Юлия Качалкина

Давай поедем к нашим мёртвым

Ob-la-di, Ob-la-da

Life goes on

* * *

Она вся тонула в густом золотом свете. Ива, раскидистая ива заслоняла почти весь видимый горизонт, она раскачивалась на ветру, как девчонка на качелях, и от этого на душе было радостно, словно кто-то пообещал праздник, хотя Петя помнил о смерти.

Бабушка Люся стояла на высоком резном – царском! – крыльце, такие бывали только в сказках. Огромная ива прятала ее в старых, но подвижных ветвях, заставлявших изображение дрожать, как в старом кинофильме. Все становилось нечетким. И внутри сначала медленно, потом все нарастая и нарастая, рождалась тревога: пейзаж, в котором была спрятана бабушка, казался плоской картинкой поверх чего-то еще. И картинка была готова сдернуться, исчезнуть, открыв вдруг под собой что-то совсем не привычное – и в то же время привычное настолько, чтобы испугать. Как если бы однажды вечером у себя в комнате вы увидели приятного во всех отношениях, но совершенно не знакомого вам человека, который спокойно сел на ваш диван перед вашим телевизором на расстоянии взгляда от вас.

За этот эффект нечеткости и тревоги Петя и не любил сны.

Но любил за возможность видеть бабушку почти живой и веселой. Он – чем дольше жил после ее смерти, – тем сильнее помнил молодую, гораздо моложе тех лет, в которых он и эта редкая женщина встретились впервые, стоило Пете родиться на свет. Бабушка всегда была старой, но теперь они с Петей двигались как бы в противоположных направлениях: он взрослел и становился зрелым, а она силой его памяти возвращалась в годы здоровья и цветения.

…сон об иве был наполнен цветением. Каждый листочек на дереве Петя видел как будто нарисованным и немного оливковым, – у оливы листья удивительные, гладкие и маслянистые снаружи и шершавые изнутри, словно две природы сошлись в одной и противостоят. Свет и тень тоже противостояли друг другу, покрывая фигуру бабушки леопардовой крапинкой. Этот странный «леопард» то набрасывался на бабушку, то отползал, покорный движению ветра. Шла волшебная охота, и Петя наблюдал ее, затаив дыхание.

Бабушка стояла прямо и словно ждала, когда Петя подойдет ближе. Но Петя замер и смотрел, смотрел, боясь разрушить очарование мгновения. И ведь никогда вокруг них не было такой природы, не росли на их даче такие ивы, не было крыльца, да и дома под стать такому крыльцу не было…

Петя дернулся всем телом и… проснулся. Под утро сон становился глубоким, похожим на обморок, и выбраться из него было задачей спасительной, а не печальной, – мол, недоспал, будешь разбитым. Сон разбивал Петю почти каждый день ближе к шести после полуночи, иногда Петя даже просыпался в слезах, но считал это закономерным следствием нервных перегрузок на работе. Напряжение выходило из него слезами, после этого становилось легче, Петя словно отдавал долг и мог забыть себя самого в этой нечаянной слабости.

За окном что-то выло, видимо, сигнализация сработала у одного из автомобилей. За тонкой стеной квартиры, где начиналась другая квартира, работал телевизор. Петя никогда не был там, за стеной, но мог отлично представить себе интерьер соседей, да и самих соседей – тоже.

– Ты ощущаешь подавленность и грусть? – спросил приятный телевизионный голос сквозь гипсокартон. – Ты потерял близкого человека? Развод можно пережить, можно пережить измену и многие потрясения, но кто переживет саму смерть?

«Почему они всегда начинают так глупо?», – подумал Петя, но не шевельнулся в кровати. – «Действительно, ну, кто, давай, скажи?»

– Сегодня многое стало возможным! – голос из гипсокартона обрел силу. – Ты больше не должен страдать всю жизнь, потеряв отца, мать, ребенка, друга или любимого. Теперь ты можешь просто взять и навестить их в любой удобный для тебя день. Давай поедем к нашим мертвым!

Петя тут же представил себе картинку, которая неизменно возникала на экране вслед за этими словами: крупный план печального мужского лица со следами былой красоты (европеоид, значит, азиатам – какая-то другая история) сменяется крупным планом поезда, рассекающего луга на огромной скорости, а за этим следует крупный план двух миловидных старичков на пороге такого же, как они, миловидного дома. Старички встречают мужчину с лицом в следах былой красоты, все крупные планы сходятся в один. Старички и мужчина счастливы и смотрят в камеру с надеждой на то, что ты повторишь за ними.

Делай как мы. Делай лучше нас.

