Леонид Гартунг

ПОРОГ

Посвящаю жене, другу и помощнику ИРМЕ ГАРТУНГ

1

Тоня Найденова входит в магазин, и очередь настороженно притихает, головы поворачиваются в ее сторону. Досадная деревенская привычка разглядывать новых людей.

— Здравствуйте, — говорит Тоня негромко.

— Здоровенько, — отвечает Кланька Чумизова, женщина одинокой и вольной жизни.

— Вы последняя?

Кланька с притворной обидой подымает брови.

— С чего ты взяла? Может, ты сама последняя?

Кланька немного навеселе, и ей хочется с кем-нибудь схватиться, но Тоня не принимает вызова. Она молча становится позади Кланьки и начинает внимательно разглядывать витрину. А все же неприятно, когда так беззастенчиво изучают твои руки, грудь, лицо, волосы. Что они нашли в ней такого необычного? Серое шерстяное платье, дешевые туфли на низком каблуке, коротко остриженные темные волосы, лицо смуглое, глаза серые, без улыбки. В одной руке капроновая сетка для продуктов, в горячей вспотевшей ладошке другой — маленький голубой кошелек.

Молодой продавец хочет отпустить ей товар вне очереди. Он протягивает руку за деньгами, приветливо улыбается.

— Вам чего?

Тоня невольно отстраняется. Этого еще не хватало! Нет, нет, она никуда не спешит!.. Снова разглядывает бутылки с вином, мух, медленно погибающих на липкой бумаге, смотрит на бастионы кофе «Здоровье» и на унылых селедок за стеклом прилавка.

Подходит очередь Кланьки. Она берет пол-литра водки, морского окуня с огромными пустыми глазами и пачку «Беломора». Тоня покупает две бутылки портвейна (одну на всякий случай — вдруг кто-нибудь заглянет), банку компота, сыр и колбасу. Ей хочется взять еще какао, но она опасается — не хватит денег. Продавец бряцает косточками счетов.

— Пять восемьдесят.

Хорошо, что не взяла какао. Денег в обрез. Вот был бы стыд…

Только закрывается за Тоней дверь, между женщинами начинается разговор.

— Кто такая?

— Ты что? Неужто не знаешь? Это же Речкунова, школьного директора баба.

— Девчонка еще.

— Скажешь, девчонка!.. Я в ее годы уже троих вынянчила… Тоща вот только. Ни здесь у нее, ни здесь, — и женщина показывает руками, что она имеет в виду.

— Вот уж неправда. Она в самый раз. Да и не обязательно это, — вмешивается продавец. — Было бы образование.

— Тоща до первого дитя. Родит и войдет в тело.

— Лишь бы ему по душе.

— А он ее шибко любит. Я в кине позадь них сидела. Как свет погас, он взял ее за ручку, так до конца и не отпускал.

— Завидки берут?

— Ой, девоньки, берут. Даже в картине ничего не поняла. Моего-то в кино не вытащишь, не то чтоб за ручку подержал.

Девоньки вздыхают. И каждой из них под сорок.

Тем временем Тоня идет домой. Сперва узкой тропинкой вдоль села. Затем этой же тропинкой в гору. Мимо кустов шиповника, мимо ямы, где берут глину.

Посмотришь на Тоню и видно: ничто еще в ней не отстоялось. Чуть застенчивая и чуть самоуверенная. То ли красивая, то ли нет. Обтянутая узким платьем, с мелькающими голыми коленками, она похожа на девочку-старшеклассницу.

Тоня идет и напевает, и тоже не поймешь — грустное или веселое. У нее детская привычка выдумывать что-нибудь свое на известный мотив. Слова не укладываются в размер, и потому приходится менять и мелодию.

Солнце ей прямо в глаза, и она по-кошачьи счастливо щурится. А почему бы ей не быть счастливой? Она здорова, любима, и у нее есть работа, просторная квартира, несколько пленок с новыми песнями, несколько хороших книг и платьев.

Впрочем, сама она не называет это счастьем. Просто сейчас ей приятно жить. Кажется, все скучное и тяжелое позади. Она с удовольствием думает о том, какой будет их квартира через год. Мысленно расставляет в ней мебель, которой еще нет: диван-кровать, рядом торшер, слева у стены шифоньер. Нет, шифоньер лучше в спальню, а в большой комнате будет шкаф с книгами. Она мечтает поставить все это прочно, навсегда. Они устроятся здесь не хуже, чем в городе. Зачем ей город?

Школа в Полночном стоит на веселом месте — на высоком холме, над Обью. Позади нее старый сосновый бор. Перед нею — обрыв и река с островами, с широкой поймой на том берегу, а за поймой тоже лес. И небо над школой распахнулось широко, ничем не заслоненное до самого горизонта. Отсюда, с высоты, оно всегда огромное-преогромное.

Возле школы дом на четыре квартиры. В той, которая ближе к школе, живет одинокий завуч Юрий Николаевич Хмелев, следующую занимает библиотекарь Рая Румянцева, за стеной от нее Тоня с Борисом и в самой последней — Зарепкины: Полина Петровна, ее супруг Михаил Николаевич, которого за глаза ребята зовут Мих-Ником, и сын Геннадий. Полина Петровна преподает русский язык и литературу, Мих-Ник — биологию и труд, а Генка будет учиться в восьмом классе.

Зарепкины — люди хозяйственные. Они построили стайку и отгородили свой участок позади дома забором. Получился двор. Во дворе у них корова и собака Найда. Корова дома только ночует, а собака днем и ночью гремит цепью и лает. То ли чудится ей что, то ли от скуки прочищает горло.

Сегодня солнечный, сухой день, и Зарепкина проветривает зимние вещи. Полина Петровна деловита и трудолюбива. Она из тех людей, которые хотят все делать лучше других. Мих-Ник, напротив, тихий, ходит сутулясь, неуверенной походкой, словно больной. Носит вещи из дома и обратно.

Увидев Тоню, Зарепкина немедленно завязывает разговор:

— А вы уже проветривали вещи?

— У меня нечего проветривать, — улыбается Тоня. И это сущая правда.

Через несколько шагов Тоню окликает завуч. Он в майке, крепко загорелый, сильный. Бородатый, как геолог или кубинец. В руке у него несколько веток спелой рябины. Он стоит и улыбается. Но есть в нем что-то диковатое. Должно быть, это от одиночества. Тоня относится к нему с некоторой опаской. И совсем ненужной кажется его борода. Зачем она ему? Чтобы скрыть глубокий шрам на щеке? Но он все равно виден. Его не спрячешь. Когда-нибудь, когда они будут ближе знакомы, Тоня посоветует Хмелеву сбрить бороду. А может быть, и не посоветует. Вернее всего, что нет. Потому, что ему за сорок, а ей всего двадцать четыре.

— Хотите рябины? — спрашивает Хмелев.

— Я не люблю горького.

— А я люблю.

— Впрочем, дайте немного. Она красивая.

Он протягивает ей ветку, тяжелую от алых ягод.

Тоня берет рябину и уходит к себе. Странное дело — этот бородач чем-то ее все же привлекает. Чем именно? Пожалуй, даже не определишь. Хорошо бы сегодня пригласить его к себе, но Борису он, кажется, не особенно нравится.

Борис обещал вернуться часам к двум. К этому времени она успеет все приготовить.

Прежде всего Тоня переодевается. Дома она всегда в ситцевом платьишке и в тапочках на босу ногу. Потом убирает со стола книги и укладывает их аккуратными стопками на подоконник. Стол выдвигает на середину комнаты. Ставит на него бутылку портвейна. Хорошо бы, конечно, перелить вино в графинчик и постелить на стол скатерть, но ни графина, ни скатерти у нее нет, а обращаться к соседям по пустякам она не любит.

Затем Тоня пытается кухонным ножом откупорить банку с компотом. Получается это у нее неловко: нож срывается и ранит палец на левой руке. На левой — это ничего. Порез набухает яркой красной каплей крови. Тоня слизывает ее — завязать нечем, а идти на медпункт далеко — и снова берется за банку. Компот она перекладывает в глубокую тарелку, а банку споласкивает водой и ставит в нее рябину.

После этого она идет к двери и оглядывает стол, старается увидеть его глазами Бориса. В общем, получилось вовсе не плохо: вино, персики и рябина. Да, еще нужно нарезать колбасу и сыр. Тоня останавливается около окна. Не идет ли Борис? Вдруг он придет раньше, чем обещал?

Окно ее всегда радует. Оно во всю стену — с большими чистыми стеклами. Посмотришь в него — река и небо. По реке плывут пароходы и плоты, в небе — птицы. Если распахнуть створки, слышно, как в берег плещут волны. Похоже, что это шумит море.

Приближаются два часа. Тоня снова переодевается. На этот раз в свое выходное платье, причесывается, слегка подкрашивает губы. Если она делает это при Борисе, он насмешничает: «Нам нельзя ждать милостей от природы…»

И вот все готово. Теперь остается только ждать. Без пяти два. Тоня не отходит от окна. Облизывает пораненный палец. Теперь он болит. В окне небо, белые облака. Они движутся медленно-медленно, как само время.

2

Не люблю я ждать. А последнее время я, кажется, только и делаю, что жду. Он целыми днями занят, и, пока его нет, чего я только не передумаю. Мне и жалко его, потому что он с утра ничего не ел, и приходит мысль, что раз он не спешит домой, значит я для него ничего не значу, и боюсь, не стряслось ли с ним чего. В голову лезет всякая чушь, и мне самой стыдно своих мыслей. Смешно сказать, думаю даже о пионервожатой Ларе.

Лара — дочь председателя колхоза. Училась в Томске, в медицинском институте, потом бросила. Теперь она снова готовится, но уже в пединститут. А пока что ее пристроили в школе, чтобы у нее был педстаж и легче было потом поступить. Считается, что она готовится, но этого не заметно. Днем она в школе, а вечером на танцах в клубе.

Лара — блондинка с огромной прической, в которую она вплетает чужие волосы. Серые большие глаза, блестящие, словно лакированные, и грудь, как у Софи Лорен. Когда она хохочет, то едва не падает от смеха и хватается руками за собеседника. Для Лары все кругом свои, и она никого не стесняется, потому что знает, что она хорошенькая. А я терпеть не могу ее неестественной веселости, ее развязных манер и злюсь, если она говорит с Борисом, а когда доносится ее громкий смех, мне всегда кажется, что он с ней, и мне становится душно. Но я никогда не скажу Борису и вообще никому не скажу о своих первобытных чувствах. Надо как-то перетерпеть этот год, а потом она уедет в пединститут…

Обычно Борис возвращается поздно, когда я уже в постели. Он на цыпочках, чтоб не разбудить меня, крадется по кухне, ищет, чего бы поесть.

— Суп в плите, — говорю я.

— Ты не спишь?

Он, стоя, кое-как съедает суп и идет ко мне.

— Сердишься? — спрашивает он.

— Нисколько.

Борис считает, что я сержусь, а мне просто обидно, что всю его жизнь заполнили парты, краски, стекло, деньги, которых ему не хотят дать на строительство, а мне остаются какие-то несчастные пять минут перед сном.

Он берет мою руку и целует пальцы. Один за другим. И я слышу все, что он говорит мне, хотя он не произносит ни слова. И тогда все дневное отступает далеко-далеко.

3

Дикий лай зарепкинской собаки. Лязг кольца по ржавой проволоке. Женщина-почтальон, смуглая, с запыленными жилистыми ногами, протягивает два заклеенных бланка.

— Вам телеграммы.

— Целых две?..

Это Борису. Одна из Томска, наверное, от его отца, а от кого же другая?

Тоня расписывается в длинной тетрадке. Кажется все. Но женщина подозрительно рассматривает подпись.

— У вас что, фамилии разные?

— Он Речкунов, а я Найденова.

— Еще не лучше!..

Прежде чем уйти, женщина заглядывает в соседнюю комнату.

— Это что у вас? Спальня?

— Да.

В ней пусто, хоть шаром покати. На стене несколько платьев, накрытых простыней. На полу магнитофон и раскладушка. Одна. Интересно, как они на ней умещаются? Но главное — магнитофон. Вот умора. Голы как соколы, а туда же еще — фасон ломают…

Борис приходит без четверти пять. Вид у него виноватый. Взглянув на стол, он торопится удивиться и обрадоваться. Откуда она узнала, что у него сегодня день рождения? Вино, рябина, персики, колбаса, сыр. Да это же пречудесно! Ничего лучшего и не надо. Прямо натюрморт.

Поцелуй в щеку — легкий, быстрый, без промаха. Потом еще и еще. Ему не хочется отпускать ее. Но Тоня тихонько выбирается из его рук.

— Тебе телеграммы.

Борис чуть раздосадован. Берет одну. Разрывает бумажную ленточку. Читает, улыбается.

— Так и есть… От отца. Целует нас обоих.

— И меня?

— Я ведь писал ему. Вот читай: «…твою Тоню». Что я тебе говорил? Старик что надо.

Да, Тоня знает, что старик — что надо. Борис показывал фотографию. Брови строгие, борода, как у Курчатова. Глаза умные, насмешливые. Профессор. Тоня боится встречи с ним. Они ведь поженились не спросясь. Так получилось.

Борис раскрывает вторую телеграмму. Лицо его мгновенно меняется. Оно становится озабоченным, затем злым и замкнутым. На мгновение он закусывает нижнюю губу. Комкает телеграмму в кулаке. Нет, этого ему мало. Он расправляет ее и рвет на мелкие клочки. Идет на кухню и бросает обрывки в помойное ведро.

— Какая-нибудь неприятность?

— Пустяки.

Пустяки так пустяки. Они садятся за стол.

— Какая же ты все-таки молодец.

— Почему же «все-таки»?

— Не «все-таки», а несмотря… на отсутствие материальной базы.

Он старается показать, что ему весело, но Тоня достаточно знает его, чтобы заметить неправду. И, конечно, все дело в той телеграмме. Наверное, какая-нибудь девчонка из прежних, которая не знает еще, что он женился. А хотя бы и так. Тоне нет до нее никакого дела. То, что было, то было, а теперь он принадлежит только ей и больше никому. Вот такой, какой он есть, — весь ее. Эта мягкая русая шевелюра, тонкая смешная мальчишеская шея, глаза с прищуром, этот острый подбородок, поцарапанный бритвой, эти тонкие решительные и замкнутые губы. Она знает, что на людях он волевой и резкий. Только с ней он становится другим. Только она одна знает, каким он умеет быть. Только одна. А вдруг не одна? Нет, не может быть. Одна.

Они пьют вино. Она из стакана, он — из эмалированной зеленой кружки.

— Хочешь Пиаф?

Он кивает:

— Ну, что ж…

Тоня садится на пол подле магнитофона. Ищет запись. Гоняет ленту то туда, то сюда. Звучат обрывки песен, вскрики музыки, стоны саксофона. Наконец, вот она! «Прекрасная история любви». Тоня не понимает слов. А может быть, слова и не нужны? Исчезает все мелкое, и остается только оркестр и голос певицы.

Неожиданно Борис морщится.

— Не надо.

Щелкает выключатель. Лента замирает. В комнате становится очень тихо. Тоня подходит к Борису, становится позади. Молча проводит ладонью по его волосам. Это вопрос. Но он делает вид, что не понимает. Смотрит на часы. Хочешь не хочешь, а ему необходимо уйти. Такая досада. Он только сейчас вспомнил, что предстоит деловая встреча…

Тоня остается одна. «Должно быть, он теперь меньше меня любит, — размышляет она. — Что-то уже не так, как раньше. А может быть, дело не в нем, а во мне самой? Может быть, я сама в чем-то стала другой? Или просто пора понять, что у нас с Борисом кончился праздник и начались будни? Но ведь и будни — тоже неплохо. О чем же мне печалиться? Все идет, как должно идти. Окончен институт, есть работа, квартира… Постараюсь стать хорошей учительницей, хорошей женой, хорошей матерью. Правда, Борис считает, что о ребенке думать еще рано. Ну что ж, пусть будет, как он хочет, хотя, по-моему, самая пора… Значит, все хорошо и сейчас и дальше. И все-таки чего-то у нас не хватает».

4

Сегодня первое сентября. С цветами в руках Тоня идет в школу. На ней нейлоновая, с вышивкой, кофточка. Тонкая и прозрачная, как паутинка. Лицо Тони обдувает прохладный ветер, и все вокруг наполнено печальной осенней свежестью. Чистое холодноватое небо, чистые холодноватые облака, свежий букет в руках. И сама она чувствует себя свежей, чистой, умной и даже немного красивой.

Окна школы открыты настежь. Во дворе еще тихо. Тетя Даша, старшая уборщица, косит выросшую за лето высокую траву. В стороне, около турника, рыжий мальчишка играет с большой белой собакой. Он пятится, а она идет за ним на задних лапах, держа в зубах учебник геометрии.

У мальчишки забавное лицо: курносое, усыпанное крупными веснушками, озорное. Тоня приостанавливается и с улыбкой смотрит на собаку.

— Тоже учиться пришла?

Мальчишка бросает на Тоню неприязненный взгляд.

— Буран, за мной! — и убегает.

В учительской только Хмелев.

— До звонка пятнадцать минут, — говорит он, взглянув на часы.

Это хорошо, что пятнадцать. Тоня садится еще раз просмотреть планы. Начать с нового? Нет, она начнет с повторения. В восьмом даст сложение алгебраических дробей. Тогда сразу будет видно, что они знают и чего не знают. В коридоре звучит смех Лары. Это мешает сосредоточиться. Надо до звонка успеть заглянуть и к Борису. Сегодня утром он умчался, когда она еще спала. Он и одеться-то толком не умеет. Галстук вечно ползет набок.

В своем кабинете Борис не один. Здесь Зарепкина и тот самый мальчишка, которого Тоня видела с собакой. Он вертит в руках учебник геометрии.

— Как ты стоишь перед директором школы? — строго спрашивает Зарепкина.

Мальчишка опускает руки. Тоня бросает взгляд на Бориса. Галстук у него в порядке.

— Скажи, тебе исполнилось уже семнадцать лет? спрашивает Зарепкина мальчишку.

— Скоро исполнится.

— Вот видите, всеобучу он не подлежит. И все-таки собирается еще год сидеть в восьмом классе.

Борис плохо слушает Зарепкину.

— Это еще полбеды, — продолжает Зарепкина. — Но поведение…

— Как твоя фамилия? — спрашивает Борис.

— Копылов.

— Звать?

— Дмитрием.

— Так можешь ты обещать, что будешь вести себя, как положено?

— Обещаю, — произносит еле слышно Копылов.

— Это мы не раз слышали, — говорит Зарепкина.

Звенит звонок.

— Ладно, иди, — кивает Копылову Борис.

— Куда?

— Пока в класс. Потом решим.

— Что случилось? — спрашивает Тоня.

Зарепкина улыбается.

— Видели экземпляр? Весной мы его не исключили только потому, что он собирался уйти работать. А сейчас опять тут как тут.

Во дворе выстраиваются ребята. Умытые, причесанные, наутюженные. Когда-то, придя первый раз в школу, Тоня с ужасом думала, что никогда не научится их различать. Все они казались одинаковыми, как деревья в саженом лесу. Теперь это не страшно — она знает, что пройдет неделя, и они станут знакомыми.

Лара о чем-то таинственно шепчется с девочками. Поправляет у мальчишек галстуки. Все в сборе, ждут директора. И вот появляется Борис. Твердо, уверенно он выходит вперед, подымает руку не очень высоко, но так, чтобы все видели.

— Дорогие ребята!..

В это время Лара делает знак глазами. Из рядов выходят несколько девочек и дарят учителям цветы. Каждому достается по большому букету.

Борис снова подымает руку.

— Дорогие ребята!

Все вокруг затихает. Только сосны шумят под ветром — им-то нет дела до того, что кто-то собирается произнести речь.

Борис говорит о великих ученых, о развитии науки. Тоня внимательно слушает, хотя вчера вечером он уже произносил эту речь для нее одной. Его серый костюм безукоризненно выглажен. Всю ночь он торжественно висел на спинке стула, похожий на человека без головы. И сидит он отлично — так и кажется, что Борис под ним весь твердый, словно из мрамора. Лицо у Бориса строгое и умное.

Он говорит хорошо, даже очень хорошо. Тоне всегда немного не по себе, когда кто-нибудь очень хорошо говорит. Хоть бы оговорился, поправился. Тогда он был бы похож на того Бориса, которого она знает. А сейчас это другой человек: властный, волевой, отлично знающий, как надо жить. Голос его звучит несколько резко. Должно быть, он старается заглушить шум сосен.

— Может быть, среди вас стоят будущие Софьи Ковалевские, Ломоносовы, Ньютоны… Вы придете нам на смену, сделаете то, чего мы не успели…

Зарепкина тихонько крадется позади рядов. Наблюдает, все ли в порядке. Она приближается к одному из Ньютонов и шепчет тихо и зло:

— Не шмыгай носом. У тебя есть носовой платок?

5

Первый Тонин урок в восьмом. Здесь же она классный руководитель. Ребята с любопытством разглядывают ее. Учительница ничего — молоденькая, модная и, вроде, не строгая.

Она чувствует на себе их изучающие взгляды, но они ее не смущают. Здесь не то, что в магазине. Ей некогда думать ни о чем другом. Да и не первый же год она работает.

Среди мальчишеских лиц есть знакомые. Вот ее сосед по дому Генка Зарепкин. Он сидит рядом с Митей Копыловым. Сухощавый, коричневый от летнего загара, с насмешливыми карими глазами. Он красив и, очевидно, сознает это. Держится самоуверенно. Когда Тоня напоминает, как множить числитель дроби на дополнительный множитель, он подымает руку. На среднем пальце у него поблескивает колечко.

— А нас Иван Иванович не так учил.

— А как?

Генка, не смущаясь, выходит к доске, берет мел и показывает.

— Вот так, со скобками.

— А как, по-твоему, лучше?

Он с подчеркнутым безразличием дергает плечом.

— А мне все равно…

— Плохо, когда человек не имеет своего мнения, — замечает Тоня. Может быть, зря она так сказала, но сказала, значит, сказала. Слово не воробей. Генка смотрит в глаза учительнице. На лице его выражение: «Ах, так! Ну ладно…» Нарочито разболтанной походкой идет на место. По дороге корчит смешную рожу, но ребята почему-то не смеются.

— Бурундук погорел, — шепчет соседке девочка на первой парте. Это Надия Тухватуллина. Татарочка. Ростом совсем маленькая. Посади ее в пятый класс, и там она окажется не из рослых. Носишко курносый, глаза, косо прорезанные, черные-пречерные.

А у окна белокурый тихий мальчишка. Думает о чем-то своем. Это Сеня Зяблов. Тоня вызывает его к доске. Он путается в формулах. Густо краснеет. Насупился. Глаза у него большие, серые, с длинными, изогнутыми, как у хорошенькой девочки, ресницами. Во время урока к нему несколько раз поворачивается его соседка по парте, чем-то помогает ему, советует, Лицо у нее чистое, правильное. Глаза внимательные. Косы с белыми капроновыми бантами. Решает осторожно, неторопливо, выводит каждую буковку. Это Вера Батурина. Тоня успевает зачислить ее в разряд пай-девочек, как вдруг Вера оборачивается и звонко щелкает линейкой мальчишку позади. Бац! Прямо по лбу.

— За что? — интересуется Тоня.

Вера спокойно подымается из-за парты.

— А пусть за косу не дергает.

— Правильно. Коса не для этого, — кивает Тоня.

За косу дергал Митя Копылов. Он прячет под парту ноги в рваных ботинках, но брюки на нем новые, со складкой. Тоня заглядывает в его тетрадь. Пусто.

— Почему?

— Не умею.

— Иди к доске — разберемся.

У доски он стоит, опустив голову.

— Кто покажет, как здесь сократить?

Вызывается Петя Мамылин. Зарепкина говорила, что это образцовый ученик, звезда школы. Он круглый отличник с первого класса. И сейчас Тонины объяснения слушает с безукоризненным вниманием, чуть прищурив глаза, склонив голову к плечу. Решит задачку и прикроет промокашкой. Чтоб сосед не списал.

В открытое окно влетает желтый березовый лист. Один из первых. Сеня Зяблов берет его с подоконника, разглядывает и вертит в пальцах.

И вдруг Тоне становится легко и радостно. Отчего? Да оттого, что все вокруг хорошо. Хорошо, что открыто окно, хорошо, что она ведет урок алгебры, хорошо, что в класс влетел осенний лист, хорошо, что, придя домой, она будет вместе с Борисом, а главное, хорошо, что впереди много лет жизни.

Тоня с улыбкой смотрит на класс, и в глазах детей она видит ту же самую радость, словно отраженную в зеркале. «Какие они все славные — и эта Батурина, и Митя Копылов, и Зарепкин, и все-все другие. И я хорошая, и жить так приятно…»

6

Борис осторожно раздевается, вешает на плечики новый костюм.

— Ну, как моя речуга?

За небрежным тоном Тоня различает ожидание похвалы.

— Железно, — отвечает она. — Но…

— Что «но»?

— У тебя как-то неудачно получилось, что ты попал в одну компанию с Ньютоном и Ломоносовым.

— Разве? Я и не заметил.

Тоня ждет, что он спросит, как у нее прошли уроки, но он не спрашивает. Он чем-то озабочен.

— Борис, — спрашивает Тоня, — что ты решил с Копыловым?

— С каким Копыловым?

— Которому ты сказал: «Иди в класс».

— Ах, с этим… Да не знаю. Чего он тебе дался?

— Мне его просто жалко.

— Хочешь, чтобы он учился? Ну, пусть учится. О чем речь? Слушай, Тоня, сколько у нас осталось денег?

— Рублей семь.

— Только-то? Надо еще где-то достать. Завтра я уезжаю в ОблОНО.

— Надолго?

— Не знаю. Буду добиваться денег на строительство. Нужен спортзал, мастерские, настоящий физкабинет, — Борис раскрывает блокнот. — Вот смотри. Здесь, с северной стороны, мы сделаем пристройку. В первом этаже можно будет расположить спортзал. Во втором — мастерскую и физический кабинет… Но где же все-таки достать денег? Хотел купить кое-что.

— Может быть, займем у Хмелева? — предлагает Тоня.

— Не хотелось бы у него, — хмурится Борис.

Весь вечер Тоня собирает мужа в дорогу. Выдвинула из-под раскладушки чемодан, протерла его влажной тряпкой. Купила кое-что из продуктов. Выгладила белье, носовые платки. Ее руки с удовольствием касаются его вещей. Эти вещи особенные, потому что они принадлежат ему. Ей не хочется, чтобы он уезжал, но она старается этого не показать. С тех пор, как они живут вместе, они еще не расставались.

Удивительно устроена жизнь. Совсем недавно он был чужим, а теперь невозможно представить, как она будет без него эти несколько дней.

Ночью она не спит, чтобы разбудить его вовремя. Пароход уходит в пять утра. Полпятого она будит его. Они идут на пристань. На реке холодно и ветрено. Мимо медленно проходит буксир с зажженными бортовыми огнями. Он что-то тяжело тащит против течения. Искры из трубы летят над водой.

Борис и Тоня прячутся от ветра на корме дебаркадера. Здесь затишье.

— Может быть, я задержусь — ты не тревожься. Не уеду, пока не добьюсь своего.

«Конечно, добьется, — думает Тоня. — Он настойчивый». Она смотрит вдаль, где виднеются неясные контуры другого берега. Черное проступает сквозь голубое.

— Светает?

— Нет еще. Рано.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Борис.

— О той телеграмме, — говорит Тоня. — Ты не можешь сказать?

— Могу. И скажу. Обязательно. Но не сейчас, не перед отъездом, — он заглядывает ей в лицо. — Ну, не надо так хмуриться! — он разглаживает указательным пальцем две морщинки у нее на переносице. — Слышишь? Не надо. И не думай ни о чем. — От него пахнет резиной плаща и табаком. — Ты замерзла или не любишь меня. У тебя совсем холодные губы.

— Люблю, — говорит Тоня невесело. — И вздрагивает. Над рекой несется гудок парохода.

7

Он уехал, и все вокруг поблекло. И ничто не интересно. Возьму книгу и не могу читать. Сяду есть — не хочется. И уроки проходят скучно. Иногда забудусь, увлекусь, а потом опять то же самое. Это никуда не годится — так зависеть от одного человека! И вместе-то недавно, а если мы проживем пять, десять, двадцать лет?..

Каждый день ко мне приходит Зарепкина. Славная женщина, хотя и со странностями.

— Посмотришь на вас, — говорит она, — сразу видно, что из интеллигентной семьи.

— Борис — да. А я выросла в деревне. Родители мои простые колхозники.

— Вот бы не подумала. Вы шутите? — Зарепкина смотрит на меня изучающим взглядом, словно пытаясь найти в моем лице следы крестьянского происхождения. — Вы оба так всем нравитесь здесь. Мы прямо-таки вами любуемся. Была бы вся молодежь такая. И хорошо, что в село приехали. Для села вы клад…

Она возмущается теми легкомысленными выпускниками, которые не хотят ехать в сельскую местность, и высказывает предположение, что это результат недостаточной воспитательной работы в вузах.

Я сижу, поддакиваю ей и пытаюсь понять, что же она нашла в нас особенного?

Зарепкина считает своим долгом заботиться обо мне. Приносит огурцы, молоко, а когда я пытаюсь заплатить, машет руками:

— Ну, что вы! Я же по-соседски. — А вчера притащила мне огромное колючее алоэ: — Вот вам на обзаведение… А платьице у вас славненькое… Только коротковато. Вы уж простите. Я человек прямой. Некоторым, может быть, не нравится, но я люблю все прямо в глаза. Зачем шептаться? Да, по моему, коротковато…

Вот такая она, Зарепкина. Странная? Ну и пусть. Все-таки не так тоскливо одной. Сегодня утром исполнилось трое суток, как уехал Борис.

Познакомилась с соседкой Раей Румянцевой. Веселая, живая. Вчера ходила к ней в библиотеку, перерыла все книжные полки, нашла много хорошего: Экзюпери, «Леопарда» — только не итальянца, а Виктора Рида-негро и «Три Дюма». Пригласила ее заходить ко мне. Благо заходить недалеко — живем через стенку.

8

Каждое утро, еще до восхода солнца, Тоня идет купаться. Одна. Пыталась она соблазнить на это Райку, но та говорит, что у нее нет купальника, а может быть, просто не хочет из теплой постели лезть в холодную воду.

Ночные тучи ушли. Дует низовой ветер. Закинув полотенце на плечо, Тоня сбегает по тропинке к Оби. Берег пустынный. Нигде ни души. Тоня раздевается. На платье, чтоб не упорхнуло, кладет камень. Входит в воду, закидывает руки за голову. Ветер обнимает ее мягкими сильными лапами. Мелкие волны плещут в колени.

Она входит все глубже и глубже. Трудно только входить в реку. Сперва вода жжется и захватывает дыхание, а потом словно сливается с телом. Тоня любит воду. Ей нравится, что она веселая, молодая и сильная. С ней можно поозоровать. Тоня плывет. Вода старается унести ее в океан, а она не хочет этого, и они борются и обе смеются.

Потом Тоня лежит на спине, отдыхает и думает. И не шевелится. Вода считает, что победила, и несет ее покачивая, словно усыпляя, и шепчет в уши что-то примиряющее. А вверху — причудливые облака и стрижи, словно черные стрелы.

Внезапным гибким движением Тоня поворачивается. Плывет к берегу. Осторожно ступает по галечному дну. Наступает то самое, ради чего стоит вставать так рано. Нисколько нет в ней ни ночи, ни вчерашнего дня. Внутри у нее только утро.

У берега зеленая вода. Выше глинистый яр. Еще выше сосны. Они уже расцвечены солнцем, хотя река еще в тени. Тоня недовольно смотрит вверх. Над кручей парень. Высокий, большой. Стоит и глядит на нее. Что ему надо? Впрочем, он имеет право стоять, где ему хочется. Кто ему запретит? Но Тоне надо натянуть платье. Когда тело влажное, не так-то ловко это получается. Зачем он смотрит? А впрочем, пусть себе! Ее не убудет…

Тоня одевается и идет по тропинке вверх. А он все стоит. Это даже лучше, что он не ушел. По крайней мере, она выскажет ему то, что она о нем думает. Скажет, что он нахал… Нет, ни к чему это. Лучше она пройдет мимо и бросит небрежно что-нибудь насмешливо-едкое.

Вот он рядом. Они стоят лицом к лицу. Он широкоплечий, с большими грубыми руками. Лицо обветренное, губастое. А глаза неожиданные — словно другого человека: голубые, по-детски добрые, даже ласковые.

— Ну как? — спрашивает Тоня. — Глаза не проглядел?

— Нет! — Губы парня расползаются в глупую улыбку. Тоня насмешливо щурится.

— Интересно?

— А то нет…

— Что ж интересного?

— Чудное дело — девка ты, а плаваешь ровно мужик.

Тоне приятно слышать это.

На голове у него старая милицейская фуражка с красным околышем, сапоги только что смазаны дегтем, в руках узда.

— Закалела небось?

— Нисколько.

Он проводит жестким пальцем по Тониной руке выше локтя.

— А кожа-то вон в мурашах.

— Это от ветра.

— Скажешь тоже…

— Ты коня ищешь?

— Чалого, язви его. Не видела?

— Нет, не видела.

— Он конь добрый, а хуже порченого. Чуть упустил — он прямиком через бор и в леспромхоз. Он оттуда купленный. К своему месту его тянет. А на том месте теперь пусто, никого нет. Я объяснял ему, он ни в какую.

— Ты что же, с лошадьми разговариваешь? И они тебя понимают?

— А как же? Не каждая, конечно. Которых сам вырастил — те понимают. Не все, ясное дело, а свое доступное. А Чалый — он дурной…

— Нет, не видела. Ну, что ж, иди ищи.

Тоня уходит домой. Парень — в лес. Тоня идет и улыбается. Смешная встреча. И даже некому о ней рассказать.

А вдруг, пока она купалась, приехал Борис? Тоня ускоряет шаг. Вот их дом, крыльцо. Скорее. Дверь. Кухня.

— Борис?

Никто не откликается.

9

В Тонином восьмом классное собрание. В распахнутые окна льется свежий воздух, он напитан запахом обмытой дождем хвои и вянущих трав. В комнате еле уловимый шорох — это дождевые капли скатываются по листьям берез. На учительском столе букет цветов в стеклянной литровой банке. Несколько лепестков упали на раскрытый классный журнал.

Ведет собрание Сеня Зяблов. Ребята выбрали его председателем, должно быть, из озорства. Он не соглашался, отнекивался, но демократия есть демократия. Пришлось подчиниться. Собрание он вести не умеет. Страшно смущается и все время смотрит на Тоню. А она, словно не понимает его умоляющих взглядов, сидит, как ни в чем не бывало, за последней партой.

Сеня покоряется своей участи, вздыхает.

— Вопрос один: надо выбрать старосту.

Девчата кричат:

— Мамылина!

Мальчишки протестуют:

— Хватит! Надоел!

— Тихоня!

Мамылин спокоен. Словно не о нем речь. У него упрямый большой подбородок и маленькие странно взрослые глаза.

— Не обязательно одну кандидатуру, — напоминает Тоня.

— Копейку! — предлагает кто-то.

Сеня пишет на доске: «Мамылин» и ниже «Копейка». И снова выкрики:

— Двушку.

— Трешку!

В классе хохот, шум. В двери заглядывает Хмелев.

— У вас что? Вече?

— Старосту выбираем, — объясняет Тоня.

— Ну, ну, — кивает он. — Только в окна никого не выбрасывайте.

Опять хохот.

— А кто же Копейка? — спрашивает Тоня. — У нас в классе такой фамилии нет.

Зарепкин кричит с места:

— Это Надийка Тухватуллина. Да кто ее слушать будет?

Надия поворачивает к нему раскрасневшееся лицо.

— Попробуй, не послушай!

— А что ты мне, например, сделаешь?

Надия поднимает сжатый кулачок.

— Бить буду.

Класс хохочет, но голосует за нее почти единогласно.

— И еще вопрос, — говорит Тоня. — Надо придумать название для нашей сатирической стенгазеты. Будем выпускать?

— Будем.

— Еж!

— Перец!

— Звонок…

Генка предлагает:

— Бормашина.

— А что это такое? — спрашивает Миша Копылов.

— А это штука, которой зубы сверлят. Больные…

— Бр!

— Пусть «Бормашина»!..

Собрание закончено. Сеня облегченно вздыхает и вытирает рукавом вспотевший лоб.

Из открытого окна доносится плеск дождя. Монотонный, усыпляющий. Домой идти Тоне не хочется. Дома пусто.

10

Дверь неслышно открывается, и, скрипя новыми ботинками, в учительскую входит инспектор РОНО Евский. Тоня его немного знает. Раза два он заходил в ту школу, где она прежде работала. Он уже тогда не понравился ей. Она старалась не попадаться ему на глаза и молила судьбу, чтобы он не пошел на ее урок. Затем она видела его на учительских конференциях.

С прошлого года Евский нисколько не изменился. По-прежнему весь коричневый — и костюм, и лицо в резких морщинах, и сухие руки с длинными пальцами. Евский невнятно здоровается:

— Р… ас… сс… те.

Тоня неожиданно встает по студенческой привычке.

— Здравствуйте.

Зарепкина оборачивается радостно:

— Викентий Борисович! Давненько ж вы к нам не заглядывали. Как здоровье?

— Здоровье?..

Евский хмурится. Ему не хочется говорить о здоровье. Он идет к окну, недовольно закрывает створки и углубляется в расписание. Нос у него тонкий, с бороздкой на конце, и, когда Евский читает, ноздри шевелятся, словно он принюхивается. Затем что-то пишет в записной книжке. Поворачивается к Тоне.

— Вы что ведете?

— Математику.

— Разрешите ваши планы.

Тоня протягивает тетрадку. Он перелистывает ее, поправляет неясно написанную запятую. Ручка у него заправлена красными чернилами.

— Планы следует писать подробнее. Необходимо записывать, кого вы намерены спросить, — говорит он наставительно и брезгливо скребет длинным желтым ногтем пятнышко на рукаве. — Вместе со мною на катере приехала мебель директора. Он просил, чтобы до его приезда она побыла на пристани.

— Вот, кстати, и жена его, — говорит Зарепкина.

Евский смотрит на Тоню, что-то припоминая.

— Обождите, обождите… Мы с вами должны быть знакомы. Да. Ну, конечно, — Ефросинья Петровна.

Тоня вежливо поправляет его.

— Антонина Петровна.

— Прошу прощения. Антонина Петровна… Сына устроили в детский сад?

— У нас нет сына, — говорит Тоня.

Евский хмурится.

— Позвольте. Почему нет?

— Странный вопрос! — Тоня чувствует, что краснеет. — Вы принимаете меня за другую. Сына у нас нет.

Евский подозрительно настораживается.

— Непонятно, как это нет. Был. Совершенно ясно помню. Вы ведь жили в Клюквинке?

Клюквинка? Клюквинка… Что-то знакомое. Кажется, Борис говорил, что когда-то там работал. Тоня пожимает плечами.

— Нет, я не жила. Вы что-то путаете.

— Позвольте, позвольте… — Евский человек дотошный, он терпеть не может, когда его пытаются ввести в заблуждение. — Позвольте… Я никогда ничего не путал. Во-первых, у меня память еще слава богу, а во-вторых, записная книжка. Минуточку терпения. А, Б, В… О, П, Р. Вот — Речкунов. Борис Иванович. Так ведь? Он самый. Рождения тридцать пятого года. Образование высшее. Физик и математик. Семья: жена — Ефросинья Петровна. Образование — 6 классов. Сын трех лет… — Он высоко подымает брови. Глядит на Тоню. Затем опять в записную книжку. На лице его недоумение. — Образование — 6 классов… М…да! Прошу прощения. Борис Иванович не поставил меня в известность…

Кончается урок. Приходят из классов учителя.

— Викентий Борисович, здравствуйте. Как здоровье?

— Кто был в седьмом? Где журнал?

— Товарищи, у кого есть хороший мел?

— Не забудьте заплатить профсоюзные взносы.

— Лара, а я вас видела вчера. Вы шли из клуба…

— Т… с… с!

