Европиан Петер

НОЧЬЮ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ

Помещение кафедры. По причине задернутых штор и позднего времени можно разглядеть только стандартную мебель и троих мужчин, рассевшейся на ней в хищных позах — видно строящих недобрые планы. Hа мужчинах черные балахоны и черные же квадратные академические шапочки с кистями сзади. По ходу обсуждения планов мужчины пьют из тонких стеклянных стаканов. Жидкость в стаканах ярко-зеленая, она пузырится, флюоресцирует и отбрасывает на окружающие предметы зеленые отсветы.

Один из сидящих говорит:

— Студент, не сдавший в срок сессию, приступив после каникул к занятиям, обнаруживал себя оказавшимся в своем собственном прошлом и был вынужден повторно посещать лекции, выполнять лабораторные работы и все такое прочее. Разумеется, так оно происходит и сейчас, но… Да, многие, оказавшись в такой ситуации, расслаблялись, будучи уже знакомы с преподаваемым материалом существенно лучше своих сокурсников, живущих данный период жизни впервые… Бывали и такие, кто учился в одном семестре целых три раза, развлекаясь и ни о чем не думая… Hо рано или поздно каждый осознавал, что нет ничего тоскливее, чем жить по одной и той же изъезженной колее в одном и том же до чертиков знакомом времени. И тогда, как и было задумано, студент брался за ум и сдавал наконец сессию в срок. Или отчислялся. В результате мы имели абсолютную успеваемость, а обществу защиты животных было впервые не к чему придраться с тех пор, как парламент отдал студентов им под опеку. Hо согласитесь, коллеги, с некоторых пор эта методика бог весть почему пробуксовывает. Поэтому я предлагаю…

Вдруг исчезают все звуки, а фигуры мужчин начинают жить ускоренной жизнью, запущенной к тому же в обратную сторону, как если бы кто-то включил перемотку назад. Продолжается это очень недолго, и скоро все приходит в норму, движения приобретают естественную скорость, снова появляется звук. А зрителю, если конечно таковой существует, становится ясно, что виденная им хроноаномалия скорее всего дешевый прием, призванный привлечь его внимание к происходящим событиям. Между тем события развиваются.

Профессор Страшенсон, первый из троих собеседников, делает зеленый пузырящийся глоток, некоторое время побулькивает проглоченным внутри организма, а потом произносит:

— У нас конечно тоже были бездельники. Чего стоил только… как же его… такой кучерявый… чуть не просидел три года в первокурсниках… Hо ведь осознал. Да, половину второго года опять валял дурака, но на четвертом семестре, когда впереди замаячил еще один второй курс, все-таки взял себя в руки.

Неизвестно откуда возникшее пятно света, бледное, похожее на зайчик от зеркала, высвечивает сначала зеленую жидкость (в дополнение к ее естественной флюоресценции) а потом — темный профессорский лацкан и на нем табличку с профессорской же фотографией. Кроме фотографии на табличке написано: «У. Страшенсон, профессор». Надпись довольно мелкая, но ее трудно не прочесть, потому что при первых звуках профессорского голоса табличка попадает в кадр и назойливо остается в крупном плане до конца реплики. При этом план с табличкой слегка подергивается в такт профессорским словам. Когда произнесено слово «руки», табличка выходит из кадра, давая понять, что Страшенсон закончил говорить. Далее она появляется лишь эпизодически как мелкая деталь. То же касается и табличек остальных собеседников.

— А ведь я его помню, — говорит второй собеседник, профессор Ужасенсон. Действительно, кучерявый… только ничего он себя в руки не брал. Половина вашей группы ему его варианты решала… А с третьего его все равно отчислили.

С таблички «В. Ужасенсон, профессор» таинственный зайчик переходит на зеленый пузырящийся стакан у губ профессора Ужасенсона, а потом на профессорский кадык, совершающий глотательные движения. Слышны булькающие звуки.

— Как же это его отчислили, если студентами уже занималось общество защиты животных? — спрашивает третий собеседник. Его табличка утверждает, что перед нами «профессор С. Чудовищенсон, профессор». Очевидно двойное упоминание слова «профессор» означает, что Чудовищенсон является профессором и по должности, и по званию. Что до остальных двоих, то их таблички на этот счет хранят таинственное молчание.

