимый совершенно. И какой-то хрупкий одновременно. Такое сочетание высокомерия и робости вдруг. Ну и, конечно же, стихи! Гений. Как можно было в него не влюбиться? Сколько мы прошли с ним по Ленинграду… Куда-то ездили ночью на пароходе, на вечера поэтические ходили. Саше я, конечно, во всем призналась. Хотя чего тут было признаваться — все только и говорили, что о нашем романе. Но и у Бродского я была не единственная. Уже существовала эта Марина Басманова, я вклинилась в их роман. Может быть, они поссорились перед его приездом в Москву, может, еще что-то, но вскоре Марина возникла снова и… у нас все закончилось. Я уехала в Москву, а Бродский остался в Питере. Мы потом с ним еще много раз встречались. А в 89-м году я поехала с сыном в Америку и познакомила его с Бродским. Я запомнила, как Иосиф сказал тогда что «Гудзон — это моя Нева». Рассказал мне как умерли его родители. Я их хорошо знала, часто в доме бывала до и после отъезда Бродского. И все. Конец истории.

Нина Андреевна. 1956 г.

Но разве в двадцать пять лет может одна любовная история закончиться так, чтобы не началась другая? Потом — рождение сына, развод с мужем… Нине надо было растить ребенка, полагаясь лишь на себя. Кормить его, водить в детский садик, самой на работу успевать… Еще нужно было закончить диссертацию и вообще как-то жить. В один момент из молоденькой красотки — умной, образованной, начитанной, совсем даже не легкомысленной, просто так получилось — Нина превратилась в одинокую женщину с ребенком на руках и проблемами…

Иосиф Бродский. 1964 г.

— Образовалась пустота. Я ее заполняла работой. Подошла защита диссертации, и я, заканчивая ее, не спала 19 ночей подряд. Плюс — ребенок, которому все время нужно внимание. От переутомления заболела. Что-то странное со мной сделалось. Болело сердце, все время болело. Слабость страшная, тахикардия, ноги и руки холодели. Каждую ночь приезжала «Скорая». Мне казалось, что я умираю. И никто не мог меня вылечить, даже понять толком, что происходит. Я страдала, страдала, а потом пошла в институт к Александру Александровичу. Как тогда, когда папа заболел. А куда еще идти? И также села в коридоре. Он вышел, увидел меня, сказал, чтобы ждала, пока он примет тех, кто записан. Я сидела и ждала, потому что уже не знала, куда мне еще податься, и на Вишневского была последняя надежда. Он мне потом сказал, что я тогда выглядела ужасно — как итальянская проститутка. Волосы висели патлами, одета во что попало… В итоге он меня посмотрел и говорит — кладу тебя в больницу. Я обрадовалась, но тут он добавил, что сам должен, к сожалению уехать. В отпуск с женой. И вернется только через месяц. Я предложила дождаться его приезда. Но Вишневский так строго сказал: я не хочу рисковать, а здесь будешь под присмотром! Пришлось согласиться на госпитализацию. И сразу вокруг меня все закрутилось, Вишневский велел приготовить для меня свою «блатную палату», начались уколы, капельницы и все такое. Я настроилась проваляться тут месяц без дела, а через три дня прошел слух, что Вишневский вернулся. И сразу же стали известны подробности. У него умерла жена. Упала на теннисном корте. Тромб оторвался.

* * *

Потом он вспоминал, что когда летел с гробом в самолете, почему-то подумал: мои дураки наверное ее выписали, а я ей не сделал операцию… А я помню, как мы смотрели из окна палаты на вереницу машин, увитых венками и усыпанных цветами. Хоронили Лидию Александровну. А через несколько дней Вишневский пришел в институт и первой меня вызвал на операцию. И сделал мне свою знаменитую новокаиновую блокаду. И знаете какое чудо? С этого момента у меня больше никогда в жизни не болело сердце. Уже сорок лет не болит. Полгода никто не мог меня вылечить, а после блокады все закончилось навсегда. Приступы прошли, а потом и страх, что они повторятся. И страх, что я умру, а Андрюша останется один — тоже исчез. Я стала оживать. И тут такой интересный случай произошел: вызвали меня к кабинет Вишневского. Прихожу и вижу, что они сидит мрачный и пьет коньяк. Налил мне тоже рюмку, давай помянем Лиду, говорит. Ну, выпили, помянули. А потом он меня попросил ему что-нибудь рассказать. А что «Да, что хочешь, — говорит, — просто рассказывай». А я в это время читала книгу Манна «Иосиф и его братья», я ему и стала ее пересказывать. Он заинтересовался. И так стало повторяться каждый вечер. Я как Шехерезада вещала ему разные истории — не только из книг. Про папу рассказывала, про Казань, про свою жизнь… Я даже к этим вечерам специально готовилась. Такая у нас получилась тысяча и одна ночь. Потом меня выписали. А он мне стал звонить, интересоваться здоровьем, какие-то продукты на ноябрьские праздники прислал. А потом пригласил поехать с ним в Ясную Поляну. Я поехать поехала, а там вдруг ужасно расстроилась, что Андрюшу одного с няней оставила, а вдруг что-нибудь случится — а я тут с каким-то чужим мужчиной время провожу… Зачем? Что он вообще от меня хочет? «Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, — говорит Александр Александрович. — Неужели не понятно?»

Ей было непонятно. Ну, во-первых, разница в возрасте огромная. Вишневский ей в отцы годился. Во-вторых, планов замуж выходить не было. Диссертация, работа, может быть, даже эмиграция, но замуж? Да еще за человека, жизнь с которым потребует всю ее целиком. Со всеми ее интересами, планами, пристрастиями и увлечениями. Теперь он будет определять, куда идти, чем заниматься, как жить. От нее же ждут безграничной преданности, верности, порядочности и дисциплины — до конца. Ей, конечно, слов таких никто не говорил и ультиматумов не ставил. Но было и так понятно, что от нее ждут обещания. Потому, что она такой человек — если пообещает, то обмануть не может. Поэтому Нина попросила со свадьбой обождать. Просто пожить вместе, проверить, что из этого получится. А тут еще она стала замечать, что какие-то люди за ней следят, за спиной идет явная возня, вопросы задают, в документах роются… Потом она поняла, что это кагэбешники. Ведь она не за кого попало замуж собралась. Вишневский — врач с мировым именем, академик. Главный хирург Министерства обороны. Депутат Верховного совета, член партии и Герой Социалистического Труда… А тут какая-то Нина Дубяга. Вот и стали изучать ее персональное дело. А она решила, что это Вишневский их попросил справки о своей невесте навести, и страшно оскорбилась.

