Европиан Петер

ДЕВУШКА И ВАМПИР

1

Девушку звали Анастасией (если по правде, то Настей Синициной). Она жила на третьем этаже и у нее был Бог. А у Бога — борода веником и сабля. И у Анастасии тоже была сабля: купленная в магазине сувениров, но все равно почти настоящая. Несмотря на «почти», сабля стоила дорого. Прежде чем лечь спать, Анастасия опускалась на колени перед импровизированным алтарем и молилась. Алтарь был тумбочкой, задрапированной плотной тканью, красиво уложенной складками. Там же был пристроен бумажный портрет Бога (добрые глаза, капюшон, скрывающий большую часть головы, знаменитый веник с проседью) и сабля. Перед молитвой обязательно гасился электрический свет и зажигались свечи в большом медном подсвечнике. Потому что свет живого огня подходил для молитвы гораздо лучше, чем электричество. Кроме Бога, Анастасия верила в то, что в самое ближайшее время с человечеством произойдет решительная и безвозвратная перемена. Бог обещал, что это ближайшее время наступит десятого августа. И в доказательство демонстрировал саблю — огромную, кривую, с пылающим белым клинком. И предупреждал, что сабля уже занесена над человечеством, а значит пора бросать все мирские дела и думать о вечном. Несмотря на воинственный антураж, Бог был очень добрым. Он обещал всех простить, а тех, кто будет почитать его при жизни, еще и наделить великими духовными силами. В грядущем новом мире его почитатели надеялись стать, хотя прямо об этом нигде не говорилось, особо приближенными паладинами.

А Наркиз ничего не знал ни про Бога, ни про сабли, будучи запертым в своем каменном ящике. Не тот Наркиз, который грек. Другой. Тот, который вампир. Однажды ему очень не повезло, и он сто с лишним лет не мог выбраться наружу.

Наркизом его когда-то прозвали… Сейчас уже трудно выяснить, за что именно.

Невезение началось с того, что его не вовремя обнаружили — в таком виде, в каком живым совсем не полагается быть. Разбудить не смогли, испугались, что бледный, потрогали… оплакали и похоронили. В фамильном склепе, рядом с многочисленными благородными предками.

Про Наркиза знали, что у него тяжелая наследственность (то ли с глазами что-то, то ли кожа солнечные лучи плохо переносит) и жалели. А еще он слыл просто хорошим человеком, добрым и справедливым. Он старался никого не загрызать поблизости от дома и по возможности избавлялся от трупов. Это все было очень давно. Задолго до того, как Анастасия появилась на свет.

Лежа в гробу, Наркиз огорчался вместе со всеми, кто провожал его в последний путь. Считаться живым гораздо лучше, чем мертвым. Живому можно везде ходить, встречаться с людьми, более обстоятельно подходить к выбору жертвы. Всего-то делов — сторониться зеркал и скрывать отсутствие тени. А мертвому приходится думать о том, чтобы не быть узнанным кем-нибудь из родственников или знакомых, никому не попасться на глаза около склепа. Еще неплохо тем, кого похоронили на кладбище. Там бывает безлюдно, и если аккуратно пристраивать на место могильную плиту, то никто ничего не заметит. А если как Наркиза? Нужно то и дело превращаться в мышь, и не в летучую, а в простую, которой приходится держаться подальше от челяди и домашних животных.

Наркиз лежал в гробу, огорчался и не знал, что его в скорости ждет. Что на его плите забудут четки, из-за которых… Представляете? Если бы он знал, то сбежал бы прямо из гроба.

Четки были самые простые, деревянные, с таким же простым деревянным крестом. Их ценность заключалась в другом. Проводить Наркиза в последний путь уговорили одного приезжего священника, решившего на склоне лет наведаться в родные места, и даже немного знавшего покойника. Священник был очень уважаемый, потому что старался демонстрировать постулаты веры на личном примере. Он бежал всего мирского как огня, а в быту был настоящим аскетом. Ходили даже слухи, что он святой. Насколько это возможно при жизни. Четки принадлежали ему. И их конечно же не тронули — сочли чем-то вроде благословляющего дара покойному. Поднять каменную плиту, на которой лежали такие особенные четки, оказалось никак невозможно. Поэтому-то Наркиз и провел столько лет взаперти. С его психикой непременно случилось бы что-нибудь нехорошее, если бы вампиры не были так прочно устроены. Он понятия не имел, что происходило снаружи. Ни об отмене крепостного права, ни о революции, ни о советской власти и о том, что из нее получилось… Он смог восстановить контакт с внешним миром уже после того, как советскую власть отменили. Все, кого он знал, покоились с миром. Даже вампиры. Осина и серебро для этого больше не требовались: люди придумали намного более эффектные средства. Те, после которых в память об убиенном (все равно, человеке или вампире) остается только большая воронка, а части его организма покрывают преизрядную территорию. Или те, после которых остается смертоносное излучение и оплавленная непригодная для жизни земля. Или… В общем, к освобождению Наркиза мы много всего напридумали.

