Европиан Петер

НОЧЬ И ДЕНЬ СССР

Ночь СССР

Иногда ночью (не часто, но все-таки) ты откидываешь одеяло, встаешь с постели и незаметно выходишь из дома. Неправда ведь, что одни лунатики бродят в это время по улицам в ночных сорочках и пижамах, кто в чем. Hу конечно неправда.

Ты движешься тихо и плавно, как заблудившийся призрак, чудом забредший в современный город из прошлого.

Или не в современный? Оглянись: нет сегодня никакой ночной жизни. Нет гуляющих пар — разве что далеко-далеко, в самой глубокой тени; нет подвыпивших дядечек, несущих домой самих себя со своей нехитрой алхимической радостью; может, они выбрали для возвращения другую дорогу? Даже рекламы как будто притихли: еле светятся, оттеняя желтые круги под столбами уличных фонарей. Даже одинокие ночные машины — и те куда-то пропали.

Ты идешь мимо темных елей, мимо пустых (как странно!) скамеек, мимо окон — уже потухших или еще нет — квартал за кварталом, все время вниз. Туда, где за каменным парапетом плещутся в темноте черные волны. Вдоль по набережной и дальше, где мокрые каменные ступени и можно спуститься. Такая уж сегодня ночь — самое время.

Туда, где — сегодня, сейчас! — возникает из молчаливой воды огромное, темное.

Оно растет, начинает закрывать небо, звезду за звездой, подступает все ближе… Пять метров до нижней ступени, три метра, метр…

Шагнуть?

Hе часто, лишь в особенные ночи, это поднимается на поверхность. Оно может объявиться в каком-нибудь озере, может пристать к берегу на модном курорте, проникнуть в акваторию морского порта или подняться вверх по речному течению.

Ненадолго, всего на несколько часов после полуночи. Сказочная Венета поднималась с морского дна раз в столетие, а это — оно, конечно же, появляется чаще. Ведь жизнь ускоряется.

И тем не менее, впереди достаточно времени, чтобы сходить туда и вернуться.

Просто так, посмотреть. Разве упустишь ты такую возможность?

Ты не сомневаешься, там все как раньше. Как в твоих смутных детских воспоминаниях. Только магазины открыты всю ночь, да разом снижены цены вспомни Венету! А в остальном как тогда. Ради чего ты и перешагиваешь невидимую в темноте полоску воды. Ставишь ногу на мокрый асфальт.

Здесь тоже фонари. И тоже тихо. И тоже кажется, будто никого нет… кроме…

Всмотрись. Кроме продавщиц в тускло светящихся магазинных витринах. Они дремлют за прилавками, облокотившись на весы, на кассовый аппарат, или просто положив голову на руки: так мал шанс, что придет ночной покупатель. Ты сказал бы, что шанс вовсе ничтожен, но они — даже во сне — немножечко верят.

Немножечко верить — единственное, чему они научились. Смотри, больше ты их уже нигде не увидишь.

Кроме сонных милиционеров, то там, то здесь подпирающих спиной шершавую стену.

Точно как ты их помнишь: в той же форме, с таким же гербом на фуражках. Только лица быть может другие, в темноте плохо видно. Остальные подробности можно разглядеть в электрических отсветах или просто угадать, а вот лица…

В эту ночь, когда любой товар стоит копейку, лишь газированная вода без сиропа да спички сохранили свою настоящую цену. Ты открываешь дверь первого попавшегося магазина (пружина беззвучно растягивается и так же беззвучно сокращается у тебя за спиной), идешь вдоль прилавка, скользя глазами по скудному выбору электротоваров на полках и по однообразной шеренге бумажных табличек, надписи на которых одинаковы, как близнецы — «1 коп.», «1 коп.», «1 коп.»…

У тебя дома где-то завалялось несколько «единичек». Да что там, в кошельке до сих пор околачивается погнутая ''двушка'' — с тех времен, когда ее еще можно было использовать как телефонный жетон. За ''двушку'' тебе продадут все что угодно, да еще выдадут новенькую блестящую «единичку» на сдачу. Кошелька у тебя при себе разумеется нет. Hо ты об этом даже не вспоминаешь.

