Марк Даниэль Лахлан

Песнь валькирии

В гневе на английских баронов Вильгельм отдал приказ, чтобы все зерно, крупный скот, имущество и запасы провизии были сожжены дотла и на всем Севере ни у кого не осталось средств к существованию. На эту землю пришел такой голод, что более 100 000 человек, молодых и старых, умерли от истощения. Я всегда восхищался Вильгельмом в своих записях, но эти действия вызывают у меня лишь осуждение.

Ордерик Виталий

Я преследовал ее коренных жителей без всякой причины, будь то благородный или простолюдин. Я жестоко подавлял их. Многих я несправедливо обездолил; великое множество, особенно в графстве Йорк, погибло из-за меня от голода и меча.

Вильгельм Завоеватель

Глава первая

Опустошение севера

Была зима, и заснеженная земля расцветала пятнами пролитой крови. С выступа заледеневшего холма она видела, что огонь уже подобрался к ближайшей деревне. В бледно-голубое небо, словно гигантские когти, тянулись четыре извилистых языка дыма. Закатное небо заволокло дымкой, и она почувствовала во рту привкус дальних, уже догоревших пожаров. В одну из прошлых ночей она приняла доносившиеся издалека вопли за крики чаек, прилетевших с моря, которого ей никогда не доводилось видеть.

Когда-то она спрашивала о море у деда, великого путешественника, прибывшего из Дании вместе с королем Кнудом; он сказал ей, что море — это огромное, грязное серое чудовище, которое убивает людей, змея, опоясавшая своими кольцами весь мир, и каждому, у кого есть хоть капля здравого смысла, лучше держаться от него подальше. Норманнские воины, захватившие лежащую внизу долину, прибыли из-за моря, но не того, из-за которого пришли ее северные предки.

Норманны двигались вперед упорно, словно лавина. С самого рассвета она видела, как везде на их пути, будто черные флаги, от горящих домов вздымаются перья дыма. Чтобы выжить, Тола должна была убегать. У нее не было выбора.

Она промерзла до костей, но даже с этого расстояния могла чувствовать, что делают убийцы там, внизу. Она представила себя одним из них, ощутила, как разогрелись от тяжелой работы ее руки, как еще теплый труп животного, лежащий у ее ног,

и пожирающий все вокруг огонь наполняют ее тело радостью. На мгновение она почувствовала, что проникла в мысли норманнского воина — одного из них, настоящего либо воображаемого, — но настолько ярко и отчетливо, что он вполне мог быть настоящим. В нем был не только воинственный дух, но и лихорадочно-путаные мысли обычного человека. Он видел, как срубили под корень яблоню старой Нотгиз, как перерезали ее поросят, как люди, умирая от голода, приползали обратно, чтобы лизать их вмерзшую в ледяную землю кровь. Скованные морозом деревья и земля быстро тупили топоры, и приходилось часто натачивать их.

Видел он и то, как поля засыпали солью из раздутых повозок, следовавших за рядами воинов, а колодец отравили дегтем и трупами сыновей Нотгиз. Норманн знал, что соль — это лишь символический жест, но он был необходим для того, чтобы будущие повстанцы поверили: их земля будет бесплодной еще тысячу лет. Когда догорит ее дом и вместе с ним все имущество, он пустит своих людей вперед, а сам направит коня назад и галопом вернется, чтобы застать ее, выкапывающую спрятанное в земле зерно. Он знает все их хитрости. И только потом он уедет окончательно, а она, прежде чем умереть, постарается быть поближе к догорающему дому, чтобы согреться его последним теплом. Но ему нужно спешить. До конца дня эта сцена должна повториться еще раз. Он разыграл ее уже девятнадцать раз. Иногда он оставлял кого-нибудь в живых, чтобы тот, умирая, источал животный ужас до тех пор, пока не окоченеет. Иногда нет. Кого убить, а кого оставить в живых — этого не объяснишь разумом, это вопрос чувств, говорил он своим людям.

Она слышала, как слова отдаются эхом в его голове. Если бы он сказал их ей в лицо, она бы не поняла его языка, но где-то там, внутри ее разума, слова обрели бы смысл. Это был человек с суровым лицом, облысевший спереди, с крепкими сильными руками и большим животом. «Не оставить живой души от Йорка до Дурхема». А ведь это был весь мир.

Она пришла в себя и огляделась вокруг. Долина белела, словно маленькое шерстяное покрывало, которым бродячий шут прикрывает свои монеты на летней ярмарке. Сдернув покрывало, он покажет всем, что монеты исчезли. Мир менялся, он исчезал, чтобы переродиться. Когда это случится, в новом мире для нее не будет места.

Сколько же гам воинов? Чисел она не знала, но никогда не видела так много людей — даже на ярмарке в Блэкдейле. Их было больше, чем она когда-либо встречала, больше, чем она могла себе представить. Они пришли в долину, медленно ведя своих взмыленных коней сквозь бескрайние снега. Одна колонна с севера, другая с юга и третья из-за моря. Это была не западня и даже не окружение. Атакующим было все равно, остаются их жертвы умирать или убегают за горы. Смерть от пожаров или смерть от холода — в любом случае смерть.

— Да, — сказала она, хотя вопроса не прозвучало.

Человек, стоявший рядом с ней, должен был стать ее мужем. Хэлс. Он не был богат, хотя имел немного земли и несколько овец. Она была бедна, но достаточно красива, чтобы выйти за богача, — так говорила ее мать. За нее мог бы посвататься мужчина, владеющий пятью-шестью акрами земли. Она не хотела выходить за владельца пяти-шести акров. Ей нравился Хэлс. Весьма чувствительная, Тола могла проникнуть в мысли норманна там, в долине, и знала, что Хэлс был хорошим человеком. Она понимала его.

Ее проняла дрожь.

— Мы не можем оставаться здесь всю ночь, — сказала она.

Хэлс обнял ее, и она почувствовала его немой вопрос: «Что нам делать?» Он тоже был родом из Дании — его отец прибыл с королем Кнудом, чтобы стать здесь землевладельцем и вести хозяйство, поэтому Хэлс более склонялся к тому, чтобы доверять мнению женщины, чем коренной англичанин.

— Нам нужно подождать, пока они пройдут. А потом спуститься вниз и посмотреть, что там осталось.

Она видела, что он боится возвращения воинов.

— Им нужно всюду побывать. Для них это как охота. Какой мужчина не любит охотиться?

Он обернулся и жестом указал на небольшую пустошь за их спинами, которую окружали девять вертикально стоящих камней. Местные называли их «Девять дам». Считалось, что они оберегают долину. Сейчас они ничем не могли помочь.

Однажды в детстве солнечным утром, когда она поднималась на вершину холма, эти камни говорили с ней. Погода здесь была переменчивой, и в долину внезапно опустился серый туман — так быстро, словно день вдруг закрыл глаза. Блуждая в тумане, Тола оказалась среди этих камней. Сначала она вздрогнула от неожиданности, приняв их за людей, молча стоявших в тумане и глядевших на нее, но через миг поняла, что это просто камни. Она обошла вокруг них, пытаясь определить, куда ей идти. Последний был слегка повернут и своим углом указывал на утес Блэкбед и тропинку, ведущую к болотистой вершине холма. Оттуда шел крутой спуск вниз, она хорошо его знала. Туман холодил ей нос и щеки, шаль туго обхватывала тело, и Тола осторожно пошла вдоль изгиба утеса по направлению к мокрой пустоши на вершине.

Путь оказался труднее, чем она ожидала. Здесь, на вершине, шел небольшой дождь, но болото поглощало влагу. Сделав около двадцати шагов по влажной, чавкающей земле, она решила повернуть обратно, как вдруг под водой увидела его. Повешенный бог с почерневшей от долгого лежания в воде кожей, на шее обтрепанная петля, один глаз выеден, а другой, полуоткрытый, смотрит прямо на нее. Она оглянулась и сзади, за утесом, увидела девять камней — уже не камней, а восемь разъяренных женщин с копьями и щитами, вглядывающихся куда-то за долину. Где же девятая?

Перед ней возникло видение большой битвы на севере: лагерь викингов на берегу реки, неожиданно атакованных англичанами, чьи воинственные крики раздавались из-за холма. Без оружия и шлемов викинги пытались защититься от английского короля и его воинов.

А затем откуда-то издалека, из странной, белой от известняков земли, пришли другие люди — теперь она знала, что это норманны с их каплевидными щитами и бритыми головами. Король Англии со своими изнуренными воинами помчался на юг, им навстречу, и в каждом графстве, в каждой деревне к нему выезжали мужчины, чтобы присоединиться и освежить его воинство, хотя они вполне могли бы идти шагом или вовсе сидеть дома.

Даже Тола знала, что было целью норманнского короля. Она чувствовала, что он испытывает по отношению к своим кораблям: это было знакомое чувство, которое она часто наблюдала у молодых, — зависимость и возмущенный бунт. Король не мог отходить далеко от своих кораблей. В случае поражения ему будет нужен путь к отступлению, а его войску необходимо пополнять запасы. Он уничтожал захваченную землю и все ее плоды. Этот человек с большим животом и железной рукой шел по выступу скалы. Он был уязвим, заносчив и переполнен возбужденной воинственностью. Он пришел сюда в слишком холодную пору. Он боялся зимы, боялся быть королем на этой, им же разоренной земле, где с кашлем, гниющими ранами и обморожениями умирали в шатрах его воины.

Тола почувствовала холод в животе, и перед глазами возникло видение: два ворона, кружащие на фоне мрачного заката. Король Англии не будет слушать советов. Его разум утонул в кровавой трясине. Он даст бой норманнскому королю. Она знала, что мертвец в болотистой мути — бог, вселившийся в разум английского короля, чтобы привести его к гибели, и истории об этом люди будут передавать друг другу еще тысячу лет.

Она мысленно проникла в трясину, а затем, через разум этого бога, в пылающий город, где на руинах сражались два гигантских существа, похожих на тени. Одна тень была волком, другая — богом с петлей на шее, и они вечно сражались под холодным солнцем. Бог вдруг повернул к ней свой единственный глаз, и она увидела сияющие символы, выражающие все на свете, — как ребенок вырастает во взрослого человека, как теленок становится коровой, как море бьется о берег и берег отступает назад. Вокруг было столько света, сколько она никогда раньше не видела. А затем наступила тьма.

Брат нашел ее в воде, полумертвую, и отнес вниз, в деревню.

Брат. Где он там, на этой выжженной земле? Вместе с отрядом мужчин он ушел в лес, чтобы устроить засаду для норманнов. Это задержало их и дало ей время убежать. Теперь его не было в живых. Она представила, как собаки, чей вес был опаснее их зубов, повалили его на землю, слышала быструю тяжелую походку норманнского воина, приближавшегося к нему из леса. А потом ощутила удар кинжала под ребра.

Она остужала свои чувства с помощью холода, замыкая их подо льдом, под горячим желанием выжить.

— «Дамы» никогда не предлагали мне помощи, — сказала она Хэлсу.

Он еще крепче обнял ее, его руки дрожали от холода. Их согревали последние лучи солнца, пробившиеся из-за края холмов. Скоро им нужно будет идти и не останавливаться всю ночь, чтобы не замерзнуть на месте.

У Хэлса в бороде она увидела льдинки. А ведь не было ни ветра, ни дождя. Но даже без них она знала, что они не смогут провести ночь без укрытия.

Его глаза блестели от слез. Он был сильным человеком, и она никогда не видела его плачущим. Тола почувствовала: он хочет, чтобы она попросила помощи у «дам».

— Это противно воле Божьей. Так говорил священник.

Он вытащил нож.

— Это тоже.

— Орм и Инг Энд сделали такой выбор, — сказал Хэлс.

Он дрожал от страха, холода и отчаяния.

— Твой отец был северянином. Он бы сражался. — Она закуталась в плащ. — Ты не смог бы убить меня, Хэлс.

Он протянул ей нож.

— Сделай это сама, — сказал он. — Ты сильнее меня. Убей меня, а потом себя.

Она отвела глаза. Серебряная луна взошла и осветила долину — дымную, серую, с догоравшими пожарами и закатным небом на западе. Далеко от дома Альфреда снова вспыхнуло пламя. Норманны опять поджигали то, что осталось в деревне. Скоро они должны остановиться — хотя бы для того, чтобы позаботиться о своем ночлеге.

Внизу что-то засияло — кто-то высоко поднял меч, поймав отражение пламени от горящего дома. Издалека до нее долетел крик. Воины заметили их?

— Помнишь те стихи, что говорила Нана? О конце света?

Сурт придет с юга с карающим бичом,

Солнце богов войны засияет на его мече.

Скалы разойдутся, и гигантские женщины утонут,

Мертвых будет не счесть, и небеса будут расколоты.

Она перекрестилась.

— Это и есть конец света. Христос должен прийти, — сказала она.

— Так где же он? — спросил Хэлс.

Группа из шести воинов, казавшихся на расстоянии маленькими, как мыши, поскакала от горящей усадьбы по направлению к холму. Тола посмотрела на нож Хэлса — такой чистый, такой острый. Она была уверена, что клинок, отразив заходящее солнце, выдал их.

Бежать было некуда. Норманны сожгли все к югу от долины. Можно было укрыться в лесу, но это давало слабую надежду. Другого выхода не было.

— Я пойду к богам, — сказала Тола.

Она прошла вдоль гребня скалы к камням. В глубине души она знала ключ к тому, что сейчас искала. Боль. Отречение,

— Не останавливайся, Хэлс, — озабоченно произнесла Тола. — Беги вниз или иди со мной, но двигайся. Иначе ты умрешь.

Не нужно было быть очень чуткой, чтобы увидеть вопрос на его лице: «А ты?»

— У смерти уже была возможность взять меня здесь. Второй раз она меня не тронет.

Тола сняла шаль и положила ее на землю, затем сняла юбку и верхнюю рубашку и теперь стояла между камнями в рейтузах и нижней рубашке.

Хэлс ходил вдоль камней взад и вперед, вверх поднимались клубы пара от его дыхания. Они приняли решение, и он не хотел возвращаться к этому снова.

Позже Тола узнает, что в момент, когда вызываешь богов, все меняется: желание, чтобы они явились, превращается в желание, чтобы они не приходили. Она стояла, живая между мерзлых камней, и, испытывая невероятный холод, чувствовала свою человеческую природу и уязвимость. Она знала, кого нужно искать. У этих народов еще была своя вера и свои истории. По воскресеньям они взывали к Иисусу, а если он не приходил, они оставляли жертвы и послания на камнях своим богам и эльфам. Она знала заклинание и теперь произнесла его, дабы понять, что им с Хэлсом нужно делать.

Госпожи долины, смотрящие денно и нощно,

Слушайте — я пою вашу гневную песню.

Все было здесь, как всегда, кроме криков норманнских воинов внизу и шагов Хэлса вдоль ряда камней.

Слушайте — я пою вашу гневную песню.

Она повторяла это снова и снова, и смысл слов стал ускользать от нее. Гневная песня. Гневный певец. Она вспомнила старые слова. Вотан. Один, как звала его семья Хэлса. Смерть в его шлеме, смерть в его петле, в водах трясины. Ногти его почернели, кожа задубела. Хэлс продолжал мерить шагами пустошь. Она чувствовала его страх, как свой собственный, у нее скрутило живот, и она ощутила позыв испражниться. Затем это ощущение утихло и она еще больше замерзла.

Как долго она была там? Всегда.

Она была камнем, хранящим долину. Ее сестры стояли рядом, глядя вниз и протягивая к небу темные крылья.

Вдруг она услышала знакомое имя. Валькирии — так называл их ее отец.

«Подбирающие убитых. Темнее туч, они осматривают землю…»

У нее появилось ощущение полета, огромных крыльев, рассекающих небо: крыльев ли, теней — она не могла сказать точно. Она слышала крики воронов, холодный ветер бил ей в лицо.

Ее тряс Хэлс. Он пытался сказать ей, что сюда идут враги.

В небе сиял огромный полумесяц, но здесь, на холме, стелился туман.

Она возвышалась над ним и видела, как головы всадников появляются из тумана, словно они плывут по озеру. Тела коней плыли в тумане, как огромные рыбы в мутном море, а перед ними неслись копья всадников.

— Что будет отдано нам? — спросила одна из этих странных женщин голосом, грохочущим, будто комья земли, сыплющиеся на крышку гроба.

— Но мне нечего дать!

— Тогда тебе нечего хотеть.

— Помогите мне одолеть тех, кого я ненавижу.

— Цена высока.

— Я заплачу эту цену.

Она была на земле и в небе одновременно. Всадник издал клич и сказал что-то на странном наречии. Он увидел их и повернул к ней, обнажив меч.

Он сказал что-то еще, и она услышала в его словах радостное возбуждение. Ему было приятно найти здесь молодую женщину.

На поверхность тумана легли лунные тени, и эти тени были крыльями гигантских птиц — или существ, подобных птицам. Что-то темное пронеслось прямо над ней, и она, повинуясь инстинкту, закрыла лицо руками. Всадник неспешно слез с коня. Он сжал рукой ее горло, но ей казалось, что она видит себя во сне.

Он разорвал на ней рубаху и толкнул ее, повалив на землю.

Из тумана, словно маска смерти, возникло женское лицо — черная, как деготь, кожа, золотая коса, свисающая к петле на шее. В одной ее руке был щит, в другой — огненно-черное копье, а за плечами — крылья, как у гигантского ворона, но из лунного света и теней. Она выкрикнула одно слово: «Один!» — и Тола знала, что это имя означает смерть.

Черное копье тенью метнулось к норманну, чтобы нанести ему удар. Воин упал спиной на мерзлую землю, и женщина, вытащив острый черный нож, последовала за ним. Она схватила его за волосы и сильным движением обезглавила. Затем передала голову Толе, и девушка восприняла ее как прекрасный дар, волшебный цветок. Но ей все еще казалось, что она парит над этой схваткой и смотрит вниз, прижимая отрезанную голову к груди.

Фигуры то появлялись из тумана, то снова исчезали, чтобы явиться в другом виде — в облике женщин, летящих на черных крыльях или спускавшихся на землю на конях из теней и тумана.

Норманны, размахивая мечами, метались во мраке, словно загонщики, направляющие уток туда, где их ждут стрелы и камни из пращей. Она увидела, как один из них был поднят прямо из седла и взмыл вверх, в холодный водоворот. Норманны издавали тревожные крики, лошади панически ржали. Один из всадников вскрикнул — его конь кинулся назад и, встав на дыбы, опрокинулся. Другой норманн размахивал мечом над головой, словно сражался с воздухом. Он тоже упал, хотя она не видела, что выбило его из седла.

Вокруг хлопали крылья, словно в окна билась свирепая буря. Кони хрипели, воины выкрикивали проклятия, а бросающиеся на них женщины издавали свои воинственные кличи.

Вотан! Один! Гримнир! Эти имена звучали в ней, словно завывание ветра в долине, и она знала, что они означают: «Ярость». «Безумие». «Смерть».

Одна из женщин подняла копье вверх и в экстазе издала вопль, а ее конь заржал, топча тело упавшего норманна.

Тола позвала Хэлса, но его нигде не было видно. Из всех норманнов осталось только двое. Один из них увидел ее, и его конь двинулся к ней по склону.

Она снова вернулась в себя, и уже была не в небе, а на земле, прямо под копытами его коня, беззащитная и испуганная, наполовину скрытая туманом. И вдруг спину всадника пронзили две стрелы. За выступом скалы она заметила мужчину — в тумане были видны лишь неясные очертания его силуэта. На голове его была медвежья шкура — так делали некоторые войны ее отца, надеясь, что в бою им передадутся качества этого дикого зверя.

Конь двинулся на нее, таща убитого всадника, застрявшего в стременах. Он обдал ее своим теплым дыханием. Она обернулась и, утратив равновесие, упала на холодную землю. Человек в медвежьей шкуре ринулся к ней. Над ним подобно горящим искрам, вьющимся в клубах дыма, кружили грозные женщины. Затем с хлопаньем крыльев и безумным конским хрипом они поднялись над туманом, словно готовясь к атаке.

Из долины поднимался вой — долгий, похожий на звук рога, зовущий стадо домой, и она невольно обернулась. В этом вое она услышала голоса людей, переживших смертельное горе, — матерей, потерявших детей, отцов, нашедших свои семьи убитыми, стариков, окаменевших перед обгоревшими руинами своих жилищ.

— Волк уже на холмах, — заговорила одна из мертвых сестер. — Дар за дар. Твои враги мертвы.

Все они, с их лицами цвета болотной трясины, с петлями на шеях, с крыльями и копьями, были погружены в туман, а ее обвивали руки Хэлса, но его тело было неподвижно, а на груди зияла кровавая рана. Тола держала его и плакала — она оплакивала цену, которую заплатила за помощь сестер.

Глава вторая

Зверь на погибель

Он ушел, когда умерла его любовница. Ей было пятьдесят, она была знатной дамой при дворе византийского императора. Она прожила хорошую жизнь и показала ему, какое это наслаждение — в солнечный день сидеть под тенью оливкового дерева и, наблюдая, как возятся на траве дети, отвечать на тысячи вопросов любопытной внучки.

Темноволосая малышка Теодора больше других хотела знать, почему ее дедушка выглядит моложе мамы. Каждую неделю она навещала его на маленькой ферме в горах, где месяцами никто, кроме нее, там больше не появлялся. В последние дни он сказал ей:

— Думаю, я бессмертен. Или, вернее, я не старею.

— А ты умер бы, если бы тебя переехала повозка?

— Наверное, да.

— Тогда лучше смотри по сторонам, обещаешь?

Он видел, как она взрослела. Его дочь умерла, а в черных кудрях Теодоры появились седые волоски. Тогда он понял, что больше не может здесь оставаться.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Теодора у могилы матери.

— Чувствую, будто я сам умер, — ответил он.

— Многие люди целыми днями готовят снадобья и читают древние книги, чтобы достичь того, что есть у тебя. Чтобы никогда не умирать.

— Думаю, я могу умереть.

— Как?

— Я чувствую себя смертным. Я чувствую, что я… — он пытался подобрать слово, — уязвим.

— Ты слишком много думаешь о будущем.

— Оно кажется таким огромным… и пустым. Что я буду делать, Теодора?

Он сжал ее руку и приложил к губам. Она пахла так же, как в детстве, — горьким маслом, которое втирают в голову от вшей. Без сомнения, она втирала его своим собственным детям.

— Что ты хочешь делать?

— Не знаю.

— Ты обокрал смерть, и она возместит свою потерю.

— Вергельд.

— Что?

— Мой отец был северянином. Варягом из Норвегии. Если человек убил другого человека, он должен заплатить его семье вергельд. Может быть, смерть тоже захочет денег за жизнь.

— Если бы дело было в деньгах, ты мог бы заплатить. Ты не хочешь увидеть моих детей? Они вернут тебе радость.

— Я их не увижу.

— Тогда ты действительно решил покинуть этот мир, — сказала Теодора.

Он припомнил Беатрис — мать Селены. Она тоже никогда не была сентиментальной.

Почти все время Беатрис появлялась в его воспоминаниях мимолетно. Она не могла долго усидеть на месте, чтобы дать подумать о себе. Только когда он рассказывал Теодоре о том, как они встретились, когда оба были норманнами: она — дочь феодала, он — монах, который ходил за ней, метавшейся в горячке, — Беатрис недолго жила в его мыслях.

Беатрис притворялась больной несколько недель, чтобы он мог продолжать навещать ее. О чем они говорили? Он забыл. Помнил только ее голос, тембр, интонации. Не ее слова, но колеблющееся пламя в маленькой келье, где она лежала, компаньонку, задремавшую от запаха ароматических трав, брошенных в огонь. За это. За это. Что угодно.

— Я бы хотела знать ее.

— И она тебя тоже.

Он никогда не рассказывал Теодоре о том, как сражался с древними богами своих отцов, в катакомбах под Константинополем, где норны вращали колесо судьбы всего человечества, или о том, как Беатрис обменяла свою жизнь на его. Это была сделка, которой он никогда не хотел. Не рассказывал он и о том, как блуждал в катакомбах своего разума, чтобы освободить огромного волка, которого эти боги связали, и как натравил его на них. Умерли ли они? Этого он не знал, но волк вперил в него единственный глаз, проник своей душой в его душу, и с того момента Луис никогда не старел, никогда не менялся.

Он чувствовал в себе этого волка, наблюдал за ним. Он посадил его на цепь и усмирил. На шее он носил камень — часть колдовской скалы Крик, к которой был когда-то прикован. Он знал, что, если снять этот камень, мир треснет и его пронзят звуки невиданной высоты, которых никогда не слышало человеческое ухо. Он стал чуять запахи — тяжелые, мясные, насыщенно-ягодные, — запахи, которые не мог уловить ни один человек и которые не вызывали у него воспоминаний, как горькое масло на руках Теодоры. Они просто ощущались здесь и сейчас, сами по себе, открывая доступ к диким сферам его души, к голоду — глубокому и сильному, как любовь. Он знал, что без этого камня волк заявит на него свои права и он будет не более чем зверем. Настало время дать ему эту возможность.

По христианским законам самоубийство было немыслимо. По законам древних богов, которых он видел в Источнике, это был путь трусов и потому подлежал презрению. Но можно жить, как живет волк, привязав себя к настоящему моменту, как привязаны к нему все животные, и, как все животные, он может умереть. Искать опасность — это достойный выход как для христианина, так и для языческого воина.

Он в последний раз поцеловал Теодору, а затем побежал от Константинополя на север, через днепровские леса и грозные Днепровские Пороги, обещавшие смерть, через разбойничьи земли, обещавшие смерть, навстречу зиме, обещавшей смерть.

Он жил, потому что не позволял умереть этому богу, бледному страннику, называвшему себя Локи. Луис не знал, существует этот бог на самом деле или это плод его лихорадочного воображения. Печенеги, жившие вокруг Днепра, поймали Луиса у Смеющихся Порогов, но они боялись его даже связанного, когда собирались бросить в бурные воды как жертву богам. Они подчинялись интуиции, эти люди. Чувствовали ли они, что он отмечен богами?

Они забрали камень, висевший у него на шее, — этот маленький треугольный голыш с выгравированной головой волка. В тот момент, когда они срезали его, он почувствовал, как в мире что-то изменилось. Люди, связавшие пленника, спорившие, кому достанется его немногочисленная одежда, острый меч и крепкая пара обуви, были уже не совсем людьми. Они даже не были врагами и не представляли для него опасности. Он с любопытством наблюдал за их действиями, как кошка следит за движениями паука.

Печенеги испытывали явный страх: трое связавших его людей даже не открыли своих лиц, и на него глядели маски-личины с пустыми глазами и невозмутимыми серебряными чертами. Когда с его шеи сняли камень, у него появилось ощущение, будто в доме его разума рухнули внутренние стены и он стал воспринимать мир обобщенно, в более крупных категориях. Живое и мертвое. Съедобное и не годящееся в пищу. Враг и птица.

— Мы убьем тебя, дьявол, — сказал на ломаном греческом один из воинов.

Луис услышал в его голосе страх. Как они узнали, кто он такой?

— Да, — сказал Луис.

Он рухнул в воду и почувствовал, как огромная тяжесть падающей воды толкает его вниз. Зеленые берега и черные скалы мелькнули перед его глазами в этом безумном водовороте.

Он не умер. Вместо этого вода успокоилась и он почувствовал умиротворение. Он посмотрел вверх на гладкую черную скалу, блестящую в лунном свете. На скале сидело невероятное существо — неестественно высокий человек с копной рыжих волос. Он был гол, если не считать накидки из белых перьев, на окровавленном лице — зияющие раны, через разорванную щеку видны зубы

— Видишь, что ты сделал? — Он указал на свое лицо.

— Я ничего не делал, я пытался защитить тех, кого люблю.

— Все убийцы так оправдываются, — сказал человек.

Нет, это был не человек. Бог. Луис наверняка вспомнил бы его имя, если бы ему удалось привести мысли в порядок. Он уже встречал его.

— Я не совершал убийства.

— Ты сам убийство, Фенрисульфр.

— Не называй меня так.

— Ты — волк, тот самый, что убивает Властителя смерти, когда наступают сумерки богов. Но теперь Властителя нет. А ты хочешь вернуть его, правда, Фенрисульфр? Ты хочешь, чтобы он снова ожил.

— Он не умер. Я предвижу гибель всего.

— Это смешно, — сказал бог.

— Что это значит?

Локи — вот оно, имя этого бога. «Он лжец, — вспомнил Луис, — но не коварный». Когда-то он помог ему.

— Тебе нужно умереть. Скоро начнется новое время, но оно не сможет прийти, пока судьба не получит свою главную жертву.

— Какую жертву?

— Тебя. Ты должен был умереть, когда убил Одина, но ты обманул судьбу.

— Тогда убей меня.

— Я бы сделал это, если бы мог. Но я не могу.

— Кто же может?

— Ты и есть смерть. Ты можешь.

— Тогда дай мне умереть здесь.

— Не так-то это просто. Ты можешь умереть здесь, но ты возродишься. Я думал о чем-то более надежном. О твоем полном и абсолютном исчезновении. Навсегда. Тогда мир можно будет исцелить. Посмотри вниз, в воды.

Луис повиновался, и ему показалось, что он одновременно сидит на скале под холодной стальной луной и лежит в воде, так что свет и тьма мелькают в его глазах.

— Тьма привлекает, правда? Она не так требовательна. Не так сбивает с толку.

— Ты позволишь мне умереть здесь?

— Я не могу позволять тебе умирать где бы то ни было. Ты и есть убийца, Фенрисульфр, ты должен сам придумать, как тебе умереть. Я не думаю, что это будет слишком сложно.

— Как я умру?

— Не знаю. Положись на свой нюх.

Бог жестом указал на берег, и воды снова забурлили. Луис ушел под воду, захлебнулся, забился, стараясь глотнуть воздуха. В отчаянном смятении он почувствовал, что все человеческое смыло с него, словно грязь потоком воды. Теперь он был животным, борющимся за жизнь. Руки освободились от пут, и он выбрался, цепляясь за камни, чтобы удержаться в бурном потоке. Ночь была полна звуков и запахов: шуршание насекомых в опавшей листве, легкий свист мягких крыльев охотящихся на них летучих мышей, бесшумный полет сов, охотящихся на летучих мышей.

В величественном изобилии леса он чуял запах тлена и смерти — разлагающиеся листья, тушка лисы, разрастающиеся осенью грибы и споры. Это было так, словно раньше он жил под воздействием какого-то мертвящего снадобья и лишь теперь почувствовал, каков мир на самом деле. Такое уже было с ним, когда на него смотрел волк, которого он освободил перед лицом древних богов. Он был сильным и уверенным. Рокот стремнины был подобен отзвуку рычания, которое он слышал внутри себя.

Двое печенегов увидели его, и один из них послал в темноту невидимую стрелу, приладив ее к своему небольшому крепкому луку. Луис не успел подумать, просто пригнулся, и стрела пронзила воздух у него над головой. Он ринулся вперед, прыгая со скалы на скалу. Еще двое лучников прицелились в него, воины схватили мечи и топоры, но было поздно. Он исчез в черноте между деревьями.

До него доносились голоса споривших печенегов, они были полны страха. Некоторые явно хотели преследовать его, другие предпочли бы остаться на своих местах, наблюдать и ждать рассвета. Его охватила отчаянная жажда убийства, но он припал к земле и прислушался.

Он слышал в темноте хрипящее дыхание печенегов, охваченных ужасом. Он чуял запах их пота и, хотя не видел этих людей, ощущал их панические метания. Каждый резкий поворот головы, каждый неуверенный шаг вперед были для него словно призыв: «Бросайся!» На фоне лагерного костра он различил силуэт человека, пытающегося потуже затянуть металлическую маску на голове, но его пальцы не подчинялись приказу объятого страхом разума.

Сознательные доводы были подобны книге, лежащей перед Луисом: он мог взять ее, а мог проигнорировать. Более настойчивые инстинкты манили, как свежеиспеченный хлеб изголодавшегося человека. Он не мог выбросить их из головы.

Наконец печенег закрепил свою маску, и он, рванувшись вперед, ударом повалил его на землю и убил, а затем снова исчез в лесу. В лагере зашумели, слепые стрелы печенегов полетели во тьму. Но он уже был в стороне от них.

Луис обошел лагерь вокруг, внимательно всматриваясь, ища слабое место. Воображаемые звуки заставляли людей напряженно всматриваться, что-то резко и быстро говорить, показывая в разные стороны. Он снова бросился на них. Они стояли, сбившись в кучу — человек двадцать, — но ни один не слышал его приближения. Он прыгнул на одного из них сзади и сломал ему шею. Меч воина упал прямо перед ним, но он стал под удар, ткнув упавшего головой в ребра так, что тот растянулся, опрокинувшись на спину.

Все они стояли теперь вокруг него, направив на него копья и мечи, подняв топоры. Их ужас бил в нос сильнее, чем сточные трубы в Константинополе. Они прыгали взад-вперед, чтобы прогнать страх, но он возвращался, и этот ритуальный танец был странно привлекательным.

— Вам надо уходить. Я принесу вам гибель, — произнес он каким-то чужим голосом. Слова, казалось, мялись, крошились, пережевывались у него во рту, язык стал тяжелым, словно одеревенел.

Воин в пустой маске заговорил. «Дора Лукелос». Волчья шкура.

Эти слова будто дернули что-то внутри Луиса. Он закинул голову и завыл. Этот звук, как резиновая лента, протянутая сквозь время, соединил его со всем, что было в его жизни: с двоими братьями, которые сражались и погибли за богов, с дикарем в лесах, с князем, ведущим дружину в бой, с испуганным учеником, приехавшим в самый большой город на земле. Все печенеги разбежались. Тела убитых лежали у его ног, источая свои сочные запахи. Он все еще был человеком. Он не поддастся голоду, но эта решимость не может длиться вечно. Он наклонился к земле, ища свой камень. Его нигде не было. Наверняка его унесли сбежавшие печенеги.

Он погнался за ними через лес.

Глава третья

Дитя крови

На севере, где ночное небо перемежается слоями изумруда, а разгорающийся рассвет приобретает цвет остывающей стали, ждала Селена. На холодной островной скале горел ее костер, устремляя янтарные языки пламени к серебряной луне. Белым копьем она пускала рубиновую кровь рыб, китов и тюленей и превращала их жир в теплое яшмовое пламя свечей.