— Викентий Борисович, вы к нам надолго?..

Опять учительская пустеет. Зарепкина перед тем, как уйти на урок, наливает стакан воды, протягивает Тоне.

— Выпейте. На вас лица нет.

Тоня отстраняет стакан и спрашивает Евского.

— Вы ко мне пойдете?

Евский не смотрит ей в глаза.

— В другой раз.

Он уходит с Зарепкиной.

11

Сегодня на беду воскресенье и в школу идти не надо. Ходила на почту. Хотела позвонить в ОблОНО и найти Бориса, но потом раздумала: ведь и там выходной.

Я дома. Одна. Лежу на раскладушке, курю и думаю. Кто я такая? Об этом никого не спросишь. Это надо понять самой. Должно быть, никакая я не учительница, а просто-напросто девчонка, которую обманули.

Когда мне было четырнадцать, двадцать четыре представлялись чем-то вроде старости. Значит, я сейчас старая? Нет, конечно, я еще не старая. Мне все еще кажется, что самое-самое главное впереди.

Какая я? Тоже не знаю. Временами умная, временами делаю глупости. То не могу оторваться от работы, то мне хочется кинуть все и бежать куда глаза глядят. Иногда мне важное кажется пустяком, а пустяк — чем-то важным. Так, еще вчера я думала, что самое трудное в нашей с Борисом жизни — неустроенность. Даже умывальника нет. А оказывается, все это пустяки. Неожиданно в жизнь вошла какая-то Ефросинья Петровна. Она представляется мне толстой, расплывшейся, в широкой вылинявшей кофте. Ефросинья Петровна… Она зевает, открывая гнилые зубы, крестит рот: «Однако до спокою пора…» Телеграмма, конечно, была от нее.

Я лежу и думаю и кажусь себе маленькой-маленькой — очень противное ощущение. Лес шумит под ветром. Он шумит совсем рядом. И наш дом кажется мне островом, затерянным в океане. Я прислушиваюсь и замечаю, что кроме шума ветра, есть еще один звук — это идет дождь. Он стучит по шиферной крыше.

…В сельском клубе надрывалась радиола, гоняли одну пластинку за другой, и я танцевала со знакомым пожарником. Впрочем, Гриша не только пожарник. Он еще студент-заочник Томского пединститута. Мы танцевали и разговаривали, разумеется, не о пожарах, потому что за все время его работы не было еще ни одного. У Гриши приятное лицо и манеры, он много читает и думает, и мне было приятно с ним, потому что всякой девчонке приятно, когда за ней вежливо и ненавязчиво ухаживают.

Мы танцевали и иногда выходили постоять на крыльцо. Гриша курил, отгоняя от меня комаров, и рассказывал, что работа в пожарной для него сущий клад: хотя зарплата небольшая, зато много свободного времени для учебы. Он спросил, нет ли у меня учебника по высшей алгебре. У меня была книга Окунева, но я вспомнила, что оставила ее в учительской, в моем шкафу. Было еще светло, и мы отправились в школу.

В школе царил настоящий разгром. Мы пробрались в полутьме через разобранные полы, между корытами с известью, спотыкались о какие-то ведра и смеялись. Только в учительской оставался крошечный островок порядка, хотя и тут на всем уже лежала пыль.

Горела большая электрическая лампа, и у стола возился с селеновым выпрямителем незнакомый парень. Он взглянул на нас мельком, и я даже толком не разглядела его лица, стала искать нужную книгу. Роясь на полках, спросила:

— Вы новый физик?

— Да, — ответил он, не оборачиваясь.

Я нашла книгу, дала ее Грише. Он стал ее перелистывать, а я подошла к новому учителю. Он поднял голову.

— И вы здесь работаете?

— Да. Математиком.

— Я так и думал, — сказал он, взглянув мне в лицо, и улыбнулся.

Мне почему-то стало радостно и стыдно от этого взгляда, и я отвела глаза.

— Гриша, ты идешь?

Гриша покорно последовал за мной. Мы вернулись в клуб, но танцы уже кончились, все расходились. Гриша проводил меня, торопливо попрощался и ушел домой — больше всего на свете ему хотелось, видно, засесть за свою алгебру.

Утром я попыталась представить лицо нового учителя и не могла. Запомнились только его светлые волосы и упрямые самолюбивые губы.

Встретились мы днем в столовой. Заметив меня, он пересел за мой столик. Завязался какой-то легкий разговор, и, что очень редко бывает со мной, я сразу почувствовала, что могу говорить с ним просто и свободно. Правда, мне тогда не понравилось, что о себе и своей работе он говорит с иронией, как будто само собой разумеется, что он способен на гораздо большее. Но эта мысль мелькнула и исчезла.

Он предложил пойти в кино. Пошли, смотрели «Балладу о солдате». Во время сеанса Борис взял мою руку в свою, я освободила ее и отодвинулась. После кино бродили по улицам. Он спросил:

— Где вас найти завтра?

— А вам хочется? — спросила я.

— Так же, как вам.

— А может быть, мне вовсе не хочется?

Он усмехнулся.

— Не обманываете?..

В темном переулке мы наткнулись на стайку спящих гусей. С громкими криками, размахивая крыльями, они кинулись прочь. Борис протянул руку через ограду какого-то палисадника, сорвал несколько цветков. Это был табак и еще какие-то незнакомые цветы. Он хотел приколоть их мне на грудь, но я сказала, что сделаю это сама.

У моего дома, прощаясь, он обнял меня. Я увидела близко его глаза и почувствовала его дыхание.

— Отпустите, — сказала я.

— Почему?

— Не хочу! — Я сказала это твердо и он отпустил. Потом я спросила: — Вы всегда так спешите? — и попрощалась с ним.

Дома, не зажигая света, я долго сидела на койке. Ложиться было бесполезно. Все равно бы не уснула. Я чувствовала себя совсем не такой, какой была еще вчера, и не ощущала никакой радости, смутно опасаясь того, что будет дальше. Мне не понравилась самоуверенность моего нового знакомого. Но встречи наши не прекратились. Мы встречались весь июль, и Борис становился мне все ближе и необходимей.

В конце июля отпуск кончился, и я вышла на работу. В школе настоящего дела не было, но мы аккуратно являлись к десяти. Помогали ремонтникам, иногда танцевали под радиолу, разговаривали. Борис уехал в райцентр по каким-то своим делам, и вечерами я сидела дома, читала, копалась в учебниках.

В тот день мы красили парты во дворе, когда меня позвали к телефону. Я взяла трубку и не сразу поняла, кто и откуда говорит со мной.

— Тоня? Ты?

— Кто это?

— Это я — Борис. Ты знаешь, меня назначили директором школы. В село Полночное. Павел, Ольга, Леонид, Николай…

— Я поняла, Борис. Это где-то далеко?

— У черта на куличках.

— Ты рад?

— А почему бы нет? Поедешь со мной?

— К черту на кулички? — я рассмеялась. — Счастливого пути.

На этом, я думала, все кончилось, и мне стало грустно. Я докрасила парты, вымыла руки керосином и ушла домой.

Дома я затеяла генеральную уборку. Вымыла полы, вытерла повсюду пыль, перестирала занавески. Весь день я искала себе дело, не знала, куда приткнуться. «Что ж, — говорила я себе, — значит, так надо. С чего это я взяла, что будет иначе?»

А через два дня приехал Борис и опять стал уговаривать меня ехать с ним.

— Я без тебя не могу. Едешь или нет?

— Конечно, нет.

Я думала: «Если любит, то останется». Это вначале, а потом мне пришла мысль: «А почему уступить должен он? Может быть, он тоже думает: „Если любит, то поедет“?» Я поняла, что оба мы ведем себя глупо, и решила, что поеду, но тут он сказал:

— Черт меня угораздил встретиться с тобой! — И ушел.

Ночью я не спала, вспоминала наш первый вечер, думала о том, что если мы еще увидимся, то очень не скоро, только на учительской конференции, а может, и еще позднее. К тому времени его чувство ко мне пройдет, потому что все на свете, в конце концов, проходит — и большое и малое… Я уже засыпала, когда в дверь кто-то сильно постучал. Это оказался Борис. Он ворвался в комнату, сунул мне в лицо какие-то бумажки.

— Вот билеты. Одевайся!..

Я стояла перед ним, закутавшись в простыню.

— Ты с ума сошел. Никуда я не поеду. Меня же потеряют…

— Некогда торговаться. Пойми — некогда. Нас ждет машина.

Я выглянула в окно. Перед домом стоял газик… Когда мы сели в машину, вздохнула:

— Был один сумасшедший. Теперь их стало два.

Но он меня не слушал, торопил шофера:

— Поскорее, дорогой товарищ! Пароход отходит через пятнадцать минут.

Мы так мчались по улицам, нас так било и мотало, что я думала, газик рассыплется. И все же до пристани доехали благополучно. Поднялись на пароход, оставили вещи в каюте и пошли в ресторан. После ужина, когда мы вернулись в каюту, я спросила:

— Зачем ты все-таки согласился?

— Ты опять об этом? — обернулся он с досадой. — Ну, хорошо — скажу. Надоело быть на побегушках. Я не мальчик. Во всяком случае, лучше быть в Полночном первым, чем здесь десятым. Но оставим это!

Он протянул руку к окну и задернул штору.

— Давай будем счастливыми.

Больше я ни о чем не спрашивала…

А сейчас вот лежу, вспоминаю и думаю. Почему же мне так не везет? Другим жизнь выпадает легкая, а я словно наказанная…

12

Над классной доской большая логарифмическая линейка. На серебристой ее поверхности — черные и красные деления. Тоня с указкой в руке объясняет возведение чисел в квадрат.

Ночью она спала плохо и, когда шла в школу, чувствовала вялость, но сейчас, на уроке, оживилась, и, кажется, все идет как надо.

И вдруг — скрип новых ботинок. Головы учеников, как по команде, поворачиваются к двери.

— Разрешите?

В голосе Евского вежливость, но вместе с тем и привычная уверенность — не откажут. Вот бы сказать ему: «Нет, не разрешаю». Любопытно, что он сделал бы?

Евский на цыпочках пробирается вдоль стены и пристраивается на задней парте рядом с Генкой Зарепкиным. Это плохо, что рядом с Генкой. Ладно еще, если Евский не заглянет в его тетрадь. Там ведь, кроме алгебры: рожи невиданных зверей, карикатура на Копейку, начатая карта Дальнего Востока и недетская песня про папу римского и турецкого султана:

В гареме нежится султан.

Ему завидный жребий дан:

Он может девушек любить…

Хотел бы я султаном быть.

Но, к счастью, Евский не интересуется Генкиной тетрадью. Он вытаскивает из кармана свою пухлую записную книжку и принимается что-то писать.

— На чем я остановилась? — спрашивает Тоня. Спрашивать не следовало — это у нее как-то непроизвольно вырвалось. Рука Евского немедля что-то отмечает в книжке.

Тоня пытается вспомнить. В голове пусто. Заглянула в конспект. А что толку. Лучше начать снова.

— Поставим визир против числа 5,67 на основной шкале. Теперь посмотрим на шкалу квадратов. Визир покажет нам число 5,67 в квадрате… Еще пример… Предположим, нам необходимо вычислить площадь круга с радиусом…

Все как будто идет нормально, но внимание раздвоено. На задней парте, рядом с Генкой, Евский. Так чувствовала себя Тоня, когда косила в колхозе, а подъезжал председатель Похвистнев и, не слезая с коня, наблюдал за ней. Руки становились как чужие, она начинала контролировать их, и нарушалась та привычная слаженность движений, которая приходит лишь тогда, когда не следишь за ними.

О чем Евский думает сейчас? Может быть, он сравнивает ее, Тоню, с Ефросиньей Петровной? А пусть сравнивает с кем угодно! Какое ей дело… А может быть, его записная книжка врет?

Тоня еще раз сбивается.

— О чем я говорила? Да, сверим с таблицами Брадиса. Ответ сходится. Все в порядке… Вы поняли?

Несколько голосов отвечают, что поняли.

Потом ребята решают задачу. Все идет как обычно. Поскрипывают перья. Тоня стоит у окна. За окном ветка. Ее шевелит ветер. Внизу школьный двор. Лежит Буран, терпеливо дожидаясь Митю. Каждую перемену тот выбегает к нему… И опять мысли о Борисе. Какой у него, интересно, сын? Как звать его, какие у него глаза, волосы? Похож ли на отца? Неужели и сегодня Борис не приедет?..

Удивительно, как состояние Тони сообщается детям! Она думает: «Скорей бы звонок», и тотчас эта же мысль появляется в глазах ребят. Сеня Зяблов потянулся к соседней парте — поймать муху. Вера Батурина заглянула под рукав на часы…

И вот, наконец-то, звонок.

В учительской Тоня вытирает платочком руки.

— Кому журнал восьмого? Возьмите.

Евский жестом приглашает ее сесть.

— Вы свободны?

— Да.

«Ну что он может сказать? — думает Тоня. — Урок как урок. Два раза сбилась, так это со всяким может случиться. Кто при инспекторе не волнуется?»

Евский скучно смотрит на Тоню. Глаза его холодны, но ему чем-то нравится эта молодая учительница. Чем? Стоит ли ему в этом разбираться? Приятно, что она сидит перед ним, и он может с ней говорить. Какая она нервная… Вот он делает движение, и она напрягается, как струна.

Евский жует губами и затем говорит громко и внятно:

— Прежде всего, я должен заметить, что кофточка у вас весьма не педагогическая…

Этого она, конечно, не ожидала. Ее щеки, а затем все лицо и шея и даже открытая часть груди окрашиваются румянцем.

— Конечно, — продолжает Евский, — вы молоды, и, естественно, вам хочется выглядеть красиво. Но, я думаю, всему свое время и место. И притом мальчики. Они народ наблюдательный. К тому же они довольно взрослые. Не исключено, что некоторые детали вашего туалета… м… да, не будем уточнять… Не думаю, чтобы это способствовало повышению успеваемости.

Сухие тонкие губы Евского иронически улыбаются. Он наслаждается Тониным смущением. Он давно не видел, чтобы кто-нибудь так глубоко и искренне смущался.

— А урок? — произносит она еле слышно.

Евский прикрывает коричневые веки. Кажется, он дремлет. Ему не хочется говорить об уроке. Тысячи уроков он посетил за свою жизнь. Все это, в конце концов, чертовски надоело.

— Все не так, — говорит Евский и, сдерживая зевок, поясняет свою мысль: — Вы считаете, видимо, что урок прошел не плохо: оценки поставлены, упражнения учащиеся выполняли и даже воспитательный момент не забыт… Но все это теперь уже старина. Так работать нельзя. Вы, слышали, надеюсь, про липецкий метод? Отсутствие отдельного опроса, поурочный балл, максимальная активность учащихся, разнообразные упражнения… Пора и вам осваивать новую прогрессивную методику. Она в несколько раз повышает эффективность урока, развивает творческие способности учащихся. Лучшие учителя… Внимание педагогической общественности…

Иногда Евскому кажется, что внутри у него помещается пластинка. Стоит только поставить на нее иголку и тронуть невидимый рычажок, как тотчас же польется умная, ровная и аргументированная речь. И она не потребует от него никакого напряжения. Он может думать в это время о чем угодно, например, о том, что все-таки эта Найденова чем-то мила, хотя работать не умеет, или о сегодняшнем телефонном разговоре со знакомым следователем, в котором тот сообщил, что навел справки и что Речкунов со своей женой Ефросиньей Петровной не разведен. Да, он, Евский, ошибся в Речкунове. И эту девчонку жалко. Она-то в чем виновата? Что-то есть в ее лице такое… Как бы сказать?..

— Вот так, — произносит Евский и, подымаясь, отодвигает стул. — Но мы еще с вами встретимся. Возможно, мне нужно будет еще кое-что уточнить. Вы, я надеюсь, понимаете…

Тоня кивает. Да, она понимает, что он собирается уточнить.

13

Полина Петровна Зарепкина — председатель месткома. Она расценивает то, что случилось с молодой учительницей, как ЧП. А раз ЧП, нужно реагировать. Но как? Прежде всего она, Зарепкина, должна знать все подробности. Во-вторых, придется принимать меры. Какие? Пока трудно сказать. Вероятно, будут соответствующие указания. В третьих, нельзя молодого товарища оставлять в одиночестве. Здесь требуется человечность. А человечность — стало быть, известное сочувствие. Впрочем, с сочувствием надо быть осторожным. Со-чув-ствовать! Чему? Легкомыслию? Аморальности? Тут дело весьма тонкое. С одной стороны так, а с другой может быть совсем по-другому.

Зарепкина отправляется к Тоне. Отправляться ей совсем недалеко: с одного крыльца на другое. У Тони в комнате холодно. Печь нетоплена. Достаточно бросить взгляд на молодого члена коллектива, чтобы заметить: налицо психическая депрессия, необходима моральная поддержка. Значит, Зарепкина появилась как раз вовремя.

— Тонечка, у вас не найдется килограмма два соли? Начала солить огурцы и не хватило. А магазин закрыт…

Тоня озадачена таким обращением. До сих пор никто здесь не называл ее Тонечкой. И соли у нее, конечно, нет. Она запасов не делает и огурцы солить не собирается. Пожалуй, дело вовсе не в соли…

— Тонечка, — произносит Зарепкина ласково, — вы должны держать себя в руках.

— Я держу, — невесело улыбается Тоня.

Зарепкиной не ясно, что и как надо говорить в подобных случаях, но на помощь ей приходит фольклор. Не даром же она двадцать лет преподает русский язык и литературу.

— Жизнь прожить — не поле перейти, — говорит она и усаживается на гнутый венский стул. Борис нашел его в школьном сарае. Под ее тяжелым телом стул тихо поскуливает. Тоня с ужасом представляет, как он сейчас развалится. Только она сама умеет на нем сидеть… Зарепкина вздыхает: — Главное, не унывать.

Тоня молчит. Должно быть, она согласна.

— Вы так молоды. У вас все впереди.

Против этого тоже трудно что-либо возразить. И Тоня следит за стулом: выдержит или нет? Такой нагрузки он, пожалуй, еще не испытывал.

— Неужели вы ничего не знали?

— Нет.

Пожалуй, не так-то проста эта Найденова. Как это так, не знать — женат любимый человек или нет? Лицо Зарепкиной выражает осуждение, но не резкое, а скорее печальное.

— Я пришла к вам не как председатель месткома, а просто как человек к человеку. Мы все очень, очень огорчены.

— Кто же все?

— Пока что члены месткома. Но расскажите мне, как это случилось.

Стул начинает медленно ползти вбок. Шипы передних ножек вот-вот готовы сломаться.

— Вы сейчас упадете, пересядьте лучше на табурет, — предлагает Тоня.

— Ничего, — рассеянно отвечает Зарепкина. — Да, как случилось?.. Неужели у вас ни разу не возникло подозрения?

— Не возникло.

— Положим, это так. Но все же расскажите, как вы познакомились. При каких обстоятельствах?

— К чему это теперь? — морщится Тоня. — Обстоятельства и все остальное. Кому это интересно?

Зарепкина огорчена.

— Напрасно вы так. Я ведь к вам со всей душой. Можно сказать, как к дочери родной. — Зарепкина подымает свое тело со стула, обнимает Тоню за плечи. — Главное, не унывайте…

От нее пахнет укропом. Значит, она действительно солит огурцы.

За окном река, осенняя, хмурая. Она медленно течет на север. Так было вчера и позавчера, и год назад, и в прошлом тысячелетии. Река для Тони — почти вечность. Вечность вечностью, а сегодняшнее никуда не денешь. Тоня ждет Бориса. Ей почему-то кажется, что он должен вернуться сегодня. Она встречает глазами каждый пароход.

14

Михаил Николаевич сгребает в огороде картофельную ботву. Он в старых сапогах, в старой куртке, старчески сутулится, покашливает.

Зарепкина смотрит на мужа из окна кухни. Как странно, что именно он ее муж, этот старый человек, который так любит возиться с землей. Теперь она махнула на него рукой, а было время, когда надеялась сделать из него достойного спутника жизни. Она заставила его поступить на заочное отделение пединститута, но всей ее энергии хватило лишь на то, чтобы кое-как протащить его через три курса. Она доставала ему книги, ездила с ним на сессии, направляла каждый его шаг, но так и не привила ему любовь к знаниям. Он дремал на лекциях, как дремал на педсоветах, как дремал в то время, когда она терпеливо объясняла ему, что он ведет себя некрасиво.

Ее раздражало, что он не любит выступать на собраниях, что книги читает, шевеля губами, что ученики, да и не только ученики, зовут его за глаза Мих-Ником, что когда он возвращается с работы, от него пахнет потом и навозом. Нет, ей так и не удалось воспитать из него интеллигента. Ей всегда стыдно за него, когда приезжают инспектора. Правда, школьный опытный участок у него в образцовом порядке, и ребята что-то там экспериментируют, выращивают гигантские помидоры, но сам он не умеет сказать об этом двух слов. Если бы не она, его, пожалуй, и не считали бы хорошим учителем. Сколько она ни билась, он так и не отвык от таких вульгарных слов, как «разъяснилось», «закалел», «назем», «складник».

Вот он наклонился, чиркнул спичкой, и языки пламени запрыгали по сухой ботве. А он стоит у костра и думает. О чем? Он и сам, наверное, толком не знает.

К мужу она почти равнодушна. Он почти не нужен ей. Годы берут свое. И живет она с ним, пожалуй, лишь затем, чтобы не быть незамужней. На незамужних смотрят как на неудачниц…

А ночью между ними происходит такой разговор. Мих-Ник спрашивает:

— Как прошел урок у Найденовой?

— Почему ты этим интересуешься?

— Я вовсе не интересуюсь.

— Ну и не спрашивал бы. Да и как он мог пройти? Путалась, конечно. Да и насчет кофточки… Я давно хотела ей сказать. Как она сама не понимает, что если она молода, то вовсе не значит, что всем интересно видеть ее прелести.

Мих-Ник сопит.

— Ты что, не согласен? Евский дал ей жару. Знаешь, как он умеет. Я думала, она сквозь землю провалится.

— Плакала?

— Заплачет она! Гордячка. Но это ничего, полезно. А то фасону слишком много. Кофточки не кофточки, шпильки не шпильки. Я думала, в ней правда что-то есть.

— Тише! Генка…

— Спит твой Генка без задних ног.

Некоторое время супруги лежат молча. Потом Зарепкина вздыхает.

— А Генка наш совсем отбился от рук.

Мих-Ник уже дремлет.

— От чего отбился?

— От рук. Что за глупая манера переспрашивать?

Длинное молчание.

— Михаил, ты спишь?

— А?

— У него опять по алгебре двойка.

— По алгебре?

Мих-Нику нечего сказать. Когда он был мальчишкой, у него тоже случались двойки по алгебре, но он не вырос ни разбойником, ни бездельником. Ему не хочется разговаривать с женой. Гораздо приятнее думать о саженцах черноплодной рябины, которые он получил сегодня из Барнаула. Завтра с ребятами он посадит их на пришкольном участке. Ему нравятся растения и животные. Ему бы агрономом быть, но жена сделала его педагогом. Хорошо еще, что не историком или географом. Одно время у нее была такая мысль. А так все-таки он около земли. Конечно, приходится вести уроки, что-то объяснять ученикам, ставить оценки — этого он не любит, но зато какая радость, когда из почвы появляются новые зеленые ростки. Они-то без всяких объяснений знают, с какой стороны солнце и для чего оно существует.

А Зарепкина лежит на своей кровати и думает с горечью: «Какую непоправимую ошибку я совершила, связав свою судьбу с этим некультурным человеком».

15

Солнце заходит. Ему уже недолго висеть над лесом. Оно стало красным и вытянулось в эллипс. Красная дорога через Обь тянется прямо ко мне. Она угасает. По реке ползут тени, а может быть, это туман, или дым костра. Да, где-то близко костер.

Скоро станет холодно и придется идти домой. Дорога через бор. Ледяной сумрак лога. Ручей. Тонкая музыка воды. Затем желтые огни села и мой дом. Нет, не мой дом. Только четыре стены и потолок. Дом — это когда тебя ждут, а меня никто не ждет и не будет ждать. Его уже нет со мной. Уже нет. Все очень просто. Да, очень просто. Впрочем, может быть, вовсе не просто. И смерть и рождение тоже ведь кажутся нам простыми…

Уехать? Но куда? Мне трудно решиться на это. Есть девчонки, которые пишут в «Комсомолку» и спрашивают, как им быть, и ждут правильного ответа. Конечно, в «Комсомольской правде» сидят не дураки, но я не верю, что кто-то издалека может дать мне верный совет. Была бы мать жива. Она сказала бы мне, что нужно.

Рано умерла она. Теперь бы ей только и пожить. Все старалась для нас, и нисколько не было у нее своей жизни. До последних дней работала, надо было учить меня и Лешку. И она никогда не сердилась и не жаловалась, что у нее нет хорошей одежды, что приходится дорожить каждой копейкой. И когда я приезжала на каникулы, я видела ее совсем усталой женщиной, которая ничего не знает, кроме тяжелой сельской работы, и я каждый раз говорила себе, что как только выучусь, то сейчас же возьму ее к себе, и тогда она отдохнет.

Мать умерла поздней осенью, без меня. Я отпросилась и приехала в деревню. Увидела в березовой роще могилу, повядшую траву, поваленные ветром замшелые кресты, услышала шорох желтых листьев, на которые падал сухой снег, и заплакала. Мы с Людой поставили пирамидку со звездой, положили венки, укрыли могилу дерном. Что еще можно сделать? Как позаботиться?

Этой весной я снова побывала на кладбище, старалась утешить себя тем, что мать лежит в хорошем месте, рядом со своим отцом и братом.

К моему отцу на могилу не придешь. Да и есть ли она где-нибудь? С войны он вернулся осенью сорок первого, без ноги. А в декабре этого же года родилась я и потому помню его только искалеченного. Помню стук его костылей по избе и его самого в поношенной военной одежде, с медалями на груди. Но все это смутно. Ярче всего мне запомнилось, как ездил отец на рыбалку. Я всегда провожала его. Сначала мы шли лесом. Он впереди, на костылях, а я позади — с тяжелым веслом. Выходили к реке, останавливались на высоком берегу и смотрели на весеннюю воду, на залитые острова. Потом мы спускались к лодке. Он забирался в нее, отталкивался и махал мне рукой.

— Иди…

Обласок уходил вдоль берега, против течения. Скоро он скрывался за тальником, но я еще долго слышала плеск воды под веслом. Вечером я снова бежала на берег встретить его. Долго стояла, всматриваясь вдаль. Он приезжал, я помогала ему вытащить лодку на песок и несла улов домой. Отец солил рыбу, затем коптил в яме, а я ходила с корзиной и продавала ее соседям.

Мать и сестра моя Люда работали в колхозе, но на трудодни получали мало, и деньги, которые я приносила домой, очень нам помогали. В начале июня собирали колбу, а в августе ходили в тайгу брать ягоду и потом выносили ее к пароходу.

Еще отец плел верши, иногда их тоже удавалось продать. Помню, как отец плел большую вершу во дворе, я влезла в нее и стала играть. Отец рассердился и сильно шлепнул меня по мягкому месту. Это был единственный случай, когда он меня ударил.

Однажды отец принес откуда-то фотоаппарат, стал учиться фотографировать. Думал, наверное, прирабатывать этим. Часами сидел в подполье, проявлял и печатал снимки, потом вылезал с паутиной в волосах, весь в пыли. То ли некому было научить его, то ли аппарат оказался неисправным, только из этой затеи ничего не получилось…

Когда я была маленькой, у меня часто кружилась голова. Так просто кружилась, без причины. А ночами я почему-то просыпалась и потом уже не могла уснуть до утра. Отец тоже иногда не спал. Он говорил, что болит нога, которой нет. Я шепотом звала его:

— Посиди со мной.

Он бросал курить, приходил ко мне. Он ничего не рассказывал, а только гладил большой ладонью мои волосы, и я радовалась: «У меня есть отец».

Утонул он в начале мая. Обласок его, весь избитый льдом, нашли ниже нашего села, в кустах залитого водой острова. А тела не было. Мать уехала искать его, и несколько ночей мы с Людой провели у соседей. Днем ходили по берегу, заглядывали в каждый куст, замирая от страха, и все напрасно. Ни с чем вернулась и мать. Она страшно похудела и постарела за это время и никогда уже не стала прежней.

Вскоре после смерти отца родился Лешка. Мать стала еще тише и совестливей. Другие вдовы умели прийти в правление, выкричать лошадь или добрый покос, а мать не смела. И нам не давали лошадь, и мы все лето возили хворост из леса на ручной тележке. Люда рубила его топором, а я складывала в штабелек. Но хворост — что солома, его хватало только до нового года, и тогда мы шли в лес, лазили по пояс в снегу, заготовляли долготье. Билета у нас не было, нас могли оштрафовать, но, видно, ловить нас не хотели, потому что ни разу ничего плохого не случилось.

Председателем колхоза был у нас Похвистнев, человек грубый и распущенный. Ему нравилась Люда, он к ней приставал, а она не поддавалась, и он из-за этого мстил всей нашей семье. Однажды мать приболела, он пришел к нам домой, стал кричать, что она чуждый элемент, что разлагает колхозный строй, пригрозил отнять у нас огород и выселить. Потом его выгнали из колхоза и из партии и дела переменились, но до сих пор у меня остался страх перед начальством, противный страх, который я сама в себе ненавижу.

Из-за Похвистнева Люда рано вышла замуж и ушла из нашего дома. А Лешка и я остались с матерью.

В детстве самую большую радость мне доставляли книги. Читать я любила, но читать было почти нечего. Дома, кроме школьных учебников, неведомо как оказались две книжки: толстый том истории русского коневодства и тоненький сборник французских сказок. Сказки эти я читала почти каждый день, а в книге по коневодству любила смотреть картинки. Там были старинная гравюра, изображавшая чесменский бой, портрет Алексея Орлова и множество фотографий русских племенных лошадей. Я могла разглядывать их часами…

В четвертом классе я, не помню зачем, пришла к нашей учительнице — Вере Сергеевне. Жила она в маленькой чистой комнатке при клубе. Первое, что я увидела у нее, это полки, тесно уставленные книгами. Книги были всякие: большие и маленькие, старые и новые, с золотым тиснением на корешках и в простых бумажных обложках. Я, пораженная таким обилием книг, остановилась в дверях.

Вера Сергеевна улыбнулась мне:

— Что же ты стоишь? Входи.

Я разулась и подошла к полкам.

— И это все ваши?

— Мои. Хочешь, возьми, почитай.

Учительница стала снимать книги с полки и подавать мне. Я брала в руки то одну, то другую и так растерялась, что не знала, какую взять.

— Возьми вот эту, — посоветовала Вера Сергеевна, подавая мне «Оливера Твиста» Диккенса, в изящной оранжевой обложке.

Когда я вышла на улицу, накрапывал дождь, и я спрятала книгу под платье, чтобы она не намокла.

Потом я часто стала бывать у Веры Сергеевны. И может, именно тогда решила стать учительницей. Мне хотелось жить в такой же чистой небольшой комнате, иметь так же много книг. Вера Сергеевна казалась мне самым умным и самым счастливым человеком на свете. Я не знала еще, что она тяжело больна и оставлена мужем. Вскоре она умерла, а комната ее стала библиотекой.

До четвертого класса я училась в своей деревне. Потом ходила в семилетку за четыре километра. Среднюю школу окончила в райцентре. Так я все дальше и дальше отодвигалась от дома и матери, а потом уехала учиться в Томск.

Когда я жила в райцентре, я очень тосковала по маме и каждую субботу ходила домой. Путь в тридцать километров я делала за пять часов. Обратно я несла что-нибудь из питания. Мать привязывала мне на спину белую котомку и целовала в лоб. Ходить случалось и днем, и ночью, и в метель, и в распутицу, и по колено в воде, и по тонкому льду. Он хрустел и гнулся, а я бежала и не знала, добегу до берега или нет.

16

Евский ищет Найденову. Лучше бы, конечно, поговорить с самим Речкуновым, но ждать его некогда. Завтра утром Евский уезжает. Накопилось много дел в РОНО, а главное, эти боли в печени…

Итак, придется говорить с Найденовой. Это не то, что надо. Во-первых, виновата все-таки не она, и глупо с нее спрашивать. Во-вторых, он вообще не любит иметь дела с женщинами. С ними все всегда сложно. А с этой в особенности. С ней трудно быть объективным. Будут слезы, а у него и без того к ней чувство жалости, и еще что-то — возможно, она ему просто нравится, а это уже совсем недопустимо.

Он идет по коридору нижнего этажа. Слышится песня и теньканье мандолины. Евский открывает дверь. Репетирует хор. Лара в красном шелковом галстуке, а перед ней несколько девочек.

— Заправлены в планшеты космические карты…

— Не так. Еще раз!

— Заправлены в планшеты…

В другом классе тоже горит свет, но он пуст. На столе развернута стенгазета. Красный заголовок: «Бормашина». Тушь, кисточки, карандаши. Стопка помятых заметок. Куда же делась редколлегия?..

На следующей двери табличка «Музей». Евский вспоминает, что здесь же кабинет завуча. Да, Хмелев здесь. С ребятами. Перед ними зуб мамонта. Огромный зуб.

Евский недовольно разглядывает экспонаты. Вот коллекция старых монет. Серебряные и медные, потемневшие от времени. Екатерининский сибирский пятак с соболями, копейка с Георгием Победоносцем, полушки времен Павла… А вот оружие: старая шпага, татарская кривая сабля, покрытый толстым слоем ржавчины русский четырехгранный штык. Позеленевшие патронные гильзы. Около каждой вещи аккуратная табличка. Кто, когда и где нашел.

Евскому неприятно, что именно Хмелев организовал школьный музей, первый в районе.

— Вы не видели Найденову?

— Нет.

Евский уходит, но Хмелев догоняет его в коридоре.

— Извините, зачем она вам?

— Я еще не говорил с ней.

— А может, и не надо говорить?..

Удивительно самоуверенный субъект, этот Хмелев. В голосе никакого почтения, как будто он разговаривает с рядовым учителем, а не с инспектором РОНО. Евского это раздражает. Когда в Полночном сняли директора школы, в РОНО было мнение назначить взамен Хмелева. Но Евский сумел доказать, что этого не следует делать. Он назвал кандидатуру Речкунова. Молодой, энергичный, с образованием. Почему его не выдвинуть? Пусть растет. И вот теперь неприятность. Нет, он так просто не даст съесть Речкунова. Удар по Речкунову — это удар по нему, по Евскому.

— Позвольте мне самому знать, что надо и что не надо! — И Евский поворачивается к Хмелеву спиной.

Наконец-то он находит Тоню. У нее консультация. Стоя у доски, она что-то оживленно объясняет ученикам седьмого класса. При виде Евского ее оживление сразу исчезает.

— Вы скоро освободитесь?

— Уже кончаем.

Ребята собирают тетради.

— Пройдемте в учительскую. Там никто не помешает.

Что ж, в учительскую так в учительскую. Евский идет впереди. Тоня следом. Они проходят весь длинный коридор до лестницы на второй этаж. Здесь им навстречу с грохотом сбегают Митя и Генка. Генка наталкивается на Евского, кидает «извините» и мчится дальше. Перед Евским и Тоней оказывается один Митя. Он как-то необычно смущен.

— Так убить человека можно, — произносит Евский.

Поднимаются в учительскую. Евский тянет руку к выключателю. Вспыхивает свет.

— Собственно говоря… — начинает Евский и умолкает. Делает шаг назад. Куда он так пристально смотрит? Ах, вот в чем дело.

Справа у шкафа, стоит скелет. Скелет как скелет — пособие по анатомии человека. Стоит он в учительской не первый год, но сейчас у него совсем необычный вид. Он в коричневом пальто и фетровой шляпе, на позвонки шеи намотан клетчатый шарф.

Тоня едва сдерживает смех. Вид у скелета преуморительный. Но Евскому не смешно. И пальто, и шляпа, и шарф принадлежат ему.

Он отходит в сторону и устало садится на стул. Лицо у него печальное и бледное.

— Ну, додумались… — говорит Тоня и раздевает скелет. Евский берег вещи из ее рук, наклоняется, чтобы застегнуть боты. Он кряхтит и морщится от боли. Ей становится жаль его. — Вы хотели поговорить со мной?

— Ничего я не хотел…

— Викентий Борисович, вы не придавайте значения…

— Да, не следует, — соглашается он вяло. В дверях приостанавливается и оглядывается на скелет.

17

Тоня просыпается от гудка парохода. Гудок уже умолк, но эхо его еще несется над лесом. Она представляет, как Борис идет по сходням, мимо бочек, мимо ящиков, прикрытых брезентом, выходит на тропинку. Вот он шагает улицей Полночного, вот он сворачивает к школе. Кусты шиповника, яма, где берут глину…

Проходит минута, другая. И, действительно, шаги во дворе. По потолку скользит свет электрического фонаря. Тоня стремглав в сени. Дверь настежь. Борис крепко обнимает ее. Он пахнет ветром, Обью, непогодой.

— Малышка, ты же простудишься. Иди скорее в дом. Ты с ума сошла.

— Обожди, я зажгу свет.

— Свет? Зачем?

— Борис!

— Ну, что Борис?

— Я так ждала тебя…

— И дождалась.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Говорить, это потом…

Он подхватывает ее на руки.

Да, зачем свет? Света не надо. Какая она глупая, так тревожилась. Конечно, он любит ее… Только ее… Евский что-то напутал. Наконец-то Борис с ней. Она вся измучилась, иззяблась без него. Теперь у них опять одно сердце, одно дыхание. Кажется, она сейчас потеряет сознание от счастья. Что ж это такое. Так еще никогда не было…

— Боря…

Он зажигает свет, садится рядом с ней.

— Не смотри на меня.

— Ты становишься настоящей женщиной.

Тоня устало прикрывает веки. Борис прав. До сих пор, оказывается, она была девчонкой. Глупой девчонкой. Сколько же счастья она упустила. И вдруг вспоминает…

Борис смотрит на ее бледное, усталое лицо. Как внезапно она изменилась!

— Ну, как ты тут без меня?

— Ничего.

— А палец?

— Я и забыла о нем.

— Мне здорово не хватало тебя.

— Ужинать будешь? Там котлеты на сковороде. Включи плитку.

Борис уходит на кухню. Оттуда слышен его голос.

— Вещи пришли?

— Они на пристани.

— Евский уехал?

— Да.

— Ты знаешь, деньги на строительство мне дали. Мало, ну да черт с ними… У нас есть что-нибудь? Стоял на палубе, замерз.

— Там в буфете. Осталось от твоего дня рождения.

Борис приносит бутылку и два стакана, разливает вино.

— Я не хочу, — говорит Тоня.

— Ради моего приезда?

— Нет.

— Ты как будто мне не рада. Что случилось?

— Борис, — говорит Тоня. — Подойди сюда.

По ее голосу он чувствует, что сейчас она скажет что-то очень важное. «Неужели беременна? — думает он с испугом. — Сейчас это совсем некстати, но если уж это случилось, то он не покажет, что это ему неприятно. Сердись, не сердись!..» А она долго смотрит на него, потом спрашивает:

— Борис, кто такая Ефросинья Петровна?

Борис вздрагивает. Рука со стаканом невольно опускается, и вино льется через край.

— Выпей, а то разольешь, — говорит Тоня. — И ответь, пожалуйста.

Борис раздраженно выплескивает вино в угол. Голос у него сдавленный.

— Фрося — моя жена. Бывшая.

— Вы развелись? — спрашивает Тоня.

Что он может сказать? Он молчит. Как все объяснить ей? Трудно будет объяснить. Борис наклоняется к Тоне, хочет поцеловать. Она отстраняет его.

— Только не это. Ты уйди пока.

— А, черт!..

Из кухни валит дым и чад. Сгорели котлеты…

Утром в окно смотрит серое небо. Гремит будильник. Борис спрашивает:

— Малышка, ты спишь?

— Отвернись, я буду одеваться.

— Это что-то новое! — В его голосе невеселая ирония. Тоня не отвечает.