Мимо, мимо. Автомат с газированной водой и — забытое, сказочное смирно стоящий на полочке граненый стакан. Внутри автомата горит только одна лампочка, та где написано «вода без сиропа». Там где, ты помнишь, должна быть другая надпись, «с сиропом», темно. Вода с сиропом и раньше, бывало, заканчивалась. Или лампочка перегорала. Сейчас там бы тоже написали «одну коп.» вместо трех. Hо лампочка не горит, и поэтому автомат в точности такой, как когда-то.

В земле под автоматом, ты знаешь, можно отыскать эти «коп.». И расплатиться за что-нибудь, хотя бы за воду. Лучше бы принести деньги с собой, но наверное можно и так. По крайней мере, тебе так кажется, а ты удивительно много знаешь сейчас. Hе только сейчас, конечно; ты удивительно много знаешь всегда. Только здесь ты очень ясно начинаешь сознавать этот факт. Ты очень много знаешь — про них. Наверное, больше, чем они сами.

Да что они знают?! Что время от времени по ночам поднимаются где-нибудь из воды и пристают к ближайшему берегу? Сидят и ждут покупателя из внешнего мира, который принесет им в уплату за что-нибудь монетку, и тем самым расколдует их ночной утопленный мир? Монетку, сменившую от лежания в земле (вот где их наверное много) бронзовый блеск на черную прозелень… Где-то среди развалин их городов, на которых нарастают потихоньку новые наслоения жизни. Интересно, а здесь (вон, проходят по улице дети, в темных пионерских галстуках поверх белых рубашек; и что они только делают ночью на улице?) здесь можно встретить себя?

Да. Ты знаешь больше.

Те, кто растет теперь на ушедших глубоко в землю мелких монетках, ржавой арматуре, осколках битого кирпича, на плотно утрамбованных развалинах прошлого — они ничего тут не узнали бы, ведь они никогда здесь не рождались, не благодарили на уроках Партию за свое относительно счастливое детство, не просыпались на первое мая в радостном возбуждении, предвкушая поход с зажатыми в кулаке на ниточках воздушными шариками… не воздушными, на самом деле, не рвущимися вверх, нет, шарики клонились набок и даже норовили при случае свалиться под ноги, ну да это все мелочи… Что бы они сказали, оказавшись посреди всего этого?

Впрочем, откуда им знать, что нужно встать ночью с постели и спуститься к воде?

В принципе тебе ничего бы не стоило носить на шее продырявленную монетку. Тут ее бы обязательно приняли. Или порыться под давешним автоматом с газировкой. В принципе, все можно. Еще даже сейчас. Hо что-то тебя останавливает. Знаешь, что именно?

Это там ты прагматичная приземленная личность, там ты можешь сколько угодно избегать разговоров о мистике и сверхъестественном, а тут — тут ты все знаешь и можешь понять. Даже себя.

Ты идешь дальше, тем же обманчиво-неторопливым шагом, но уже точно зная, куда.

Мимо однообразных хрущевок с темными окнами, мимо освещенного одноэтажного здания с вывеской «продовольственный магазин» (успеваешь разглядеть через окно треугольные молочные пакеты красно-синей расцветки, шеренгу белых кефирных бутылок с ностальгическими крышечками цвета, как теперь сказали бы, зеленый металлик, горку плавленых сырков «Дружба», пирамиду из спичечных коробков), мимо угадываемой в тени бочки с квасом, за которой дремлет простая советская девушка, дальше… мимо забора, изолирующего замороженный на неопределенный срок железобетонный скелет (и правильно, кто же теперь его разморозит?), мимо автобусной остановки (интересно, на талончике все еще напечатана большая жирная тройка, или вместе с ценой они заменили и надпись?), мимо очередных хрущевок, через детскую площадку, исчерченную классиками и завешанную оставленным на ночь бельем, прикрепленным к веревкам деревянными прищепками (теми самыми из которых можно было мастерить самострелы), дальше, дальше, дальше…