Раньше грабители гробниц были куда осторожнее. Сдвинув надгробную плиту и увидев под ней удивительно сохранившееся, как будто только что похороненное тело в старинных одеждах, тогдашний изыскатель сообразил бы, что к чему, и поспешно вернул бы все как было. И четки в первую очередь. А нынешних изыскателей сразу и не поймешь: то ли они такие закоренелые материалисты, то ли просто редкие бестолочи. Наркиз очнулся от того, что его торопливо обшаривал как раз такой изыскатель, подсвечивая себе небольшим электрическим фонарем. Не так это легко — сразу приступить к активным действиям после многих лет неподвижности. Поэтому с освободителем Наркиза ничего не случилось. Во всяком случае в тот раз. Из гроба Наркиз выбрался уже после, скрипя суставами и пошатываясь. Сумел бы он предпринять что-нибудь, реши его посетитель вернуть четки назад, вампир не знал и сам. Во всяком случае попытался бы. Но, как мы уже знаем, ничего предпринимать не понадобилось.

Так вот и вышло, что на исходе прошлого века, в одну из безлунных темных ночей, повстречались прекрасная дева Анастасия и Наркиз — древний вампир, пробудившийся от двухсотлетнего сна в развалинах своего родового имения.

2

Было около полуночи. Анастасия находилась в спальне — стояла на коленях и молилась, провожая еще один день. Было прохладно, поэтому поверх ночной рубашки она набросила тонкую шаль. В молитве упоминалось о душе Анастасии, а еще о прошлом, о будущем, о судьбах всех душ на земле, не важно, праведных или нет. Анастасия не прервала свое занятие, а всего лишь чуть скосила глаза, когда вдруг само собой растворилось окно, и из царившего за ним мрака возникла угольно-черная крылатая тень. Метнувшись в тесном пространстве, тень стукнулась оземь и оказалась бледным мужчиной в темной старинной одежде, с черными откинутыми назад волосами, спускавшимися на плечи длинными локонами. Пришелец повернул лицо к девушке и взглянул ей в глаза. Анастасия, находясь под влиянием своей замечательной молитвы, чуть улыбнулась и сказала: — Здравствуй. Лицо гостя сохранило гипсовую неподвижность, только едва заметно шевельнулись бледные губы, произнося в ответ: — Здравствуй, девушка. Ты знаешь, кто я? — Да, — сказала Анастасия. — Я догадалась. Скажи я могу… предложить тебе чай? Должно быть, вампир очень удивился, но не подал виду, а только спросил: — И ты понимаешь, для чего я пришел? У него возникли сомнения в психическом здоровье девицы. — Да, — ответила Анастасия, — я сказала уже, что догадалась. Но, если конечно ты можешь принимать человеческую пищу или хотя бы питье, мне хотелось бы тебе что-нибудь предложить. А чай у меня очень хорош. Он заварен на восходе солнца, на родниковой воде, в молитвах Господу. Брови вампира чуть приподнялись. — Ты не бойся, — продолжала Анастасия. — Ведь это молитвы не христианскому Богу. Наш Господь принимает любого, как бы ни была неправедна его жизнь. Он безгранично милостив ко всем и не делает исключений. Он говорит, что теперь, когда последний день исчислен, в мире больше нет виноватых. Да ведь и ты бы наверняка почувствовал, лишь приблизившись к чашке, что ее содержимое для тебя не подходит. Скажи, ты можешь есть или пить? Сделать свое дело ты успеешь, до рассвета еще долго, но мне хотелось бы напоследок передать тебе часть той любви, которая открылась мне и другим моим братьям и сестрам в Господе. Хотя бы предложив тебе питье… Уверяю, в моем доме ничто тебе не повредит.