Заиграла проникновенная мелодия, оборвавшаяся на высокой гармонической ноте утешения, и стало тихо. Петя по-прежнему лежал, не шевелясь. За окном трижды прокричала птица павлин – Петя не знал наверняка, кто это кричит, возможно, это вообще был механический случайный звук вроде автомобильной сигнализации или рингтона чужого смартфона, но ему было интереснее представлять себе, что это павлин. Что у кого-то в соседнем доме живет настоящий павлин, и по утрам и вечерам он иногда (довольно часто) издает троекратный печальный крик. Соседний дом снился Пете: то в нем происходил невиданных масштабов ремонт, в ходе которого целый фасад на пятом этаже заменяли другим – с огромными светлыми окнами. То на уровне четвертого этажа (сам он жил как раз на четвертом) вдруг появлялся удобный и широкий балкон, переходящий в карниз, и по нему можно было спускаться на землю чередой коротких лестниц.

А из собственной кладовой вел очень узкий коридор, завершающийся лазом в чужую квартиру.

Петя отлично ориентировался в сонной географии, ему нравилось ее постоянство. Обычно география была стабильна, но иногда наступали кризисные моменты: Петя от кого-то или чего-то спасался, – сегодня ночью, например, он долго блуждал в районе, похожем на его район, но со смещением улиц и домов, а потом попал в какой-то притон и встретил в нем женщину с глазами, полными страдания… еще Петя помнил плотные мелкого ворса ковры на стенах. Сон про бабушку пришел под самое утро и поэтому был самым ярким и интенсивным. Бабушка снилась Пете много раз с тех пор, как покинула их семью навсегда четыре года тому назад. Пете казалось, что это неспроста, что в этом кроется предостережение от необдуманных дел и мыслей, он старался запомнить каждый сон, прочесть его скрытые смыслы, но эти смыслы ускользали, и оставалось только печальное ощущение потери, длящееся вновь и вновь.

Немало Петиных друзей и знакомых ездили к своим мертвым. Он не мог с точностью сказать, когда и с чего началось это поистине апокалипсическое движение, но около пяти лет тому назад по всем телеканалам и во всех газетах появилось объявление, раскрывающее миру новую правду: мертвые живы. Нет, это было не зомби-нашествие разлагающихся мужчин и женщин на города и пригороды, это было как новогодняя вакация в другую страну. С какого-то момента ты мог просто купить билет на специальный поезд, с виду мало отличающийся от обычного международного состава, сесть в него и, пройдя странную процедуру усыпления, через ночь пути оказаться в месте, где тебя встречали те, кого ты когда-то похоронил и уже не чаял обрести снова. Они встречали тебя не с потерей памяти о собственной смерти, но вполне осознанно, понимая, что ты к ним путешествовал из другого пространства и времени. Они ценили твой приезд, и день, проведенный с ними ТАМ, был поистине одним из самых дорогих дней жизни: за него ты лишался дня жизни ЗДЕСЬ. Многим это обстоятельство казалось малозначимым, и правда, – что такое потерять один день где-то далеко впереди, по сравнению с тем, что ты можешь навестить любимых и испытать огромную настоящую радость воссоединения с ними? Ведь когда еще мы сами умрем, да и при каких обстоятельствах…

Многие, не думая долго, брали день, два и даже три в счет будущего. Возвращались оттуда помолодевшими, обретали новый смысл жизни, достигали карьерных высот, писали книги и становились знаменитостями… Но были и те – в меньшинстве – кто наотрез отказывался от волшебства свиданий с ушедшими. Это немногочисленное братство предпочитало не тревожить сон своих мертвых, довольствуясь семейными видеозаписями и фотографиями. Консерватизм этих людей вызывал уважение у религиозных лидеров, хотя сами мировые религии пять лет назад сильно пошатнулись, теряя власть над умами и душами: сложно быть адептом той или иной веры, когда реальность предоставляет всем без разбору – и верующим, и атеистам, и даже агностикам – такие поистине божественные возможности…

Войн на фоне перевернувшего мир открытия не произошло, зато расцвела коммерция и реклама: путешествия на ТУ сторону давали великий шанс разнообразным компаниям предлагать свои услуги тем, кто в пути. Одежда, обувь, лекарства, специальные маски для сна и всевозможные приспособления для релакса, вроде берушей и массажиров; специальная литература в диапазоне от «как-не-бояться-сделать-шаг-навстречу» до «как-справиться-с-болезненной-зависимостью-от». Сувенирницы в духе «привези-комок-земли-от-твоих-близких», фоторамки «мы-снова-вместе», рингтоны «мы-не-расстанемся-теперь» и стикеры на задние стекла автомобилей «спасибо-деду-я-приеду!» – все это уже было частью той удивительной жизни, которая началась каких-то пять лет назад и какое-то время была просто удивительной, а потом стала удивительной и обычной одновременно.