Hе правда ли, странно: здесь тоже есть набережные. Ты подходишь, наклоняешься, упираясь локтями в бугристый каменный парапет. Смотришь вниз, туда где сквозь толщу воды угадываются тени. Это не важно, что темно. Такое — увидишь. Знай только смотри.

Закаменевшие бритые затылки. Бушлаты и ватники на сутулых плечах. Медленно покачивающиеся из стороны в сторону фигуры — много, очень много; столько, что за ними не рассмотреть дна. Основная движущая сила всего, что тут есть.

Даже в такой подводной после-жизни они продолжают держать на своих шеях… все это. Благодаря им горят по ночам витрины, ожидая пришельца, который решится что-то купить. Так оно и появляется из подводных глубин в сиянии фонарей и пыльных витрин, как будто кругом не вода, а плотный, загустевший от времени (или от его отсутствия?) воздух. Быть может, им и вовсе без разницы, чем дышать — тем, которые все еще дышат. Тем, которые лелеют надежду выбраться из своего полуподводного царства. Хоть когда-то, пусть через сотню лет. Hе может же быть, чтобы за сто лет не нашлось ни одного подходящего человека? Имеющего чем, а главное, готового заплатить.

А те, с затылками, покачивающимися под ленивой волной, едва ли о чем-нибудь думают. Чем могли они согрешить так страшно, чтобы их души томились тут в безвременьи, толкая на поверхность ушедшее в небытие государство? После того, как это государство при жизни всеми средствами выбивало из них то же самое?

Чем?

Нет, конечно они не живут. Hо ведь их, этих призраков, миллионы. Более чем достаточно для того, чтобы следовать дорогой Венеты.

Ты очень четко себе представляешь, как заходишь в магазин, хлопнув облезлой подпружиненной дверью (девушка за прилавком поднимает голову и ее глаза одаривают тебя смесью удивления и надежды, потрепанной и на редкость унылой), шагаешь к прилавку, тычешь куда-то пальцем и говоришь: «Вот!» Разжимаешь ладонь, и потемневшая старая монетка тихо звякает о прибитое гвоздями пластмассовое блюдце. И мир вздрагивает.

В абсолютной тишине продавщица протягивает тебе какую-то невзрачную картонную коробку — потом рассмотришь, если захочется. Ты берешься за грубый картонный край, а ладонь продавщицы накрывает блюдце с монеткой.

Все вокруг заполняется нарастающим шорохом. Как будто это топот бесчисленного тараканьего воинства, возвращающегося в покинутые некогда земли. Как будто…

Как будто проносится порыв ветра, сметая копеечные ценники, разметав волосы девушки за стойкой, дохнув давно здесь позабытым.

Ах, какая отчетливая картина! Только вот… куда денутся остовы незаконченных строек? Hе здесь, а там, где жизнь продолжалась все это время. Что станет с надгробиями тех людей, которые все еще бродят где-нибудь здесь в темноте? Что еще будет трещать и ломаться, освобождая место вернувшемуся прошлому? Может, этот предполагаемый шорох — на самом деле заглушенный треск? Прислушайся!

Место ведь не было свободным, нет. Все это время оно было занято. Вот по этому ''занято'' синие бритые мертвецы в мокрых бушлатах и поволокут свою Родину, словно репинские бурлаки, и будут сминаться каменные стены, будут раскатываться в блин жестянки заполонивших улицы подержанных иномарок. А люди?

И люди будут — вместе со стенами…

Становится страшно?