* * *

Однажды вечером Александр Александрович пришел домой с какого-банкета. Навеселе. И, видимо, эти соглядатаи опять ему про меня что-то напели, потому что он был явно не в духе. Я сидела за столом, писала что-то. Срочная работа, надо успеть к утру. Он меня что-то спросил, я отшутилась. И вдруг он как схватил за плечи, к себе развернул, платье порвалось. Я вскрикнула. Ребенок в соседней комнате заплакал. Няня прибежала… Скандал, да и только! И я тут просто озверела. Схватила стул и ударила этим стулом об пол. Стул — вдребезги, какая-то деревяшка отлетела, задела очки Александра Александровича, они упали на пол и разбились. Наступила тишина. Я заявила, что не желаю больше терпеть всех этих подозрений, наблюдений и прочих проверок. Если я его не достойна, то пусть скажет, и я уйду прямо сейчас! Он вышел.

Потом слышу, что плачет в соседней комнате и говорит няне: «Вот, Лидка умерла, а какая-то б… разбила мне очки!» Мне стало его ужасно жалко и почему-то одновременно ужасно смешно. Ах так, думаю, завтра же заберу ребенка и уйду. Хотя, конечно, Андрюшка очень к Александру Александровичу привязался. Да и Вишневский его любил, заботился.

Утром приготовилась к скандалу. И что вы думаете? Никакого скандала. Наоборот. Мы попросили прощения друг у друга, и с тех пор мужа моего будто подменили. Если раньше мое слово ничего не значило, то тут вдруг обнаружился во мне блестящий ум. Всем родственникам было запрещено делать мне замечания и давать оценки. Он стал со мной советоваться, интересоваться моим мнением и учитывать мои планы. Он стал внимательным, по отношению ко мне не позволял даже малейшей грубости. Я теперь только и слышала: спросите у Нины, как Нина скажет, так будет, она знает лучше… А всего-то один удар стулом. И смех и грех. Вскоре мы официально зарегистрировали брак, Андрюша стал Вишневским. Я взяла в руки хозяйство, весь быт. И все, что я обещала Александру Александровичу, — я выполнила.

Конечно, это было непросто. Молодая. Веселая. Хотелось туда поехать, сюда помчаться, посидеть, потанцевать, выпить хорошего вина с подружками… Нельзя. Каждый поступок нужно обдумать. В каждой ситуации знать, как себя правильно вести. Не обращать внимания на зависть. Разговоры всякие типа — отхватила богатого и известного — не замечать. На первом месте — его дела, его работа, его жизнь. Ей — что останется. «У меня было ощущение, что меня взяли в железные руки», — говорит Нина. Но это был ее выбор. И ее жизнь.

* * *

Я его не оставила ни на минуту. Ездила с ним всегда и везде. Заботилась, делала все, что могла. Любила ли я его? Это, конечно, не было страстной какой-то любовью юной девушки. Это было другое чувство. Но оно точно было. С того момента, как мы стали жить вместе, я всегда чувствовала себя под защитой. Жизнь стала спокойной, стабильной, устроенной. Вишневский был абсолютно неординарный человек, в нем был такой масштаб, размах, мощь необычайная. Настоящая глыба. Я это понимала, ценила и уважала его безгранично. Его обожали и все его сотрудники. Он был строгим начальником, но очень справедливый. Я помню такой случай. Молодой врач, сын его фронтового товарища, во время дежурства напился. И устроил настоящий дебош, перепугал больных. «Наверху» потребовали, чтобы Вишневский его уволил. И это было бы правильно. Но Александр Александрович решил по-своему: он перевел провинившегося в ожоговое отделение, где работать было в сто раз трудней, чем в хирургии и, несомненно, не так престижно. Кроме того, с этих пор Вишневский стал обращаться к нему не на ты, а на Вы. Тем самым он продемонстрировал дебоширу, что никаких теплых и дружеских отношений между ними теперь быть не может. И это было самым большим наказанием.

* * *

И другая история про его принципиальный характер связана с наши водителем. У того сын вышел из тюрьмы и тут же снова попал в милицию. Шофер попросил Александра Александровича вызволить парня. Вишневский, который всегда всем помогал, все время за всех заступался, устраивал в больницы, звонил — категорически отказался вмешиваться в это дело. Мою робкую попытку замолвить словечко — «он ведь не убивал, он просто рядом стоял» — Вишневский резко пресек: «Он не просто рядом стоял, а с ножом. Просить за него не буду!»

* * *

Мой подруги всегда завидовали мне: твой Сан Саныч никогда на тебя не обижается, с ним поругаться невозможно! Это было правдой, но не потому, что Вишневский был «подкаблучником» — просто ему было некогда обижаться, он все время был занят работой, считал, что есть дела поважней, чем выяснять кто прав, а кто виноват. Он вообще умел прощать людям слабости, не замечать их недостатки. И был всегда окружен друзьями, коллегами, учениками, бывшими пациентами… Я почти не помню случая, чтобы он с работы пришел один, а не с толпой. Несколько раз среди наших гостей были люди выдающиеся. Например, в начале 70-х в Москве проходил мировой конгресс хирургов, и я принимала в квартире на Спиридоновке врачей с мировым именем — Дебейки, Вальдони, Кули… Александр Александрович свободно говорил с ними на немецком и французском. Мне отводилась роль радушной хозяйки дома. Но, должна признаться, что кулинария не была моим коньком. Единственное, что я научилась хорошо готовить, — заливную рыбу. Но не будешь же встречать гостей одной заливной рыбой, а по ресторанам тогда ходить было не принято… Поэтому пришлось освоить беляши, пельмени и другие блюда. Как-то приспособилась. Однажды, правда, когда принимали главного чешского хирурга, просто поехали с Наташкой в «Арагви» и привезли все из ресторана. Но это было исключение из правил.

А. А. Вишневский. 1969 г.

Александр Александрович был в еде неприхотлив, все, что я ему готовила, съедал с удовольствием. Сам он готовкой никакой не занимался, только делал иногда мясо кабана. Он же был охотником. Они даже однажды с маршалом Гречко, он был нашим соседом, ездили на охоту.

Александр Александрович Вишневский и Нина Андреевна. 1970 г.