— Что же, — произнес вампир, — чай я выпью. Но судьбу свою ты, девушка, этим не изменишь. — Меня зовут Анастасия, и… я все понимаю, — ответила она, поднимаясь с колен. — Мы можем пойти в комнату, где готовится пища, или я принесу чашки сюда? — Идем… И можешь звать меня Наркизом. Анастасия прошла на кухню, а следом за ней проследовал и гость, перемещаясь в пространстве так, как это всегда делают вампиры, когда отпадает необходимость в маскировке под обычного человека — стремительным и одновременно плавным движением, недоступным человеку из обычной плоти и крови. Да-да, к этому моменту он находился в существенно лучшей физической форме, чем когда раскупорили его саркофаг. И не только физической… Опустившись на стул, он молча смотрел на хозяйку, пока та разжигала огонь, ставила чайник, а потом наливала в две белые чашки кипяток и заварку.

— То, что твой чай для меня безвреден, может означать, что Бог, которому ты молишься, не истинный, — сказал Наркиз, сделав глоток. Анастасия покачала головой. — Нет. Просто Господь никого не карает, но принимает каждого как есть, забирает у него все грехи и дает взамен праведность. Скажи, Наркиз, ты христианин? — Это странный вопрос, девушка, — ответил вампир. — Разве можно говорить так о нежити? — А я думала, что христианин — тот, кто верит в Христа, — возразила Анастасия. — Знаешь, у мусульман например есть легенда, что Магомет обращал джиннов в ислам… — Нет и не может быть такой легенды про вампиров. Все, что зовется нежитью, принадлежит врагу рода человеческого, и самое имя Бога для нас запретно. Если бы ты была христианкой, то произнося его, причиняла бы мне сильную боль. — А вот наш Господь говорит, что имя его позволено произносить всякому. Хочешь попробовать? — Нет. Но ты, если хочешь, произнеси его вслух. И тогда Анастасия, возведя глаза вверх, торжественно раскрыла Наркизу главную истину своей веры. — Слушай же. Господа нашего зовут Бармалей. И замерла, ожидая ответной реакции. — Я ничего не испытал, — сказал Наркиз. — Как с чаем. — Значит, наша вера для тебя благотворна. Наверное, время когда ты читал детские книги, было очень давно, раз имя Господа не вызывало у тебя никаких чувств. Человеку обычно требуется мужество, чтобы признать его. Оно зло ославлено в детской литературе. — Я действительно не читал ваших детских книг. Но то, что имя не причиняет мне боли, можно объяснить иначе… Имени того, другого, я по крайней мере не могу произнести вслух — чем не подтверждение его реальности? А твой Бог дает какие-нибудь осязаемые подтверждения того, что он есть? Совершал ли он чудеса? Анастасия покачала головой. — Единственное настоящее чудо — то, которое происходит в человеческой душе. А все остальные чудеса — просто фокусы… — И что? — То, что Он — Господь, а не фокусник. А настоящих чудес, о которых я только что говорила, Он совершил предостаточно. Если хочешь, могу рассказать… Послушай, Наркиз, ведь ты должен знать, что основа веры отсутствие осязаемых подтверждений, которые можно показывать любому желающему. Я могу только доказать, насколько велика моя собственная вера. — Нет нужды мне что-то доказывать, — ответил вампир. — От моего мнения давно уже ничего не зависит. Путь существ, таких как я, проторен заранее. — Наркиз… если бы ты захотел дать мне возможность предоставить такое доказательство… — произнесла Анастасия задумчиво. А потом продолжила, все более увлекаясь: — Знаешь, перед самым концом всех верных Господу ждут испытания. И только пройдя их, можно с уверенностью сказать: «Я — истинной веры». Только выдержавшего испытание ждет настоящее величие. Наркиз… если ты можешь уйти, а потом вернуться в следующий раз, скажем завтра… клянусь, я ничего не сделаю для своего спасения. Я буду ждать твоего прихода в молитвах и благословениях Господу. Это и стало бы моим испытанием. Ведь испытание можно пройти только при жизни. Наверное, кажется, что я просто хочу любым способом продлить себе жизнь, но, прошу, всмотрись в меня. Ты ведь наверное очень старый, много вдел и должен разбираться в человеческих чувствах. Всмотрись: так это, или нет? Или все чего я хочу — пройти испытание веры? Вампир долго молча смотрел на свою собеседницу, а потом произнес: — Такое не в обычае вампиров. Но ты и в самом деле веришь в то, что сказала. Не в обычае вампиров все, что происходило сегодня. Никто не предлагал, узнав кто я есть, разделить со мной трапезу, никто не обращал ко мне проповедей. И об испытании веры меня уж тем более никто не просил… Я дам тебе возможность, о которой ты просишь, и вернусь завтра ночью. За это время ты узнаешь себе цену. Сказав так, он неуловимо поднялся из-за стола, повернулся, и огромная летучая мышь, возникшая на месте человеческой фигуры, вылетела в коридор. А на столе осталась стоять чашка, выпитая лишь на треть. Символически.