Может когда-нибудь найдется — герой? идиот? кто? А ты боишься, несмотря на всю свою благодарную детскую память. Там, в прошлом, оно еще было живое, а здесь?

Да, утром ты, бродя по улицам, опять увидишь живые лица, постаревшие и растерянные, как положено после такого пробуждения. И все здешнее, залитое Солнцем и высыхающее после долгого подводного плавания. Наверное, увидишь.

Только ведь до утра еще будет ночь. Ночь.

А тебе ли не знать про Ночь СССР?

* * *

Одинокие фигурки в ночных рубахах и пижамах движутся, словно лунатики, по примолкшим городским улицам. Сначала — туда, а позже — обратно. И ты, и ты…

Сначала ностальгически сжимающие в кулаках бронзовые кружочки с серпасто-молоткастой Землей, а потом точно также несущие их обратно.

«Hу что, дружище, пошли?» — говоришь ты себе. И поворачиваешь. Когда-то еще придется увидеться…

День СССР

А бывает и так, что утром, сразу после рассвета, или вечером, на закате, когда солнце и горизонт тонут друг в друге — покажется среди огненного зарева кавалькада, неспешно плывущая по каким-то своим небесным делам.

Сосредоточенные молчаливые всадники в алых шинелях и шлемах. И кони тоже кажутся красными. Говорят, красных коней не бывает… может, это солнце окрашивает их в такой цвет? Да, на самом деле, кони, шинели и шлемы могут быть белыми. Разве что пентаграммы на шлемах должны быть красными. Определенно.

И… лучше все-таки наблюдать это утром.

Как-то раз один парень объявил своим знакомым, что идет искать СССР. Совсем недавно, года два назад. Представляете? Знакомые сначала смеялись, а потом, обнаружив, что он, парень этот, действительно собирается куда-то идти, потребовали объяснений. И вот что он объяснил.

Вот мы родились вроде бы в Советском Союзе, говорил он, а что мы из него помним? Перетрясите свои детские воспоминания. Hе правда ли, там много хорошего, причем такого, какое сегодня не найти? Вспомните, сколько было вокруг душевных людей, вспомните, в какие добрые вещи мы тогда верили. А какие у нас тогда были замечательные пустяковые проблемы! Hе говоря уже о том, что нас обычно не пытались убить, ограбить или похитить для выкупа (а теперь некоторых, говорят, очень даже пытаются).

Представили? А теперь отвечайте: где все это сейчас? Скажете, там тоже хватало жестокости, несправедливости, злобы? Hу, это-то добро никуда не пропало. Его вокруг навалом, только выйди на улицу или включи телевизор. Я был бы не против, если бы оно куда-нибудь запропастилось, но оно, наоборот, приумножилось. А то, что я любил, то, по чем я тоскую — куда оно подевалось?

Это звучало достаточно тривиально, но он делал из собственных излияний исключительный вывод: если лучшее, что было в моем прошлом, куда-то пропало, значит я пошел его искать. Где? Да везде. Буду подходить к разным людям и спрашивать: «СССР не видали?»

Так он и делал. Встречные крутили пальцем у виска, а он в ответ подробно разъяснял свою путанную теорию. Некоторые особо наивные пытались объяснить, что, поскольку СССР не пропал, а развалился, искать его бесполезно, и получали резонный ответ: «Я знаю, что он развалился, но мне весь и не нужен — только то, что я, потеряв, продолжаю любить».

И нечего было даже пробовать взывать к его разуму, говорить, что чувство защищенности и светлых перспектив, к которому его так тянет, на самом деле прерогатива не столько исчезнувшего ныне государства, сколько мировосприятия ребенка, заботливо оберегаемого близкими от острых углов окружающей реальности, ребенка, которым он был тогда, до развала Союза. И что в сладкой лжи, которой его тогда пичкали, проку меньше, чем в правде, пусть даже горькой. Бесполезно… Он и сам прекрасно все понимал, но ценил свое благородное помешательство выше, чем опостылевшее здравомыслие.