С моим сыном у них тоже сложились хорошие отношения, слава Богу. Александр Александрович Андрюшу уважал — за начитанность, острый ум, чувство юмора. Однажды Андрей заболел очень серьезно, и срочно нужен был антибиотик. Речь просто шла о жизни и смерти. И Александр Александрович в течение дня добился, чтобы это лекарство ему привезли чуть ли не из Америки, и, я считаю, этим спас нашего ребенка. Как я могла все это не ценить, не дорожить тем, что имею? Я была Александру Александровичу несказанно благодарна. И благодарна по сей день. Вот вы спрашивали, в чем секрет моего брака. Я и сама иногда думаю: почему одни связи рвутся, а другие остаются на всю жизнь? Из собственного опыта я точно знаю, что только люди, что-то испытавшие и перенесшие страдания, способны оценить заботу, любовь, жертву своего партнера. Александр Александрович ведь не только спас меня от смерти, он и от жизни — той, которая у меня могла бы быть, — меня уберег. Смею надеяться, я тоже ему помогла в нелегкий момент. Второе важное правило — полное доверие. Вот Саша Аронов мне когда-то сказал: «Я все время живу с ощущением, что ты сейчас войдешь и скажешь: я от тебя ухожу!» Так жить нельзя. Жить можно, только абсолютно доверяя своему мужу или жене, не подозревая за спиной предательства, не ожидая удара или каких-то других неожиданностей. Любовь для меня — это не загадка, которую нужно все время отгадывать, а глубокие, понятные и стабильные отношения. И последнее — отношения должны быть веселыми. Не имеет смысла делать что-то через силу или из-под палки. Только в том случае, если вы вместе можете посмеяться, быть легкими и беззаботными, — у брака есть шанс на долгую жизнь. Вместе нужно уметь радоваться, а не преодолевать препятствия… Мне повезло, что я легко приняла свою новую жизнь — пошла за ним, ни о чем не сожалея, не говорила никогда «а как же я?». Я стала номер два, и меня это вполне устраивало. Его жизнь стала моею, и я не представляла себе другой судьбы. Единственное, что меня беспокоило тогда, — здоровье Александра Александровича… И когда он приехал из Америки с лицом белым, как полотно, — ужасно испугалась. «Тебе плохо», — спрашиваю. Он говорит: «Мне хорошо! Вот тебя увидел и хорошо». Я вроде бы успокоилась, но стала его с тех пор на работу провожать. От двери квартиры до служебного подъезда. Александр Александрович изменился, был всегда веселый, энергичный, а тут вдруг ссутулился, как-то одряхлел. Наверное, это был микроинсульт, там, в Америке случился. И никто не заметил. Вот как бывает — сапожник без сапог. Скольким он людям помогал — а на свое здоровье наплевал. Потом второй инсульт. Его забрали в больницу, я с ним там ночевала. Потом он потерял сознание. И больше не вернулся. Так и ушел без сознания. А я вот живу. И чем больше времени проходит, тем я лучше понимаю, что я сделала правильный выбор. Мне не стыдно за свою жизнь. По-моему, это не так уж и мало для счастья.

Ирина Шостакович

«Щит для гения»

Мое первое удивление: вот так просто я могу взять и позвонить вдове Дмитрия Шостаковича? Ее телефон мне дали в Союзе композиторов. Это было как если бы я могла позвонить домой Чайковскому или Глинке, Баху или Моцарту… Для меня имя Шостаковича — в этом ряду. Классик. Гений. Мировая величина. Я позвонила. Ирина Антоновна Шостакович оказалась скромной, в высшей степени интеллигентной и, как обнаружилось при встрече? очень красивой дамой. Совсем не старушкой из прошлого века, не ворчливой и капризной «великой» вдовой, а деятельным, интересным и очень активным человеком — едва познакомившись, мы побывали с ней вместе на трех прекрасных музыкальных премьерах. Умным хранителем наследия своего гениального мужа и приятным собеседником. Ирина Шостакович, пережив тяжелые времена и события, осталась чудесной. И это было мое второе удивление. А потом я не переставала удивляться каждую минуту нашего с ней общения…

Вот, например, меня поразило высказывание об Ирине Шостакович Галины Вишневской, от которой, как известно, не так просто было заслужить комплимент. «Эта маленькая женщина с тихим голосом оказалась очень энергичной хозяйкой дома и быстро организовала жизнь огромной семьи, — пишет Галина Павловна в своих воспоминаниях. — Именно при ней Дмитрий Дмитриевич наконец обрел домашний уют и покой… Создав ему идеальную атмосферу для работы, она оградила его от всех хозяйственных забот, все годы безупречно, преданно относилась к нему и продлила его жизнь на несколько лет». Вот так. Дорогого стоит. Здесь же Галина Павловна рассказывает трогательную и смешную историю о визите к ним Шостаковича с Ириной.

* * *

«Вскоре после рождения внука Дмитрий Дмитриевич пришел к нам, и выглядел он необычайно смущенным. За обедом все выяснилось.

— Галя — обратился ко мне Слава — Дмитрий Дмитриевич сказал мне, что намерен жениться.

— Но это же прекрасно!

— И я то же самое говорю, но Дмитрия Дмитриевича смущает, что она слишком молода.

— Да, Галя, так неловко получается, она моложе моей дочки, детям стыдно сказать… Больше тридцати лет разница, боюсь, что стар для нее.

— Стары? Посмотрите, какой Вы орел! Если бы я не была замужем за Славой давно бы Вас окрутила. Стары! Да Вы же — Шостакович, и Вам всего 56 лет.

От этих слов он просто просиял.

— Тогда бы я хотел вас познакомить, Ириной ее зовут.

Буквально на другой день Дмитрий Дмитриевич и Ира пришли к нам. Это был их первый выход вдвоем. Она, молоденькая, тихая, сидела весь вечер, не поднимая глаз. Дмитрий Дмитриевич, видя, что она нам понравилась, что мы одобряем его выбор, становился все свободнее, радостнее и вдруг… как мальчик, робко взял ее за руку. При нас! Этот его жест я запомню навсегда: ни до, ни после я больше никогда не видела, чтобы Шостакович в каком-то внутреннем порыве прикоснулся к кому-нибудь — мужчине или женщине, не важно. Иногда лишь гладил по голове своих внуков».

Вишневская Г. Цит. соч. С. 317–318

* * *

Лев Лебединский, который и познакомил Дмитрия Дмитриевича с Ириной Супинской, из-за творческих и других разногласий вскоре перестал бывать в доме Шостаковичей, но всегда очень высоко и нежно отзывался об Ирине Антоновне: «Их брак стал щитом, за которым Шостакович надеялся спрятаться от жестокого мира… именно Ирина обеспечила Шостаковичу стабильность и комфорт и преданно ухаживала за ним во время его тяжелой болезни».