18

В большую перемену Генка выбегает во двор, взбирается на высокую березу, цепляется за ее тонкую жилистую вершину и начинает раскачиваться. Недаром его прозвали Бурундуком. В ушах у него посвистывает ветер, волосы развеваются. Он видит сейчас то, чего не видят со двора другие: темно-синюю Обь, белый пароход, далекие острова.

Снизу кричат:

— Генка, разобьешься!

А ему нисколько не страшно. Действительно не страшно. Он совсем не боится высоты. Вершина березы поскрипывает. Девчата визжат и бегут за Хмелевым…

Вечером Полина Петровна выговаривает сыну:

— Геннадий, ты убьешь меня. Ты слышишь? Ты меня убьешь.

Геннадий читает «Человека-амфибию».

— Обещай мне, что ты больше не будешь влезать на деревья.

— Обещаю, — невнятно бурчит Генка. Он готов сейчас обещать что угодно, лишь бы мать не мешала читать.

— Геннадий, оставь книгу, — начинает раздражаться Полина Петровна. — Когда к тебе обращаются старшие, особенно мать, читать невежливо… Расскажи, что у тебя произошло с Викентием Борисовичем.

— С Копченым?

— Не с Копченым, а с товарищем Евским… Я тебе говорю в сотый раз: оставь книгу!.. Что у тебя с ним произошло?

— Ничего.

— Неправда. Я знаю. Он сказал: «Вы распустили сына». Понимаешь? Распустили! И еще сказал: «Ваш Геннадий был не один. Второй — невысокий, веснушчатый». Копылов, конечно?

Геннадий упрямо смотрит в книгу. Полина Петровна подходит к сыну и кладет ладонь ему на плечо.

— Ну?

— Не помню.

— Ты обманываешь меня. Я против этой дружбы. Копылов тебя до тюрьмы доведет. Почему бы не подружиться с Петей Мамылиным? Серьезный и учится хорошо…

Геннадий кривит губы:

— Подлиза твой Мамылин!..

Не добившись ничего от сына, Полина Петровна после уроков оставляет в классе Митю Копылова, усаживает напротив себя.

— Копылов, ты должен сказать мне правду.

Митя опускает голову, и видны его длинные запущенные волосы на затылке. Большим грязным ногтем он ковыряет краску на парте.

— Не порть парту. И говори правду. Я все равно узнаю.

Митя снимает руки с парты и прячет их в карман. Теперь, когда рукам нечего делать, ему еще труднее сидеть вот так перед учительницей и говорить с нею с глазу на глаз. Лучше бы перед классом дала нагоняй. Он не выдерживает и рассказывает все как было. Лишь бы скорей отвязаться, а там будь что будет, теперь уж все равно.

Зарепкина всплескивает руками:

— Боже мой! Час от часу не легче. И Геннадий участвовал?

— Генка ни при чем… Я сам все.

— Но зачем? Что за дурацкая мысль?

Митя чуть заметно усмехается. Ничего дурацкого он в этой мысли не находит. Не объяснять же Зарепкиной, что им хоть как-то хотелось отплатить инспектору за то, что он обидел Антонину Петровну. Митя подымает на Зерепкину серые с голубизной глаза. В них ни искры раскаяния.

«За что мне такое наказание… Хулиган!.. Генку с пути сбивает. И мне поперек пути. Если б не его двойки, я еще в прошлом году получила бы значок отличника…» — думает Зарепкина.

В учительской она застает Тоню:

— Антонина Петровна, вы должны принять меры. Самые решительные. Этот переросток Копылов и сам не учится и разлагает весь класс. — Зарепкина роется в тетрадях. — Куда же она запропастилась?

— Что вы ищете?

— Тетрадь Копылова. Хотела вам показать. Да вот она. Полюбуйтесь. Это называется сочинением! — Как по-вашему?

У Тони в руках тоненькая, в синих корочках, тетрадка. Она раскрывает ее, читает:

МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

План:

1. Внешность моего друга.

2. Его поступки.

3. Его характер: положительные черты и отрицательные.

4. Какие черты характера я хотел бы у него перенять (— План я им давала, — поясняет Зарепкина).

«Моего лучшего друга зовут Буран, потому что он совсем белый, под вид снега. Я живу в дому, а он рядом, в конуре. Он очень умный и все понимает, только молчит. Он улыбается, когда видит меня, а когда ему хочется смеяться, он лает.

Мы похожи с ним друг на друга. Он не любит холода и радуется солнцу, и я тоже. Ему нравится лежать и думать у костра, и мне тоже. Ему тоже бывает весело и бывает страшно, и он что-то свое собачье вспоминает, а когда ему больно, он скулит. Может быть, ему хочется плакать, да нет слез.

Буран мой лучший друг потому, что он никогда не уйдет ни к кому другому. У него хороший характер, и мне хочется прожить с ним всю жизнь. Мы вместе плаваем на лодке и ходим в лес. В лесу он все понимает лучше меня, хотя его никто этому не учил.

Два раза я спас ему жизнь, и он, наверное, об этом помнит. Первый раз, когда он еще был кутенком. Его несли на реку топить. А я тогда был совсем маленьким, стал плакать, и мне его отдали. Другой раз я пошел в лес и нашел его в заячьей петле. Еще бы немного и он задохся.

Буран стыдится есть при мне. Нальешь ему в миску, он понюхает и отвернется и виляет хвостом. Я уйду — он принимается лакать. Почему ему стыдно, не знаю. Может быть, думает, что не заработал. Значит, у него есть совесть.

Буран очень храбрый. Была собачья свадьба, и он пришел с нее весь израненный. Правое ухо почти оторвано, а на лопатках раны, каждая с мою ладонь. Я хотел ему перевязать чистой тряпкой, но он не дался. Если бы он был человек, то с такими ранами лежал бы в больнице. Я звал его в дом — он не пошел, а заполз в конуру и всю ночь скулил.

Я два раза выходил, слушал. Боялся, что издохнет. А утром он вылез из конуры и снова побежал драться с собаками. Может, ему и не хотелось, а нужно, значит, побежал.

Когда я в школе, он лежит под окнами, и, бывает, его совсем заносит снегом, видны только глаза, потому что он моргает, и снег не может на них нападать. Ему холодно, но он никогда не уйдет домой без меня.

Я выучил его ходить на задних лапах. Еще он носит мою сумку с учебниками и тетрадями, зимой, когда я был поменьше, возил меня на санках и никогда не отказывается от работы, а трудится изо всех сил, а ночью сторожит дом.

Мне нравится его характер и взгляды. Мне хочется быть таким, как мой друг Буран».

Под последней строчкой крупная красная единица.

— Ну, как? — спрашивает Зарепкина.

— По-моему, хорошо.

— Вы шутите?

— Нет, правда хорошо.

— Что же хорошего? Это вы из духа противоречия. Разве не видно, что он издевается?

— Над кем? Над чем?

— И с Евским вот… Тоже хорошо?

— С Евским — дело другое.

Зарепкина берет тетрадь с Митиным сочинением. Значительно смотрит на Тоню.

— Это не сочинение, это документ…

Но Тоня не сдается.

— А интересно, что Мамылин написал.

— Мамылин? Он раскрыл тему весьма оригинально. Он написал, что его лучший друг… кто бы вы думали? Павел Корчагин!

— И вы этому верите?

— Во всяком случае, «Как закалялась сталь» он знает почти наизусть. Хотите прочесть его сочинение?

Нет, такого желания Тоня не испытывает. Не испытывает она и желания принимать меры. Но мало ли чего не хочется… И вот после уроков:

— Митя, не уходи. Мне надо с тобой поговорить.

Как говорить с ним? Как с напроказившим мальчуганом — поздно. Как со взрослым — рано. Такой демисезонный возраст… Тоня усаживается рядом с Митей, спрашивает:

— Так что делать будем?

Он думает. Тоня его не торопит. Потом Митя вздыхает.

— Антонина Петровна, у меня скоро отец приедет…

— Да?

— Так вы не говорите ему про скелет.

— Стыдно?

— И про двойки не говорите. Я их исправлю. Ей-богу исправлю.

Тоня не может удержаться от улыбки.

— Даже «ей-богу»? Хорошо, я ничего ему не скажу. Но и ты…

— Я стараться буду.

19

Это было в сорок четвертом осенью. Хмелев ходил по сожженному селу, от землянки к землянке, и с ожесточенным упорством выспрашивал, как это было. Ходил и на то место, на школьный двор. Видел один из тех двух столов. Он, сломанный, стоял в сарае.

— Она нисколько не мучилась. Сразу кончилась. А парень, партизан, тот долго отходил, — рассказывали ему. Но этого было мало Хмелеву.

— Во что она была одета?

— В халатик в такой, в цветной…

Хмелев хорошо помнил этот халатик. Он помнит, как она радовалась, что удалось достать такой материал, и как она его шила.

— Знал ли кто-нибудь, что она беременна?

— По ней еще не заметно было.

— Сказала она что-нибудь? Крикнула?

— Нет. Она только обняла и поцеловала того партизана, которого прятала, и он ее поцеловал.

— А потом?

— Потом их повели к виселице, но она вдруг остановилась и спросила: «Зачем дети?».

— А были дети?

— Были. Ее ученики. Их пригнали смотреть.

— И больше ничего не сказала?

— Немцы стали кричать: «Шнель, шнель». Они очень торопились.

— Почему?

— Гроза подходила…

— А потом?

— А когда петли надели, того партизана и Елену Николаевну сфотографировал один немец. А потом пошел дождь…

Он ясно видел это. В тысячный раз видел, как начиналась гроза. Уже падали первые капли. Из школы были вынесены два стола, и между ними положена доска. На нее они хотели их поставить. И была еще одна доска. Одним концом она опиралась о стол, другим лежала на земле. По ней они должны были взойти наверх.

Она пошла по этой доске, остановилась и покачнулась. Тогда немец подал ей руку и помог войти. А наверху стоял еще один немец, который накинул петлю…

У Хмелева хранились два ее письма. Он получил их в госпитале, а теперь они лежали в ящике письменного стола, в школе. Он не перечитывал их, знал наизусть. Иногда только вынимал их, держал в руках, разглядывал почерк.

А вот фотографии не сохранилось. Когда его ранили, она лежала в кармане гимнастерки. Очнулся он в госпитале уже переодетый. Но он ясно видел лицо Лены. Стоило лишь закрыть глаза. И за всяким делом он помнил ее. Входя в класс, он думал, что так же могла бы войти она.

Но было одно обстоятельство, которое его мучило. Он чувствовал себя виноватым перед ней. И это чувство не проходило с годами. Она была тихая и ничем не примечательная. Он считал, что ему не повезло с женитьбой. Теперь он мучительно думал о том, что, будучи самым близким ей человеком, не сумел оценить ее, считал ее слабой и не особенно умной. Она боялась тараканов, грозы. Не любила холодной воды. Не любила стирать, готовить. Как-то ей поручили доклад — она почти целиком списала его из журнала. Она иногда делала грамматические ошибки. Ей нравился Тургенев, но не Толстой и не Достоевский. О Достоевском она как-то сказала: «Он страшный. Я бы не осталась с ним в одной комнате». Если что-то не ладилось, она плакала…

И он иногда обижал ее. Теперь вспоминается даже самое незначительное. Не забылся и такой случай. Были они однажды в клубе. Перед самой войной. Приехал духовой оркестр из района, она танцевала, а ему хотелось уйти домой. Она подошла к нему, раскрасневшаяся, радостная, и попросила:

— Ну, еще немножко!

Он сам не танцевал, ему было скучно и еще досадно, что ей хорошо и радостно не с ним, а с кем-то другим. Он холодно посмотрел на нее. Она как-то сразу померкла и проговорила:

— Тогда пойдем.

Они шли молча, и музыка позади звучала все тише и тише. Она ничего больше не сказала ему, но много позже он понял, что был с ней жесток.

Через два месяца они расстались. Он в первые же дни войны ушел добровольцем на фронт, а она продолжала работать в школе. Вскоре его ранило, он попал в госпиталь. В последнем своем письме она писала: «…я была на приеме у врача, и теперь уже точно — у нас будет ребенок».

Ребенок умер вместе с ней, не родившись. Кем он был бы сейчас?

20

Хмелев спрашивает Тоню:

— Что сказал вам Евский?

Тоне неприятен этот вопрос. Она отвечает кратко:

— Все не так.

— Все не так? А вы как думаете? Так или не так?

— Не знаю. Я тогда волновалась. Он сказал еще, что надо переходить на липецкий метод.

— Вот как?! Почему именно на липецкий?

Хмелев листает классный журнал. Открывает страницу «Геометрия». Просматривает оценки.

— Девять двоек. Плохо.

— Они уроки не учат.

— Мда… Ну что ж…

На этом он разговор кончает, но предупреждает, что несколько дней будет ходить на все ее уроки.

Прежде всего он идет на геометрию. Тоня из всех сил старается, чтобы все прошло хорошо. После урока спрашивает:

— Ну, как?

Он говорит:

— Не торопитесь. Я хочу понять, в чем дело.

— Но все-таки?

— Не терпится? Ну, что ж, скажу. Есть отдельные погрешности. Вот, например, вы спросили Зяблова, он встал, а посадить вы его забыли… Оценку Тухватуллиной завысили. Но не это главное… Вы третий год работаете? — Хмелев поглаживает бороду, хмурится. Тоня по его лицу догадывается, что он собирается сказать что-то еще более неприятное. И он говорит: — Да, главное не в этом… Главное в том, что… скучно!

Хуже этого Хмелев, пожалуй, ничего не мог бы сказать. Тоня делает над собою усилие, чтобы казаться спокойной. Она спрашивает:

— А как надо не скучно?

— Вы знаете, — говорит Хмелев, стараясь сделать свой голос ласковым, — я не хочу торопиться. Я еще похожу к вам. Может быть, это случайное впечатление. Я еще похожу, а потом мы поговорим подробно. Не будем спешить с выводами. Но первое впечатление именно такое — скучновато.

— А как же быть с липецким методом?

— Это уж ваше дело.

Вот это Тоне не нравится. Он завуч, он должен советовать, а вместо этого нейтральное — «ваше дело». Тоня любит определенность: так или не так. И к тому же урок… Тоне он скучным не показался. Нельзя же доказывать теорему и приплясывать!.. В прежней школе она была уверена, что все идет хорошо. Завучу Музяеву нравились ее уроки. Он улыбался и похваливал. А почему она обязана верить Хмелеву?..

21

— Антонина Петровна, тебе рыбы надо?

На пороге кухни парень. Тоня сразу узнает его. Это тот самый: «Чудное дело — девка ты, а плаваешь ровно мужик».

В комнате он кажется еще огромней. Высокий, плечистый, обросший рыжей щетиной, он держит в руках корзину. Из корзины на пол падают капли воды.

Тоня приподымает мокрые лопухи.

— Какая у тебя рыба?

— А это язи. Прямо из сети.

Блестит мокрая серебряная чешуя, красные плавники. У Тони нет денег. До зарплаты еще несколько дней. Она хитрит:

— Мне чистить некогда.

Парень улыбается.

— Я тебе почищу.

— Сковороды нет.

— У нас есть. Долго ли принести. Мы тут недалеко, внизу живем.

Нет, видно, он так просто не отстанет. Тоня протягивает ему рубль.

Парень решительно отстраняется.

— С тебя мне брать нельзя. Ты моего брата учишь.

— Как его фамилия?

— Копылов. На меня походит, только ростом не вышел.

— Самовольный парнишка.

— Есть маленько. Да ведь без отца, без матери. Вдвоем живем.

— Слышала. А как звать тебя?

— Егором.

— Что ж ты в дверях встал? Проходи, гостем будешь.

Егор оставляет корзину в кухне. Низко наклонившись в дверях, проходит в комнату. Сапоги у него огромные, в береговой глине. Он садится, подобрав ноги под табурет. Фуражку не снимает.

— Ты, Егор, посиди, отдохни, если хочешь, а мне работать надо.

— Я пособлю тебе.

— Ничего не получится. Я заниматься буду.

Тоня опять садится за тетради. Егор подходит к подоконнику.

— Это пошто у тебя?

— Зеркальце такое.

— А я посчитал процигар. Вот, думаю, дивно — девка, а курит. — Егор кладет зеркальце на место. — А это что?

— Пудра.

— Пахнет, однако, ладно. — Берет в руки флакон духов «Кармен». — Портрет чей-то. Не наша, видать, какая-то?

— Ты угадал.

Егор вынимает из кармана газету, отрывает узкий клочок, свертывает цигарку.

— Здесь не кури, — просит Тоня. — Ты уйдешь, а мне всю ночь дышать дымом.

— Тогда не стану. Ты что пишешь?

— Тетради проверяю. А шапку, когда в дом входишь, надо снимать.

Он стаскивает с головы фуражку, приглаживает пятерней всклокоченные рыжие волосы. Осторожно берет со стола журнал «Огонек», рассматривает картинки, удивленно хмыкает.

— Это кто ж такой? То ли зверь какой?

— Жирафа.

— Ну, шея!..

— А ты что, читать не умеешь?

— Туго. В малолетстве ладно читал, а теперь забывать стал.

— Кем ты работаешь?

— Конюхом. — Помолчав немного, продолжает: — Я к лошадям сызмальства любовь имею. Они мне и учиться не дали. Дружки в школу, а я на конюшню. Самое милое для меня удовольствие. Мать за уши драла, а я опять за свое.

— Егор, я исправила правильное на неправильное.

— Мешаю? Все, молчу.

На цыпочках он удаляется на кухню. Скрипнула половица. Звякнула тарелка. Слышно, как льется вода в таз.

— Егор, ты что там возишься?

— Ты делай свое дело. Делай. Я рыбу почищу.

Тоня забывает о нем. Минут через двадцать он склоняется над ее плечом.

— Все пишешь?

— Пишу. Такая уж моя работа. Слушай, Егор, а Клюквинка от нас далеко?

— Клюквинка? Ничего не далеко. По Оби подняться, сперва будет Светлая. Это протока, значит. Потом Журавлиная. А там и Курья. По ней влево взять — и Клюквинка.

— Ну что ж, спасибо.

Егор еще раз заглядывает в тетради, надевает фуражку.

— Будь здоровенька. Гуляй к нам.

22

Против окон учительского дома останавливается грузовик. Пофыркивает и умолкает. В кузове его мебель: деревянная двухспальная кровать, светлой фанеровки шифоньер, стулья, круглый стол, трюмо, в котором отражается зеленый кусок бора. Над всем этим торчат, как два огромных цветка, розовые абажуры торшеров.

Из кузова спрыгивает на землю Борис. Галстук у него сбился на сторону. Тоня уходит от окна в свою комнату. Через минуту стук в дверь.

— Можно к тебе. Мы вещи привезли.

Борис терпеливо ждет, что она скажет. А что она может сказать?

— Вещи? Ну, что ж…

Он хмурится, резко поворачивается и уходит. Рассердился. Но вещи — это теперь его дело. Пусть ставит у себя, что угодно, хоть живого слона.

За дверью — топот ног. Негромкий, но энергичный голос Бориса:

— Сюда… Еще немного подвиньте. Пройдет… Потише — лак. Не поцарапайте… Хорош!

Просовывает голову в Тонину комнату.

— Можно к тебе кровать? Или хотя бы диван?

Тоня равнодушно:

— Мне ничего не надо.

— Но здесь некуда. Не загораживать же окна…

Борис не уходит. Тоне приходится согласиться.

Двое незнакомых мужчин вносят диван и придвигают его к стене. Придвинув, выходят на цыпочках, как будто в комнате больной.

И снова четкий голос Бориса:

— Присаживайтесь.

Звенят стаканы…

— Луковичку бы.

— Поищем.

— Э, не ставить, не ставить.

Слышно, как жуют.

— А хозяюшка не составит компанию?

— Ей нездоровится.

А хозяюшка в это время сидит на раскладушке и бессмысленно глядит в задачник. Новые вещи… К чему они? Как насмешка. Они — мертвые, в них никакой радости.

Опять является Борис.

— Тоня, может быть, с нами? Вот люди говорят — обмыть надо.

— Обмывайте.

— Не хорошо так. Не хорошо…

Конечно, он не только о том, что надо выйти к людям, а еще и о другом. Должно быть, хочет воспользоваться случаем для примирения. Ну, что ж, она выйдет, но не для него, а для людей. Зачем ей показывать себя букой?

На новом круглом столе бутылка водки и наливка. Вишневая. Тонина любимая. Душистая. Значит, он заранее все продумал. Тоню усаживают на только что привезенный холодный еще стул.

— Знакомьтесь, — приглашает Борис. — Моя жена.

Он произносит слово «жена» и смотрит испытующе в лицо Тоне. Как она к этому отнесется. А Тоня оборачивается к незнакомым мужчинам.

Один маленький, в старой стеганке. Ему лет сорок, но он уже потрепанный жизнью, с глубокими морщинами на худом лице, какой-то коротенький, словно обрубленный. Другой — плотный, рослый, в сером шерстяном свитере, со спокойной сдержанной улыбкой.

Короткий привстает, протягивает Тоне руку.

— Павел Захарович Драница.

— Филипп Иванович, — коротко кивнув, говорит другой.

— Раньше я вас не видела. Вы не здешние?

— Мы издалека. Из Краснодара, — охотно поясняет Драница.

— А как сюда попали?

— Вы про тунеядцев слышали? — спрашивает Филипп Иванович и смотрит на Тоню насмешливыми умными глазами. — Так вот мы из этих самых. Не верите? На руки взгляните.

Филипп Иванович показывает большие в мозолях руки.

— Ошибка?

— Выпьем, — прерывает разговор Борис. — Тоня, тебя ждет твоя наливка.

Тоня выпивает рюмку. Чего-то в наливке не хватает. Прежде она была вкуснее.

— Никакой ошибки, — продолжает Филипп Иванович. — Я на производстве за всю жизнь ни дня не работал.

— Чем же вы занимались?

— А строительством. Кому дачу, кому что… Бригада у нас своя была. Я летом по сотне в день выколачивал. Новыми. Дураки платят — почему не взять?

Он хохочет. Выпитая водка начинает на него действовать. Тоня разглядывает его. Да, этот может выколотить.

Борис наливает им еще по стакану. Себе стопку…

— А я печник, — говорит Драница. — Если у вас с печкой что… Только намекните. Я мигом… Мастер своего дела.

— Ты, мастер, давай закусывай, — напоминает ему Филипп Иванович.

Драница неожиданно оскорбляется.

— Ты сидишь? И сиди, и мне не указывай. Что ты можешь понять?

— А чего ж я такого не могу понять?

— А вот скажи, что такое «Эльсинор»?

— Пойдем, — мрачно произносит Филипп Иванович. — Уже не по-русски залопотал.

— Куда ты меня?

— Спать… Где твоя шапка?..

Ни Тоня, ни Борис не уговаривают их остаться. Драница с тоской бросает взгляд на недопитую водку.

Когда дверь за ними закрывается, Борис говорит со смехом:

— Забавный тип.

— Ничего в нем забавного.

Тоня хочет уйти к себе.

— Обожди, — окликает ее Борис. — Давай поговорим. Нужно же, наконец, объясниться.

— Ты выпил. Ни о чем мы сейчас не договоримся…

— Ну, хорошо, — уступает Борис. — Тогда о другом… Скажи, почему ты скрыла от меня историю со скелетом?

— А почему я должна была докладывать?

— Потому что директор пока еще я, а ты классный руководитель.

— Я беседовала с Копыловым и думаю, этого достаточно.

— Беседовала, беседовала… Гнать его надо из школы, а не беседовать. Теперь мы прославились на весь район. Завтра внеочередной педсовет. Обеспечь явку Копылова вместе с отцом.

— У него нет здесь отца.

— Тогда с матерью.

— И матери нет. Он живет с братом.

— Ах, этот длинный дурак? Все равно обеспечь.

Борис трет лоб, морщится, словно у него болит голова.

23

Митя и Генка шепчутся перед дверями учительской. Егор поодаль присел около печки, курит и пускает дым в поддувало. Они ждут, когда начнется педсовет.

Сегодня утром Егор отпросился у председателя, не пустил Митю в школу, и они весь день возили бревна из леса. Два раза сменили лошадей и сами ухряпались за мое-твое. Впрочем, это дело житейское. Задумал строиться — себя не жалей. За работой не заметили, как стало смеркаться. Чуть не опоздали. Пришли тютелька в тютельку.

Случалось, и раньше вызывали Егора в школу. Все больше насчет двоек. Но на этот раз дело серьезное. Это понял Егор по тому, как с ним говорила Антонина Петровна. Выгонять Митьку хотят. Да и было бы из-за чего выгонять. А то так — чепуха одна. Выгонят — куда Митьке деваться? Останется неученый, как он, Егор. Как тогда людям в глаза смотреть? Одного брата и то не сумел выучить. И вообще Егору непонятно. Митька парень хоть куда. Мата от него не услышишь. Украсть? Этого и в помине нет. Сам дров наколет, и поесть сварит, и постирает. Даже на машинке матерниной шить научился. И шьет-то ладно. Егору так в жисть не суметь. В лесу, что твой мужик. И с корня лесину свалит, и подважит, и навалить поможет. И с лошадьми сноровку имеет. А вот на тебе — со шкелетом связался. Черт его поймет, дуропляса.

В коридоре появляется директор. Молоденький, а вежливый.

— Егор Степанович, просим.

Егору непривычно, что его назвали по имени-отчеству, но раз просят, надо идти. Он заплевывает окурок, кидает его в печь, прикрывает дверку.

В комнате много народа. Все учителя знакомы ему в лицо, но он никогда не видел их вместе. Антонина Петровна тоже здесь. Как всегда чистенькая, ладная и смотрит ласково. На ней вязаная кофточка — серая с голубым. В такой он ее еще не видел. Она здесь лучше всех — лицо аккуратное, светлое, ровно у ребенка.

— Вы раздевайтесь, — предлагает директор.

Егор снимает стеганку. Стеганка у него рабочая. Другой нет. На дом копил. Обносился. На вешалке ей не место. Он сворачивает ее и кладет в угол. А сверху — фуражку.

— Я прямо из леса, — говорит он. — Запарился.

В учительской жарко, и ему приходит мысль сесть на пол, но опасается, что осудят, — все сидят на стульях. Он тоже садится на стул рядом с Зарепкиной. Расстегивает ворот рубахи, но тут же опять застегивает. Лицо у него красное, волосы влажные от пота. Зарепкина морщится и слегка отодвигает стул.

Егор прикрывает рукой заплатанное колено и готовится слушать. И вообще в учительской все чудно: на стенах картины. Было бы время, рассмотрел бы их хорошенько. Вот на одной люди с луками на конях. Место безлесное. Лошади мелковаты, однако, пожалуй, ходкие. А на другой женщина нарисована, белая, из глины должно, а руки обломаны. Ни лифчика на ней, ничего прочего. Вроде купаться собралась. Пополнее будет Антонины Петровны и постарше. Должно, детная, но хороша. Другой бы раз посмотрел, а при людях совестно.

А по правую руку скелет. Наверно, тот самый. Вместо глаз дыры. Зубы скалит. Не поймешь, то ли баба, то ли мужик. Никакого обличия не осталось. Егор осторожно дотрагивается пальцами до костяной руки. Рука слегка покачивается. Егор оглядывается — не заметил ли кто. Антонина Петровна улыбается ему.

За столом против всех располагается директор. Он спрашивает:

— Начнем? — И отдельно Егору: — Вы пожалуйте к столу.

К столу Егору идти не хочется, но он идет. Черта ли ему бояться? В лесу с медведем встречался и то не поддался. А тут люди.

— Егор Степанович, вы поставлены в известность, что произошло? — интересуется директор.

— Антонина Петровна сказывала.

Он смотрит на Тоню. Она чуть заметно кивает — не робей, мол.

— Вы вдвоем живете?

— Вдвоем покамест. Отец сулился приехать, да не знаю…

— Он где у вас?

— Срок отбывал.

— По какой статье?

— Бог его знает. В статьях я не шибко грамотный…

— Понятно. Не будем отвлекаться. Вы хотите высказаться по сути дела?

— Что?

— Я имею в виду проступок вашего брата.

Егор некоторое время думает, затем начинает говорить, смотря то на директора, то на Тоню.

— О брате почему не сказать? О брате можно. Брат — он есть брат, я зла ему не желаю. Но и защищать шибко не буду. Заслужил — получи. Как у вас положено. Только выгонять его, по-моему, не к чему. Потому что воспитания он, окромя школы, нигде получить не сможет. Сам я воспитатель, можно сказать, никакой. С чего начать, за что взяться, не знаю. Меня самого дядя воспитывал — так больше ремнем. У него ремень был сыромятный от шлеи, что твоя дубина. Мы тогда на кордоне жили. Дядя объездчиком, а мы при нем. Попросту говоря, в лесу выросли.

Егора слушают, но лица у всех разные. Директор, склонив голову, терпеливо ждет, карандашиком в пальцах играет. Антонина Петровна немного бровки прихмурила и одно ухо повернула к Егору, словно немного недослышит. Лара склонилась к столу, навалилась на него грудью — вот-вот прыснет от смеха. На лице у Зарепкиной недоумение, словно она думает: «И зачем этого вахлака притащили сюда?..» Хмелев слушает внимательно и вроде к сердцу принимает. Видно, самому пришлось горя хлебнуть. Потому и понимает. Речкунов вежливо останавливает:

— Егор Степанович, мы хотели бы о Мите.

Хмелев подается вперед.

— Скажите, а вы Митю бьете?

Егору досадно: понимал-понимал бородач, да ничего и не понял.

— Да как же мне его бить? У меня рука тяжелая. Я вдарю — он кончится. Я лошадей не бью, не то что человека.

Хмелеву опять интересно.

— А почему лошадей не бьете?

— А зачем? Если с лошадью по-человечески, она все сделает.

Директор пережидает вопросы завуча и снова:

— Как же вы относитесь к факту?..

Егор вдруг замечает, что все, что он говорит, записывают. Это его озадачивает. Один раз, он помнит, тоже записывали. Лошадь чужая пристала. Хозяин не идет. Что ж на нее любоваться? Он давай работать на ней. Не даром же ей овес колхозный жрать. А тут, откуда ни возьмись, милиционер. И давай записывать. Только тот милиционер медленно писал и карандаш химический слюнявил, и рот у него стал синий, а эта девчонка-учительница, она по пению, кажется, так и чешет. И перо у нее над бумагой, как комар вьется. Вот насобачилась, прямо удивление.

— Так какое же ваше мнение? Плохо или хорошо поступил ваш брат?

— Хорошего мало.

— Да, вы правы. Все это выглядит, как намеренное оскорбление.

Егор косится на скелет.

— Мертвым костям какая обида.

— Ваш брат оскорбил инспектора. Получилась своего рода карикатура. Так сказать, весьма прозрачный намек, что инспектор похож… Вы понимаете?

Егор вспоминает:

— Это какой инспектор? Который у Красновых стоял?

— Да.

— Копченый?

— Его фамилия Евский.

— Знаю, — Егор задумывается. — А бог его знает — может, и правда, походит.

— Ясно. Присаживайтесь.

Теперь в учительской появляется Митя. Его ставят на то место, где только что стоял Егор.

— Митя, у тебя какая оценка по поведению? — ласково спрашивает Зарепкина.

— Еще не выставляли.

— Меня интересует оценка за прошлый год.

— Тройка.

— А ты помнишь, на каком условии тебя взяли в школу? До первого проступка?

Митя внимательно и неподвижно смотрит на графин с водой. Егор вмешивается:

— Ты не молчи. Тебя люди спрашивают.

Егору жалко брата. Митя здесь совсем не такой, как дома. Он вроде меньше стал и смотрит — словно ушибли его, и он не может отдышаться. «Боится он их, хвост поджал», — соображает Егор.

— Двойки у тебя есть? — спрашивает директор.

— Есть.

— Сколько?

— Я не считал.

— Подумайте, — говорит Зарепкина. — Он не считал. Не удосужился!

— Ты куришь? — спрашивает Лара.

Митя не отвечает ей.

— Митя, а кем ты хочешь быть? — спрашивает Антонина Петровна.

Митя ни слова.

— По-моему, ясно, — говорит Зарепкина.

Директор охотно соглашается:

— Да, конечно. Ну, что ж…

Он оборачивается к Егору.

— Я думаю, вы можете быть свободны… И Митя тоже. Мы все обсудим и решение сообщим через классного руководителя.

Егор берет с пола свою стеганку и фуражку. Идет к двери. У порога останавливается.

— Вы что-то еще хотели сказать?

— Вы, товарищи учителя… Вы его не выгоняйте. Вот такая наша просьба. От Мити и от меня…

— Мы обсудим, вы не беспокойтесь.

Егор и Митя скрываются за дверью…

Выписка из протокола педсовета

Речкунов. Кто желает выступить?

Зарепкина. Я немного погодя.

Речкунов. Тогда я скажу пару слов. Товарищи, в нашей школе произошел исключительно позорный случай. Я человек новый, но вы знаете Копылова не первый год. Вы мучились с ним с самого первого класса. Ждали, что ваши труды не пропадут даром. И вот… дождались. Он прославил школу на весь район, если не на область. Я думаю, что вы со мною согласитесь. Школу нужно очищать…

Хмелев. От учеников?

Речкунов. Нет, от хулиганов. Кому дорога школа, как коллектив, тот не может мириться с разлагающим, тлетворным влиянием отдельных учеников. Лучше пожертвовать одним…

Найденова. Это была шутка.

Речкунов. Вот так шутка! А завтра он на нас с вами с ножом кинется. Вот смеху-то будет!

Найденова. Митя не кинется.

Хмелев. Зачем говорить о ноже, которого нет.

Зарепкина. Я видела у него нож. Своими глазами.

Хмелев. Перочинный?

Зарепкина. Я не разбираюсь в ножах.

Зарепкин. Он нож приносит ботву обрезать на участке.

Речкунов. А часто он бывал на участке? Вы сами говорили, что он или отсутствовал, или мешал другим.

Зарепкин. Было дело.

Входит Геннадий Зарепкин.

Зарепкина. Тебе что?

Геннадий. Я тоже виноват. Мы вместе были.

Зарепкина. Во-первых, тебя сюда не звали.

Хмелев. Напрасно не звали.

Речкунов. К чему ты, Гена, это говоришь? Это все равно не поможет твоему другу.

Геннадий. Мы вместе одевали…

Речкунов. Копылов признался, что сделал это один.

Зарепкина. Геннадий, я прошу тебя выйти.

Геннадий уходит.

Зарепкин. Я хотел сказать касательно…

Зарепкина. Относительно.

Зарепкин. Относительно Копылова. Участку он, конечно, не придает значения, а вот я насчет мастерской. Руки у него, можно сказать, золотые. Здесь лучше него ученика не надо. Что пилить, что строгать. Он что угодно сделает — комар носу не подточит. Не хуже взрослого. К этому у него большая склонность и даже увлечение. А скелет… Скелет — ребячество все это и глупость. Я так думаю…

Зарепкина. Нет, далеко не ребячество. Если вы не против, я прочитаю вам один документ.

Читает сочинение Копылова «Мой лучший друг»…

Хмелев. А что? Остроумно.

Речкунов. А что вы нашли остроумного? Мне не понятно. И что за смех?

Хмелев. Я не над сочинением.

Речкунов. Тем хуже.

Зарепкина. Мне тоже, например, не смешно… Если, товарищи, задуматься, здесь есть определенная идеология. Собака — лучший друг. Людей он, стало быть, ненавидит.

Хмелев. Это вы загнули.

Речкунов. Тише. Говорит Полина Петровна.

Зарепкина. Мне не хотелось бы ставить вопрос слишком серьезно. Но в прежние времена при желании можно было бы это квалифицировать…

Хмелев. Прошли эти времена.

Речкунов. Не будем о временах. Ваше мнение, Полина Петровна?

Зарепкина. Мне кажется, неверно было бы ставить вопрос об исключении. РайОНО не утвердит. К тому же наша задача воспитывать… Но и проступок сам по себе… Оскорбление не кого-нибудь, а самого инспектора. Я думаю, нужно Копылову посоветовать устроиться на работу. Даже формально он всеобучу не подлежит.

Хмелев. Только формально. Он наш ученик.

Зарепкина. Да, устроиться на работу. Другая среда может повлиять на него благотворно. Труд ведь тоже великий воспитатель. Вот послушайте, что писал Ушинский в своей замечательной статье «Труд в его психологическом и воспитательном значении» (цитата из Ушинского — списать у Полины Петровны). Вот почему я думаю, что Копылову нужно работать. Только труд еще может его спасти. А исключать его, конечно, не надо.

Хмелев. Какой ярлык ни приклеивай — исключение есть исключение.

Речкунов. Антонина Петровна, слово вам как классному руководителю.

Найденова. Я тоже выросла без отца.

Речкунов. При чем здесь ваш отец?

Найденова. Я не знаю, при чем… Я знаю только, что Мите надо учиться.

Хмелев. И нам надо учиться по-человечески относиться к детям.

Речкунов. Ну, положим, он уже далеко не дитя.

Зарепкин. Давайте лучше проголосуем.

Результаты голосования: За исключение — Речкунов и Лариса Мячина. Воздержалась Зарепкина.

Решение: Большинством голосов ученику 8-го класса Копылову за хулиганский поступок по отношению к инспектору РОНО педсовет объявляет строгий выговор.

24

Во дворе школы Тоню догоняет Борис. Он шагает, засунув руки в карманы, подняв воротник. Обгоняя Тоню, бросает:

— Премного тебе благодарен.

— Что ты хочешь сказать?

Борис резко останавливается. Ветер треплет его волосы.

— Но я тебе этого не позволю. Переносить наши личные отношения на деловые.

— Я переношу?

— А как же это назвать? В пику мне заступаться за этого хулигана. «Я тоже выросла без отца». Причем тут твой отец, и кому это интересно? Что за лирика на педагогическом совете?

— Может быть, я и неудачно сказала. Я не умею выступать, но послушал бы ты себя со стороны. Мне было стыдно за тебя.

— Ну, знаешь…

Борис входит в дом. Тоня остается во дворе. Стоит и думает. Через минуту Борис возвращается.

— Ну, чего ты стоишь? Иди домой!

— Мне хочется побыть одной.

— Иди, тебе говорят.

— Оставь меня в покое.

— Черт возьми, наконец…

Он хватает Тоню и насильно затаскивает в квартиру. Они стоят один против другого и тяжело дышат.

— Ну, зачем я тебе? — спрашивает Тоня.

— Мне — ни за чем. Я хочу только, чтобы ты не смешила людей.

— Не много же!..

Тоня уходит к себе в комнату. Закрывает дверь.

25

Кособокая, с одной стороны подпертая бревном изба Копыловых стоит на краю села. Над ней нависли ветви огромной раскидистой сосны. Когда ветер качает их, на крышу, покрытую толем, падают темные, сухие шишки и скатываются во двор.

Сразу за избой ручей и мост через него. Ручей бежит из тайги, вода в нем чуть желтоватая, все время слышно ее журчанье.

Рядом со старой избой заложен новый дом. Готов оклад и первые три венца. Свежеобтесанные бревна пахнут сосновой смолой.

Небольшой двор огорожен заплотом. Большая конура крыта дранкой. Несколько поленниц мелко наколотых дров.

Буран из конуры смотрит уныло, чуть настороженно, но Тоня его не боится. Они с ним хорошие знакомые. Не раз она подходила к нему в школьном дворе, и он милостиво позволял погладить себя между ушей, давал лапу.

Тоня входит в избу. В комнате тусклый свет уходящего солнца. У порога чистый половик из цветных лоскутков. Не покрытый выскобленный стол. Скамья. Синий сундук, окованный железными полосами. Свежепобеленная русская печь и на ней желтой глиной намалеван орнамент: зигзаги и точки. На печи — Митя. Из-под одеяла торчит только его голова.

— Почему не в школе?

— Так.

Митя смотрит в потолок. По потолку ползет муха. Большая, зеленая. Ищет, вероятно, щель, где бы устроиться на зиму. Митя осторожно высвобождает руки из-под одеяла. В руках у него резиновая лента. Он натягивает ее, прицеливается. Щелк! Одна готова.

— И много ты их убил за день?

— Тридцать семь.

— Почему же все-таки не в школе? Уроки ты приготовил?