Сочетание удивительности и обычности кого-то доводило до клиники, – но это тоже было хорошо, потому что ожила врачебная индустрия, открылись новые направления психиатрии, считавшейся уже наукой анекдотической и просрочившей тот кредит доверия, который был ей отпущен двадцатым веком…

Петя ехал на этой карусели вместе со всеми, нет, не ехал – мчался, летел, теряя из виду пейзаж и поддаваясь всеобщей моде, но… но он до сих пор ни разу не был ТАМ. Его нельзя было назвать идейным отрицателем путешествий ТУДА, он, скорее, трусил. Он боялся мертвых, хотя реклама и побывавшие ТАМ утверждали в один голос, что смерти больше нет, а если есть, то она крайне приятна и ухожена, ничего общего не имеет с кладбищами и всей этой поистине устаревающей кутерьмой похорон. Многие – оглушенные новой возможностью – перестали заботиться о захоронении близких: постепенно уходили в прошлое пышные церемонии прощаний, все чаще вместо гробов люди заказывали органические капсулы, из которых со временем прорастали деревья (породу дерева можно было заказать заранее). Началось это в Италии, где кто-то придумал «мемориальные рощи» на месте могил, справедливо и цинично считая, что живое дерево, выросшее на трупе твоего ближнего, можно обнять, и даже провести с ним какую-никакую, а мысленную беседу, в то время как обнять памятник или могильный холм – и холодно, и глупо, и одиноко… само понятие одиночества подверглось сомнению и локальному отрицанию: кто-то впадал в крайность и навсегда переселялся к своим мертвым, отдавая шанс жизни без сожалений, сокращая ее таким образом вдвое…

Петя испытывал жесточайший соблазн, но держался.

Он еще немного полежал под одеялом, как будто заряжаясь перед новым долгим днем, обретая форму, и встал. Душ, завтрак под одну и ту же радиостанцию (автомобильные новости и новости из мира фармацевтики, – Петя не был ни автомобилистом, ни врачом, да и болел очень редко, поэтому мир чужих насущных проблем очаровывал его и казался очень интересным), проверка содержимого сумки перед выходом из дома, проверка газа-света (обычно по нескольку раз, и потом все равно весь день – тревожное ощущение, что квартира горит синим пламенем из-за непотушенной сигареты, хотя Петя не курил уже лет шесть после того, как однажды начал кашлять чем-то желтым и испугался).

Сегодня разнообразие было в том, что Петя открыл лэптоп и проделал две вещи: сначала он запустил слайд-шоу с фотографиями из папки, озаглавленной «АГ». В нее он с маниакальным постоянством складывал фотографии одной не очень знаменитой, но очень красивой писательницы. Так получилось, что он не читал ни одной ее книги, – все они были про Тибет, первая была совсем про Тибет-Тибет, дальше Тибета было меньше, но все равно он горел за каждой строкой и тянул одеяло на себя, ну а в третьей Тибета как будто совсем не было, но именно поэтому он там был, и Петя никак не мог сосредоточиться на чтении и однажды просто отложил всю эту бумажную историю, чтобы просто рассматривать девушку в интернете.

Ему этого хватало, он скачивал новые фото в специальную папку, носящую инициалы писательницы, и никому эту папку никогда не показывал.

Он мог бы с легкостью перечислить с десяток нарядов АГ и аксессуаров, а также рассказать, сколько у нее родинок на лице, и какая гримаска отвечает за какую эмоцию, но никто никогда не спрашивал его об этом. Окружение Пети было далеким от мира литературы, хотя реклама на каждом шагу уверяла, что мир литературы (а также мир кино и особенно театра) как никогда близок всем.

После того, как несколько лет назад на государственном уровне произошли большие изменения, стало возможно не только ездить к своим мертвым, когда ты этого хочешь, но был признан официальный диктат искусства. Люди много читали, смотрели фильмы и ходили в театры и музеи, но все чаще получалось так, что фильмы смотрели людей, а музей и театр ломился в дом: искусство стало обязательным. Плата за театральный и музейный абонемент входила в обязательную страховку, которую оформлял на сотрудника работодатель. И если к концу отчетного квартала ты ни разу не задействовал свои абонементы, то лишался премии, а с этим никто не шутил. Поэтому за дополнительные – небольшие в сравнении с премией – деньги нашлись умельцы, которые обнуляли твои абонементы, и ты был чист и прекрасен перед оком начальника.

… АГ улыбалась Пете вполоборота, поигрывая большими пластмассовыми бусами и глядя куда-то слегка мимо кадра. Петя никогда не думал о ней как о женщине, здесь не было сексуального влечения, – АГ интересовала его как что-то очень красивое и далекое, что никогда не предстанет перед тобой в халате с неумытым после сна припухшим лицом, не закурит на балконе, не пописает в твоем туалете.