Она обладала широкой, полной красок душой: в ней были и зеленое море, и серое небо с белыми пятнами; солнце отмеряло ей дни, луна — месяцы, смена жары и холода — годы. Долгими летними днями она была теплой, но осень охлаждала ее тело, а зима замораживала кровь, превращая ее в лед. Когда поспевали ягоды и опадали листья, она ела и ела без конца — рыбу и китовый жир, орехи, если они попадались, — и становилась толстой, как медведь. Когда выпадал снег, она не думала ни о чем, кроме выживания, и пряталась в глубину своей пещеры, куталась в меховую шкуру, припасенным заранее топливом подкармливала, словно ребенка, огонь и возносила молитвы о возвращении солнца.

Она молилась Иисусу, как ее научили в детстве. Но не Иисус привел ее на этот остров, и не его она чувствовала там, под землей. На глубине большого пальца руки земля была холодной даже в середине лета. Там, внизу, был похоронен бог, и его колдовское тело высасывало из земли все тепло. Однако жизнь на острове была изобильной, плодов на деревьях было множество, и она верила — это потому, что деревья уходят корнями в тело бога и питаются от него.

В мечтах она уносилась в неведомые земли, о которых рассказывала ей тетя Хевис еще в детстве, в Нормандии. Иногда в этих путешествиях она крала кольца у спящих драконов, а иногда была самой Хевис, и земля уходила у нее из-под ног, когда Луис, сбежавший с ее сестрой, входил со своей маленькой дочкой в торговый дом в Бове. Обе дамы отправились тогда в паломничество к югу от Парижского собора, и герцог, для которого его конь был гораздо ближе, чем Бог, с ними не поехал.

Хевис думала, что умрет, увидев Луиса. Она и вправду так думала. Селена спрашивала ее об отце, но Хевис сказала, что в нем как бы два человека сразу. Один — тот, что сбежал с герцогской дочкой, — был добрым, веселым и круглощеким от хорошей монашеской жизни. А тот, что вернулся, был худым, сутулым, серьезным… с глазами зверя — во всяком случае, такими они казались Хевис, годами пытавшейся найти слово, чтобы описать их. Он смотрел на нее из-под бровей, словно из логова.

— Здесь тебе не будет места, — сказала тетя Алиса.

— Да, — согласился Луис. — Но, может быть, для нее найдется. Моя дорога очень тяжела, такие испытания ребенку не выдержать.

Вначале тетя Алиса сказала, что взять ее невозможно, что герцог ее не примет. Он придет в ярость от одного только предложения. Хевис раскрыла объятия, и дитя кинулось к ней. Алиса тогда вправду заплакала. «Прямо как ее мать», — подумала она.

Луис сказал, что им следует взять с собой Селену в путешествие по стране. Он сам поговорит с герцогом.

— Тогда я тебя больше не увижу, — заметила Алиса.

— Да, — подтвердил Луис. — Не увидишь.

Неделю спустя пришли известия из Руана. Герцог умер. Его лошадь испугалась на охоте, и он был найден в ручье с переломанной шеей. Хевис решила, что это судьба. Герцога она ненавидела, и его смерть обрадовала ее. Мысль о том, что его убил Луис, была просто невероятной. Ученик не мог одолеть вооруженного мужчину, да еще такого, как герцог Ричард.

Так обо всем этом рассказывали Селене. И это было все, что она знала о себе. Она попала на остров после кораблекрушения, когда в возрасте пятнадцати лет ее отправили на запад как невесту шведского короля. Она не хотела ехать, и иногда ей казалось, что она сама вызвала эту бурю, чтобы заполнить пустоту в сердце.

Жить на острове казалось ей правильным. Она научилась выживать, границы ее разума расширились, и магия, доселе дремавшая в ней, стала просыпаться.

На остров приплывали и люди. Вначале она не понимала, реальны они или снятся ей. Однажды они прибыли после того, как она долгое время провела на скалах, и вытащили свой корабль на берег, чтобы починить его. Они страдали какой-то неведомой болезнью, и ей подумалось о том, что она, возможно, причина их страданий. Они не видели Селену, но жаловались, что на острове полно чужих звуков, что мало воздуха и трудно дышать. Они умерли в горячке, все двадцать человек — и молодые, и старые, воины и три женщины. Какое-то время ее другом был пес, она кормила его морскими птицами и рыбой, но в конце концов он тоже поседел и сдох.

Она уберегла человеческие тела от разложения, похоронив их в холодной земле, под верхним плодородным слоем, словно семена, из которых взойдут призраки. При жизни эти люди не видели ее. После смерти они сидели у ее огня, пели ей свои песни, рассказывали сказки и сторожили ее сон. Бусла была замужней женщиной, покинувшей свой край из-за голода. В поисках плодородной земли она отправилась на север и прибыла сюда на одном из трех кораблей, которые шли стройной линией под лучами утреннего солнца.

Буря разбросала их, сломала мачты, и они сбились с пути.

— Это Хель? — спросила она Селену. — Царство тех, кто умер не в бою? А ты — богиня?

— Я не богиня.

— Ты говоришь с мертвыми.

— Я пришла сюда живым человеком. Я живая женщина.

— У тебя половина лица обгорела. Говорят, у Хель такое же лицо.

— Я слишком долго спала у огня, — сказала Селена. Боль не беспокоила ее больше. Давно уже перестала.

— Я бы ушла из этой пустыни, — сказала женщина. — Можешь ли ты быть счастлива здесь — без мужчины, который согрел бы твою постель, и без детей, которые вносили бы радость в твои дни?

— Я не представляю себя в другом месте. Как это возможно? Я здесь рядом со своим богом, мне хорошо и покойно на его костях.

— Тогда сделай так, чтобы бог был с тобой, оживи его, верни из мертвых. Я думаю, ты — привратник смерти. Ты можешь отпустить его.

Селена долго думала о том, как освободить бога. Она пальцами копала землю, чтобы найти его кости, она ела червей и ползучих насекомых, пытаясь ощутить вкус его крови, которой они, возможно, питались; она наполовину закопала себя в землю — вырыла яму топором одного из умерших и, забросав себя сверху землей, лежала, глядя пустыми глазами на звезды.

Она чувствовала внутри себя руну и пела ее долгий мотив. Это была Ансуз — руна Одина, и, словно удары гонга, звучали в ней его безумие и магия. Другие руны, думала она, тоже могут прийти, но тогда понадобится сложить великое заклинание. Это может занять долгие годы.

«Зачем я здесь?»

Руна ответила: «Чтобы вновь рассказать эту историю. Отплатить норманнам. Ты — ангел у могилы Христа. Ты — его слуга. Валькирия. Сестра Смерть».

Окруженная призраками и звездами, освещенная луной, она пела историю о влюбленных, приносимых в жертву мрачным властительницам судьбы, сидящим у Источника Мимира, приносимых вечно, снова и снова, чтобы бог мог жить. Песня неслась в вихре ветра через это море, постоянно терзаемое чайками, в Константинополь и Англию, Норвегию и Нормандию, где все, имеющие уши, могли услышать ее и начать танцевать под ее мотив.

Глава четвертая

Дикарь

Тола держала в руках тело Хэлса, стараясь подавить рвущуюся наружу боль. Лошадь лишь слегка задела ее, но ребра ее отчаянно ныли, в груди не хватало воздуха.

— Вставай, любовь моя, вставай!

Мертвый, он больше не вызывал у нее ощущения летнего бриза, жаркого безветрия под кроной дуба, жара в ноздрях, прохладной воды ручья в ладонях и жужжания над освещенным солнцем лугом. Теперь он был словно камни или трава — без индивидуальности, вечный, неизменный, сам в себе. Тола была уверена — это она убила его, заключив сделку, спасшую ее от смерти ценой его жизни.

Она увидела в тумане дикаря с длинным луком в руке и медвежьей головой, безучастно глядевшего на нее. Он опустился на колено, и ей показалось, что сейчас он выстрелит в нее. Она оледенела, но вместе с тем едва ли не радовалась этому.

У нее не было оружия, не было возможности сопротивляться ему.

Он накинул на нее плащ одного из норманнов и заговорил с ней не по-норманнски, а по-норвежски.

Ее отец говорил по-норвежски, и она неплохо понимала этот язык.

— Лошадь, — сказал он. — Ты должна греться.

— Муж. Мой муж, — произнесла она на том же языке.

— Мертв, — ответил он. — В бою. Валькирия взяла его. Вэльсирга. Хорошо. Он теперь с богами.

— Нес богами, — возразила Тола. — Его нужно похоронить и благословить.

Дикарь указал на топь.

— Дверь, — проговорил он. — К богам. Позволь мне.

— Бог, который там, это не бог Христа.

— Там, в болоте, боги, — повторил дикарь.

Тола подумала, что он прав, — Хэлс может быть похоронен так. Его семья была с севера, и они оставляли на ночь хлеб для эльфов, призывали Фрейю, чтобы она сделала их поля плодородными, и молились Христу, прося защиты и излечения от болезней.

Его можно похоронить так.

— Да.

Дикарь подтащил тело к краю топи. В тумане едва можно было различить, как он положил его на землю. Она попыталась встать, чтобы подойти к нему, но ребра были наверняка сломаны, и каждое движение причиняло невыносимую боль.

Он поднял руку, и она в ответ подняла свою. Он начертил в воздухе крест над головой Хэлса, произнес: «Иди в чертог воинов», — и столкнул тело в воду.

Затем, вернувшись, позвал ее:

— Теперь идем.

Все, что она знала о своей жизни, куда-то пропало. Она думала о первых мужчине и женщине в этой долине, об их детях, выросших и ставших родителями, и об их детях, о том, как пришли викинги — вначале сражались, а потом быстро осели здесь, — и ритм жизни и смерти остался неизменным. Все это прошло. Смерть разбила в долине свой лагерь, и больше здесь не будет жизни, не будет детей с их пахнущим розовыми лепестками дыханием, не будет урожая, не будет ничего.

Это было так, словно топь лизнула ей ступни и потащила вниз. Она думала, как ей выбраться отсюда. Правда ли, что все в мире теперь остановится? Правда ли, что не будет больше утренней зари?

Она обернулась к мужчине:

— Ты — смерть.

— Нет, — сказал он. — Не я. Смерть приходит. Нет смерти.

— Почему я жива? — Ощущения постепенно возвращались к ней, и зубы ее стучали от холода, когда она говорила.

Не все его слова удалось разобрать, но она поняла достаточно.

— Женщины на холме. Валькирии. Вэльсирги. Мертвые Сестры.

Тола перекрестилась. Хэлс был мертв. Ее братья погибли. Все, кого она знала в деревне и фермерских хозяйствах, погибли или умирали. Лишь она осталась жива. Она понимала, что во всем этом не было ее вины, но, глядя на стоящие камни и странного северянина с его тяжелым, мрачным видом, она не могла не чувствовать себя виноватой.

— Я скоро умру здесь, — сказала она, изо всех сил пытаясь вспомнить норвежские слова.

— Ты должна жить. Ты нужна мне.

— Зачем?

— Месть. Их кровь за нашу кровь.

— Я не могу сражаться.

— Валькирии. Вэльсирги. Ты помочь. Ты — вёльва. — Он указал на нее пальцем. — Ведьма.

Она пыталась понять, можно ли ему доверять: смотрела ему в глаза, слушала эхо его мыслей, звучавшее в его дыхании, в выражении его лица. Но она ничего не находила в нем, только животный страх.

— Я найду коня, — сказал он.

Ее уже трясло от холода, несмотря на плащ. Дикарь тоже дрожал. Он подошел к одному из убитых воинов, снял с него плащ и закутался. Затем он скрылся в тумане, но вскоре вернулся с еще одним плащом, которым обернул ее поверх того, что уже был на ней.

— Мы идти, — проговорил он.

— Куда?

— Не здесь.

— Огонь, — сказала Тола.

— Огонь. Да. И месть.

Она посмотрела вниз — туда, где за туманом должна была быть долина.

— Обратно?

Он, казалось, не понял, о чем она говорила.

— Вниз, — сказал он.

— Я не боюсь умереть.

— Тогда умри хорошо, не замерзни. Умри за землю.

Ее душа расширилась, взгляд охватил мерзлую вершину холма и, пробившись сквозь туманную завесу, спустился к горящим усадьбам. Долина была полна людей со злыми намерениями. Она чувствовала их кипящую злость, вражду и недовольство своими вождями, она слышала их жалобы. Больше не хочу жечь усадьбы. Я устал и хочу отдохнуть у огня. Почему мы воюем зимой? Эти люди бедны, от них никакой добычи. Мы хотим разрешения брать рабов. Этот ублюдок должен позволить нам…

Она ненавидела их еще больше, чем если бы они пришли сюда убивать по своей воле.

— Магия имеет цену, — сказала она.

— Что ты можешь заплатить?

— Ничего.

— Тогда что судьба потребует от тебя?

— Ничего.

— Что ж, возьми свое. Во-первых, живи. Сначала тепло.

Ноги ее онемели, тело трясло, руки почти ничего не чувствовали.

Будущее пришло к ней в виде этого мужчины, который принес смерть и доброту. Он был норвежцем и, возможно, привык выживать. После великой битвы, когда Гарольд отбросил норвежских викингов обратно в море, те из них, кому не удалось отвоевать свои корабли, бродили по земле небольшими бандами. Благодаря удаче им удавалось выживать. Эти люди принесли в их страну множество бед, хотя половина всех англичан — два или три поколения — сами приплыли на ладьях.

Он помог ей встать и, поддерживая, повел через широкое плато. По дороге она увидела под ногами отрезанную голову норманна; где-то в тумане ржала одинокая лошадь. Дикарь быстро отыскал ее и помог Толе взобраться в седло. Опершись всем телом на спину лошади, она вскрикнула от боли, но сумела сесть в седло.

Она обняла лошадь за теплую шею и приникла к ней, однако дикарь повел ее вперед, и Толе пришлось выпрямиться. Каждый новый шаг, казалось, снова ломал ее ребра.

Спустившись с холма, они вышли из тумана, висевшего, словно шапка, на его верхушке. По всей долине еще горели огни. Как будто опять зажглись осенние костры, обозначая окончание лета, только теперь их было гораздо больше.

По древнему обычаю костры зажигали в конце лета, чтобы весной снова вернулось солнце. Сейчас казалось, что люди долины боятся, что солнце уже никогда не взойдет снова, и они зажгли все, что могли, чтобы упросить его вернуться обратно. Здесь больше не будет солнца, а если будет, то не останется никого, кто смог бы его встретить.

— Это конец мира, — сказала она. И, вспомнив слово из истории, которую когда-то поведал ей отец, добавила: — Рагнарёк. Сумерки богов.

— Да, — ответил человек. — Может, теперь всегда.

Ее брат, Хэлс, Нан Йохана. Все люди из долины. Кострища — так назывались эти осенние огни, но никто не был настолько глуп, чтобы сжигать в них что-то ценное, — например, кость, из которой можно сварить суп или сделать рукоятку для меча. А в этих кострищах будут кости. Человеческие, звериные — кости собак, кошек, скота, который не пригодился норманнам. От чувств, поднимавшихся из долины, как дым, распирало грудь — то были восторг и ужас, гнев и грусть, восхищение и отчаяние. В голове Толы будто лежал огромный камень. Она смотрела в ночь, пылающую огнем, морозом, звездами.

— Я украшу твоими костями мечи. Они отомстят за всю эту… — Она запнулась в поисках подходящего слова и, не найдя, сказала на своем языке: — Красоту.

Сорвавшееся с губ слово удивило ее. Она не видела никакой красоты в разрушении.

— Огонь, — коротко произнес мужчина. — А потом их кровь за нашу кровь.

Глава пятая

Проклятые богом

— Что, если она выздоровеет?

— Она не выздоровеет.

Леди Стилиану раздражали расспросы викинга. Путешествовать на верблюдах было не самым любимым ее занятием, но здесь, в красных песках пустыни Руб-эль-Хали, у нее не было выбора. От нестерпимой жары она под бурнусом обливалась потом. Ее стражники-северяне, однако, страдали еще больше. Это были крупные белокожие мужчины; от палящего солнца они покраснели, как лобстеры, и недостаток воды был для них пыткой.

Разумеется, днем идти было невозможно, и они изнемогали от жары под натянутыми тентами. Но теперь был закат — гневный красный глаз солнца окрашивал в кровавый цвет вершины дюн, а равнины между ними отливали голубоватым металлическим блеском. Солнце опускалось на пустыню, как молот на наковальню, и разминало ее своими ударами, словно металл. Лагерь готовился двинуться в путь: ветер, на четыре дня пригвоздивший их к месту, наконец утих. Арабы моментально свернули тенты, варяги нервно поглядывали на верблюдов.

Пленница не шевелилась. Это была девушка лет шестнадцати с пустыми, ничего не выражающими глазами, на ее бровях и в складках кожи не было ни капли пота.

Пока сворачивали лагерь, Миския, высокий варяг, склонился над ней. Во время песчаной бури ему было хуже всех — он стонал и громко взывал ко всем богам, какие только были способны его услышать, хотя, очевидно, его никто не слышал.

— Ты с ней это сделала?

— Она сама это сделала, — вместо Стилианы ответил Фрейдис, ловкий, проворный воин небольшого роста, который при ближайшем рассмотрении оказался женщиной.

Среди константинопольских римлян ее рост был средним, но для своих, варягов, она была маленькой. Это была личная охрана Стилианы — более приятная, чем компания мужчины. Она уже давно служила своей госпоже, и Стилиана привыкла полагаться на нее.

Тонкие светлые волосы Фрейдис выбивались из-под головного платка, а кожа ее стала совсем смуглой от солнца; на носу был след глины, правую щеку прорезал шрам.

В садах дворца, когда под мерцающим светом луны улицы отдавали небу дневной жар, Стилиана проводила вместе с ней долгие ночи.

Их объединяло очень многое, но Стилиана держала в тайне свою привязанность к стражнице. Не подобает выказывать такую любовь к слуге.

Фрейдис рассказала Стилиане свою историю. Она оказалась у варягов, когда те захватили корабль с ее соотечественниками в северных морях. Разумеется, они попытались ее изнасиловать — из принципа «поверь, мы этого не хотели», шутил Миския, — но она бесстрашно убила одного из них мечом своего павшего товарища. Варяги, изумленные поступком девушки, преподнесли ей в дар оружие и доспехи убитого воина. Практичная от природы, Фрейдис попросила разрешения присоединиться к ним, и они согласились, поскольку она сражалась не хуже мужчины. Стилиана могла убедиться в уникальном свойстве северян судить о человеке скорее по его поступкам, чем по его полу. Женщина могла проявить себя, как мужчина, а мужчина — как женщина.

Могла ли Фрейдис заменить Стилиане мужчину в других смыслах? Иногда. Даже в долгой жизни трудно оставаться равнодушной к тем, кто всегда рядом. Кроме того, любовь имеет свои преимущества. Так говорил ей брат.

— А руна девушки? — Голос Мискии звучал взволнованно.

— Все еще в ней. У нее только одна руна, — ответила Стилиана.

— Помолись, чтобы Один, властитель магии, хранил ее там, — сказал Миския, перекрестившись.

— Один мертв.

Тогда, много лет назад, когда дух ее по звездам низвергся туда, где обитают боги, она видела гибель Одина — его разорвал волк.

— Все равно я христианин, — заявил Миския. — Но не настолько он мертв, чтобы вы были уверены, что так будет вечно, не правда ли, сударыня?

— Не разговаривай таким тоном с прорицательницей, — сухо произнесла Фрейдис.

Миския бросил на нее короткий взгляд. Если бы она была мужчиной, он заставил бы ее ответить за этот выговор, но теперь промолчал.

Стилиана чувствовала горячую, измученную душу Мискии. Он был нервозен и стыдился этого, прикрываясь бравадой непочтительного обращения со знатной и известной прорицательницей. Она прощала ему это. Жара ужасно донимала его, покрывая пятнами кожу и раздражая темперамент. В путешествии он был необходим. Прирожденный убийца, Миския отличался отчаянной храбростью и мгновенно вскипающим гневом. Одним из благословенных преимуществ этой ужасающей жары было то, что варяги изнемогали от зноя и, обессиленные, не могли драться друг с другом или кем-либо еще. Она держала Мискию рядом с собой, словно острый нож, с которым надо обращаться с осторожностью.

Стилиана смотрела на него, не отводя взгляда, но ничего не говорила. Он снова перекрестил себя, поклонился и проговорил: «Один хранит нас. Иисус тоже. И вы, сударыня». Затем он похлопал по мечу, будто желая убедиться, что тот не расплавился, и, подняв девушку, посадил ее на спину верблюда. Такой тяжелый груз.

После того, как она убьет девушку, Стилиана собиралась сразу повернуть на север, в Багдад. Она уже мечтала сидеть в тени цветущего сада во дворце Халифа, пить шербет, охлажденный льдом с северных гор. Сосуды для питья были сделаны по тайному рецепту из книги Китаб аль-Дурра аль-Макнуна. Рецепты говорили правду — стекло прячет свои краски от солнца и оттого вода в сосудах кажется подвешенной в воздухе. Ничто больше не может спрятать свои краски от солнца, чей разъяренный взгляд распаляет их так, что они слепят глаза.

Они взобрались на верблюдов — ей помог один из варягов. Арабы не хотели приближаться к иностранкам, боясь нанести оскорбление этим великанам с севера. Затем вскарабкались на верблюдов сами варяги — с помощью арабов. Никто из местных не смеялся над тем, как неуклюже влезали на них чужаки, хотя один из них, мальчик, отвернулся в сторону. Никто не хотел вражды с этими странными светловолосыми воинами с их длинными топорами и мечами.

Процессия медленно двигалась по колеям, проложенным между высокими дюнами, порой похожими на настоящие горы. Варяги, неуверенно сидевшие в седлах, шатались, словно пьяные, но пытались сохранять важный вид.

Солнце село за дюны, и красная земля стала синей. Нельзя было сказать, что опустилась непроглядная тьма: в небе сияли звезды, бесчисленные, как песчинки, и потная луна дрожала в мареве поднимавшегося жара. Интересно, луна так же пустынна? И ее жители так же мучаются от жары?

Сзади застонала лежащая без сознания девушка. Уже скоро боль перестанет ее мучить. Она пришла к Стилиане, чтобы убить ее, и Стилиана это предвидела. Она все равно собиралась ехать в Багдад: снова пошли слишком громкие толки о ее нестареющей внешности. В последний раз она была в Багдаде под именем собственной внучки. И теперь, через шестьдесят лет, она снова это сделает.

Она взяла стражу из десяти отборных варяжских воинов, скрепив их клятвой хранить секрет ее бессмертия: внутри нее находилась часть божественного духа — руны, четыре магических символа, через которые выражалась и управлялась фундаментальная природа всего живого. Позволять им расти в ее мыслях было приятным искушением. Символы пришли с севера, и от них веяло холодом. Один из них стонал, как ветер в холмах, другой топал и фыркал, как буйвол, еще один принес с собой тишину ледяных пещер, мертвый ветер расселин в ледниках, которых она никогда не видела. Четвертый рокотал, то усиливаясь, то ослабевая, словно океан — грязный, зеленый, холодный, не похожий на светлые воды Босфора или Мраморного моря. Он оставлял привкус соли на языке и даже в самый жаркий день вызывал у нее дрожь.

Она пока не станет их звать. Чтобы одолеть эту девушку на верблюде, ей понадобилась помощь всех четырех, и она еще не пришла в себя от этого. Руны жгли сочувствием ее сердце, и Стилиана жалела о смерти девушки, хотя знала: та должна умереть, чтобы сама она жила. Она сплюнула. Поставить жизнь иностранки выше своей собственной — это чистое безумие. Она была знатной дамой в Константинополе, она родилась, чтобы править. Ее жизнь имеет большее значение, чем жизни других людей. Иерархия людей на земле отражает божественную волю.

Всю эту душную ночь они брели по пескам.

— Нас встретят? — спросила Фрейдис, посмотрев в глаза своей госпожи. Забота воина была приятна.

— Да. Нас ждут с нетерпением, — сказала Стилиана.

Она почувствовала находящийся впереди источник раньше, чем увидела его, словно дневные мысли были только бурнусами, а присутствие источника — всколыхнувшим их ветром. Он был где-то здесь. Источник Мимира, у которого Один пожертвовал свой правый глаз ради просветления. В ней не было страха. Она уже была у Источника Мимира — этого источника всех источников, где норны плетут ткань судеб всего человечества. Там были и все другие источники мудрости, но она не рискнула бы отправиться туда снова. Тогда она восстала из земли и не была уверена, что сможет сделать это снова. Она знала — глупо говорить, будто волшебный источник существует где-то в человеческом мире. Такие великие вещи есть только в божественных сферах. Источник Мимира появился в пустыне, но мог появиться и в снегах, и в лесу. Просто это его проявление было ближе всего к Багдаду.

— Здесь сходятся три дороги, так, Шаддад?

Она прекрасно говорит по-арабски. Шестьдесят лет назад она долго жила в Багдаде и снова вернется туда, когда закончит свои дела здесь.

— Да, госпожа, как я и говорил, — ответил невысокий человек, похожий на уличного воришку, слишком обеспокоенного тем, чтобы быстрее совершить сделку.

Стилиана рассердилась на себя за то, что выдала свое волнение.

Она трижды хлопнула себя по бедру — это было благословение богини Гекаты, богини мертвых, перекрестков и луны. Из этого сгоревшего лунного пепла? В те дни, когда норвежский бог еще не вошел в ее дух, она была колдуньей. Богиня всегда приходила к ней в виде холодного мерцания, словно лунная дорожка. Геката уже здесь? Есть ли она вообще? Или же все боги едины — Геката с ее тремя лицами, владычица магии, богиня смерти; Один, король всех магов, бог смерти; Христос, изгнавший демонов и восставший из мертвых, царь смерти.

— Они здесь?

— Да. Я сказал. Хвала богу.

На самом деле он так не думал. Он не был мусульманином, хотя притворялся им. Он исповедовал более раннюю веру, поклоняясь звезде по имени Сириус. Неужели все связано? Гекату сопровождают собаки, а ее, Стилиану, сопровождают люди, поклоняющиеся собачьей звезде. Она вспомнила строки из Гомера:

…Звезда, что под осень с лучами огнистыми всходит

И, между звезд неисчетных горящая в сумраках ночи

(Псом Ориона ее нарицают сыны человеков),

Всех светозарнее блещет, но знаменьем грозным бывает;

Злые она огневицы наносит смертным несчастным[1].

Вполне вероятно. Ее проводник был из племени… Ад, проклятого Богом, как считали арабы. Только такой человек мог заключить подобную сделку. Варяги обливались потом уже через двое суток этого путешествия.

К ней подошел Миския.

— Я бы желал не прибегать к этому, вёльва. — Он назвал ее древним норвежским словом, обозначающим «прорицательница».

— Варяжская стража занимает такое высокое положение при императорском дворе благодаря мне и жертве, которую я принесла, рунам, которые я храню. Если вы хотите, чтобы так и продолжалось, то это необходимо.

— Если бы только Один вернулся…

— Этот бог выбрал смерть. Как еще бог может умереть? Ты осмелился бы его воскресить? Уважай волю бога, варяг.

— Да, вёльва.

Ощущение, что источник где-то совсем рядом, усилилось, поток заполнил все ее мысли. Ей было трудно думать о чем-либо другом. Путешественники окружили пурпурную груду на вершине огромной дюны. Здесь, под темной горой с плоской вершиной, был оазис, ворчливое пятно воды меж камней и песка. Над ним стояли десять палаток, без привязи бродили козы — чересчур смышленые, чтобы отходить далеко от воды.

Стилиана почувствовала, что дух ее пришел в движение, словно жидкость в перевернутом сосуде. Она видела воду как она есть, но в то же время вращающиеся в ней звезды и луну в центре. Для того, кто может видеть, источник — это проход между мирами. Мертв ли Один? Разумеется, да. Она сама видела, как его разорвал волк. Он не мог ждать ее здесь, а если мог, то она была его частью, ведь в ней были его руны. Она вспомнила петлю на его шее — бог-самоубийца, вечно умирающий в своем земном воплощении. Он убил бы ее, не колеблясь ни мгновения. Но нет, он был мертв, хотя смерть богов не то же самое, что смерть людей.

— Госпожа. — Это была Фрейдис. Верблюд опустился на колени, и стражница предложила помочь ей сойти.

Она оперлась на предложенную руку и спешилась.

Адиты уже бежали навстречу лагерю, приветствуя ее стражу.

Шаддад склонил голову.

— У нас есть палатка, где живут наши женщины, и, если вы хотите отдохнуть с дороги…

— Нет, — отказалась Стилиана. — Мы сделаем это сейчас. Я отдохну завтра, а следующей ночью мы уедем.

— В наших обычаях говорить с братьями дольше, чем сейчас.

— В моих обычаях уйти, осуществив магию богов. — Она указала на Сириус, горящий глаз песьего созвездия. — Когда ты вернешься, она все еще будет смотреть на тебя. Мы здесь делаем серьезные дела, и чем скорее они превратятся в воспоминания, тем лучше.

Невысокий человек склонил голову. Испугался ли он? Она не могла больше ничего сказать — руны бились в голове, возвращая ее мысли к источнику.

— Я возьму ребенка.

— Не надо. Мне нужно подготовиться.

— Когда же можно?

— Я дам знак. Я должна подойти к воде. Ты сможешь сделать так, чтобы твои люди мне это разрешили?

— Они разрешат.

Стилиана шла к воде, будто ее тащили. Это было то самое место — грязная лужа, не больше, и тучи насекомых в свете луны. Но она видела то, чем это было на самом деле: глубокую расщелину, полную звезд.

— Что теперь? — спросила Фрейдис.

— Девушка будет отдана водам, и ее руна отторгнется от нее. Ребенок… Ада получит эту руну. Ты принесешь его. Это девочка, и арабы не будут страдать, что ее касается мужчина.

Напавшая на нее девушка пришла к ней в палаты дворца, без сомнения, через кухни, с помощью подкупа. Убийца думала застать ее врасплох, но Стилиана слышала, как она идет, вернее, слышала стон руны, которую она несла внутри. Руна дала ей просветление, и девушка знала, что, убив Стилиану, она сможет стать богом или сделать шаг в этом направлении. Их было всего двадцать четыре — рун во всех созданиях. Когда все руны соберутся вместе в одном теле, Один вернется на землю. Или, скорее, Один и есть двадцать четыре руны в одном теле — он воплотится в нем. Когда-то его рождение среди людей было предопределено. Теперь это не так. Она видела, как он погиб в пасти волка. Был ли он мертв везде? И если был, то останется ли он мертвым? Если она позаботится о том, чтобы он лежал в могиле, то, возможно, он останется там.

Стилиана опустила руку в воду и подержала ее там. Она чувствовала связь всех колдовских источников, начиная от холодных струй Хвергельмира на ледяных просторах Урсарбруннра, источника судьбы, в который она погружалась под Константинополем. Еще она чувствовала ледяные потоки первых рек, бравших начало в этих источниках, — холодные искры, которые зажгли жизнь на земле. Они были нитями, соединявшими ее с тремя мрачными женщинами, плетущими в центре мироздания судьбы всех людей.

Сколько магии было в этом колодце для того, кто был готов заплатить болью и отречением за возможность овладеть ею! Но она не была одной из этих людей. Еще две жизни назад она отдала столько, сколько хотела отдать.

Когда-то она совершила бы ритуал, заклиная именами трехликих богинь тьмы и смерти, призвала бы Хтонию и Беллону, богиню войны, пила бы горькое зелье. Теперь в этом не было необходимости. Наверное, она просто перестанет подавлять руны, даст им расти внутри нее, позволит лить свой пустой свет серых небес, источать животные запахи, разрешит звучать их песням и звону.

Ей тяжело было держать их в месте, где они должны быть. Колодец засасывал, как воронка, и ее руки вытянулись, словно она хотела вытащить свои символы обратно на край. Они принадлежали ей, и она никогда не отдала бы их, но она чуяла, что источнику нужна жертва, нужна кровь.

Она долго сидела, решая, что ей делать. Адиты не могли заставить ее уйти в тень с палящего солнца, и, пока она сидела, глядя в воду, они построили над ней навес. Нужно ли опустить туда ребенка? И как правильно это сделать? Магия — нечто подсознательное, ей нельзя научиться из книг, только не настоящей магии — такой, как эта. Она попросила о помощи богиню Гекату; молитва родилась инстинктивно, и во время молитвы Стилиане показалось, что она слышит вой собак. У нее появилось ощущение, будто она идет по камням великой стремнины и стоит на мгновение потерять концентрацию, как ее тут же смоет в бурный пенистый поток.

Она ожидала увидеть его сидящим на краю вод — мертвого бога с тонким гибким телом зловеще-болотного цвета и горящим безумием единственным глазом. Никого. Дух ее низвергнулся сквозь пески, в сухие могилы, где она лежала между костями мертвецов, и ее рот был забит пылью, как и ее мысли.

Ей нужно было зацепиться за вопрос: что же делать? Руна лежавшей без сознания девушки не может соединиться с ее рунами. У нее их четыре. Пять рун приблизит ее к числу двадцать четыре — числу, с которым она перестанет быть Стилианой и станет Одином.

— Джинн?

Это говорил Шаддад. Она не могла ему ответить. Ей казалось, что она тонет в воде и смотрит на него сквозь подернутую рябью поверхность.

— Тебе нужно пить. Ты не пила весь день. Так можно умереть.

Подошли три женщины и сели рядом у кромки воды. Они из племени? Наверное. Сосредоточить на них внимание было трудно. В руках у женщин были ручные прялки, они начали прясть, и спутанные нити звезд стали опускаться в колодец. Поймав одну, она увидела, как нить оплетается вокруг чего-то в глубине этой мерцающей тьмы. Она потянула за нить и ощутила натяжение. Она тянула снова и снова. Ей приходилось прилагать неимоверные усилия, ибо она вытаскивала со дна колодца что-то громадное. Уже можно было различить пойманное в звездные сети тяжелое тело. Она знала, что это волк, но продолжала тянуть.

Голова зверя показалась над водой, с челюстей капала слюна, мертвые глаза уставились на нее. Руны внутри нее издали вопль и возмущенно зашумели. Она чувствовала связь между собой и зверем, знала, что ей дали понять, что их судьбы связаны. Он что-то искал, водя носом по ветру и щелкая языком, словно пытался уловить его вкус.

— Что ты ищешь? — спросила Стилиана.

— Смерть, — ответил волк.

Перед Стилианой возникло видение: охваченная огнем чужая земля, боевые корабли, подходящие к холодному берегу по серой глади моря, мужчины, взмокшие под доспехами и не знающие, какой прием их ожидает. А потом — девушка, стоящая посреди разрухи на белой земле.

— Кто? — спросила Стилиана. Она не ждала этого. Она надеялась, что источник покажет ей способ отнять руну у девушки и отдать ее ребенку.