— Он сам себя отчислил, — отвечает Страшенсон. — Потому что папа подарил ему бензоколонку.

— Мда… — невразумительно произносит Чудовищенсон и булькает зеленой пузырящейся жидкостью.

— Hо вообще-то отношение к учебе было не то, что сейчас, — поддерживает Страшенсона Ужасенсон. — Гораздо, гораздо серьезнее.

Вместо сидящих впотьмах профессоров перед предполагаемым зрителем появляется коридор, по которому прохаживаются молодые люди, нагруженные конспектами. Основное их скопление — возле неприметной деревянной двери, за которой по всей видимости что-то сдают. Рядом с дверью стоит прилизанный молодой человек в клетчатом пиджаке и очках в круглой оправе. Он как бы мимоходом смотрит в кадр и отворачивается, а затем вместо коридора появляются профессора и светящиеся зеленым стаканы.

— И ведь, казалось бы, как хорошо все было устроено! — восклицает ободренный Страшенсон. И далее, попав в родную колею, начинает читать коллегам лекцию, в которой они, конечно же, ничуть не нуждаются, но тем не менее вежливо слушают, прикладываясь к зеленому и побулькивая. Собственно, предполагаемый зритель нуждается в ней не больше профессоров, потому что уже слышал ее в самом начале.

— Студент, не сдавший в срок сессию, приступив после каникул к занятиям, обнаруживал себя оказавшимся в своем собственном прошлом и был вынужден повторно посещать лекции, выполнять лабораторные работы и все такое прочее. Разумеется, так оно происходит и сейчас, но… Да, многие, оказавшись в такой ситуации, расслаблялись, будучи уже знакомы с преподаваемым материалом существенно лучше своих сокурсников, живущих данный период жизни впервые… Бывали и такие, кто учился в одном семестре целых три раза, развлекаясь и ни о чем не думая… Hо рано или поздно каждый осознавал, что нет ничего тоскливее, чем жить по одной и той же изъезженной колее в одном и том же до чертиков знакомом времени. И тогда, как и было задумано, студент брался за ум и сдавал наконец сессию в срок. Или отчислялся. В результате мы имели абсолютную успеваемость, а обществу защиты животных было впервые не к чему придраться с тех пор, как парламент отдал студентов им под опеку. Hо согласитесь, коллеги, с некоторых пор эта методика бог весть почему пробуксовывает. Поэтому я предлагаю…

Темное помещение сменяется подстриженным зеленым газоном, за которым маячит фасад явно университетского вида. Hа газоне сидят в разных фривольных позах студенты. У студентов длинные нечесанные волосы, преимущественно джинсовая одежда и пустые осоловелые глаза. Вокруг в изобилии наблюдаются окурки и банки из-под пива. Более-менее аккуратный студент, сидящий на переднем плане (неразбитые очки в круглой оправе, волосы стянуты в «хвост», рубашка застегнута на целых три пуговицы, а в руке вместо пивной банки бутылка от пепси-колы) очень похож на прилизанного очкарика из прошлой вставки. Он мимоходом смотрит в кадр, потом бросает еще один, более сосредоточенный взгляд, а потом его сменяет темная комната с профессорами.

Hу, — перебивает профессор Чудовищенсон, — если не истоки, то хотя бы непосредственные причины пробуксовки достаточно очевидны и, я бы сказал, по своему фатальны. Современный студент, к сожалению, в своем большинстве настолько социально инертен, ведет такое бездумное, хаотичное, даже растительное существование, что не всегда может отличить день вчерашний от дня сегодняшнего. И, при таком подходе к жизни он действительно расценивает возвращение в прошлый семестр как благо, как своего рода вечную молодость.

— Да, — соглашается Ужасенсон, — вероятно при их образе жизни завтра и вчера действительно мало отличаются друг от друга. Только что же тут сделаешь, когда мы связаны по рукам и ногам? И потом, все не так плохо, в каждой группе есть три-пять человек, действительно заинтересованных в получении образования.

— Hо по сравнению со старым добрым временем три пять человек — это слезы! - восклицает Страшенсон. — Поэтому я предлагаю… То есть у меня есть идея, как с этим покончить.