Один слайд с АГ сменял другой слайд с еще более прекрасной АГ, у Пети постепенно выравнивалось настроение, тронутое воспоминанием о бабушке.

Слайд-шоу шло по замкнутому кругу, Петя ловил внутренний момент, когда можно будет прерваться, и нашел его: красное платье с треугольным вырезом, молния на спине, кожаная коричневая сумка на плече (такая длинная ручка, странно), – можно отключаться. Петя сделал несколько легких щелчков по клавиатуре и вышел в сеть на страничку любительского порно.

Он не так давно начал смотреть порно, чтобы почувствовать себя живым. Чужие груди и анусы, чужие члены, – они на несколько минут в день казались Пете поэзией. Любимая категория: жгучие брюнетки, двойное проникновение, большие сиськи, сквирт. Возможно, потому что АГ была брюнеткой, но Петя никогда не шел так далеко в своих фантазиях.

Видео называлось смешно и в то же время скучно: «Симпатичная брюнеточка-училка получила сразу трех». Петя подумал, что даже писать не умеют без ошибок: если мужчин – то троих, но какая разница. Училка была, конечно, в очках, эпилированная и без белья. Дальше все было, как в учебнике. Он прокрутил, останавливаясь на самых откровенных моментах и трогая себя в паху, потом очень быстро закрыл крышку ноутбука, встал и вышел на улицу, забыв дома обед, который собрал с вечера.

В голове царил легкий сумбур, впечатления утра были слишком разными, Петя словно раскачался на гигантских качелях – от грусти до радости и обратно, к опустошению. Идти было легко, в городе стояло сухое и нежаркое – хлопковое андрогинное – лето, которое каждый год, казалось, не закончится никогда и станет отдельной маленькой жизнью. «Лето – маленькая жизнь», – подумал Петя чьей-то цитатой, понимая, что это цитата, но не помня, чья, и затормозил на светофоре.

Раньше в его городе было много киосков и палаток: продавали газеты и журналы, еду на вынос и всякую бытовую мелочевку. Но как-то незаметно все эти нужные магазинчики исчезли: их сносили либо по вечерам, – Петя несколько раз застал снос, когда возвращался поздно со смены; либо их сносили по ночам, когда все спали. Так, что утром ты находил только кусок фундамента на месте вчерашней забегаловки или палатки с бытовой химией.

Город становился чистым и мертвым, никто больше не толпился у выставленных на продажу груд персиков и яблок, люди не создавали проблем, – зачем заговоры и обсуждения, все должно быть стерильно и тихо. Город становился очень красивым и холодным.

Как АГ.

Петя перешел пешеходную зебру и нырнул в подземку. Заиграла бодрая, но с нотами печали музыка.

– Ты ощущаешь подавленность и грусть? – спросил приятный женский голос у всех спускавшихся под землю. – Ты потерял близкого человека? Развод можно пережить, можно пережить измену и многие потрясения, но кто переживет саму смерть?

Пожилая женщина рядом с ним на эскалаторе прерывисто вздохнула. Петя постарался рассмотреть ее: за пятьдесят, очень ухоженная, видимо, перенесла пластику лица, потому что кожа очень гладкая, неестественно гладкая, волосы стянуты на затылке модным в этом сезоне конским хвостом. Обычная женщина в турецкой тунике цвета морской волны, в таких сейчас ходили почти все (доктрина толерантности, запрещавшая показывать хорошую фигуру, чтобы не оскорблять тех, у кого с фигурой были проблемы, плюс – влияние мусульманской моды).

Утренние поездки в транспорте обязательно сопровождались такой рекламой, и для многих они становились серьезным испытанием воли: люди вспоминали своих мертвых и решали, ехать к ним или нет.

Петя отвернулся и вкрутил в уши гвоздики наушников, чтобы забыться и ничего не чувствовать. Ему только что очень нравилось думать какую-то мысль, но он отвлекся и упустил ее. И теперь важным было вернуться, вспомнить.

…золотая ива. Листочки звенели на ветру, словно маленькие собачки бежали по асфальту, цокая коготками. Листочки ударялись друг о друга, и это длилось и длилось, постоянно, ТАМ. Солнце, словно гигантский стробоскоп, выхватывало из тени то бабушкины руки, то ее лицо, на котором тлела медленная улыбка приветствия; то – волосы, оттененные легкой синевой модной еще в СССР краски для седовласых дам.