— Смерть, — сказал волк. — Моя смерть.

— Не ищи ее, — сказала Стилиана. — Если ты умрешь, история норн оборвется. Закончится время магии. И я тоже умру.

Она знала, что человек, ставший этим волком, был праведником, и взывала к его лучшим чувствам. Но волк не слушал. Он нырнул в воду, звездные нити обмотались вокруг рук Стилианы, отчаянно пытавшейся освободиться, и потянули ее вниз, в глубину, к смерти.

Руны вопили, делая все более широкие круги вокруг нее, ускользая от нее. Настало время.

— Сейчас! — сказала она.

Фрейдис бросилась в воду. В руках у нее был ребенок. Двое варягов тащили лежащую в беспамятстве девушку.

— Бросать ее?

— Бросайте.

Они опустили голову девушки в воду и держали ее. Ее руна взметнулась копьем, устремившимся в синее небо. Ветер с силой ударил Стилиану, которая продолжала снимать намотанные на руки звездные нити. Все было в порядке. Руна не приблизилась к ней, когда ее собственные руны бежали в страхе перед волком.

Ребенок закричал. Фрейдис упала на колени, а затем повалилась на спину, ребенок был на ней сверху. Молодая женщина была мертва, руны вернулись, и Стилиана распутала руки. Она потеряла сознание, словно ее мозг заполнило пролившееся чернильное небо.

Когда она очнулась, племя ушло. Остались только ее стража и верблюды.

— Успешно? — спросила Стилиана.

— Успешно, — ответил Миския.

— Где Фрейдис?

— Ушла, — сказал Миския. — Она отправилась с… адитами.

— Почему?

Миския пожал плечами:

— Нет смысла спрашивать. Она ушла. Жаль. Она была сильным воином.

Стилиана закрыла глаза. Не подобает плакать о потере слуги. Что Фрейдис увидела в источнике?

Глава шестая

За любовь

Фрейдис могла путешествовать только с племенем адитов. А они не признавали женщину саму по себе. Это племя не будет долго терпеть ее. Ей приходилось идти с женщинами, в конце колонны, и она могла общаться с Шаддадом только через его жен. Фрейдис не Стилиана, у нее нет богатства или магического дара, ради которых можно было бы временно нарушить обычаи. Она ела только то, что оставалось после мужской трапезы. Но этого вполне хватало, и она не испытывала голода.

В водах источника, когда она держала девочку, с ней произошло что-то очень странное. Откуда-то послышались звон и звук дождя, налетел прохладный бриз. Руна взлетела и стрелой пронеслась в воздухе, прошептав свое имя — Тиваз. Копье, яркое, словно звезда. Руна была настолько притягательна, что Фрейдис подняла левую руку, чтобы взять ее, и забыла о ребенке, в которого она должна была войти.

Руна влетела в ее душу, как захватчик, вопя и завывая. В одно мгновение Фрейдис пережила заново все битвы, в которых участвовала с тех пор, как покинула свой дом в Хордаланде. Быстро и в то же время медленно она почувствовала запах монастыря, шуршание гальки под ногами на побережье, увидела вспышки битвы. Ее рука болела от тяжести копья, тело гудело от столкновений и ударов взбешенного противника. Руна была всем этим, и одновременно она была нагруженной сокровищами ладьей, взрезавшей морскую гладь залива.

Фрейдис почувствовала, как руна укоренилась в ней, как ее сияющие волоски обвились вокруг ее сердца и внутри зазвучала ее песня. Звон, грохот копий, удары щитов сопровождались криками боли и ликования, упоением победы и унынием поражения. Она понимала, что происходит, — вёльва объяснила ей истинную суть магии.

Стилиана жила уже слишком долго, и у нее не осталось никого, кому можно было бы довериться. В тихой и задумчивой Фрейдис, выросшей среди древних обычаев и древних богов, но верящей в Христа, она нашла человека, с которым можно было говорить. Фрейдис была ее личной стражницей, самой близкой из всех слуг, и никогда не ставила под сомнение ее магический дар и истину ее слов. Один был мертв, он больше не должен жить и угрожать вере в Христа. Если бы это случилось, Стилиана умерла бы, а эти люди стали бы поклоняться ему, неся разрушение, зло и со временем проклятие всему миру.

Но теперь, когда кусочек бога был внутри нее, она не знала, что думать. Она только знала наверняка, что девушка, хранившая руну внутри себя и пришедшая убить Стилиану, была очень большой опасностью, но теперь она умерла. Фрейдис не хотела ни того, ни другого и поэтому ушла с племенем. Варяги не слишком опечалились, увидев, что она уходит. Вернувшись в Багдад, Стилиана заплатит им обещанную сумму. Раз Фрейдис ушла, будет одним воином меньше и ее долю разделят на всех.

Когда на сумеречные пески опустилась прохлада и в лагере принялись готовить пищу, Фрейдис сделала глоток воды и посмотрела на синеватые дюны. Она позволила руне выйти вперед, и та заполнила ее сознание не успокаивающим присутствием, а бьющей через край агрессией. Так чувствуют себя мужчины на пике битвы. Фрейдис было незнакомо это чувство. Она взяла в руки копье, потому что мужчины в ее деревне всегда были в море, всегда в рейде. Женщины оставались одни и были легкой добычей других викингов. Им было необходимо уметь обращаться с оружием, и они привыкли к этому. Фрейдис показала себя родичам с лучшей стороны — быстрая, точная, а главное — бесстрашная. Она боялась встречи с вооруженным мужчиной лицом к лицу — это испугало бы каждого, кто не пьян или не сошел с ума, — но страх никогда не снижал силы и ритма ее движений. Скорее, он придавал ей силы. До встречи с варягами она убила уже троих — одного на своей собственной ферме, когда его окружили лающие псы. Затем она убила своего брата, когда он вернулся из рейда с раной, нанесенной отравленным копьем. Брат сам велел ей сделать это, и она сделала, держа одеяло на его лице, пока он не задохнулся. Третьим был тот воин, который пытался изнасиловать Фрейдис после захвата ее ладьи. На каменистой земле, без поддержки братьев, ходивших в рейды, с больными и тощими овцами, у Фрейдис не было никакой надежды на будущее. Вместе с соседской семьей она отправилась в Ирландию. У Оркнейских островов они попали в переделку — их ладью атаковала идущая на восток лодка, полная варваров. Тогда она подумала, что ее жизнь окончена, и внезапно это освободило ее от всех запретов. Мужчина, напавший на нее, засмеялся, увидев, что она схватила копье убитого земляка. Но когда она расколола ему голову этим копьем, он больше не смеялся.

Разбойники прониклись к ней уважением и прозвали ее «дева-щит». Она отправилась с ними в Константинополь. Ей вспомнилось, как она увидела этот город в первый раз — огромный, белый, освещенный осенним солнцем. Она поверила, услышав от Стилианы, что боги умерли: человек давно превзошел их достижения, поставив себе памятник из камня и мрамора.

В лагере она сняла свой маленький крестик и внимательно рассмотрела его. Христос висел на кресте, потому что отцу потребовалась его кровь. Один, отец всех отцов, тоже был повешен на дереве во имя мудрости. Путь в рай прокладывают страданием, в этом не было никакого сомнения.

Адиты развели костер, чтобы приготовить пищу, и запах жаркого донесся до душного укрытия, где она лежала. Они устроили праздник в честь того, что ребенок получил руну. Она вспомнила, что говорила ей Стилиана: девочка — идеальный хранитель для руны. Она еще совсем малышка, и пройдет много лет, прежде чем магия пустит в ней корни и проникнет в ее душу. Она принадлежала племени, которое держалось в стороне от людей и цивилизации. Кроме того, женщины здесь были подневольны и занимались только тем, что обслуживали мужчин и растили детей. Она ничего не будет знать о мире и не увидит ничего, кроме своего дома в пустыне. Однако со временем руна изменит ее разум, заставит искать своих сестер и снова стать богом. Но прежде — убить Стилиану.

Фрейдис попыталась почувствовать форму руны внутри себя. Это была стрела, летящая в чистом голубом небе. Руна назвала свое имя. Тиваз — символ небесного бога Тюра, бога войн, залог волка Фенрира, которому суждено убить богов в последний день мира. Стрела требовала крови, крови Стилианы — она чувствовала это. Ну нет, она ее не получит.

Госпожа так много ей дала. И деньги, и доверие стражи. Но главное — она дала ей дружбу. Фрейдис сопровождала ее повсюду. Она вспомнила, как они спускались по мосту Галата и луна над Босфором освещала купола города, который, казалось, сиянием огней старался прогнать осенний холод. Здесь Стилиана призналась Фрейдис, сколько лет она живет, и рассказала, что ей довелось видеть в этом городе и в Багдаде. Уже много жизней живет она, добыв свою магию путем страданий и боли в источнике всех миров, расположенном под Константинополем, столицей мира.

Фрейдис никогда не приходилось сомневаться в ее словах. Госпожа была очень знатной и величественной, чтобы лгать слуге. Кроме того, Фрейдис и сама знала, что эго правда. Стилиана не походила на других людей. Ее красота была подобна красоте этого города — древняя, лишь углубляющаяся со временем. Стилиана ценила во Фрейдис прямоту и простоту, неподвластную политическим интригам императорского двора. Она рассказывала ей сказки, которые слышала в Багдаде, — о принце, сошедшем с ума от любви к девушке, чье племя не позволило ей видеться с ним.

Фрейдис вспомнила прекрасные слова о юноше, познавшем любовь: «Как луч света проникает в воду, так бриллиант любви сияет сквозь покров его тела»; и о девушке, чья душа «заперта между потоком ее слез и огнем ее любви». Рядом со Стилианой Фрейдис преображалась, меняла форму, он была подобна стеклу или алмазу, сквозь который любовь может сиять во всей своей красе.

Она припомнила почти все слова из писем юноши своей возлюбленной, о которых ей рассказывала Стилиана.

«Долго ли еще будешь ты предавать себя? Долго ли еще будешь отказываться видеть себя такой, какая ты есть и какой будешь? Каждая песчинка имеет свою длину и ширину в мерах этой вселенной, но рядом с горой она ничто. Ты сама как песчинка; ты — свой собственный тюремщик».

Никто и никогда так не говорил с ней. Люди из ее деревни принадлежали земле и были близки ей; их общение сводилось к житейским разговорам и обсуждению слухов, какие только могли возникать в кругу восьми семей. Стилиана была близка звездам, она говорила о богах и богинях, о магии и любви. Фрейдис любила ее и могла бы отдать за нее жизнь — она поняла это, прослужив у нее всего лишь месяц. Теперь ей необходимо было жить для нее, храня тайну внутри себя подальше от своей госпожи. Ее руна будет искать руны Стилианы. Но она не позволит ей найти их.

Нужно уйти от Стилианы как можно дальше. Слезы Фрейдис давно высохли, но при мысли об этом она вновь едва не расплакалась. Что ж, в ее судьбе уже были трудные решения. Она сделает то, что нужно сделать.

Жара показала ей, куда нужно идти — к холоду. Ей необходимо было снова почувствовать его в костях. Она вернется домой, выкупит свою ферму за полученные на востоке деньги и будет жить там столько, сколько сможет, зная, что перед смертью хотя бы еще раз увидит Стилиану. Она должна будет призвать госпожу, или госпоже нужно будет призвать ее, чтобы убедиться, что ее руна не заманила своих сестер в западню. И тогда повторится тот ритуал в источнике, но на этот раз в нем утопят Фрейдис.

Мужчины покончили с мясом, и настала очередь женщин ужинать. Ей хотелось, чтобы эти люди поспешили, но она знала — они не могут, только не под этим солнцем. Вместе с адитами она дойдет до края Пустой Четверти[2], потом доберется до Джидды. Оттуда по Красному морю можно плыть на север, а затем посуху добраться до Александрии и Константинополя, взять причитающуюся ей плату и направиться на север, к Днепру и Новгороду, где она найдет торговое судно, идущее домой. Преодолеть такой путь женщине было бы очень трудно, но с ее огрубевшим от ветров и жары лицом, сломанным носом и угловатой фигурой она вполне может сойти за мужчину. Люди редко стремятся заглянуть за щит. Впрочем, мужчине это будет тоже нелегко.

Она встала и пошла ужинать. Ей не нравились эти адиты, особенно маленький коренастый человек, который, очевидно, был их вождем. По его глазам она видела, что он не одобряет ее воинского одеяния и меча, висящего на боку. Она бы с радостью ушла от них. Что-то внутри нее задрожало. Руна. Она почувствовала сильную тоску, огромное желание оказаться рядом со Стилианой под янтарным светом Святой Софии, почувствовать присутствие Христа — повешенного бога, парящего в небе. Госпожа и руны в ней, наверное, не спят. Она перекрестилась и помолилась.

«Позволь мне жить за нее и умереть ради нее. Дай мне силу держаться вдали».

Она посмотрела в миску с оставшимися костями жаркого из коз и, выбрав одну из них, стала обгладывать с нее мясо.

Глава седьмая

Маска страха

— Как тебя зовут? — спросила Тола дикаря.

— Исамар.

— Ты пришел из-за леса?

Толе были знакомы только те несколько усадеб, среди которых она выросла. «Из-за леса» — так она называла любое место, расположенное дальше чем в дне пути от ее дома. Мужчина вел ее лошадь вниз с холма. Он сказал, что не ездит верхом, но она может сидеть на лошади, согреваясь ее теплом и отдыхая. У норманнов была с собой еда, и она вдоволь поела хлеба с ветчиной. Ее покрывали два теплых плаща, снятых с убитых норманнов. Если ее найдут в них, она погибла. Но это неважно, она все равно погибла. Хэлс погиб. Она никак не могла принять это и попыталась сосредоточить свои мысли только на потребности выжить.

— Я из леса.

— Дикарь?

— Человек леса.

— Дикарь.

— А как нам тебя называть, девушка? Тебя, зовущую с неба демонов для спасения своей жизни.

— Эти женщины охраняют долину. Они пришли бы на помощь каждому, кто умеет их звать.

— А как нам называть тех, кто умеет звать?

— Не знаю.

— Что ж, думай, — сказал он. — Пока не вспомнишь слово «ведьма».

Она чуяла его страх — сильный, как у птицы в силках при приближении охотника. Как он мог бояться ее больше, чем кого бы то ни было на этой горящей земле, среди этих руин?

Они спешились на холме. Луна спряталась за тучами, но огни пожаров давали слабый свет, и она поняла, где они находятся. Справа — усадьба Нана Элсвита, выше — ткача Ханфрита и его семьи, слева — бондаря Уинфрита, а под ними — ферма Эйлмера. Все сожжены, и вокруг зловеще мерцают созвездия ужаса.

— Куда мы идем?

— Сначала в лес, а там будем решать, — ответил дикарь. — У меня есть несколько человек, они будут говорить с тобой.

— Кто?

— Вожди, которые прогонят захватчиков с нашей земли.

— Что вожди хотят от меня?

— Ты видела тех, кто пришел на твой зов на холме. Они хотят их.

И снова страх. Он исходил от него, словно дым от горевшего дома. Она позволила душе лететь свободно.

— Я хочу пойти на свою ферму.

Когда до них дошли новости о приближающихся всадниках, они покинули усадьбу. Братья ушли в лес, чтобы устроить засаду, а мать приказала Толе и Хэлсу уходить без нее. Она не могла представить себя там, в темноте, без запаха мяты и земли, без тепла и комфорта. Тола знала, что мать мертва. Но все же хотела увидеть дом.

— Твоей фермы нет.

— Я хочу пойти.

— Не со мной и моим конем, — сказал Исамар.

— Тогда я пойду сама.

Она сползла с лошади.

— И мои плащи.

Он говорил решительно, но в нем еще был страх. Когда она позволяла себе проникаться эмоциями и мыслями других, то они виделись ей как образы и ощущения. Перед этим человеком она почувствовала себя. Для него она была фигурой, движущейся на фоне огня, существом, звуком ночи — но не лисы

и не совы, неуловимым воспоминанием после неясного сна, от которого просыпаешься в поту с бешено бьющимся сердцем.

— Я возьму плащ, — сказала она. — Лошадь можешь оставить себе.

Она спустилась по темному склону холма.

— Садись на коня, — сказал он, догнав ее. — Я отведу тебя на ферму.

Чтобы попасть туда, им пришлось три часа идти в непроглядной тьме. На одной из ферм норманны, кажется, нашли эль — оттуда доносилось пьяное пение. Вдруг песню заглушил вопль девушки, отчаянный, словно звук труб, возвещающий конец света. Потом он стих. Толе не хотелось думать о том, кто это мог быть, хотя она знала, что на этой ферме жила дочь бондаря Элдреда. Ее подруга.

— Плохо дело, — прошептал Исамар.

Да, дело было плохо. Тола крепко-накрепко замкнула все свои чувства. Нельзя думать о том, что происходит, иначе она сойдет с ума.

Они осторожно пробирались к ферме. Копыта коня тихо ступали по влажной земле.

Норманны наверняка слышали звуки битвы на вершине холма, даже если ничего не было видно, и ждали, что скоро их воины спустятся вниз.

Между полей они нашли узенькую тропинку, ведущую к ее дому.

— Они ушли, — сказал Исамар.

— Откуда ты знаешь? — шепотом спросила она.

— Они сожгли все дома дотла. Если бы они собирались оставаться, это было бы безумием. Им понадобился бы кров для себя и животных.

Стараясь не шуметь, они неслышно шли по тропе. Она сошла с коня, чтобы свет огня случайно не выхватил ее фигуру и ее не увидели на лошади. На ней был норманнский плащ, но она знала, что ни один норманн не сидит в седле так плохо, как она, особенно с ее сломанными ребрами.

Когда они дошли до ее дома, огонь уже угасал. Норманнов не было видно, но все вокруг было разрушено и разбито в щепки.

Посреди двора лежал их пес Лар с ужасной раной на боку. Тола отвязала его, но он был уже старый и предпочел лечь перед домом, чем бежать с ними. Они не могли заставить его двигаться, а тащить пса через поля не было сил. Он много лаял, но был милым и добрым старичком. Он бы встретил захватчиков, приветственно виляя хвостом.

Чтобы не выдать себя, они обошли ферму с тыльной стороны. Исамар предостерег ее: ферма на возвышенности и на фоне огня их легко различит любой норманн. Она подняла что-то с пола. Обгоревший нож. Это был нож ее матери, весь из дерева, от него осталась только ручка. Она взяла ее. Однажды она вернется сюда с мужчинами и заставит кого-нибудь из них воткнуть ее в сердце норманна.

Она посмотрела на очертания разрушенного дома и представила его таким, каким он был совсем недавно. Это милое, с чуть просевшим углом строение было ее родным домом — каждое лето они собирались поправить его, но осенью оказывалось, что он остался таким же. Пламя уже угасало, танцующие призраки огня напоминали о матери, братьях, друзьях, подолгу сидевших вокруг костра после заката.

— Это прошлое, — сказал Исамар. Его лицо, освещенное огнем, казалось особенно мрачным. — Теперь оно сгорело. Только будущее осталось.

— Прошлое — лезвие в моих руках, — заявила Тола. — Заново выкованное и закаленное огнем, который зажгли норманны.

— Хорошие слова для деревенской девушки, — произнес он, и она снова почувствовала исходящий от него страх.

— Ты можешь привести меня к людям, которые отомстят за это?

— Да.

Она отпустила свой дух в свободный полет по долине. Всюду только пьянство, ненависть, злоба. Никого из родных не осталось в живых. Она даже не могла найти девушку, которая кричала.

— Моя мать мертва, братья тоже. Смерть услужила мне, теперь я буду служить смерти.

Исамар посмотрел на догорающий дом.

— Нам надо приготовить еду из пса, — сказал он.

Глава восьмая

Напрасное спасение

Пробираясь с норманнами через горящую ферму, Луис коснулся камня на шее. Конь под ним вел себя беспокойно. Это был не боевой конь, как у окружавших его норманнских воинов, и крики гибнущих людей и животных вызывали у него дрожь.

Он отвернулся, чтобы не видеть того, что происходило вокруг, — убийства, разруха, насилие. И это была не война. Это было массовое истребление, какого он еще никогда не видел. Норманнские завоеватели оставляли след на этой земле, чтобы показать англичанам цену сопротивления.

Его внутренности содрогались, кости ныли — казалось, они гниют, а плоть его старится. Человек чувствовал отвращение и свою уязвимость среди этой бойни, а волк был заперт глубоко внутри неге. Он пытался заставить себя перестать радоваться этому. Ему нелегко было обрести власть над собой.

В лицо ему ударил крепкий ветер, и он прикрылся шарфом. Вспомнились слова из его Библии:

Входил ли ты в хранилища снега и видел ли сокровищницы града, которые берегу Я на время смутное, на день битвы и войны?[3]

Внезапно раздался переворачивающий душу вопль: свинья заливала снег кровью. Солдаты бросили тушу в пламя горящего дома. Здесь, в этой земле, было изобилие добычи, слишком большой груз, и норманны уничтожали все подряд. Даже лучшие из них ухмылялись, радуясь своему богатству. «Мы были так богаты, что растапливали костры дорогими одеждами», — хвалились они позже. В этом расточительстве они находили какое-то наслаждение. Миропомазание. У них было две повозки, груженные тем, что они забрали на фермах. Большей частью это были мешки с зерном, несколько лопат, металлические инструменты, даже одна кровать — совсем не имущество богачей. Они не уводили с собой свиней или другой скот — слишком быстро шли, а рынков или ярмарок, чтобы продать их, поблизости не было. Уже не было.

Он снова коснулся камня и пустил коня вскачь. Здесь ли она? Или она погибла, та девушка из его видения?

Убив печенегов и найдя свой камень, он двинулся на север из днепровских лесов. Бежать нужно было быстро, быстрее любого коня, поэтому он не надевал камень. Он бежал изо всех сил, не зная, нужно ли это. Через бескрайние леса двигался он к Киеву, бежал со стаями волков вдоль ревущего Днепра, охотился с луком и стрелами, как человек, питался, как волк, сырым мясом, теплым, словно еще живым. Будучи человеком, он подвергался риску напороться на разбойников или засаду, но, освободив в себе волка, мог двигаться среди деревьев бесшумно, как тень горностая, — невидимый, но видящий все.

Когда он мчался, его разум был подобен пещере, полной лунного или солнечного света, голоса реки или песен леса. Останавливаясь, он заставлял себя снова надевать на шею камень, чтобы не отдаться полностью волчьей природе. Поэтому ночью к нему возвращались человеческие воспоминания и затопляли его разум.

Эта женщина, Беатрис. Теперь он видел ее только мельком — волосы цвета кости, улыбка, обнаженное тело рядом с ним в постели в маленькой прибрежной гостинице, когда они впервые приехали в Константинополь. Там, в катакомбах под Константинополем, все изменилось. Когда это было? Сотню лет назад? Больше? Время — как пергамент, оставленный под дождем, его содержание размыто.

Он зарыл свой меч, выбросил одежду и жил в лесах, общаясь только с волками. Ночью их тела согревали его, днем их вой заполнял его душу. Беатрис стала воспоминанием, тенью, которая, казалось, смотрела на него сквозь деревья полными упрека глазами. «Ты не волк», — слышался ему ее голос.

— Тогда кто же я?

— Человек.

— Ты дала мне жизнь. Можешь ли ты дать мне смерть?

— Если найдешь меня.

В лесах его нашла другая женщина, и он думал, что она пришла убить его. Но нет, она пришла, чтобы он остался жить. Вокруг нее плясали серебристые символы — некоторые метались, как рыбки, другие падали со звуком дождя, третьи трепетали, порхали, шелестели, словно воробьиные крылышки. Он поднял голову — в ее глазах, он знал, это была голова волка. Когда он остановил на ней взгляд, символы вокруг нее пронзительно вскрикнули и опали. Ее здесь не было. Она была где-то далеко. В пустыне, перед колдовским источником, где ее разум помутился от магии.

Она звала его к себе, вызывая видение Беатрис и вместе с ним — уверенность, что его жена возвратилась к жизни, чтобы дать ему шанс уйти из нее.

Он видел девушку, видел корабли, в его воображении колдовала Стилиана. Все эти образы побуждали его действовать, и когда Вильгельм напал на Англию, он пошел с ним, ища не добычу, а девушку, которая даст ему умереть.

Если ему суждено найти Беатрис, то пригодится человеческий разум, поэтому он путешествовал по большей части с висящим на шее камнем, который подавлял его волчью сущность. Однако это делало его более уязвимым, и он предпочитал передвигаться по этой земле с попутчиками — норманнскими воинами.

Женщина, Стилиана, ускользнула от смерти. Они были связаны таинственным договором, заключенным под взорами умирающих богов, которые теперь не дадут ему умереть той смертью, которой он хочет — окончательной, не дающей возродиться. Но сначала ему нужно найти эту девушку — властительницу судьбы. Стилиана была могущественной провидицей, хранительницей рун, она видела то же, что и он. Если бы она нашла девушку, то постаралась бы убить ее. Смерть Луиса была бы гибелью и для Стилианы — ведь их судьбы связаны, — а этого великая госпожа не могла допустить.

Здесь, на пылающем пожарами, разграбленном севере, он снял волчий камень с шеи и положил его в свой кошель. Не касаясь тела, камень не мог влиять на него. Все его ощущения тут же обострились, словно он вылечился от сильного насморка. Он втянул ноздрями воздух — дым и холодный металл; из каждого загона для скота, коровника, лошадиного стойла просачивался острый ужас. Он пощелкал языком по нёбу. Пройдет день, а может, неделя — и он обретет то магическое чувство, которое приведет его к ней. Сможет ли он смотреть на нее? Внутри нее было что-то такое — звук или форма, — что звало его к ней. Руна, но не светлая, как все остальные, а темная. Она была в Беатрис, а до нее — в других. Будет ли она похожа на его жену? Он надеялся, что нет.

И снова крики. Они опять кого-то убивали. На этот раз он вышел, чтобы посмотреть, — любопытство, граничащее с отвращением, взяло над ним верх. Стремительный бег, топот ног. Мальчик лет тринадцати бежит от горящего дома к полям. Норманны молчат, равнодушно глядя ему вслед. Ребенок не одет для такой погоды — рубашка, штаны и рваные ботинки, хлопающие на бегу, словно шамкающий рот.

Утром воины погнались бы за ним. Теперь, в конце дня, они дали ему уйти из жалости к коням. Животные устали от погони.

Луис ощутил позыв к преследованию. Этот сбивчивый бег мальчика, запах его страха были большим соблазном для волка. Но он был человеком. Он хотел, чтобы мальчик спасся. Почему именно этот? Зачем выбирать один голыш на берегу из тысяч других? Зачем? Доводы разума утонули в потоке убийств, затопившем эту землю. Зачем его спасать? Луис завидовал умершим, тем, кто вырвался из трясины чувств и потерь. Может быть, мальчик напомнил ему ребенка, которого он когда-то знал, — сына, выросшего, состарившегося и умершего на его глазах.

— Нам нужно найти кого-нибудь, кто приготовит для нас пищу и разобьет лагерь на ночь, — сказал Луис.

Роберт Жируа, рыцарь, руководивший их небольшим отрядом, покачал головой.

— Мы дойдем до следующей фермы и там останемся на ночь. Фермеры приготовят ужин и могут перейти на нашу сторону, а перед сном мы перережем их, оставив себе кого-нибудь на ночь позабавиться.

— Он, кажется, кузнец. Лучше оставить его в живых.

— Откуда ты знаешь?

— Кузница.

— Ему понадобятся молоты. Я не хочу, чтобы он шатался тут с молотом в руках.

— Я возьму молот.

— Ты чересчур мягкосердечен, чужестранец.

Воины звали Луиса «чужестранец», потому что он прибыл с востока и у него были восточные манеры. Да и стиль одежды у него был тогда восточный — свободные штаны, изогнутый меч, тюрбан. Он пришел с дарами к королю Вильгельму и был принят им. Скоро он перенял обычаи двора, но оставил себе свой кривой меч. Речь его была странной, устаревшей — он пользовался словами, которые знали только старики. И, конечно, у него не было доли в награбленной добыче. Многие воины относились к нему пренебрежительно.

— Я практичный человек.

— Как хочешь. Не жаль загнать лошадь, гоняясь за ним, — давай. И хватит возиться с этим камнем. С ума меня сводишь своими дикарскими привычками.

Луис понял, что дергает бечевку, на которой висел камень. Он вернул его в кошелек, пустил коня вскачь и двинулся вперед, в дикие поля за фермой.

Мальчишка уже отбежал к лесу на добрых три мили. Луис пока не ощущал его отчаяния, бьющего в нос подобно запаху жареного мяса, — как ощущал бы, будь он волком, — но ему это было не нужно. Спотыкаясь в своих шлепающих ботинках, мальчик завывал на бегу.

Лошадь плохо слушалась — камень, подавляющий волчью натуру Луиса, теперь позволял животным чуять ее присутствие. Еще несколько дней без него — и придется ходить пешком. Неделю назад он мог весь день бежать, преследуемый голодом, и находил добычу за каждым деревом, на каждом повороте.

Мальчик хрипел и свистел на бегу, словно плохо сделанная флейта, копыта коня аккомпанировали ему ударными. Луис знал, что парень его не поймет, так что говорил больше для себя:

— Здесь опасно. Возвращайся. Ты замерзнешь в лесу. Возвращайся.

Один ботинок у беглеца совсем порвался от ударов о твердую землю; он упал, поднялся и теперь стоял, тяжело дыша. Луис обошел его на лошади, чтобы отрезать путь к лесу, но мальчишка увернулся, обежал коня и снова помчался. Со стороны норманнов послышался хохот.

— Попробуй лучше за старухой припустить, чужестранец, за парнем тебе не угнаться.

Луис повернул лошадь. Ему казалось, он едет на собаке. Она брыкалась и кружила под ним. Он никогда не был хорошим наездником, и, когда лошадь встала на дыбы, его выбросило из седла. Он упал, задохнувшись от удара о жесткую землю, и ощутил, как что-то треснуло в кисти, которой он попытался защитить себя от падения. Со стороны нормандцев раздался новый взрыв хохота, на этот раз исступленного. Вспышки смеха скачками летели по мерзлому полю. Он поднялся. Рука, в которой он держал меч, наверняка была сломана. Все равно. Будет еще время разобраться с этим.

Он побежал за мальчишкой, слыша, как норманны кричали ему вслед: «Догони гуся!» — так называлась детская игра. Десять прыжков — и мальчишка, споткнувшись, снова со всхлипом упал на землю. Луис знал, что от него требуется, — убить мальчика. Только так он мог вернуть себе хоть какое-то уважение товарищей. Но он не сделает этого. Его отец был норвежцем, и он знал, что английский немного похож на норвежский.

— Друг, — сказал он, — защитник… Я видел довольно горя.

Мальчик прерывисто дышал, с каждым вдохом почти поднимаясь над землей.

— Пойдем.

Луис наклонился над ним и положил руку ему на плечо, но мальчик перекатился на спину. У него был нож! Луис отпрянул, но мальчик воткнул нож ему в грудь. На нем не было кольчуги, однако он повернулся, и почти вся сила удара пришлась на толстую кожаную стеганку. Волк, затаившийся внутри, начал рычать. Он выбил нож и схватил мальчика за шею, обнажив зубы, готовые впиться в горло.

Нет! Не это! Он швырнул парня и отступил назад. Мальчик вскочил и снова рванулся к лесу. Насмешливые выкрики воинов долетали до него, словно крики чаек над морем.

Он быстро догонял мальчика, от охватившей его ярости все инстинкты обострились. Нет! Луис остановился, заставил себя найти камень в кошельке. Все происходило чересчур быстро; нельзя идти туда, где исчезал человек и правил волк. Сломанная рука плохо слушалась, и он стал искать камень левой. Наконец нашел и кое-как привязал к шее свободным узлом, прижав его холодный бок к своей коже. Рука тут же заболела сильнее, дыхание участилось, но желание рвать и кусать пропало. Двое всадников отделились от группы и рысью подошли к нему.

— Если ты не можешь, это сделаем мы, чужестранец!

Он понесся стрелой, отчаянно желая догнать мальчика раньше норманнов. Мальчик, уставший от бега, в одном ботинке, не мог убежать от мужчины в крепкой обуви, который одолел расстояние впятеро меньше, чем он. Луис схватил его и повалил на землю. Теперь мальчишка даже не сопротивлялся. Луис, разгоряченный от погони, крепко держал его.

— У меня был сын, как ты, — сказал Луис. — Я не смог его спасти. Но спас тебя.

Всадники остановились. Один из них, высокий мужчина по имени Стефан, вынул меч.

— Собираешься его отыметь? Похоже, что так.

Луис, посмотрев на него, ответил:

— Сегодня у нас будет слуга.

— Мы зададим ему работы, — сказал всадник. — Гийом скоро вернется с вылазки на вершину холма, а я хочу отведать мяса, прежде чем эта толстая скотина вонзит в него свои зубы.

Луис посмотрел на большой холм, возвышавшийся над долиной. Вершину его окутали облака. Не потому ли фермеры ушли туда, зная, что в это время дня его всегда заволакивает туманом? Гиойму повезет, если он не сорвется вниз вместе со своими людьми.

Глава девятая

Приветствие копья

Толу разбудил холод. Дом догорел, даже угли уже не тлели. Предрассветное небо порозовело, и Исамар вскинул рюкзак на плечи. Фиолетовые, словно синяки, на небе все еще висели ночные тучи, полные снега, готового посыпаться на землю. При свете стало видно, что съестного не осталось, все сожрал огонь, — здесь прошли норманны. Но Тола не была голодна. Минувшим вечером они сняли шкуру с Ларса и поджарили его. Она не разрешила себе думать об этом. Она была голодна и должна была выжить, вот и все.

Ночью они не разговаривали. Здесь, на руинах родного дома, у нее не было слов. Исамар — если бы она могла направить на него свои мысли — был бы для нее загадкой. Она ощущала только окутавший его страх, да и тот едва ли. Казалось, в нем отражается ее собственная сущность. Где-то в горах выл волк — видимо, его голос вызвал у нее череду ночных кошмаров. Именно этот голос пронзил ей сердце, когда она пыталась прочесть душу Исамара, но он исходил не от него, а от нее самой.

— Они придут? — спросил Исамар.

— Они могут прийти куда угодно, — ответила Тола. — Они не знают дорог, но могут случайно наткнуться на нас. Ты пришел за мной. Куда ты меня ведешь?

— Я хочу идти в Йорк, — сказал Исамар. — Пророк, который тебя нашел, — там.