Следующей ночью Анастасия с Наркизом встретились вновь. Девушка опять стояла на коленях, с той же самую шалью, наброшенной на плечи. И опять молилась — о том же. И окно опять распахнулось само, и тот же бледный мужчина в темном, крылатой тенью проникший в комнату, взглянул на Анастасию и, не уловив в ее лице признаков страха, спросил: — Теперь ты узнала цену своей веры? Анастасия вместо ответа жестом пригласила его идти за собой, и, заведя на кухню, остановилась перед холодильником. И произнесла, чуть покраснев: — После твоего ухода мне было видение Господа. Он сказал сделать вот так… Она открыла дверцу холодильника, извлекла из его недр и протянула Наркизу наполненную темно-красным полиэтиленовую емкость. И добавила, как бы оправдываясь: — Я правда хотела сделать все, как уговорено. Но… ведь если Он говорит…

Вампир принял дар и приник к нему, не отрываясь, пока внутри оставалась хоть капля. А затем, бросив опустошенную емкость обратно в холодильник и переведя взгляд на девушку, произнес: — А что дальше? Ты не сможешь вечно подкармливать меня своей кровью. — Нас много, — радостно ответила Анастасия. — Твои собратья по вере? А почему они должны согласиться? — Они с радостью поделятся, если ты решишь жить одной с нами жизнью. — Я не живу ничьей жизнью, даже своей, — ответил Наркиз, — уже очень давно. — Давай, — сказала Анастасия, — мы сделаем так: ты хотя бы послушаешь про нашу веру и попробуешь помолиться. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — покачал головой вампир. — Для тех, кого люди прозвали нежитью, молитва невозможна. Ты просто попробуй, а там — будь что будет. От данного в прошлую ночь обещания я не отказываюсь, — ответила Анастасия. И стала рассказывать про то, как два года назад Господь Бармалей открылся семи Избранным, передал им таинство истинной веры и велел повсюду ее проповедовать. А после прочла текст молитвы об укреплении душевных сил и наставлении на путь, которую должен повторять ежедневно каждый верный Господу человек. И предложила Наркизу попробовать. «Мой Господь Бармалей, снизойди…» — такими словами начиналась молитва. Дальше было еще много слов, очень много. Молитвы Господу Бармалею отличались исключительной длиной. Объяснив Наркизу, что делать, Анастасия опустилась на колени, показав ему знаком сделать то же самое, и, повернувшись лицом к висевшему на стене изображению пожилого бородатого человека в сером капюшоне, зашептала еле слышно положенные слова. И Наркиз стал повторять за ней. И с ним приключилось видение. Сначала он поднимался по отлогому склону, двигаясь в густом тумане и не видя ничего в десяти сантиметрах. Так продолжалось довольно долго, и временами казалось даже, что он не поднимается, а наоборот спускается вниз. Потом туман вдруг закончились, и голова Наркиза поднялась над плотным белым покровом. Выйдя из белой мглы на песчаную отмель (языки тумана лениво накатывались на нее и отступали, словно прибой), он обнаружил перед собой человеческую фигуру в сером плаще с капюшоном, со строгим лицом и седоватым веником бороды. Наркиз посмотрел встречному в глаза и услышал: — Я — Бармалей. Признаешь ли меня своим Господом? — А правду ли сказала мне девушка, — произнес Наркиз, — что ты принимаешь любого, даже если он не человек? — Правду, — сказал Бармалей. — Любого, сколь бы ни был он грешен. Даже вампира. — И что я должен для этого сделать? — спросил Наркиз. — Ничего. Веруй. Очищай свое сердце молитвами. Не причиняй зла, как только можешь. Неси истину другим. Открой свое сердце для духовной любви. — Но как, — спросил Наркиз, — я могу, будучи вампиром, не причинять зла? Как я могу любить? И кому мне нести истину? — Верь, и зло тебя минует. Люби, как способно любить всякое существо на Земле. А жаждущие истины найдутся. Поручи мне свою судьбу, и не заботься о будущем. Ответь же, Наркиз, признаешь ли меня своим Господом? — Да, — сказал Наркиз. Тогда Господь Бармалей взял руку Наркиза в свою, и забытое ощущение из тех далеких времен, когда он еще не был вампиром, вдруг пронзило все его существо — ощущение свежести, чистоты, тихой радости и чего-то еще, без названия. И видение кончилось. Наркиз обнаружил, что стоит на коленях и смотрит на бумажный портрет. А девушка, вслед за которой он, отведав ее крови, повторял слова молитвы, спросила: — Ведь тебе было видение, Наркиз? Скажи. — Да, — ответил Наркиз. — Мне было видение. — Значит отныне ты с нами? — уточнила Анастасия. — Не могу точно сказать, что это было — проговорил Наркиз, — осторожно подбирая слова. — У меня бывали галлюцинации вскоре после того, как я пил кровь. Кода напряжение отступает… У меня это было. Не такое, но было. — Все верно. Так и должно быть. Вера ничего бы не стоила, если бы ее можно было просто так подтвердить. Но ведь тебе в видении явился Господь? О чем вы с ним говорили? — Обо мне, — ответил Наркиз. — Что же, если твое приглашение по-прежнему в силе, я его принимаю.