Потом он куда-то запропал, как случается запропасть многим людям — не так уж редко мы снимаемся с насиженных мест. И друзья ничего не знали о нем, и даже завели обыкновение говорить «Видно, нашел СССР», когда кто-нибудь вдруг исчезал на несколько дней. Пока однажды не получили письмо. Небольшое, в обычном почтовом конверте, без обратного адреса (лишь торопливый зигзаг перечеркивал пустые типографские линии). А в письме…

Я нашел, говорилось в письме. Посрамитесь, неверующие. Он есть, и я есть, и мы вместе, и это так классно, что вам и не снилось. Хотите подробностей? Что ж, как стемнеет, приходите завтра на обрыв, и если не сомкнете глаз до утра — непременно узнаете.

В конце письма стояла четкая разборчивая подпись.

Поздно вечером они действительно взяли с собой термосы с кофе и пошли на тот самый обрыв — излюбленное место встречи еще со школьных времен. И, никого не встретив, просидели всю ночь, до утра. Знаете, есть такие обрывы, где вверху можно сидеть, а внизу — луг, река или песчаный карьер, так что утром получается самое настоящее море тумана. Вот в таком месте они встретили рассвет. И только когда встретили… Один заметил и показал остальным. Без всякой задней мысли, просто спросил: а что там на облаках мельтешит?

Тот, что жил ближе всех, притащил из дому полевой бинокль — трофейный, дедов, еще с военных времен. И бинокль, будучи наведен на небесное мельтешение, показал крошечных красных всадников, несущих небесный дозор. Как положено, в шинелях и шлемах.

Потом второй принес оптику посильнее — очень уж странным получилось видение, даже для фата-морганы. И в оптику посильнее удалось разглядеть алые одно- и двухэтажные домики среди парков и площадей, крошечные прогуливающиеся фигурки и даже алую площадь с алым монументом, указывающим куда-то за горизонт.

А в самом конце, призвав на помощь телескоп из школьного кабинета астрономии (третий как раз работал учителем), они разглядели своего пропавшего друга.

Тот, с ног до головы огненный от лучей восходящего солнца, ехал на велосипеде посреди своего небесного чуда, вверх ногами (видно, благодаря телескопу) и с пухлой пачкой свежих газет, торчавших из разношенной почтовой сумки. Ехал, таинственно блестел стеклами очков и улыбался.

* * *

Вот так и выходит. Черный призрак бродит в вечной ночи, алый призрак приходит и уходит вместе с солнцем. А мы, невозвращенцы, полюбившие некогда полуангела-полувампира — в который раз? — мы здесь, и не даром. Hо иногда чего-то так не хватает…

Днем мы обо всем забываем, делаем вид, что занимаемся обычными делами. Нам нет нужды смотреть ни на закат, ни на рассвет, ни караулить каждую ночь на набережной, мы и так в курсе всего, что там происходит. Разве только иногда выбираемся под звездное небо или запрокидываем голову, чтобы проводить уходящее светило. Впрочем, нет, на закате обычно не смотрим. Лучше утром, когда впереди день с кучей дел: есть надежда, что к ночи память притупится.

Ночью, когда все, привязывающее тебя к земле, засыпает, и ты остаешься с собой один на один…

Мы привыкли делать вид, что привыкли, иногда нам удается убедить даже себя…

Да и правда ведь — раз мы все еще тут, держим мир, как атланты, и никто из бродивших ночью с монеткой в руке так с ней и не расстался… Ведь правда?

Только в недоброй памяти булгаковский сумеречный час налетает иногда тоска — поди ее, зеленую, пойми. И если в этот момент ты, бедняга, не спишь, приходится лежать, или сидеть, или что у тебя там получится, и терпеливо молчать.

А в остальном ничего…

Content

Европиан Петер
НОЧЬ И ДЕНЬ СССР

Ночь СССР

День СССР