Э. Уилсон «Жизнь Шостаковича, рассказанная современниками»

В этой книге Элизабет Уилсон, в те годы бывшая молодой виолончелисткой, дочерью американского посла в Советском Союзе, пишет: «1962 год имел особое значение в жизни Шостаковича, он принес ему счастье в личной жизни. В начале этого года он познакомился с Ириной Супинской, молодой женщиной, литературным редактором издательства «Советский композитор». В ноябре этого же года они поженились. Ирина внесла в его жизнь свежесть и энергию юности и одновременно придала его быту стабильность и порядок. А поскольку здоровье Шостаковича все ухудшалось, на ее долю выпало ухаживать за ним, и она делала это тактично, заботливо и преданно».

Из книги Э.Уилсон «Жизнь Шостаковича, рассказанная современниками»

* * *

О том, что он очень болен, я не знала. Дмитрий Дмитриевич сказал: «Это так, пустяки». Он в самом деле не относился к своему состоянию серьезно. Я помню, что первое ощущение от его присутствия — как будто вышла на свежий воздух, такое легкое дыхание появляется. У нас оказалось много совпадений, скрещиваний — ленинградское происхождение, примесь польской крови, голодное и холодное детство и отрочество. Мы прошли параллельный путь, только с большим интервалом во времени. Мы были, конечно, из разного времени, но — из одной среды.

Когда я окончила факультет языка и литературы Педагогического института, в восьмой класс перешли дети, родившиеся в 41-м году, их было очень мало. Нам предлагали ехать по распределению в Среднюю Азию и преподавать там русский как иностранный. Со мной, кстати, институт в эти же годы заканчивали Юрий Визбор, Юлий Ким, Петр Фоменко, Ада Якушева. Большинство наших выпускников разошлись по издательствам. Так я оказалась в только что созданном издательстве «Советский композитор» в качестве литературного редактора. Вышла замуж. Там я оказалась среди музыкантов. Все окончили консерваторию, все говорили про Малера — мне неизвестного, и про Шостаковича — о котором я что-то слышала… Когда коллеги собирались и говорили — было интересно, но малопонятно. Тогда я решила взяться за самообразование. Для начала пошла и приобрела проигрыватель «Аккорд». В верхней крышке был динамик, а вниз ставилась пластинка. Я купила две пластинки: одна из них была четвертая симфония Малера, замечательная симфония — надо сказать, я ее до сих пор обожаю — и Первый скрипичный концерт Шостаковича. Я послушала то и другое по несколько раз и решила, что я уже кое-что знаю, стала ходить на концерты. Шостаковича я видела изредка, только на редсоветах. Но однажды мне поручили редактировать либретто его оперетты «Москва. Черемушки». Я сделала какие-то поправки в тексте, их необходимо было согласовывать с композитором, и мы стали вроде бы как знакомы…

1952 год Ирина с сестрой матери, Елизаветой Михайловной Позиной, во время поездки по Волге

* * *

О том, к чему это привело, рассказывает Лев Лебединский. «Однажды Шостакович мне говорит: “Вы знаете, мне этот очкарик очень нравится, я бы хотел узнать ее поближе. Но я с ней незнаком”. Я сказал, что могу их познакомить… Вот однажды мы с ним поднимаемся по лестнице в Малом зале консерватории. На лестнице стоят Ирина Супинская и Елизавета Мнацаканова. Я здороваюсь, а Дмитрий Дмитриевич шепчет: “Познакомь меня”. Как я мог не познакомить? Он говорит: “Я ей сегодня же дам свой телефон”. Скоро они стали встречаться. Я был очень рад за него, хотя поначалу думал, что их отношения будут кратковременными. В конце концов Ирина уже была замужем и за человеком старше ее. Но однажды Шостакович сказал, что сделал ей предложение».

Из книги Э.Уилсон «Жизнь Шостаковича, рассказанная современниками»

* * *

— Ну, а у меня есть своя версия. Однажды я попросила Лебединского взять меня за компанию на концерт пленума Союза композиторов в БЗК, где исполнялась музыка к кинофильму «Дон Кихот» Кара-Караева. Он пообещал. А потом звонит — прямо перед выходом — и говорит: «Ирина, сегодня было партсобрание, я сказался больным. Как же я пойду на концерт? Но вы не огорчайтесь, я попросил Дмитрия Дмитриевича, он вас проведет». На контроле я встретила Дмитрия Дмитриевича. Пришли. Я думала, что Шостакович меня проведет в зал и сядет отдельно, а он меня посадил около себя, в пустой ряд, куда так никто и не сел. Все идут по проходу и так внимательно на нас смотрят, хочется сквозь землю провалиться. А Шостаковичу, как мне показалось, все эти взгляды вообще были безразличны. Потом мы вышли, я думала, что «до свидания, я пошла», но нет, он меня посадил в такси и отвез домой. Разговор в машине у нас был совершенно нейтральный, ни о чем. Я вышла, поблагодарила, мы расстались. И все. Через какое-то время я узнаю от Лебединского, что Дмитрий Дмитриевич сломал ногу, она плохо срослась, снова ломали, не было наркоза… Он мне все это рассказывает, а я все это представляю и чувствую, что теряю сознание, так мне его жалко стало. Написала записочку, отнесла в больницу, Дмитрий Дмитриевич наутро мне позвонил из больницы. Потом пригласил меня к себе домой. Я пришла. Между нами уже была теплота, но не больше. А во второй мой приход — абсолютно без всякой подготовки — Шостакович мне сделал официальное предложение. Сказал: «Прошу Вас стать моей женой!» Я ответила очень резко: «Об этом не может быть и речи!» Я знала, что у него двое детей примерно моего возраста, перед этим была неудачная женитьба, все его знакомые меня старше, что они все значительные люди, что на меня будут смотреть, как на такую хищницу, которая пришла и знаменитого человека подхватила. Его жизнь я мало себе представляла, но и от наших встреч я уже не могла отказаться тоже. И когда он понял, что я без него уже никак жить не могу, то поставил ультиматум: «Я тебе даю один час, пойдешь сейчас, все скажешь мужу, соберешь вещи и придешь сюда жить. Или все кончено». Я поехала домой на метро, там я сложила в чемоданчик халат, щетку и так далее, мужу сказала все и вернулась обратно тоже на метро. Прошло больше часа. Когда я приехала, Дмитрий Дмитриевич уже решил, что я не вернусь и позвал своего приятеля, жившего в этом доме, с бутылкой водки. Они выпили эту бутылку, он был пьяный и очень несчастный. Я пришла, уложила его спать. Утром он проснулся, позвонил (Арнштаму), сказал: «Леля, я женился. Хочешь познакомиться с моей женой — приходи к нам завтракать». Так пошла семейная жизнь.