— Приготовил.

— Так в чем дело?

По потолку теперь торопливо бежит паук. Нет, Митя его не тронет — это его союзник. Тоня ждет ответа, ответа нет.

— Ты что, язык проглотил? Не хочешь разговаривать? Тогда я уйду.

Во дворе у калитки стоит Буран. Тоня идет ему навстречу, постепенно замедляя шаг. Буран опускает голову и угрожающе рычит. Тоня останавливается. Вид у пса непреклонный.

— Буран, — произносит Тоня. — Это я. Разве ты меня не узнал?

Тоне кажется, что голос ее звучит убедительно. Но Буран не хочет ничего признавать. Он рычит и скалит зубы. Зубы большие, ярко-белые, словно начищенные зубным порошком. Особенно не нравятся Тоне клыки. Они, пожалуй, даже не собачьи, а волчьи.

— Ну и дурак, — произносит Тоня и идет обратно.

— Митя, проводи меня.

Митя вздыхает и не двигается с места. Она берет из Митиной сумки учебник анатомии, пододвигается к окну и начинает читать.

Тоня добросовестно прочла все о мозге, затем читает об органах чувств, затем о железах внутренней секреции. Ходики на стене отбивают свое нудное тик-так.

Проходит час. Наконец, брякает калитка. Это Егор вернулся с работы. Тоня выходит во двор.

— Антонина Петровна, здоровенько!

— Здравствуй! — говорит Тоня и указывает на Бурана. — Домой меня не отпускает.

Егор смеется.

— Знает порядок.

— Митю просила проводить, а он залез на печь и молчит.

Лицо Егора становится серьезным.

— На то причина есть. Арестовал я его.

— Что значит — арестовал?

— А у него штаны отнял. Наказание такое. За шкелет.

— Слушай, так нельзя. Воспитывать надо словом.

Егор с сомнением качает головой.

— Слово что… В одно ухо вошло, в другое вылетело. А штаны — средство верное. Из дома никуда — сиди, думай.

— Нет, нет, — возражает Тоня. — Так нельзя… Он школу пропускает.

— Придет завтра, никуда не денется.

Егор провожает Тоню до калитки, потом за калитку до моста, затем до самого дома.

— Егор, мне в Клюквинку надо. У тебя лодка есть?

— Для тебя достану. Когда тебе надо?

— Хотя бы завтра.

— Завтра? Завтра никак. А вот в воскресенье отвезу. Очень даже просто. Как развидняется, приходи на берег. Только одевайся теплее.

26

Провела контрольную работу по геометрии. Опять двойки. Митя, Сеня Зяблов, Генка Зарепкин.

Сеня Зяблов по другим предметам учится хорошо. По литературе даже отлично. Читала его сочинение на свободную тему. Он пишет: «Флаг плещется красным ручьем». Хорошо ведь? А математика для него — чужой дом. Здесь он робеет и теряется.

Сегодня ребята работали самостоятельно, потом я стала объяснять новый материал, а Сеня Зяблов все еще решал, низко склонившись над партой. Я заглянула ему в тетрадь. Он даже не заметил, как я подошла. Вверху страницы начало алгебраического примера, а ниже стихи.

После уроков я попросила его не уходить.

— Стихи пишешь? Давно?

— С прошлого года.

— А сегодня о чем писал?

Лицо его покрылось румянцем.

— Про лошадь.

— Интересно. Прочти.

Он протянул мне тетрадь. Я прочла:

Хозяину лошадь сказала: «Довольно!

Я живая, мне тоже больно.

Думаешь, я не такая, как ты?

Я ведь тоже люблю цветы».

Так сказала.

Что же потом?

Хозяин ответил кнутом…

Я посмотрела на Сеню, не скрывая любопытства. А он пояснил:

— Не могу, когда лошадей бьют.

— Ты Полине Петровне показывал?

— Нет, она просмеет…

И совсем не знаю, что делать с Генкой. Вызвала его к доске. И вижу: на ладонях у него формулы корней квадратных уравнений. На одной ладони неприведенного, на другой приведенного.

— Ты что ж, — спрашиваю, — до экзаменов решил руки не мыть?

Он ответил небрежно.

— До экзаменов выучу!..

А следующий урок у меня был свободный. Пошла посмотреть, все ли мои ушли на физкультуру. В классе Копейка, Круглова Нина и Генка.

— Почему ты не на физкультуре?

— А они почему? — И кивает на девочек.

— Им нельзя сегодня.

— А может быть, мне тоже нельзя?

Девчата смущаются, а Генка хитро посматривает то на меня, то на них. По нему видно, что все это притворство. Держится нагло. Сделаешь замечание на уроке, а он:

— А что? Я ничего!

Контрольную работу не сделал, подал пустой листок. Только внизу написано: «Умираю, но не сдаюсь».

В комсомол его не принимают — много двоек. Из пионеров он выбыл по возрасту. Попробовала ему дать интересную задачу. Не взял.

Математика ему не нравится. Порывист, нетерпелив. Ему нужно что-то, поражающее воображение. Вот вылезть на карниз между вторым и первым этажами, пройтись по нему вокруг всей школы — это стоящее дело. Тут не каждый рискнет.

А если на велосипеде, то не по дороге, а по самой круче, а потом затормозить так, чтобы из задней втулки дым повалил.

27

Первый осенний мороз. Берег одет туманом. Сосны стоят над яром, как серые декорации. Вода позванивает тонкими льдинками о берег, как стеклянными бусами.

— Егор! — зовет Тоня.

Из тумана голос:

— Давай сюда.

Плеск воды. Прямо из реки тяжело и шумно выходит Егор. Он в болотных сапогах, в брезентовом плаще поверх стеганки.

— Лодка там, — машет он рукой в туман. — Здесь мелко, не подъехать.

Егор легонько подхватывает Тоню на руки и несет над водой. Спрашивает:

— То ли ты не ешь ничего?

— Почему ты думаешь?

— Нисколько в тебе весу нет.

Около лодки он останавливается, заглядывает в лицо.

— Хочешь, до самой Клюквинки донесу?

— Не надо.

— Я шутейно. — Осторожно ставит Тоню в лодку. — Клюкву-то в подол брать будешь?

— Я не за клюквой.

— А за чем?

— Сама не знаю.

И правда: зачем она едет? Чего ждет от этой поездки?

Егор вытягивает якорь. Лодка неторопливо идет вдоль берега. Егор на корме у руля. Тоня посредине, на скамье. Шум мотора мешает им разговаривать.

Туман подымается. Из него выплывает солнце. Обь совсем гладкая, только у самого берега в морщинах. Лодка идет, касаясь левым бортом ветвей наклоненных деревьев. Справа берег высокий, затем какая-то протока — длинный извилистый коридор среди бурого тальника. Вдали, как башни, синие ели.

Егор сбавляет обороты двигателя. Машет рукой: «Садись ко мне». Тоня пересаживается к нему. Он указывает на берег:

— Видишь ту лиственку?

Среди темно-зеленого, почти синего — золотое пятно.

— По правую руку от нее кордон стоял. Я там жил, у дяди. Мне десять лет тогда было, без отца, без матери остался. В том лесу и вырос. И Митька со мной. Кроме медведишек, кругом никого. А потом я мал-мало работать стал. Мы в Полночное перебрались. Митька девяти лет в школу пошел. А мне так и не пришлось доучиться. Вот каких дел отец наделал.

— За что его осудили?

— Он человека застрелил, кассира. Взял у него деньги и в тайгу. Только не долго бегал. Подранили его…

— А мать?

— Мать уехала куда-то. Белый свет велик…

Едут дальше. Кругом все то же. Вода, низкие берега. Пихты.

— Я вижу, ты спать хочешь, — говорит Егор. — Ты ляг. Я тебе постелю.

Тоня укладывается на стлани в носовой части лодки. Егор укрывает ее куском брезента.

— Спи.

Тоня то ли спит, то ли нет. И сколько проходит времени, она не знает. Ей тепло от солнечных лучей. Ветер ее тут не достает. Лодка тихо покачивается, как зыбка, хрустит тальником. Умолкает мотор.

— Вот и Клюквинка, — говорит Егор.

Тоня оглядывается. Кругом только тальник. Целые заросли. В одном месте он кем-то вырублен. На песке следы.

— Так прямо и пойдешь, — указывает Егор. — Не заблудишь? Хочешь, я с тобой?

— Нет, ты не ходи.

Тоня выбирается на проезжую дорогу. Впереди, на холме, село. Заходит в первую избу. Из сеней она сразу попадает в полутемную комнату. Окна завешаны простынями, посреди комнаты мужчина с бутылкой в руке и со стаканом. Он взлохмачен, небрит.

— Извините, — говорит Тоня. — Я Речкунову ищу.

Мужчина улыбаясь смотрит на Тоню.

— А ты, девка, не промах. Закуску принесла?

С кровати слышится смех. Тоня замечает женщину. Мужчина кивает.

— Вон она — Речкунова.

Женщина счастливо, заливчато смеется. Потом, давясь, сквозь смех:

— Ты налей ей, налей. Пусть выпьет с нами.

— Вы Речкунова?

— Выпей, тогда она скажет. Нинка, где стакан еще?

— Вы не Речкунова.

— И… наплевать! — говорит мужчина. — А выпить ты с нами должна. Понимаешь, у нас начало жизни. Теперь она жена, а я муж… За наше счастье!..

Женщина перестает смеяться.

— Уймись, не буровь чего ни попади. Может, у нее дело.

Мужчина садится на кровать.

— Ты пойми… Она от Федьки ушла… а на Фроську мне наплевать! Не вышел на работу, ну и что? Я имею на то право. А на животноводство я…

— Пашка!

Женщина обнимает его, зажимает ему рот рукой.

Тоня выбегает на улицу. Навстречу девушка-почтальон с сумкой через плечо.

— Скажите, где живет Речкунова?

Девушка показывает дорогу…

В кухне жарко натоплена русская печь. Чистые крашеные полы. Запах борща. Старуха, чернобровая, переломленная в пояснице, с любопытством разглядывает Тоню.

— Фрося-то? На ферме она. С утра ушла.

— А ребенок?

— Миколка? Отдыхает.

Старуха с любовной улыбкой смотрит в сторону кроватки.

Миколка спит на спине. Руки раскинул, словно летит. Раскраснелся от сна. Рядом пушистая кошка. Тоже раскинулась: жарко.

— Так с кыской и спит. Без нее никуда.

Тоня наклоняется к малышу, проводит ладонью по светлым волосам. Все лицо — и глаза, и брови, и губы — все, все Борисово.

— Вы откуда? — спрашивает старуха.

— Я издалека.

— Может, поисть хотите?

— Нет, спасибо. Кто вам Фрося?

— А никто. Живу у нее. За мальчонкой присматриваю…

Тоня идет на скотный двор. В коровнике пахнет животным теплом и свежим сеном. Какая-то девчонка большой совковой лопатой толкает вдоль бетонного желоба хлипкую вонючую жижу. Синяя кофтенка на спине промокла. Руки голые, красивые, сильные. Ноги в резиновых сапогах.

— Мне Речкунову.

Девчонка взглядывает мельком.

— Я Речкунова. Вы бы в сторону. Как бы не брызнуть.

Тоня стоит и смотрит на нее. Так вот она какая — молодая, красивая. Трудно такую забыть. Может быть, Борис и сейчас ее любит. А Колюшку — и сомневаться нечего. Потому и развод не оформлял.

— Вы чего так смотрите?

— Разве нельзя?

Злое выражение не идет к мягкому лицу Фроси. Видно, что сердиться она толком не умеет.

— На меня смотреть нечего. Вы бы лучше на скотника нашего посмотрели. А нам и доить и чистить. Аж руки отваливаются. И когда только до него доберутся?

— Пашка?

— Значит, уже знаете? Вот про него и пишите. А нам в газете делать нечего. Мы работаем.

Она кидает лопату в угол и хочет уйти. Тоня окликает ее:

— Фрося, вы жена Бориса Ивановича?

При имени Бориса лицо Фроси мгновенно меняется.

— Вы Бориса Ивановича знаете?

— Знаю.

— Боже мой, — торопливо говорит она, хочет взять Тоню за руку, но боится запачкать. — Вы простите… Я думала, вы из газеты. Одурела совсем… Ну, как он? Расскажите. Здоров? Обо мне-то хоть вспоминает? Пойдемте к нам… Вот радость-то какая… А как он хоть устроился-то?

— Хорошо, Фрося. Может быть, вам нужно что-нибудь?

— Мне? Ничего… Я что… Я проживу. Он-то как? Не приедет? Не сказывал?

— Об этом не говорил.

— Значит, вспоминает. Вот спасибо. Обрадовали. А я сон видела. Шла бы я по-над берегом, а передо мной ласточка летает и все на плечо мне хочет сесть. Я сейчас… Только руки ополосну. — Торопливо моет руки под умывальником, переходит на шепот: — Один живет? Я слышала, у него была какая-то?

— Была. Теперь нет.

— Вы только не говорите ему, что я про это допытывалась. Осерчает. Идемте ко мне. Я гостинчиков соберу, — и кричит кому-то: — Полька, ты пока одна управляйся… Я мигом обернусь.

Дорогой Тоня спрашивает:

— Что ж вы не вместе живете?

Фрося отвечает преувеличенно беспечно:

— Я ему не пара — он ученый. — Дома радостно сообщает старухе: — Тетя Ульяна, это от Бори. Проездом. — И к сыну: — Колюшка, эта тетя папку знает.

Вдвоем со старухой суетятся, собирают посылку.

— Орехи в мешочек бы надо. Луку заверни. Меда в бутылку…

— Тетя Ульяна, у вас сумочка найдется? Моя не стиранная…

Одевают малыша, чтобы проводить гостью. Тоня отговаривает: мальчонка со сна, на улице холодно. Но Фрося обязательно хочет, чтобы и Колюшка проводил.

Медленно идут по улице. Из окон их провожают любопытные глаза. Фрося выспрашивает:

— Значит, квартира у него или комната?

— Квартира.

— Отопление от школы?

— От школы.

— Книги привез?

— Привез, но еще не расставил. Полки не готовы.

— Он сильно грамотный. А я тоже читать люблю. У него есть одна — «В лесах» называется. Ой, хорошая. Такая занимательная, не оторвешься. Знаете, такая, в черной обложке?

— Знаю…

— Не дочитала я, увез… Пимы у него на зиму есть?

— Купил.

— А вы ему кто будете?

— Никто, работаем вместе.

Фрося вздыхает.

— Сегодня никто, а завтра кто. Вы спросить меня что-нибудь хотели? Нет? Ну, да ладно об этом… Привет от меня передавайте. Скажите ему, что он здесь не забытый…

Вот берег, лодка. В лодке Егор. Фрося останавливается.

— Колюшка, подай тете ручку…

Егор включает мотор. Нос лодки с шумом режет воду. Фрося с сыном стоят на берегу, долго смотрят вслед, машут руками.

— Ты что какая? Обидел кто? — кричит Егор Тоне.

— Сама я себя обидела. Ты знаешь, у кого я была? У жены Бориса Ивановича.

— Ты шутейно?

Тоня отрицательно мотает головой, покусывает сухой лист тальника.

— Какие тут шутки, Егор? Это она и провожала нас. И сын его…

— А ты как же?

Ревет мотор. Лодка зло распарывает тихую воду. Тоня сидит, прижимая к коленям Фросины гостинцы….

В Полночное они возвращаются в третьем часу ночи. Не успевает Тоня войти на крыльцо, как дверь открывается.

— Где ты пропадала? — спрашивает Борис. — Я тебя везде искал.

— Привет тебе от Фроси.

— Ты в Клюквинку ездила? — удивляется Борис. Он о чем-то размышляет, затем произносит: — А может быть, и лучше, что ты ее видела. Теперь ты по крайней мере знаешь, что она из себя представляет.

— Да, теперь знаю. — Тоня протягивает ему узелок с гостинцами. — Это тебе. От твоей жены.

— Ты обожди! — говорит Борис и берег ее за руку. Тоня тотчас же выдергивает ее, молча проходит в квартиру. Молча раздевается.

— Нельзя же так, — продолжает Борис. — Во-первых, извини, что после педсовета я немножко погорячился, а во-вторых, нам надо толком поговорить. Хочешь, я расскажу тебе все подробно?

— Только не подробно.

Тоня хочет пройти в свою комнату. Борис удерживает ее.

— Пусть не подробно. Только сядь, ради бога. Ты должна знать, как это было, а то я в твоих глазах выгляжу каким-то идиотом или злодеем. Так вот, жениться я, конечно, не думал. Все получилось нечаянно. Она сказала, что у нас будет ребенок. И тогда ничего другого не оставалось. Мне хотелось быть честным с ней.

— А со мной уже не хотелось?

— Я не лгал.

— Молчание тоже бывает иной раз ложью.

— Ну, хорошо. Я виноват. Но попробуй встать на мое место. Если б я тебе сказал, что у меня есть Фрося, ты поехала бы со мной?

— Нет, конечно. Да только разговор-то у нас не об этом… Неужели тебе не жалко Фросю?

— Для меня ее уже нет… Есть ты…

— И сына для тебя нет?

— Сын есть… Он — единственный серьезный момент в этой истории.

— Сын — единственный момент?

— Да.

— Сын единственный момент… — Тоня вглядывается в лицо Бориса.

— Его мне жалко. И обидно, что он с ней. Она грубая, некультурная, а главное, неумная.

— Борис, ты говоришь неправду. Она не грубая и не глупая. И что для тебя ее нет, это тоже неправда. Она хорошая, красивая… Я пойду к себе. Я все уже поняла.

— Постой, что именно ты поняла?

— Что ты любишь ее.

— С чего это ты взяла?

— Ну, скажи, что ты предпринял для развода? Ни раньше, ни теперь — ровным счетом ничего. А ведь время было…

В своей комнате Тоня, не зажигая света, наощупь находит раскладушку и падает на нее. Теперь-то можно дать волю слезам. Она плачет и иногда, затаив дыхание, прислушивается. Может быть, Борис откроет дверь и подойдет к ней? Нет, в другой комнате совсем тихо. Стало быть, она права.

28

Вчера неистово дуло и мело, и все вокруг было словно заштриховано мелом. Весь день качались белые сосны, а к вечеру стало тихо и обнажились звезды. Взошла луна в обрывках бегучих облаков, и они рваными лоскутами беззвучно летели по темному небу, словно поземка по черному льду. И когда я засыпала, то виделось мне это небо, как будто не было ни потолка, ни крыши, и звезды стояли прямо надо мной.

Проснулась рано. В окна светил утренний снег…

Когда мне совсем плохо, я ухожу вечерами в школу. Часов до десяти в своем кабинете работает Хмелев. Потом я остаюсь одна.

По пустым классам вышагивает Тимофей Иванович — тигристый кот, большой, тяжелый. Ходит по-хозяйски. На зов не реагирует. Серьезен и деловит. Если дверь открыта, он останавливается на пороге, хмурый и подозрительный. Взглянет строго и идет дальше.

Я работаю и никто мне не мешает, а когда устану, гашу свет и включаю приемник. В темноте мерцает зеленый глаз индикаторной лампочки. Неторопливо роюсь в коротких волнах. Писки, рыдания, мелодии танцев. Словно иду по коридору, где все двери открыты и из каждой несется свое. Нахожу что-нибудь хорошее, забираюсь на диван и слушаю.

Но сколько ни сиди в школе, домой идти надо.

Фрося… Все время Фрося. И когда мы гасим свет и Борис лежит в большой комнате, а я в своей, мне слышно, как она приходит и говорит с ним. Я слышу ее голос. Лучше бы я не ездила к ней.

Ночи длинные, и о чем только не передумаешь. Я думаю сперва о ней и о Борисе, затем почти всегда о матери, о детстве, о родной деревне.

А сегодня ночью я проснулась оттого, что Борис присел рядом и взял меня за руку. Он сказал:

— Я так не могу.

— А я по-другому не могу, — ответила я.

— Выдумываешь ты все. Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты ушел в свою комнату.

— Цену себе набиваешь?

— Борис, уйди! — крикнула я.

Утром Бориса не было дома. Я собрала свои вещи и пришла к Райке.

— Ты с ума сошла, — сказала Райка, заплакала и обняла меня.

29

Сегодня в школе день дуэлей. Мальчишки посмотрели «Гамлета» и вооружились шпагами. Учителя отбирают шпаги, несут в учительскую. Здесь уже целый арсенал. И все-таки и во дворе, и в коридорах, и на лестницах то и дело вспыхивают жестокие схватки.

Когда Тоня приходит на геометрию в восьмой, то застает такую сцену: Генка со шпагой в руке вскочил на учительский стол и отбивается сразу от троих. Правая рука его в крови. Волосы сбились на глаза. Шпага у него металлическая, острая, поэтому его противники, размахивая своими деревянными, держатся на почтительном расстоянии. Заметив Тоню, они стремглав мчатся к своим партам. Генка испускает торжествующий вопль:

— Горацио, они бегут!

В пылу сражения ему кажется, что это он обратил их в такое стремительное бегство.

Тоня стоит в дверях и ждет. Класс уже на ногах и притих. Генка замечает это последним. Он спрыгивает со стола, бежит на свое место, торопливо сует шпагу под парту.

— Зарепкин, — говорит Тоня, — вытри стол.

Генка некоторое время колеблется — послушаться или нет. Затем идет к учительскому столу и смахивает рукавом следы пыльных подошв.

Тоня раскрывает классный журнал.

— Копылов, к доске.

Митя шагает через класс, стуча грубыми рабочими ботинками. Лицо его еще горит возбуждением рукопашной схватки.

— Докажи обратную теорему о свойствах вписанного четырехугольника.

Митя берет мел, внимательно рассматривает его, как будто в нем есть что-то замечательное.

— А может, прямую?

— Нет, обратную.

Митя озадачен. Прямую теорему он еще с грехом пополам доказал бы.

— Сформулируй теорему.

Легко сказать! Вчера с Генкой они смотрели три сеанса подряд: один детский и два взрослых. А утром, до школы, в кузнице мастерили шпаги. Шпаги вышли на славу.

Копейка шепчет, вытягивая губы трубкой:

— Если в четырехугольнике…

Ага, вспомнил!.. Митя кивает ей, все, мол, в порядке и, набрав воздуху, выпаливает:

— Если в четырехугольнике сумма двух противоположных углов равна ста восьмидесяти градусам, то во всякий треугольник можно вписать окружность.

— Винегрет, — говорит Тоня.

Митя удивлен. Ребята хохочут.

— Ничего смешного, — хмурится Тоня и выводит против фамилии Мити большую жирную двойку.

— Тухватуллина!

Копейка формулировку знает, но доказательства не учила.

— Почему? — спрашивает Тоня. — Тоже кино?

Копейка молча кивает.

— Садись, два. К доске Зарепкин.

Зарепкин лениво приподнимается из-за парты:

— Не учил.

Это еще двойка. Затем еще и еще. Неужели так-таки никто и не учил?

Тянет руку один Мамылин — он-то не был в кино. И не тянет, а поставил руку на локоть, и она торчит, как неживая.

Тоня скользит по фиолетовому столбику фамилий.

— Батурина!

Вся надежда на Веру. Если эта ответит, то опрос можно прекратить и поток двоек кончится.

В классе тихо. Все с жадностью впились в учебники. Вера останавливается около учительского стола и пытается припомнить то, что только сейчас прочла.

— Если в четырехугольнике сумма двух противоположных углов равна двум де… Двум де… Если в четырехугольнике сумма двух… сумма двух…

— Буксовочка, — флегматично замечает Генка.

Вера знает, что сейчас получит двойку, но не расстраивается. Какие это пустяки по сравнению с тем, что произошло в Эльсиноре. Ей даже не обидно, что учительница сердится. Вера на ее месте тоже бы сердилась, а Антонина Петровна на Верином месте тоже все бросила бы и пошла в кино. А после кино кому же захочется готовить уроки?!

— Тебе-то что помешало?

— Принц датский, — доносится с задней парты.

Опять смех. Тоне он кажется дурацким. Она не замечает, что в классе наступил тот перелом, когда никому уже ничего не страшно, а только смешно. Нужно бы и самой засмеяться. Давно пора, но сегодня она не может.

Она захлопывает классный журнал.

— Бездельники!

Берет линейку, циркуль и идет из класса. Этого никто не ожидал. Антонина Петровна — такая тихая и вдруг! Первым приходит в себя Генка. Он выскакивает со шпагой к доске и кричит:

— Горацио! Ко мне!

Около него немедленно оказывается Митя.

— Занимай оборону!

В это время Тоня входит в учительскую. Перед Хмелевым пачка сигарет. Тоня протягивает к ней руку.

— Можно?

Хмелев невозмутим.

— Берите.

«Черт меня дернул пойти в педагогический», — думает Тоня.

Большие настенные часы бьют четыре.

— До звонка еще далеко, — говорит Хмелев. — Я пойду в класс.

— Не надо.

Тоня взяла себя в руки. Она комкает в пепельнице недокуренную дымящуюся сигарету. Перед самой дверью восьмого она приостанавливается. Вся сжимается и напружинивается, как будто собираясь нырнуть с вышки. Берется за большую холодную ручку. Тянет ее к себе. Дверь не поддается. Она заперта изнутри. Тоня дергает ручку. Из-за двери слышится:

— Мя… у…

Это «мяу» сильно стилизовано, но все же можно узнать голос Зарепкина.

Тоня стучит в дверь.

— Откройте!

Из-за двери:

— Гав-гав!

Затем целый концерт звериных голосов. И хохот. Отвратительный обезьяний хохот. Подходит Хмелев. Прислушивается. Тоня хочет постучать еще раз. Он ее останавливает. Дожидается, когда шум утихает, и говорит громко:

— Мне нужен Зарепкин.

За дверью слышится:

— Генка, тебя.

— Юрий Николаевич.

— Не подходи.

И голос самого Генки.

— А? Вы меня?

— Геннадий, открой дверь! — голос Хмелева звучит совершенно обыденно, словно ничего особенного не произошло. Генка медлит. Слышно, как ребята перешептываются. Потом что-то гремит за дверью, и она открывается. Ребята кидаются по своим местам. Хмелев, дождавшись тишины, спрашивает:

— Как прошла репетиция?

— Какая репетиция?

— Концерта самодеятельности… в зоопарке.

Ребята смеются.

— Садитесь! — в тоне Хмелева ирония, но он не возмущен и не рассержен. Он оборачивается к классной доске. На ней мелом изображено фантастическое существо, прическа у существа Тонина, но вместо лица бульдожья морда с огромными, как у саблезубого тигра, клыками. Хмелев даже отходит на шаг, словно любуясь рисунком.

— А, пожалуй, не плохо… До Репина, положим, далеко, но получилось довольно страшно. Антонина Петровна, учтите: когда будете выпускать вашу «Бормашину» — Митя Копылов способный карикатурист, не забудьте о его таланте.

Митя недоуменно улыбается. Как Хмелев догадался, что это он?

— А ты, Геннадий, зайди после уроков в учительскую. Я запишу твой лай на пленку магнитофона. У тебя здорово получается. Можно подумать, что ты всю жизнь сидел на цепи… А теперь пойдемте, Антонина Петровна…

Хмелев пропускает Тоню вперед. Позади них тишина. В учительской он спрашивает:

— Но что же все-таки случилось?

Тоня кратко рассказывает. Хмелев недовольно хмурится.

— Плохо, очень плохо… Двойки ставить сумел бы и робот.

— Сумел бы.

— Только не требуйте извинений. Виноваты и они, и вы. Вы согласны?

— Согласна. Только что толку. Я думаю, в мороженщицы надо уходить.

Хмелев смеется:

— Это нужно было летом. А сейчас вы и на губную помаду не заработаете. — И дотрагиваясь до Тониной руки, прибавляет уже серьезно: — Не надо так. Жизнь — это не одноактная пьеса.

30

В воскресенье Тоня и Райка вставляют вторые рамы. В комнате становится глухо. Раньше слышно было, как деревья говорили с ветром, а теперь видно только, как они кланяются ему.

Покончив с рамами, девушки обсуждают свое житье-бытье. Прежде всего, они договариваются жить экономно. Зачем транжирить? Лучше на сэкономленные деньги съездить куда-нибудь летом, например, в Чехословакию. Готовить обед они решают по очереди. Неделю — одна, неделю — другая. Пол мыть — так же. В субботние вечера — кино, танцы, музыка, книги. И главное, чтоб ни слова о любви или о чем-нибудь таком. Никаких переживаний — основное в жизни энергия, здоровье, работа.

И снова наступают будни. В семь утра оглушительно звенит будильник. Тоня вскакивает с постели, включает репродуктор.

— Райка! Подъем!

Вместе делают утреннюю зарядку. Райка, разглядывая Тоню, замечает:

— У тебя хорошая фигура, — и шутливо вздыхает. — Вот бы мне… Мужчинам такие нравятся.

— Не знаю, — смеется Тоня. — Я не была мужчиной.

После зарядки Тоня плещется у рукомойника, до пояса окатывается ледяной водой. Она решила воспитывать в себе железную волю. Никаких переживаний. Затем, если ее очередь, готовит обед. Пока топится плита, составляет планы уроков.

А в два в школу. Только переступает порог учительской, к ней обращается Зарепкина:

— Антонина Петровна, это ваша?

В руках она держит книгу «Мастерство писателя».

— Теперь не моя.

— Знаю, знаю. Вы подарили Зяблову. Так вот, порадуйтесь — сегодня читал на уроке. Я, конечно, отобрала. И еще… Это вы написали на книге — «Легкие победы не льстят сердца русского»?

— Я. Это слова Суворова.

— Пусть Суворова… Так вот, первая «победа» уже налицо. У Зяблова двойка по сочинению.

— Плохо написал?

— Преотвратительно, да еще с какими-то претензиями. Обождите, я вам сейчас прочту… Вот: «Машина мчалась по залитой водой дороге, и от радиатора расходились рыжие усы брызг…» У радиатора и вдруг рыжие усы? Дикая чушь! Или вот еще: «Волны чмокали о борт лодки». Чмокали! Что они, свиньи?

— По-моему, вовсе не плохо.

— Ну, это только по-вашему. У вас всегда особое мнение. Но это не все, — Зарепкина делает значительное лицо. — Вы, Антонина Петровна, как классный руководитель, знаете об отношениях Зяблова и Батуриной?

— Об отношениях? А как же! Вера Батурина и Сеня — оба с Кордона, вместе ходят через Полночный бор в школу. И все знают, что они друзья. В школе Вера нисколько не стесняется проявлять свою заботу о нем, и никто в классе не обращает на это внимания.

— А вы все же присмотритесь, — продолжает Зарепкина. — Тут, мне кажется, уже не дружба. Сами понимаете — лес, они вдвоем. Может быть, они уже целуются?

— Ну и пусть целуются, — обрывает ее Тоня. Она не представляет, как это можно посмотреть в чистое спокойное лицо Веры, в ее серые глаза и спросить: «Вы целуетесь с Сеней? Рано еще. Это могут делать только взрослые…»

— Мне все понятно, — вздыхает Зарепкина.

— Что вам понятно?

— Какие у вас взгляды. И понятно теперь, почему у вас в классе распущенность. Да, да… И не смотрите так. Именно распущенность.

Тоня не успевает ничего ответить. Входит Борис. Он в своем новом костюме. Почему-то он носит его теперь каждый день.

— Антонина Петровна, — говорит Борис, — вы не забыли, что ваш класс готовит праздничный номер стенгазеты?

Теперь только так — «Антонина Петровна», «вы». Он строг и вежлив. Он и прежде иногда называл ее в школе Антониной Петровной, но всегда с еле заметной улыбкой, словно шутил. А теперь то же самое звучит сухо, со скрытой обидой, и Тоне кажется, все понимают это. Она чувствует, что внутри у него все напряжено, так же, как и у нее.

Из учительской Тоня идет в класс. В классе шумно. Копейка красная, растрепанная, держит Костю Иванова за шиворот, пригнула его к полу.

— Ты вымоешь тряпку? Вымоешь?

— А ты кто такая?

— Староста. Ты сам за меня голосовал.

— А я не голосовал.

— Неправда. Голосовал, голосовал!

Увидев учительницу, Копейка поясняет:

— Дежурить не хочет.

Костя смеется от смущения. Он бы с удовольствием дал сдачи, но не драться же всерьез с девчонкой.

— Как не стыдно?! — вдруг кричит Тоня. — Что вы, с ума посходили? Оставьте сейчас же.

Копейка отпускает Костю. Все удивленно смотрят на Тоню, притихли. И в это время она замечает, что у Генки усы. Длинные черные усы из конского хвоста.

— М… да… Не надо сходить с ума, — повторяет он важно ее слова и разглаживает усы пальцами.

— Хорош, — говорит Тоня, стараясь взять себя в руки. — Лучше некуда. Сними сейчас же!..

Митя сегодня совсем другой. Он подстрижен. Что должна изображать такая стрижка — непонятно. Сзади волосы повыхватаны ножницами, а спереди оставлены в неприкосновенности. Это, видимо, работа Егора.

Шея и уши Мити тщательно отмыты. Сидит на уроке тихо, даже несколько торжественно. На нем новый костюм. Похоже, что он стесняет Митю. Ему кажется, что все разглядывают новый пиджак и брюки.

Тоня догадывается: приехал Митин отец.

Рядом с Митей Генка. Усы он снял, но теперь вырезал из резинки голубя, намазал его чернилами и поставил себе печати на лбу и на щеках. Сидит и выжидательно посматривает на Тоню. Что она предпримет? Тоня понимает его и делает вид, что ничего не замечает. Генка разочарован. Достает носовой платок, слюнявит кончик и принимается стирать с лица голубей.

Как ни сдерживается Тоня, полностью овладеть собой ей не удается. И она видит удивление в глазах детей. После уроков Копейка смотрит на нее недетским сочувствующим взглядом и говорит тихо:

— Антонина Петровна, а вы стали какая-то совсем другая…

Да, другая. Она сама это чувствует.

А вечером педсовет и снова неприятность. Задают вопрос: «Почему у вас в восьмом прозвища?»

А что скажешь? Тоня пытается оправдать ребят. Ничего, дескать, в этом страшного нет, просто они хотят кое-что подправить в серьезном мире взрослых. Действительно, разве не скучно, что каждый получает имя при рождении, когда ничем еще не успел себя проявить. То ли дело прозвище — что заработал, то и получай соответственно своему характеру. Мамылина не любят — прозвали Мамылой, Генку — Бурундуком. Копейку в младших классах звали Десятником, то есть Гривенником, за маленький ростик. А после смены денег в десять раз уменьшили стоимость — получилась Копейка. Но, конечно, это нехорошо. Она обещает побеседовать с ребятами.

Тоню выслушали и сказали, что к замечаниям своих товарищей она отнеслась несерьезно.

И, наконец, Тоня дома. Но отдыхать некогда. На столе появляется стопка тетрадей и бутылочка с красными чернилами. Приходит Райка и весь вечер старается молчать, чтобы не отвлекать Тоню от работы.

Нет, Райка Тоне ни в чем не мешает. Жить с ней легко и приятно. Жалко только, что она редко бывает дома. Она любит двигаться, быть на людях, вечно занята, вечно спешит. То выставка книг в библиотеке, то обсуждение нового романа, то лыжная вылазка. Но главное в ней то, что она простая и веселая. С ней легко и приятно. Только вот запретной темы трудно избежать. Перед сном Райка лежит и читает. И вдруг:

— Тонь! Брось свои тетради. Послушай: «Четверть седьмого! Как долго приходилось ее ждать! Он снова зашагал взад и вперед. Солнце склонялось к закату, небо зарделось над деревьями, и алый полусвет ложился сквозь узкие окна в его потемневшую комнату. Вдруг Литвинову почудилось, как будто дверь растворилась за ним тихо и быстро и так же быстро затворилась снова… Он обернулся: у двери, закутанная в черную мантилью, стояла женщина…

— Ирина! — воскликнул он и всплеснул руками…

Она подняла голову и упала ему на грудь…» Вот любили красиво. «Упала ему на грудь».

Тоня хмурится и говорит:

— Слушай, тебе замуж пора.

Райка на миг становится серьезной.

— А ведь, правда, пора! — И тут же смеется. — Как ты догадалась?

Некоторое время обе молчат. Потом Райка спрашивает:

— Тонь, а как ты думаешь, мог бы меня полюбить серьезный человек? Очень-очень серьезный…

— А почему бы нет? Ты о ком?

— Ну, этого я даже тебе не скажу. Я его боюсь…

Райка умолкает, слышно ее ровное дыхание.

Тоне тоже хочется спать. Но спать нельзя. Надо работать. Она идет на кухню, умывается холодной водой и снова садится за стол. Вот тетрадь Мамылина. «Самолет и вертолет отправляются одновременно из двух пунктов»… Самолет… Глаза Тони закрываются. Вихрится снег. Винт самолета растворяется в воздухе. Огромные алюминиевые лыжи скользят по полю. Летчик машет Тоне рукой, похожей на лохматую собаку. Так ведь это Борис… Почему же он не взял ее? Куда же он? Тоня кидается вслед самолету. Ледяная пыль больно бьет в лицо. Сечет до крови…

Тоня покачнулась на стуле. Ручка катится по тетради, оставляя красные следы. Тоня крепко растирает виски, но это не помогает. Тогда она торопливо откидывает одеяло, раздевается и ныряет под холодную простыню. А утром снова гром будильника над ухом. Тоня вскакивает с постели и включает репродуктор.

— Райка! Подъем!

31

Тоня сидит на раскладушке, поджав под себя ноги, и планирует урок алгебры. На подушке перед ней задачник и методика. Райки нет дома.

— Разрешите?

Это Зарепкина. Беглым взглядом она окидывает комнату.

— Значит, на новом месте?.. Антонина Петровна, я слышала, вы ездили куда-то? Не устраиваться ли?

Зарепкина усаживается за стол, локти упирает в скатерть. Она старается держаться не слишком официально. В голосе ее сочувствие. Так разговаривают с тяжело больным.

— Антонина Петровна, неужели вам и в голову не приходило, что он может быть женат?

— Не приходило.

— И вы никогда не пытались официально оформить с ним ваши отношения?

— Нет.

— Боже мой, какая доверчивость… Вы не обращайте внимания, что я говорю «боже мой». По убеждению я атеистка… Какая доверчивость и, я бы сказала, наивность. Надеюсь, вы не беременны?

— Нет.

— Так что же дальше? Надеюсь, вы понимаете, что перебраться из одной комнаты в другую — это не выход из положения. Мы нарочно дали вам время, чтобы вы все обдумали. Конечно, можно было бы по-другому. Но нам не хотелось выносить этот вопрос на собрание. Мы щадили вас в первую очередь. И все же долго так продолжаться не может. На вас смотрят коллектив и ученики… И Викентий Борисович мне пишет: «Выясните и сообщите, что предпринято…» А что, что мы можем ему ответить?

— Что вам нужно?

— Мне лично — ничего. Но самое правильное с точки зрения советской морали было бы кому-нибудь из вас уехать. Кому-нибудь, но он директор… Для него все это сложнее. А вам можно было бы организовать перевод в другую школу. РОНО, я уверена, пошло бы навстречу. Я прошу вас подумать. И не оттягивать решение. Хорошо бы получить ваш ответ не позже понедельника-вторника.

Зарепкина прощается. Без улыбки. Она сочувствует, но какие уж тут улыбки. Мораль — дело серьезное, тут надо по-деловому.

Тоня сидит у окна и смотрит на хмурую осеннюю Обь. Вчера Райка спросила ее:

— Тонь, ты была когда-нибудь совсем-совсем счастливая?

А как могла ответить она? И была, и не была… Когда на экзамене по теории чисел доцент Максимов ставил ей оценку, она следила за его рукой, за кончиком пера его авторучки. Этот кончик делал маленький кружочек, и в тот же момент она догадывалась, что будет «отлично», и очень радовалась, даже была счастлива, потому что здорово готовилась к этому экзамену и очень его боялась, а когда перо писало «т», она уже думала о другом — о том, что Вера Баснева не знает второго вопроса и, наверное, ответит плохо, и что нужно ухитриться передать ей шпаргалку, а то ее снимут со стипендии, и она бросит учиться.