Погруженная в мысли о своей семье и о Хэлсе, она больше ни о чем его не спросила. Когда-то отец рассказывал ей о вёльвах — ведуньях, которые могли предсказывать будущее, найти вора, наложить на свинью проклятие бесплодия. Он был из датских викингов и знал о таких женщинах, с давних пор известных среди его народа. Тола спрашивала его, могла ли она, всегда точно определяющая вора по его скрипучему трусливому сердцу, быть одной из них. «Возможно», — отвечал он. Отец погиб два года назад в битве при Фулфорде, сражаясь в отряде эрла Моркара с войсками Харальда Сурового. Позже английский король Харальд отбросил норвежцев в море, но отца уже было не воскресить.

— Там есть такие люди? Провидцы?

— Ты сотворила на этом холме армию из камней, — сказал Исамар. — Ты должна знать.

— Ты тоже один из них?

— Я верю в древних богов. Верю в Одина, который приносит изобилие на наши поля и уничтожает наших врагов. Но я не провидец. Магия — это женское дело. И этим, наверное, занимаются боги. Я знаю несколько трюков, но не больше.

Он набросил на нее плащ.

— Тогда куда же мы идем?

— Наш отряд в пещере Серой Лошади. Нам надо пробраться туда, а потом мы двинемся в Йорк.

— Почему не прямо в Йорк?

Остальным тоже нужно туда. К тому же мы не сможем добраться в Йорк одни. В пещере есть люди, которые знают безопасную дорогу в город, они будут охранять нас от норманнов. Светает, нам надо спешиться.

— Почему?

— Слишком заметно. Нам нужно идти пешком.

Тола прикоснулась к ребрам. Больнее или легче будет ей, если сойти с лошади? Скоро она это узнает.

Они распрягли лошадь и направились на юг — в ту сторону, куда дул пронизывающий ветер. Лошадь пошла за ними, и Исамар был вынужден отогнать ее камнями. Им приходилось идти со всей осторожностью, чтобы не быть замеченными, хотя на холмы они не поднимались. Погода совсем испортилась — ветер бросал им в спины ледяной дождь со снегом и толкал вперед, как будто был раздражен тем, что они продвигаются слишком медленно.

Идти вперед и дышать было больно, но стоять, замерзая на ветру, было не легче. Она шла и шла, боясь остановиться и заснуть от холода.

Наконец они выбрались из долины и отошли от нее — так далеко Тола еще никогда не заходила. Вокруг нее на фоне белого неба маячили серые горы. От ледяного ветра у нее заболела голова, а мокрый снег пропитал оба плаща, промочив плечи и руки. В одном месте, где тропы пересекались, они увидели следы множества копыт — несомненно, норманны шли разорять фермы.

— Если мы остановимся, то погибнем, — сказала Тола.

— Да.

— Но, может быть, развести огонь?

— Нам нечем зажечь огонь.

Они шли все утро и большую часть дня. Вечером они увидели ферму — всего лишь хижину и небольшой участок земли. Норманны сюда еще не дошли.

— Это безопасно? — спросила Тола.

Не ответив, Исамар зашагал к хижине. Конечно, в хижине безопаснее, чем под открытым небом.

Они спустились в широкую долину. По-прежнему дул сильный ветер, валил снег. Они подошли к хижине. Вокруг не было видно ни одной живой души, даже курицы. Исамар постучал в дверь. Ответа не последовало. Он толкнул дверь. Она не подалась.

— Нам надо войти, — сказал он.

Он влез на низкую торфяную крышу и вонзил нож в плотный слой торфа. Еще пара ударов ножом, и он отпрыгнул, вскрикнув «Эй!». Из торфа показалось копье, едва не проткнувшее ему ногу.

Тола крикнула в дверь:

— Это не норманны, сэр, только два странника, ищущие кров.

— Убирайтесь! Думаете, мы идиоты? В такую погоду никто не странствует, — прозвучал в ответ старческий голос.

— Наши дома сожжены норманнами. Пожалуйста, впустите нас согреться, наши семьи убиты.

— Тогда вам не повезло. Уходите.

Исамар ударил в дверь.

— Открой, старик, иначе я открою сам.

— Тогда поздороваешься с копьем.

Исамар нажал на дверь плечом. Она прогнулась, но не подалась. В щель Тола увидела груду камней за дверью. Старик забаррикадировался внутри.

— Не заставляй меня разбивать дверь! — крикнул Исамар. — Если я это сделаю, нам всем будет холоднее.

— Убирайся! — послышался истерический крик, в котором звучали завывание волка, плач потерявшихся овец и муки заживо сожженных в своих домах людей.

— Пожалуйста, успокойтесь, сэр, мы только хотим отдохнуть. Норманны далеко отсюда!

Изнутри послышался скрип. Он отодвигал камни. Исамар жестом приказал Толе отойти чуть в сторону от двери. Сам он сделал то же самое.

Бум. Дверь распахнулась, и старик вылетел наружу, выставив перед собой копье.

Исамар достал топор.

— Послушай, что я скажу. Мы друзья!

Это был очень старый человек, низенький, худой, с дикими глазами. Он казался почти смешным, ибо напомнил Толе возмущенную маленькую птичку. Он направил копье на Исамара и снова прыгнул вперед. Исамар отступил и замахнулся топором, заставив старика попятиться.

Старик, увернувшись от удара, не бросил копье. Он снова атаковал — на этот раз Исамар выбил у него копье и, схватив старика рукой, повалил его на землю. Обезумев, тот рванулся и высвободился. Откуда-то он выхватил нож и ударил им в руку Исамара. Дикарь взвыл — настала его очередь обезуметь от ярости. Он ударил старика кулаком в лицо, и еще, еще. Затем выпрямился и стал бить его ногой. Через какое-то время он остановился — старик был мертв, лицо его исказилось в гримасе, как будто он кривлялся, чтобы рассмешить ребенка.

Тола ничего не сказала. Это был очередной ужас среди ужасов, белая овца на снежной равнине. Она посмотрела на тело.

Оно даже не было похоже на тело человека — просто куча тряпок. Рука все еще сжимала нож.

— У меня не было выбора, — сказал Исамар. Он вынул нож и поднял копье.

— Да, — коротко ответила Тола.

— Вот, — он повернулся к ней, — возьми это оружие. Знаешь, как им пользоваться?

— Нет.

— Тогда копье лучше не трогай. Нож держи при себе и дождись, когда норманн подойдет поближе. Они наверняка попытаются тебя изнасиловать, так что у тебя будет шанс спастись. Ударь в незащищенную плоть как можно сильнее и точнее.

— Если их будет много, это не спасет меня.

— Не спасет. Но ты убьешь хотя бы одного.

Она вошла внутрь хижины. Там лежали дрова и хворост для растопки, но старик, видимо, не решался разводить огонь. Тут не было ни мебели, ни утвари, постелью служила куча покрывал и шкур в углу. На столе стояла чашка с отбитым краем. Старика убил его собственный страх. Более смелый человек впустил бы путников и был бы рад их обществу и защите.

Исамар вошел следом с одеждой старика в руках.

— Ты можешь сказать, не идут ли они?

— Все вокруг сочится ненавистью и страхом. Трудно понять.

— Они придут сегодня? Можешь сказать?

— Возможно. Если они рядом. Я не знаю наверняка.

— Давай разведем огонь. Оставь труп у двери, они подумают, что внутри их сородичи.

— Тогда тут были бы кони. И они не пройдут мимо в такую погоду, захотят под крышу.

— Идеально не скроешься. Но если мы не разведем огонь, то умрем от холода. Подождем до темноты. Они не увидят дыма. Тор послал нам хорошее укрытие из облаков, ночь будет темной. — Он говорил сбивчиво, словно каждое слово отнимало тепло его тела.

Исамар осмотрел рану. Она была неглубокой, но сильно кровоточила. Тола видела, как он ненадолго прижал к ней рубашку старика, потом приложил листья и перевязал. Если она собирается хоть как-то отомстить, то ей скоро тоже понадобятся эти навыки.

В хижине было немного еды — хлеб из муки с песком и затвердевшее мясо.

Неужели старик жил здесь один? Это невозможно. Где-то поблизости должны быть и другие фермы. Но она не ощущала их. Наверное, все ушли, оставив этого упрямого дурака умереть от рук своих же соотечественников.

Они зажгли пахнущую жиром свечу и сидели рядом, согревая руки в ее пламени. Костяшки пальцев Исамара кровоточили.

— Я должен был это сделать. У меня не было выбора. Времена тяжелые, и нам необходимо заботиться о себе.

— Он тебя ранил. Он сам навлек это на себя, — сказала Тола.

Правда ли она так думала? Сейчас это не имело значения. На промерзшей земле, полной врагов, можно было думать только о самом главном. Старик умер не из-за своей враждебности, а потому что слишком тяжело, слишком холодно было выживать.

В хижине стало темно, Исамар зажег огонь и подбросил дров.

Он снял куртку, рубашку, штаны и развесил их сушиться.

— Тебе тоже надо просушить одежду, — сказал он.

Она сняла плащи и разложила у огня, но лишь повернулась спиной к огню, чтобы просушить платье.

— Сорочка не просохнет, — заметил Исамар. — Лучше снять платье.

— Ты мне не отец и не муж, я не буду раздеваться перед тобой.

— Я не настолько дикий, чтобы бросаться на первые попавшиеся сиськи.

— Я не сниму платье.

Когда спина стала горячей, Тола снова повернулась лицом к огню. Она не могла наслаждаться теплом огня, как бы он ни растапливал ледяной холод этого дня. Огонь очага, на котором готовят пищу, был таким же, как тот, что сжег ее дом. Как тот, в котором сжигали заживо ее соплеменников.

Что-то находилось в долинах. Не убийцы-норманны, не испуганные фермеры. Это было что-то темное и тяжелое, конец всему. Оно ползло сквозь черную ледяную ночь прямо к ней.

Исамар был неутомим. Она знала, что у него на уме, ей не нужно было озарения, чтобы это понять.

— Ляжешь со мной? — спросил он.

— Нет. — В нем не было похоти, только звериный страх. Это казалось ей удивительным.

— Я тебя спас.

— Я не лягу с тобой. Моя семья погибла. Мой жених убит. Я брожу по собственной земле, грязная и промерзшая. Я не лягу с тобой, человек страха.

— Если направишь этот нож на меня, — сказал он, — умрешь здесь. Ты зависишь от меня. Если ударишь меня ножом и я умру, то и ты умрешь. Ударишь меня, но я не умру — ты умрешь.

Он держался на расстоянии, но глазами уже овладел ею.

— Ты потратил много сил, чтобы найти меня. Я не думаю, что ты убьешь меня. И если приведешь меня к тем, кому я нужна, я расскажу им обо всем, что между нами было, хорошего и плохого. Если это будет плохое, то я потребую мести, прежде чем выполнить то, чего они от меня хотят.

— С тобой много хлопот.

— Я не причиню тебе никаких хлопот, если ты не причинишь их мне.

После этого он утих.

Тола смотрела на огонь и не давала себе спать, чтобы мысленно оглядывать долину. Но это алчущее плоти существо, крадущееся через холмы, замкнуло ее дух в сердце. Исамар развел огонь посильней, и они уснули рядом с ним.

Пробудившись перед рассветом, она стала тормошить Исамара.

— Норманны где-то рядом, — сказала Тола. — Надо уходить.

День занимался мрачный, но у них не было другого выхода, кроме как идти в горы, чтобы спрятаться от всадников.

Начался буран, и они провели день, укрывшись за небольшим выступом скалы. Дикарь умел поддерживать костер, почти не тратя дров. Он выкопал ямку, а затем прорыл дальше нору под уклоном, чтобы ветер подпитывал огонь.

Если бы не это, они погибли бы на промозглом ветру. Они сидели у огня, прижавшись друг к другу ради тепла, — холод заморозил всю его похоть.

Когда ветер стих, они собрались идти дальше. Исамар вгляделся в очертания долин и холмов и взмахнул рукой, показав, в какую сторону им предстоит двигаться.

Небо порозовело. Теперь вся округа была белой, если не считать шрамов от пожаров, зажженных норманнами. Что теперь они жгли? В этой местности явно не хватало ферм, чтобы удовлетворить их убийственную жажду.

Они спустились вниз и подошли к огромному холму, белым пятном выделяющемуся на фоне лиловых отсветов занимающейся зари.

— Теперь опять вверх, — сказал Исамар.

Тола была рада трудному подъему — усилия согревали ее, но, взбираясь, они были совершенно открыты ветру, который ложился ей на спину, как тролль из сказки, — холодный, высасывающий жизненное тепло, он, казалось, пожирал ее тело, превращая его в камень.

На следующее утро они увидели всадников, двигающихся на двести шагов ниже по холму. Их было десять человек, и они вскоре заметили Толу и Исамара. Они не погнались за ними и даже не стали угрожать, но остановились. Они ехали в глубокой лощине, и между ними и путниками, словно грязный зуб великана, торчала бледная скала. Всадники указывали на них и переговаривались, решая, что делать. Она не чувствовала исходящей от них враждебности — они лишь решали неожиданно возникшую задачу. Взобраться на скалу было бы делом нелегким.

— Надо бежать, — сказал Исамар. Он тяжело дышал.

— Некуда бежать, — ответила Тола. — Наша судьба предрешена. Либо она завершится здесь, либо нет.

Один из норманнов, продолжавших смотреть вверх, поднял руку. Секунду она не могла понять, что он делает. Потом догадалась. Он махал им рукой, как охотник машет увиденному на скале оленю, зная, что собакам не достать его на такой высоте. Бездумно вскинув руку, Тола помахала в ответ. Спутанная волчья руна, скорчившись, провернулась внутри нее, вызвав чувство без мысли, напомнив, что они связаны вместе договором, древним, как сама земля, — охотник и добыча, преследующий

И преследуемый, и роли, которые они играют, определены богинями судьбы в начале времен. Она ненавидела саму себя. Эти люди были убийцами. Она не имела ни связи с ними, ни уважения к ним и, если бы представился случай, не испытала бы к ним никакой жалости.

Она знала, почему он машет ей, — думает, что она погибнет. Но она не погибнет.

Через два дня пути они набрели на пещеру. От влаги и холода ступни Толы покрылись волдырями и мозолями, а руки ничего не чувствовали от локтей до ладоней. Дикарь помогал ей в дороге, но его страх не ослабевал ни на минуту. Он скрывался за ним, как за густой пеленой, и она не могла ничего разглядеть. Его разум был для нее окутан страхом, как снежным покровом.

Они поднялись на такую высоту, на какой она никогда не бывала раньше. Ветер, словно мстительный дух, не утихал ни на минуту, становясь как будто еще злее, оттого что не мог сдуть их со скалы вниз. Она дрожала всем телом. Человек рядом с ней шел молча, сосредоточив все усилия на том, чтобы двигаться вперед, а не стоять на месте, превратившись в один из этих холодных камней.

Временами ей казалось, что она умирает. Дважды она падала, но каждый раз он поднимал ее и заставлял идти. Остановиться на мгновение — значило остановиться навсегда. Измученная холодом, Тола представляла, как смерть крадется за ней следом, настойчиво идет рядом медленным, но безжалостным волчьим шагом.

Часовой заметил их издалека, и навстречу, приветствуя их, выбежали люди, вооруженные вилами и дубинами, — ни одного меча у них не было.

У этих людей с исхудавшими лицами и грубыми манерами, скорее всего, не было повелителя. Они выглядели так же, как те люди, которые охотятся в лесах и на дорогах, поджидая случайную добычу или одинокого путника.

— Исамар! — Голоса едва слышались сквозь безжалостный ветер.

По каменистому склону навстречу им бежали пять-шесть человек в оборванной одежде, остальные остались на месте и смотрели на них.

Первым заговорил плотный, коренастый, сгорбленный коротышка, которого, казалось, житейские трудности пригибали к земле, — видимо, он был главным. Она ощущала его страх, но он был не таким сильным и всепоглощающим, как у Исамара. А еще она уловила источаемый им дух праха, обиды и жадности — кислый, неприятный. Хотел ли он сражаться с норманнами? Он был похож на лесное болото, равнодушно засасывающее и победителя, и побежденного.

— Это та самая девушка?

— Да.

Коротышка поглядел на нее оценивающе, как на корову на ярмарке, словно ища малейший изъян.

— Мы все получим долю.

Он говорил с незнакомым акцентом. Чужестранец?

— Те, кто вложил свой труд, южане из Брэдфорда, — сказал коротышка. — Заведи ее внутрь, Исамар. Тут нельзя оставаться.

Они побежали обратно по сыпучим камням: не из страха быть замеченными норманнами — никто не хотел так высоко охотиться в такую погоду, — а чтобы согреться.

Пещера была скорее похожа на колодец — круглая черная нора на белом склоне, из которой, словно из пасти дракона, шел дым. Они спрыгнули туда и, сползая на спинах, стали спускаться вниз, пока не достигли плоского пола. Отсюда они пролезли под низким навесом и оказались в самой пещере.

Жар огня словно воскресил ее из мертвых, дав чувство такого успокоения и расслабленности, каких она еще в жизни не испытывала. Казалось, что от тепла растаял жесткий каркас контроля и сосредоточенности, вмерзший в нее за эти два дня на открытом пространстве, и теперь все ее тело сотрясалось и вздрагивало, наконец-то спрятавшись от леденящего ветра и снега.

Если бы она ждала пищи, то была бы разочарована. Ее здесь не было. Как не было для нее ни одного приветливого, доброго слова. В пещере сидели семь человек — один мужчина, четыре женщины и двое маленьких детей шести-семи лет. Все они повернули к ней лица с впалыми щеками и широко раскрытыми глазами. Долгое время, пока Тола лежала у огня, согреваясь и обсушивая одежду, от которой шел пар, никто не говорил ни слова. Ее правая рука обрела чувствительность, но левая, покрытая волдырями, все еще была онемевшей. Все ее конечности ныли, а потом боль стала такой нестерпимой, что ей пришлось отползти к стене.

— Девушка, не согревайся слишком быстро, а то расколешься — так говорят, — сказал коротышка.

Через какое-то время боль утихла и она снова почувствовала холод — на этот раз терпимый, не тот неистовый холод гор и ледяной ветер, которые уничтожают все человеческое, личное и низводят людей до живого на данный момент существа.

Здесь не с кем было поговорить, не было мудрой женщины, чтобы посоветоваться. По меньшей мере две из женщин были чужестранками — похоже, они пришли с викингами с севера. Их окружало эхо отдаленных мест, запах странной еды, необычные движения языка создавали странные маслянистые звуки речи; она ощущала их отчужденность. Возможно, они пришли с Харальдом Суровым и были оставлены здесь, когда его корабли отплыли домой. У одной был черный, как гнилое яблоко, глаз. Похоже, рабыни. Известно, что северных женщин бить опасно — они умели давать сдачи.

Седрик, что жил выше их по склону, был женат на северянке Дрифе, чей отец пришел вместе с Кнудом. Однажды Седрик побил ее, а ночью, пока он спал, она подступила к нему с заступом. Когда он пожаловался ее отцу, что жена отказывается подчиняться ему, отец возразил, сказав, что нужно было побить ее как следует. «Что значит как следует?» — спросил Седрик. Тогда ее братья вытащили его наружу и показали, что значит «как следует».

Забывшись от воспоминаний, Тола даже рассмеялась. А потом опомнилась, подумав, что Седрик, скорее всего, убит, и Дрифа тоже, и ее отец, и все их крепкие, бойкие сыновья тоже умерли. Все эти забавные истории, бедствия, скука, радости и любовь, которые были в их жизни, существовали теперь только в памяти друзей.

У огня разговаривали Исамар и коротышка. Она подошла и села рядом. Обитатели пещеры следили за ней глазами, но никто и слова не проронил.

— Завтра мы отправляемся, — говорил коротышка. — С рассветом двинем на восток, до первого укрытия, случись оно через час или, прости Господи, на закате. Идти надо будет медленно и осторожно. Лучше медленно, но верно, чем быстро попасть в руки врагам.

Он бросил взгляд на Толу, и она почувствовала его раздражение — мурашки побежали по спине. Ему не нравилось, что она слушает, — не потому что это было тайной, а потому что ее присутствие означало, что она может иметь какое-то мнение по этому поводу. Для него она была товаром, который нужно доставить. Но она не придала значения его злости.

— На востоке тоже война?

Он не удостоил ее ответом.

— Нам нужно на восток, — это было все, что она услышала от Исамара.

Люди, к которым она попала, не рассчитывали одолеть норманнов. Их было меньше десятка — достаточно молодых и крепких, но плохо вооруженных и полуголодных. В качестве оружия у них имелись только дубины и сельские орудия, хотя у коротышки был длинный нож. Их всех мог победить один норманнский всадник.

Толе было не очень понятно, что происходит, но она решила, что лучше ни о чем не спрашивать. По тому, как относились к ней люди в пещере, она мало что понимала. Некоторые ее едва замечали.

От двоих исходили знакомый жар и похоть, от остальных же — почти ничего. Тола сомневалась, что Исамар объяснил им, зачем он ее сюда привел.

Когда один из мужчин направился к ней, коротышка тут же повернулся к нему:

— Не тронь ее. Она поможет нам выбраться из этого месива. Выбери какую-нибудь другую.

Мужчина фыркнул. Потом указал на женщину, присматривающую за детьми.

— Ты, — коротко сказал он.

Она, не споря, пошла за ним в дальнюю часть пещеры. Наверное, душа этой женщины заледенела, словно внутри поселился пронизывающий холодный ветер. Она отгородилась от всего, что с ней происходило. И стала рабыней, хотя, судя по одежде, была свободной женщиной.

— Не смотри так, — сухо произнес коротышка. — Она продала себя и детей нам в рабы, чтобы спастись. Это справедливая плата за все, что нам приходится переносить.

Тола бросила взгляд на Исамара, но он отвел глаза. Больше у нее не было иллюзий. Она была пленницей.

Глава десятая

Зов волка

Три всадника вернулись в деревню. Один из домов они оставили целым, чтобы крестьяне в поисках убежища стянулись к нему. Через три дня они спустились к нему по замерзшему ручью, текущему из расщелины.

Их заметила Фрейдис. Жар аравийских пустынь давно уже ушел из ее костей. Она застряла в этой стране. Когда Гарольд разбил викингов у Стэмфорд-Бридж, она попыталась вернуться на корабль, но армия английского короля отрезала ей путь к отступлению. Увидев издалека дым горящих кораблей, она повернула вглубь острова и направилась к лесу. Осенью ей было нетрудно здесь выживать. Это была изобильная земля — на деревьях полно ягод и орехов, в лесах множество птиц и белок.

Конечно, англичане рыскали в поисках беглых воинов, но она спрятала меч, копье и доспехи и из укрытия наблюдала за фермерами. Встретив семью северян — это было не сложно, поскольку многие датские и другие викинги остались тут еще со времен Кнуда, — она спустилась к ним и предложила себя в качестве служанки, пояснив, что была привезена сюда рабыней на корабле викингов. Увидев, как она копает, чинит вещи и готовит, фермер взял ее с собой, поэтому она была в безопасности, покуда не пришли норманны.

Крестьяне остались защищать свою землю, а женщины ушли в леса. Когда отряд из двадцати всадников нашел их у Визел Гилл, ей пришлось покинуть их. Нигде больше не было спасения, и ей оставалось только одно — уносить ноги. Отныне она не могла служить фермерам — тех, кому требовались слуги, теперь не было. Тогда она вернулась в лес и отыскала свой меч и доспехи.

Сама по себе зима не донимала ее — у нее были огонь и укрытие, но она слышала зов. Сначала она думала, что это волк, но его голос звучал у нее в голове, а не в сердце. Руна внутри нее, казалось, трепетала, и потому ей хотелось узнать больше. Теперь, проявляя себя все настойчивее, руна была для нее обузой. В битве у Стэмфорд-Бридж Фрейдис почувствовала, что руна совсем поглотила, захватила ее. Рука ее стала быстрее, чем когда-либо, цель яснее, но руна битвы не успокоилась, когда она ускользнула от врага.

Ночи были полны странных видений: копье, летящее в черном грозовом небе, поле битвы, усеянное мертвыми и умирающими, по которому она шла с окровавленным копьем, одних добивая, других оставляя в живых. Днем она отчаянно хотела отомстить англичанам, которые попадались ей на пути, и не понимала этого. Ведь обычно мужчины, не в силах перенести поражение, бывают полны гнева и негодования. Она же видела это как неотъемлемую часть любой войны: кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Любой воин, который не мог принять это и рассчитывал постоянно побеждать, был глупцом. Но руна, ее кровожадная руна, наполняла ее желанием уничтожить врага, украсить его головой нос своего корабля, отнять его богатства и земли не ради обладания ими, а просто ради удовольствия.

Голос волка заставлял руну утихнуть. Он доносился с севера. И она пришла на север, в эту деревню.

От холода ее душа окоченела, а мысли затуманились. Лишь проведя в доме день и согревшись, она поняла, почему его не сожгли.

В нем даже имелась солома, в которой она спала, — в холодные ночи так было уютнее и теплее. Она не была настолько глупа, чтобы развести огонь, но, услышав конское ржание, сразу же поняла свою ошибку. На снегу остались ее следы. Их не размел ветер? Она не знала. Теперь ей хотелось, чтобы руна снова ожила в ней, и она мысленно искала ее внутри себя. Серебряное копье засияло, и она представила, что берет его в руку.

Она спрятала меч, щит и доспехи в солому, прислонила копье к стене у двери и затаилась в холодной тьме. Кони остановились, и она услышала голоса норманнов. Руна задрожала и запела, словно копье, впившееся в дерево. Она сидела во тьме, разглаживая юбку, как жена, ожидающая мужа.

Она слышала, как норманны переговариваются снаружи. Они спорили, точнее, один бранил другого. «Вряд ли они войдут через дверь», — подумала она.

Но Фрейдис ошиблась. От удара пинком дверь открылась внутрь, и ей почему-то показалось, что один из каплевидных щитов сам по себе вошел в дом. За щитом опасливо крался воин, явно ожидая копья или стрелы. Встретив лишь тишину, он осторожно высунулся из-за края щита, словно ребенок, играющий в прятки. Увидев ее, он улыбнулся и в два прыжка оказался в комнате. Затем огляделся в поисках кого-нибудь еще, заметил копье, бросил его на пол и облегченно засмеялся. Наконец он повернулся к ней. Двое других в это время входили за ним. Руна-копье зависла в воздухе перед ней, указывая концом на его горло. Первый воин что-то сказал одному из вошедших, и тот сморщился, словно попробовал прогорклое масло. Второй поднял руку, жестом выразив свой отказ. Она поняла, что он сказал: «Не для меня. У меня есть принципы».

Первый, моложе остальных, отстегнул от пояса кинжал. Она стояла и глядела на него, все еще держась спокойно, как женщина, слушающая историю в семейном кругу у очага. Руна пела и вопила, копье горело огнем в темноте. Он, ухмыляясь, оглянулся на других, ища одобрения. Когда он вновь повернулся к ней, у него не стало половины щеки — одним движением она выхватила меч из соломы и отсекла ему челюсть.

Остальным понадобилось мгновение, чтобы понять, что происходит. Но лишних мгновений у них не было. Она пронзила мечом следующего воина, так что клинок, вспоров кольчугу, наполовину вошел ему в живот. Оставшийся выпрыгнул из дома, пытаясь выиграть время, чтобы достать свой меч. У него замерзли руки, он был ошеломлен, напуган и тем не менее успел нащупать рукоять меча. Однако у нее было копье — оружие, воплощавшее ее руну. Она атаковала, воин отпрыгнул назад, оступился, и копье прошло мимо. Он вскочил на коня и с такой силой всадил каблуки в бока животного, что оно помчалось вперед как ошпаренное. Она снова метнула копье и промахнулась, попав вместо этого коню в зад. Испуганный конь вскинулся и сбросил всадника головой в снег. Тот тяжело упал на землю, даже не выбросив перед собой руки, чтобы смягчить падение.

Фрейдис посмотрела на свои руки, по-прежнему державшие копье. Ни разу не выпустив его из рук, она просто мысленно посылала вперед свою руну. Затем она подошла к мужчине. Тот смотрел на нее снизу вверх, в его глазах плескалась паника. Она толкнула его копьем, но он не шевельнулся. Очевидно, что-то сломал — может быть, шею. Вокруг было темно и очень холодно. Где-то рядом могли быть и другие, но она так не думала. Через дверь для скота она завела коней в дом и сняла одежду с тел. Снаружи послышался стон лежащего воина, его голос был влажным от крови. Когда настанет ночь, он утихнет.

За месяцы скитаний в лесах ее одежда сильно истрепалась. Приятно было надеть теплый стеганый норманнский гамбезон. Лишь у немногих норманнов были настоящие кольчуги, в основном они носили толстые куртки, которые сами по себе могли служить защитой. Достаточно большой, чтобы она могла надеть его поверх собственного поддоспешника, смазанный жиром от промокания и очень теплый, гамбезон теперь будет спасать ее от холода. Она подкрепилась из запасов еды, которые нашла у норманнов, — хороший хлеб, сыр, копченая ветчина, куриные ножки и грудки. Это была изобильная страна, и они брали здесь все, что хотели.

Закутавшись в норманнские плащи, Фрейдис ела и думала, насколько легко она могла бы быть их союзником. В Новгороде она встречалась с норманнами — настойчивыми, беспокойными людьми, которые говорили, что английский король болен и трои обещан их властителю. Они направлялись домой, в Нормандию, с дарами герцогу Вильгельму — редкими пряностями, богатыми уборами и рабами — в надежде, что их щедрость будет вознаграждена и они получат в дар земли в новой стране.

Норманны были любопытны, как и ее соотечественники, некоторые даже неплохо говорили по-норвежски, но во многом очень отличались от них. В них было больше галльского, меньше гибкости и покладистости. Эти люди никогда не сомневались в своей правоте и стремились учить мир, а не учиться у него. Их рассказы были захватывающими, и они с уважением слушали ее истории, но всегда говорили, что ей следует делать и как поступил бы в этой ситуации норманн. «Это же гак просто», — улыбались они. Она восхищалась их самоуверенностью, хотя, если честно, эта их черта не раз вызывала у нее желание швырнуть их в море. Так что она вполне могла бы оказаться при дворе Вильгельма и после нападения на Англию быть с победителями на юге, а не с побежденными на севере. Она даже могла зарабатывать воинской службой и делить добычу с воинами, чьи тела лежали теперь снаружи на снегу.

Но нет. Фрейдис вонзила зубы в ломоть хлеба. Где-то там, в лесах, ее звал волк. Утром она пойдет на этот зов.

Глава одиннадцатая

Побег. Свобода

Мальчишка был отвратительным поваром, а если и не был, то норманны сделали его таким. Он дрожал и вертелся около огня, поджаривая мясо в фермерском доме, и Жируа решил, что слишком уж сильно он хочет согреться. Все двадцать норманнов набились в барак, и каждый из них в свете костра казался сущим дьяволом.

— Убирайся от огня, парень. Мясо надо проверять часто, но не все время, как ты это делаешь.

Он пнул мальчишку, пытаясь отпихнуть его от огня. Ноги пленника были связаны, и он тяжело упал на зад. Роберт, раззадорившись, продолжал пинать его в живот.

— Ты убьешь мальчишку, — сказал Луис. Рука его, опухшая и почерневшая от кровоподтека, нестерпимо болела. Он сглотнул и постарался не обращать на это внимания.

— Ты прав, я так сделаю, — сказал Жируа. — В конце концов, за этим мы сюда и пришли.

Его норвежский был примитивен и груб для рыцаря — одного из тех, кто не унаследовал, а скорее заслужил свой титул при Гастингсе. «Через поколение, — подумал Луис, — его дети будут говорить, как придворные. А что будет через десять поколений? Может, даже настоящий королевский двор?»

— Ну, по крайней мере не раньше, чем он приготовит ужин. А еще починит дыру на моей куртке.

— Если б ты был хоть наполовину мужчиной, то за это сделал бы дыру в нем самом.

Луис улыбнулся. Наполовину мужчиной… Были времена, когда он не был мужчиной даже наполовину.

Он коснулся волчьего камня.

— С чем это ты все время забавляешься?

Луис не ответил. Тот факт, что он заплатил хорошую цену, чтобы его взяли с собой, вынуждал его быть готовым предложить еще большую, дабы ему напомнили, что он все еще здесь.

— Как по мне, то это какая-то бесовская штука. Волк — символ северян, да еще тех, кто знает о Боге не больше, чем… — Он на мгновение умолк, подыскивая подходящее сравнение. — Дьявол.

— Я думал, дьявол должен хорошо знать Бога, — сказал Луис. Он не расставался со студенческой привычкой думать, что заявление — это приглашение к обсуждению. Но среди воинов обычно было не так.

— Зачем мы взяли с собой этого умника? — подал голос один из воинов. Луис не позаботился запомнить, как его зовут.

— Просто дайте этому мальчишке приготовить еду. — Он держал руку ладонью вверх.

— Может, тебе за это взяться? Убийством ты себе добычи не заработал.

— Я уговаривался ехать с вами, а не присоединяться к вам, — сказал Луис. — Разве я брал добычу?

— Что ты здесь делаешь, чужестранец?

Луис не ответил.

— Может, нам тебя освободить от уговора?

— Его лучше освободите.

Вероятно, пробил его час. В этом обществе ему вряд ли удастся привезти молодую женщину в Лондон целой и невредимой. Лондон был его целью. Там проявился источник, и его воды питали город, помогая ему разрастаться. Там он погрузится в воду, чтобы понять, что с ней делать.

— Завтра я уйду, — сказал Луис.

Он размышлял, как ему выжить, даже если он сумеет найти эту женщину. Он принадлежал к норманнам, во всяком случае, сто лет назад он им был, но вряд ли это поможет, наткнись он на другие банды воинов, промышляющие на этой земле. Особенно если у него будет что-то, что они захотят, а они непременно захотят молодую женщину и заберут ее, а его убьют. Если их будет достаточно. А если он отпустит волка в себе, то он сам будет опасен для женщины.

— Не так-то это просто. Когда вернемся в Лондон, ты должен мне заплатить.

— Тебе заплатят.

— У нас есть только твое слово.

— Мой отец был северянин с Ледяной Земли, викинг слова. Если мы даем слово, то держим его. Тебе заплатят.

— Клятва твоего северянина ничего не стоит. Сколько раз платили им серебром люди из этой и нашей страны, чтобы они ушли, — и все напрасно, следующим летом они возвращались снова.

Луис не стал возражать, что откупиться от одной банды викингов не имело никакого значения для совершенно другой, которая приходила позже.