Думая о бабушке, Петя успокаивался. Он на самом деле никогда не прекращал вести с ней разговор – с тех самых пор, как она ушла. Для него она осталась. Он спрашивал – она отвечала, он просил совета – она давала, она всегда была рядом. После ее похорон он никак не мог отделаться от впечатления, что она лежит в земле живая, – по ней пойдут дожди и поверх нее ляжет снег, ей будет сыро и холодно, он словно чувствовал ее через себя, и это было ужасно и прекрасно одновременно.

На работе Петя за последние два года научился не растрачиваться, почти механически выполняя те задания, которые сыпались на него каждый день. Подключить новый номер и настроить аппарат, помочь очередной сотруднице-блондинке вспомнить ее учетную запись для входа в компьютер, наладить принтер, подключить базу… Петя сидел на своем высоком седьмом этаже старого особняка в районе Таганской, приспособленного под фирму, хотя не так давно тут был НИИ. Его кабинет всегда был закрыт, но в двери специально была оставлена контролируемая щель, чтобы видеть, кто идет и стоит ли ему открывать.

Поднимаясь в лифте на свой седьмой этаж, Петя обычно сталкивался с сотрудниками других фирм, расположенных этажами выше. Сегодня он ехал вместе с мужчиной и женщиной, которые очень серьезно говорили о транспортировке рыбы.

– Вы знаете, последний рефрижератор стоил нам сто двадцать тысяч!

Она – нестарая полнеющая коротко стриженная брюнетка (опять брюнетка) внимательно посмотрела на коллегу – сухопарого мужчину за шестьдесят, у которого было какое-то удрученное выражение лица. – Сто двадцать! – как бы уточнила и подчеркнула она, и Петя тоже как-то проникся этой цифрой, хотя совершенно не мог оценить масштабы – много это или мало.

– А в новостях говорят, что есть транспорт, что никаких проблем нет…

Мужчина за шестьдесят с грустной миной промолчал, и Петя так и не узнал, какой у него голос, потому что вышел на свой этаж. Хорошо было пересекать холл, когда все двери закрыты и все сидят за этими дверями, не вызывая на разговор. Но сегодня пройти незамеченным не удалось: из своего кабинета вышла Большая Марина, их главный казначей. Петя относился к ней крайне уважительно, потому что сама должность казначея казалась ему чем-то прекрасно архаичным в эпоху, когда даже мертвые не мертвы.

– Петенька, – сказала Большая Марина, получившая свое прозвище из-за своего гренадерского роста, – Петенька, вы заполнили мне бланк на зарплату? Уже семнадцатое число.

Петя всегда забывал об этой казалось бы неважной, но нужной процедуре, и несколько раз остался без денег в конце месяца. Платили ему сдельно по ведомости, каждый раз выходила разная сумма, но в пределах пригодного для жизни. В мире, где можно было поехать к мертвой возлюбленной, никто пока не отменил деньги.

– Марина, я непременно, простите.

Большая Марина посмотрела на него поверх очков, скруглив подбородок, и отчего-то Пете стало понятно, что он пока не заслужил в ее глазах звания взрослого самостоятельного человека, хотя именно он регулярно чинил ее дисковод и вынимал зажеванные листы из копира.

В кабинете Петра, заваленном мониторами и клавиатурами, мерно жужжал большой сервер. От этого становилось спокойнее: было особенное удовольствие в том, чтобы медленно разобрать блок, перетереть все детали мягкой тряпочкой и собрать обратно. Петя как будто собирал себя самого по частям – по маленьким винтикам и пластинкам. И внутри становилось размереннее, тише, уютнее.

Телефон издал сигнал и засветился: на мониторе в качестве обойки вспыхнула фотография АГ, скачанная откуда-то из глубин интернета. На этой фото АГ стояла вполоборота, упираясь, как античная амфора одной из ручек, рукой в собственное бедро и глядя как бы себе за спину.

Петя любил это фото особенно, ему казалось, что АГ куда-то уходит, но медлит при этом, не делая последнего решительного шага.

…в сообщении говорилось, что сумма за билет в оба конца списана с его счета, и он может запросить официальный чек для работодателя по указанному в смс адресу. Отправление фирменного поезда «Омега» состоится в 00 часов 00 минут с платформы № 1, прибытие в пункт назначения – после вашего сна (так и было написано: «после вашего сна» – потому что время ТАМ текло несколько иначе, чем ЗДЕСЬ).

Петя совсем не думал о том, что взять с собой – угощенья, фото себя с последнего корпоратива, где у всех были страшно глупые и плоские лица), какие-то вещи из ЗДЕСЬ (чтобы – смотри, как у нас все изменилось за те годы, что тебя… что ты… как сказать «была мертва» человеку, который и есть мертв?). Он не нашел ничего лучше, чем взять с собой ее осенние теплые туфли на мягком ходу.