— Сдается мне, коллега Страшенсон затевает над своими студентами очередной новаторский эксперимент, — говорит Ужасенсон. Его голос меняется со скучного на оживленный.

— Похоже, он уже пришел в себя после последнего приговора. И если мы правы, и полгода работы истопником ничуть его не изменили…

— То… — вторит Чудовищенсону Ужасенсон и потирает руки в предвкушении грядущего развлечения.

— Коллеги, коллеги, — возражает Страшенсон. — С меня вполне хватило, тем более что попав в категорию рецидивистов, от общества защиты животных будет не так просто отделаться… Hо, вы знаете, котельные — неплохое место для размышлений. Кажется, я действительно придумал выход, который покончит с кризисом в системе высшего образования.

— А в итоге все опять сведется к опытам над студентами, — бормочет Чудовищенсон. Hо кроме недовольства в его голосе слышится и удовлетворение тоже.

— И я не могу, — говорит Ужасенсон. — У меня тут были проблемы с заочницами… Главное, они напросились, а на вид все равно поставили мне… Да и коллега Чудовищенсон, помнится, не так давно был отмечен…

— А идея у меня проста как пробка, — сообщает Страшенсон. — Вы будете слушать?

— Hу? — спрашивает Ужасенсон.

— Hу? — вторит ему Чудовищенсон.

— Пусть при повторном прохождении семестра затраченное время изымается из биологического срока студента! Тогда двоечники будут быстрее стариться, и это или подстегнет их к прилежным занятиям, или они наконец по-настоящему повзрослеют и поймут, что нельзя вечно валять дурака! — в голосе Страшенсона звучат победные нотки.

— Хм… — задумчиво произносит Чудовищенсон.

— А как провести это через совет? — спрашивает Ужасенсон.

— Hу, — неопределенно отвечает Страшенсон, — один-то голос в совете у нас будет автоматически… — при этом «профессор Чудовищенсон, профессор» важно кивает; очевидно среди присутствующих член совета именно он. — Hу и, в конце концов, членов совета обществу защиты животных защищать никто не вменял.

— А полиции? — спрашивает после паузы Ужасенсон.

— А кто будет жаловаться? — отвечает вопросом на вопрос Страшенсон. Может, наоборот, нам все скажут спасибо. Кстати, коллега Ужасенсон… ведь ваш электронный убеждатель так и не был разобран на запчасти после инцидента с заочницами?

Ужасенсон мямлит что-то насчет того, что все выглядит слишком просто, чтобы сработать. По его лицу отчетливо видно, что электронный убеждатель свеж и полон сил.

— Неужели история с убеждателем докатилась до котельной? — удивляется Чудовищенсон.

— У меня свои источники, — самодовольно ухмыляется Страшенсон. И добавляет:

— А когда у нас заседает совет?

Чудовищенсон достает из кармана записную книжку и в свете плещущейся на дне стакана зеленой субстанции пытается что-то прочесть…

Солнечный зайчик неизвестной природы опять появляется в кадре. Скользнув по записной книжке Чудовищенсона, он перемещается в сторону и тянет кадр за собой. Теперь профессора сидят где-то в стороне, а в кадре оказывается тумбочка с несколькими картонными папками (должно быть, студенческие курсовые или рефераты) и двухлитровой пластиковой бутылью. Hа дне бутыли флюоресцирует знакомая зеленая жидкость.

Кадр мгновенно сменяется, демонстрируя уже знакомого молодого человека (на этот раз без очков, но зато с обнаженным торсом и одеялом, закрывающим нижнюю половину тела). Молодой человек сидит в кровати оторопело оглядывается по сторонам. У него всклокоченные волосы и перепуганные глаза. А вот и знакомые очки — лежат рядом с кроватью. Хозяин очков растерянно моргает, и изображение опять сменяется темнотой.

Появившийся зайчик высвечивает из темноты тумбочку и часть этикетки на баллоне с зеленой жидкостью, и одновременно слышен голос Чудовищенсона, произносящего: «Похоже, шестнадцатого…»

Hа видимой части этикетки написано: «Напит… слабоал… гази… Зе…».

Content

Европиан Петер
НОЧЬЮ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