И еще бывает — блеснет алый край солнца из-за большой тучи, или вдруг зашумят сосны. Сосны давно шумят, но ты не слышишь, а тут вдруг услышишь, и станет так хорошо, и радуешься, что живешь, или чей-то взгляд в толпе, или мысль в книге, или песня, или когда решишь трудную задачу, которую долго не могла решить. А прочного, долгого счастья она не испытала. Хочется же очень многого.

Хочется научиться хорошо делать свое дело, так, например, как делает его Хмелев. Хочется поездить по свету и многое узнать и многое почувствовать, побывать на море и в Москве и, должно быть, потому, что пришло время, хочется иметь ребенка. У нее иногда такое чувство, словно он где-то рядом, нужно только позвать его. Она даже придумала ему имя, и ей иногда до слез его жалко, что он еще не живет. Хочется, чтобы не было войны ни у нас, ни где-нибудь в другом месте, чтобы люди занимались тем, чем они должны заниматься, то есть созиданием, а не разрушением, и тогда можно будет прожить долго и вырастить детей и, может быть, детей своих детей, и знать, что цепочка не оборвалась. И хотя все равно всего на свете не узнаешь, хочется узнать, правда ли, что есть каналы на Марсе, и удастся ли построить единую теорию элементарных частиц, и справедлива ли большая теорема Ферма, и в чем разгадка красного смещения, и что такое сверхзвезды, и прочтут ли ученые древнекритские письмена… Да всего и не перечислишь, чего хочется…

Не дождавшись ответа, Райка окликнула ее:

— Тонь…

— А?

— Ты сидишь так уже целый час. Хочешь, музыку будем слушать?

— Нет, только не музыку.

Райка подошла к Тоне, положила теплый подбородок ей на плечо.

— Тонь, а может быть, ты вернешься к нему? Может быть, ты зря себя мучишь? Все думаешь о нем. Надо же что-то делать…

И на это Тоня тоже ничего вчера не ответила. Сейчас она задергивает занавеску. Хватит бессмысленно разглядывать серую воду и белый снег.

— Делать? Конечно, надо делать…

Тоня достает бумагу и садится писать. Сперва то, что она написала, похоже на длинное письмо. Потом она черкает, черкает, и остаются всего несколько слов. «Прошу освободить меня от занимаемой должности». И никаких излияний. Все просто: «от занимаемой должности».

Затем она идет в школу. Борис у себя в кабинете. Тоня кладет перед ним заявление.

Борис читает написанное. Почему он так долго читает? Как будто это действительно письмо, а не простое заявление.

— Ну что ж.

Он засовывает Тонино заявление под пресс-папье. Тоня с облегчением вздыхает и выходит из кабинета. А она-то, глупая, боялась, что что-то придется объяснять, в чем-то его убеждать. Оказывается, все проще. И нет в этом ничего удивительного — не все ли ему равно, будет ли в расписание включена Найденова, Иванова или Петрова. Неизвестно только, сумеют ли сразу найти замену. Зимой это нелегко.

А потом? Потом она уедет в Каргасок к Люде. Целый год не виделись. Нехорошо. Потом устроится работать. Может быть, в начальные классы… Не все ли равно, куда? Нет, она не пропадет. Только вот усталость. Словно она только что вышла из больницы. Но это пройдет. Должно пройти. Не может быть, чтобы не прошло.

32

Вечер. Знакомый двор. Та же поленница дров. Те же сосны над толевой крышей и тот же сруб. Только венцов в нем прибавилось.

В дверях Тоню встречает женщина лет тридцати. Грудь высокая, молодые босые ноги, миловидное, чуть поблекшее лицо. Серые волосы рассыпаны по плечам и спине. Это Кланька Чумизова, — с ней Тоня встретилась тогда в магазине.

— Степан, к тебе.

— Здравствуйте.

Степан Парфеныч после бани. В избе жарко натоплена печь. Он сам на кровати, без рубахи. На груди сквозь рыжие с сединой волосы проступает синяя русалка.

— Кланька, подай очки.

Кланька подает. Он надевает их и окидывает Тоню оценивающим взглядом. Неважнецкая бабенка. Тощая. Слабая.

— Я Митина учительница. А где же Митя?

— Кланька, где Митька?

— На охоту ушел.

Степан Парфеныч вяло опускает ноги с кровати, тяжело хромая, идет к посудной полке, находит какие-то таблетки, кидает в рот, морщась запивает водой. Идет к столу. По дороге задевает головой электрическую лампочку, свисающую с потолка. Она покачивается.

Он садится на табурет. Тоне видно его лицо. Сломанные оглобельки тонких железных очков перевязаны грязной ниткой. Одутловатые, плохо выбритые скулы. Особенно неприятны ей его глаза — совершенно светлые, холодные. Крупные, покрытые веснушками руки его лежат на коленях.

— Степан Парфеныч, вы жить здесь будете?

— Здесь. А где же еще.

— А где работать думаете?

— Куда пошлют. — Он отвечает, а сам словно все время думает о чем-то другом.

— Почему же Митя не ходит в школу?

— Кто его, варнака, знает.

— С утра он петли пошел проверять, — вмешивается в разговор Кланька. — Да что-то припоздал.

— Он и вчера не был.

— Вчера он пимы подшивал.

— Ты, Кланька, налей нам по стопочке. Ради знакомства.

— Нет, нет, — решительно отказывается Тоня. Степан Парфеныч притворно удивляется:

— Это как же понять? По должности не положено?

— И по должности, и так не хочу.

Кланька приносит из-за перегородки два стакана водки. Степан Парфеныч выпивает один стакан и вдруг весело подмигивает Тоне:

— Завидно, небось? Скушная у вас жизнь. Под вид монахов. Ни выпить, ни сплясать…

Он смеется. Смех его неприятный, словно он похрюкивает. О чем говорить дальше, Тоня не знает.

— Мите обязательно надо учиться, — говорит она. — Обязательно.

Степан Парфеныч кивает.

— Это я понимаю и чувствую. Очень даже чувствую. Вас как по батюшке?

— Петровна.

— Я, Петровна, все понимаю. Нынче жизнь пошла — без ученья нельзя. И Митьке я наказываю — учись. Учись — и человеком будешь. Наша жизнь прожитая, а вам жить… И учителей уважаю. Учитель — он с образованием и на то поставлен. Вы его крепко держите. Избаловаться ему недолго.

— Он хороший мальчишка.

— Не скажите… Кланька, подай рубаху! — Натянув на тело голубую, свежепоглаженную рубаху, продолжает: — Что значит хороший? Я хороших-то много видел. Сегодня хороший, а завтра нож в спину… Каждый человек внутри себя шерстью покрытый.

— Неправда, — возражает Тоня. — И что значит — «человек». Вы так обобщаете, будто всех людей на свете узнали. Конечно, всякие есть — и хорошие и плохие. И даже очень плохие. Но хороших все же больше.

— А ты сосчитала?

— И считать не надо. Так видно… Вот вы сами — освободились и куда поехали? Не куда-нибудь, а в родные места, к сыновьям своим. Что вас сюда потянуло? Значит, любите вы их и с этой любовью не один год жили… И так каждый человек — не шерсть у него внутри, а сердце. И я верю…

Степан Парфеныч прерывает ее:

— Тебе пошто не верить? Ты там не была, где я. А побыла бы — мало что от твоей веры осталось… Как ваша наука говорит, от кого человек свое происхождение ведет? От обезьяны. Так ведь? Вот я и мыслю: как его ни одень, хоть краской золотой выкрась, а внутри у него устройство животное.

— Как вы можете в такое верить? — с возмущением говорит Тоня. — Если бы так было, то и жить не стоило бы. Разве не видели вы в жизни дружбы, настоящей любви, когда люди жертвуют собой ради другого? Неужели никогда не видели?

— Человек делает вид один, а пружина у него внутри совсем другая. Ты вот, к слову сказать, учителка и других учишь, как жить по правилам. И я уважаю. А ведь хочется, небось, и не по правилам? И выпить, и сплясать, и с мужиком чужим поиграть? Естество своего требует. Что? Иль неправду сказал? Пошто молчишь?

— А что я могу сказать вам на это, Степан Парфеныч? Не с той стороны глядите вы на человека, не с главной. Неужели и своих сыновей под ту же мерку подводите?.. Ну, мне пора.

Тоня подымается. Степан Парфеныч удерживает ее за руку.

— Уж и обиделась. И засобиралась. И беседы не хочешь послушать?

— Какая же это беседа? — говорит Тоня. — Вы клевещете на человека.

— Ты, Степан, все же чувствуй, с кем говоришь, — вмешивается Кланька.

Степан Парфеныч рывком оборачивается к ней.

— Не стой позадь меня. Еще замечу, буду бить чем ни попади, — и спокойно поясняет Тоне: — Не могу, когда за спиной стоят. Хуже смерти это.

Кланька выходит проводить Тоню, как была, босая, в кофточке.

— Простынете, — предостерегает Тоня.

Кланька смеется:

— Мы привышные.

Дома Тоня застает Егора. Он сидит и ждет ее. Тоня привыкла уже, что он к ней приходит. Несколько дней его не было, она забеспокоилась, не случилось ли с ним чего. Сегодня он в черной сатиновой рубахе с белыми пуговицами. В руках гармонь.

— Купил?

— Угу.

Примостился на табурете в кухне, что-то пиликает. Тоня долго терпит и, наконец, просит:

— Не надо. У тебя плохо получается. Ты сперва научись.

Егор огорченно вздыхает:

— Никак не пойму, то ли она уросит, то ли у меня пальцы шибко большие.

Откладывает гармошку в сторону.

— Егор, Кланя у вас насовсем поселилась?

— Кланька-то? Да кто ее знает.

— Работает она?

— Ден пять в году. Мужики кормят. Дураков мало разве! Сегодня один, завтра другой. Сейчас вот к нашему прилепилась. Пока у него мало-мало деньги.

33

Я проходила мимо кабинета Хмелева, дверь была открыта, и он окликнул меня. Я знала, о чем он будет говорить со мной, и не хотела этого разговора. Зачем снова ворошить то, что отстоялось, что решено?

Проекционный аппарат был, конечно, только предлогом. В нем что-то не ладилось, и Хмелев попросил меня его исправить.

Я протерла линзы мягкой тряпочкой, вставила первый попавшийся диафильм. Изображение было мутное. Тогда мне пришла мысль, что, возможно, лампа не в фокусе. Я отвернула крепящие ее болты, погасила в кабинете свет и отрегулировала изображение. Пока я возилась, он наблюдал за моими руками, и мне показалось, что он доволен тем, как я это делаю.

— Готово, — сказала я.

Теперь можно было уйти, но тут он спросил:

— Почему вы хотите уволиться?

Мы стояли у стола. Он держал в руках проекционный аппарат, собираясь отнести его на место.

— Здесь у меня ничего не ладится, — ответила я. — Разве вы сами не видите это?

Может быть, я спросила так оттого, что у меня было желание услышать что-то хорошее о себе. Глупое, малодушное желание!.. Он поставил аппарат на стол.

— Вы знаете, — проговорил он, — у меня тоже это было. И не раз. Желание уйти, даже убежать.

— Но вы не убежали?

— Как видите.

— Мне тяжело идти в класс, — созналась я. — Я вижу, что не даю того, что нужно… Во мне чего-то не хватает, чтобы стать хорошим учителем. Да вы и сами говорили: «Скучно».

— Это правда. Вы не обижайтесь.

— Дело не в обиде. Но раз это так, то нужно самой делать выводы. Вот я и сделала.

— Но раньше, в райцентре, где вы работали, у вас лучше получалось?

— Может быть, и не лучше, но я не знала этого. Мне казалось, что если что-то и не получается, то причина не во мне, а в детях. Но теперь я знаю, что глупо так думать. Дети тут ни при чем. На уроках появляется такое ощущение, как будто меня очень легко заменить сейчас. Поставьте кого-нибудь другого, и ничего не изменится…

— Почувствовали? — вдруг спросил он. И тут я увидела его глаза. В них была непонятная мне радость, и от этой радости все лицо его казалось совсем иным, чем прежде. — Это хорошо, это отлично, что почувствовали!

— Что же хорошего?

— А то хорошо, что вы подошли к своему порогу. Каждый живой человек должен рано или поздно подойти к нему. Это сознание того, что работать так, как работал раньше, нельзя, что нужно работать творчески. То есть не подражать кому-то, а искать свое, находить или терпеть неудачу, меняться самому. Это трудно, тут нужна смелость. Но без этого нельзя. А некоторые останавливаются у своего порога. Возьмите, например… Ну, одну нашу общую знакомую. Для нее порогов не существует. Она вполне довольна собой и своей работой. Она ничего не ищет, а стало быть, никогда ничего не найдет.

— Вы о Зарепкиной?

— Да разве дело в именах?! — засмеялся Хмелев. И тут же опять стал серьезным. — Вот что я вам скажу. И вы поймите меня правильно. Без ненужных обид. Вас, как учителя, еще нет. Есть молодая женщина с дипломом, которая добросовестно усвоила кучу методик. И только. Но это пока. От вас будет зависеть, остановитесь вы у своего порога или пойдете дальше.

— Так, значит, вы против методик?

Я догадывалась, что вопрос мой звучит по-детски, но не знала, как спросить иначе.

— Избави бог! — шутливо ужаснулся он. — Как я могу быть против методик? Это асфальтированные дороги. Хорошие дороги. Их строили целые поколения умнейших людей. И часть пути каждый учитель проходит по ним. Но рано или поздно он приходит к тому месту, где асфальт кончается. Одни пугаются и останавливаются, другие идут дальше. Пробивают свой путь. Да, кстати, о липецком методе…

— Вы сказали, что вовсе необязательно…

— Если он вам не нравится… Но, если даже нравится, его нельзя взять себе, как платье в магазине готовых вещей. Его надо пересоздать для себя. Вы вот говорите: «во мне чего-то не хватает». А, по-моему, всего у вас хватает. Нет только смелости работать по-своему.

Я чувствовала, что он прав, но не торопилась соглашаться. Мне нужно было покрепче утвердиться в своих мыслях.

— А может быть, я не могу по-своему? — спросила я.

— А вы пробовали? — ответил он вопросом.

— И кроме того, — продолжала я, — Зарепкина настаивает… Даже требует моего перевода.

Хмелев поморщился.

— Чепуха. Чего может требовать Зарепкина? Коллектив может требовать, а не она. Никуда уходить не надо. И не думайте. И еще что я хотел сказать… Будьте ближе к детям. Не забывайте, что каждый из них — человек. Не будущий человек, а уже человек. Не подавляйте их. Не командуйте… А заявление ваше у меня. Ну, как?

— Это Борис. Иванович вас просил поговорить?

— Борис Иванович ничего меня не просил. Так что будем делать с заявлением? Вы возьмите его. Зачем торопиться? Подать его никогда не поздно.

34

Воскресенье. В пустом классе Мамылин и Лара. Мамылин стоит около учительского стола.

— Начинай, — кивает Лара.

Мамылин скучно смотрит на пустые парты, заглядывает в листок, вздыхает.

— Ребята, четверть я закончил на пятерки. Но это не значит… Это не значит, что я очень способный. У меня такие же способности, как и у вас. Каждый, если захочет, может учиться только на четыре и пять…

— Обожди! — Лара недовольно морщится. Нарочито жалобным голосом изображает, как говорит Мамылин: — «Ребята, четверть я закончил на пятерки…» Ну что это? Как будто три дня не ел. Нисколько ты не похож на отличника. Отличник должен быть бодрым и радостным. Он счастлив рассказать о своих успехах. Он делится опытом… Он победитель!

Мамылин опять вздыхает и начинает громче, чем прежде:

— Ребята, четверть я закончил на пятерки. Но это не значит, что я способный. У меня такие же способности, как и у вас. Каждый, если захочет, может учиться только на четыре и пять…

— Стоп, — машет рукой Лара. — Так не пойдет. Все будут зевать от скуки. — Она решительно направляется к Мамылину. — Сядь на мое место! И посмотри, как надо.

Лара представляет перед собой не класс, а зал. Три сотни внимательных глаз. И она на трибуне. Сердце ее начинает колотиться сильнее. Нет, на отлично она никогда не училась, были тройки и двойки, но если б пришлось говорить о пятерках, она бы сумела.

— Ребята! — в ее голосе и радость, и скромная гордость, и оптимизм. — Ребята! Четверть я закончила на пятерки. Но это не значит, что я очень способная. У меня такие же способности, как у вас. Каждый, если захочет, может учиться только на четыре и пять… — И, меняя тон, к Мамылину: — Вот так. Больше жизни, бодрости. Давай еще раз.

Мамылин, волоча ноги, идет к столу. Лара садится на свое место, изображая публику. По полу бежит мышь. Лара испуганно поджимает ноги. Смотрит на Мамылина. Нет, он ничего не заметил.

Мамылин вздыхает.

— Ребята!

— Не так! — опять прерывает Лара. — Слушай, как надо: «Ребята!» Ты пойми свое состояние — ты полон счастья, твоя цель достигнута, тебе предоставили право… Это, может быть, самый счастливый день в твоей жизни…

— Ребята! — кричит Мамылин. Лара вздрагивает от неожиданности.

— Ты что, тонешь, что ли? Ну как ты не поймешь? — Она огорчена его непонятливостью. Мучится с ним битый час — и хоть бы какие сдвиги. — Ну ладно, над началом ты еще дома поработаешь, а сейчас продолжай.

— Каждый, если захочет, может учиться только на четыре и пять. Главное, я внимательно сижу на уроках, слушаю учителей, выполняю все домашние задания и никогда не списываю с чужих тетрадей. Я знаю, что только то, что выполнил самостоятельно, может принести пользу. Кроме того, я беру у Антонины Петровны индивиндидуальные…

— Не инди-винди, а индивидуальные. Повтори.

— Индивинди…

— Индивиду… Скажи правильно.

— Индудиву…

— Ну что тут трудного? Слушай внимательно: индидувиду… Тьфу, черт. С тобой запутаешься! — Лара трясет головой и отдувается. — Ну скажи: ин-ди-ви-дуальные. Или лучше пусть будет «отдельные». Не надо индивидуальные, а то все равно спутаешься, смеяться будут.

— Кроме того, я беру у Антонины Петровны отдельные задания. Я очень увлекаюсь математикой. Я мечтаю стать инженером-конструктором космических кораблей. Мой день начинается в семь часов утра. Я встаю, делаю физзарядку, затем умываюсь, принимаю пищу и сажусь готовить уроки. Сперва я готовлю трудные уроки, а затем легкие. Когда уроки готовы, я помогаю родителям в домашних делах. Затем иду в школу. После школы я принимаю пищу, еще час провожу на свежем воздухе, а затем читаю художественную литературу. В этом учебном году я прочел уже десять книг. Я очень люблю художественную литературу, но она не мешает мне учиться на пятерки. Затем я принимаю пищу и в десять часов ложусь спать…

Все это, конечно, неправда: по хозяйству он родителям не помогает, потому что все делает мать; и занимается он и утром, и вечером после школы; и на воздухе не отдыхает, и художественную литературу не любит, а любит одну лишь книгу «Кон-Тики», которую прячет за шкафом, а когда родители ложатся спать, он вынимает ее и читает; и мечтает он стать не инженером, а моряком.

Но Лара ничего этого не знает. Она слушает Мамылина, и глаза у нее слипаются. Вчера она до часу ночи танцевала в клубе, а потом еще долго стояла около своего дома со знакомым парнем.

35

Тоня в кабинете Хмелева. Самого Юрия Николаевича нет. Он сказал, что не будет ей мешать. Перед Тоней тетрадка. Вверху чистой страницы написана тема. А что дальше? Да, конечно, она согласна с Хмелевым, нужно по-своему. А как именно «по-своему»? А может быть, бесполезно стараться? Если нет своей мысли, ее не выдумаешь. Может быть, Хмелев напрасно мучается с ней?

Тоня вспоминает своего первого завуча Музяева. Его милую улыбку. Про него говорили «душа человек». И он хвалил Тоню, был доволен ею.

В кабинете постепенно становится сумрачно. День кончается. Тоня зажигает настольную лампу. В коридоре шаги. Вот и Хмелев.

— Готово? — спрашивает он.

— Не могу, — виновато шепчет Тоня.

Хмелев на секунду задумывается. На лице его ни досады, ни раздражения, но Тоня-то представляет, что он должен сейчас думать о ней.

— Попробуем вместе, — говорит он. — Давайте не будем ничего усложнять. Чем проще, тем лучше. Прежде всего, точно установим, что мы хотим дать детям. Понятие о параболе? В учебнике начинают со знакомства с функцией y = x^2. К математике идут от математики. А мы, знаете, с чего начнем? С водопада. Где-то у меня есть картина «Водопад Виктория». Я вам дам. Повесите на доску. Как движется вода? По кривой. Чертим эту кривую на доске… Затем представим себе: по столу катится шарик и падает. Нарисуем и его траекторию. Вы понимаете, к чему это все?

— Да.

— Наконец, конус. Вы можете его сделать из глины или пластилина и затем разрезать вот так — параллельно образующей… Опять та же самая кривая. Теперь учащиеся подготовлены к тому, чтобы парабола стала для них интересной. Потому что мы идем к математике от жизни. От жизни — это главное.

— Вы идете, а не я, — говорит Тоня печально.

— Но ведь можно так?

— Можно, — кивает Тоня и думает: «Почему мне самой это в голову не пришло? Неужели я глупа?..» Вот только теперь она понимает, что значит мыслить по-своему. Ей завидно, что Хмелев обладает какой-то удивительной способностью все повернуть интересно, и как будто это не доставляет ему никакого труда. Так, на днях они с ним вместе спланировали урок арифметики в пятом классе. Он предложил ей приведение дробей к общему знаменателю объяснять вместе со сложением. Она боялась, что ничего не выйдет, а вышло очень удачно. И время сэкономила. И самой было интересно. Да, у Хмелева талант. Куда ей до него.

Тоня приуныла. Под ресницами у нее что-то поблескивает. Она покорно берет из его рук тетрадку.

«Неужели я так и не стану хорошей учительницей? — думает она. — Не перешагну порог? Неужели так и жить мне, себя не уважая? Хмелев как-то сказал, что других воспитывать может только тот, кто способен воспитать себя. Самое важное, что за человек учитель. Остальному можно научиться. А как себя воспитывать? Как мне держаться с ребятами? Или это постепенно, само придет? Музяев учил: „Держитесь солидней. Пошутить можно в перемену, а на уроке только деловая обстановка. Где-то там вы молодая девушка, а в школе вы учительница“. Без возраста? — спрашивала я. „Да, — говорил он. — Возраст только мешает“. А Хмелев, напротив: „Не старайтесь привстать на цыпочки. Будьте сами собой. Молоды вы — это хорошо. Веселая — будьте веселой. Учителя должны быть разными, как книги. По-своему объяснять. По-своему одеваться. Почему вы боитесь пошутить на уроке?..“ Нет, не надо было подавать в педагогический. Лучше бы на курсы продавцов. Резать колбасу длинным узким ножом или разливать кофе в „Белочке“?..»

Хмелев догадывается, о чем сейчас думает Тоня. Его бесит ее смиренный вид. Эти тихие покорные ресницы. Хоть бы рассердилась, вспылила, поспорила, что ли. Как глубоко в нее въелось неверие в свои силы. Неужели ему не удастся ее расшевелить?

Иногда ему хочется схватить эту серенькую тетрадку с планами, швырнуть ее на пол и крикнуть: «К черту!..» Но он не кричит. А все-таки: нужно ли возиться? Кажется, эта девчонка бездарна. А может быть, нет? Школа за двадцать пять лет научила его не верить быстрым впечатлениям. Бывало, и камни оживали. В ней есть что-то детское. Значит, можно чего-то ждать. Может быть, она в конце концов взбунтуется против него и против своей собственной робости. Тогда дело пойдет.

— Какой еще у вас урок?

— Алгебра в седьмом.

— Работайте. Через полчаса я приду. Посмотрим.

Хмелев уходит. Тоня остается одна. У нее в пальцах его авторучка. Он много ею писал. Перо не слушается и царапает бумагу. У нее и без того детский почерк, но она упрямо пишет именно его авторучкой. Ей кажется, что его ручка чем-то ей помогает.

36

Только что из кабинета директора ушла Лара. Зашла на минутку посоветоваться, как провести сбор дружины, и просидела часа полтора. Болтала о своих подругах, о товарищах, которых Борис никогда не видел, вспоминала о преподавателях мединститута. Оказалось, что один из экзаменов она сдавала его отцу. Сидела, трещала не умолкая, хохотала, играла глазами. «До чего глупа», — думал Борис, но каждый ее жест, каждая улыбка говорили ему: «Ну что ты опускаешь глаза? Ведь я нравлюсь тебе. И я нравлюсь тебе потому, что я красивая, веселая и со мной легко». И это была правда. Но все же он с облегчением вздохнул, когда Лара наконец ушла и в кабинете стало тихо…

Дверь заперта на ключ. Горит настольная лампа. Борис делает вид, что работает. Но он не работает и не может работать. В его жизни все сломалось, и ему стыдно, что другие это видят. Думают, что он несчастен. Да так оно и есть. Быть несчастным стыдно. Стыдно вызывать жалость. В такие минуты он противен самому себе.

— Не повезло! — говорит он вслух и думает: «Неужели я неудачник?..»

Ни у кого в классе не было такого отца. Он видел книги, написанные отцом. На них стояла его, Бориса, фамилия — золотом на корешке. Только инициалы были другие. Только…

Ему хотелось, чтобы когда-то появились книги с его инициалами. Если б ему сказали, что он честолюбив, он ответил бы: «Чепуха», но он был убежден, что его жизнь получится особенной. Он не знал, что именно он совершит, но что что-то совершит, — был уверен.

В школе он легко решал задачи. Уже в восьмом классе занимался высшей математикой по Выгодскому, и это не казалось ему трудным. А его товарищи возились с элементарным курсом.

И потом первый серьезный удар. Его не приняли в Новосибирский университет. Не прошел по конкурсу. Какую-то девчонку, с которой он прогуливался по академгородку, целовался в лесу и ходил в кино «Юность», приняли, а его нет.

Пришлось вернуться в Томск. Еще не поздно было поступить в пединститут. И он поступил. Учился хорошо. На сессиях — отлично, отлично, отлично. И вот прошли пять положенных лет. Он помнит, как заседала комиссия по распределению. Член комиссии — красивая женщина с милой улыбкой — предложила ему поехать в деревню. Она сказала:

— Вас-то, я думаю, агитировать не приходится.

Он был слишком горд, чтобы отказаться. Эта же гордость подтолкнула его сказать: «Подальше». Ему приятно было так сказать в ту минуту. Никто не заметил в этом его обиды.

Так стал он учителем сельской школы. Работать ему было не трудно. Экспериментальную часть урока он умел поставить интересно. А что еще надо ребятам?

Потом эта женитьба на Фросе. Глупый, ненужный шаг. Какое-то затмение. Конечно, она была мила, но не настолько, чтобы терять голову.

Потом Тоня. После Фроси он уже недоверчиво относился к своим чувствам, и поэтому решил все обдумать трезво. И он обдумал и пришел к выводу, что она именно то, что ему нужно. И опять ему не повезло. Надо же было случиться, что Тоня узнала о Фросе раньше, чем он собрался сказать о ней.

Первое время он считал, что с Тоней все уладится: ведь она так легко соглашалась с ним во всем, так слабо проявляла свою волю. Но тут он натолкнулся на что-то, чего не мог понять. Он говорил — она не понимала его, как он не понимал ее. Тоня стала какой-то другой. И поступки ее непонятны.

Нет, сейчас ему надо поговорить с кем-то. О чем? О чем угодно. Прочь из кабинета, здесь стены давят. Без цели он идет по школе. Идти без цели — это унизительно. Даже походка у него изменилась. Это походка бездельника.

В кабинете завуча приоткрыта дверь. Ему видна Тоня. Она что-то пишет. Она одна.

«И откуда у нее столько упрямства? — думает Борис. — А может, это просто желание отомстить? Тогда, значит, она очень злой человек. Или это расчетливая игра: на некоторое время отдалить его, чтобы тем самым еще сильнее привязать к себе?..» Но в душе он знает, что все это не так. А как? Значит, было в ней что-то, чего он не знал… Может быть, войти к ней? Нет, не сегодня. Другой раз…

В учительской белеет скелет. Его кости видны даже в темноте. Черт дернул Мих-Ника купить эту уродину. На нем всегда пыль. Тетя Даша боится его и, вытирая, обычно ворчит:

— Вот еще не хватало срамоты этой.

Речкунову скелет тоже неприятен. Во всяком случае, место ему не в учительской. Нужен кабинет. И не только биологический. Нет, он не зря начал строительство. В этом деле есть и другая сторона — тоже не маловажная.

Он покажет себя настоящим энергичным хозяином. Вся эта история с Тоней, он чувствует, сильно подорвала его авторитет.

Слышно, как из школы выходят ученики. Шум, смех, топот. Это закончились занятия исторического кружка. Сейчас Хмелев войдет в свой кабинет и будет говорить с Тоней. Он может говорить с ней, а он, Речкунов, нет. Между завучем и ею какие-то особые, им двоим понятные отношения, но только не то, на что намекала Зарепкина. Совсем не то. Что-то вроде дружбы. Да и другие учителя тоже — и с важным делом, и с пустяком — все к Хмелеву, будто он и есть в школе главное начальство… Любят его, что ли?..

Борис с горечью вспоминает, как здесь, в Полночном, он надеялся стать первым. Нет, должно быть, он действительно неудачник. И похоже, что первым ему нигде не стать…

Борис выходит в коридор. Навстречу Зарепкина. Ему кажется, что она хочет с ним заговорить. Опять начнет расспрашивать о Тоне. Он делает сосредоточенный вид и быстро проходит мимо. Он идет и боится, что она его окликнет. У самых дверей оглядывается. Ее уже нет. Он облегченно вздыхает.

37

У Райки простое доброе лицо. Можно ли назвать его красивым? Нет, пожалуй. Красивы у нее только волосы — светло-русые, мягкие, светящиеся. Она заплетает их в одну толстую косу и закручивает вокруг головы. Получается нечто вроде короны. Каждый вечер она вынимает из волос шпильки, встряхивает головой, и они рассыпаются по плечам. Затем она расчесывает их перед зеркалом, перекидывает себе на грудь и любуется ими. Вот и сейчас: она тряхнула головой, рассыпала их по плечам, лукаво взглянула на себя чуть наискось. Тоне это не кажется смешным, она и сама любит повертеться перед зеркалом. Разница только в том, что Тоня не делает этого при людях.

— Тонь, а Тонь! — вдруг вспоминает Райка. — А ведь мы не отметили твоего новоселья.

— Эка, хватилась!

— Нет, так дело не пойдет. Сколько времени? Семь? Магазин еще не закрыт?

— Райка, мы же собирались экономить.

Но Райка уже не слушает. Снова заплела косу, быстро оделась. Хлопнула дверь. Минут через двадцать она появляется с полной сеткой.

— Райка, на что мы жить будем?

— Мне не вредно похудеть.

— А я? Обо мне ты не думаешь?

Райка выкладывает на стол покупки: бутылка вина, копченая селедка, пельмени, яблоки, два лимона.

— А насчет гостей? — спрашивает Тоня.

— Например?

— Например, можно бы позвать Хмелева.

— Ой!

— Что «ой»?

— Лучше не надо.

— Почему?

Тоня никогда не видела Райку такой растерянной. Так вот оно что. Теперь понятно!

— Все будет хорошо. Ты не бойся.

Тоня уходит звать Хмелева и через несколько минут возвращается.

— Он не придет. Болен. Наверное, грипп.

— Я пойду за врачом, — говорит Райка.

— Врач был. Лучше отнеси ему чего-нибудь. Вот лимоны, яблоки, батон.

— Я? Ну уж нет. Не пойду.

— Тогда пойду я.

— Обожди…

В квартире Хмелева тихо. Райка осторожно тянет за ручку. Дверь со скрипом приоткрывается. От этого скрипа Райка вздрагивает.

— Это вы, Антонина Петровна?

Делать нечего. Райка переступает порог.

— Нет, это я, Рая.

Хмелев на койке. Ноги его укрыты одеялом. Голова высоко поднята на подушке. Райка ставит тарелку с яблоками на табурет подле кровати.

— Это вам.

Почему он так странно смотрит?

— Это вам, — повторяет Райка. Хмелев протягивает руку за яблоком. Рука его слегка дрожит. Это, должно быть, от слабости.

— Расскажите что-нибудь, — просит он.

— О чем же?

— Расскажите, что делали сегодня.

— Что делала? Книги выдавала. Стенгазету оформили. Потом пьесу репетировали.

— Какую?

— «Король Лир».

— Кто же Лира играет?

— Драница.

— Кто это? А-а… Ну, ну! Да какой же он Лир?

— Ой, не скажите! Он хорошо играет. Лучше всех наших.

Хмелев не спорит. Ей лучше знать.

— А завтра у нас лекция «О дружбе и любви». Зарепкина читает.

— Зарепкина? Гм… Расскажите лучше о себе.

— О чем мне рассказывать? Я человек маленький.

Хмелев сердито спрашивает:

— Кто это вам сказал? Маленький — не маленький…

Райке непонятно, почему он так разволновался. Даже красные пятна выступили на лице. Нет, он не слегка, а всерьез болен.

— Вам вредно разговаривать. Я принесу что-нибудь почитать, — решает Райка. Она уходит и вскоре возвращается с книгой в руках. — Будете слушать?

Хмелев лежит и слушает. Никто никогда не читал ему вслух. Нет, читала мать. Какие-то сказки. Кажется, братьев Гримм.

Райка читает свой любимый «Дым» Тургенева. Хмелеву этот роман не нравится, но не все ли равно?

— Рая, — просит он, — только можно не так выразительно?

— Я попробую.

Теперь она читает, как пономарь. Хмелев улыбается.

— Вы как над покойником, а ведь я еще не умер.

Райка смеется, и вдруг ей становится весело и легко. Теперь она нисколько его не стесняется… Глаза у него открыты и лицо внимательное. Но она не знает, что он почти не следит за повествованием. Хмелеву радостно, что Рая сидит в его комнате, возле его постели, что он может видеть ее лицо не мельком, не украдкой.

Приходя к ней в библиотеку, он старался не смотреть на нее, боясь, что она догадается о его чувствах. Хмуро сказав всего несколько самых необходимых слов, он брал книги и спешил уйти. Еще два года назад, когда она приехала в село, он заметил ее удивительное сходство с Леной. Не только овал лица, глаза, волосы, но даже голос, манера слушать собеседника, улыбаться — те же, что у его погибшей жены. Словно она была ее родной сестрой. Рая так же, как Лена, неловко очинивает карандаш, так же закусывает нижнюю губу, когда что-нибудь не ладится. И этот смешной жест — лизнув мизинец, поправить перед зеркалом брови… Лена тоже так делала.

Казалось странным, что человека нет, а его черты и привычки живут в другом. И его тянуло к Рае. Ему хотелось, чтобы она всегда была рядом. Пусть она любит кого угодно, пусть выходит замуж, рожает детей. Он будет счастлив ее счастьем…

— На сегодня довольно. Вы устали, — говорит Хмелев.

Райка откладывает книгу. Встает, расправляет плечи. Ноги тоже затекли. Она окидывает взглядом комнату. Как он плохо, неуютно живет. Много книг. Это хорошо. Но дальняя комната пустует — в ней только велосипед. Щегол в клетке. На круглом столе разобранный приемник, провода, куски канифоли, электропаяльник. Под койкой дрова. Нет, это так не останется. Пусть он думает, что угодно, это так не останется.

Домой Райка возвращается поздно. В темноте опрокидывает стул. Шум будит Тоню. Райка залезает под одеяло, но заснуть не может. Ей хочется говорить. Тоня демонстративно посапывает, словно во сне.

— Тонь, а Тонь?..

— Ну, говори.

— Тонь, как ты думаешь? Я очень неинтересная?

— Ты хорошая. И он полюбит тебя. Вот увидишь.

— Если б это была правда. Но я не верю. Он такой умный. Что я для него?..

38

Митя, поджав ноги, примостился на скамейке у стены. Перед ним задачник алгебры, тетрадь в клетку, линейка, карандаш. Он пробует вычертить график параболы, но она почему-то получается вверх ногами. В чем дело? Он никак не может сосредоточиться. Ему мешает Кланька. Он то и дело поглядывает на нее. Это первая женщина, которую он наблюдает так близко.

Скоро должен прийти отец, и всякий раз в это время она прихорашивается. Мите любопытно наблюдать, как она занимается своими глупостями: как, играя глазами, заплетает косы, пудрится перед старым зеркалом, как подкрашивает и без того красивые черные ресницы. Наблюдать это интересно и немного стыдно. Он понимает, что ей хочется нравиться отцу, но отец на все это не обращает внимания. Вот он сейчас придет, и Митя заранее знает, что будет. Он войдет, кинет шапку на печку и спросит:

— Пожрать есть?

Кланька поставит на стол сковородку:

— Ешь, пока горяченькая.

— Опять картошка? Чтоб ты ею подавилась.

— А ты денег на мясо дал?

Насытившись, отец ляжет на постель и протянет Кланьке сперва одну, затем другую ногу. Кланька, краснея от натуги, стянет с него сапоги. Отец поморщится, когда она возьмется за больную ногу, и окажет:

— Полегче ты, уродина!

Но Митя не верит ни отцу, ни Кланьке. Не верит этим: «Чтоб ты подавилась» и «Полегче, уродина». Он знает, что есть что-то другое, чего они не показывают. Это что-то заставило молодую Кланьку прийти к ним в тесную избу, стирать потные отцовы рубахи, вставать чуть свет готовить ему завтрак. И здесь многое Мите непонятно.

— Теперь косы не модные, — вдруг говорит он.

— А мне горя мало, — спокойно отвечает женщина.

Митя вырывает лист из тетради и снова начинает составлять таблицу. На этот раз он не позволит этой упрямой параболе кувыркаться. Он заставит ее вести себя как надо.

Внезапно он чувствует Кланькины руки на своих плечах. От неожиданности он вздрагивает.

— Сиди, не дергайся, — говорит Кланька.

— Ты что?

Кланька прикладывает к его плечам сантиметр.

— Рубаху тебе шить буду.

Она заставляет его встать, вытянуть руку. Измеряет его вдоль и поперек. Потом женщина развертывает на столе пахучий темно-синий сатин. Намечает контуры цветным мелком, прежде чем взяться за ножницы, разглаживает ладонью материю, любуется ее шелковистой блестящей поверхностью.

— Не надо мне рубахи, — говорит Митя.

— Не выдумывай. И пошто ты такой неладный? Ровно еж.

— Ты бате сшей.

— Тебе вперед надо. Тебе в школу. А костюм прибереги. И не бойся, я плохо не сошью.

Кланька раскладывает на сатине пожелтевшие выкройки.

— Как у тебя ученье-то?

— А тебе какая забота?

— Да я так.

Митя понимает, что вовсе не так. Женщине хочется скорее стать в их доме своей.

Мите нравится хрустящий звук ножниц, которые режут новый сатин, нравится, как она озабоченно хмурится и по-детски высовывает кончик языка, когда кроит, и нравится, что рубаху она шьет ему, а не кому-нибудь.

Он никогда не видел, как женщины шьют. Конечно, у нее получается ловчее, чем у него. Она кончает сметывать, обкусывает нитку, втыкает иголку в кофточку на груди.

Митя много слышал о ней нехорошего и, когда она пришла в их дом, все ждал от нее чего-то безобразного, и сейчас ему не совсем еще верится, что она именно такая, какой кажется. Его злит хорошее чувство к ней, и он нарочно старается думать о том, что отец мало обращает на него внимания из-за Кланьки. Ему хочется обидеться на нее. «Нет, — говорит он себе, — не было матери, и эта не мать». Но это неправда. С каждым днем он все сильнее привязывается к ней.

Митя засовывает книги и тетради в портфель. Парабола опять получилась вверх ногами. Ну и пусть себе кувыркается на здоровье, если ей нравится.