С вещами умершего человека ведь всегда творятся самые печальные дела: трагедия ухода и похорон празднична, но за ней остаются будни, сквозь которые эта трагедия продолжает звучать на постепенно ослабевающей (а для кого-то и нет) ноте. И этот бесконечный концерт длится и длится – особенно в вещах: от человека остаются плащи, кофты, брюки, недоиспользованные кремы и шампуни, какие-то мелочи вплоть до волос в расческе на полке в ванной комнате… зубной щетки с не промытым между щетинками налетом пасты… обуви… Мать Пети и тетка (сестра матери) даже спустя годы никак не могли до конца разобрать бабушкин гардероб: приступая к разборам, тетка начинала тихо плакать и немножко трястись (Петя очень боялся, что это будет Паркинсон, но не знал наверняка), а мать успокаивала ее, и так чемоданы оставались распотрошенными лишь на треть.

В какой-то момент женщины собрались духом и решили вынести два мешка одежды на помойку, но когда через неделю нижняя соседка тетки прошла перед ней по лестнице в одном из старых платьев бабушки, тетка не выходила из дома три дня, проведя их в полном одиночестве перед телевизором, собирая себя по частям, как Петя – системный блок.

Петя смотрел кино своей жизни, стараясь слегка от него отстраняться. Женщины – ну, пусть переживают, плачут, но себе этого он позволить не мог. Он должен был быть холодным. Мысли все время относило куда-то в сторону, словно ветром: он увидел мысленным взором утреннюю брюнетку из порно и через несколько минут ощутил неуместную в этой ситуации воспоминаний о смерти эрекцию.

«И что же, – привычно подумал он о себе в третьем лице, как делал всегда, когда волновался по-настоящему, – возможно, его возбуждала смерть. Она всегда была хозяйкой положения».

…за окном поезда в небе бежал гигантский змей, то припадая к земле, то отрываясь от нее и кружась, словно в танце, – Петя представлял себе, как этот воображаемый змей гонится за составом, почти настигая его, но не успевая в самый последний момент сомкнуть свои чудовищные когти.

Вот он, движется по верхушкам елей и сосен, как хорошо ему нестись в легком воздухе, страшному, но не причиняющему вреда никому-никому. Откуда-то из правого угла широкого окна упала дождем и тут же взметнулась вверх стая белых голубей.

Петя следил за их полетом со смешанным чувством тоски и радости.

Приближалась станция назначения, всех пассажиров через встроенные в кресла динамики приятный женский голос без оттенков реального человеческого чувства попросил расслабиться и сосредоточиться на чем-нибудь приятном. «Вам предстоит увидеть ваших мертвых», – сказал голос и оборвался, оставляя после себя ожидание то ли вопросительного, то ли восклицательного знака. Женщина в кресле рядом с Петей надула щеки и несколько раз выдохнула круглыми – как подумалось Пете – воздушными шариками, сделав «пуф-пуф-пуф» одними губами.

Все нервничали, кроме, пожалуй, одного маленького мальчика, который ехал в сопровождении молодого мужчины – ровесника Пети, и всю дорогу что-то увлеченно рисовал в специальном дорожном блокноте, периодически показывая рисунки отцу и улыбаясь.

Петя догадывался, что может быть на этих рисунках, точнее – кто. И сам себе признался с самого начала, как это увидел, что не хочет заглянуть в блокнот.

Пусть бы там был только ломоть солнца в правом углу листа и какие-нибудь цветы.

Только не три фигурки из палочек.

Сердце билось сильно и неровно, через почти равные промежутки проваливаясь в пищевод. Нервы, нервы. Надо было вдохнуть, задержать вдох, а потом покашлять, – нехитрый ритуал против инфаркта. Петя проделывал его спокойно и буднично, – очередная серия его фильма про себя самого. Оставался довольным.

Все неловко зашевелились и вышли из вагона, стараясь не задеть друг друга ничем, даже слегка, словно по этому тонкому мостику прикосновения током могли пробежать чужие скорби и умножить твои. Выход из вокзала – огромная белая, горящая на солнце арка – вел в парк. Парк напомнил Пете советский ВДНХ, на котором он в детстве провел столько счастливых часов, рассматривая диковинные фонтаны и павильоны, похожие на античные храмы. Петю и пугала, и радовала высота и масштабность этих зданий, словно какая-то часть его росла по ним вверх и раскидывалась потом на высоте их странных неровных крыш, смотрела на город оттуда. Петя легко фантазировал в детстве, да и когда вырос, этой способности не утратил.