Через день Анастасия привела Наркиза к своим единоверцам. Их было не очень много, двадцать два человека. Почти все моложе тридцати. По очереди они подходили к Наркизу, говорили «Здравствуй, брат», и обнимали. То, что новоявленный брат много старше их и пьет кровь, их ничуть не смущало. Они даже были готовы установить ежедневную очередность сдачи собственной крови, но Наркиз пресек их энтузиазм, сказав, что каждый день — это много, и в конце концов они сошлись на одной порции в неделю. Бармалейцы возражали, что крови им не жалко, что скоро она совсем не понадобится, ведь до конца — до Конца — осталось всего ничего. А Наркиз отвечал, что тем более может продержаться на скромной диете. Хотя на самом деле раз в неделю — это не так уж и скромно.

Время шло, десятое августа приближалось. Из столицы, где жили пятеро из семи Избранных, и где располагался самый главный центр бармалейцев, приходили грозные послания, предвещавшие в назначенный день человечеству неисчислимые беды. Все больше времени бармалейцы проводили на улицах: останавливали прохожих, демонстрировали сабли и рассказывали о скором конце. Прохожие опасливо косились и ускоряли шаг, но проповедников это ничуть не смущало. Наркиз на улицы не ходил. Он не особенно и рвался, но все были уверены, что он очень хочет, и старательно его утешали. Говорили, что Господь Бармалей совсем не требует, чтобы мучились те его адепты, которые плохо переносят солнечные лучи. А во всех книжках про вампиров про солнце сказано ясно. Руководствуясь книжками про вампиров, в спальню Анастасии доставили настоящий гроб: обшитый красным сукном, с металлической инкрустацией, но без крестов, и в добавок ко всему полный свежей рыхлой земли. Гроб поставили под кроватью, чтобы ненароком не заметил кто-нибудь из посторонних. И Наркиз, не желавший обижать собратьев по вере, в нем спал. Хотя идея насыпать землю внутрь гроба казалась ему весьма странной. Не иначе, расстарались господа литераторы…

Наркиз наблюдал, как его собратья по вере все больше и больше проникаются духом близкого Будущего. Все меньше они вели себя как обычные люди, реже обижались друг на друга, реже спорили из-за бытовых мелочей. Они вообще стали не слишком разговорчивы — часто общение сводилось к обмену взглядами. Много времени они проводили в молитвах, на их лицах все больше проступало выражение отрешенности. Единственное, что их продолжало по-человечески волновать, это процедура Конца Света: следует ли бармалейцам оставаться при этом событии зрителями, или нужно что-нибудь делать? За отсутствием конкретных указаний надеялись, что в последний момент от Господа придет откровение. Но на всякий случай перечитывали священные тексты и послания Избранных — а вдруг там найдется какое-нибудь руководящее указание? За три дня до назначенной даты к столице потянулись кучки молодых людей все в в серых накидках, перепоясанные саблями (иногда бутафорскими, а иногда и не очень), с бородатыми портретами на груди. Великое событие было решено встречать месте.