— Тогда что ты хочешь? — спросил Луис.

Жируа пожал плечами:

— Оставь нам какой-нибудь залог.

— У меня нет ничего, кроме моего меча, с которым я не расстанусь.

— Эта кривая железка мне не нужна, — сказал Жируа. — Может, имей ты прямой меч, как у мужчины, то и боевого духа в тебе было бы больше. — Он немного поколебался. — Дай мне этот камень, что висит у тебя на шее. Для тебя он дорог, как я вижу.

Луис снова коснулся камня. Это был его якорь спасения, нить Ариадны, связывающая его с нормальной жизнью, с разумом и смыслом, а не только с инстинктами и страстями.

— Попроси что-нибудь другое, Роберт.

— Не называй меня Робертом. Для тебя я господин. Я требую камень. Дай его мне.

Сломанной рукой Луис коснулся подвески на шее.

— Я не могу его снять. Почему бы тебе не взять самому?

Жируа понял его вызов.

— Филосе, забери у чужестранца камень.

Филосе, бледный нормандец, получивший свои шрамы при Гастингсе, подскочил к Луису сзади с ножом. Он рассек бечевку, схватил камень и поднес его к огню. Голыш был обвязан необычным тройным узлом, служившим обрамлением. Филосе перебросил камень Жируа, и тот, поймав, внимательно рассмотрел его.

— Поганский?

Лицо Луиса было бесстрастно, хотя в голову ударил сонм запахов, цветов и звуков, будто волк внутри него, проснувшись, приоткрыл один глаз.

— Да, — продолжал Жируа. — Я понял, что ты язычник, в ту минуту, как увидел тебя с этой намотанной на голову тряпкой, как будто ты боялся, что у тебя выпадут мозги. Не выпали, так ведь?

Луис все еще молчал.

— Ну, теперь у нас есть то, что ты захочешь вернуть, поэтому я могу отпустить тебя. Я даже разрешу тебе взять с собой этого маленького ублюдка. Когда я получу плату, можешь забрать себе свой камень. Прикажи ему подавать жаркое!

Жируа сделал большой глоток из меха с вином, и Луис жестом приказал мальчику подавать мясо. Оно подгорело, но не настолько, чтобы его нельзя было есть. Воины, казалось, были довольны тем, что Жируа удалось отобрать камень, и прекратили издеваться над Луисом. А он поглаживал сломанную руку и смотрел, как они пьют. Верховая езда окончена. Придется идти пешком, и мальчик должен будет идти вместе с ним. Кому же выпадет жребий умереть? Тому, кто будет на страже. Если башмаки у него еще крепкие, то только ему. А если они уже износились, то смерть ждет и воина с подходящими мальчику башмаками.

Воины пили и ели то, что было приготовлено. Ужин был обильный, потому что большую часть зимы запасы здесь не трогали. Люди убегали в спешке и не успели уничтожить продукты, которые не могли унести с собой. Воины много пили, но Луис только хлебнул немного эля. Черный дым и красный огонь — Луис любил это сочетание. Тепло очага радовало его сердце, хотя он провел большую часть жизни на востоке, где полгода не нужно было поддерживать огонь ночью.

Он вспомнил Беатрис, как они приехали во дворец в Константинополе и восторгались горячими ваннами, подогретыми плитами пола. Представил, каково это было — жить, как римлянин.

Воины спали вповалку, большинство были пьяны. Мальчик предусмотрительно занял место в отсеке для скота, отделенном от них только низкой перегородкой. Теперь животных тут не было, но их вонь и экскременты остались.

Луис позволил себе задремать. Он убьет Жируа и дозорного. Когда дом заполнили храп и зловоние испускаемых газов, он встал, будто по нужде. Затем осторожно открыл дверь и быстро закрыл ее. Ледяной сквозняк мог разбудить спящих, а ему не хотелось убивать их всех. Он был уверен, что всех ему не одолеть. Норманны — это не печенеги, они знали, что если проигрываешь битву лицом к врагу, то, повернувшись к нему спиной, ситуацию не исправишь. Им не хватало чутья, чтобы понять, кто он такой, и остерегаться его.

Человек снаружи топтался вокруг догорающего костра.

— Пришел сменить меня, чужестранец?

В мгновение ока Луис прыгнул на него и здоровой рукой нанес удар в горло. Ноздри его наполнил запах смерти, сладко коричный, сочный запах почек с луком, аромат убийства. Он положил тело на землю — нежно, как мать кладет ребенка в колыбель. Башмаки норманна были нужного размера, он не сомневался в этом. Сбившиеся в кучу кони забеспокоились. Убийство, конечно, придаст волку сил. Он посмотрел на свою жертву — глаза дозорного были широко открыты, будто он удивлялся, что мертв. Луис понимал, что он все еще был человеком. Но пройдет четыре или пять дней, и трупы начнут казаться ему пищей. Луис не мог идти по этой мертвой земле без камня.

Он вернулся в дом. Жируа спал, втиснувшись между двумя воинами. Луис подошел к нему, ступая легко, как олень. Он думал убить его и оставить мертвым среди спящих, чтобы они усвоили урок, который не надо повторять. Однако отказался от своего плана. Нет. Удержись от ненужного убийства. Сохрани в себе человека и отвергни волка. Луис просунул руку в просторную куртку и достал камень. Он не стал надевать его сразу. Сейчас ему важнее была ловкость, которой он обладал без него.

Он разбудил мальчишку, прикорнувшего в коровнике, зажав ему рот рукой, чтобы тот не кричал. Затем перерезал его путы и сунул ему в руки башмаки. Мальчик взял их и надел на ноги. Он, очевидно, понимал, что в обществе норманнов ему долго не протянуть.

Они вышли через ворота для скота, остановившись на секунду, чтобы снять плащ с тела дозорного. Когда мальчик увидел тело, его глаза расширились от изумления. Луис дал ему норманнский меч, и мальчик быстро стянул с убитого бриджи, которые были гораздо лучше, чем его собственные. Луис не возражал — не было смысла спасать ребенка, чтобы потом дать ему замерзнуть до смерти.

Времени надевать их, однако, не было. Они вышли со двора и окунулись в кромешную тьму. Тучи скрыли луну, нигде не было даже малейшего просвета. Луис взял мальчика за руку и повел в сторону леса. Он чуял запах перегноя, беличьих нор, теплых тел спящих в норах зверьков. Они пробирались очень осторожно, но довольно быстро.

Утром Жируа пошлет за ними погоню. Единственная плата за такое унижение — смерть. Даже если побег обнаружится при смене часового, он не станет искать их в непроглядном мраке.

Луис шел, прислушиваясь к свистящему дыханию мальчика. Паренек спасен — и он сбавил шаг. На заснеженных полях Жируа легко отыщет их след, поэтому Луис надеялся, что тот не рискнет искать их в лесу. В лесных зарослях прятались англичане, хорошо знавшие тропы. Может, именно там он найдет ее. Луис потянул носом воздух. Она была где-то здесь, в этой стране, — он чуял ее запах, не носом, а душой. Он найдет ее.

Где-то далеко послышался протяжный волчий вой. Он отлично понял его смысл: «Это моя земля, земля мертвых, и я тут король».

Из покинутого ими дома донеслись крики. Мальчик почти заскулил от страха, но Луис потянул его вперед.

— Все будет хорошо, — сказал он на норвежском языке, который из всех известных ему языков был более всего близок к староанглийскому. — Они тебя не тронут.

— Я боюсь, — ответил мальчик на том же языке. — И зачем я только сел на этот корабль!

Глава двенадцатая

В Йорк

Они покинули пещеру и направились на юг: впереди — пятеро мужчин и Тола; женщины и дети с охраной шли сзади. Тола не могла понять, как семьи будут находить еду так высоко в горах. Но ей не пришлось долго ломать голову. Они ничего не найдут. Она поняла это, прислушавшись к внутреннему голосу. В этих горах она повсюду сталкивалась лицом к лицу со смертью — не с призраком, вызванным страхом, а реальностью, к которой можно было прикоснуться, ощутить ее запах: остатками обгоревшего дома, трупами замерзших под открытым небом людей.

Ее спутники знали дорогу в Йорк через горы, но шли они медленно. Риск быть схваченными на открытой местности был слишком велик, и они двигались только с рассвета до полудня.

В первый день ветер утих, и на долины опустилась тишина; фермерские усадьбы окутал туман, фиолетовый в свете утреннего солнца. В воздухе все еще витал запах гари, и они не рискнули спуститься вниз. Толе казалось, что позади остался огромный котел, полный молочного варева. В ней говорил голод. К югу обрывки тумана из фиолетовых превратились в черные. Пока они шли, он засветился красным, словно глаз дракона, глядевший на нее снизу. Это был пожар — горела еще одна ферма.

Тола шла наравне с мужчинами, не выказывая боли в ребрах. Темная фигура в ее сознании кралась следом, подгоняя ее. Ей не нравились ее спутники. Коротышку — теперь она знала, что его зовут Сеолуулф, — легко было понять. Он надеялся выгадать от связи с ней. От него исходил запах гари от пожаров, пылавших в долине. Ей казалось, что он идет крадучись, почти ползком, и она представляла себе лису, которая подбирается к курятнику, или волка, который бродит вокруг стада коров.

Однако Сеолуулф не был волком. Волк шел следом, тревожа ее сон, и без того беспокойный. Выспаться где-нибудь в скальной расщелине, втиснувшись между этими грубыми людьми, было невозможно — но иначе она замерзла бы насмерть. По ночам они щупали ее руками, и единственное, что ее спасало, это их споры о том, кому взять ее первому. Сеолуулф и Исамар считали, что никому. Слишком много раздоров она вызывала и слишком ценным товаром была.

— Кому меня продали? — как-то спросила она.

— Кто сказал, что тебя продали? — отозвался Исамар, невидимый за стеной своего страха.

— Я это чувствую.

— Ты ошибаешься. Ты встретишься с великими людьми и поможешь избавить нашу землю от этих норманнов.

— Тебе все равно, кто твой властелин. Какая разница, кого грабить — норманна или англичанина? Ты все еще в лесу — замерзая или изнывая от жары, ты промышляешь на дороге.

— Я не разбойник, леди, — возразил Исамар.

Она почувствовала, что задела его гордость.

— Тогда кто ты?

— Просто человек.

— Разбойники, они тоже люди, — заметил Сеолуулф. — А он — колдун. Или называет себя им.

— Я слышу богов леса, — сказал Исамар.

— Мужчины не владеют магией, так говорила моя мать.

— Не так, как женщины. Видеть магию, слышать ее — не значит владеть ею.

— Сделай так, чтобы настало лето, если такой умный, — огрызнулся Сеолуулф.

— Если я это сделаю, норманны могут подумать, что им неплохо было бы подняться в горы, — ответил Исамар. — Холод удерживает их в долине.

Сеолуулф съежился в своей меховой шкуре.

— Когда завершим дело, я пойду на юг. Говорят, там теплее.

— Холоднее точно не будет, — сказал один из мужчин.

Тола подумала о побеге. Но куда ей бежать? По крайней мере у этих людей было немного еды и их тела согревали ее по ночам. Вечернее небо было, словно меч, цвета ржавого железа. Село солнце — и свет, казалось, застыл, а на горы обрушился холод. Они развели костер и сбились вокруг огня, словно скупцы вокруг сундука с сокровищем.

— На что похож Йорк? — спросил Исамар однажды ночью, когда от холода никто не мог уснуть.

Они остановились на ночь в крошечной пещере в скале, размеры которой едва позволили им втиснуться в нее, а пол был настолько твердым, что им не удалось вырыть ямку для очага, и огонь, который они развели на полу, мгновенно сожрал все заготовленные дрова.

— Он большой, — сказал Сеолуулф. — Больше всего, что ты когда-либо видел в жизни.

— А какие там люди? — спросил Исамар.

— Богатые, во всяком случае, те, которых я встречал, — ответил Сеолуулф. — Говорят, на базарах там можно купить любое чудо света. Кто-то рассказывал, что на его памяти там продали гиппогрифа с востока.

— Ты там никогда не был, — сказала Тола.

Сеолуулф фыркнул.

— А зачем мне это? Там много людей, которые с радостью отсекут мне голову, и всем видно, что я чужак. Я встречаю йоркцев, когда граблю их.

Когда тучи рассеялись и появилась яркая луна, они, не дожидаясь рассвета, двинулись в путь, голодные и промерзшие, но радостно предвкушающие, как согреются от ходьбы.

Когда небо превратилось в холодное голубое лезвие, выкованное раскаленным солнцем, они достигли вершины холма и посмотрели на лежащую под ними широкую равнину.

От изумления Исамар открыл рот. А потом произнес:

Один сказал:

«Вигрид — равнина,

где встретится Сурт

в битве с богами,

по сто переходов

в каждую сторону

поле для боя»[4]

— Конец мира, — сказал Сеолуулф.

Тола глядела вниз. Вся громадная равнина была охвачена пожаром. В ее родной долине норманны сожгли усадьбы фермеров, но то были отдельные строения, стоящие довольно далеко друг от друга. Равнина, которую она видела сейчас, была заполнена несколькими деревеньками. Среди этих селений встречались и не такие уж маленькие. Все они были в огне. Все. А далеко впереди разгорался самый большой пожар — огромный столб огня и дыма, поднимающийся в небо, словно земля отчаялась ждать тепла от солнца и протянула к нему огненные руки, чтобы показать, как нужно греть. Горел Йорк.

Равнина кишела идущими рысью всадниками.

— Я слышал, они оставили его в покое, — произнес Сеолуулф.

— Просто сначала они пошли на север, — сказал Исамар, — а потом обошли город с другой стороны.

— Почему? Их хозяевам понравилась бы эта земля, она такая обильная, — заметил один из спутников.

— Поймав лису, фермер не сможет сделать из нее сторожевую собаку, — сказал Исамар. — Поэтому, отрезав ей голову, он вешает ее на воротах, чтобы все видели.

— Это проповедь о неповиновении, — вставил другой путник.

— А норманны — суровые проповедники. Это проповедь огня.

— Тогда куда? — спросил Сеолуулф.

— Навстречу нашему покровителю, — ответил Исамар. — Это ничего не меняет. — Он ткнул пальцем куда-то в сторону большого леса, темневшего к западу от города. — Уэлдрейкский лес. Она будет ждать там.

Тола не слышала почти ничего из того, что он говорил. «Как ты думаешь, люди были предупреждены?» — спрашивала она. В голове ее вместо мыслей были вопли, паника и отчаяние, любовь в сердце была смята и раздавлена копытами коней. На этой земле теперь правили огонь и разрушение — и не только на этой. Внизу, в долине, замешивалось что-то древнее, как смерть. Она ощутила боль от уколов, как будто шипы вонзились ей в кожу. Увидев над лесом фигуру, напоминающую плавающий в небе искореженный крест, она заметила вырывающееся из нее пламя и почувствовала, как ее тянет к ней по крутому склону.

Там были и другие фигуры. Она их не видела, но чувствовала. Они звали ее, и их голоса звучали в ней звоном, дыханием, шепотом и рыком.

Фигура внутри нее повернулась и скользнула вперед, на передний план ее мыслей. Это был слабый волк, который прокрался из темной ночи ее души. Он закинул голову и завыл — так громко, что в этом вое потонули голоса всех, кто был в долине. В этом вое звучали вопли ужаса, которые родились, размякли, словно глина, и слились в один.

Далеко позади она услышала еще один голос, отвечавший тому, что звучал в ней. Это тоже был зов волка, но вместо боли и страха он нес пустоту — ничего, ни отклика, ни воспоминания. Она не могла его прочесть. Это был конец, отрицание всего, ночь, которая не нуждалась в дне, чтобы отделиться от него. Смерть? Ей показалось, что это она.

Она оторвала свой дух от страданий долины и попыталась направить его на север, чтобы лучше почуять его, но не смогла. Не осмелилась. Словно стояла на краю громадного обрыва и каждый ее шаг мог быть последним.

Она посмотрела на лес за пылающей равниной. Символы над ним не таили в себе угрозы, но все же пугали ее. Она никогда не видела ничего подобного, даже во сне. В ее душе люди выглядели по-разному: в виде летящей птицы, болотистого поля или даже висящей над лугами луны. Эти образы выражали их привычное расположение духа. Символы в лесу не относились к человеку, ничего не изображали и не выражали — они были сами по себе. Это было странно и страшно, но все же лучше, чем нечто, воющее ей в затылок с севера.

— Что нам делать? — спросил Сеолуулф. — Мы не можем спуститься вниз.

— Спроси у нее, — посоветовал Исамар. — Она прорицательница. Потому они и хотят ее видеть.

— Что теперь, девушка? Я не верю в прорицателей, но любая идея лучше, чем ничего.

Отвечая, Тола сама не понимала, что говорит. Это было что- то странное, что иногда бывает с нами, — какая-то крадущаяся, извилистая сущность, казалось, говорила за нее:

— Бойся того, что позади, а не того, что впереди.

Сеолуулф перекрестился.

— Мы дойдем до леса? — спросил Исамар.

— Я не знаю. Если повезет — возможно. Не за один день. Нам нужно ждать ночи. — Тола тоже перекрестилась и добавила: — Нельзя ждать. Надо идти вперед.

— Тогда нам конец, — уныло произнес Сеолуулф. — Сколько, ты думаешь, там норманнов?

— Мы дойдем до леса, — сказала Тола. — Я вас отведу.

Мужчины посовещались и пришли к мнению, что идти назад

или оставаться здесь означало смерть от холода и истощения.

— Но идти вперед — тоже смерть, — сказал один из разбойников.

— Да, — ответил Сеолуулф. Он кивнул в сторону горящей равнины: — Но, может быть, мы хотя бы умрем, согревшись.

Глава тринадцатая

Обратная сторона магии

— Ты северянин? — спросил Луис.

— Да, — ответил мальчик.

— Как ты сюда попал?

— Пришел с армией Харальда, и, когда английский король разбил нас, мне некуда было идти. Наши корабли сгорели, а те, что остались, отплыли домой.

— А как ты очутился здесь?

— Случайно. Меня поймали здешние фермеры, но многие из них родом из моей страны, или их отцы пришли оттуда. Один старик за меня заступился — он был воином, прибыл с моей родины вместе с Кнудом.

Луис понюхал воздух. У него было странное чувство. Над южным горизонтом будто нависла какая-то тяжесть. Он пойдет туда искать девушку. Мальчик теперь был для него обузой. Ему хотелось путешествовать так же, как он шел по днепровским лесам: ночью — с камнем на шее, днем — спрятав его в кошель. Волк в его душе был не домашним животным, которого можно поставить в стойло или отпустить, когда захочется. Всегда могло случиться так, что он не наденет камень обратно на шею, да и не захочет этого делать. Ему была хорошо знакома эта самодовольная ухмылка волка, начавшего шевелиться внутри. В последний раз пришлось вызвать образ колдуньи Стилианы, чтобы прогнать его. Теперь он будет ставить его на место при малейших признаках его появления, чтобы не дать искре обратиться в пламя и заполонить его душу. Но если он останется человеком, холод притупит его ощущения и оба они будут в опасности.

Пока Луис решал, что ему делать, мальчик наблюдал за ним.

— Куда ты идешь?

— Я должен кое-кого найти.

— Любимую?

— Вроде того.

— Если она где-то рядом, то, должно быть, мертва. Здесь место для ненависти, а не для любви.

Луис пожал плечами.

— Мы не умерли, — сказал он.

— Ты — норманн. Тебя они не тронут.

— Тронут. Думаю, Роберт Жируа ничего так не хочет, как этого.

— Он вожак твоего отряда?

— Да. — Луис повернулся в выбранную им сторону. — Мы идем на юг.

Мальчик шел ужасно медленно, даже в новых ботинках и плаще. Он шаркал, словно старик, но не жаловался на холод и пытался сохранять присутствие духа. Он пел песню о воинах, которые десять дней шли к своим кораблям по стране белых медведей. Их имена с тех пор хранятся в памяти людей, и Луис даже не позаботился сказать, чтобы он пел потише. Если бы норманны были настолько близко, что могли их слышать, то они наверняка заметили бы их на этих открытых извилистых долинах.

Они выбрали неверную дорогу — с юга она неожиданно резко повернула на восток, и им пришлось вернуться. Луис смотрел на заснеженные горы. Он мог перейти их, но брать с собой мальчика остерегался — тот наверняка умрет при переходе. Он пытался отвлечь парнишку от холода расспросами о его родине.

Мальчика звали Гилфа, и он принадлежал к знатной пиратской фамилии. С весны до осени на кораблях викингов они промышляли разбоем, и мальчик ходил с ними.

— Хотя, признаюсь, я не очень-то умею сражаться, — сказал он.

Луис счел это невероятным. Среди викингов было не меньше трусов, чем в других народах, но ни один северянин не признавался в этом. Соотечественники, скорее всего, презирали Гилфу, но Луиса восхитила его честность. Он видел много мужчин, хвалившихся своей храбростью, но не имевших смелости признаться в своем малейшем недостатке.

— А к чему ты способен?

— Я могу ковать, — ответил мальчик. — Думаю, поэтому здешние люди спасли мне жизнь. Им пригодилось мое умение ковать железо. Хотя бы гнуть его, если не скручивать.

Как же он изменился, если это признание так удивило его! Сам он был монахом, совсем не умел сражаться и ставил знания гораздо выше военного искусства. Не оно поддерживало купола Святой Софии в Константинополе, рассчитывало его акведуки и строило мосты. Человек, каким он был сто лет назад, ответил мальчику:

— Я и сам не воин.

— Ты легко убил часового.

Луис засмеялся.

— Ты бы тоже выучил пару приемов, если бы пожил тут с мое.

— Немного бы выучил.

— У меня лучше получается действовать пером.

— Я не знаю, что это такое.

Луис пожал плечами. Когда умерла Беатрис, он оставил свои книги. Одного этого уже достаточно, чтобы понять, как он устал от мира.

— Мне так холодно от этого ветра в спину, — сказал Гилфа.

— Иди передо мной, — предложил Луис. — Я тебя прикрою.

В первую ночь они вошли в лес, ножами выкопали нору, выложили ее валежником, а сверху сделали крышу из ветвей.

— Привяжи его мне на шею, — попросил Луис. Его раненая рука все еще болела, и трудно было завязать ею узел на бечевке.

Мальчик обвязал камень вокруг шеи Луиса.

— Что это такое?

— Оберег от неудач.

— Тогда верни его тому, кто тебе его продал, потому что, по-моему, это фальшивка. Эго так же верно, как то, что мне нравится с тобой идти.

Кремнем и трутом Луиса они высекли огонь. Костер мог их выдать, но это было лучше, чем умереть от холода.

— Так ты норманн, — сказал Гилфа.

— Да. Хотя я долго жил на востоке.

— Отхватил там добычу?

— Я был там не ради добычи.

— Тогда торговал. Хотя где это видано, чтобы торговец взял сталью, а не золотом, когда у него был шанс разбогатеть?

— Я был учеником.

На лице мальчика отразилось смущение.

— Я не понимаю.

— Я учился, был человеком науки. Читал книги.

— И книги приносили тебе заработок?

Луис улыбнулся.

— Нет. Они дали мне возможность быть в обществе великих людей, что для меня стало отравой.

— Но расположение великих людей приносит только радость, — возразил Гилфа.

Луис смотрел на огонь. Он слишком долго жил, чтобы спорить. Когда-то он любил жаркие споры, а теперь предпочитал наблюдать, как заходит солнце и восходит луна; он смотрел, как распускается весенняя зелень и опадает золото осени, как воспринимают это животные — без любопытства.

От костра поднимался дым, но солнце уже почти зашло, и он надеялся, что их не заметят. Луис немного подремал — со спины он замерз, а спереди было жарковато, но он был рад отдохнуть после дневного перехода.

— Что ты будешь делать? — спросил Гилфа.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть ли еще мир? Есть ли в нем место для меня?

— Я не учитель, Гилфа. Я иду вперед в поисках смерти. Я спас тебя от минутной опасности. Возможно, нам надо найти место, где тебе ничто не будет угрожать. Я не могу тебе этого обещать. У меня свои дела, которые я должен совершить, точнее, завершить.

— Так зачем ты меня спас?

— Чтобы не видеть ужас в твоих глазах.

— И все? Не ради своей души или своей чести?

— Нет.

— Зачем было тогда спасать меня — чтобы оставить здесь умирать?

— Я не хочу тебя убивать. Не хочу видеть тебя погибшим. Но ты умрешь, и я хочу отвести тебя в такое место, где я этого не увижу.

Гилфа посмотрел на него озадаченно.

— Тогда отправь меня в лес одного.

— Это тебя убьет. Ты можешь идти гуда же, куда и я, и, если найдешь безопасное место, я пожелаю тебе удачи.

— Но ты сказал, что я умру?

— Ты — человек. Теперь или позже ты должен умереть. Время — океан, а мы — щепки на его глади. Какая разница, утонет ли щепка в первой волне или в третьей? Она все равно утонет.

Гилфа показал на странный кривой меч Луиса.

— Тогда возьми это и покончи со своей жизнью, — сказал он. — Сегодня — все равно что завтра, завтра — все равно что через двадцать лет. Если ты веришь тому, что говоришь, утони сейчас, как щепка в волне прилива.

Луис так близко протянул ноги к костру, что его башмаки чуть не загорелись.

— Я бы так и сделал, если бы это было просто.

— Что может быть проще? Перерезаешь себе горло, и через десять мгновений ты мертв.

Луис промолчал. Он помнил, что увидел в Источнике Мимира. Бесконечные жизни, бесконечные возрождения. Одна и та же история, которая разыгрывалась столетиями, а теперь завершилась. Но отголоски ее продолжают звучать сквозь времена — их исполнители мечутся в хаосе существования, не имея ни цели, ни смысла, ни истории — одну лишь агонию взглядов друг на друга, одно лишь знание любви и близости, которые неизбежно уносят время и смерть.

— Тогда ты — лицемер, — заявил Гитлфа. — Ты говоришь, что не ценишь свою жизнь, но это неправда. Почему тогда ты так боишься видеть, как умирает человек?

Гилфа побледнел, явно испугавшись, что сказал лишнее. Луис усомнился в его искренности. Назвать варяга лицемером — даже в шутку — грозило нешуточным знакомством с честностью его меча или топора.

— Прошу прощения, — смущенно произнес Гилфа.

— Если хочешь совета, — сказал Луис, — я бы на твоем месте предложил себя в рабы норманнам. Им принадлежит будущее.

— Ты — норманн, — пробормотал Гилфа.

— Я норманн. Или когда-то был им. Теперь я просто старик, который ищет смерти, — сказал Луис. — В этой стране у меня не будет будущего, не будет земель и скота. Если можешь, иди на юг. Там найди себе хозяев. Там теплее, поля изобильны. Проживешь свои дни в мире и спокойствии.

За деревьями послышался шум. Всадник. Нет смысла тушить костер, все равно его уже заметили. Три, четыре, пять всадников. Люди из отряда Жируа — Луис узнал их крупного в яблоках коня.

Гилфа схватил Луиса за руку.

— Что нам делать?

— Сними этот камень, — велел ему Луис, постучав по голышу на шее.

Он почувствовал охвативший его страх, но справился с ним. Он знал, что сейчас это бесполезное чувство, рудимент человека, которым он когда-то был. Он может умереть, но снова оживет. И даже если ему суждено умереть навсегда, то колотящееся сердце, пот и сухость во рту не спасут его от этого.

— Это тебя не спасет! — У Гилфы от страха расширились глаза.

— Делай то, что я говорю, если хочешь жить!

Но мальчишка уже исчез в зарослях.

Всадники гикнули и припустили следом, каждый из них был похож на дракона с вырывающимся из пасти дыханием. Луис левой рукой вынул нож и перерезал бечевку. Камень упал на землю, и все чувства и ощущения взорвались внутри. Сердце перестало бешено колотиться, рот увлажнился слюной. Он почувствовал, как его самоощущение сместилось от человека к волку, от жертвы к хищнику.

Со сломанной рукой не было смысла браться за меч. Пик у норманнов не было, только мечи, и он поблагодарил судьбу.

Рысью подошли кони.

— Мы приведем тебя живым, чужестранец.

Луис наклонился и, подобрав камень, сунул его за край ботинка, подальше от кожи.

— Все еще забавляешься со своим нечестивым идолом?

И кони, и люди пахли чем-то густым, похожим на поджаренный окорок. Он чуял запах пота, мочи и экскрементов людей и животных.

Держа нож неповрежденной рукой, Луис расслабил пальцы. Ему придется действовать быстро.

— Убей его, Филосе, и через пару часов мы снова будем в теплом доме.

— Жируа хочет, чтобы мы доставили его целым и невредимым.

— Зачем?

— Он собирается отвести чужестранца к королю. Думаю, после его казни он надеется получить принадлежащие ему земли.

— У меня нет земель, — сказал Луис.

— У него нет земель, Филосе. Его надо убить. — Всадник направил на Луиса свой меч.

— У него есть земля. Безземельные не умеют так хорошо говорить и не знают так много. Посмотри на его меч, на дорогую одежду. У него есть земля, и палачи короля Вильгельма за несколько дней узнают, где она.

Луис слышал топот башмаков мальчика за спиной.

— Так что, пойдешь с нами сам или нам придется бить и тащить тебя силой? — спросил всадник по имени Гильом.

Луис не видел смысла отвечать.

— Взять его! Жентин, Жиль, ко мне.

Филосе ударил каблуками к бока коня, трогая его с места. Но животное, не слушаясь, нерешительно топталось на месте, пока он не приструнил его. Луис закинул голову и послал в небо вопль, вложив в него все отчаяние и гнев этих одиноких лет. Задрожав, лошадь беспокойно закрутилась. Филосе прикрикнул на нее, пытаясь заставить подчиниться, но Луис снова издал отчаянный вопль, и лошадь, подавшись назад, встала на дыбы и сбросила седока в снег, а затем понесла. Всадник поднялся на ноги, остальные спешились и попытались привязать своих; коней к деревьям.

— До тепла теперь далеко, — сказал Луис. — Соберите коней и идите домой. Я не хочу вас убивать. Крови и так достаточно.

Норманн выхватил меч, готовясь к бою. Он был высокий, гораздо крупнее Луиса. Луис старался видеть в нем противника, а не потную от страха добычу.

— Ты, никогда не сражающийся. Ты, со сломанной рукой и своими колдовскими штуками. Ты не хочешь убивать меня?

Он указал на землю между ними. Луису, кожи которого сейчас не касался камень, он казался неуклюжим и медлительным существом. Он подумал, что мог бы убежать, но тогда ему придется оставить парня во власти этих людей или холода. Филосе издал крик и бросился на него. Враждебность норманна эхом откликнулась в сердце Луиса. Меч согнулся в дугу, но Луис отвел плечо и дал ему просвистеть мимо. А затем воткнул свой нож в глаз Филосе. На лицо ему брызнула кровь, а норманн схватил его за плечи, словно приветствуя старого друга. Через миг он уже висел на нем мертвым грузом и Луис, отступив, дал ему упасть на землю.

Он облизал губы. Нет. Кровь. Нет. Луис. Нет. Волк внутри него был на свободе. Атакуя, норманны с криками кинулись к нему. Он рвал и резал, ломал суставы и кости, рассекал кожу. Здоровые пальцы снимали кожу, словно хрустящую корочку с пирога, сломанная рука не доставляла ему никаких хлопот. В нем, словно восходящее солнце, заполняющее все затененные уголки долины, росли возбуждение и восторг. Один из воинов попытался убежать. Луис с воем кинулся за ним через лес. Человека, который дал бы норманну убежать, полностью вытеснил волк. Он слышал частый возбужденный ритм и знал, что это бьется его волчье сердце. На его языке и в носу были соль и металл. Бегущий воин споткнулся о корень дерева. Он восхитительно ковылял, каждым своим шагом маня напасть и убить. Луис не убил его одним ударом, а прижал к земле, наслаждаясь его паникой и отчаянными попытками бороться, а затем и его смертью.

Разгоряченный, он сидел среди человеческих тел. Внезапная тишина успокоила его, и он обошел трупы, втягивая носом запах каждого из них, запах крови. Нет, Луис. Нет. В его голове звучали стихи из Библии, греческие слова, которые эхом отдавались от стен великой Святой Софии Константинопольской.

Прибавь дров, разведи огонь, вывари мясо; пусть все сгустится и кости перегорят. И когда котел будет пуст, поставь его на уголья, чтобы он разгорелся, и чтобы медь его раскалилась, и расплавилась в нем нечистота его, и вся накипь его исчезла[5].

Едите плоть народа Моего и сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите как бы в горшок, и плоть как бы в котел[6].

Луис хихикнул, из его носа потекла жидкость. Он тронул ее пальцем и лизнул палец. Кровь. Он счистил плоть с зубов. Биение сердца становилось спокойнее, медленнее.

— Здесь что-то не так, сынок, — это был его собственный голос, он говорил вслух.

Снег вокруг был красным.

— В этом странном месте весь снег красного цвета?

Слова, будто поплавки, шлепались в воду его сознания. Человеческие мысли вились вокруг них, и, подцепив их, он наконец вытащил их на поверхность разума.

Не делай этого, Луис. Нащупав в башмаке камень, он вытащил его и провел по его поверхности пальцем. Прикосновение голыша к коже успокоило его.

Он огляделся — весь снег был красным от крови. Нет, Луис. Он крепко сжал камень. Правая рука еще не совсем зажила, но уже работала.

Сколько же времени понадобилось бы ему, чтобы измениться, превратившись в того, кем он был на берегах Днепра? С камнем на шее этого бы никогда не произошло. Сейчас это спасло его, и он сделал самое важное — снова сжал его в руке.

Волчий вкус не признавал человеческого разума, и, пока он главенствовал в его мыслях, казалось очень странным снова взять камень, повернуться спиной к запаху крови, витающему аромату паники и наплывающему волнами духу теплого мяса.

Он попытался привязать голыш на шею, но не мог справиться. К нему вернулся человеческий разум; ему очень хотелось положить камень в кошель и держать его там, пока не заживет рука. Сколько на это нужно времени? Несколько дней. Но к тому моменту он может окончательно стать волком. Человеческая плоть питала волка, жившего в нем, и он расцветал, с каждым появлением становясь все крепче физически и духовно.

Он сжал камень в кулаке. Если кони все еще здесь, то к утру, когда волк успокоится в нем, он сможет ехать верхом. Сначала он проверил костер и убедился, что огонь еще не погас. А потом пошел в лес по следам Гилфы.

Он легко нашел мальчика — тот прятался на берегу замерзшего ручья.

— Ты жив! — вскрикнул он.