* * *

Тогда же, видимо, Шостакович написал своему старому другу Виссариону Шебалину: «В моей жизни произошло событие чрезвычайной важности… Мою жену зовут Ирина Антоновна. У нее имеется лишь один большой недостаток: ей двадцать семь лет. В остальном она очень хороша, умная, веселая, простая, симпатичная. Носит очки, буквы «л» и «р» не выговаривает».

Хентова С. «Шостакович: Жизнь и творчество». Т. 2. С. 416

А Исааку Гликману сообщил: «Отец ее поляк, мать еврейка. В живых их нет. Отец пострадал от культа личности и нарушения революционной законности…. В общем, девушка с прошлым».

Письма к другу. С. 176

* * *

— Что имел в виду Дмитрий Дмитриевич, когда назвал меня «девушкой с прошлым»? Вы наверняка подумали, что мои романы и увлечения юности. Совсем нет. Главная и самая важная часть моей жизни — детство, мои первые восемь лет. Все, что во мне есть хорошего и плохого, весь фундамент моего характера был заложен тогда. Мы жили в Ленинграде, на углу Инженерной и Садовой улиц, в доме сотрудников Русского музея. Мой отец работал ученым секретарем в Этнографическом музее, который тогда был частью Русского. Отец был этнографом, знал все славянские языки и языки угро-финской группы. Он был аспирантом Н.Я. Марра и занимался сравнительным языкознанием и историей материальной культуры. Мать преподавала русский и литературу на фабрике «Скороход» — там был организован всеобуч, повсеместно боролись с неграмотностью. Она умерла, когда мне было пять лет, я ее совсем не помню. Кстати, умерла она во время операции, которую делал сам Дженалидзе, сейчас клиника в Петербурге носит его имя. Мать заболела, после того как отца посадили на десять лет, отправили в лагерь на Печору. Много лет спустя я прочитала его дело: его обвиняли в том, что в музейной экспозиции он показал жизнь белорусских крестьян до революции более богатой, чем после революции. Позже он был реабилитирован, вернулся в Ленинград, с него сняли поражение в правах. После смерти матери я осталась с ее родителями и младшей сестрой. Когда началась война, завод, где она работала, перешел на выпуск минометов, и мамина сестра стала начальником цеха. Ей выдали рабочую карточку, которую она отдала бабушке взамен ее иждивенческой. 42-й год мы встретили в осажденном городе, мне исполнилось шесть лет. Вот говорят, что детские впечатления стираются из памяти, Ничего подобного! Свое блокадное детство я запомнила так ярко, в таких подробностях и с такой остротой, как ничто другое в жизни. Что я помню? Мы часами сидим в убежище. Убежище прямо в Русском музее. Сводчатые потолки, крюки какие-то торчат. На нас упала бомба, было прямое попадание. Она разорвалась только под потолком, убежище не пробило, видимо, крепкое было строение. Нас завалило, погас свет, кто-то в обморок упал, закричал. Зажгли аварийное электричество. Потянулись часы ожидания до прихода помощи. Бабушка мне читала журнал «Пионер», чтобы не было так страшно. Я даже помню, что это была история про какую-то женщину из Индии, ее преследовали, потому что она была не той касты, она убегала с ребенком. Бабушка мне вслух читала, а я прижимала к себе своего мишку. Я тогда всюду ходила с плюшевым мишкой, ужасно безобразным, но я его горячо любила. Он был черным, в зеленых байковых штанах, а вместо глаз у него были желтые пуговицы. Нас откопали под утро. А в другой раз, когда был взрыв — открыли запасной вход, уходили оттуда, через клубы пыли…Потом прибежала сотрудница музея и сказала: «В музей попала бомба, помогите нам тушить». И все, кто был в убежище, кроме детей, стариков, все побежали. Этот зал музея был круглый, мраморный, с колоннами и стеклянной крышей — потом так и не восстановили.

* * *

Однажды за мной пришла моя прежняя — «довоенная» — няня. После ареста отца нянька за кого-то замуж вышла и поселилась в городе. В подвале шестиэтажного дома у них было жилье. Вот она меня туда привела, и я очень ей позавидовала, потому что при тревоге не нужно было никуда идти, уже и так подвал. Потом в этот дом попала бомба, и няню с мужем не стали откапывать. Все уже были слабые, еле ходящие — убежища еще откапывали, а из-за двух человек тратить силы не могли. Няня погибла, а я запомнила еще, как она мне принесла кусок дуранды. Это такой жмых. Если его долго на огне в емкости с водой держать, то он становился мягким, и его можно было есть.

* * *

На репетиции Пятнадцатого квартета. Малый зал Ленинградской филармонии

Что я помню еще? Бабушка приходила из булочной и делила хлеб. Мне отрезала больше всех, потом деду и потом меньше всех — себе. Хлеб был сырой, и дедушка стал подсушивать свой кусочек у печки. От этого его маленькая порция становилась еще меньше, и он стал кричать на бабушку, что она меня кормит, а его нет. В блокаду с людьми случались такие вещи, разум от голода им начинал отказывать. Тогда тетя меня устроила в интернат для детей-сирот около ее завода на Карповке. Она считала, что мне там будет лучше, сытнее. Она меня туда повела. Мы шли пешком от Русского музея на Карповку, потому что ничего в Ленинграде не ходило — транспорт уже не работал. Миновали Марсово поле. Был сильный мороз, и на Кировском мосту я стала плакать, ложиться на мостовую и говорить, что дальше я не пойду, чтобы она меня здесь оставила. Но она меня тащила и тащила. Мы пришли в интернат, а там топилась буржуйка. Пока она объяснялась с начальством, я туда сунула руки и ноги, которых от мороза уже совсем не чувствовала. Меня положили, как новенькую, на ночь близко к печке-буржуйке. Рядом, на другой кровати, какой-то мальчик спал. На следующее утро проснулась — не могу валенки надеть. Ноги распухли, руки распухли, все чешется. Стали греть на плите чугунные утюги, приносить и прикладывать мне к ногам. С тех пор у меня руки и ноги отморожены, раньше распухали каждую зиму. А мальчик, который рядом со мной спал, утром не проснулся. Он перестал дышать и тихо умер. Помню еще, что в интернате была новогодняя елка и дети вокруг нее ходили. Меня к ней понесли на руках, потому что я ничего надеть не могла из-за распухших ног.