По причине намечающегося Конца Света, сабель и сомнительных перспектив власти перехватывали прибывающих на подступах к городу и тихо изолировали от общества. Поэтому большая часть бармалейцев встретила десятое августа в камерах. В том числе и Наркиз. Он конечно мог бы избежать ареста, но не хотел разлучаться со своими.

А дальше… Органы очень заинтересовались Наркизом в связи со всплывшей информацией о регулярных кровопусканиях. Наркиз на контакт со следователем идти не собирался, но тот не терял надежды. И однажды произошел несчастный случай, в ходе которого следователь и еще несколько человек были загрызены, а Наркизу пришлось подумать о бегстве. Известный итог разбитое стекло и крылатая тень, легко проскользнувшая между железными прутьями.

Оборачиваясь маленькой серой зверушкой, он время от времени наносил визиты своим прежним собратьям. Присматривал, как у тех шли дела, но ни во что не вмешивался. Даже в работу профессиональных психологов, возвращавших бармалейцев к активной общественной жизни и высказывавших весьма убедительные доводы против существования Наркиза, Бармалея и некоторых других сверхъестественных сущностей. По-видимому, у психологов имелся специальный реестр, в котором четко и недвусмысленно указывалось, кто есть, а кто нет.

Те, кого нет, продолжали жить собственной жизнью. Наркиз вновь добывал себе пропитание, а Бармалей… Бармалей стоял на берегу своего туманного моря и ласково смотрел на Наркиза.

— И что? — спрашивал Наркиз. — Это и есть Конец? — Да, — отвечал Бармалей. — Для них — это он. — А что после? — А что может быть после? Конец света у каждого свой, Наркиз. — Но мир продолжает жить своей жизнью? Бармалей согласно кивал.

3

— А как же смерть грешников и воскресение праведников? — Что ты хочешь услышать? — тихо спросил Бармалей. — Хочу услышать, кому это нужно… — Им, конечно. Они жаждали святости, ведь так? И получили. Ты же видел. — Тогда почему все в конце концов… так вышло? — Эта жажда сдвигает горы, но не терпит соседства, — сказал Бармалей. Нет ничего более возвышенного и более достойного, только… Можно стать подобным божеству — но чтобы быть им, нужно совсем ничего не иметь. Но они ведь и другие тоже, на самом-то деле. — И конец света… — Конец света реален. Даже для тебя, Наркиз, хотя твой — неизвестно где и когда. Он есть у каждого. И посмотреть ему в лицо — это можно сделать даже до срока. — Как недавно? — спросил Наркиз. — Как недавно, — кивнул Бармалей. — А вся атрибутика, священное имя, вызывающее смех, и прочее? — Лучший способ отбросить прошлую жизнь — во-всеуслышанье объявить себя изгоем. Поэтому — и имя, и все остальное. — Взять разгон? — спросил Наркиз. Бармалей кивнул. — А почему ты раньше говорил совсем другое? — Если по-разному спрашивать, то и ответы получаются разные. — А правда? Или сейчас я тоже спрашиваю как-то не так? — Спроси еще раз лет через двадцать, Наркиз, — улыбнулся Бармалей. — Через двадцать спрошу… А что мне делать теперь? — вздохнул Наркиз. Но на этот раз ответом ему была тишина.

— А с Настей что делать? — продолжил он. — По-моему она сейчас даже в вампиров не верит. А я ведь ей должен. Только никак не пойму, что именно. То ли явиться и продемонстрировать, что в мире есть кое-что, о чем она позабыла, то ли наоборот, оставить все как есть… — А тебе чего больше хочется? — поинтересовался Бармалей. В ответ Наркиз хмыкнул.

Двое в серых капюшонах сидели на берегу моря тумана. С тонкими полупрозрачными удочками. У одного — седая борода-веник, у другого бледное лицо и холодные глаза, спрятавшиеся в тени глубоких глазниц. Иногда кто-нибудь вздергивал удилище вверх и снимал с невидимой лески маленькое сияющее создание, больше всего похожее на китайский фонарик с рыбьим хвостом. Полежав на ладони, создание подпрыгивало вверх и бесшумной яркой дугой уходило обратно в туман.

Content

Европиан Петер
ДЕВУШКА И ВАМПИР