— Тебе надо завязать на мне вот это, — сказал Луис, держа в руке голыш.

Мальчик взял камень.

— Ты весь в крови.

— Ее было полно в этих людях, — ответил Луис.

Паренек издал смешок, но Луис не шутил. Его ум был тяжелым, как свинец. Буквальным. В этих людях было полно крови, а теперь ее в них почти нет.

Они пробрались сквозь заросли деревьев к усеянной телами поляне. Гилфа перекрестился.

— Клянусь Тором, ты силач! — восхищенно произнес он.

Подбежав к трупам, мальчишка принялся снимать с них все, что имело ценность. Он взял кольца, рубашки, уцелевшие ремни, четыре кошелька и самый лучший меч. Одну за другой он предлагал все эти ценности Луису, но тот отвернулся, и Гилфа снова поспешил к распластанным на земле телам, словно боялся, что они встанут и потребуют свое добро назад, если он не поторопится. В двух плащах, с унизанными кольцами пальцами, с двумя мечами и четырьмя кошелями, висящими на поясе, он выглядел точь-в-точь пиратом, и, наткнись они на норманнов, ему бы не прожить и секунды.

— Я нашел пару подходящих башмаков! — воскликнул он, стоя перед Луисом. — Хорошие, подойдут хоть самому герцогу. — И он вытянул вперед ногу.

С юга до Луиса донеслись какие-то звуки. Резкий, пронзительный вой, словно звуковая петля, потянул его за собой. Мальчик ничего не услышал, он только сказал, что поищет, нет ли у норманнов какой-нибудь еды при себе.

Они провели ночь у костра, закутавшись в норманнские плащи. Гилфа старался не слишком пялиться на Луиса, но взгляд его то и дело останавливался на нем.

— Что это за камень, сэр?

— Якорь, — ответил Луис.

— Для крошечного корабля.

— Я проклят судьбой, — сказал Луис. — Камень охраняет меня от проклятия.

— Тогда в нем сильная магия, — заметил Гилфа.

— В нем противостояние магии. Он ее прекращает.

— Но иногда ты выбираешь проклятие. Ты его снимаешь.

Луис поворошил головни.

— В центре мира сидят три женщины и плетут судьбы людей. Это все языческие враки, так мне говорили. Я видел этих трех женщин. Они плетут прочную и тонкую нить. Можно попытаться выпутаться из нее, но даже если попробуешь, то запутаешься еще больше.

— Я тебя не понимаю.

Луис засмеялся.

— Чтобы сделать два шага вперед, иногда нужно сделать один шаг назад. Вот и все. Я избавляюсь от проклятия, а это значит, что иногда я должен ему поддаться, так же как ученику, желающему быть лучшим оратором, иногда нужно быть побежденным в споре, чтобы повысить свое мастерство.

— Я не знаю, что такое оратор, — сказал Гилфа.

Луис улыбнулся.

— На этой земле их немного, сынок.

Они легли спать, даже не позаботившись о том, чтобы перенести костер или трупы. Перед этим они хорошо подкрепились свиной солониной и сушеными яблоками из припасов, найденных у норманнов.

Луис лежал без сна и думал о звучавшем у него внутри вое и о том, что это могло означать. Девушка, которую он искал, была где-то близко, и он мог найти ее. До этого момента он не задумывался, кем она могла быть — прячущейся англичанкой или норманнской княжной. Это не имело значения. За долгие годы он научился отгонять бесплодные размышления и думать только о возможностях, на которые мог повлиять. Англичане, без сомнения, были в беде. Он надеялся, что она норманнка — так ей было бы гораздо легче выжить. Он слышал голос ее руны — значит, она все еще жива. Но сколько это будет продолжаться, если по всей стране орудуют норманны? Он заглушил бесплодные размышления и стал смотреть на огонь, стараясь уснуть.

На следующее утро Гилфа собрал коней и они двинулись на юг, навстречу тяжело висящему горизонту и Луисовой судьбе.

Глава четырнадцатая

Призраки в тумане

Теперь они не могли идти днем и шли, словно волки, ночью, под ледяной луной. Выпал снег, подморозило, и на фоне белой земли деревья казались выкованными из металла. Тола была рада возможности просто идти вперед. Вокруг, будто ночные демоны, маячили столбы дыма: одни — от горящих деревень, другие — от домов и сараев, где останавливались норманны. В этой местности ужас можно было чувствовать на вкус: кислый и жесткий, от которого язык прижимался к нёбу.

Было очень холодно, и жаркие огни пожаров, которые до позднего вечера разжигали неутомимые норманны, разрушая окрестные деревни, дразнили ее. Ночью она видела какие-то фигуры — то были два испуганных пса, сбежавших от резни и пожаров. Они прижимались к оградам и крались вдоль канав и стен. В морозном воздухе ясно различалось пение норманнов. Тола не понимала слов, но точно знала, что эти песни не славят Бога.

Они пробирались через небольшую рощицу. Тропинок не было, и из-за высокой травы рубашка и рейтузы Толы совсем промокли. Пробираясь сквозь туманную завесу, Тола представляла себе, что вся земля в огне, а туман — это дым.

Один из мужчин вдруг заговорил:

— Здесь. Нам надо остановиться здесь. Тут мы укрыты, и, может статься, утром нас не заметят.

— Идем дальше, — сказал Исамар — Нельзя рисковать. На открытой местности нас наверняка увидят.

Вдруг впереди послышался какой-то звук и все, включая Толу, припали к земле. Кто-то шел к ним. Сначала Тола подумала, что это, скорее всего, существо, живущее в окрестностях Йорка. Оно издавало низкий хриплый звук. В тумане казалось, что это какое-то чудовище из сказки — высокое, многоногое, как ползущий по лесу паук. Но прежде, чем разглядеть это существо, она почувствовала его страдания. Это был не паук — это была женщина, которая брела через рощу с детьми, уцепившимися за ее юбку. Она всхлипывала, и дети всхлипывали тоже, скрючившись от холода и медленно пробираясь сквозь лес. На женщине не было верхней одежды — своей шалью она укрыла девочку лет восьми. С ней было трое детей, укутанных в одеяла.

Увидев банду Толы, она упала на колени и в отчаянии зарыдала. Она подумала, что это норманны.

— Не бойся нас, сестра, — сказала Тола.

В умоляющем жесте женщина воздела руки. «Слова выгорели в ней вместе с домом и всем ее имуществом», — подумала Тола и пошла ей навстречу, снимая на ходу один из норманнских плащей, чтобы укрыть ее.

— Тола, у нас нет на это времени, — сказал Исамар. — Нам надо спешить.

— Они умрут, если им не помочь.

Сняв плащ, Тола сразу промерзла — трудно было представить, как страдает от холода женщина. Она так онемела, что не могла даже почувствовать облегчение. Поглядев на нее, Тола увидела призраки отчаяния: источник с пузырящейся в нем кровью вместо воды; стол, уставленный яствами, в которых кишели черви и мухи; свадьба с распростертыми на полу мертвыми женихом и невестой.

— Они все равно умрут, — сказал Сеолуулф.

При этих словах женщина испустила пронзительный крик.

— Прикажи ей заткнуться, — буркнул Сеолуулф. — Заставь ее немедленно замолчать, иначе сюда на наши головы придет половина норманнского войска.

— Чшшш…

Тола обняла женщину, но та продолжала всхлипывать. Дети ее тоже плакали, подвывая. У младшего на башмаке была трещина, и Тола подумала, что она будет стоить ему ноги, если его поскорее не согреть у костра.

— Надо идти, — сказал Исамар. — Забери обратно свой плащ, Тола, я не могу позволить тебе умереть, пока мы не доберемся до наших друзей.

— Мы должны хоть что-то сделать для них. Они наши земляки, — упрямо произнесла Тола.

— Они из Йорка, — ответил Сеолуулф. — Я им не земляк.

Женщина попыталась подавить рыдания, но мучительные спазмы сжимали ей горло.

Сеолуулф вынул нож.

— Еще три секунды, — зло произнес он. — Если она не замолчит, я заставлю ее.

Увидев нож, женщина издала громкий вопль. Сеолуулф прыгнул к ней, но Тола загородила ее.

— Нет.

— Она убьет нас.

Дети, рыдая, что-то быстро лепетали.

— И их тоже! — Он показал на них ножом.

— Тогда ты должен подготовиться к тому, что предстанешь перед Создателем, а ее кровь на твоих руках не принесет тебе ничего хорошего.

— У меня и так достаточно грехов, чтобы я отправился в ад.

Дыхание лошади. Грубая чужестранная речь.

— Они здесь!

Сеолуулф схватил Толу, столкнул с берега вниз и прижал к жесткой от мороза траве. Женщина и дети не двинулись с места, застыв от страха и холода.

— Их немного, — насторожившись, сказала Тола. Расширив сознание, она почувствовала их присутствие рядом и добавила: — От силы трое, не больше.

— Может, сейчас немного, но, если мы будем с ними сражаться, их станет больше.

Она услышала крик.

— Хууу! Ла!

Толу вдруг охватил такой острый и сильный страх, что, казалось, ее вот-вот стошнит.

Удары копыт о землю слышались совсем близко, и она почти ощущала их кожей. Она услышала односложный выкрик женщины:

— Нет!

А затем удар. Все дети завыли. Еще удары. И тишина.

Тола легла лицом в морозную траву.

Всадники о чем-то говорили между собой — спокойно, будто охотники, обсуждающие дневную добычу. Затем стук копыт затих вдали.

Сеолуулф толкнул ее и молча упрекнул взглядом, словно говоря: «В следующий раз слушай меня».

Они немного полежали, пока не успокоились их бешено колотящиеся сердца и они снова не почувствовали холод. Тола поднялась первой. Ниже по течению она увидела Исамара.

Ей пришлось вернуться к телам, чтобы забрать плащ. Они умерли мгновенно, во всяком случае, так все выглядело. Она посмотрела на женщину. Теперь выражение ее лица было гораздо более мирным и спокойным, чем тогда, после пережитых ужасов ночи. Тола увидела, что она гораздо моложе, чем показалось вначале. Она могла быть сестрой, а не матерью этих детей. Тола взяла промокший от крови плащ.

Исамар положил руку ей на плечо.

— По крайней мере ты идешь туда, где твоя магия может помочь заставить этих ублюдков отплатить за все, что они сделали.

— Правда? — Тола внимательно посмотрела на него.

Он выдержал ее взгляд, и она снова ощутила исходящий от него страх. Она чувствовала его таким, каков он есть, — совсем не похожим на страх той погибшей женщины. Это было что-то, что он вызывал сам в себе. Это была маска.

— Ты собираешься меня предать, — сказала она.

— Нет, — возразил Исамар.

— Да, — повторила она.

Она завернулась в плащ. Тепло его тела высушит кровь на нем.

— Если ты так уверена в этом, зачем идешь с нами? — спросил Сеолуулф.

— Потому что это возможность, — ответила Тола, вновь посмотрев на мертвую женщину. — Я не могу идти одна. Я не буду сидеть и ждать смерти. Так что все, что у меня есть, — это общество вероломных людей. У вас есть талант выживать, у всех вас. Завами охотились при короле Гаральде и, без сомнения, до него при Эдварде, но вы все-таки живы. Поэтому с вами у меня самые лучшие шансы.

— Подумать, до чего дошел мир, если с нами у кого-то лучшие шансы, — с иронией произнес один из мужчин.

— Надо двигаться, а то замерзнем, — сказала Тола.

И они двинулись через лес. Чем дальше они шли, тем больше сгущался туман.

— Скоро надо будет разбить лагерь, — снова заговорил Сеолуулф. — Мы можем застрять на открытой местности, и не мне вам объяснять, что может случиться, когда туман рассеется.

— Мы должны найти нашего покровителя, — напомнил Исамар.

— Это смешно, — ответил Сеолуулф. — В этом вареве я не нашел бы свой член, если бы не знал, где он у меня.

— Лес — хорошее укрытие? — спросил Исамар.

— Надеюсь, будет хорошее.

Тола посмотрела на густой серый туман. Ледопады, любовник, вонзивший кинжал в спину своему отцу за отказ разрешить ему жениться, влажный запах разрытого копытами торфа за отрядом всадников, дальний свет, указывающий путникам дорогу домой. Все это, точнее, суть всего этого, воплотилось в магических символах, которые ни туман не мог укрыть, ни ночь не могла спрятать.

Она видела их во тьме — один огненный, другой серебряный, третий черный, словно круп вороного коня, и четвертый — как свеча. Нет, не просто свеча. Все свечи. Весь свет мира, противостоящий тьме.

Они медленно кружили над женщиной, освещая ее лицо. Она была стара — не так, как они, но повелевала ими и направляла их. В то же время они не были ее слугами — скорее, ее неотделимой частью.

— Вы ищете колдунью, — сказала Тола.

Теперь страх Исамара стал реальным. Не маской, а настоящим — со спазмом в желудке и слабостью в коленях.

— Да.

Тола сделала шаг в туман, и им ничего не оставалось, как идти за ней.

Глава пятнадцатая

Две ведьмы

Стилиана ненавидела эту холодную страну. Всю свою жизнь она жила на солнце, и, хотя в Константинополе бывало холодно, дворец обогревался, а на встречи и по делам ее, укутанную в меха, носили в паланкине. Здесь ей и ее свите приходилось передвигаться тайно. Руны помогали ей в этом, но Стилиане не нравилось слишком часто пользоваться их помощью. Сейчас они были под контролем. Но если она позволит им слишком долго находиться в ее сознании, они завладеют ею и начнут призывать сестер. Как только Стилиана это позволит и в ней разгорится желание стать богом, она перестанет быть человеком. Столетие назад так произошло с ее братом — руны завладели им и его разорвал волк, рассеяв его руны на все четыре стороны. Так они вошли в нее. Она не повторит его ошибки.

Рядом с ней стоял варяг Дири. Ее сопровождали три стражника-варяга, и она была уверена, что без них погибла бы. Они несли палатки, разводили костры и старались держаться в тени. Внешне ее варяги были похожи на норманнов, головы они обрили в отвратительном стиле завоевателей. Правда, ей пришлось убедить их это сделать. Не пристало мужчине прятаться от врага, обманывая его, говорили они.

Еще менее пристало ему быть убитым ни за что, ничего не выиграв, возразила она. Стилиана напомнила им одну из историй о старом Торе, когда великаны украли его топор и потребовали руку Фрейи, если: он хочет получить его обратно. Тор переоделся женщиной и выдал себя за Фрейю. Когда великан показал ему топор, Тор выхватил его и доказал остальным, что он достаточно мужественный, несмотря на женское одеяние.

— Ты не замерз, Дири? — спросила она.

— Разве это холод? — улыбнулся варяг. — Жалкая, надоедливая сырость, а не настоящий холод. В сравнении с Хордаландом это просто Босфор весной.

— В такую погоду мой отец даже рубашки не надел был, — сказал Агни.

Боже, как она соскучилась по цивилизации и обществу интеллигентных людей, а не этих хвастливых солдат! Чтобы согреться, Стилиана постаралась припомнить все места, где когда-то жила. Она вспомнила цветочные оранжереи в Багдаде и большой кубок с шербетом в своих руках. Тогда лед считался роскошью — его привозили с вершин северных гор, чтобы охлаждать напитки. Теперь же ей не хотелось видеть даже маленький кристалл льда.

Они остановились в большом морозном лесу и развели костер в низине, поставив вокруг него палатки. Ей не оставалось ничего другого, как лечь спать под одной крышей с мужчинами, хотя это и возмущало ее. Но она принимала эту необходимость, потому что возможность умереть от холода понравилась бы ей еще меньше.

Стилиана была уверена, что девушка где-то здесь. Она чувствовала беспокойство своих рун при ее приближении. Они знали, что придет вместе с ней. Сможет ли она воспользоваться своими рунами, чтобы попасть в Йорк и найти источник, если эта рычащая, ползущая руна будет рядом? Скорее всего, да. Проблемой мог стать волк, крадущийся следом. Ей придется действовать очень быстро. Нападение на владельца волчьей руны вызовет к жизни волка. Девушку надо убить до того, как он ее найдет.

— Туман какой-то неестественный, — сказал Агни.

Стилиана подумала, что он идиот. Туман был абсолютно обычный. К тому же очень холодный.

Она позволила разгореться руне Кеназ, и по ее телу растеклись волны тепла и света. Близко ли девушка? Она чуяла сопящую и копошащуюся где-то рядом руну волка, а кроме нее что-то еще. Еще одна руна — она чувствовала ее, как человек, стоящий на мелководье, чувствует впереди глубину озера.

Она дала руне разгореться ярче. Варяги не могли ее видеть, но чувствовали. Раннвер, которому было жарко даже в холодном тумане, расстегнул рубаху.

— Она нас найдет?

— Она нас ищет, — сказала Стилиана. — Исамар подвел ее достаточно близко, она учует дорогу.

— Мне этот колдун не нравится, — сказал Агни. — Мужчине не пристало пользоваться магией.

Стилиана промолчала. Жизнью Агни, казалось, управляло непоколебимое представление о том, что пристало и что не пристало мужчине. Эти мужчины оценивали друг друга по способности расколоть полено одним ударом топора, одолеть врага, перепить один другого. Лучшим из мужчин, которых она когда-либо встречала, был ее брат. Будучи евнухом, он пользовался благовониями, брил голову, у него были длинные руки и ноги. Он казался львом среди остальных мужчин. Но, признаться, здесь, в этих диких лесах, от него было бы мало пользы. Никто не мог сравниться с варягами в сражении, и тот, кто ценил их военное мастерство, вряд ли стал бы беспокоиться по поводу их манер за столом, которые опозорили бы и голодного пса.

Конечно, Исамар не был колдуном. Он искал богов и был обучен нескольким эффектным трюкам, но в его случае речь шла о мужской магии, которая достигалась выучкой и тренировками. Ее же магия опиралась на силы вселенной. В ней были руны, которые управляли движением луны и заставляли солнце всходить по утрам. Она чувствовала, как в ее теле сменяются приливы и отливы, а в голове шумят ветра.

Однако он пригодился ей, по скольку обладал достаточным чутьем, чтобы почувствовать руну девушки, и был довольно выносливым, чтобы привести ее туда, где ей надлежало быть. Однажды ночью в пустыне она увидела его образ так ясно, как будто он стоял прямо перед ней, вглядываясь в кружащиеся

и сверкающие над ее головой руны. Тогда она поговорила с ним и отправила его на поиски.

— Что это было? — невольно произнесла Стилиана с тревогой, которую ей не хотелось показывать при людях. Она уловила какой-то звук, похожий на утробное сопение.

— Я ничего не слышал, — сказал Дири.

Белая стена тумана казалась непроницаемой.

— Нет, тут что-то есть. — Большой Агни вынул меч.

— Вы здесь? — послышался сквозь туман голос девушки.

Стилиана, в обычной жизни служившая темной богине Гекате, знавшая, что все боги — это один тройственный бог, побледнела. Геката, девственница, мать, старуха. Один, отец, ненавистник, мудрец. Христос, Бог-отец, Сын, Дух. Стилиана вырвала знания у богов ценой страданий и особого ритуала в Источнике Мимира, где ее брат умер, сделав ее бессмертной.

И все же услышанное поразило ее. Голос девушки был таким же, как сто лет назад. Стилиана видела ее мертвой.

— Да.

Стилиана пошла навстречу голосу. Она дрожала от чего- то более серьезного, чем холод. Ярко светилась руна, зажженная у нее внутри, и вскоре она увидела скрученную в холодном тумане, длинную, волнообразную руну волка, почти стелющуюся по земле. Уже в следующее мгновение на нее обрушились все три ее ипостаси: буря, волчья западня и волкодлак. Она видела их так хорошо, как никогда прежде. Меньше всего ей была понятна буря. С волкодлаком все было ясно: руна являла человека, который был волком. Западня тоже была понятна: волк приближался к смерти. Но буря? Ей никогда не открывалось это значение руны. Но теперь она поняла. Рагнарёк. Смерть богов. Это произошло? Ей казалось, да. Но руна бушевала перед ней, громыхая громом, сверкая молниями, ударяя в нос запахом влажного наэлектризованного воздуха.

Варяги не видели руну, но они ощущали ее присутствие и обменивались тревожными взглядами.

Раннвер вынул меч.

— Что такое?

— Что ты видишь?

— Ничего. Но чувствую, словно гусь ходит по моей могиле. Это она, та ведьма?

Попытки Стилианы объяснить варягам свою миссию натолкнулись на их полное непонимание, и в конце концов она сказала, что они должны задержать ведьму, которая угрожает ей, Стилиане, и прочному благополучию варяжской стражи при византийском дворе, где они охраняли и в какой-то мере контролировали самого императора Византии.

— Думаю, это, наверное, она.

— Тогда я убью ее прямо здесь, — шепотом произнес Дири. Ему было страшно. Он не испугался бы враждебных намерений со стороны любого мужчины, но боялся того, что скрывалось в тумане.

— Это невозможно и бесполезно, — сказала Стилиана. — Будем держаться моего плана, и больше я не хочу об этом слышать.

— Я здесь. — Стилиана услышала вой руны, в котором одновременно слились завывания ветра, зов волка и голос испытывающего муки человека.

Когда девушка вышла из тумана, Стилиане показалось, что она явилась из ее воспоминаний. Тогда она была беременна и сильно напугана. «Она даже не была личностью, — подумала Стилиана. — Просто ролью, которую она должна была сыграть в пьесе истории». Теперь пьеса окончилась — что же будет с актерами?

Девушка пугала ее. Она знала, что это норна, одна из тех, кто плетет судьбы человечества в центре мироздания. В ее стране их звали мойрами. Или, скорее, она была сном норны, который стал явью. Убить ее — значило убить судьбу. Именно это и намеревалась сделать Стилиана.

Девушка вышла еще на шаг вперед из тумана. Она была невысокой, хотя выше Стилианы, со светлыми волосами и покрасневшим от холода лицом.

Она посмотрела на варягов с их обнаженными мечами. В ее глазах был страх — стража Стилианы состояла из отборных воинов, крупных, высоких северян, казавшихся великанами по сравнению с оборванными разбойниками-англичанами, которые столпились вокруг нее. Обе женщины смотрели друг на друга.

— Ты не из моего народа, — сказала девушка.

— Нет, — подтвердила Стилиана на смягченном норвежском наречии. — Но ты меня понимаешь?

— Понимаю. Мой отец был норвежец.

— Тогда добро пожаловать. Подходи к огню, погрейся.

Стилиана дала своей руне угаснуть, и та превратилась в маленький огонек свечи в ее голове. Она видела, что руна волка вьется где-то над ней.

— Я боюсь тебя.

— Да. А я — тебя.

— Должна ли я бояться тебя?

— Наверное. Но мы можем достичь взаимной выгоды. Знаешь ли ты, кто идет за тобой?

— Он похож на волка. Он где-то в моих снах.

— Думаю, мы сумеем от него избавиться.

— Я хочу помочь моему народу.

— Ты поможешь. Тот, кто идет за тобой, проклят. Слышала ли ты, что такое Рагнарёк? Смерть богов?

— Да.

— Он и есть Рагнарёк. Последняя битва уже началась, но не окончилась, и ее попытаются разыграть здесь, на земле, через него. На востоке по его следу шла война, и теперь это же происходит на западе. Чтобы прекратить резню, тебе надо избавить свою землю от него.

— Ты сказала, что нам заплатят. Ты говорила, что нам дадут проход на юг, — вмешался Сеолуулф.

— Вы нужны мне еще некоторое время, — сказала Стилиана.

— Зачем? Я сделал то, о чем меня просили, и теперь хочу получить плату.

— Я, как и прежде, рассчитываю на ваши услуги. Мы идем в Йорк. Вы пойдете как мои рабы, ибо может статься, что мне понадобится, чтобы вы защищали меня, покуда я здесь.

— Это самоубийство, — возмущенно произнес Сеолуулф.

Исамар не был так смел, но пустая маска страха, которую он носил во время путешествия, теперь спала с него. Сейчас он излучал гораздо более человеческие страхи — разные, приглушенные и резкие. Он боялся Стилианы, боялся норвежцев, боялся Толы.

— Это может понадобиться мне от вас, — сказала Стилиана. — Но я обещаю вам достойную воина смерть и лучшее место на небесах.

— К черту все это, — ответил Сеолуулф. — Дай мне мои деньги! Сейчас!

— Иначе что? — по-английски спросил Раннвер. Он был не самым высоким из варягов, но на голову выше любого разбойника, и руки его были толщиной с их бедра.

— Ты, конечно, большой, но для меня это значит одно — в тебя легче попасть, — съязвил Сеолуулф.

Раннвер отсек ему голову. Движение было настолько быстрым, что никто не успел глазом моргнуть, как тело Сеолуулфа повалилось на землю, а голова покатилась прочь, словно репа, упавшая с телеги.

— Тогда попади, — сказал Раннвер трупу.

Тола даже не вздрогнула, а разбойники, набросившись на тело, стали стремительно сдирать с него одежду.

— Вы должны нам за него вергельд, — заявил один из них. — Выкуп.

— Легче перебить вас всех, — ответил Агни.

— А какова плата за то, чтобы избавить землю от паразита? — усмехнулся Дири. — Это вы должны нам заплатить. Я бы сказал, они пасутся в нашем огороде, Раннвер.

— Оставь их, — сказала Стилиана. — Нам надо подумать о делах. Когда мы придем в город, Агни?

— Сколько еще будет висеть этот туман? Думаю, до рассвета осталось около двух часов. Хорошо было бы спуститься, войти в город и спрятаться там до наступления ночи — если спадет туман. Если он не спадет, нас не увидят и мы можем делать все, что хотим.

— Тогда сейчас.

— Нам туда не войти, — возразил разбойник. — Всюду норманны.

— Мы вполне сойдем за норманнов, — сказал Дири.

— Это слишком опасно.

— Опасность — цель мужчины.

— Цель мужчины — набить желудок.

— Посмотри на себя и на меня, — сказал Дири. — Который из философов, спрашивается, лучше питается?

— Нам надо идти, — вмешался Агни. — Или подготовить место для стоянки. Мы можем укрыть наши палатки ветками и переждать здесь день.

— Раннвер? — спросила Стилиана.

— Я за то, чтобы идти сейчас. Прошлой ночью туман стоял до середины утра. Если сегодня будет то же самое, мы легко проникнем в город.

— Тогда собирайтесь в путь.

— Как вы найдете дорогу? — спросил Исамар.

— Я найду дорогу, — ответила Стилиана. — И, смею предположить, она тоже. Ты в состоянии идти, дорогая?

Тола огляделась вокруг.

— Мы прошли долгий путь без сна.

— Сможешь пройти еще немного?

— Да.

— Хорошо. Ты подаешь пример этим мужчинам.

Она обняла Толу. Нужно было сказать ей несколько утешительных слов — в ней чувствовалось напряжение, что-то, что невозможно сдерживать. Девушку придется убить. И Стилиана, вздохнув, произнесла:

— Клянусь моей богиней Гекатой, рунами, что есть во мне, Одином и Иисусом Христом, я не причиню тебе вреда. Теперь ты под моей защитой.

Девушка тоже обняла ее, и горло Стилианы сжалось. Ей было совершенно ясно, что эта девушка должна умереть. Тогда зачем было давать нерушимую клятву защищать ее?

Это была магия, не поддающаяся логике. Следуй своему плану. Приведи ее к воде. Там все станет ясно. Стилиана вздрогнула, но не от холода. Какую цену ей придется заплатить? Последний раз это стоило ей Фрейдис, стражницы, которую она любила больше, чем возможно любить стражницу. А на этот раз? Она отогнала от себя эти мысли.

Варяги затоптали огонь, сложили палатки и спрятали их в листья. После пререканий англичане согласились разоружиться, чтобы сойти за рабов.

И отряд двинулся вниз, почти невидимый в тумане. Стилиана не колебалась. Она чувствовала впереди манящий ее источник и идущего позади нее волка, чей тоскливый зловещий вой доносился до нее сквозь неподвижный воздух.

Она увидела, как Тола перекрестилась.

— Тебе хочется ответить ему, — сказала она.

— Да.

— Не надо. Он — гибель и разрушение. Идем. Мы избавим землю от этой напасти.

Глава шестнадцатая

Узел судьбы

Идя на юг, Луис хранил камень в кошеле, спрятанном в куртке. Воздух был наполнен запахом железа и дыма. Он шел по следу руны и чувствовал, как она, маня за собой, извивается в его мыслях, длинная и гибкая. Интересно, все ли, на ком остановил свой взгляд волк Фенрир, чувствовали нечто подобное? Давным-давно его друг Аземар хранил в себе это скрытое проклятие. Он приполз, чтобы спасти его в подземельях Константинополя. Но у Аземара не было камня, который уберег бы в нем человека. Были ли другие, еще столетиями раньше? Иногда ему казалось, что он слышит их голоса, а иногда — что сходит с ума.

Теперь, когда у парня была лошадь, ему было гораздо легче. На расстоянии он вполне мог сойти за норманна, если, конечно, не заметить, что он лежит на холке, словно его ударили дубиной. Ни один норманн так не держался в седле — только норвежцы, многие из которых ни разу в жизни не видели коня. К Луису, если на нем не было камня, лошади не приближались, но он бежал сзади, и это хотя бы подгоняло их вперед.

Некоторое время он шел по ее следам через горы. Путь, которым она шла, был для него ясен — он чуял ее запах, возвращавший его на сто лет назад, в Константинополь, к девушке в съемной комнате. Он вспомнил, как однажды купил для нее персик у уличного торговца и бросил ей в руки. Сейчас он увидел его снова, это крошечное яркое солнце на фоне голубого неба. Она поймала его. «Спасибо, змей», — сказала она. Это была шутка. Греки — или римляне, как они теперь желали именоваться, — называли персик «персидским яблоком». Она вонзила в него зубы и улыбнулась ему. Тогда он был счастлив, хотя и не осознавал этого. Счастлив в последний раз.

Рука его заживала. Поел ли он, убив норманнов? Кажется, да. Иначе он не поправился бы так быстро. К концу третьего дня они оказались в густом тумане. Его рука совсем зажила. Он подумывал о том, чтобы убить и съесть мальчишку, — точнее, эта мысль преследовала и раздражала его, как раздражает изголодавшегося и продрогшего труженика мысль о свежем теплом хлебе.

Он сжал кулаки, вспомнив приятный хруст сломанной шеи, и, продолжая бежать, разговаривал со своим голодом и убеждал себя, что так его не утолить.

Они остановились у нависающего выступа скалы — он послужит хорошей защитой от непогоды, если пойдет дождь. Мальчик выкрикнул: «Здесь?», и Луис поднял руку.

Не надевать камень было бы проще всего. Он подумал о том, какой могла бы быть агония мальчика. Когда в нем просыпался волк, ничто так не привлекало его, как человеческая смерть. Не оставить ли камень в кошеле? Тяжело дыша, он смотрел в туман. Казалось, Бог сам приглашает его к убийству, говоря: «Я послал вам этот туман, чтобы показать, что я не смотрю».

С внезапной решимостью, словно бросившись в ледяной бассейн, он надел камень, дабы не позволить себе даже думать о нем.

Наблюдая, как Гилфа срезает с куста ветки для костра, он почувствовал, что его возбуждение ослабевает. Потом, почуяв запах дыма, он подошел к лагерю. Сейчас он был промерзшим до костей человеком, и лошади не выказали тревоги при его приближении. Но все же каждый раз, когда Луис возвращал камень на шею, у него появлялось ощущение, будто он оставляет позади кусочек человека на поживу волку.

— Я никогда не встречал такого, как ты, — сказал Гилфа.

— А я никогда не встречал такого, как ты, — ответил Луис. — Честного норвежца, который способен признать, что боится, как и все люди.

— Я сказал это, только чтобы вызвать жалость.

Луис промолчал. Он знал, как отреагировали бы на эти слова варяжские стражники императора в Константинополе. Лучше двадцать раз смерть, чем жалость врага.

Раньше, при первом знакомстве с ними, он счел бы их идиотами, но теперь жизнь казалась такой мимолетной, такой ускользающей, что пытаться отложить смерть еще на десять-двадцать лет мог только тот, кто ничего в ней не понимает. Годы, словно армия завоевателей, вторгались в жизнь и сметали все на своем пути. Смерть в какой-то миг мало чем отличалась от смерти в любой другой жизни. Если только вы не выжили. Если вы не обнаружили, что завоеватели забрали у вас все и оставили вас одиноко стоять посреди праха любви.

Гилфа его раздражал. Мальчишка сидел, восхищенно перебирая монеты, отобранные у норманнов. Луис его не осуждал. Ему было неведомо, что такое настоящая бедность, потому что его родители были состоятельными людьми, а сам он попал в монастырь еще мальчиком. А этот паренек, без сомнения, был воспитан на сказках о богатстве, но никогда не думал, что увидит его собственными глазами.

— Как ты попал на корабль? — спросил Луис.

— Отец взял меня с собой. Он сказал, что это будет полезно.

— Ты мог получить в Англии неплохую ферму.

— Да. Я сражался. Я должен был сражаться. Английская армия так стремительно напала на нас.

Костер был совсем небольшим — в этом лесу трудно было найти подходящую древесину. Луис протянул к огню ладони. Без камня на шее он почти не мерз.

— Можно спросить? — Гилфа запинался, явно опасаясь Луиса.

— Спрашивай что хочешь.

— Можно спросить… Ты — дьявол? Если я спрошу, ты обязательно ответишь, так говорит наш священник.

— Я обязательно отвечу, если я дьявол. И тогда ты должен меня окружить и связать священными символами и именем Божьим.

— Тебе известны такие вещи…

— Я был ученым.

Гилфа поддел землю носком башмака.

— Значит, я прав, ты — дьявол?

— Что заставляет тебя так думать?

Гилфа перекрестился.

— Ты весь день бежишь и не устаешь. Ты не похож на воина, но убил много норманнов. Когда мы встретились, твоя рука была опухшей, как свиной мочевой пузырь, а теперь она цела и невредима.

Луис поднял руку, чтобы рассмотреть ее. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что его раны быстро заживают.

— Я человек. Но священник сказал бы, что в меня вселился дьявол.

— А ты что сказал бы?

— Думаю, это возможно. Но это не похоже на то, что я представлял себе, читая книги. Этого дьявола можно подавить.

— Молитвой?

Луис не любил об этом думать. Он годами не думал о состоянии своей бессмертной души. Он избавится от демона лучшим способом, известным всем, — умерев. Это не самоубийство. Он не хотел убивать себя, потому что это было бы грехом. За него это сделает девушка. Но само его существование ставило под сомнение все, чему учила святая Церковь. Многие годы он пытался с этим справиться, но у него не вышло. Он мог принимать учение Рима со всей покорностью, но исследовательская натура вынуждала его придавать больший вес тому, что он видел своими глазами, чувствовал собственным сердцем.