* * *

Однажды утром меня покормили, одели и привезли на вокзал. Начиналась эвакуация. По льду, по Ладоге. Туда же, на вокзал, привезли бабушку, дедушку и вещи. Сажали в такие поезда, вагоны которых были, как в электричках. В них сидели на скамейках, в проходах, на полу, везде, а ходили почему-то по спинкам скамеек, держась за потолок. Потом мы куда-то доехали, была остановка, и там давали горячий суп. Нам не во что было взять, бабушка не могла меня оставить, а дедушка вообще уже не ходил. Так мы доехали до Ладоги, всех посадили в автобусы. В нашем автобусе почему-то топилась железная печка. Вот мы куда-то там приехали, вышли, и нас снова посадили в вагоны. В Тихвине снимали мертвых с поезда и относили на вокзал в буфет. Нашего дедушку тоже сняли, потому что он умер в поезде. В буфете была высокая стойка, их клали головами к стене и накрывали шапками лица. Все мертвые были, как мне показалось, в одинаковых пальто с черными каракулевыми воротниками. Вот так вот все и лежали, а бабушка, держа меня за руку, обходила их и подымала с мертвых лиц шапки, она искала дедушку, хотела попрощаться с ним, а я плакала и кричала, что мы опоздаем на поезд. Так мы ушли, и она его не нашла.

Утром мы оказались в Ярославле. Вышли из вагона и поехали в какую-то школу, где предстояло жить. В тот год школы не работали. Нас привели в эту школу, разместили в классах. Выяснилось, что все наши вещи пропали. Там было тепло, но все время хотелось есть. Поначалу нас кормили помалу и часто, потому что у голодных людей от большой порции может быть заворот кишок. Я помню, как взрослые ругались, что не могут накормить по-человечески, и при этом рассуждали: вот мы тут немножко отъедимся и уедем обратно в Ленинград. Казалось бы, радуйся, что ты уехал, город в кольце. Нет, все рвались обратно.

* * *

В первый класс я пошла в Куйбышеве, оказавшись там в конце эвакуации у старшей сестры матери. В Куйбышеве в это время было наше правительство, Большой театр, еще какие-то важные предприятия, эвакуированные из столицы. Кстати, Дмитрий Дмитриевич Шостакович там тоже жил в это время на той же самой улице. В свои шесть лет я ничего, естественно, про него не знала, его Седьмую симфонию, посвященную блокаде и потрясшую весь мир, не слышала. У меня были свои беды и радости. В школе на уроке пения мы пели «Марш энтузиастов». Меня привезли из осажденного города, и я не понимала, почему в нем поется о «спокойствии наших границ»? Ведь на меня только что падали бомбы, я видела, что такое война… Какое уж тут спокойствие? Школа мне вообще не нравилась. Бабушка умерла еще в Ярославле от дистрофии, а я переболела корью, и меня еле спасли. Уборщица тетя Шура в школе, где разместились эвакуированные из каких-то занавесок и своего старого платья сшила мне что-то наподобие платья. Это был мой единственный наряд. Она мне подарила бусики из светлого стекла. Еще один подарок я получила уже в Куйбышеве: моя тетя, с которой я теперь жила, подарила мне куклу с закрывающимися глазами. Помню, что я ее взяла, а что делать с ней — не знаю. Забыла, как играть. Я ее назвала Сталина и посадила в дальний угол дивана. Тетя сводила меня на «Дон Кихота» в Большой театр. Сшила два летних платьица. Все просила, чтоб я ей рассказала, как умерли бабушка и дедушка, и хотя я очень все хорошо помнила, рассказать не могла. Мне казалось, что я умру, если начну вспоминать это все. Тетя уходила на работу на целые дни, я оставалась одна. Во дворе играть я тоже не умела. Поэтому стала читать. Читала то, что читала тетя, поэтому моей первой книжкой стал том Тургенева. Там были три повести: «Ася», «Первая любовь» и «Вешние воды». Потом я прочитала «Падение Парижа» И.Эренбурга и его же «О тех, кто предал Францию» в «Роман-газете».

Иногда мне кажется, что я тогда стала взрослой. Во всяком случае, очень скоро я обнаружила, что мне гораздо легче разговаривать и общаться не со сверстниками, а с теми, кто старше меня. Может быть, я и за Дмитрия Дмитриевича вышла замуж потому, что он мне был гораздо более понятен и интересен, чем мои ровесники. Уж одной из причин это было точно. Я не чувствовала никакой пропасти между нами, обусловленной годами. Из Ярославля меня забрали в Москву к родственникам дяди. Помню салют в честь прорыва блокады. Я стояла на подоконнике, смотрела на расцвеченное небо и очень радовалась. Война для меня закончилась.

Сказать, что они были предназначены друг другу судьбой, будет очень высокопарно. Но кто-то наверху явно все решил заранее, и судьба вела их так, чтобы однажды пути пересеклись. В тот год, когда статьи в «Правде» низвергли выдающегося тридцатилетнего музыканта с пьедестала гения и погрузили во все круги сталинской опалы, Ира Супинская еще сидела в детской коляске. Она была подростком и мало что понимала в происходящем. Когда Шостакович снова стал изгоем в конце сороковых, она была студенткой и училась в Педагогическом институте. Они встретились именно в тот момент, когда были необходимы друг другу более всего. Дмитрий Дмитриевич устал и был болен. Он нуждался не в женщине и помощнице, как пишут некоторые его современники, а в человеке, с которым будет легко дышать, в человеке не изломанном, не опасном, ему понятном, готовым принять его без лишних объяснений… Ирина в тот момент вполне созрела духовно и эмоционально, а кроме того, ей нечего было терять в прежней жизни. Они совпали чудесным образом. Это было для Шостаковича настоящим счастьем. И это было великим счастьем для Ирины Антоновны. Он получил покой, а она — крылья. И то и другое, возможно, называется любовью.

* * *

Старшеклассница

— Вскоре после замужества Дмитрий Дмитриевич лег в Кремлевку, чтобы поколоть какие-то витамины. Что за витамины, зачем? Дай, думаю, схожу и спрошу, что с ним такое, поскольку Галя и Максим ничего мне не могли толком объяснить… Профессор Работалов ввел меня в курс дела. «Конечно, Дмитрию Дмитриевичу мы ничего не говорим, — сказал он, — но, раз вы — жена, я вам сейчас скажу». Он мне сообщил, что они и сами не знают, что это за болезнь, что они просто поддерживают Дмитрия Дмитриевича витаминами, чтобы болезнь не развивалась. Но она развивается все равно. И если сейчас у него плохо работает только правая рука, то потом это будет нога, потом паралич перейдет дальше и дальше — и как это лечить, они, в общем, не знают.