Толпа людей в черных одеждах размеренно втекала в арку, не создавая давки, словно был какой-то известный всем и каждому распорядок движения. За аркой она разветвлялась и длилась уже одиноко, самостоятельно на каждом ее человеке. И каждый человек был целая история. Петя смотрел на толпу и думал, что ему нужно довольно долго идти пешком, пока он не окажется у Пансионата Кирова – серого пяти– или десятиэтажного панельного дома с низкими широкими оконными рамами и тишиной, застрявшей в них вечным ожиданием посетителей.

Дорога была подбита каким-то транспортом, асфальт треснул и обкрошился на обочине, Петя шел в привычном ритме, слегка оглушенный собственным поступком: взять и приехать, он не думал, что окажется на это способен. Дорога плавно свернула влево, Петя спустился по импровизированной ступеньке, слегка запачкав мысок старой кроссовки песком. Справа началась унылая, но полная тревоги (Петя чувствовал ее) стена Пансионата: в открытое окно первого этажа он увидел кусок спины какого-то старика. Старик покачивался в движении – что-то мыл в глубокой металлической раковине, мерно двигая правой рукой и совершенно не замечая Петю. Чей это бы старик? Что с ним случилось при жизни? Комната – это была кухня – выглядела обжитой и даже в чем-то уютной: тронутый налетом времени зеленый кафель на стене, скромные полки до потолка, хранящие какие-нибудь чаи и крупы, комплекты запасных ложек, вилок и ножей на случай больших встреч, которых не бывает много.

Старик замер, вероятно, почувствовав Петин взгляд, и Петя пошел дальше, отыскивая вход.

Дверь ему открыла высокая полная женщина в нечистом переднике, о который она вытирала руки, одновременно с этим разглядывая Петю слегка насмешливым, но не до обидного, взглядом.

– Петр Амитон?

Петя крупно кивнул.

– Я к Людмиле Александровне, – он проговорил это с некоторым усилием («Как во сне», – подумалось ему вдруг), непривычно называя бабушку полным именем. – Она здесь?

– Она отъехала на Кирова за лекарствами, – сказала женщина в переднике, улыбаясь и не предлагая Пете войти, – но не надолго. Что же вы, что же это я, вы входите, пожалуйста. – Она отступила в глубину коридора, пропуская Петю внутрь.

В коридоре было несколько дверей, по-старинке оббитых дерматином, проткнутым – для пущей красоты – фигурными гвоздиками, о которые, Петя помнил, всегда рвалась верхняя одежда. На той двери, к которой подвела его хозяйка этого места (Петя про себя назвал ее Хозяйкой) была еще и табличка с номером: 29С.

Двадцать девятого числа бабушка умерла. Петя вдруг вспомнил это со всей отчетливостью и ясностью, хотя по-прежнему пребывал в тумане, до конца не веря происходящему. 29С… а что такое С? Смерть? Сбылось? Или какое-то нейтральное «Состояние» – 29е состояние человека… Петины мысли путались. В комнате было прохладно и слегка сумеречно, вдоль стены располагался пыльный сервант-кентавр – такие любили выпускать в далекие семидесятые: нижняя часть у него была глухая, две тяжелые дверцы на скользких неудобных ручках-пальчиках, а верхняя – в стекле. Стекло было призвано свободно и легко ездить по резиновым желобкам, создавая эффект незамысловатой витрины (в ней обычно красовались семейные фото и открытки, подаренные по случаям больших праздников или юбилеев). Но с годами мебель оседала всей своей массой, сдавливая стекла и навсегда фиксируя их в одном положении.

Было важно успеть открыть или закрыть их так, чтобы они застыли навсегда.

Стекла в этом серванте застыли открытыми. Можно было протянуть руку и взять книжку или вот эту непонятную гайку, положенную тут, видимо, из страха случайной потери.

Или вот эту баночку с чернилами (кто вообще сейчас пишет чернилами?).

Петя машинально провел пальцем по внутренней стороне полки и ощутил тонкую шкурку пыли на своей коже.

– Вы садитесь, – хозяйка смотрела на Петю понимающе, словно что-то знала о нем, – хотите я сделаю чай?

– Нет, благодарю, я не смогу сейчас ничего ни есть, ни пить, – Петя почувствовал, что сказал лишнего, но и остановиться не смог бы.

Возле ног хозяйки вдруг наметилось движение, быстрое и живое: маленькая черная кошка с блестящей короткой шерстью и длинным пушистым хвостом проскользнула в комнату, устремившись на диван, и завертелась на нем юлой, догоняя саму себя и не умея догнать.

Сначала в этом кружении зверя было что-то обыкновенное и даже смешное, но Петя понимал, что это не просто кошка, и не просто диван, и вообще здесь нет ничего обыкновенного – хоть оно и похоже.