Нигде в Библии не упоминался демон, который им завладел.

— Молитва не поможет. Дьявола нужно встречать в соответствии его обычаю. — Он постучал по своему камню.

— Священник говорит, это работа идолопоклонников — высекать образы в камне.

— Он видел мой камень?

— Похожие. Амулеты, рога животных, молот Тора.

— Ты живешь по законам Церкви, Гилфа?

— Пытаюсь.

— Я тоже, — сказал Луис. — Я тоже хочу быть таким.

— Каким?

— Таким, какой я есть.

— Я был бы рад, если бы сумел убить десять человек и мог бежать без устали, как конь.

— Я убил четверых, — заметил Луис.

— Но раньше ты тоже убивал?

Луис подбросил в огонь еще веток.

— Ты сгоришь в огне за это и за то, что играешь с темными силами.

— Я с ними не играю. Это они играют со мной.

Луис чувствовал себя виноватым, не следовало рассказывать этому юнцу свои тайны. Он очень долго прятал свою настоящую природу, стараясь не привлекать к себе людского внимания. Зная, что рядом есть человек, живущий уже сто двадцать лет, император мог пожелать допросить его, мог счесть его опасным, даже арестовать. Луис был сильным воином, но он не мог противостоять десяти врагам — а если и мог, то не десяти обученным варягам из императорской стражи. К тому же он не хотел такого шума. Он открылся Гилфе по одной простой причине: ему казалось, что это неважно, ведь парень все равно умрет.

Гилфа предложил Луису немного хлеба из взятых у норманнов припасов. Луис поднял руку в знак отказа.

— Ешь ты, — сказал он.

— Еда тебе тоже не нужна?

— Пока я в ней не нуждаюсь, и ты тоже. Я хочу есть. Это разные вещи.

— Насколько разные?

— На желания можно не обращать внимания. На нужду — нельзя. Мне кажется, это главное различие.

— Ты странно выражаешься, — сказал Гилфа.

Луис на секунду забыл, что разговаривает с крестьянским парнем с севера, а не с ученым мужем из университета Магнауры в Константинополе.

Он был голоден, но думал, что мальчику еда нужнее. Голод, как и боль, проходит со временем.

Когда-то ему казалось, что если утолить человечий аппетит, то можно насытить и волка. Но оказалось, это не так. Скудной постной едой не подавить глубинное пламя волчьего голода.

Они легли спать, тесно прижавшись друг к другу. Луис и раньше путешествовал, деля узкую кровать с чужими людьми, но в этой вынужденной близости к раздражавшему его человеку было что-то особенное. Он чувствовал близость смерти. Или шанс умереть. В этой жестокой стране мальчик почти наверняка погибнет. Ему хотелось более интересного общества, чем этот пукающий угловатый подросток, которого он попытался спасти в бесполезном порыве сентиментальности. Он думал о Беатрис. Сейчас он едва мог вспомнить ее лицо. В памяти остались только светлые волосы и обрывки разговоров. Она ушла, ушла навсегда, но его любовь к ней осталась — боль, пережившая ее саму.

И он тоже умер — честолюбивый ученый, полный надежд муж и даже отец ребенка, которого она ему оставила. Он отослал девочку подальше, надеясь спасти ее от внимания богов, проклявших его и ее мать.

— Это ты?

Женский голос, которого он никогда раньше не слышал.

— Это ты. Я узнала твой камень. Это ты. Проснись и освободи меня.

— Эй! — Гилфа вскочил на ноги, выхватил меч. А потом снова сел, а меч оказался где-то в стороне.

Луис вскинулся, пробудившись от сна, рука его нащупала камень. Перед ним стояла невероятная фигура — громоздкая, коренастая, укутанная в два плаща, отчего создавалось впечатление, что в ширину она была больше, чем в длину. Однако лицо ее было худым, и из шарфа торчал сломанный нос. Левая рука ее в большой черной рукавице казалась гигантской. Правая, в желтой перчатке, была нормального размера и держала меч.

Изо рта странного существа шел пар, как у чудовища из мифов. Луис подумал, что если бы он когда-нибудь встретил тролля, то он выглядел бы точно так же, как эта перекошенная бочка, хотя причин хвататься за меч пока не видел. Фигура его удивила, а камень приглушил ощущения. Если бы он хотел убить, это было бы проще всего. Он?

— Ты — волк. Значит, ты зовешь меня?

Этот голос — женский, мелодичный — совершенно не вязался с ее обликом. Ни один мужчина не мог бы так говорить, даже евнухи в Константинополе.

— Ты — женщина, — сказал Гилфа.

— Так ты — он? — Она не обратила на мальчишку внимания.

— Женщине меня не одолеть, — сказал Гилфа. Пригнувшись, он наполовину ползком, наполовину бегом двинулся за своим мечом.

Но женщину это, казалось, не волновало. Луис заметил, что лезвие ее меча отливает голубизной. Дамасская сталь. Такой меч стоит целое состояние, купить его может только профессиональный воин. Это было вложение денег, рассчитанное на то, что меч принесет больше дохода, чем стоимость фермы, которую пришлось за него заплатить.

— Оставь ее, — сказал Луис.

— Она хочет нас убить. — Гилфа жестом указал на женщину, и его движение больше походило на предложение взять меч себе. Как могло получиться, что викинг, которого воспитывали для сражений, почти не умеет обращаться с оружием?

— Я бы так не сказал. Кто вы, леди?

— Фрейдис из варяжской стражи.

— Она — дева щита? — спросил Гилфа. — Я слышал о таких, но думал, что они гораздо красивее!

— Я могу заставить тебя называть меня красавицей, — с усмешкой произнесла Фрейдис.

— Пока у меня есть глаза — нет. — Гилфа прыгал взад- вперед, словно паяц на веревочке: мужество толкало его вперед, а трусость тянула назад.

— Что ж, может быть, выколоть их было бы хорошим средством, — сказала Фрейдис и добавила: — Но, глядя на тебя, я думаю, что достаточно показать тебе острый конец моего меча — и ты объявишь меня светочем всех северных стран.

— Я не буду преклонять колени перед женщиной.

— Будешь, если я отсеку тебе ноги ниже колен.

Луис поднял руку.

— Гилфа, положи меч. У нас и так достаточно врагов на этой земле, чтоб искать еще новых.

Мальчик сделал шаг назад. Ему нужен был только предлог, чтобы уклониться от боя, и Луис предоставил ему это.

— Я из Константинополя, — сказал Луис.

— Я слышала о тебе.

— От кого? Ты была с ней?

Не было надобности уточнять, с кем именно. Его тайну знал только один человек — Стилиана.

— Да. Я — ее слуга.

— Ты следила за мной? Она не может желать моей смерти.

Гилфа взмахнул мечом, словно пытаясь отогнать муху.

— Она не будет тебя убивать, так ведь? Пусть только попробует, я бы посмотрел.

— Она послала тебя сюда?

— Нет.

— Но ты здесь не случайно. Мир огромен — почему мы встретились в этом месте?

— Я пришла сюда, чтобы уйти от нее. Я шла за тобой, потому что слышала твой зов.

Он окинул взглядом холодные горы, плавающие над туманом, словно собственные призраки.

— Я ничего не говорил, леди.

— Я слышала голос волка.

— Это не мой голос. Как ты его слышала?

— В душе. Надо мной проклятие. Я думаю, ты можешь его снять. В моем сердце руна, ты ее отпугиваешь.

— Сейчас? Она сейчас в страхе?

— Нет.

— Но почему ты хочешь, чтобы она исчезла? Руна — это великий дар.

— Она влечет за собой судьбу. Эти руны… они хотят соединиться. У моей госпожи их четыре. У меня — одна. Моя руна хочет быть с ее рунами, так она сказала мне на Галатском мосту. Если я буду рядом и умру, моя д

уша войдет в нее и она станет ближе к возрождению бога, ближе к безумию.

— А если ты убьешь ее, то ее руны войдут в тебя. Ты можешь стать царицей.

— Или сумасшедшей. Я не хочу убивать Стилиану.

— Почему?

— Я люблю ее. Я служила ей, когда была рядом, а теперь служу, держась в отдалении. Она живет уже очень долго, и я была бы счастлива состариться рядом с ней. Я должна жить любой ценой.

Луис положил руку на свой камень.

Фрейдис не могла оказаться здесь случайно. Разорванные фрагменты истории, повторяясь, спотыкаясь и заходя в тупик, снова разыгрывались на сцене бытия. Если она несла в себе руну, значит, она стала частью этой истории и была послана волей умершего бога Одина — настолько могущественного мудреца и пророка, что его воля продолжает жить и после его смерти. Луис подумал, что ему нужно убить ее. Но если он это сделает, то куда уйдет ее руна? Наверное, к Стилиане, которая станет на шаг ближе к божественному. Может ли Один снова воплотиться на земле, даже если в божественных сферах он мертв? Луис не знал этого.

— Я слышал, ты знаменитый убийца, — сказал он.

— Да.

— Тогда, наверное, именно поэтому ты здесь. Я пытаюсь умереть.

— Ты — волк, и ты не можешь умереть — так сказала мне Стилиана.

— Думаю, в каком-то смысле могу. Но если я умру, история начнется заново и я снова буду в ней участвовать, только под неизвестным именем. Я хочу умереть как полагается. Ты поможешь мне?

— Я наемный воин. Сколько ты мне заплатишь?

— Когда я найду того, кого ищу, я приведу ее к Источнику Мимира, который проявится в Лондоне. И тогда мы спросим у него совета. Я спрошу, как тебе избавиться от твоей руны и от ее рока. Хотя, если честно, я не знаю, получу ли ответ. Источник требует высокой платы за мудрость, а мне нечего дать и некого терять — ни любимой, ни близкого, ни друга.

— Один пожертвовал своим глазом у колодца Мимира и провисел на дереве девять дней, — напомнила Фрейдис.

— Он был богом. Более ничтожные существа должны заплатить больше.

— Ты бы отдал свой глаз?

— Все, что он попросит, — сказал Луис. — Я прошу только твоей защиты, вот и все.

— Как мне тебя защитить?

— Не меня.

— Кого же тогда?

— Здесь есть девушка. Я следил за ней. Я узнаю ее, когда увижу. Она и есть моя смерть. Ты должна защищать ее, пока руна убийства в ее сердце не вырастет и не созреет.

— Ты — сильный мужчина, тебе не нужна помощь женщины. От кого ее защищать? — спросил Гилфа.

Луис промолчал.

— Но ты спросишь у источника? — настаивала на своем Фрейдис.

— Клянусь.

— Тогда я тоже клянусь.

— Она не пойдет с нами, правда? — воскликнул Гилфа.

— Она пойдет со мной, — сказал Луис. — С нами или только со мной — это зависит от тебя. А теперь седлай коня и держи его подальше от меня.

— Ты боишься лошадей? — спросила Фрейдис.

— Нет, — ответил Луис. — Они боятся меня.

Они спали, тесно прижавшись друг к другу, и проснулись в предрассветном сумраке. Холод сковывал все тело, и мысли, казалось, покрылись льдом. Луис прижался носом к лошадиному боку, пытаясь хоть немного согреться перед тем, как идти. Когда Фрейдис и Гилфа были готовы, он снял камень и пошел следом за лошадью, далеко позади Фрейдис. Их конь сделал вчера трудный переход, и, если заставить его пройти столько же сегодня, он захромает и Гилфе придется идти пешком. Кроме того, Гилфе больше нравилось, когда он идет медленно.

Холмы и тропы покрыло инеем, но, к счастью, ветра не было.

Они обогнули уступ холма и, выглянув из-за него, на миг остановились: туман, покрывая всю землю внизу, казался бесконечной морской гладью.

На траве виднелись человеческие следы. Луис обнюхал их. Четыре или пять мужчин, одна женщина, все излучают страх. Он чувствовал страх в биении их сердец, в запахе пота. Эти люди думали, что они находятся на грани жизни и смерти, и Луис, чьи мысли были на грани волчьей и человеческой природы, почувствовал, как его рот увлажнился.

Луис услышал зов волчьей руны — он вызывал у него дрожь.

Из долины доносился какой-то шум, голоса становились громче. На таком расстоянии трудно было понять, что это — то ли крики ярости, то ли восторженные возгласы. Послышался звук, как будто что-то тяжелое упало на землю. Луис узнал его — люди сталкивались в битве. Гилфа тоже услышал его.

— Что это?

Луис потянул носом воздух.

— Трудно сказать. Война в одном из ее проявлений.

— Мы идем туда?

— Я — да, — сказал Луис. — Ты должен делать то, что считаешь нужным.

— Господин! — Гилфа упал перед Луисом на колени. — Давай уйдем отсюда! Давай станем где-нибудь великими пиратами. Тому, кто так умеет сражаться, легко набрать команду, а я знаю все самые богатые побережья. В Ирландии еще много сокровищ, на востоке тоже. Подумай, что мы можем получить. Короли будут завидовать нашему богатству. Эта женщина может быть с нами, если ты так этого хочешь.

— Мы идем вниз.

— К смерти?

— Да, — сказал Луис. — Я довел тебя куда смог, Гилфа. Теперь сам решай, что тебе делать. Если хочешь, иди со мной. Или уходи. Туман — твой товарищ. Ты видишь, где встает солнце и где оно садится, так что отправляйся на юг. Там земля не так обременена войной и ты сможешь найти работу.

— Я боюсь идти один!

— Тогда оставайся со мной.

Гилфа перекрестился.

— Внизу я погибну.

— Если ты останешься здесь, тоже погибнешь. Для большинства людей смерть наступает независимо от их выбора, вопрос лишь в ее времени.

— Ты говоришь слишком сложные для меня вещи, господин.

— Это признак знатности, — сказала Фрейдис.

Снизу донесся вой — древний звук, полный тоски, одиночества и возбуждения. В ответ на это мышцы Луиса судорожно напряглись. Руна звала его, она была там, внизу. Он побежал по склону в туман, и Гилфа вскарабкался на лошадь.

Луис шел на запах, оставшийся во влажной траве. След был свежий и четкий. Она находилась совсем близко. Его любимая, его убийца, она была в опасности. Она не могла умереть — нет, она должна выжить и помочь ему победить судьбу.

Глава семнадцатая

Обнаружены

Они пересекли равнину, едва дыша, на случай, если там еще орудовали мародеры. Деревни возникали из тумана, словно собственные призраки — безжизненные, разрушенные. Через мгновение их уже снова поглощал туман, и Тола не была уверена, видела ли она их вообще.

Вначале Тола думала, что возвышающиеся повсюду холмики — это метки, разделяющие крестьянские поля, но их было слишком много, и расположены они были слишком близко друг от друга. Мороз помог ей понять.

Возле неглубокой впадины мерзлая земля раскололась, и, словно отвратительный пирог, надвое распалась могила. Человек в ней, очевидно, умер недавно. Она посмотрела на него, но тут же отвела взгляд — ей довелось видеть очень много смертей и разрушений.

Однако разбойники столпились над могилой, высматривая ценную одежду или кольца. Не найдя ничего, они отошли, проклиная мертвеца за его жалкий нищий вид.

— Это норманн, — сказал Раннвер.

— Волосы его выдают, — сказал Агни.

Казалось, они шли по замерзшему морю — так много было холмиков на этой земле. Волны смерти. Тола была уверена в одном.

— Это все норманны, — уточнила она.

— Я бы сказал, тут поработал король Свен, — заметил Агни.

— Кто это? — спросила Тола.

— Наш перевозчик. Он переправил нас из Дании, точнее, его люди. Дела в Англии так плохи, что ни один истинный викинг не мог остаться в стороне. Здесь могло побывать его войско.

Думаю, они даже не знали, куда прибыли, когда причалили к берегу. Может, в Йорке уже нет никаких норманнов.

— Там есть норманны, — возразила Стилиана. — Хотя и немного.

— Как это, госпожа? Тут огромное поле мертвых, которое могло бы обрадовать самого Одина, — сказал Агни. — Разве мог еще кто-то остаться?

— Да. Те, кто их хоронил, — ответила Стилиана. — Король Свен сбросил бы всех в одну могилу или сжег бы всех разом. Тут наверняка остались норманны.

Тола оступилась в непроглядном тумане. Еще одно войско. Еще больше убийц. Под предводительством Стилианы варяги стремительно двигались вперед, и отсутствие видимости им не мешало. Госпожа беспокоила Толу. Она не могла как следует читать ее душу и не понимала ее намерений. Магические символы, так ярко светившие издалека, теперь были не видны. Пробираясь к городу вместе со своими спутниками, она продолжала слышать их приглушенные стоны, звон и тихую песню, доносившуюся непонятно откуда. По крайней мере, думала она, они ведут в сторону города.

В первый раз Тола задалась вопросом, что она здесь делает.

В обществе бандитов она просто убегала, и чувствовать себя их слугой или рабыней было гораздо лучше, чем быть изнасилованной и убитой. Теперь она слепо шла навстречу неизвестной судьбе, служа женщине, у которой, вне всяких сомнений, на уме не было ничего хорошего. Она пошла с ней по той же причине, по которой согласилась идти с Исамаром, — ей просто некуда было идти. Ей пришлось выбирать между обществом людей, которые, как она подозревала, желают ей зла, и одиночеством в стране, полной норманнов, которые однозначно желали ей зла.

Когда она в последний раз ела? Очень давно. Ее одолевала дремота, холод пробирал до костей.

Тола посмотрела на Исамара. Стена страха, закрывающая его, упала, но теперь она чувствовала, что его мучает сложное глубокое смятение. Небо за облаками посветлело, похоже предвещая рассвет, но в тумане ей был виден только идущий впереди нее человек. В воздухе пахло дымом, туман был пропитан едким запахом горелой плоти и соломы.

Норманны были близко. Дух ее сжался от неподвижности и холода, и единственное, что имело значение, — это онемевшие ступни и ладони, дрожь в теле и боязнь умереть. От движения по ее телу разлилось тепло, и дух поплыл по долине, чувствуя захватчиков гак, словно она была одним из них, — сидела с ними у огня, успокаивала их коней, ждала, когда рассеется туман, чтобы снова начать резню.

Северяне не давали себе отдыха: остановиться — значит замерзнуть, говорили они. Дым становился гуще, напитывая туман сухим, горьким похоронным запахом. Наконец впереди проступили очертания огромного сооружения. У Толы перехватило дыхание. Никогда в жизни она не подходила настолько близко к такой громадине. Над ней нависали, уходя куда-то в туман, стены Йорка.

Чтобы их отряд не заметили, Стилиана быстро провела людей вперед, и они собрались прямо под стенами. Тола видела, что стены состоят из наваленных друг на друга камней, залепленных потрескавшейся землей. Их, видно, укрепляли деревянными бревнами. Дух ее, как заяц, быстро побежал вдоль стен.

Агни оперся на свой меч.

— У ворот есть охранники?

— Тут рядом двое, — сказала Тола.

Она ясно видела их, почти сама была ими. Их злило, что приходится выполнять такое нелепое задание: стоять здесь и всматриваться в густой туман. Она чувствовала на языке мягкий смолистый привкус их негодования. Один из них был знатного происхождения и предпочитал выезжать за ворота верхом, а не торчать тут часовым.

— Только двое? — уточнила Стилиана.

— Да, на часах.

Тола направила сознание в город. Сколько в нем горя и страдания! — те же мучения, что в деревнях, но сконцентрированные в одном небольшом месте. Впрочем, не все чувствовали себя несчастными. Там были и завоеватели — взволнованные и утомленные. Один воин устал, он явно повидал уже достаточно резни, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. Другой с радостным возбуждением наблюдал, как поднимается туман и город снова охватывает ужас.

— Внутри гораздо больше, — после паузы добавила Тола.

— Где ворота? — спросила Стилиана.

Тола показала вдоль стены.

— Стражники начеку?

Тола стояла, постукивая по нёбу кончиком языка, словно пытаясь ощутить странный незнакомый аромат.

— Они замерзли, и один хочет сыграть в кости, — ответила Тола. — Другой отказывается, потому что боится, что его надуют.

— Ты читаешь их мысли? — спросил Раннвер.

— Нет. Больше их чувства.

— А я что чувствую?

Это было легко. От него вместе с запахом кислого вина исходил цинизм.

— Не можешь сказать? Ты надежнее меня, я вижу только проблески.

Он хмыкнул.

— Ты мне не веришь? — спросила Тола.

Раннвер опустил глаза.

— Если госпожа доверяет тебе, то не мое дело называть тебя лгуньей.

— Что делать? — спросил Агни. — Спускаться вниз, выдавая их за рабов?

— Ты достаточно хорошо говоришь по-норманнски?

— Нет.

— Что тогда?

Агни посмотрел на стены. Они были неприступны.

— Датчан наверняка впустили внутрь, — едва слышно пробормотал Исамар. — В городе полно норвежцев и их потомков. Открыть ворота города было бы не трудно.

— Возможно, они поднялись вверх по реке, — предположил Раннвер. — Как по мне, так это гораздо проще. Кроме того, под рукой будут корабли для отступления, если запахнет жареным.

— Норманны перебили бы всех в городе. Им не нужны проблемы внутри городских стен, — сказал Агни.

— Откуда ты знаешь? — спросил его Раннвер.

— Что бы ты сделал, если бы кто-то предал тебя врагам?

— Пожалуй, справедливо.

— Я займусь ими, а вы быстро пройдете в ворота. Гам их всего двое, говорите?

— Да, двое, — сказала Тола.

Она снова почувствовала, как на геле замерзает пот.

Агни ковырнул носком ботинка потрескавшуюся землю на стенах. Она тут же рассыпалась. Он отодвинул деревянные балки, укрепляющие стены, и поставил ногу между оревном и стеной. Этого хватило, чтобы подтянуться до торчавшего из стены неровного камня. В этом месте было легче взбираться, и он стал карабкаться вверх. Мгновение — и он уже лежал на стене, так что снизу были видны только его башмаки. Затем они исчезли, и Тола догадалась, что он стал спускаться вниз.

— Слишком легко, — заметил Дири.

— Не так уж легко, когда на тебя льют огонь и бросают камни, — сказал Раннвер.

— Можешь представить себе, чтобы вот так же взбирались на стены Константинополя? Где бы их ни осаждали, воины спокойно ужинали и смотрели на осаду, уверенные, что скоро противнику надоест и он отступит.

— Но это же Римская империя. А тут все давно прогнило.

Стилиана подняла руку, призывая их замолчать.

— Мы здесь погибнем, госпожа, — сказал Исамар.

— Жду этого с нетерпением, — откликнулся Дири. — Хоть немного согреюсь.

— Я думал, для тебя это всего лишь легкая прохлада, — усмехнулся Раннвер.

— Это какая-то коварная, ползучая прохлада, — ответил Дири. — Холод в Хордаланде можно побороть. А этот заползает тебе за спину и нападает сзади.

— Прямо как мы? — усмехнулся Раннвер.

Стилиана щелкнула пальцами и зыркнула на обоих, чтобы они замолчали.

Они стали пробираться вдоль стены к воротам — Дири шел впереди, Раннвер замыкал шествие. Здесь стоял сильный запах гари. Сзади послышались шаги. Тола повернулась. Один из бандитов исчез в тумане. Стилиана снова подняла руку. Все замерли.

Ворота находились уже так близко, что говорить было опасно. Смех. Стук костяшек. Неужели они совсем рядом? Вдруг кто-то сказал пару слов на языке, который напоминал норманнский. Дири шагнул вперед. Послышался звук упавшего с телеги мешка, и Раннвер жестом показал, чтобы они подошли. Дири и Агни оттащили тела норманнов в сторону от ворот, а Исамар и двое оставшихся бандитов тут же напросились на них, срывая с убитых все ценное.

Стилиана показала на туман за их спинами, в котором исчез их товарищ.

— Так или иначе, но его скоро не будет в живых, — сказал Дири. — Гнаться за ним — только терять время и силы. Идем.

Они прошли в ворота, оказавшиеся далеко не такими большими, как поначалу думала Тола, — просто достаточного размера, чтобы в них мог пройти мужчина. Она подумала, что главные ворота где-то с другой стороны. Дверь, закрывавшая их, была сорвана с петель.

Они ступили в Ад.

Каждый дом на их пути был сожжен дотла. Тола чувствовала, что где-то здесь есть люди, сидящие в тепле и довольстве, и понимала, что некоторые дома должны были уцелеть, но те, что были вокруг нее, почернели и обуглились, и обгоревшие балки торчали из земли, как ребра убитого дракона.

— Сурт, — сказал Агни. — Огненные великаны. Не удивлюсь, если они пришли с ними.

— Обычные люди с мечами, как и все остальные, — буркнул Дири. — Шевелись.

В тлеющем городе было гораздо теплее, чем в долине, хотя туман вперемешку с дымом казался более густым.

— Куда? — спросил Агни.

— Вперед, — сказала Стилиана.

Тола пошла вперед. От домов исходило почти такое же отчаяние, как и то, что переполняло ее душу, — холод, спрятанный под жаром. На земле она видела то, чего не хотела видеть.

Трупы — множество тел. Туман был настолько густой, что ей оставалось только переступать через них, — все, что она могла сделать. Здесь разорвалось множество человеческих связей. Матери, дочери, сыновья и мужья. Все превратилось в пепел и дым и теперь отдавалось горечью на языке. Она с трудом поняла, что они подошли к перекрестку, и ее глазам открылось еще больше сожженных домов и обгоревших тел, узнаваемых только по черным рукам или ногам. Они напомнили ей о женщинах, которых она видела на холме. Сами же дома были похожи на иссохшие растения, остатки стеблей, камыш, сгнивший на корню.

— Если мы потеряемся, дорогая, иди к источнику. Ты его чувствуешь?

— Да, я что-то чувствую, — ответила Тола. — Много воды.

— Это река, — сказал Раннвер.

— Больше чем река, — возразила Тола. — Вся вода мира движется. Она бурлит пузырями. Кажется, будто она хочет на свободу.

— Это источник, — уверенно произнесла Стилиана. — Если мы разделимся, иди к нему.

— Зачем?

— Чтобы найти свою судьбу.

Где-то близко послышалась норманнская песня.

— Но не она ли должна найти меня? — тихо спросила Тола. — Не это ли делает ее судьбой?

Стилиана приглушенно рассмеялась.

— По виду и говору ты деревенская девушка, — сказала она. — Ваши парни считают, что так надо говорить?

— Наши парни мертвы и ничего не считают.

Стилиана на миг остановилась, ища дорогу.

— Ты задумывалась, почему ты видишь мир так, а не иначе? Почему со мной, знатной дамой, ты можешь говорить легко, словно болтаешь с крестьянами у вас на ферме?

— Я думаю о том, как выжить, и стоит ли вообще пытаться, — ответила Тола.

— Всегда стоит пытаться, — сказал Исамар.

— Женщине нужно пытаться выжить, — поддержал его Дири. — Она должна вырастить и воспитать следующее поколение. Мужчине надо легче относиться к своей жизни. Он отдаст ее ради мести, золота или самой битвы.

Тола почувствовала в Дири такой же острый страх, как у Исамара, но ничто в лице мужчины не выдавало его чувств. Он старался приободриться. Исамар, напротив, крался по улицам, как побитая собака. Огилиана тоже испытывала страх, но причиной этого страха были не люди, которые пели где-то в грязном тумане, совсем рядом.

— Хватит философствовать, сосредоточьтесь на цели, — оборвал их Агни.

— Сюда, — сказала Стилиана.

Они зашагали вперед — красться больше не было смысла. Для любого любопытного, вышедшего по нужде, или шатающегося пьяницы они были тремя норманнами, сопровождающими знатную даму и ее рабов. Прячась, они привлекли бы к себе больше внимания, чем теперь, когда шли свободно.

Туман определенно рассеивался — казалось, его растапливают руины догорающих домов. Впереди виднелся деревянный мост, соединяющий берега широкой реки, а за ним на холме возвышался высокий замок с уцелевшими деревянными стенами и цитаделью. Река внизу, изменив русло, огибала запруду — норманны сделали ров. Это здесь, за этим рвом, они сидели и наблюдали, как горит город?

Мост был построен в надежной норвежской манере — практичное сооружение из тяжелых балок без перил и барьеров, так что отклонившаяся от пути повозка или испуганная лошадь оказывались в воде глубиной в два человеческих роста.

Варяги и следующая за ними Стилиана взошли на мост. Они уже преодолели четверть пути по мосту, когда увидели идущих навстречу норманнов. Их было около десяти человек, пеших, в доспехах и с вооружением, — город был сдан совсем недавно, и, видимо, они не хотели рисковать.

Варяги, не замедляя шага, продолжали целеустремленно идти вперед. Тола чувствовала возбуждение варягов и панический страх разбойников. Только Стилиана была спокойна. Она все время посматривала назад, а не вперед.

Вот они на середине — норманны тоже прошли четверть пути по мосту. Они встретятся как раз над водой. Приблизившись к Стилиане, норманны словно по команде отошли к краю, уступая ей дорогу, а их предводитель — крупный бритоголовый человек в алом сюрко — поклонился ей.

Стилиана тоже наклонила голову и проследовала мимо. Викинги смело отвечали на взгляды норманнов, а бандиты — как и подобает рабам — отводили глаза. Они разошлись уже шагов на десять, когда их окликнули. Тола не поняла слов, а Стилиана остановила своих людей и что-то сказала в ответ. Норманны показывали на одного из разбойников — на нем были добротные перчатки убитого часового. Тола почувствовала, как сжался желудок. Норманны говорили даме, что один из ее рабов — вор.

Человек в алом сюрко подошел и, схватив другого разбойника за плечи, как следует тряхнул его. Зазвенели спрятанные в одежде украденные монеты. Норманны схватили остальных бандитов, в том числе Исамара. Они нашли золото Сеолуулфа и наклонились, чтобы осмотреть их обувь. Башмаки у всех разбойников были слишком хороши для рабов.

Тола двинулась вперед, но один из воинов, вскрикнув, схватил ее за плащ. Она почувствовала его ярость. Плащ был добротной норманнской работы, не для слуг. Он увидел засохшую на нем кровь, и через секунду его рука уже выхватывала меч.

Все произошло очень быстро. Агни двинулся вперед, улыбаясь и качая головой, будто хотел сказать норманну, что тот просто ошибся. Воин улыбнулся в ответ, явно желая услышать, почему на служанке два хороших норманнских плаща, один из которых порядком испачкан кровью, отличные башмаки для верховой езды и добротная куртка. Никто не одевает слуг в такую одежду, а, судя по ее обветренному лицу и шершавым, потрескавшимся рукам, она действительно была служанкой. Агни положил руки на плечи норманну, словно успокаивая его. Тот отпустил Толу, и Агни одним движением столкнул его в реку, одновременно выхватив из его рук меч.

Время скрипнуло и застонало, разрывая холодную ночь. Толе казалось, что она наблюдает за происходящим сквозь толщу воды. Всюду мелькали лезвия мечей. Агни бросился в гущу норманнов, рубя их мечом. Они опешили от неожиданности, и двое тут же полетели в воду. Разбойники окружили осматривавшего их норманна, но он был слишком силен и ловок: в воздухе замелькали руки, раздались крики, и один из бандитов тоже упал в реку. Везде царила смерть, расцветая в своей жестокости. Тола словно наяву увидела воинственных женщин, спустившихся с вершины холма; они парили над схваткой, высматривали жертвы и нацеливали в них копья. Словно от связанной свиньи, получившей первый удар ножом, всюду горячими волнами разливалась паника. Болотно-черные лица женщин смотрели на нее сверху. Их копья были нацелены в нее? Тола побежала.

Исамар прыгнул в сторону Стилианы, пытаясь ухватиться за ее кошель, но Дири коротким сильным ударом в лицо отбросил его назад. Рука викинга почти не двинулась, но Исамар, распластавшись, уже лежал на мосту. Тола бежала к берегу мимо Раннвера, атаковавшего норманнов.

Воины оглушительно вопили, призывая на помощь товарищей. Стилиана что-то крикнула Дири, но Тола не разобрала ее слов. В следующее мгновение Дири схватил Толу, однако она выскользнула из его рук. Несмотря на то что он был крепким и сильным, она оказалась ловчее и быстрее и через миг уже мчалась вверх по холму, убегая от него. Там виднелись уцелевшие дома и узкая дорога. Она нырнула в туман, прижалась к стене дома и увидела, как восемь норманнов с обнаженными мечами спускаются к мосту. За ними шли еще восемь.

Затем она услышала крик Стилианы. Заметив на другой стороне прислоненную к стене телегу, Тол а решила рискнуть. Пригнувшись, она перебежала через дорогу и спряталась под телегой. Отсюда сквозь рассеивающийся туман ей был виден мост. Стилиана исчезла, а вместе с ней и Дири. Раннвер и Агни все еще были там, окруженные мертвыми телами. Норманны прибывали с обоих концов моста. Варяги победили в первой схватке, но теперь, взятые в кольцо норманнами, которых было в двадцать раз больше, они вряд ли смогли бы справиться.

Агни поднял вверх меч и крикнул норманнам:

— Я погибну сегодня, и это достойная смерть для мужчины! Умереть в бою — благословение небес. Но я не себялюбец, чтобы присвоить такое сокровище. Идите, друзья, разделите его со мной!

Его слова потерялись в криках норманнов, отвечавших ему на своем языке. Тола хотела убежать, но не представляла, где она могла бы спрятаться. Она поискала глазами женщин, паривших в небе над схваткой. Правда ли, что они были здесь? Граница между видимым и воображаемым не всегда была четкой, и Тола не знала, прилетали эти странные существа или это было воспоминание, всплывшее из тумана. Норманны, казалось, заколебались. Молча стояли они, глядя на варягов, но потом вдруг подняли щиты и ринулись в атаку. Короткий крик — и они с обеих сторон стали теснить противников. Агни и Раннвер, такие высокие и крепкие, стояли спина к спине посреди моста, отбивая удары. Но врагов было слишком много. Норманны приблизились, и она увидела, как промелькнули тени, падающие в воду, и тени, падающие с неба, услышала крики и вопли. Мост скрылся в тумане, а когда пелена рассеялась, двух варягов уже не было.

Присоединившись к Стилиане и ее спутникам, Тола не знала, что они собираются делать с ней, но эти люди хотя бы показывали, куда идти. Теперь она была совершенно одна. Она плотнее закуталась в плащ. Невозможно вечно лежать под телегой. Норманны будут ее искать. Не двигаясь, она несколько секунд собиралась с мыслями.