В первый раз он почувствовал, что правая рука плохо работает, на концерте в Париже, где он выступал как пианист. Я не знаю как точно называется его болезнь и что это на самом деле было — возможно, какая-то разновидность рассеянного склероза или вялотекущий полиомиелит. Дмитрий Дмитриевич старался, пока было возможно, этого не замечать, считал ерундой, но его угнетала невозможность играть на рояле. Так что я вполне отдавала себе отчет в том, что он сильно болен и болезнь будет только прогрессировать. Мы поженились. Просто пошли и зарегистрировали брак, потому, что управдом был недоволен, что я здесь без прописки живу. Никаких шумных торжеств по этому поводу не устраивали.

Я оказалась в запущенном доме. Жена Шостаковича умерла семь лет назад. У Дмитрия Дмитриевича были некоторые жизненные правила. Он вообще считал, что все, что ты можешь сделать сам, ты должен сделать сам. А еще, что стулья должны быть целые, рубашки чистые и лампочки должны гореть! Дмитрий Дмитриевич был человеком очень точным и аккуратным. В девять у нас всегда завтрак, в два — обед. После завтрака он читал газеты, по-моему, выписывал все, какие существовали. Потом работал до обеда или шел по делам. У нас была домработница Мария Дмитриевна Кажунова, которая всю жизнь, мне кажется, провела около Дмитрия Дмитриевича и осталась рядом до конца его дней. И еще была Феня, ее крестная из Ленинграда. Обе — замечательные. Мне рассказывали, что, когда Дмитрий Дмитриевич был в опале и ему не на что было жить, они собрали все деньги, которые скопили за жизнь, и принесли ему. Сказали только: «Возьми, Дмитрий Дмитриевич, когда будут деньги — отдашь» Поразительно!

В первые дни нашей совместной жизни Дмитрий Дмитриевич, очень гордясь, привез меня на новую дачу в Жуковку, которую он купил, собрав с помощью друзей значительную сумму. Она находилась в поселке Академии наук. Старую дачу в Болшево, подаренную Сталиным, тут же вернул государству. Мог, кстати, этого не делать, но ему и в голову такое не пришло. Вот входим мы на эту, с позволения сказать, «рублевскую» дачу — дверь провисла и за пол цепляет. В столовой на потолке — потеки, потому что там когда-то насквозь протекала крыша. Пол провален в кухне, на террасах. В шестиметровую комнату притащили взятую у кого-то кровать, на которой нам предстояло спать. Настоящая разруха. Но зато — кабинет с эркером! Пока Дмитрий Дмитриевич работал в этом кабинете, я поехала в Кунцево, купила первую попавшуюся новую кровать и шкаф для одежды. Жизнь наладилась! Потом и кое-какую мебель купили, и люстру даже, которая там до сих пор висит.

243-я школа Фрунзенского района

* * *

Вот как вспоминает о вселении Шостаковича в новый дом его дочь, Галина: «Отец решительным шагом входит в дом и сразу направляется в ванную комнату. Пробует кран — вода льется в раковину. Он заглядывает в уборную, дергает за цепочку — вода шумит в унитазе. После чего отец объявляет: “Я эту дачу покупаю!” Он не стал ничего осматривать, его интересовало лишь одно — водоснабжение. У него с водой были особенные отношения. Да, и кроме того, отец был чистюлей, то и дело мыл руки». Это цитата из книги «Шостакович в воспоминаниях сына Максима». В этой же книге дети Шостаковича рассказывают в очередной раз поразившую меня историю об Ирине Антоновне, «…из-за нездоровья отца на даче в Жуковке был устроен лифт, чтобы он мог прямо из прихожей подниматься к себе в комнату. Но ведь мы жили в Советском Союзе, и чтобы получить разрешение на этот лифт, мы должны были иметь человека, который официально имел бы право за ним следить. И Ирина Антоновна ничтоже сумняшеся пошла на специальные курсы лифтеров и получила диплом об их окончании. Однажды полученные навыки даже пригодились. Лифт, в котором находился Шостакович, застрял между этажами. Тогда Ирина Антоновна по приставной лестнице залезла на чердак, и там вместе с домработницей они руками поворачивали огромное металлическое колесо. Лифт двинулся, и отец был освобожден из своего плена».

Дача в Жуковке. На балконе

* * *

Максим и Галя были уже довольно взрослые, когда мы поженились. Отношения у нас, мне кажется, сложились вполне нормальные: во всяком случае, Дмитрий Дмитриевич сразу дал им понять, что если меня обижают, то это значит обижают его. Они запомнили. Я никогда не давала Дмитрию Дмитриевичу советов, как воспитывать детей, хотя мне всегда казалось, что, как и большинство родителей, он очень их балует. В конце жизни многие его страхи были связаны с детьми, их будущим. Сам настрадавшись в жизни, он хотел избавить их от нищеты, обеспечить, дать им максимум. Когда Шостаковича не стало, дачу в Жуковке я отдала Гале и Максиму. Галя иногда здесь живет. Я создала международную ассоциацию Шостаковича в Париже и нотное издательство в Москве. Ассоциация и издательство были нужны, чтобы, во-первых, появилось место, где можно было бы собрать все наследие Дмитрия Дмитриевича и, во-вторых — чтобы издавать ноты его произведений.

* * *

Когда мы только поженились с Дмитрием Дмитриевичем, я пыталась давать ему советы. Мне казалось, что в каких-то вопросах он не прав и что у него ничего не выйдет. Я ему пару раз об этом сказала. Он ничего мне не ответил и сделал по-своему, а потом оказалось, что это единственное, что можно было сделать для того, чтобы что-то получилось. Он уже был научен жизнью. Я поняла, что мне просто надо идти за ним, как нитка за иголкой. Конечно, я занималась не только бытом, но моя главная задача была — организовать ему нормальную жизнь для работы. Ведь у него было много каких-то общественных должностей и обязанностей. Например, как депутат от города Горького и области он должен был вести там прием избирателей не только в Горьком, но и в Дзержинске, и в Городце. Горький был закрытым городом, вокруг много лагерей. Избиратели записывались к Дмитрию Дмитриевичу на прием, стояли в очереди с шести утра, приходили с детьми, больные на костылях, стояли в очереди на морозе. Надеялись. А что он мог сделать? Он просто заболевал от этих приемов. Хотя он многим сумел помочь. Писал письма, ходил по начальникам. Кому-то удавалось помочь с жильем, кому-то с больницей… Даже книга есть об этом, автор Оксана Дворниченко, называется «Москва. Кремль. Шостаковичу». Кроме того, он был секретарем Союза композиторов, ездил по республикам. Да и дома у нас все время было много народу — он ведь преподавал, ему показывали коллеги новые сочинения, да и просто любил общение в хорошей компании. Настоящих, многолетних друзей у Дмитрия Дмитриевича было немного: Д. Соллертинский, И. Гликман, Л. Армштам, М. Ростропович с Г. Вишневской. Очень часто мне приходилось избавлять его от слишком назойливых посетителей. Придут — уже все решили, а они сидят и сидят. Дмитрий Дмитриевич вызывал меня в коридор и шептал: «Придумай что-нибудь, упорные какие гости». Когда обследование в Америке, на которое Дмитрий Дмитриевич так наделся, только подтвердило безнадежность его положения, мы поехали в Курган к доктору Илизарову.