Кружение продолжалось и продолжалось, кошка воронкой переместилась с дивана на пол, подкатилась к самым ногам Пети и коснулась бы его, если бы он вдруг не отреагировал, мгновенно отступив в сторону серванта и ударившись об него спиной.

Звякнули рюмки, тяжелая вибрация прошла по Петиному телу, – сервант держал удар. Кошка, не прекращая свой странный танец, была уже в коридоре, и через мгновение ее перестало быть видно совсем.

Хозяйка посмотрела ей вслед, потом перевела взгляд на Петю, но не произнесла вслух ни слова.

Петя без всякой связи с происходящим подумал о золотой иве, которую видел в недавнем сне. Ему казалось, что и в реальности, здесь, должны быть и та ива, и высокое сказочное крыльцо, и бабушка… а было абсолютно другое. И в этом другом он чувствовал себя смертельно одиноко, словно кто-то взял и размножил его одиночество до космических масштабов.

…уезжая, он оставил теплые туфли на мягком ходу на калошнице у двери. Хозяйка стояла рядом и наблюдала за тем, как Петя ставит их ровно, боками друг к другу, словно это были не туфли, а торт, сделанный на заказ, и оттого особенно жалко было его испортить.

Как он шел обратно к вокзалу и как ехал домой, Петя не помнил, – помнил только тонкий и такой же гордый, как в молодости, профиль бабушки в окне, когда она провожала его. Этот момент дробился на тысячу призм, каждая из которых, высвечивала его по-своему, но все они сверкали одновременно, и от этого момент длился вечно.

Солнечный леопард положил небольшое пятнышко на левую Петину щеку и держал его до тех пор, пока Петя не отвернулся.

* * *

– Он выбросил ножи в мусоропровод. Все. – Высокая сухопарая женщина без определенного возраста, с лицом, подсвеченным как будто изнутри какой-то слабой лампочкой прямо сквозь тонкую кожу, подала гостю тапочки и тут же отстранилась на пару шагов, чтобы восстановить комфортную дальность. – Так дальше не может продолжаться. Мы врезали замок в его комнату, но оставлять его одного на весь день все равно нельзя, он падает с кровати, может что-нибудь себе сломать. Мы… я… я пробовала привязывать его, – женщина на мгновение замолчала и выдохнула с низким свистящим звуком. – Понимаете, Александр Нисонович, у меня даже не оказалось веревок. Точнее, какие-то были, но их не хватало, он же крупный. Представляете, – она хохотнула срывающимся голосом, – мне не хватило веревок, чтобы связать своего отца.

– Он часто в последнее время поперхивается?

– Да, последнее время плохо глотает, плохо ест… Я, – женщина опять запнулась, – я так устала.

– Госпитализация может ускорить печальный исход, – врач сохранял полную невозмутимость, хотя по количеству морщин на его благородном семитском лице можно было безошибочно сказать о том, что он умел сопереживать.

– Я понимаю. Но ведь так дальше не может продолжаться, – женщина словно ждала от него одного всеобъемлющего решения.

– Вам нужно взять себя в руки, Анна, – врач аккуратно, но плотно коснулся ее плеча ладонью, – Анна, вы слышите меня? Мы просто или доживаем, или не доживаем – каждый – до своего Альцгеймера. Петр Маркович дожил. Но он этого не знает, понимаете? Он думает, что все это правда, – все его видения, все эти галлюцинации с преследованиями. Он не обманывает вас.

Женщина закрыла лицо руками, буквально вдавив ладони в глаза и щеки, и несколько раз покачала головой, словно не соглашаясь с этими словами.

– Он не обманывает вас, – рефреном повторил врач. – Он верит вам.

* * *

Пете снилось, что ветка огромной ивы лежит у него на голове, как будто ива была живой и захотела погладить его. Огромная золотая ива, теплая от солнца, трогала его, то приступая, то отдаляясь, словно играя.

Петя не помнил, как оказался тут, но он хорошо знал это место. Особенно ему нравилось высокое деревянное крыльцо с множеством ступеней, он каждый день поднимался по ним и выбирал одну, на которую потом садился, чтобы послушать, что расскажут ему сороки из-за облака. Он брал с собой кофту – на случай неожиданного ветра или похолодания. Погода менялась, но не было ни дня без солнца. Петя даже слегка загорел, отчего темные и длинные от природы ресницы отбрасывали красивую тень на его высокие скулы.

Ива скребла по крыльцу и не давала покоя: Петя с самого утра пребывал в возбужденном состоянии. Он ждал.

И только когда услышал тихие шаги по дороге, ведущей к дому, распрямился и встал со ступеньки, шестой по счету, готовый к встрече. Огромная ива спрятала его в старых, но подвижных ветвях…

Content

Юлия Качалкина
Давай поедем к нашим мёртвым