Он одевается и идет в сени. Сегодня на улице тепло, и можно постолярничать. Здесь у него верстак, заготовки, ящик с инструментом. Все в строгом порядке. Несколько дней уже он возится над рамой. Сегодня, пожалуй, он сумеет ее связать. Это куда интереснее, чем корпеть над всякими упрямыми параболами. И кто только выдумал эту дурацкую алгебру, язви ее. Если б не Антонина Петровна, он бы за нее и не брался. Но у Антонины Петровны такой несчастный вид, когда она ставит двойки. У нее ведь тоже жизнь не сладкая… Да еще надо покормить Бурана. Он уже, наверно, заждался.

А Буран в это время лежит подле своей конуры. Глаза его закрыты, но он не спит, а думает. Мысли у него простые, собачьи. Может быть, он и уснул бы, но раздражает его блоха. Ползает где-то по шее. Узнала, подлая, где зубами ее не схватить. Он уже не раз пробовал вычесать ее задней лапой, но куда там, не получается. Весь день она портит настроение.

По тропинке звук шагов. Это возвращается Степан Парфеныч. Буран настораживается, подбирает и напружинивает ноги, приподнимает голову. От Степана Парфеныча хорошего не жди. В случае чего, нужно успеть залезть под крыльцо. Только не в конуру — конура, как ловушка, а из-под крыльца его не достать.

Степан Парфеныч проходит мимо. Буран на всякий случай тихонько повиливает хвостом, принюхивается. Нет, сегодня от Степана Парфеныча не исходит тот особенный неприятный запах — запах опасности. Когда есть этот запах, Степан Парфеныч идет нетвердо, ноги у него заплетаются, а сейчас идет, как надо. Буран успокоенно кладет морду на передние лапы.

Скоро выйдет Митя и что-нибудь даст ему поесть. Хорошо жилось раньше, когда были только Егор и Митя. Зачем же появились еще эта женщина и старик? Женщина принесла с собой непонятные и бесполезные запахи, а старик — опасность. Ему почему-то нравится пихнуть Бурана носком сапога или кинуть в него камнем. Теперь Буран всегда начеку. Трудно и беспокойно стало жить.

39

Ее легкие шаги едва слышны, но Хмелев узнает их сразу. Сейчас он увидит ее лицо. На нем выражение заботливости и легкая ирония, будто она стыдится этой своей заботливости.

Вот она пришла. В одной руке у нее алюминиевые судки с обедом из столовой, в другой связка новых книг.

— Борщ. Гуляш и компот.

У него не было таких судков, они совсем новые. Наверное, купила. Книги слегка влажные, пахнущие морозом и типографией. Он развязывает бечевку и просматривает их.

— Что вам сегодня почитать? — спрашивает она.

— А может быть, ничего? Так посидим?

— Голова не болит?

— Нет, все хорошо.

— У вас подушка сейчас упадет.

Она наклоняется, чтобы поправить подушку, и он чувствует ее запах — свежий и чистый запах, каким пахнет белье, принесенное с мороза.

— У вас глаза какие-то… — замечает Райка.

— А какие?

Ей хочется сказать: «Как пьяные», но она боится его обидеть.

— У вас, наверное, жар.

Она осторожно прикасается ладонью к его лбу. Ему приятно ощущать это легкое прикосновение. Ладонь задерживается на лбу дольше, чем нужно. Он кладет свою руку на Райкину. Райка краснеет, поднимается и идет разогреть ужин. Он слышит, как она щеплет лучину и лучинки падают с сухим звоном на пол. Потом гудит в печи пламя. Потом Райка принимается за уборку. Потом вытирает запотевшие оконные стекла. Подбеливает печь. Вытирает пыль на столе.

— Рая, — спрашивает он, — зачем вы это делаете? По-моему, и так хорошо.

— Куда как хорошо!

Она приносит тарелку супа.

— Поешьте.

— Не хочется.

— Вы должны поесть.

Хмелев смеется: «Вы должны поесть»! Четверть века никто не говорил ему об этом, и все-таки он не умер от голода. Она не замечает, как это смешно звучит. И вообще Рая смешная. Считает, что он без нее пропадет. Кормит, поит его и наводит свои порядки. Она вымыла полы, вытащила дрова из-под кровати, повесила на стену картину Саврасова «Грачи, прилетели», которая несколько лет уже стояла на полу. Вчера заявила:

— Побелить бы надо… Да вас деть некуда.

Он хохотал до слез. Давно так не хохотал.

— Меня деть некуда?!

Она испуганно смотрела на него: почему ему вдруг стало так весело?

Сначала Райка держалась робко. Теперь она начинает проявлять характер. Кровать слишком близко к окну, нужно ее отодвинуть. А для книг надо заказать стеллажи.

Хмелев пробует возражать, но она не хочет и слушать. Она даже позволяет себе немного поворчать. Ох, уж эти мужчины, ничего-то им не нужно. Если б не мы, женщины, сидели бы вы до сих пор в пещерах и одевались бы в шкуры.

Нет, ему не хочется выздоравливать. Пусть бы это продолжалось всегда. Всегда была бы рядом эта светловолосая девушка. И может быть, он ей тоже нравится?.. Нет, чепуха. Мальчишеские мысли. Она приходит потому, что она соседка, добрый человек. Не больше. Кончится болезнь, и все кончится. Нельзя было позволять себе размагничиваться.

Когда Райка уходит, он протягивает руку к зеркалу и долго разглядывает свое лицо… Вечером Хмелев решает встать. Хватит валяться, и так лежит уже целую неделю. Он спускает ноги с постели, осторожно встает. Голова кружится. Тело словно чужое. Делает несколько шагов, на всякий случай держась за спинку кровати. Сколько времени? Полдевятого? Скоро она должна прийти. Он вынимает из шкафа костюм. Костюм почищен и отглажен. Заботливая, терпеливая Райка. Это все она…

Но что за дурацкая слабость? Брюки он натягивает сидя, чтоб не упасть. Самому смешно. А как это выглядит со стороны?

Райка приходит не полдевятого, а в десять. Немного позже, чем всегда. Вероятно, она заходила домой. В руках у нее узел. Что-то белое, перевязанное с угла на угол.

Она никак не ожидала, что он на ногах. Она стоит с узлом в руках и не знает, что делать.

— Что это у вас? — спрашивает он.

— Я постирала…

Хмелев развязывает узел. Так и есть — белье. Этого еще не хватало. Ему стыдно — он покраснел, как мальчишка. И еще он устал. Он как пьяный. Но нужно держать себя в руках. Он слаб, распустился, понадобились, видите ли, сочувствие, ласка… До чего рассопливился! Надо было сразу в больницу. И тогда бы ничего не случилось. Они бы здоровались, встречались во дворе, и только. Нет, ему не надо жалости. А что, кроме жалости, может чувствовать к нему эта девушка? Он старше ее на целых двадцать лет. У него изуродованное шрамом лицо. Нет, ничего, кроме жалости, не может быть.

— Вы много для меня сделали. Очень много. Но теперь я здоров.

Райка ничего не говорит. Да и что можно сказать? Он подает ей книги.

— Это ваши.

Она берет, не глядя. Одна из них падает на пол.

— Всего хорошего, — произносит Райка. Она никак не может понять, что случилось.

— Большое спасибо за все, — твердо говорит Хмелев.

Райка уходит. Хмелев ковыляет к кровати. Когда она уходила, у нее было такое лицо, как на вокзале, когда… Может быть, вернуть? Нет, теперь поздно.

40

Тоня замечает в Борисе перемену. Он оживлен, энергичен. Может быть, оттого, что теперь он всецело занят строительными заботами.

Ночью между школой и учительским домом работает бульдозер. Он разравнивает площадку под пристройку, гремит железом, светит в окно голубым светом. Тоня старается на него не смотреть. Как огромный допотопный ящер, он ползет на дом, и кажется: вот-вот затрещат рамы, рухнет стена и бульдозер ворвется в комнату. Тоня не спит, а Хмелеву снятся танки.

Днем приходят лесовозы с бревнами. Плотники отесывают их. Драница и Степан Парфеныч заливают бетонный фундамент. Филипп Иванович поставил в полевом вагончике верстак и готовит рамы.

В обеденный перерыв Филипп Иванович уходит на квартиру «похлебать горяченького», как он говорит. А Степан Парфеныч и Драница забираются в вагончик, чтобы скрыться от ветра. Ничего горяченького у Драницы нет. Есть пара печеных картошек в кармане и соль в грязной тряпице. У Степана Парфеныча — сало, яйца, хлеб. Драница надеется, что полакомится и он, но Степан Парфеныч его словно не замечает…

После работы они снова заходят в вагончик. Филипп Иванович ставит готовую раму к стене, складывает инструмент в мешок. Туда же засовывает бутылку из-под молока. Затем собирает с пола крупные щепки и обрезки досок. Каждый день он уносит их домой. На одну, самую хорошую, Степан Парфеныч наступает ногой:

— Не трожь!

Филипп Иванович молча подчиняется. Копылов, конечно, бездельник и дрянь, но лучше с ним не связываться. Щепки Филипп Иванович перевязывает веревкой, взваливает на плечо и направляется к выходу.

— Пашка.

— Я потом, — поспешно говорит Драница.

— Пашка, я жене напишу.

— Закрой двери, падла, — кричит Степан Парфеныч и хватает с верстака киянку. Филипп Иванович проворно исчезает.

— Затопи печь, — приказывает Степан Парфеныч. Драница, ползает в полутьме, собирает стружки. Сует их в железную печь. Чиркает спичкой, а сам прислушивается. Степан Парфеныч, кряхтя, плетется в угол, где висит его сумка. Затем он ставит на верстак что-то твердое. И еще раз тот же звук. «Две», — соображает Драница и с благодарностью думает: «Вот мужик!»

— Возьми дверь на крючок.

Степан Парфеныч неторопливо нарезает сало, вскрывает банку рыбных консервов. Вытирает острый нож о валенок.

— Ну, Пашка, давай.

Драница садится на верстак. Дверцы печи открыты, и пламя освещает половину вагончика. Блестит водка в бутылке. Копылов наливает Дранице стакан и молча ждет, не торопит. Драница берет стакан, нюхает, морщится. Лицо его выражает гадливость, он даже вздрагивает от отвращения. Потом медленно пьет, зажмурив глаза. Выпив, дышит, раскрыв рот.

Степан Парфеныч берет из его руки стакан, наливает, пьет и ест сало.

— Кто он тебе? Родня?

— Филипп? На седьмом киселе…

Дранице становится жарко от тепла печки и от выпитой водки.

— Ладный ты мужик, — говорит Степан Парфеныч. — Одна беда — дурак. Дурак и баба!

Драница смотрит непонимающе. Ему следовало бы обидеться и уйти, но он уже выпил, и уйти не в силах. Наступает то состояние, которое Драница не променял бы ни на что. Сладко кружится голова, и кажется, что весь мир плывет, медленно покачиваясь, и перед ним уже не Степан Парфеныч, а умный, верный друг, человек широчайшей души, и Драница его понимает и любит. И сам он уже не Драница, не сосланный тунеядец, а артист, без радикулита, без пьянства, без больного желудка. И то, что Степан Парфеныч кидает в печь заготовки для рам, теперь это неважно. Важно другое. Он вспоминает жену, не такую, какой она стала теперь, а такую, какой она была в сорок шестом году. Милая была девчонка. Он читал ей стихи, и глаза ее восторженно блестели из-под челки. Драница поднимает палец с ушибленным слезающим ногтем и торжественно произносит:

— Эльсинор! — И смотрит на Степана Парфеныча, проникся ли он? — Эльсинор! — Он наслаждается звучанием этого удивительного слова.

— Брось трепаться, — говорит Степан.

Нет, не поймет он ничего. Никакой он не друг. Драницу охватывает тоска и одиночество, а Степан Парфеныч думает в это время: «Дурак!.. ни дать ни взять — дурак. Засыпешься с ним». Он наливает еще.

— Будешь?

Драница знает, что надо отказаться, и не может. Пьет, затем долго кашляет.

— Подохнешь ты здесь, — говорит Степан Парфеныч. — Ты человек южный. Слабак.

— Не слабак, — возражает Драница.

— Из чужих рук смотришь, значит, слабак.

— Из каких это рук?

— Да хотя бы из моих.

Драница обезоружен. Такого он от Степана Парфеныча не ждал. Он берет рукавицы, собирается уйти. Степан Парфеныч окликает его.

— Ну-ка, на дорожку. А то лезешь в пузырь…

Драница колеблется, потом берет стакан. Степан собирает все с верстака.

— Ты иди вперед, а я следом…

41

Буран, прижав уши, мечется по двору. Степан Парфеныч за ним с палкой.

Митя кричит:

— Тятя, не надо!

Степан Парфеныч отталкивает его.

Буран бросается к конуре, но вход в конуру заслонен большим березовым поленом. Под крыльцо тоже не попадешь — все позанесло снегом.

Степан Парфеныч кидает в Бурана палкой.

— Не нравится?

Бурану деваться некуда. Он по-волчьи садится на хвост. Оскалился.

— Ага, зубы показал! Ну, куси меня, куси…

В это время во дворе появляется Тоня.

— Степан Парфеныч, что вы делаете?

Степан оглядывается. Черт принес эту учителку!

— Что делаю? Учу…

— Чему?

— Жизни! — усмехается Степан. — Вы учите, и я учу. Перво-наперво, чтоб знал, что человек его главный враг. Чтоб за горло его хватал… Он сейчас кто? Падаль. К кому ни попадя ластится. А я из него собаку сделаю. Волка… На цепь его посажу, чтоб железо грыз.

Неожиданно ловко Степан Парфеныч подскакивает к Бурану и бьет его ладонью по оскаленной морде. Лязг зубов, и Степан Парфеныч уже размахивает рукой.

— Резанул, стерва. Но ничего. Пусть кровь знает. Она скусная.

Он сосет рану, сплевывает красную липкую слюну в снег.

— Ну, теперь держись!

— Тятя, не надо! — кричит Митя.

Степан Парфеныч поднимает палку. Буран кидается под ноги Тоне, ищет у нее защиты. В глазах у него ужас. Тоня виснет на руке у Степана Парфеныча.

— Не смейте!

— Пусти, — вырывает тот руку. Глаза у него совсем белые, безумные. Тоня держит крепко. Вдруг он затихает. Пристально смотрит в глаза учительнице. На губах появляется улыбка.

— Боишься меня?

Тоне эта улыбка не нравится. Она не настоящая. Черт знает, что он может сделать с такой улыбкой.

— Боюсь-не боюсь, а собаку бить не дам.

Митя подбегает к калитке, распахивает ее настежь. Буран, прижав уши, кидается со двора. Тоня отпускает руку Степана Парфеныча. Тот грубо ругается.

— Утек, падла. Но врет, никуда не денется. Жрать захочет, придет.

Он тяжело дышит. Вынимает из кармана очки, все в табачной пыли. Вытирает их пальцами. Со злобой смотрит на Тоню.

— А ты девка цепкая… Только много на себя не бери. Меня учили, и я учить буду. Я и Митьку на цепь. Сырым мясом кормить стану, чтоб клыки выросли. Ну, чего уставилась? Думаешь, я пьяный? Ну и пьяный. Не на твои деньги пью. А Егору скажи — я его не боюсь. Так и скажи, я ему башку отрежу. К стенке встану, а отрежу. Спать ляжет, и отрежу. Пусть он лучше от меня уходит. Подобру…

Степан Парфеныч уходит в дом. Митя стоит посреди двора и не знает, куда деваться. Тоня говорит:

— Пойдем к нам.

За калиткой их восторженно встречает Буран.

42

Падает чистый, тихий снег. Райка идет домой. Впереди кто-то стоит. Тропинка узкая. Им не разминуться.

— Здравствуйте, Рая.

Воротник и шапка Хмелева белы от снега.

— Вы ждете кого-то? — спрашивает Райка.

— Вас.

— Да?

Хмелев хмурится. Голос его, пожалуй, даже сердит.

— Мне нужно с вами серьезно поговорить.

Райка растерянно молчит. Она ждет.

— Дело вот в чем, — говорит Хмелев. — Вы не замерзли?

— Нисколько! — удивляется Райка.

— Вы знаете, мне хочется опять заболеть.

Хмелеву неловко. Какую чепуху он плетет? За кого она его примет? Почему он не может сказать то, что хочет, просто?

— Заболеть? — лицо Райки делается озабоченным. — Зачем же?

— Чтобы вы опять были со мной…

Ну, вот и сказал. Теперь он не смеет посмотреть ей в лицо. Сейчас все должно решиться. Почему же она медлит!! Боится его обидеть? Считает его слабым? Ну, нет, жалеть не надо.

— Это можно и без болезни, — слышит он голос Райки. И решается посмотреть ей в лицо. Она тянется рукой в перчатке и начинает стряхивать с его воротника снег.

— Вы думаете, можно? — спрашивает он.

— Можно.

Она продолжает счищать снег. Много же его нападало. По снежинке, по снежинке… Она счистила уже весь снег, но рука ее остается лежать на воротнике. Это легкое прикосновение приятно Хмелеву. Девушка смотрит в сторону, где школа, и в зрачках ее светятся желтые искры огней.

— Почему ты не смотришь на меня? — вдруг спрашивает Хмелев. Райка поспешно поворачивает к нему испуганное лицо. «Ей жалко меня, она добрая, но я ей противен», — думает он.

Райка совсем близко. Она прижимается щекой к его щеке.

— Ты пахнешь снегом, — говорит он. — И еще чем-то. Наверное, молодостью. И ты прости меня. Это глупо, но я совсем не умею сказать…

Райка не слушает. Она подставляет ему губы.

— Ну, чего же ты?..

Домой она приходит в полпервого. Вся в снегу. Снег на пальто, на пуховом большом платке, на ресницах. Не раздеваясь, садится на стул. Тоня отрывается от тетрадей, насмешливо разглядывает ее.

— Хороша, нечего сказать!

— В кухне кто-то спит?

— Митя Копылов. Ему нельзя домой. Это только на сегодня. А завтра постараемся устроить его у Хмелева. Ты где же бродила?

— Тонь, я, кажется, замуж выйду, — говорит Райка.

— За кого?

— За него. За кого же?

Райка сидит, закрыв лицо руками.

Тоня подходит и кладет ей руку на плечо.

43

Еще внизу, у входных дверей, тетя Даша таинственно сообщает Тоне:

— Копченый приехал.

Тоня застает его в учительской и, конечно, у расписания. Он все такой же, похожий на утопленника, все в том же коричневом костюме, только, кажется, стал еще суше и темнее. И у Тони к нему по-прежнему страх и неприязнь.

Из пепельницы тянется вверх сизый табачный дымок. На скатерти классный журнал с потертыми углами и с красной цифрой «8»…

Пойдет или не пойдет? Как будто бы нет. Он как ни в чем не бывало читает газету. Тоня уходит в класс. Но только начинает урок, появляется Евский. Он входит, как будто к себе домой, не извинившись за опоздание. Привычно властная походка, небрежный кивок ученикам.

Теперь ботинки скрипят уже еле слышно — обносились. Сутулясь, идет между рядов. Втискивается на заднюю парту.

— Продолжим, — говорит Тоня и старается не смотреть на Евского.

Можно объяснить типовую задачу по учебнику, затем спросить учеников. Так проще и безопаснее. На этом пути почти не может быть неожиданностей. Так, вероятно, она и сделала бы, если бы не рассердилась. Но что это за начальственная манера опаздывать? Или ему хочется застать ее врасплох? Может быть, он думает, что она с учениками пляшет на уроках?

И она решает не изменять своему плану. Конечно, ей следовало вызвать сильного ученика, но она вызывает Митю. Он отвечает робея, но лучше обычного. Она хвалит его и даже заставляет себя улыбнуться. Потом выходит Зарепкин и, словно угадывая, что надо говорить, отвечает уверенно. Тоня благодарно смотрит ему в глаза. Оказывается, она все-таки их чему-то научила.

Постепенно Тоня обретает уверенность, и ребята это чувствуют. Краем глаза она поглядывает на Евского. Он ничего не пишет. «Считает, что и писать нечего», — соображает Тоня, но уже с безразличием. А потом она совсем забывает о нем. Одну за другой задает несколько мелких задач. Они ступеньками подводят к одной главной задаче, и когда Тоня дает ее, поднимается много рук. Почти всем хочется решить задачу. Только Мамылин не поднимает руки. Она вызывает его к доске. Подает циркуль и угольник. Мамылин стоит, опустив руки.

— Ты что? Не понял? Скажи теорему, которую я задавала повторить.

— Не повторял.

— Подай дневник. — Она ставит двойку. — Останься после уроков.

А сама думает: «Что-то не так».

Выходит Соколов, проводит вспомогательную линию, затем Копейка. И все получается хорошо. И только в конце урока Тоня замечает свой просчет — за весь урок никто ничего не написал в тетради. И тотчас же ее уверенность в себе исчезает. Она подавленно умолкает, наспех дает задание…

В учительской Евский разговаривает с Хмелевым о вечерней школе, об использовании фонда всеобуча и даже не смотрит в сторону Тони. «Опять провалила», — думает она.

Она ждет Евского, но он не подходит, и она не решается напомнить о себе. Он что-то пишет в свою большую тетрадь, затем Евский и Хмелев одеваются и выходят, и тут она не может больше вытерпеть неопределенности, догоняет их в коридоре.

— А как же урок?

Евский слегка удивлен. Жует губами. Неторопливо произносит:

— Все не так! — И отворачивается.

— Идите отдыхайте, — советует Хмелев. — И, кстати, умойтесь, вы вся в мелу.

Тоня возвращается в учительскую и смотрится в зеркало. И вовсе не вся. Только бровь, щека да еще юбка. «Надо было по учебнику, — раскаивается она. — По-своему, по-своему… Вот и провалила».

44

Тоня стучит в калитку. Большой дом под круглой крышей на новом бетонном фундаменте. Наличники и ставни недавно покрашены голубой масляной краской. Высокий забор без единой щелочки… Ей вовсе не хочется входить в этот дом, но здесь живет Петя Мамылин, а она классный руководитель.

Калитку отпирает женщина в старом застиранном платье. Она испуганно смотрит на Тоню.

— Я учительница, — поясняет Тоня, — а вы Петина мама?

— Да.

— Я пришла познакомиться.

К калитке подходит Петя Мамылин. В руках у него деревянная лопата. На лице такое же испуганное выражение, как у его матери. Увидев учительницу, он еле слышно здоровается и бледнеет. «Чего это они так испугались?» — удивляется Тоня.

— Николай Семенович отдыхают. Обождите минутку, я узнаю, — говорит женщина и уходит в дом.

Такого чистого, мертвенно чистого двора Тоня еще никогда не видела. От калитки вдоль дома к крыльцу ведет бетонированная дорожка. На ней ни единой снежинки.

Появляется мать Мамылина.

— Подождите, пожалуйста. Они уже встали.

Через застекленную веранду Тоня идет вслед за женщиной. Маленькая прихожая. Вешалка. Дальше светлая комната с морозными узорами на окнах. Чешский гарнитур. Блеск темного лака. Приемник. На стене картина «Утро в лесу». Закрытая белая дверь в другую комнату, должно быть, спальню.

Тоня усаживается в кресло и ждет. Бьют настенные часы. На диване неторопливо умывается кошка.

Проходит минута, другая, пять, десять. Может быть, о ней забыли? Но в это время дверь открывается и к Тоне выходит плотный мужчина лет сорока. Он в белой рубашке с черным галстуком. В манжетах большие блестящие запонки. На седых редких волосах влажные канавки от расчески. На верхней губе две белые полоски подбритых усов.

— Прошу извинения, — произносит он и делает нечто вроде поклона.

— Я Петина…

Он не дает договорить.

— Знаю, знаю. Очень рад.

Поддернув брюки на коленях, он усаживается за стол против Тони.

— Я к вашим услугам.

Он улыбается, приоткрывая ровные, белые, острые зубы. Тоне не нравится это «к вашим услугам», но говорить надо, раз пришла.

— Сын ваш учится хорошо. Дисциплинирован. Вежлив.

— Так и должно быть, — говорит Николай Семенович, удовлетворенно прикрывая веки. Он терпеливо и вежливо ждет, что еще скажет Тоня.

— Все как будто в порядке. Но вот что меня тревожит — он не сошелся близко ни с кем из своих одноклассников. И, вообще, насколько я знаю, у него нет друзей.

Николай Семенович удивленно вскидывает брови.

— Друзей?! У меня тоже не было друзей.

— А разве это хорошо? Может быть, именно поэтому у Пети очень мало мальчишеского. И живет, как на отшибе, ни до кого ему нет дела.

Николай Семенович поглаживает чисто вымытые руки.

— Нет дела, говорите?

— Например, на контрольной. Решит раньше всех и демонстративно прикроет решение промокашкой, чтоб никто не подглядел.

— Раньше всех, говорите? Это хорошо. Я тоже раньше всех решал. А насчет промокашки до некоторой степени неясно… Вы что же, советуете, чтоб он списывать давал?

В глазах Николая Семеновича улыбка человека, который чувствует свое превосходство. Тоню это задевает. Она говорит:

— Нет, конечно, но в этом сказывается его характер…

— Прошу прощения. Я бы тоже не дал. Каждый должен жить, как умеет.

— Дело не только в контрольных… Сам он учится на пятерки, но никому никогда не поможет, не объяснит.

Николай Семенович опять твердо и вежливо прерывает ее:

— Минуточку, минуточку… А позвольте спросить: надобно ли помогать? У каждого своя голова на плечах. Мне, например, кто помогал? Ровным счетом никто. Сам до всего доходил, и уж до чего дошел, то мое.

— До чего же вы дошли?

Николай Семенович скромно наклоняет голову к плечу, разводит руками:

— Ну, в министры, положим, не вышел, а главным бухгалтером нашего колхоза уже пятнадцатый годочек. И ни одного взыскания. Председатели приходят и уходят, а я все на своем месте. А насчет того, что не любят… Это еще не беда. Меня тоже некоторые не любят. А за что? За то, что ни с кем ничего личного. Начальство, между прочим, ценит и уважает. Да и вообще, зачем говорить о любви? Сегодня любовь, завтра нелюбовь. Всем не угодишь. Дело надо знать.

— Странные у вас взгляды, Николай Семенович.

— Вы думаете? Однако, слишком у нас нянчатся со слабенькими и глупенькими. Разжуй им, в рот положи да еще проглотить помоги. А я думаю, с людьми не так надо: поменьше жалеть да по головкам гладить. Оно бы больше толку было. — С его лица исчезает ласково-приветливое выражение.

— Вот вчера… Далеко за примером не ходить. Изволил ко мне пожаловать некий гражданин. Тунеядец, из Краснодара, кажется. Объясняет, видите ли, что потратился, и на хлеб нет денег. Нельзя ли авансика? Так и говорит — «авансика». А я его спрашиваю: «На что же вы так потратились?» Стоит, мнется. Сказать ему нечего. Пропился голубчик. Я ему, конечно, ни копейки. А по-вашему как? Дать надо было?

— Может быть… Не знаю. Я с ним не говорила.

Николай Семенович смеется, обнажая острые ровные зубы.

— А я вот вам расскажу, как меня отец мой, покойничек, воспитывал. Как сейчас помню, весной ребятишки моего возраста на берег ходили в чику играть. Ну, и я с ними увязался. Дурак был. Знаете чику? Игра известная. Деньги металлические на кон ставят. Был у меня пятачок. Из копилки вытянул. Попробовал поставить. Повезло. Свое вернул и еще четыре копейки выиграл. У меня прибыль, значит. Ну что ж, играю. И чем дальше, тем больше выигрываю. Выиграл, помню, около сорока копеек, если не больше. И вдруг чувствую — тихо стало вокруг. Оглядываюсь, позади родитель мой. Ребята мигом разбежались, а мне куда бежать? Он подходит этак тихонько и спрашивает: «Это что же за игра?» Будто не знает. «Чика», — отвечаю. «Вот как, а ты покажи мне, как это делается, может, и я с тобой сыграю». «А вот, — говорю, — ничего такого. Ставят и бьют». «А ну, поставь, как надо». Я ставлю, чин чином. «А теперь бить надо?» «Бить», — отвечаю, а у самого поджилки трясутся. Тут он меня берет за загривок, вот так наклоняет и давай лбом о кон наворачивать. Он весь лоб мне о деньги разбил и без сознания домой приволок. Очнулся я, а одна монета, семишник медный, так ко лбу и прилипла, не отодрать… Вот это было воспитание. Те дурные деньги у меня в глазах до сих пор стоят. А вы — «помогать»…

«Как хорошо, что я ничего не сказала про Петину двойку», — думает Тоня.

Внезапно Николай Семенович встает.

— Заходите… Буду премного рад.

И опять на губах усмешка. Наплевать ему, что о нем думает Тоня. Кто она? Девчонка.

Когда Тоня уходит, Николай Семенович стучит в окно, подзывает сына.

— Петька, подай мне сюда дневник.

45

— Ты меня звал? — спрашивает Тоня.

— Да, звал.

Черная настольная лампа, какие бывают у чертежников, ярко освещает только стол. Остальная часть кабинета в полумраке. Лицо Бориса тоже в тени.

— Я хотел тебя спросить, — говорит он.

— О чем же?

— О том, как быть дальше. Ты думала об этом?

Тоня молчит.

— Я тебя не понимаю, — продолжает Борис. — По-моему, ты даже не сердишься. Может быть, тебе нужно, чтобы я попросил прощения? Могу даже на колени встать. Хочешь, встану? Только это смешно.

— Не надо. Это, правда, смешно.

— Тоня, я никак не могу поверить, что у тебя ко мне не осталось никакого чувства.

Тоня опускается в большое мягкое кресло. Да, поговорить надо. Сколько уже раз она уклонялась от решительного объяснения. Боялась оказать что-то такое, чего нельзя будет поправить. Она все ждала, что что-то изменится.

— Чувства? — Она подыскивает слова. Нужно, чтобы он понял, что именно она чувствует. Но ведь о чувствах так трудно говорить. Если б он сейчас вышел из-за стола, который их разделяет, приблизился, обнял ее или даже только взял за руку… Тогда, может быть, нашлись бы нужные слова. — Чувство осталось, — произносит Тоня с трудом. — Его никуда не денешь… И ты это знаешь. Не так это просто. И думаю о тебе. И просто плохо без тебя. Но все это не так, как раньше.

Тоня умолкает.

— Ну, говори, говори, — просит Борис. — Что же именно не так?

— Я уже не люблю тебя так, как прежде. И, наверно, это от меня не зависит.

— Но что изменилось?

— Все изменилось. Ты вот говоришь: «просить прощения». Дело хуже… Что-то сломалось. Ты считаешь, что все можно починить, наладить… Не знаю… Раньше я верила, что ты честен и смел. И думала: «Что бы ни случилось, ему можно верить». А теперь я уже не могу так думать… И не только со мной, ты и с ней был нечестен. Ты ничего не написал ей обо мне. И она надеялась. Разве это не жестокость? И это же самое заставляло меня думать, что ты хочешь вернуться к ней.

— Ты и сейчас так думаешь?

— Нет, конечно, но я поняла, что ты вовсе не смел, что ты боишься правды. Затем я считала тебя добрым. Но вспомни, как ты выступал на педсовете, когда Митю хотели исключить… То есть ты хотел. И первого сентября ты даже не подумал спросить меня, как я провела уроки. Это мелочь, конечно… Или вспомни, как ты крикнул мне: «Цену себе набиваешь».

— Мне стыдно, — перебивает Тоню Борис. — Очень стыдно… Слушай, малышка, а не начать ли нам все сначала? Представим себе, что ничего не было.

— Нет, Боря, что было, то было. Предположим, я вернусь к тебе. А дальше что? Разве я смогу забыть, что на свете есть Фрося и Колюшка? И ты их не забудешь. И я боюсь, что ты уже никогда не станешь для меня тем, чем был. Мы сами виноваты. Была любовь, а мы ее искалечили. Или еще… Почему ты не хотел иметь ребенка? Ты ведь знал, как мне этого хотелось. Но тебе не было дела до меня. Тебе хотелось жить удобно. Пеленки, бессонные ночи — разве это легко?

— Тоня, — говорит Борис тихо, — но ведь еще не поздно. Пусть будет ребенок. Нам не по сто лет.

— Вот видишь, ты опять не хочешь меня понять. Теперь все сложнее. Я не уверена, сможем ли мы быть счастливы и уважать друг друга. А жить и мучиться — стоит ли?

— Так что же делать?

— Давай не спешить. Может быть, и правда, надо начинать все сначала. Снова привыкать друг к другу.

— Но ты избегаешь меня.

— Так же, как ты… Слушай, сюда идут… Но ты понял меня?

— Да, понял…

В кабинет входит Евский. Он замечает, что между директором и Тоней что-то происходит. Оба взволнованы.

— Извините. Я помешал?

— Нисколько, — поспешно произносит Тоня и боком выскальзывает за дверь.

«Вот нелегкая принесла его», — думает Борис.

Евский по-стариковски устраивается в мягком глубоком кресле, вытягивает ноги, кладет руки на подлокотники. Он устал. Ему бы уйти на квартиру, где он остановился, но он вспоминает о клопах. Неужели и сегодня они не дадут ему спать? Лучше бы, конечно, остановиться у Зарепкиных, и Полина Петровна предлагала, даже уговаривала, но он еще в самом начале своей инспекторской деятельности положил себе за правило — ни в чем не зависеть от своих подчиненных.

Да, именно сейчас надо поговорить с Борисом Ивановичем. Евский все откладывал этот разговор, но дальше откладывать некуда. Завтра нужно быть в РОНО. Правда, судя по всему, кое-что уже уладилось, но все же нельзя уехать, не поговорив. Он не собирается предпринимать что-либо конкретное, но он обязан высказать к происшедшему свое отношение. Чтоб никто не думал, что он молчаливо одобряет аморальные поступки.

Евский вздыхает и произносит:

— Недавно я был в Клюквинке.

— Да? — небрежно откликается Борис.

— И беседовал с Ефросиньей Петровной.

— Любопытно.

Евский твердо его поправляет:

— Любопытного тут мало.

Надо, чтобы эта беседа сразу приняла нужный тон. Если он, Евский, покровительствует этому молодому директору, то это вовсе не значит, что тот может принимать в разговоре с ним игривый тон.

— Я выяснил, что вы не живете с ней уже второй год. Не так ли?

— Да.

— Посылаете ей определенную сумму денег по обоюдному соглашению. Так что в этом отношении к вам претензий нет. Меня интересует другое — почему вы, вступая в определенные отношения с Найденовой, не позаботились оформить развод с законной супругой?

Бориса коробит канцелярский тон Евского. На вопрос, заданный таким тоном, не хочется отвечать. Почему он не развелся? Конечно, нужно было бы развестись, но он все откладывал. Говорил себе, что некогда. В действительности же ему была противна процедура суда. Его самолюбие восставало против этого. Особенно останавливало его то, что судьей была женщина. Позволить ей решать свою судьбу казалось ему особенно унизительным.

Он вспоминает Фросю такой, какой она была в первый год их знакомства. Легкая, быстрая, непосредственная… Он жил на квартире у ее матери. Затем мать умерла, и они остались вдвоем в доме. До Фроси он не знал женщины. Она была его первой. Он говорил себе: «Мне нужна женщина, ей — мужчина. Не нами это придумано.»

Когда она забеременела, он растерялся. Бросить ее он не мог. Ему было жалко ее. И он женился. Через месяц ему стало скучно с ней. Через год он уже уходил в школу на целый день, только чтобы не видеть ее и не слышать крика ребенка. Он говорил себе, что она мешает ему готовиться к научной работе. В действительности же он стыдился ее неумения одеваться, ее простонародных выражений, ее заботливости, ее беспомощных стараний что-то понять в его работе. Он стал раздражителен с ней, резок, легко оскорблялся и оскорблял. Потом он уехал в райцентр.

Евский терпеливо ждет ответа. Борис уже не помнит, что тот спросил. Евский повторяет:

— Почему вы не оформили развод?

— Я не придавал этому особого значения, — отвечает Борис.

— Это в высшей степени легкомысленно. Я был о вас в этом отношении совершенно другого мнения. Ситуация эта значительно…

Но Борис его опять не слушает. Его занимают совсем другие мысли. Он думает: «От каких мелочей зависит жизнь. Вся жизнь… Зайди я в РОНО не в тот день, а на следующий, и не попадись я на глаза Евскому, и не разговорись с ним, ему не пришла бы мысль назначить меня директором. Здесь, в этом кабинете, был бы кто-то другой, а я жил бы в райцентре, и мне не пришлось бы обманывать Тоню. И мы бы не поссорились».

Голос Евского звучит жестко:

— Мы доверили вам школу, мы поставили вас во главе коллектива учителей. Как все это выглядит?

Евский делает строгое лицо. Но в действительности гнева настоящего у него нет. Ему нужно только одно, чтобы Борис Иванович понял, что от него, Евского, зависит теперь, останется он директором или нет, чтобы почувствовал глубину своей вины.

— А мне все равно, — вдруг говорит Борис.

— Как это все равно? Вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите? И потом мы с вами сидим не за чашкой чая. Я беседую с вами вполне официально. И затем: если вам все равно, то нам далеко не все равно. Мы вас назначили директором и, стало быть, вместе с вами несем определенную долю ответственности… Я считаю своим долгом поставить вас в известность, что РОНО ни в коей мере не оправдывает ваши действия.

«И теперь мне уже никогда не стать в глазах РОНО хорошим директором, — думает Борис. — Прилепят ярлык и будут склонять на каждой конференции…»

Евскому хочется видеть на лице молодого директора страх, растерянность, но Борис Иванович держится так, как будто ни в чем не виноват. Это очень не хороший симптом — такая заносчивость. Значит, еще не прочувствовал.

Лицо Бориса горит. Думал ли он когда-нибудь, что ему, как школьнику, придется сидеть перед этим старым грибом и почтительно выслушивать его скучные наставления?

— Я и не прошу вас меня оправдывать, — резко бросает он. — Не нужно мне ничьих оправданий…

Слова Бориса всерьез оскорбляют Евского. Вместо того, чтобы пытаться как-то оправдаться, этот мальчишка еще дерзит. Ну хорошо, тогда и он будет по-другому. У Евского розовеют скулы. И он начинает говорить тихо. Это признак того, что он уже не делает вид, а действительно сердится.

— Во-первых, мне непонятно, почему вы позволяете себе в разговоре со мной повышать голос. Во-вторых… — Евский делает паузу. Что бы это сказать такое, чтоб сразу осадить этого мальчишку? — Во-вторых… видимо, ваш возраст все-таки не соответствует занимаемой вами должности. Да, я определенно склоняюсь к этому выводу…

Несколько мгновений Евский холодно смотрит на Бориса, затем встает, направляется к двери. Борис что-то говорит вслед, но Евский его не слушает. Да зачем его слушать? Все может простить Евский: глупость, пьянство, неумение работать, безграмотность, но только не грубость по отношению к себе. Тут он беспощаден. Можно потом извиняться, доказывать что угодно, все бесполезно. Евский не простит. Поэтому его и боятся. А убрать этого мальчишку не будет никакого труда. Стоит только отряхнуть папочку от пыли. Там все уже подобрано. Моральное разложение. Не трудно дать ход делу. «Мы его ценим, но, к сожалению, вы сами понимаете… Ведь школа, дети. Придется подыскать кого-то другого». Да, это неприятно, что надо будет снова подыскивать. Не так-то это легко. Придется Хмелеву побыть врио. В данной ситуации ничего лучшего не придумаешь. А весной надо будет назначить сюда кого-нибудь покрепче.

46

Ранцы и портфели? Ненужные выдумки. Генка их не признает. Чего только взрослые не понапридумают! Две-три книги с тетрадками за пояс брюк, и пошел. Куда удобнее. А главное — руки свободны.