Дом творчества композиторов в Репино

Ростропович посоветовал, он считал, что Илизаров врач от Бога, и верил в него. Илизаров, конечно, — гений, потому что болезнь Шостаковича была вообще не по его части, но он придумал пропитать специальным препаратом свиную косточку и пересадил ее Дмитрию Дмитриевичу — рука заработала. Работала, правда, недолго, через какое-то время снова отнялась. Потом мы еще раз приехали в Курган — но без особого толку. Но Дмитрий Дмитриевич все равно боролся. Каждое утро он делал специальную зарядку, я ему по часам давала лекарства, он их честно принимал, старались при возможности, выходить на концерты. Эти выходы все-таки были для него продолжением прежней жизни. Во всяком случае, он так говорил, и я так считала тоже. Потом произошел первый инфаркт. Мы были в Крыму, когда он начал кашлять. Врач сказал, что это простуда, а это был сердечный кашель. Мы не знали и поехали в Ленинград, там были перевыборы в Союзе композиторов, да еще Дмитрий Дмитриевич решил саккомпанировать в концерте Нестеренко, который исполнял его романс. Нестеренко вдруг забыл начало, Шостакович разнервничался. Когда мы вернулись в «Европейскую», ему стало плохо. Вызвали «Скорую», которая определила инфаркт, и Дмитрия Дмитриевича увезли в Свердловскую больницу. Ему хотелось курить. В палате были старые, неработающие печи, мы открыли одну и туда спрятали сигареты и спички. Он долго лежал. Потом надо было восстанавливаться, и мне пришлось совсем уйти из издательства, потому что там план — не могу же я всех подводить.

* * *

Когда я впервые поехала с Дмитрием Дмитриевичем в Англию, одна журналистка попросила у меня интервью, она спросила: «Трудно ли быть женой великого человека?» Я ответила ей, что очень легко. Но на самом деле это была сложная жизнь. Например, я никогда не определяла, куда мы пойдем или поедем, как и где будем жить, что будет завтра или через год. Только он. Мне следовало идти за ним и не умничать. Да и благополучной нашу жизнь не назовешь. Столько всего пришлось пережить. Конечно, Дмитрий Дмитриевич для меня отличался от всех людей. Внутренне я очень от него зависела. Мы как-то слились в одно. Это была жизнь, которую мы делили пополам. Я как-то сказала Дмитрию Дмитриевичу, что с ним вообще всякую индивидуальность потеряла, повторяю за ним, как попугай, — что он, то и я. Он ответил: «А я повторяю то, что ты говоришь».

Лето. Юрмала

Два сюжета, рассказанные Ириной Антоновной, заставили меня иначе взглянуть на известные факты. Например, мне всегда казалось, что Шостакович очень почтительно и с большой любовью относился к Анне Ахматовой. Однажды летом Анна Андреевна Ахматова приехала к Шостаковичам на дачу в Репино. Ирина Антоновна волновалась перед визитом, уговаривала Дмитрия Дмитриевича надеть галстук. Тот наотрез отказался. Сказал: «Ну, что ты думаешь, приедет старуха в лапсердаке…» Ахматова явилась в сиреневом платье и изысканном сиреневом пальто. Дама. Она только что вернулась из Европы. Говорили об издании сборника ее стихов «Бег времени», о сосланном на север Бродском. Другая история — про подпись Шостаковича под письмом в «Правде» с обвинениями в адрес академика Сахарова. Ирина Антоновна рассказала, что, когда им позвонили и сказали, что придут с письмом за подписью, они с Дмитрием Дмитриевичем ушли из дома на целый день. Бродили по городу, посмотрели несколько фильмов. Вернулись, когда номер газеты уже должен был уйти в типографию. И что? Утром под статьей в «Правде» стояла подпись Шостаковича. Что тут скажешь?

* * *

У меня сохранилось письмо Дмитрия Дмитриевича. Он написал мне его из Эдинбурга. Он писал, что публика его горячо принимает, хлопают… И в конце: «Когда хорошо исполняют мою музыку, это почти такое счастье, как быть с тобой». Храню это письмо как величайшую реликвию.

Он умер в больнице. Утром в тот день, попросил меня прочитать ему вслух рассказ Чехова «Гусев». Перед смертью человеку становится как-то легче, и начинаешь думать, что, может быть, все и обойдется. И я почему-то тоже была в тот день спокойна. Он послал меня за почтой в город и попросил приехать пораньше, потому что мы будем смотреть футбол по телевизору — Дмитрий Дмитриевич был страстным болельщиком, всю жизнь болел за питерский «Зенит», даже вел специальный гроссбух, куда записывал голы и расписание матчей.

Когда я приехала с почты, он только что умер, еще был теплый, но уже умер. Его увезли в морг, я собрала вещи, положила все в машину и поехала на дачу. Никто ничего еще не знал, надо было всем сказать. Максим был на гастролях где-то в Австралии, Галя жила в Комарове, в Жуковке была только тетя, люди всякие. Я ехала и думала, что хорошо бы никогда никуда не приезжать. Вот так ехать и ехать.

Во время концерта

P.S.

Сейчас я уже старше Дмитрия Дмитриевича. Его музыка по-прежнему востребована в разных странах, и я стараюсь служить его музыке. И дорожу теми, кто исполняет ее и благодарна им.

Content

Лариса Максимова
Великие жены великих людей

Признание в любви (вместо предисловия)

Энрика Антониони «Жизнь с Микеланджело — большое путешествие»

Встреча

Детство

Накануне

Любовь

Проверка

Жизнь с гением

Конец

Начало

Зоя Богуславская «Каждый шел по своей орбите»

Светлана Кармалита «Быть вторым планом Германа почетно»

Лора Гуэрра «Тонино был сказочник»

Inizio — Начало

Magia — Волшебство

Е dopo — Потом

Нина Вишневская «Сердечное дело хирурга Вишневского»

Ирина Шостакович «Щит для гения»