На коротком пути от класса до раздевалки он успевает сделать массу дел: во-первых, помочь пятиклассникам отбить свою швабру, которую утащили дежурные седьмого. Разве не приятно посмотреть, как малыши с ликующими воплями гурьбой несутся в свой класс. Во-вторых, он успевает подрисовать в стенгазете бородку на фотографии Мамылина. В-третьих, громко залаять на Тимофея Ивановича, который играет с мышью. Тимофей Иванович оставляет мышь и в ужасе убегает. Разве это не смешно? В раздевалке он кладет мышь в карман красного пальто Копейки. То-то будет «радости», когда она ее обнаружит. Мимоходом засовывает чьи-то галоши в чьи-то боты и выбегает во двор. Здесь тоже дел уйма — надо пихнуть какого-нибудь зеваку в снег, запустить снежком в девчонок или продемонстрировать на ком-нибудь только что изученные приемы самбо. От школы до дома пять шагов, а является он мокрый с ног до головы.

Но сегодня Генка не спешит. Он нарочно медленно складывает книги, тетради. Он даже раскрывает геометрию и, поглядывая на чертеж, делает вид, будто что-то обдумывает.

Мамылин тоже медлит.

Все уходят, и они остаются в классе вдвоем. Мамылин гасит свет, прикрывает дверь. Они забираются в дальний угол. Войти в класс — их не видно.

— Дай слово, что никому не скажешь, — требует Мамылин.

— Ей-богу…

— Обмануть хочешь? Нет, ты скажи: «Даю честное слово, что…»

— Даю честное слово, что не скажу. Никому…

— То, что…

— То, что ты мне скажешь.

Генке страшно любопытно, о чем Мамылин собирается с ним говорить. Не теорему же он хочет ему объяснить. Тут что-то особенное. Да и не будь это дело особенным, не обратился бы Мамылин к Генке. Никогда они не были друзьями, даже больше — только вчера Генка посадил ему на нос здоровенную кляксу.

— Хорошо, — говорит Мамылин. — Я скажу… Ты помнишь, как я двойку по геометрии схватил?

— Ну, помню.

— Это я нарочно. Я все знал. Да чего там знать-то…

— Врешь, — говорит Генка. В его голове никак не может уложиться, что Мамылин нарочно получил двойку.

— Честное слово.

«Ну, а я-то при чем? — соображает Генка. — Неужели это все, что хотел сказать Мамылин? Стоило для этого закрывать дверь и забираться в угол».

— Получил двойку, — усмехается презрительно Генка. — Ну и что?

Двойками Генку не удивишь. Получал их немало. Правда, нарочно не получал — как-то не додумался. А можно будет попробовать. Это интересно. Во всяком случае, необыкновенно. Пожалуй, это мысль.

— Получил, а надо будет, еще получу, — продолжает Мамылин.

Черт побери, это, пожалуй, становится забавным. Генка никогда не подозревал, что у Мамылина в голове не все в порядке.

— А зачем тебе двойки?

— Надоело быть отличником, — отвечает Мамылин. — Ты знаешь, как надоело? И вообще, я скоро уеду. Убегу.

Генка все еще не верит ему. Мамылин — и вдруг такое.

— Куда ты убежишь?

— А к дяде в Севастополь. Поживу у него, а потом в мореходное училище. Поедешь со мной?

Все это слишком неожиданно. Генке не хочется так сразу отказываться.

— А деньги? — спрашивает он.

— У меня все обдумано. Я подожду, когда отец получит зарплату, и возьму.

— А школу кончать?

— Ее и в Севастополе можно кончить.

— Значит, не хочешь быть отличником?

— Не хочу.

— А почему у тебя пятерки?

Мамылин молчит, потом говорит тихо:

— Тебя бы так били, и ты был бы отличником.

— Заливаешь!

— Заливаю? У тебя спички есть?

Мамылин выходит из-за парты. Расстегивает и спускает штаны. Генка чиркает спичкой. Мамылин поворачивается спиной. Худые, бледные ягодицы его все в синих кровоподтеках.

— Видал? Это отец за геометрию.

Мамылин застегивает штаны.

— И никто не знает, что он тебя бьет?

— Потому, что я не кричу. Он бьет, а я не кричу. А теперь все равно убегу. Если ты не хочешь, я один.

Генку поражает спокойный, рассудительный, даже какой-то скучный тон Мамылина. И голос у него, словно на уроке.

— Отец тебя вернет.

— Не вернет. У меня точно все рассчитано. Он, как узнает, сразу позвонит в райцентр. Он подумает, что я на самолете, а я через тайгу напрямик. У меня компас.

— В Томск? Не дойдешь, замерзнешь.

— Ну и пусть.

«Заливает, — думает Генка. — Не может быть». Но вид у Мамылина не такой, чтоб заливал.

— Значит, не хочешь? — спрашивает Мамылин.

— Нет, — решительно отвечает Генка.

Мамылин делает движение уйти.

— Обожди, — останавливает его Генка. — Не надо бежать. Не дойдешь ты.

Мамылин презрительно кривит губы.

— Я думал, ты умней.

Генке так и хочется щелкнуть его как следует. Но сейчас он почему-то никак не может этого сделать.

— Не глупей тебя, — говорит он, только чтоб не промолчать.

— Но ты слово дал, — напоминает Мамылин.

47

Евский нетерпеливо посматривает на часы. Никогда эти женщины не умеют прийти во время. Вызовешь учителя-мужчину, он через пять минут здесь, а женщины… Куда там пять минут. И в двадцать не укладываются. Начнут переодеваться, да прихорашиваться, как будто не к инспектору идут, а на свидание.

По лестнице слышится стук тонких каблучков. Входит Тоня. Ну, конечно, и эта не лучше других — и припудрилась, и губки подкрасила.

— Присаживайтесь, — говорит Евский строго. — Вы спрашивали меня, как уроки. И я сказал вам: «Все не так»…

«Будет разгром, — думает Тоня. — Но на этот раз я не поддамся. Будь что будет».

Теперь Евский не торопится. Глаза его неподвижно смотрят на Тоню. Эта девчонка в чем-то переменилась. Но в чем? Тогда была прозрачная кофточка и дрожащие губы. И жалкие глаза. Теперь кофточки нет, строгое черное платье. В нем она кажется еще худее, не надо бы ей его носить. И сама она как будто повзрослела. А урок? Какой он? Трудно понять. Во всяком случае, он сам провел бы его иначе.

И все же что-то есть в ней. Пожалуй, это кофточка обманула его тот раз. И глаза ждущие. Она ждет. Ждет от него чего-то. А что он может ей сказать? Он даже не может сосредоточиться. Он думает о том, как она хороша. Не чертами лица. Нет, она не красива. Она хороша тем, что у нее такие глаза, что она ждет, что у нее ничего не болит, что у нее все впереди. Вся жизнь. А у него впереди ничего. А позади? Пробовал работать учителем — не получилось. Ученики над ним подсмеивались. Его друг, заведующий РОНО, сделал его инспектором. И вот почти сорок лет… Сколько бумажек прочитано. Сколько бумажек написано. А зачем? Сегодня говорил одно, завтра другое. Сперва педология. Затем ее запрещение. То за раздельное обучение, то против него. То повышение требований, то отмена экзаменов. Наконец, методы: липецкий, ростовский, тюменский. И никогда он не высказывал того, что думал. А что он думал? Ничего, пожалуй, не думал. Не нужно было думать. А теперь все больше и больше вот таких девчонок с ждущими глазами. А ему нечего сказать. Чужое говорить надоело. Вот именно — все надоело. И зачем он позвал ее? Чтобы еще раз увидеть, больше незачем. Не нужно было. Чтобы учить других, надо самому уметь. А ему ничему уже не научиться и никого не научить…

Он представляет, как приедет в свою прокуренную комнату, как ляжет с грелкой в одинокую постель, как за стеной, у соседей, будет плакать ребенок. Почему он не женился? Некогда было? Неправда, он боялся. Боялся, что с кем-то придется считаться, о ком-то заботиться.

Евский рассеянно смотрит в окно. Скучно. И печень. Если бы он мог забыть о ней хоть на минуту.

Тоня смотрит на него и не понимает: почему он молчит? Видно, что он думает не об уроке, а о чем-то своем. Он забыл о ней. Ясное дело — забыл. И как она могла тогда так бояться его. Как девочка. И после его выговора весь мир казался поблекшим, и, казалось, незачем жить. Да ведь перед ней просто равнодушный старый человек, который устал, который болен.

— Да, вот и лошадь, — говорит Евский. — Так вот… Я вам сказал: «Все не так». Да, не так. Все не так, но это ничего… Работайте. Может быть, можно и так.

48

Митя стоит на коленях около блюдца и тычет кошку мордой в молоко. Он вчера подобрал ее на улице полузамерзшую. Молоко теплое, с желтоватой сливочной пенкой. Но кошка сопит, пускает ноздрями пузыри и не ест.

Щелкает дверь. Митя слышит мягкие шаги. Косит глазами — отцовы валенки, подшитые автомобильной камерой. Слышно его дыхание, неровное, с присвистом. Видно, шел в гору, задохнулся.

— Концы отдает? — спрашивает отец.

Степан Парфеныч неторопливо оглядывает мебель, книги. Все здесь неприятно и чуждо ему. Особенно книги. Они всегда вызывали в нем глухое раздражение. Кто-то водит перышком и живет припеваючи, а он вот вкалывай на морозе.

Митя укладывает кошку на теплую плиту. Отодвигает блюдечко в сторону, чтобы никто не наступил.

— Он что же, завуч, тебя усыновить думает?

— Ничего он не думает.

— Что-нибудь думает, коли к себе взял. Может, ты кормить обещал его на старости лет?

— Ничего я не обещал.

Степан Парфеныч приближается к Мите, большим заскорузлым пальцем тычет в прореху на плече.

— Это что?

— Порвал малость.

Запускает палец в прореху, рвет дальше.

— Что ж он тебе рубаху не справит? — Опять окидывает взглядом мебель, книги. — Хитро ты придумал… К интеллигенции, стало быть, пристроился. — И вдруг, скрипнув зубами, тихо, угрожающе: — Ты вот что… Давай собирай свои шмутки. Что тут твоего? Бери и пошел. Поизгалялся над отцом и будет.

Митя бледнеет, первый раз подымает глаза на отца.

— Не пойду.

— Пойдешь.

— Не пойду.

— Вон как… Не пойдешь? Щенок. Да ты у меня бегом побежишь.

В это время приходит Хмелев.

— Что тут происходит? — спрашивает он, потирая руки с холода.

— Пойдем, — говорит Степан Парфеныч Мите.

— Он не пойдет.

— А ты не встревай, — говорит Степан Парфеныч Хмелеву.

— А почему не встревать?

«Пугнуть его, что ли? — соображает Степан Парфеныч. — Может, вызвать в другую комнату да нож показать? Он недалеко — за голенищем валенка. Да нет… Шрам, глаза спокойные, голос негромкий. Скажет и замолчит. Видать, фронтовик. Этого не напугаешь».

49

Тихо. Безветренно. Мороза градусов тридцать, не больше. На спуске к Оби лыжи, ледянки, салазки. Мальчишки построили из снега трамплин. Малыши с санками, постарше — на лыжах. Копейка раскраснелась, и лицо ее похоже на спелое яблоко. Черные ресницы в белом инее. Вся в снегу. Из всех девчат она одна пытается прыгать с трамплина.

Не торопясь подходит на лыжах Мамылин. Раз-два, раз-два… Правая лыжа — левая палка. Левая лыжа — правая палка. Раз-два, раз-два… Так их учили на уроке физкультуры. У него голубой, совсем новый лыжный костюм, меховая шапка с опущенными и подвязанными на подбородке ушами. От этого голова его кажется невероятно большой. Настоящий головастик. На ногах новенькие бурочки, белые, как снег. Он носит их с первых морозов, а на них все еще ни пятнышка. Должно быть, он их каждое утро чистит зубным порошком. И, наверно, у него есть специальная щеточка и лежит она около умывальника, всегда на своем месте.

На краю ската он останавливается и смотрит вниз.

— Поехали! — кричит Копейка.

Мамылин щурится от солнца. Копейка мелькнула, и нет ее. Позади вихрится легкий снег. Мамылину страшно. Мамылин твердо знает, что упадет, и это будет смешно. Если б никого рядом не было, было бы легче решиться.

От трамплина снизу подымается Генка. На нем ни снежинки. Значит, не упал ни разу. Мамылин завидует ему.

— Не вздумай с трамплина, — предостерегает его Генка.

Генка для поворота не переставляет лыжи. Прыжок на месте, рывок, и он уже спиной к Мамылину и летит вниз.

Мамылин стоит. Возвращается Копейка.

— Нос отморозишь, — задирает она Мамылина. Мамылин не обращает на нее внимания. Тогда она снимает лыжи, подбегает сзади и толкает его в спину. Мамылин, чтобы не скатиться вниз, садится на снег. Одна лыжа снимается у него с ноги и скользит по склону. Он снимает другую, втыкает вместе с палками в снег и идет вниз подобрать убежавшую. Он слышит позади себя смех девочек.

Малыши бегут ему навстречу, несут его лыжу. Он возвращается на прежнее место, надевает лыжи и снова стоит. И вдруг, сжав зубы, наклоняется, отталкивается палками и скользит к трамплину. Вот он пригнулся, как надо, вот выпрямился, взмахнул руками. Закружилось облако снежной пыли.

Облако рассеивается далеко внизу. Голубая фигурка пытается сесть, но снова падает. И не подымается.

Генка на лыжах подъезжает к Мамылину, поворачивает его на спину. Тот бледен, глаза закрыты. Генка, не раздумывая, начинает делать ему искусственное дыхание. Руки за голову, руки к груди. Руки за голову, руки к груди. И сильнее давит на грудную клетку.

— Хватит, — говорит Мамылин и открывает глаза.

— Ничего не сломал? — Генка помогает ему встать. Подбирает палки. — Эх ты, разве с палками прыгают? Тёфа…

Он ведет Мамылина наверх. Мамылин отстраняет его руку.

— Я сам.

— Сам так сам. И чего тебя на трамплин понесло?

Мамылин выходит наверх, снова надевает лыжи.

— Ты куда? — спрашивает Генка.

Мамылин словно не слышит.

— Ну, нет, никуда ты не поедешь. Только попробуй. Я тебе лыжи переломаю… Ну чего ты из себя строишь?

— Иди ты… — спокойно произносит Мамылин.

Генка хохочет. Никогда он не слышал, чтобы Мамылин ругался. Он даже не думал, что тот знает такие слова.

Мамылин идет на край горы, отталкивается палками и скользит вниз. Сверху хорошо видно, как он взмахивает руками и исчезает в крутящемся снежном облаке.

50

Слабый ветер срывает с ветвей сосен хлопья снега. Тоня колет дрова. Удар у нее слабый, и полено то и дело, как пьяное, валится в снег. За спиной слышится:

— А ну, дай топорик.

Это Егор. Он красный от мороза, в стеганке, перетянутой в поясе широким солдатским ремнем. Снимает рукавицы, кладет их на снег, берет топор, взвешивает его в руке.

— Разве это топор? Игрушка. Отойди-ка!

Тоня отходит.

— Не сюда. Вон к ограде. Не дай бог, зашибу.

Он вонзает топор в огромный кругляш, крякнув, вскидывает его над головой, ловко переворачивает в воздухе и бьет обухом топора о чурбан. Кругляш со звоном разлетается на две половинки.

— От, видела?

— Ловко.

Егор доволен собой.

— Не девушкиных это рук дело. Ты, когда надо, завсегда говори. Мне это раз плюнуть, а ты себе ноги порубишь. Чем на свадьбе плясать будешь?

— Не будет у меня свадьбы.

— Не зарекайся.

Егор ставит следующее полено, замечает, что Тоне холодно.

— Ты иди к себе. Иди. Прибирайся там или делай что надо. Я сам управлюсь.

Тоня уходит. Через полчаса Егор зовет ее.

— А ну, глянь. Пока хватит, однако? Другой раз я со своим колуном приду.

Относит беремя дров в кухню. Усаживается около дверцы плиты, закуривает.

— Я тебе рыбы принес. Корзинку в сенях поставил.

— Как же ты рыбу ловишь?

— А прямо руками. Сижу у проруби. Увижу — плывет. Я ее — раз… — Егор хохочет.

— Удочкой?

— Удочки — это детство. Сеть я ставлю. Пойдем со мной — увидишь.

— Что ж, пойдем.

Часов в восемь вечера Егор приходит с мешком под мышкой.

— Не раздумала?

Они выходят в темноту. Обледенелой тропинкой спускаются к реке. Чтоб Тоня не упала, он держит ее за руку. Небо мутное. Вдоль реки дует ровный тонкий ветер. Сперва идут дорогой, затем целиной. Тоня старается попасть в след Егора, но шаг у него слишком широкий.

— Зря я лыжи не взяла.

— Тут недалеко.

Ветер жжет лицо. Руки в перчатках она запихивает в рукава. Скоро ли? И как он найдет нужное место? Впереди и вокруг одна лишь мгла.

Странно идти по снегу и знать, что под тобой вода. Под мертвой коркой льда бежит та самая река, которая играла с ней волнами.

Слева темнеет дорога. Тоня поворачивает к ней.

— Ты куда? — кричит Егор. — Утонешь! То ж полынья.

И правда: журчит, бьется о край льда темная струя.

Идут все дальше и дальше. Наконец, Егор останавливается.

— Обожди, я струмент возьму.

Наклоняется, шарит в снегу, вытаскивает пешню.

— На, держи. Тут еще лопата и черпак.

В темноте он, как у себя дома. Из снега торчит палка. На этом месте Егор долбит лед. Осторожно освобождает конец шнура. Еще долбит. Из проруби с глухим вздохом подымается вода.

— Ты стой здесь. Я другой конец отвяжу.

Он уходит. Слышно, как в темноте бьет его пешня о лед. Егор возвращается, вычерпывает мелкий лед из проруби. Становится на колени, начинает выбирать сеть. Бьется что-то живое. Тоня радуется, как маленькая.

— Ой, рыба!

— Ты бери давай.

Тоня копошится в мокрой сети, вынимает зацепившуюся жабрами рыбу. Кидает ее на лед. Рыба быстро твердеет.

— Егор, больше не могу.

Мокрые перчатки обледенели. Пальцы в них, как деревянные. Егор сдергивает ее перчатки, берет Тонины руки в свои, дышит на них, разминает в больших, горячих ладонях. Это больно, очень больно, но Тоня терпит.

— Такими ручонками только писать.

Он отдает Тоне свои рукавицы. У нее замерзли не только руки. Ей кажется, что вся она обледенела. Особенно колени. Зря не надела лыжный костюм.

Егор снова протягивает сеть под лед. Собирает рыбу в мешок. От холода Тоня уже не может говорить.

— Пойдем быстрее, — шепчет она.

Когда кончается целина и выходят на дорогу, Тоня кидается бежать. Скорей бы домой…

На другой день Тоня с трудом проводит уроки. Вечером у нее температура. Она рада, когда Егор заходит ее проведать.

— Я слышал, ты простыла? Это я виновник.

— Ты не беспокойся.

— Я тебе лекарство принес. Сам варил…

Он вытаскивает из кармана что-то, завернутое в серую тряпицу. Развертывает — эмалированная кружка. Смотрит на Тоню важно, как врач.

— Мазь от простуды. Я завсегда ей пользуюсь. — Егор перечисляет, пригибая пальцы: — Спирт-денатур — раз, скипидар — два и еще сало свиное. Ты сейчас натри спину и в кровать. Главное, промеж лопаток.

— Как же я достану между лопаток?

— Давай я натру. — Он с сомнением смотрит на свои ладони, огромные и жесткие, как подошва сапога. — Только бы кожу не ободрать.

— Егор, милый… — Тоня больше ничего не может выговорить. Ее душит смех. Ей вдруг представилась картина: Егор натирает ей спину, и в это время приходит с работы Райка. Можно представить ее лицо.

Егор огорчен.

— Нешто я для смеху?

— Не обижайся. Спасибо тебе. Кружку на стол поставь.

— Хочешь, я печку затоплю?

Тоня видит, что ему хочется что-то сделать для нее. И это ей приятно.

— Затопи.

51

Зарепкина исполнена значимости того, что делает. Лицо ее серьезно и нравственно. Она изучающе смотрит на Тоню.

— Антонина Петровна, я к вам не как председатель месткома, а просто как старший товарищ. — Она делает паузу. — И как женщина.

Волосы Зарепкиной только что сняты с бигуди. Они слабо прикрывают лысеющий череп. Она говорит негромко, но проникновенно:

— Я много думала о вашей судьбе. О вашем поведении… И с некоторого времени меня все больше удивляет… Да и не меня одну, а, возможно, весь наш учительский коллектив. Удивляет ваша дружба с Егором Копыловым. Да и дружба ли это? Ведь дружба предполагает какую-то общую основу. Единство интересов и взглядов. Нам непонятно, что вы находите с ним общего?

— Он хороший.

— Вполне возможно. Но разность уровней. Учительница и полуграмотный парень. Мы ведь его хорошо знаем. Согласитесь, очень странно со стороны.

— Только со стороны.

— Что привлекает вас в нем? Возможно, вы ничего плохого себе и не позволяете, но подумать можно что угодно. Он так часто бывает у вас. Иногда очень поздно уходит. Вполне вероятно, что о вас уже ходят слухи. Я в этом почти убеждена. А ведь учительница должна беречь свою репутацию. Вы, конечно, знаете замечательную пословицу: «Береги честь смолоду». Посудите сами, как вы начали вашу самостоятельную жизнь. Сперва сошлись с женатым человеком. Кто поверит, что вы так-то уж ничего и не знали. Затем у вас было что-то с завучем. Нет, нет, не отрицайте. Может быть, даже не вполне осознанное. Затем эти странные отношения с Копыловым.

— Не надо, — просит Тоня.

— Мне хотелось бы, чтобы вы серьезно задумались над своим моральным обликом.

— Хорошо, — соглашается Тоня. Она готова согласиться на что угодно, только бы Зарепкина замолчала.

— Кстати, вы не забыли, что у нас сегодня коллективный поход в кино?

— Я не пойду.

— Почему же?.. Я чувствую, что вы почему-то обижаетесь. Напрасно. Я желаю вам только добра. Я отношусь к вам, как к родной дочери. Мне просто хочется предупредить вас, что в отношениях с мужчинами нужно быть особенно…

Тоня кидается к двери, настежь распахивает ее.

— Вы уйдите… Сейчас же. Прошу. А то я не знаю, что…

Она стоит бледная, руки у нее дрожат. Зарепкина торопливо, боком скользит мимо нее.

52

Старая большая изба на берегу Оби. Со всех сторон к ней подступил снег. Она словно захлебнулась в нем. Вокруг избы пусто. Только столбы от ворот. Ветер с размаха налетает на окна, щупает подгнившие тесины крыши. Волна снега захлестнула половину окна. Фрося завесила его платком.

Колюшка играет старым конем. Фрося за столом. Перед ней керосиновая лампа и ученическая тетрадка, которую она сегодня купила в сельпо. Фрося касается языком кончика тупого химического карандаша и пишет, соблюдая косую разлиновку, крупными буквами:

«Дорогой мой муж, Борис Иванович. С приветом к вам ваша жена и сын Николай Борисович…»

Фрося, не мигая, смотрит на огонь в лампе. Трудно ей писать это письмо. Даже рука не слушается. Она вздыхает, и снова карандаш ползет по бумаге:

«О жизни моей писать много нечего, а вот о чем я тревожусь. Был здесь командировочный из ваших мест, и я его расспросила, и он говорит, что вы теперь не директор и даже под судом состоите. То ли это правда или один разговор пустой? Не знаю, чему и верить. А если случится, вас засудят, то только слово скажите, я от вас не отстану, ни на что не посмотрю. Хоть на край света поеду. Старуха моя, Ульяна Сергеевна, нынешним месяцем померла. Ничего такого я не предполагала, а пришла с работы, она уже холодная. Как лежала в постели, так и отошла. С ней мне было как с родной матерью. А теперь того уже нет. Живу я ничего, одной только сильно скучно.

А Колюшка наш ходит в детский сад, и доволен, и почти совсем не болеет, и я сама здорова, а денег пока не посылайте, потому что я работаю и не ленюсь, и деньги получаю, и даже на доске почета, а вам самим на новом месте нужнее, для обзаведения.

Пишу вам касательно одного вопроса. Ходит ко мне неотступно знакомый человек Захар Мячин и делает честные предложения. Это всем известно, и может быть, и до вас уже дошло. Только вы ничему не верьте. Я никакого легкомыслия себе не позволю, поскольку я замужняя, хотя и покинутая. Он ходит, а я на слова его ласковые и серьезные молчу, как бессловесная. Мужчина он самостоятельный, тракторист и пьет самую малость. Внешности он еще не старой и сам в силе. Другая детная с радостью бы на его слова согласилась, а у меня и права нет, и душа ни к чему такому не лежит. Так вот и живу, все одна да одна кругом. Потому прошу вас убедительно, если думаете со мною, как с законной, жить, то отпишите, и я согласная, и буду рада, потому что я вас уважаю и буду во всем вам послушная. А если вы нашу любовь по-прежнему пустым влечением считаете и при своем мнении остаетесь, то прошу у вас для себя свободы. Время мое молодое истекает, и не могу я быть женой без пользы.

Посылаю вам для интересу фото мое и нашего Колюшки. Он уже совсем большой стает и никак нельзя ему без отца. А тот паровоз, который вы ему прислали, у него долго не жил. Он весь его по колесику разобрал, а починить некому, и все порастерялось. А я, как видите, челку подрезала и косы ликвидировала. За это вы на меня не сердитесь. Это меня Марьянка — помните учетчицу? — по глупости уговорила, чтоб было по-модному. А теперь дело сделано, хоть плачь, эту челку никуда не денешь, так пусть будет. Я последнее время много полнею и не такая, какую вы помните, и совсем стала не лозиночка, как вы меня называли.

При этом жена ваша, хотя и покинутая, Ефросинья Речкунова и ваш сын малолетний Николай Речкунов».

53

Тоня возвращается из школы. Замка на дверях почему-то нет. Может быть, это Райка уже пришла? Нет, не Райка. Навстречу из комнаты выходит Борис.

— Наконец-то! Думал, не дождусь.

— Зачем ты пришел? — спрашивает Тоня.

— Пришел, значит, надо, — Борис смеется. — Нет, ты только послушай, что здесь произошло. Умора… Тебя не было, я прилег отдохнуть. И уснул, как бог. Правда, у тебя здесь сучок какой-то…

— Откуда сучок в раскладушке?

Тоня заглядывает под одеяло.

— Это же чернильница. Как она сюда попала?

— Тебе лучше знать. В общем, сплю. Вдруг просыпаюсь — что за кошмар?! Никак не соображу, где я и что со мной. То ли явь это, то ли сон продолжается. Стоит надо мной этакий верзила. Под самый потолок. В руках топор. Во какой, как у палача. Глаза кровью налиты, и спрашивает: «Ты зачем сюда пришел?» Ну, думаю, конец Речкунову. Быть на куски изрублену.

Тоня улыбается:

— Егор?

— Тут он берет меня вот так и приподнимает, должно быть, чтобы лучше разглядеть. Пуговицы так и посыпались. Вон одна даже под стол улетела. Я прошу: «Обожди, не губи душу. Давай выясним обстановку!» Он немного остыл. Как мог, объяснил ему ситуацию… Слушай, он всегда к тебе с топором ходит?

— Он дрова приходил колоть.

— Мило так поговорили. Он ничего, а я даже икать стал.

— Егор славный.

— М…да. Отличный молодой человек… Последний из могикан. Охотник за скальпами. А ты мне пуговицы все же пришей. Его я постеснялся попросить.

— Слушай, а ты пьян.

— Немного.

— Не сказала бы.

Тоня пришивает ему пуговицу. Пока она это делает, он продолжает рассказывать что-то смешное. Застегивает рубашку. Стоит у трюмо, причесывается.

— Что же все-таки между вами произошло? — спрашивает Тоня.

Борис становится серьезным.

— Да ничего не произошло. Выдумал я. Но все это чепуха. Ты знаешь, что меня с работы сняли?

— Нет, не знаю.

— За моральное разложение. Сегодня пришел приказ.

Борис улыбается, словно случилось что-то очень забавное.

— Будешь оправдываться?

— И не думаю. Ну их к чертям собачьим. Дело не в разложении. Я с Евским повздорил… Но не хочется об этом. Я, знаешь, зачем пришел? Возьми вот это. — Он подает Тоне стопку тетрадей. — Это четвертные планы и поурочные. Физику придется вести тебе. Больше некому. Вот контрольные. Проверять не стал… Это уж ты. Да, мы там с ребятами приемник не закончили. Если сумеете, доделайте. Там двух сопротивлений не хватает. Женька, киномеханик, обещал дать. Ты ему напомни. Ну что смотришь? Я этого ожидал. Ты мне скажи другое: ты поедешь со мной?

Тоня видит его глаза. Ей его жалко.

— Ты можешь без меня? Пока.

— Что значит — пока?

— Пока я еще кое-что пойму. Может быть, мне одной легче будет понять.

— Ты никак не можешь без выдумок.

— Это не выдумка.

— Ну что ж, оставайся. Думай, решай. До весны я буду в Березовке. Там математик ушла в декретный… Если что — напиши. Но имей в виду — весной я уеду. Тогда уж мы не увидимся. Ждать?

— Не знаю. Если не смогу без тебя, я приеду.

Борис протягивает руку. Тоня пожимает ее. Проводив его, Тоня гасит свет и подходит к окну. Он пересекает белый освещенный круг от фонаря, выходит за его пределы и останавливается. Стоит, спрятав руки в карманы короткого пальто. Смотрит в сторону реки. Тоня следит за ним. Он стоит так минуту или две. Фонарь покачивается, и Борис оказывается то в тени, то вся его фигура освещена. Потом он неторопливо уходит. Словно прогуливается.

Тоня ищет сигареты. Где-то была одна. Кажется, за книгами.

54

В это время Зарепкина составляет профсоюзный отчет.

Трудно составлять отчет. Члены месткома каждый написали по своему сектору, а ей нужно все свести воедино. Особенно трудно писать по бытовому сектору, тем более, что здесь далеко не все благополучно. Зарепкина дошла до того места, где надо писать о Найденовой. Как же сформулировать?

«Я лично, как председатель местного комитета, много внимания уделяла повышению ее морального облика…» Нет, не то. Не морального облика. «По воспитанию в ней морали»? Чушь. «По улучшению морального состояния»?..

Как храпит муж. Он так и не научился спать культурно. Зарепкина идет в спальню, берет нос мужа кончиками пальцев и трясет. Мих-Ник просыпается.

Она опять садится за отчет.

«В настоящее время аморальная связь ее с тов. Речкуновым прекращена. Мы рекомендовали тов. Речкунову восстановить свою семью. Вместе с тем следует отметить, что вышеупомянутая учительница Найденова в настоящее время еще не может быть названа вполне морально устойчивым товарищем. Нашей целью на будущий отчетный период мы ставим проведение дальнейшей воспитательной работы с ней, как по линии морали, так и по линии повышения ее делового методического уровня. Эта работа будет осуществляться, как путем личных бе…»

Перо останавливается.

Сколько сил и времени Зарепкина отдает людям, и вот благодарность. У этой девчонки были такие глаза, что, казалось, она могла и убить. А что ей Зарепкина сделала? Оскорбила чем-нибудь? Оклеветала? Она хотела только предостеречь. Долго ли оступиться?

Как же теперь быть? Оставить без внимания? Нельзя. Член коллектива выгнал из своей квартиры председателя местного комитета. А председатель лицо выборное. Значит, это оскорбление всего коллектива. Надо разбирать на производственном совещании и ставить вопрос о дальнейшем пребывании в стенах школы, о несовместимости… Все это можно и надо делать, и она даже обязана, но когда это станет известно, люди подумают: «А что же это за председатель МК, которого члены коллектива выгоняют из своих квартир? Других председателей не выгоняли, а вот Зарепкину выгоняют. Значит, она не пользуется авторитетом». …Нет, лучше не подымать шума. Свидетелей не было… Она зачеркивает «личных бе» и пишет «постоянного здорового воздействия на нее нашего учительского коллектива».

Муж опять храпит. «Как тяжело работать с людьми», — думает она. Ей хочется спать, но она не сдается.

55

Солнце стоит низко над горизонтом. Горит снег ровным слепящим светом. Егор щурится. Он идет по редкому лесу на старых, подбитых мехом лыжах. Иногда останавливается, трет рукавицей свежевыбритый подбородок.

За поясом у него топор. Острый, как бритва. Любит он свой топор. Не ленится наточить и направить. Это единственное, за что дал один раз подзатыльника Митьке. Тот поменьше был, не понимал инструмента. Схватил топор, ему все равно, где рубить, хоть на чурке, хоть на земле. А в земле песок. Долго ли топор посадить?

Егор идет и с удовольствием думает о будущем своем доме. Дом они построят без всякой помощи. С Митькой. На отца теперь какая надёжа. А у Митьки хватка есть. Хоть косить, хоть что — он как мужик. Лес Егор добыл кондовый, красный, мелкослойный. И будет дух в избе, как в бору. Мха не надо. Со мхом грибок можно занести. Пакли надо будет раздобыть.

Торопиться они не будут. Куда торопиться? Дом на всю жизнь. Пусть и детям останется… Детям. Егор улыбается. Еще жены нет, а он о детях. А впрочем, что здесь такого? Время и об этом. Все живое ищет продолжения. Был бы человек вечен — зачем ему дети?

Только печь Егору не осилить. Можно бы русскую, битую. Эта попроще, пожалуй, сами бы справились, но не в моде теперь. Лучше комбинированную — чтоб и русская, и плита. Все вместе. Русская-то вроде бы ни к чему — хлебы не печь, а все же одежу посушить, пимы, да и вообще, что за изба без русской печи?

А Антонина Петровна, может, и согласится. Сейчас у нее еще Борис Иванович в голове. Оно и понятно — прилепилась душой. А уехал он, поостынет, смотришь, и по-другому взглянет. Чем ей Егор не муж? Он бы ей легкую жизнь обеспечил. Она бы свое, — с книжками да с тетрадками, а он бы по хозяйству. Дом бы в порядке держал. Борис-то Иванович избалованный, а с ним, с Егором, ей куда бы как спокойно жилось. Жила бы как царица — рук не замарала.

И почему так устроен человек? Мало ли девок в Полночном, а ведь надо же — поглянулась эта. И вроде в ней ничего нет — перо птичье. Дунь — и улетит, а вот надо же — и наяву, и во сне, все она. Во сне-то она другая. Ее и обнять, и поцеловать можно. А наяву посмей — не тут-то было. А может быть, это и неплохо. Что толку, иные девки и обличием ничего, и песни, и танцы, и все прочее девичье у них в полном порядке, а нет строгости, и все ни к чему. А Антонина Петровна близко, а не дотянешься…

До нее жизнь была словно без неба. Где б он раньше за елкой за десяток километров попер? С чего бы вдруг? А сейчас идет и даже удовольствие испытывает — потому что для нее. Для нее любое дело одна радость. И сама она словно из чего-то другого сделана: вроде в ней ни кожи, ни мяса обыкновенного, ни костей, из чего все люди, а вся словно из облачка слеплена, из светлого околосолнечного, и непонятно, как мог Борис Иванович с ней обращаться как с женой и не сойти с ума от радости. И ребятишки от нее были бы тоже, наверное, такие же нежные да глазастые.

Да, чем Егор не муж? Другие и пьют, и жен гоняют. А он за всю жизнь одну поллитру выпил и то не рад был. Сила закипела, а девать ее некуда. Стал играть с товарищем, кинул его, а тот упал и лежит. Еле отходили. С тех пор Егор ни рюмки. И сам не будешь знать, как в тюрьму угодишь. Пусть пьют, которые послабее, которым подраться можно. И что он не пьет, все знают. Например, в клубе дежурит на празднике. Когда Егор дежурит — никакого скандала. Если кто из парней зашумит, он его легонько под мышку и на воздух — пусть мозги проветрит.

А кто может поручиться, что у Антонины Петровны поворота к Егору не будет? Дело случая… Вот, примерно, шла бы она ночью, а к ней грабители. А тут он, Егор. Уж он бы показал себя. Одна беда — грабителей нет. Откуда они в деревне? Хоть бы один завалященький. Если есть парни озороватые, то и те к учительнице никогда не пристанут. Или бы шла на лыжах, а тут медведь. Он ведь не понимает, учительница, не учительница. Ему все одно. С крупным, пожалуй, без ружья не сладишь, или нож длинный нужен, а мелкого он бы голыми руками задавил.

А пока хоть елку. Чем вот эта плоха? Так на него и смотрит. Заждалась.

Егор обходит вокруг елки, отряхивает с нее снег. В снегу она как в шубе. Ее не разглядишь.

— Однако, ладная.

Одним ударом топора он валит ее. Нет, не валит. Валить нельзя. От мороза ветки, как стекло. Ссек, не шелохнулась — чуть скользнула вниз и опять в снегу стоит, словно не подрубленная. Вот что значит рука твердая и топор. Он, как хороший друг, везде выручит.

Егор поворачивает домой. Топор снова за поясом. В руках елка. Он несет ее, как хрустальную. Он сам поставит ее в воду дома у Антонины Петровны. Пусть живет. И пусть в комнате у Антонины Петровны лесом пахнет, и она радуется. Немного у нее радости в жизни. Будет проверять тетрадки, нет-нет да и взглянет на елку. И его вспомнит…

Еще бы зайца для нее живого изловить — пусть бы позабавилась…

56

На крыльце морозный скрип. Ребячьи приглушенные голоса. Тоня отпирает наружную дверь. Это Генка и Митя.

— А мы думали, вы спите.

— Что случилось?

— Ничего.

— Проходите и рассказывайте.

— Генка, давай ты.

— Где тетрадка?

Митя вытаскивает из валенка смятую ученическую тетрадь.

— Антонина Петровна, мы сегодня решали, что вы задали повторять. Решали и ничего не думали и вдруг…

— Что же вдруг?

— Да что-то вроде открытия сделали.

— Ты уж сразу — открытие, — краснеет Митя.

Он, видимо, стыдится приступа честолюбия, поразившего его друга.

— А может, и открытие? Ты-то откуда знаешь? Вот пусть Антонина Петровна скажет.

— Вы садитесь.

— Так лучше.

Генка раскрывает тетрадь.

— Это что у нас? Система двух уравнений. Можно ее способом подстановки, можно сложением. Мы ее начали подстановкой. Из первого выразили икс… Вот он. Потом мне что-то в голову вошло. Нужно было подставить в первое уравнение, а я и из другого икс выразил. Смотрю и понять не могу — что мне с ними делать? А Митька говорит: «Ты приравняй их». Бац — приравнял. Вот так. Получилось одно уравнение. С одним неизвестным. А нам что и нужно! Раз, раз — находим ответ. Вы поняли что-нибудь?

— Все поняла, — улыбается Тоня.

— Туфта?

— Нисколько.

Генка в избытке чувств хлопает Митю по плечу:

— А ты не верил!

Удар получается слишком сильный. Митя поеживается.

— Ты руки не распускай.

Тоне смешно и радостно смотреть на них. Было время, и она думала, что открытия валяются на дороге, как оброненные рукавички. Нагнись и возьми.

— А в науке это известно? — спрашивает Генка.

— Да, это способ сравнения.

— Наплевать, — говорит Генка. — Мы этого не знали. Значит, наше открытие, и точка.

— Правильно, — кивает Тоня. — И давайте покажем этот способ в классе. И назовем этот способ «З — К» — Зарепкина и Копылова.

— А я при чем? — стесняется Митя.

— Не тушуйся, — подмигивает Генка. — Со мной не пропадешь. В академики скоро выйдешь!

Они хлопают дверью. Со смехом пробегают мимо окон.

57

Только что ушли ребята. Пришли, нашумели, посмешили, оставили на полу влажные следы валенок и исчезли, а я сижу и вспоминаю их. Люблю я ребят. Может быть, только теперь, впервые за три года, поняла это. И с ними мне лучше, чем со взрослыми. Пусть они сердят меня, иногда мучают, но без них какая это жизнь? Да, только теперь я почувствовала, что никогда не оставлю школу. Трудно и часто ощущаешь свою неумелость, а потом вдруг неожиданная радость. Так было недавно с Сеней. Мне показалось, что он болен, и я даже принесла ему из учительской градусник, но никакой температуры у него не оказалось. Я стала разговаривать с ним, стараясь понять, что же случилось, и, наконец, он дал мне письмо из «Молодой гвардии». «Пока что ваши стихи настолько слабы, что об их опубликовании не может быть и речи.»

— Где твои стихи? — спросила я.

— В печке.

— И про лошадь?

Сеня утвердительно кивнул головой.

— Правильно. Раз не погладили по головке, значит, и не надо писать. Так?..

Я пошла к Райке, нашла у нее четырехтомник «Русские писатели о литературном труде» и вручила Сене.

— Читай.

А сегодня стала проверять его работу по алгебре и нашла в тетради листок. Раскрыла — на нем написано: «Антонина Петровна, я хотел никогда больше не писать, а сейчас сам не знаю, как написалось. Посылаю вам».

Быть или не быть?

Быть! Чтобы сразиться с морем бед!

Быть! Чтоб дерзать и бороться!

Быть! Чтобы крикнуть: «Я вижу солнце»!

Быть! Чтоб искать и творить!

Быть! Чтоб любить и растить!

Быть, чтобы жить!

«Быть, чтобы жить!..» Разве это плохо сказано? Это была радость. И сегодня же мне здорово попало на пятиминутке. Учителя говорили, что я запустила воспитательную работу в своем классе. А как я могла оправдаться? На днях в сельпо привезли дешевые серьги с красными стеклышками, и мои девчата из восьмого решили стать красивыми. Собрались на квартире у Копейки, прокололи себе мочки. Через день — все как одна с серьгами.

А Копейка сверх того подвела брови. В классе мальчишки начали смеяться. Она разревелась и убежала домой. А на другой день в учительскую, поскрипывая протезом, вошел низенький мужчина. Улыбаясь, он спросил:

— Мне Тоню Петровну.

Лицо его показалось мне знакомым. Я догадалась:

— Вы Тухватуллин?

— Тухватуллин, Тухватуллин, — закивал он радостно. — Я пришел помощь просить.

— В чем же?

— Он в школу не идет. Плачет. Боится — смеяться будут.

Я не сразу поняла, кто это «он». Оказывается, Надия.

— Вы идите к нам. Он меня не слушает. Плачет.

Пришлось идти. Дома у них полно ребятишек. Копейка — самая старшая. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. И вот что выяснилось, Краска, которой она накрасила брови, оказалась очень хорошего качества. Копейка попробовала ее смыть водой, затем одеколоном — ничего не получилось. Принялась тереть снегом и натерла себе над бровями две ссадины, до крови. К утру подсохли корки. Вид у Копейки действительно дикий. И это, правда, дикарство, когда все девчонки в классе начинают прокалывать себе уши.

И когда меня ругают вот так, за дело, мне даже не особенно обидно…

Ушли ребята, и в комнате тихо. Слишком тихо. Весь вечер я буду одна и всю ночь. И Райка не придет. Вчера мы отпраздновали ее свадьбу. Не было свадебного стола. Не было криков «горько». Мы вышли на лыжах к берегу Оби. Снег здесь почти весь был снесен ветром, шелестела сухая трава и лежало поваленное ветром дерево. Мы сняли лыжи и уселись на него. Перед нами под снегом Обь, как длинная белая равнина.

Хмелев снял рюкзак, вынул оттуда бутылку вина, достал стаканы и налил себе и нам по полному. Мы подняли стаканы, посмотрели сквозь них на солнце и выпили. Я поцеловала сперва Райку, потом Хмелева и пожелала им любви и детей. Затем нам захотелось петь. Мы спели несколько песен, не очень тихо и не очень громко, допили вино, а тем временем солнце окончательно зашло, и я спросила Хмелева:

— А какой будет любовь через тысячу лет?

Хмелев засмеялся и ничего мне не ответил.

И стало смеркаться. Мы бросили бутылку и стаканы вниз и встали на лыжи. Они опять поцеловали друг друга. Им было хорошо, а мне печально и захотелось плакать, но я сдержала слезы, чтобы не портить им радость.

58

Сырые березовые поленья не хотят гореть. Тоня дует в печь, и в лицо ей летят хлопья пепла. Она сама виновата — вчера забыла положить сушиться лучины, а вот теперь мучайся.

Внезапный стук в стену. Ее зовут. Так рано? Что-то случилось!

Тоня бежит к Хмелевым. У них в кухне сидит Николай Семенович Мамылин. Черное его пальто с каракулевым воротником расстегнуто, видно, что он без пиджака, в одной нижней рубашке. Правая щека нервно подергивается, руки бессмысленно мнут шапку.

Хмелев объясняет Тоне, что случилось:

— Петя Мамылин ушел из дома. Сегодня ночью. Взял рюкзак, лыжи…

— И деньги, — поспешно добавляет Николай Семенович. — Сто двадцать рублей.

Хмелев спрашивает Мамылина:

— Что у вас произошло с сыном?

— Ничего не произошло.

— Вы его били? — спрашивает Тоня.

— Об этом будем говорить потом, — вмешивается Хмелев. — Прежде всего надо предупредить соседние сельсоветы.

59

Под печкой кричит петух. Раз. Другой. Значит, уже утро?.. Одна половина избы освещена розовым пламенем из русской печи. Другая в полутьме. Кровать, на которой лежит Петя Мамылин, в этой полутемной половине.

Старуха возится около печи. Когда она поворачивается к пламени, ясно видно ее лицо. Морщины, седые волосы из-под белого платка. Впалый рот. Темные, запавшие глаза.

Старуха, свет пламени на стене, крик петуха — все это жизнь. Как хорошо жить! Петя отдыхает и не хочет шевелиться. Все в нем отдыхает. И никто от него ничего не требует. Не надо вставать и готовить уроки. Не надо избегать злых внимательных глаз отца. Можно лежать и думать.

А недавно вокруг была одна смерть. Звезды, березы, снег, дорога и слабый северный ветер. И скрип лыж. Он чувствовал, как капля за каплей уходит из рук тепло, как деревенеет лицо, как все тело становится холодным. Тогда, под стогом, пришла ленивая мысль: «Уснуть». Если б он уснул, его нашли бы только весной. Он ясно представил себе, как возчики приезжают за сеном, берут вилами последние пласты и находят его. Лицо объедено лисами… И все в нем восстало против этой мысли. И он заставил себя вылезти из-под стога и опять идти. Звезды, березы, снег, дорога и слабый северный ветер. И вдруг запах дыма.

До чего же хорошо жить! Он шевелит правой рукой. Больно, но он чувствует все пальцы. Вот один, вот другой… Все пять. И на левой все пять. Хорошо иметь на руках все десять пальцев.

— Проснулся, хлопчик?

— Проснулся, — говорит Петя.

Он улыбается и чувствует свое опухшее лицо. Оно словно картонная маска, оно все мокрое от гусиного сала. Это старуха раздобыла и мажет. Она добрая. Валенки и шапку его куда-то унесла, так это не со зла. Она боится, что он убежит. А ему бежать никуда не хочется.

— Не закалел?

— Нет.

— А я, старая, совсем памяти решилась. Трубу на ночь не закрыла. Просыпаюсь утром — в избе, как на улице. Ну, думаю, мой хлопчик закалел. Тулупом тебя укрыла.

Замечательная старуха. Самое замечательное в ней то, что она ни о чем не расспрашивает. Она даже не спросила, как его звать. Хлопчик да хлопчик и все.

Петя сидит на лавке у окна. Окна низкие. Внизу морозные узоры. Вверху чистые просветы. Видна дорога. Редкие жерди поскотины. Через дорогу темные большие ели. На ветвях снег. Снег все ярче голубеет. В небе бледная уходящая луна. Это тоже жизнь… Хорошо.

По дороге трусит мохнатая, запряженная в сани лошадь. Морда у нее белая. Закуржевела. На санях бастрик, вилы. Кто-то лежит, подняв широкий воротник тулупа. И снова дорога пуста.

Вот так бы и жить. Без школы, без уроков.

Старуха зовет поснедать. Петя смотрит на руки старухи, они морщинистые, узловатые, с изработанными, распухшими суставами. Кожа на них, как коричневая перчатка, которая велика.

Старуха прижимает круглую буханку хлеба к груди и отрезает ломоть тонким источенным ножом. Такого хлеба Петя никогда не ел. Он удивительно душистый. В нижнюю мучнистую корочку впечатался уголек. А верхняя — румяная, гладкая.

Петя тянет суп из деревянной ложки. Губам больно. Они в трещинах. Картошка, пшено и ломтики копченой рыбы.

— Ешь, хлопчик!

Хлопчик ест. От такого супа за уши не оттянешь.

— Вы, бабушка, одна живете?

— Одна, как есть одна.

— А свои у вас есть?

— Муж был да братья. Их Колчак еще в гражданскую побил. Сын Андрей с этой войны не пришел. Я, как похоронную по нем получила, в уме мешалась. В тайгу убегала. Девять ден где-то пропадала. Не приведи бог. А потом отошла.

— Как же вы, бабушка, живете?

— Много ли мне надо? Пенсия у меня от колхозу. Огород. Корову не держу. Тяжело. А моложе была, держала. Курочки вот у меня.

— Скучно, наверно?

— Когда и скучно, всяко бывает.

Старуха садится прясть. Петя ходит неслышно в шерстяных носках, заглядывает во все углы. Старуха спрашивает:

— Ты что шарашишься? Может, не наелся?

— Нет ли у вас книг, бабушка?

— Чего нет, того нет. Грамоты я не знаю.

— Вы не учились?

— Не пришлось. Маленько начинала, правда. Жил у нас старик один. Из ссыльных. Ясный такой. Никого у него не было. Он учил, кто хотел. И я к нему бегала. Совсем еще девчоночкой была. Буквы узнала. А потом отец запретил. Ни к чему, говорит, голову забивать.

— Как это — ни к чему?

— Раньше вся жизнь в хозяйстве была. Круглый год без раздыху. По весне чуть проталины откроются — дрова резать, потом сеять, потом дрова возить, а тут покос, полоть надо, огороды, рыбу ловили, жали, зимой молотили, пряли, кто способный, охотился. А женски больше со скотиной. Скотины помногу держали. Из-за нее и жизни не видели. Теперь-то жизнь легкая — ребятишки работы не знают, учатся…

Приходит молоденькая фельдшерица. Блондинка, пахнущая морозом, румяная, точно в таких же бурочках, какие оставил Петя в Полночном. Под шубой у нее белый халат.

— Ну, как дела?

Она почему-то смущает Петю, но ему приятно, что она пришла.

Фельдшерица осматривает лицо, руки и остается довольна.

— Есть насморк? Кашель?

Ничего этого у Пети нет. Фельдшерица уходит, оставив стрептоцидовую мазь. Старуха прячет ее в буфет.

— Бог с ней. Коли б гусиного сала не было…

Петя ложится на кровать. «Я живой», — думает он и радуется.

Старуха крутит веретено и поет. Слов не понять. Поет она для себя. Неожиданно Петя засыпает. Снится ему Антонина Петровна. Она вызывает его к доске. Он хочет выйти и вдруг замечает, что на нем ничего нет. Он совершенно голый. В классе раздаются чьи-то чужие голоса. Нет, не чужие. Знакомые. Но чьи же?

Петя открывает глаза. Хмелев помогает матери снять шубу. Петя поворачивается на спину и смотрит в потолок. Ну, сейчас начнется…

Старуха приносит откуда-то из сеней шапку и валенки. Кладет их на шесток печи.

— Пусть согреются.

Петя говорит:

— Я не поеду.

— Как можно не ехать? — спрашивает мать, и по голосу Петя догадывается, что она сейчас будет плакать.

«Только и умеет, что плакать», — думает он.

— Вы что, меня свяжете? — спрашивает он.

Старуха фартуком вытирает глаза.

— А кому он здесь мешает? Нехай живет. И учиться ему есть где. У нас школа…

— Как можно не ехать? — опять спрашивает мать.

— Я советую вот что, — говорит ей Хмелев. — Вы поживите здесь. Ему все равно ехать сейчас нельзя. А потом…

— И потом не поеду, — опять говорит Петя.

Хмелев подходит к кровати.

— Того, что было, больше не будет. Ты даже не думай. Даю тебе слово. Мне-то ты веришь?

— Вам верю, — говорит Петя.

60

Степан Парфеныч чуть навеселе. В руках у него новое двуствольное ружье. Навстречу ему Митя и Генка. Они проходят мимо. Он окликает сына:

— Митька!

Митя останавливается.

— Ну чего?

— Хошь стрелить?

Конечно, Мите хочется. Но он сомневается. Отец почти насильно сует ему в руки ружье.

— На, спробуй.

А как не попробовать? Уж больно хочется. Да и пьян отец не сильно. Так, самую малость. Стопочку выпил, не больше.

Митя держит ружье в руках. Он ощущает запах ружейного масла, запах порохового дыма — едкий, волнующий запах. Поглаживает синие вороненые стволы. Эх, ему бы такое.

Митя прижимает приклад к плечу. Мушка ползет по небу. Вершина сосны. Ветка. На ней шишка. Удар. Вспышка пламени. Шишки как не бывало. Только покачивается ветка. Хорошо! Митя ощущает себя почти взрослым, почти мужчиной. Сердце часто-часто бьется.

— Ну как?

— Крепко бьет.

Отец смеется. Видны его редкие гнилые зубы.

— Пусть и дружок твой стрелит.

Генка возвращает ружье.

— Да, это ружье.

Отец посматривает на сына с хитрецой:

— Тебе купил.

Ах, вот оно что… Ружье — приманка. Митя мрачнеет.

— Генка, отдай.

Генка возвращает ружье.

Ребята уходят. Степан Парфеныч со злостью выбрасывает гильзу. Заряжает снова. Вот сорока. Уселась на жерди. Кричит что-то — созывает подруг. Дура. Вот она на мушке. Выстрел. Перья и кровь на снегу.

61

Митя сидит за столом неестественно прямо. Он никак не может привыкнуть, что перед ним отдельная тарелка, нож и вилка. Эти двое, хоть и хорошие люди, а все же смешные. Муж и жена, а едят поврозь. Ему тарелочка и ей тарелочка. И каждый своей вилочкой клюет. И Мите такую же тарелочку ставят. Ему непривычно и аппетит отбивает. То ли дело с Егором. Огромную миску щей вдвоем деревянными ложками выхлебают, затем умнут сковороду картошки с салом. Без всяких тарелочек. Что останется, Митя коркой подберет, и посуды мыть не надо.

И вообще Мите здесь неловко. Он догадывается, что мешает. Раиса нет-нет да и забудется:

— Милый…

Хмелев покажет глазами в сторону Мити. Только покажет, а у нее уже другой голос. И вспыхнет вся, застыдится.

Любопытная штука — любовь.

— Что не ешь?

— Я ем.

Митя дожевывает котлету. Вчера забежал домой. Егор столярничает. Стружки. Запах смолы. Ой, хорошо! А он здесь сидит, сложа руки, как барин. Нет, нельзя ему здесь жить. Дома выдалась свободная минута — к верстаку. А здесь что? Книжки читать? Ну, прочел одну, другую, а дальше что? То ли дело взять в руки фуганок. Он длинный, тяжелый. Так и просится вперед бежать. Или новый шлифтик — стружечку берет ай да ну, словно шелковинку, сквозь нее читать можно.

Да, здесь он все равно не жилец. Лес для дома уже привезли. Летом они с Егором сруб закончат, а потом — столярная работа. Она на нем, на Мите. Егор столярничает кое-как. У него терпения не хватает, и дерева он не любит. Для него что топором, что рубанком. Он и стамеску держит в руке как топор. У него сила. А разве тут сила нужна?

Антонина Петровна говорит: «Рисуй, у тебя способность есть». Рисовать занятно, конечно, да только это для себя. А художником Мите не быть. Митя станет плотником и столяром. Разве плохо: идешь по улице, и по правую руку, и по левую — новые дома. Кто их строил? Дмитрий Копылов. Сразу видно. Этот не схалтурит… А мебель взять? Из березы как ладно можно сделать! Вон старик Гуцан из латгальцев. Не столяр — художник. Так сработает — глаз не оторвешь. У него весь инструмент им самим по своей руке сделан. Он как объяснял: «У меня видишь, ладонь какая? Вроде подушечкой и широкая. А у тебя ямочкой. По руке и инструмент нужен». Когда-нибудь и Митя сделает для себя полный набор инструментов по своей руке. Ручки для долот и стамесок выточит из корня березы. Есть подходящие на гриве. Древесина витая.

Дом надо построить как следует. Крыльцо будет с точеными балясинками. Наличники резные. По карнизу тоже резьбу пустят. Дом у них будет веселый. Не то что другие строят — лишь бы от дождя и снега спрятаться. Разве, к примеру, это дом, что построили для учителей? На видном месте, а посмотреть нечего. Конюшня, а не дом. Даже наличников на окнах нет. В таком доме и жить неинтересно.

Есть у Мити альбом. В нем дома старинные томские. Начнешь перелистывать. Как в сказке. Оттуда можно кое-что взять, розеточки и кружево деревянное. Он показывал Егору — тот одобрил.

И мебель они покупать не будут. Сами сделают. У Мити есть уже наброски. В тетради для черчения. Она здесь у него. Под матрасом. Буфет он сделает резной. Вверху, по краям, вырежет белок — мордочками друг к другу. В середине еловые шишки лучами расположить. Много лепить не будет, чтоб не громоздко.

Нет, здесь ему не жить. Последние дни он все думает об инструменте. В сенях он, в сундучке. Егор уйдет на работу, а отец унесет и пропьет. Ему это — раз плюнуть. Егорову гармонь пропил, а инструмент и подавно. Отцу что — ему все чужие, и он всем чужой. Кланька была, да и та сбежала. Ей какой интерес с синяками ходить?

А может быть, и отец не всегда такой сумасшедший будет? За что его винить? Одичал в неволе. Привыкнет и в норму войдет. И заживут они не хуже людей.

И ведь не зря отец звал к себе. Значит, нужен ему Митя. Стало быть, за сына признает. Домой надо. Не маленький он и не сирота, чтобы в чужой семье жить. Антонина Петровна, конечно, как лучше хотела, а все же домой надо. Одно трудно — как сказать? Так сказать, чтобы не обидеть. О Раисе-то заботы нет, а вот чтобы Юрия Николаевича не обидеть. Он-то ладный мужик.

62

Ночью над селом ветер. Пробует, все ли прочно. Взвихрил старый снег и крутит его, переносит с места на место, но никто этого не видит.

Спит Генка и улыбается во сне. Первый раз в жизни снится ему девушка. Не девчонка, а девушка. Она подстрижена по-взрослому, у нее полные загорелые руки. Мучительно и сладко быть около нее.

Спит в новой конуре Буран. Иногда он просыпается и переругивается с зарепкинской собакой. Полает и опять спит.

Спит Митя. Раскинулся, сбросил стеганое одеяло. А в соседней комнате — Хмелев. Он приподнялся на локте и смотрит в лицо спящей жены. В полутьме оно кажется ему очень красивым.

Райка ровно дышит. Расплетенная коса лежит на подушке. Вот так же когда-то спала Лена. Хмелев счастлив ровным спокойным счастьем. Он сделает все, чтобы их жизнь была человеческой.

Спит, отстегнув протез, сторож сельпо Тухватуллин и не знает, что случится с ним через полчаса.

Крепко спит Мих-Ник, храпит вовсю, и Полина Петровна почему-то не делает ему замечания. Она одна во всем доме не может сегодня уснуть. То ей кажется, что душно, то подушка лежит не так.

— Михаил, — зовет она. — Михаил. Ну и спит… Михаил!

— А, храплю? — просыпается Мих-Ник.

— Иди сюда.

— Что?

— Иди, говорю, сюда.

Скрипят пружины старого дивана, на котором спит Мих-Ник, и снова все затихает.

— Михаил, ты опять спишь?

— Нет, я иду. Я уже иду.

Он садится, опускает ноги на холодный пол, трет ладонью лоб. Посидев так немного, он поднимается и идет к жене. Спросонок в темноте он никак не может найти ее кровати.

— Что ты крутишься, — шепчет она. — Я здесь…

Наконец он наталкивается на ее руку, протянутую к нему…

Через некоторое время она говорит:

— Иди к себе.

Он уходит, слышно, как он опять укладывается на свой диван. «Даже это теперь мне неинтересно, — с горечью думает Зарепкина. — Совсем я уже старая».

…А ведь было детство. Было. Ее детство. Вот идет она с покоса, поздним, поздним вечером, одна, еще не высокая, не сильная, а маленькая, слабая, измученная работой. Слева от тропинки болото, заросшее осокой и камышом. От него веет сырой гниловатой прохладой. Поля останавливается, прислушивается. Страшно сдвинуться с места. И вдруг вскрикивает филин. Ух… Ух… И крик этот словно хлыстом по душе…

…Отец. Горбоносый, сутулый, жилистый, с насмешливо острыми и жестокими глазами. От всех болезней он лечился водкой, настоенной на перце. Ему хотелось, чтобы его Полька вышла замуж за механизатора или бригадира. Но тогда, осенью сорок пятого, пришел из госпиталя Зарепкин. Прийти-то пришел, а деться ему некуда было — жена и сын умерли, избенка развалилась. Он поселился у них в боковушке. Тогда он был белый, с прозрачными пальцами, пахнущий дезинфекцией, стриженый. Полька тайком от стариков подкармливала его — то сала кусок, то сметаны принесет. Окреп, на мужчину стал похож, а то сидит на берегу Илушки, поплавок прыгает, а он и не видит. Весенними ночами стала Полька приходить к нему в боковушку. Старики узнали. Отец исполосовал ее ремнем. Тогда они перебрались в комнатенку при школе, где прежде жила уборщица. Полька сводила его в сельсовет. Расписались. Сыграли свадебку. Скромненькую. По тем временам. Оженившись, он приуныл сперва, потом ничего, освоился. Одно время запил. Но Полина действовала решительно. Влетит в магазин, стопку из его рук хвать, водку на пол. Народ гогочет. Осрамила так раз, другой — одумался. Потом уезжал. Куда ехал, наверное, сам не знает. Разыскала, вернула. А когда сын родился, окончательно смирился. С годами ссутулился, стал молчалив, полысел…

Уже тогда поняла она, что он сам для себя ничего не добьется. Работал в колхозной подеревочной, сани, телеги ладил и о будущем своем нисколько не думал. А она была не такая. Она добивалась. Поступила учиться заочно. Приезжала в Томск с мешком продуктов, со своей кастрюлей, со сковородкой, чтобы не тратиться на столовки. И поселялась не в общежитии, а у дальней родни. Среди заочников была чуть ли не самой взрослой, ни с кем не знакомилась, учила до умопомрачения. Во время экзаменов готовила себе шпаргалки, запихивала их в чулки, в бюстгалтер, в рукава. Трудно было запомнить, где что. Путалась. Один раз экзаменатор, седенький старичок, заметил ядовито:

— Зарепкина, искаться дома будете.

Вот тогда она и возненавидела модных девчонок, вроде этой Найденовой. Им все давалось с лету, вроде бы шутя, а у нее на экзаменах платье прилипало к спине, как будто она не отвечала, а косила.

И выучилась и вот сколько лет уже работает. И не раз о ней были статьи в районной газете, и на отличника оформлены документы, только вот процент успеваемости немного не дотягивает. Все из-за Копылова этого несчастного. Если бы не он, уже в этом году получила бы.

Теперь и не верится, что была маленькая Полька. Есть Полина Петровна. Председатель месткома. Только уставать стала. И все чаще не хочется идти в класс. Но хочется или не хочется, а идти надо. И Маяковского не хочется читать вслух. Образы, все прочее… Надоело. И профсоюзные хлопоты осточертели. Ни благодарности ни от кого, ни слова доброго. Одни неприятности.

Недавно перебирала вещи в сундуке, наткнулась на тетрадочку. Ту, старую, девичью. Открыла — стихи. Было время — собирала. Наизусть учила. Все больше про любовь.

Я помню, любимая, помню

Сиянье твоих волос…

Теперь ни к чему это. Какая теперь любовь. Все постыло. Хочется сесть у окна и вышивать. Только вышивать. Что-нибудь большое, красивое, чтоб долго. Так сидеть у окна и чтоб никто не тревожил. «Слабею душой, — думает Зарепкина. — Совсем слабею»…

63

Весь дом вздрагивает от ветра. Неистово шумит бор. Сквозь этот шум слышен лай Бурана. Ему вторит зарепкинская собака.

Тоня приоткрывает глаза. Потолок освещен непонятным розовым светом. На покрытых морозным узором окнах отсветы огня. «Луна?» — думает Тоня. Но сейчас не может быть луны.

Тоня вскакивает с постели, босая выбегает в сени. Распахивает дверь и смотрит в сторону села. Ветер охватывает ее всю с ног до головы. Над селом вьется пригибаемое ветром косое пламя…

Тоня стучит кулаками в стену к Хмелевым. Затем поспешно одевается. Что взять? Ведро. Больше у нее ничего нет.

На крыльце она сталкивается с Хмелевым.

Из раскрытой двери кричит Райка:

— Обождите меня.

Над крышей магазина гудит пламя. Взволнованные голоса, звон ведер, лица, освещенные огнем.

— Эка взялось, — качает головой Степан Парфеныч. — Теперь не потушишь…

Его никто не слушает. Пламя охватило сени и крышу. Два окна вынуты. Из них подают валенки, пальто, самовары, куски мануфактуры.

— Эй, чего встал? Помогай! — кричит кто-то Степану Парфенычу.

Он не трогается с места.

— Вам как помогать-то? Чего не досчитаетесь, а мне отвечать.

— Чегой-то он?

— Пуганый. Он недавно оттуда.

Степан Парфеныч бродит вокруг пожара, натыкается на Хмелева.

— Здравствуйте, — дотрагивается до шапки. — Вот беда-то какая.

— Становитесь в цепь! — резко бросает. Хмелев.

Цепь эта составилась из людей. Она протянулась от реки до магазина. Из рук в руки передают ведра. Степан Парфеныч становится в цепь. Рядом с ним учителка. Та самая, Антонина Петровна или как ее. Растрепалась, разлохматилась. Старается. Некогда волосы поправить. Степан Парфеныч тоже старается. Что он, хуже других, что ли? Или ему государственное добро не жалко?

— Дождь, — говорит Тоня.

— Нет, — говорит он. — Снег тает. Вот добра-то пропадет!

— Не все вытащили?

— Какое там, — печалится Степан Парфеныч. — Говорят, поджег кто-то.

Пламя все сильнее. Ветер беспрерывно продолжает раздувать огромный костер. Уже нельзя подойти, чтобы выплеснуть воду. Под ногами тает снег. Приходит трактор с цистерной и мотопомпой. Струи воды взмывают над пламенем и, не падая вниз, улетают паром.

Крыша магазина становится прозрачной. Теса уже нет. Одни стропила. Рушится потолок.

— Однако теперь и вода не поможет, — вздыхает Степан Парфеныч. — Мартышкин труд.

Он идет в глубь двора к избушке сторожа. Здесь шум пламени потише. Дверь сторожки приперта лопатой. Около нее неподвижно стоят люди.

— Мужики, — бодро кричит Степан Парфеныч. — У кого спички есть? А то огня полно, а прикурить негде.

Кто-то подает ему коробку спичек. Он становится спиной к ветру. С трудом закуривает.

— Ну, ветер. Ошалел, разбойник.

Ему не отвечают. Он прислушивается. Среди мужчин разговор вполголоса.

— У него дети-то есть?

— А как же. Пятеро.

— Ой… Ты заходил?

— Заходил.

— А ружье?

— На стене висит.

— Значит, знакомый человек был. Он и не опасался.

— Ясное дело, знакомый. Откуда у нас незнакомым взяться?

— Отпечатки пальцев должны остаться.

— Ищи их теперь. Огонь…

Тоня медленно идет домой. Медленно подымается к школе. Оглядывается. Пламени уже не видно. Только в одном месте сквозь сетку проступает красное пятно. Как кровь.

Дома она снимает и внимательно разглядывает пальто. Оно мокрое и в саже. Она старается вспомнить, где так вывозилась, и не может.

Входит Хмелев.

— Вы знаете, что сторож Тухватуллин убит?

— Что? Отец Копейки?

Пальто выскальзывает из ее рук и падает на пол.

— Да. Ножом в спину.

64

Драница идет по школе. Один бок его в снегу. Ему трудно было взобраться на крыльцо. Да и теперь не легко. Вся школа качается. Тетя Даша расставляет шлагбаумом руки.

— Куда ты?

Драница отталкивает ее.

— Уйди…

— Ты чего толкаешься? Налил шары, так иди спи, а то прется, сам не знает куда.

— Уйди.

На шум выходит Хмелев. Он быстро и не очень вежливо подталкивает Драницу в свой кабинет. Драница никак не хочет в кабинет, но трезвый оказывается сильнее.

— В чем дело?

— Мне. А…нтонину Петровну, — с трудом выговаривает Драница.

— Она на уроке.

Драница внезапно теряет энергию. Он плетется в угол, плюхается на жесткий деревянный диван, роется в карманах и вынимает дамские часы. Протягивает на ладони Хмелеву.

— На.

Хмелев берет часы и разглядывает. Драница пьяной неверной рукой снова лезет в карман. Теперь он вынимает целую горсть часов.

— И это на… Ничего мне не надо. И это на…

Хмелев складывает все это на письменном столе рядом с чернильницей.

— Из магазина? — спрашивает Хмелев.

— Из магазина.

Глаза Драницы округляются. Он с ужасом смотрит в лицо Хмелеву.

— Но я не убивал… Я не убивал. Это он.

— Кто он?

— Я не хотел. Это он.

— Кто он?

Лицо Драницы становится совершенно бессмысленным.

— Кто же? Не вы, так кто?

Хмелев трясет его за плечо.

Драница медленно валится на бок…

В дверь кабинета негромкий стук. На пороге появляется Митя. Он держит в руке пустую помятую канистру. Лицо его мертвенно бледно. Губы дрожат.

— Ты не в классе? — удивляется Хмелев.

— Я не ходил.

— Что случилось?

— Это наша канистра, — шепчет Митя. — Я ее еще утром нашел.

От канистры по кабинету растекается запах бензина. Хмелев еще не понимает, в чем дело.

— Около магазина. В снегу, — поясняет Митя.

Вон оно в чем дело. Хмелев берет у Мити канистру и осматривает.

— А точно ваша?

— Как не наша? Вот еще видно, я ручку припаивал.

— Где Егор?

— На работе. У него там кобыла жеребится.

Хмелев снимает трубку телефона.

— Мне комуталку. Егор?

— Он самый! — Егор говорит так громко, что из трубки слышен его голос на весь кабинет.

— Отец дома?

— Был дома. Спал.

— Так. Все. Спасибо. — Хмелев кладет трубку на аппарат. — Митя, ты побудь здесь. Никуда пока не уходи. Я скоро приду.

Во дворе Хмелеву встречается Мих-Ник. Хмелев останавливает его, они о чем-то говорят. Мих-Ник уходит и возвращается со старенькой берданкой. Хмелев критически осматривает ее.

Мимо проходит Филипп Иванович с плахой на плече. Он сердит и едва здоровается с Хмелевым. Что же это за работа? Драница пьян, Степан Парфеныч тоже, наверно. А ему за всех отдувайся. Хмелев окликает его, начинает объяснять, что надо будет сделать. Филипп Иванович мрачнеет.

— У меня семья, — говорит он.

— У Тухватуллина тоже была семья.

— А что мы с голыми руками?

— Михаил Николаевич, дайте ему ружье.

Филипп Иванович отступает на шаг.

— Ружья мне не надо.

— Вы что, баптист?

— Да… то есть нет… Но почему я! На то милиция есть.

Филиппу Ивановичу никак не хочется ввязываться в эту историю. Тут пулю в живот получишь в два счета. А больница за тридцать километров. Пока довезут, шутя дуба дашь…

— Вы идете с нами или нет? — спрашивает Хмелев. Он говорит властно. Ему приходится подчиняться. Не пойди — опять виноват будешь. Плохо быть маленьким человеком.

Хмелев направляется не в сторону села, а прямиком в бор, по снежной целине. «Куда он?» — недоумевает Филипп Иванович. Но ему теперь все равно. В бор, так в бор. Им овладела безнадежность. Он идет и корит себя. Надо же было ему, старому дураку, выйти сегодня на работу. Сидел бы сейчас дома, а то мало ли что может случиться. Такому, как Степан, человека убить — раз плюнуть…

Но куда же они все-таки идут? Ага — вышли на торную дорогу. Повернули влево. Теперь понятно. Хмелев хочет вывести их к избе Копыловых со стороны леса, где нет окон. Правильно, конечно. Ну, а если сам Степан окажется во дворе? По своей нужде, например? Тогда он их встретит, как надо. Уложит одного за другим, как зайцев. Впрочем, два выстрела. Кто-то третий успеет убежать. Пока-то Степан перезарядит.

Они движутся цепочкой. Впереди Хмелев. За ним Филипп Иванович. Позади — Мих-Ник. На него почему-то напала странная разговорчивость. Словно всю жизнь молчал. Он идет и рассказывает:

— И еще один случай я знаю. Тоже с поджогом. Только там поджег сам продавец…

Один случай он уже рассказал, а это собирается второй. Сколько у него таких случаев? С десяток? Хмелев оборачивается:

— Разговоры кончайте.

Лес редеет. Посветлело. Впереди Филипп Иванович замечает что-то черное, большое. Да это и есть изба Копыловых. Филипп Иванович наклоняется поправить галоши. Теперь он оказывается позади. Так-то оно надежнее будет.

У крайних сосен все трое останавливаются. Прислушиваются. Шумит лес, но со стороны избы ни звука. Хмелев машет рукой: «Вперед».

Под ногами заплот. Снега намело вровень с верхним бревном. Даже перешагивать не надо. Левее что-то черное. Лежит кто-то? Нет, это помои вылили.

Во дворе они осматриваются. Поленница дров. Сарайчик. Пустая конура. Входная дверь в сени открыта.

— Сразу за мной, — шепчет Хмелев. — И не отставать.

Он кидается в сени. Одним прыжком у дверей. Распахивает их настежь. В глаза бьет острый яркий свет.

В избе пусто. Топится печь, постреливая еловыми дровами. На плите кипит чайник. Посреди избы на белом шнуре покачивается электрическая лампа.

— Он только что был здесь, — говорит Хмелев.

Все трое опять выходят во двор. Мих-Ник по лестнице взбирается на чердак. Хмелев осматривает сарайчик.

— Нате-ка вам фонарь, посмотрите за поленницей, — говорит он Филиппу Ивановичу.

Филипп Иванович берет фонарик и идет к поленнице. Ничего нет в ней такого. Мелко наколотые и хорошо уложенные дрова. Он направляет струю света влево, вправо. И вдруг свет останавливается между поленницей и уборной. Филипп Иванович видит два синих ствола, направленных ему в живот, и руку, которая держит ружье. Он даже различает грязный ноготь большого пальца.

Фонарик вываливается из рук Филиппа Ивановича и падает на снег. Лежит на снегу и освещает два валенка, подшитых автомобильной камерой. «Бежать. Бежать… Не успею. Ему только нажать, и все. Я так и думал — в живот».

— Подыми, — слышит он шепот. В лицо ему бьет крепкий запах водки. Филипп Иванович нагибается, трясущейся рукой ловит в снегу фонарик и гасит его.

— Ну, что? — окликает его Хмелев.

— Здесь никого нет, — выдавливает из себя Филипп Иванович. После этого они все трое возвращаются в избу.

— Может быть, он в подполье? — высказывает предположение Мих-Ник. — Я знаю случай…

Хмелев подымает крышку западни.

— Я сечас осмотрю, — сам вызывается Филипп Иванович.

— Осторожно, — предостерегает Хмелев.

— Семи смертям не бывать, одной не миновать, — смеется Филипп Иванович и смело спускается вниз. Он осматривает каждый уголок. Никого нет.

— Ушел, — говорит Хмелев.

65

Вечереет. Во дворе школы высокая раскидистая елка. На ней ледяные игрушки и гирлянды лампочек. Ветер слегка шевелит их, и они позванивают. Между двух сосен по красному стягу идут серебром буквы «С Новым годом!»

Егор у Тони. Он спрашивает:

— Пошто куришь?

— Не нравится?

— Не личит тебе.

— Конечно. Курить плохо. Я знаю. И я не буду… Это последний раз. Я письмо получила.

— Что за письмо?

— Из Березовки. От Бориса. Хочешь прочесть?

— Я не разберу. Ты сама прочти.

— А может не стоит читать? Я так скажу. С Фросей он развелся. Зовет к себе.

— Поедешь?

— Теперь поздно.

— Может, и не поздно…

Егор направляется к двери. Тоня ему вслед:

— Не уходи. Посиди со мной.

Егор возвращается так же молча. Садится на корточки около печки.

— Я подымлю малость?

— Подыми.

Егор оглядывает елку, которая стоит в углу. Не дожидаясь Нового года, она пустила мягкие светло-зеленые ростки. Тоня заботится о ней — каждый день подливает воды.

— Жива моя елка-то? — говорит Егор.

— А как же…

Егор думает о чем-то, хмурится, затем говорит:

— Антонина Петровна, ты мне справку напишешь?

— Какую?

— А такую, что я семь классов закончил.

Тоня удивлена.

— Но ведь ты не окончил.

— А мне надо. Хочу в Асино, в школу механизаторов. На шофера задумал учиться.

— А лошади?

— Лошади что… Они теперь не в чести. Напишешь?

— Такие справки пишу не я, а директор. Но и он не напишет.

— Напишет. Панкин тоже не кончал, а Иван Максимыч справку написал. Был такой директор.

— Не может быть, чтоб написал.

— Очень даже может. Отнес ему Панкин туес меду — вот и справка готова.

— А ты мне рыбу?

Егор краснеет и говорит сердито:

— Ты рыбу сюда не мешай. Рыбу я так. Ты даже не думай. Так что же делать мне?

— Учиться в вечерней школе.

— Это не по мне. Тупо понимать стал. Читаю, а буквы разбегаются, ровно мураши. Никак их в одну горсть не соберешь.

— Отвык.

— Может и так, — Егор вздыхает. — Я вот смотрю, дрожишь ты. Может, печку-то затопить?

— Мне не холодно. О чем ты думаешь?

— Думаю, что лучше схожу-ка я за тулупом, да поедем мы с тобой в Березовку.

— Зачем? Что ты говоришь?

— Дорога известная. Санки кованые. Я Чалого запрягу. Домчу с ветерком.

— Я не понимаю тебя, — говорит Тоня. Но она лукавит. Она прекрасно понимает Егора и благодарна ему за прямоту. Ее глаза влажно поблескивают.

— А ты не плачь, — уговаривает Егор. — Обойдется все. Только пимишки у тебя неподшитые остались. Как поедешь? Ноги ознобишь. Хочешь, я Митькины принесу? Или портянки побольше намотай. Теплее будет…

— Ладно.

— Давай собирайся. Я мигом.

Тоня одевается и ждет Егора. Долго, долго. Или это только так кажется.

Наконец, под окнами скрипит снег. Тоня гасит свет и выходит к Егору. Он вытаскивает из кошевки тулуп и укутывает ее. Он хочет сесть впереди, но она просит:

— Сядь рядом.

Тоня немного трусит на крутом спуске к реке, но все обходится благополучно.

Едут они Обью, зимним путем. Чалый бежит бойко. Долго едут молча.

— Егор! — кричит Тоня. — Останови.

Егор натягивает вожжи. Чалый останавливается.

— Куда ты меня везешь?

— К мужу, — говорит Егор.

— Я не поеду! — Тоня выпрыгивает из саней. Егор пытается удержать ее за руку.

— Обожди.

— Нечего ждать. Никуда я не поеду!

Слезы застилают ей глаза. Егор силой усаживает ее, дергает вожжу. Чалый кидается в сторону. Сразу проваливается в снег. Бьется, потом передними ногами выскакивает на дорогу и вырывает сани из снега.

— Держись, — кричит Егор и свистит острым разбойничьим свистом. Кованые санки летят назад, в Полночное, под молодой луной, мимо темных елей.

Калтай — Переделкино

1964–1967 гг.

Content

Леонид Гартунг
ПОРОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65