По воде до нее долетел волчий вой, который, словно веревочная петля, тянул ее к себе. Этот зов пугал ее больше, чем Стилиана, Исамар или любой из разбойников. Она должна идти. Но куда? Тола попыталась высвободиться из хватки этого зова. Совсем рядом она чувствовала большую воду, которая окутывала, почти затопляла ее мысли. Там, в воде, было что-то яркое — символы, которые она видела в Стилиане. Погруженные в воду, они находились в Источнике Мимира и в то же время прорастали в душе провидицы. Это одновременное существование в разных местах поразило ее, почти ошеломило. Некоторое время она была захвачена новым ощущением. В ней вспыхивали странные мысли. Бог что-то топающее, напоминающее лошадь. Вот еще одно существо — мать всего мира; и еще, пробивающееся из могил, — яркое живое существо, прорастающее из мертвых тел.

В воде лежали трупы. Она не могла разглядеть их как следует, виднелись только их бледные скользкие тела, разбухшие и выбеленные от долгого лежания в воде.

Она увидела башмаки воинов, идущих по дороге, и замерла. Они обыскивали дома. Тола затаила дыхание, стараясь лежать тихо и с трудом подавляя панику и желание бежать куда глаза глядят. Грубые голоса норманнов приблизились к ней. Ее защищал только туман, но этого было мало. Башмаки остановились прямо перед ней. Телега заскрипела, отодвигаемая рукой.

Снизу, от реки, донесся возглас, а вслед за ним — постепенно отдаляющийся топот. Рядом кто-то крикнул, башмаки развернулись и исчезли. Она слышала, как толпа норманнов ринулась с холма вслед за беглецом. В тумане раздавались крики, ругань, топот множества ног. Норманны что-то увидели.

Затем снова послышался вой, который, закручиваясь спиралью звуков, отдавался в ее голове. Слышал ли его кто-то еще? Ей некого было спросить об этом. Она была одна, если не считать темных фигур, которые, казалось, зависли в тумане.

Глава восемнадцатая

Бог-попрошайка

Тола понимала, что до рассвета ей нужно что-то сделать. Она не могла целый день, замерзая, сидеть под телегой и при этом знать, что источник где-то рядом. Туман рассеялся, и она разглядела город, освещенный мутноватым лунным сиянием. Все было разрушено, уцелели только дома, рядом с которыми она пряталась. Остальные сгорели и обуглились. Из серой реки торчал остов ладьи — драконья морда на носу уставила в туман свой злобный глаз. Значит, здесь были датчане. Она долго сидела, глядя на реку. В реке лицами вниз плавали трупы, и над поверхностью воды белели их шеи. Луна снова скрылась за туманом, и стало очень темно. Тола была рада этому.

Она не знала, видно ли ее отсюда, и некоторое время сидела не шевелясь. Холод пробирал до костей, и не двигаться было чертовски трудно, но она выдержала. Пытаясь занять себя и отвлечься, Тола стала вспоминать имена своих родственников. Алта, Сида, Эворик. Все они теперь мертвы. Это плохо помогало.

Она отпустила свой дух, пытаясь найти Стилиану и Дири. Они были самыми близкими союзниками, которые у нее остались. Она их не чувствовала — наверное, они погибли. Вокруг нее всюду суетились норманны.

Вдруг откуда-то из-под земли она услышала гул и стон. Казалось, что она сидит на спине огромного спящего зверя. Тола прижала ладони к земле. Земля была очень холодная, но это был не такой мертвенный, высасывающий силы холод, как в лесу или в горах. Здесь было ощущение течения, идущего от нее вниз, к реке. Может быть, это источник?

Зачем туда идти? Зачем вообще куда-то идти? Ее обманули, она была уверена в этом, но почему не поверить лжи хотя бы на время? Это было лучше, чем нынешняя истина, которая горела на этой земле, словно огромный нарыв. Истина, заключающаяся в том, что миром теперь правит смерть и все люди равны перед ней, потому что любой из них — ничто.

Она пойдет к источнику по той же причине, по которой пришла в Йорк. Ей больше некуда идти. На юге она будет чужой, одинокой женщиной, подвластной любому, кто заявит на нее свои права. Она не имела ни малейшего представления о том, какие гам земли. Крестьяне говорили, что там полно шарлатанов, которые вмиг оставят вас без гроша. Но если она пойдет туда, кто захочет ее взять? Может, лучше ей было ответить на ухаживания Исамара, стать его женой и жить в лесах?

Нет. Этого она не вынесла бы, пусть даже ей грозила бы смерть.

Но куда идти? Она уже ушла так далеко от дома, как не уходила никогда в жизни. Все ее будущее и все ее цели пропали, сожженные дотла вместе с домом, урожаем, скотом. Она думала об источнике просто потому, что могла думать о нем, — так же, как жила, потому что еще не умерла.

Тучи рассеялись, и в небе показался тусклый белый диск луны, похожий на лицо мертвеца. Тола различала голоса мужчин и лошадиное ржание где-то поблизости, но было еще очень темно. Ни песен, ни смеха она не слышала — только приглушенные голоса. Сегодня они потеряли своих товарищей и ни у кого не было настроения петь и шутить. Она пожалела, что не понимает их речи, — можно было бы узнать что-то о Стилиане или даже об Исамаре. Блеснул свет — это открылась дверь дома, затем снова закрылась. И опять только луна позволяла хоть что-то разглядеть.

Тола вновь прижала ладони к вытоптанной земле и почувствовала течение вод. Оно вело на север. В том месте, где проходил поток, земля тихо пела.

Уцелевшие дома были только здесь, в тридцати шагах от нее. Дальше все было выжжено, вплоть до выложенной из крепких камней большой церкви. «Наверное, это монастырь, — подумала она, — известный на весь мир». Церковь была огромная — больше, чем любое здание, которое ей доводилось видеть, — но и она не избежала пожара. Полукруглые окна были испачканы сажей и напоминали пустые глазные впадины на каменном черепе, покатая крыша провалилась внутрь. Церковь была далеко — около пятисот шагов отсюда по вымощенной булыжником дороге. Она должна попасть туда, иначе замерзнет. По крайней мере у нее будет крыша над головой.

Выбравшись из своего укрытия, Тола пошла вперед, мимо домов. В горле першило от дыма и пепла. Справа послышался какой-то шорох. Она замерла. В двадцати ярдах от нее сидел пес и смотрел на нее. Вид у него был жалкий, хотя она не сказала бы, что он истощен. Видит Бог, вокруг полно трупов, чтобы насытиться. Пес двинулся к ней, опустив голову и слегка помахивая хвостом. Тола посмотрела вокруг. Никого. Она протянула руку, и пес прижал голову к ее ладони.

— Ну, малыш, ну, — проговорила она так тихо, что эти слова были почти мыслью.

Дар Толы читать людей не распространялся на животных, хотя было вполне ясно, чего хотел этот пес. Ласки. Любви. Кого- то, кто внес бы порядок в эту жизнь, превратившуюся в хаос. Она не могла ждать — было так холодно, что, казалось, пар от дыхания замерзает в воздухе.

— Иди. Иди.

Она побрела дальше, но пес продолжал идти за ней, тычась в нее носом.

— Уходи! Уходи! — Она оттолкнула пса, однако он не ушел, решив, что это такая игра, и завилял хвостом.

— Шшш. Шшш! Иди прочь!

Она снова толкнула его, и на этот раз пес гавкнул — Тола не представляла, что он может издать такой громкий звук.

— Уходи!

Она побежала, но для пса это была отличная разминка — он мчался следом за ней, возбужденно лаял и, прыгая, наступал ей на юбку. Они могли бы так играть в летний день на ферме. Она почувствовала вспыхнувшую искру любопытства, прежде чем увидела самих норманнов. Церковь была все еще в двухстах шагах, ближайшее здание — только в ста.

Через миг они ее найдут. У нее не было выбора. В одном из сгоревших домов пол был провален, она прыгнула внутрь и легла ничком. Пес стоял над ней и, оглушительно лая, скреб передними лапами, словно хотел выкопать ее оттуда. Послышались голоса норманнов.

— Чен! Чен!

Они звали пса. От одного из них, будто ожог крапивы, исходила враждебность, от другого — обычное любопытство.

— Чен! Чен!

Пес отвернулся от нее и навострил уши.

— Чен! Чен!

Они сказали что-то еще по-норманнски. Ее охватила знакомая зимняя тоска, как в те дни, когда отчаянно хотелось идти, но приходилось целыми днями сидеть дома из-за дождя и ветра. Одного из воинов ужасно раздражал лай. Другой пошел с ним просто потому, что ему надоело сидеть у огня и он решил размять ноги.

— Чен! Чен!

Ей хотелось схватить пса, заставить его остаться тут, но она не могла. Если она надеется выжить, то ему придется пойти и умереть. Тола лежала неподвижно, стараясь не привлекать внимания пса. Он перепрыгнул через кучу земли, которая была когда-то частью фундамента, и, виляя хвостом, направился к воинам.

Они ласково подзывали его, но один смеялся, а другой кипел от раздражения. Он был задира и улыбался притворно, пока пес, ничего не подозревая, шел навстречу своей судьбе. Один что-то сказал другому. Тола не поняла слов, но эмоции накрыли ее волной. «Прикончи его».

На мгновение она подумала, что должна встать, умолить их не трогать пса, воззвать к их мужественности и благородству. Глупо было горевать о собаке, когда погибло столько людей, но она горевала. Он пришел к людям за утешением и лаской, а нашел только жестокость.

Еще голос. Подошел кто-то третий. Она услышала вздох, длинную ласковую фразу, какую могла бы произнести бабушка, встретив мило то малыша, хотя голос был мужской. А потом раздался длинный свист. По легким хлопкам она догадалась, что пес подошел к кому-то и дал похлопать себя по спине. Она услышала еще несколько непонятных слов, а потом что-то очень похожее на «Нет, нет, нет!».

Волна протеста, негодования. Кто-то отказывался совершить очередное убийство. Холод от пола пробирал до костей, ей нужно было двигаться. Один из мужчин долго мочился, а другой позвал пса и свистнул ему.

Он ласково подзывал собаку, побуждая идти за собой. Тола почувствовала, как ее глаза защипало от слез благодарности. Она думала, что в мире выжгли всю доброту. Увидев, как кто-то, пусть даже враг, проявляет какую-то радость и любовь к жизни, старается привлечь к себе собаку ради ее дружбы, давало надежду, что когда-нибудь весь этот кошмар закончится. Пройдет время, и завоеватели опустят мечи, как в давние времена сделали датские викинги. Они поселятся здесь, обустроятся, восстановят дома и будут вести хозяйство — и в долинах снова воцарится мир. От одной этой мысли Тола испытывала радость, хотя понимала, что она, скорее всего, этого не увидит.

Она долго ждала, пытаясь согреть немеющие ладони и колени. Тело сотрясалось от дрожи, которую она не могла унять. Это было уже непереносимо. Нужно идти, иначе придется умереть от холода.

Тола приподнялась над земляным валом. Из домов не доносилось ни звука.

Она выползла из укрытия и на мгновение замерла. Ей было так холодно, что, казалось, она сейчас потеряет сознание. Зрение ослабло, слух немного изменился — будто она слышала сквозь толщу воды. Голова была очень тяжелой.

У нее возникло ощущение, что она умирает, но это не испугало ее — только было любопытно. Над ней высился храм. Создавалось впечатление, что он шатается и вот-вот упадет. Это могло быть гигантское дерево, протянувшее ветви к небесам.

Нет, это был дом Бога, а Богу необходим большой дом, потому что Бог такой большой.

Но Бога не было дома. Он покинул Англию и оставил ее ордам дьявола на растерзание.

Сквозь морозную ночь к ней шел человек. У нее не осталось сил бежать. Человек был странный — очень высокий, бледный, рыжие волосы на голове местами сгорели, окровавленное лицо покрыто уродливыми рубцами. Он был плотно закутан в изорванный плащ из птичьих перьев. Подходя, он сильно дрожал. Это наверняка бедный англичанин, оставленный норманнами умирать и очнувшийся среди всей этой разрухи.

— Здравствуйте, сэр.

Ей казалось естественным обращаться к нему так спокойно, пусть даже находясь в норманнском лагере.

— Я так замерз, — сказал человек.

— Я тоже. Эти люди из Нормандии плохо с вами обошлись, — заметила Тола.

— С тем, что за ними следует, мне было еще хуже.

— А что за ними следует?

— За кем?

— За… — В голове Толы был туман. Она пребывала в том полусонном состоянии, когда, только что проснувшись, человек не понимает, где находится, и не может узнать знакомую обстановку.

— Я ни за кем не следую.

— Вы не следуете?

— Нет, моя леди, за мной следуют, но только лишь мои последователи, к которым он не принадлежит, хотя и следует за мной. Скорее, преследователь, чем последователь. Позвольте пояснить. Вы можете быть моим последователем, хотя и не следуете за мной. Ну а он — другое дело. Он не следует за мной не потому, что за мной не следует, а потому, что следует за мной слишком усердно. У него была вера, но теперь он больше ей не следует. Так, как раньше.

Церковь возвышалась над ней подобно грозовой туче.

— За кем же он следует?

— За вами. Вы пытаетесь следовать, хотя, строго говоря, вы больше преследуемы, чем следуете сами. Поймите следующее. Он следует так же, как ночь следует за днем, постепенно съедая его.

— Кто он?

— Он — волк. Земля пуста из-за этого парня, и это объясняется тем, что он преследуем пустотой, так сказать, смертью, которая, в свою очередь, преследует все человечество. Он же преследует даже саму смерть, то есть гоняется за ней. Смерть — единственное, чему он по-настоящему верит. Каков же из всего этого вывод, скажите мне, ведь вы — та, за кем он следует.

Она увидела в путаных словах этого человека какой-то смысл. Он был жертвой волка, чей голос она слышала внутри себя.

— Вы — бог.

— Я ранен и измучен, хотя мне не удалось спасти ни одного грешника. Я не смог спасти даже самого себя. — Казалось, рыжеволосого человека очень огорчала эта мысль. — Что бы вы сделали, если бы ваша ярость нашла выход, если бы вы были отомщены вполне?

— Я не знаю. Моя ярость вмерзла в лед. Однажды она оттает, чтобы горячей смолой пролиться на головы норманнов.

— Что, если ненависть станет привычкой? Ведь тогда, после того как они уйдут, радость, возможно, исчезнет из вашей жизни.

— Вся радость уже исчезла. В своей жизни я ее больше не могу найти. Я лишь могу разрушить ее в жизни своих врагов. Норманны посеяли во мне ненависть, и ее побеги, которые скоро вырастут, задушат сад их наслаждений.

— О, их посеяли не норманны, нет, совсем не они. — При этих словах он засмеялся, подняв к лицу израненную, окровавленную руку. И, указав на Толу, произнес: — Смерть — вот ваше наследие.

— Разве это не наследие любого из нас?

— Не Волка. Его отец бессмертен, так же как и мать, хотя, откровенно говоря, я уже много лет о ней не слышал. Вынашивание и рождение чудовищ несколько осложняют отношения. Вы только подумайте — Волк! Она сказала, что у него мои глаза!

Тола посмотрела в глаза мужчины: они действительно были волчьими — яркие, желтые, словно отполированный янтарь.

— Почему вы здесь, сэр?

— Леди, вы, как всегда, ухватили самую суть, что, видимо, можно считать следствием того, что вы и есть суть. В целом это весьма близко к сути, являющейся одним из тех понятий, которые могут иметь много значений. В данном случае так оно и есть.

— Ответьте мне.

Он улыбнулся и, присев на корточки, положил ладони на землю, будто искал что-то на земле или под ней.

Три раза девять,

но светлая дева

мчалась пред ними;

кони дрожали,

с грив их спадала

роса на долины,

град на леса.[7]

— Я не понимаю вас, господин.

Он улыбнулся и продолжил:

Пусть первая укусит тебя в спину,

Вторая — в грудь,

Третья обрушит на тебя

Ненависть и зависть.

Слова эти были прекрасны. Она представила себя высоко в небе, среди облаков, молния была копьем в ее руке, гром — конем под ней.

— Кто я?

— Прядильщица судьбы.

— Какова моя судьба?

— Вы — одна из немногих, кому дано плести собственную судьбу, то есть быть богом.

— Я не бог.

— Вот мы и подошли к причине, по которой я здесь. Мне нужен кто-то, кто убьет волка, и я думаю, что вы можете это сделать.

Тола не нашлась что ответить.

— Позвольте мне объяснить, — сказал человек. — Мое время кончилось. Я хотел бы умереть. Мое былое могущество померкло и пропало. Но время богов Севера еще не кончилось. Волк еще не убит. Он должен быть убит. Иначе ничего не изменится. Мир всегда будет обречен на вражду.

— Тот самый волк?

— Именно. Он есть разрушение, которою всегда было достаточно, как я теперь понимаю. Но в те времена, когда тут слонялся Один, оно имело некоторый созидательный момент. Одна цивилизация разрушала другую. Я оплакивал определенные образчики утерянной красоты, будь то лицо скифского мальчика, изгиб одной из этих ваз, египтян, которые высекли меня в плоском камне и прозвали Тифонским зверем, но я не понимал, что их гибель давала возможность расцветать другим. Один — безумец, Один — мудрец, Один — король магии и, наконец, Отец Смерть. Но в нем всегда было нечто скользкое, изменчивое, что делало гибель одной цивилизации навозом, на котором расцветали достижения другой. Я видел лишь одну его сторону, а он был многогранен. Его нельзя было припереть к стенке, что отчасти объясняло тот факт, что он всегда выскакивал неизвестно откуда, словно женщина. Ваш, однако же, тип. Ох, господи…

— Мой тип?

— Преследующий вас волк, о котором мы недавно говорили. В нем нет никакой двойственной природы. Он — это полость, пустота, в которую все падает. Он — конец всему. Посмотрите вокруг. Он здесь. Он долго спит, но как только он просыпается и начинает выть, весь мир воет вместе с ним.

— Это сделали норманны.

— И он пришел с ними. Я заглянул в будущее и увидел там еще много смертей и разрухи. Он тащит их следом за собой. Так что нам необходимо, чтобы он умер. А вы — та, которая может его убить.

Тола подумала, что она замерзает и этот человек — видение дьявола, одна из вызванных холодом галлюцинаций.

— Как?

— Вы можете немного повисеть на дереве, чтобы это узнать, — ответил человек и указал на стену.

На церковной стене отражались сверкающие контуры огромного дерева, чьи корни оказались у нее под ногами. Земля вдруг стала эфемерной, невидимой, и Тола увидела погруженные в огромный светящийся шар корни, которые тянулись из этого шара, образуя реки. В следующее мгновение Тола поняла, что это и есть источник, который она искала. Она чувствовала, как они разбегаются: одни источали ледяной холод, другие излучали душный зной, которого она никогда раньше не испытывала, третьи вызывали в ней странные звуки и видения великолепных птиц со сверкающим, словно церковные украшения, оперением.

Дерево росло из источника, источник и был самим деревом, оба состояли из одной светящейся субстанции. Она посмотрела вверх, на серебряные листья, рассыпавшиеся по небу подобно звездам.

— Мы — свет этого дерева, — сказал бог.

— А он? — Она имела в виду волка.

— Тьма.

— Что я должна сделать?

— Убить его, — сказал он просто. — И других тоже. Все они должны умереть.

— Кто все? Вы — дьявол.

— Ну, для кого бог, для кого дьявол, — усмехнулся человек. — Посмотрите на этих норманнов — они идут с крестом и во имя него. Чью работу они делают? Если это воля бога, подумайте, может ли дьявол быть еще хуже.

— Я думаю, ты дьявол. Я не стану тебя слушать.

— Я пытаюсь вам помочь. Вы несете тяжкое бремя, моя леди. Даже в эту минуту я чувствую, что оно причиняет вам боль.

Он положил руку ей на живот, но она отпрянула. Человек склонил голову. Когда он снова ее поднял, она увидела, что он плачет.

— Вы избегаете моего прикосновения. Еще ни одна смертная так не делала. Было время, когда мой поцелуй был бы для вас непреодолимым искушением. Но мои силы иссякли. Я взял мой свет лишь на время, он весь принадлежит ему. О, Отец, обманщик, даже в смерти ты провел меня. Я не думал, что твоя смерть заставит меня умолять о моей собственной.

Тола была уверена, что все это — лихорадка, вызванная холодом, и понимала, что надо уходить.

Она поднялась по ступеням церкви и, прежде чем открыть дверь, обернулась, посмотрела назад.

— Все сломано, — сказал человек. — Но ты можешь все поправить. Ты должна убить его, иначе, поверь мне, он убьет тебя.

Сквозь холод, царивший в сожженном городе, до нее донесся волчий вой.

Она толкнула дверь церкви.

— Если ты этого не сделаешь, то снова окажешься здесь, — сказал человек. — Будешь снова и снова стоять в рубище, оплакивая потерю всего, что любила. Бесконечно преследуемая, будешь нести за собой горе и разрушение. История должна закончиться!

— Отойди от меня, Сатана!

Человек запахнул плащ и побрел через руины.

Огромная церковь с узкими высокими окнами, отражающимися бледными пятнами лунного света на темном лике стены, почти не освещалась; из отверстия в крыше опускалась колеблющаяся серебряная вуаль.

Тола осторожно шла вперед. Казалось, тьма сгущается, превращаясь в густое клейкое варево. Она ничего не видела, только чувствовала стену. Она была тут.

Вот из окна полился слабый свет. С арки на нее смотрел ангел с плоским ликом, его ноги были опутаны виноградной лозой. Камни на полу, казалось, что-то бормотали, будто где-то под ними текла вода.

Она замерзла и, плотнее закутавшись в плащи, шла дальше и дальше, мимо темных арок, напоминающих выстроившиеся вдоль стен открытые рты. Огромный алтарь был почти пуст. Там лежало мертвое тело, но она не остановилась, не глянула на этот ужас. Священник? Мужчина? Женщина? Уже ни то, ни другое. Поток под полом вел ее к дыре в крыше. Через десять шагов она увидела широкий пролет ступеней, спускающихся в непроглядную тьму. Поток шел оттуда. Сможет ли она спуститься в темноту?

Позади нее послышался шум. Кто-то зашел в церковь. Тола поспешила уйти в тень, скользнула к пролету и легла на камни за выступом первой ступени. У вошедших тоже не было света, но они не нуждались в нем и уверенно шли вперед. Вспыхнула искра, словно солнечный отблеск на поверхности воды. Тола выглянула из-за ступени.

Это была Стилиана, а за ней, как маяк, светилась руна — наконечник стрелы. Тола не знала, действительно она видит висящую в воздухе руну или это плод ее воображения. Руна светилась, как совершенно реальный факел, впрочем, не только факел, — это был и огонь очага, живой текучий, как металл под молотом кузнеца. Тола чувствовала, что Стилиана использует его, чтобы выковывать, как на наковальне, свои мысли. Дири шел за ней. Он двигался не так уверенно, как прорицательница. Тола мгновенно уловила исходящую от него тревогу.

Руна казалась очень яркой. Кругом со стен на нее устремили свои взгляды плоские лица ангелов, святых и чудовищ.

Стилиана прошла мимо огромного алтаря. Под Толой, откуда-то из глубины, послышался звук, похожий на шум большого водопада. Свет остановился у подножия лестничного пролета.

— Леди, — произнесла Тола, поднимаясь.

— Взять ее, — приказала Стилиана Дири, и огромный варяг сбежал вниз, чтобы схватить Толу.

Глава девятнадцатая

Нарушение клятвы

Разумеется, Стилиана видела хитрого Локи, который крался по ступеням церкви, теперь такой израненный и обессиленный. Когда она в последний раз встречала его у источника, он был великолепен: великан с бледным лицом, с горящими, как огонь, рыжими волосами. От его взгляда, который вызывал одновременно восхищение и страх, замирало сердце. Без сомнения, он подошел к ней тогда у источника в пустыне, чтобы попытаться убедить ее, дрожащую от ночного холода и истекающую кровью.

Однако убедительность никогда не была его сильной стороной. В своем суетливом великолепии он начал оттуда, где кончаются все доводы разума. Он был сама импульсивность, несдержанность, дикость, он воплощал потерю будущего ради одного только удовольствия разрушать и убивать. Жалко было смотреть, как он, запинаясь, говорил о том, что история должна завершиться, что она должна найти способ убить волка. Она так и сказала ему.

Кроме того, сам Один, властитель магии, не смог убить Фенрира. Как же она могла это сделать? Тогда он заплакал и заговорил об искаженной истории, о том, что необходимо ее исправить или дать ей добрый конец. Там была еще девушка с темной руной внутри. Она могла убить волка — и тогда история завершилась бы и вся безумная магия древних богов покинула бы этот мир.

Но что, если девушка погибла?

— Тогда все продолжится и будет так, как есть, — сказал Локи. — Руна вылетит на свет, чтобы снова возродиться.

Это вполне устраивало Стилиану. Искаженная история давала ей возможность жить и не стареть веками.

— Но девушка не погибнет, — добавил он.

— Почему?

— Как ты — часть бога, так она — воплощение Севера. Убить ее — значить убить судьбу. Это нелегко сделать.

— Судьбы плетутся в водах этих источников, — заметила Стилиана. Сама ли она догадалась или бог вложил эту мысль ей в голову? — Я найду ее и приведу к волшебным водам. Они открывают все тайны, и я узнаю тайну ее смерти.

— Ты уже дважды была у источников, — сказал Локи. — Три — число Одина.

— Один мертв.

— Он отдал свою жизнь норнам. А что отдашь ты?

— Лучше не думать об этом, — заявила Стилиана. — Я связана с этой магией навсегда. Я не могу иначе.

Ей было почти грустно видеть этого бога таким жалким. Когда-то он парил меж звезд, прорезая небо, словно комета. Теперь он сходил со ступеней церкви, будто нищий, не набравший милостыни на кусок хлеба.

Норманны спали. Она призвала свои руны, чтобы укрыться от врагов, и пожалела о том, что пришлось это сделать. Подобно водовороту, они втягивали в себя другие. Где-то рядом была по меньшей мере одна руна — а может быть, и несколько, — и они изо всех сил стремились воссоединиться с сестрами. Нет, этому не бывать! Боги Севера — не ее боги, и, намереваясь их использовать, она не собиралась им служить, если только это не будет ей выгодно.

Тот хитрец не хотел к ней подходить. Когда-то силы всех ее рун не хватило, чтобы устрашить его. Теперь же он боялся ее и избегал встречи. Он служил судьбе, сплетенной норнами, предсказавшими, что в последний день древних богов этот волк уничтожит Одина и затем умрет. Что ж, тогда она пойдет против судьбы. Она не станет чьей-то жертвой. Если бы она была более уверена в исходе, то использовала бы свои руны, чтобы убить его. Но боги могли расколоться, как раскололся Один, и раздать смертным частицы своих душ. Живой и невредимый, Локи не мог ей противостоять. И она не пойдет на риск, задавшись целью уничтожить его. Слишком много неопределенностей.

Дири за ее спиной сотрясался от дрожи. Он потерял двух верных друзей, но не подавал виду, что горюет. Она знала образ мыслей воинов-варягов. Его друзья умерли славной смертью, окруженные врагами и убившие многих из них. Если он выживет и расскажет о своих боевых товарищах, это будет отличная история, которая их прославит, — а для варягов это дороже золота. Однако Дири был молчалив. Не от горя, думала она, а от стыда, что он не смог разделить их судьбу.

— У тебя еще будет возможность проявить себя, Дири, — сказала Стилиана.

— Скорее, чем нам хотелось бы, если мы будем оставаться на таком открытом месте, как это, — ответил он. — Норманны мочатся, как и все мужчины; то и дело кто-нибудь выходит — нас могут увидеть.

— Тогда идем внутрь. Следуй за девушкой.

Они поднялись по ступеням — впереди Дири с обнаженным мечом. Она сомневалась, что внутри могут быть воины, да и не собиралась показываться им на глаза. Но Дири нужен был ей для совершения ритуала, и если ему спокойнее с мечом, то так тому и быть.

Внутри церковь была не такой огромной, как величественные соборы Константинополя. Однако тут было очень темно. Присутствие Локи дало ей понять, что время осторожности кончилось. Приговор будет исполнен здесь. Она позволила руне Кеназ выйти вперед, и церковь затопило ярким светом.

Дири едва слышно пробормотал: «Вёльва». Так в его народе называли прорицательниц. Все золото было похищено, но алтарь оставался на месте, и со стен на нее глядели лики святых. Народ Англии называл это строение «великой церковью». Ей оно казалось жалким, приземистым, плохо отделанным зданием — в церкви Святой Софии в Константинополе могло уместиться пять таких. Однако Источник Мимира проявился именно здесь, и камни, устилавшие пол, ясно давали это понять. Они почти дышали под ее ногами, донося до нее мощный гул рождающихся вод источника. Люди возводят строения в его честь, даже ничего не зная о нем, — вокруг проявившихся источников вырастают огромные города, великие цивилизации порождают свои искусства и свою вражду. Однако приближался волк. Пожиратель.

Руна давала озарение, и Стилиана понимала, что девушка там, что она чувствует их приближение. Руна у нее внутри кипела и плевалась. Она была так опасна, эта маленькая саксонка; то, что она несла внутри, обеспечивало ей надежную защиту. Стилиана почувствовала, как притихла ее руна Кеназ, когда раздался рык руны волка.

Убить ее будет нелегко, изгнать ее руну в божественные сферы — еще труднее. Это будет тяжелейшее испытание. Стилиана дотронулась до своей руки. На ней были шрамы многих ритуалов. Учение ее богини-покровительницы, Гекаты, гласило, что ничто не может быть создано без боли. Эта богиня управляла деторождением и магией, смертью и тьмой. Все это имело глубинную связь, сплеталось в узел мучений и боли. Мужчины не владеют магией, потому что их природа не настроена на вечные ритмы страдания и рождения. Создавая что-то, мужчина действует кузнечным молотом, пилой или мечом; он бьет, режет, убивает, чтобы достигнуть результата. Магия действует не так. Она приходит изнутри, как ребенок, — и всегда с болью.

Здесь источник напоминал водоворот, гигантскую воронку по сравнению с маленькими вихрями ее рун. Девушка стояла на ступенях, от ее дыхания пером поднимался пар. Обманывать ее больше не было смысла, пришло время действовать быстро. Она приказала Дири схватить ее, и он поднял девушку одной рукой, словно ребенка.

Девушка так промерзла и испугалась, что даже не сопротивлялась. Ступени вели вниз, в подземную усыпальницу. Внутри стояли шесть каменных саркофагов с замысловатыми узорами из узлов, в свете руны похожими на извивающихся змей. Источник находился под полом. Но ступеней вниз больше не было. Дири положил девушку в угол. Стилиана видела, что она была совсем измучена, и не удивилась, когда девушка тут же свернулась клубком, вжавшись в стену.

Стилиана почувствовала всасывающую силу источника. Его центр находился прямо под плитой между двумя самыми большими саркофагами. Она показала на нее, и Дири воткнул пику в расщелину, чтобы сдвинуть ее. Плита не поддалась.

— Я могу разбить ее, — сказал он. — Но…

Стилиана подняла руку, приказывая ему замолчать. Не было нужды объяснять, какой эффект произведет шум разбиваемой плиты среди безмолвия ночи, полной спящих воинов. Она призвала руну — ту, что била копытом и фыркала, как бык, излучала янтарный свет и издавала запах загона для скота. Она послала ему эту руну — не в него, а над ним, чтобы придать варягу сил.

Дири пошатнулся, почувствовав действие руны, но тут же взял себя в руки, взглянул на Стилиану и глубоко вздохнул. Потом он снова вставил пику под плиту и нажал, на этот раз гораздо сильнее. Пика вошла, и он легко поднял плиту.

— Клянусь членом Тора, леди, я бы хотел, чтобы вы сделали это, когда мои друзья встретились с норманнами на мосту.

— Это не дается даром, — сказала Стилиана. — Сдвинь камень.

Он отодвинул плиту в сторону. Под ней была земля, черная и остро пахнущая.

— Копай, — велела Стилиана. — Только осторожно.

Дири стал орудовать пикой, не вгрызаясь, а скорее царапая ею землю. Он выкопал яму глубиной сначала в локоть, а затем в руку, взрыхляя землю пикой и выбрасывая ее наверх пригоршнями.

Девушка в углу не двигалась, но руна в ней излучала страх загнанного в угол волка. Варяг продолжал копать. Сколько уже прошло времени? Примерно как она и ожидала. Еще не было полуночи, а норманны вряд ли придут в эту церковь и на рассвете. Они уже забрали отсюда все, что только можно. Она прислушалась, нет ли поблизости волка, но ничего не услышала. Дири, склонившись над ямой, продолжал выгребать из нее землю.

— Я не смогу копать дальше, если не убрать еще одну плиту, госпожа. Нет места для работы.

— Сколько еще времени понадобится?

— Нужно сделать то же самое, чтобы продвинуться глубже, если вы не хотите, чтобы я махал пикой.

— Он близко, — заговорила девушка.

— Что?

— Я слышу воду. Разве вы не слышите?

Стилиана стала на четвереньки у края ямы, хотя это было ниже ее достоинства. Да, она почувствовала, что речной поток словно коснулся ее руки. Холодная вода источника была очень близко.

— Бей в землю, — сказала она Дири. — Ударь ее основанием пики.

Дири повернул пику и опустил ее в яму. Раздался грохот падающей земли. Он отступил, и Стилиана наклонилась над ямой. В свете руны она увидела, что земля провалилась вглубь. Там была пещера, и в ней сверкнул поток чего-то, напоминающего огонь.

Глава двадцатая

Пещера нарушителей клятвы

Викинг обвязал длинную веревку вокруг одной из колонн, поддерживающих потолок. Тола подумала, что ей надо бежать отсюда, но руна, зажженная Стилианой, излучала такой теплый, такой успокаивающий свет. Она больше не могла распознавать намерения Стилианы: направляя свое сознание на госпожу, она видела только яркую руну, посылающую лучи прямо в небо, словно камни собора были простой вуалью.

В Дири не было жестокости. В нем было много отцовского. Она чувствовала, что он опасается за ее судьбу и хочет защитить ее, но в то же время старается отогнать от себя эти нежные мысли.

Вода под полом тянула и засасывала. Она не смогла бы уйти, даже если бы пришлось умереть прямо здесь. Просторы долин были слишком необъятны, страна была слишком чужой и незнакомой, чтобы справиться в одиночку. Ей нужно оставаться здесь. Она чувствовала, что это важно.

Дири подошел к ней.

— Нет нужды хватать меня, — сказала Тола. — Куда идти? Разве снаружи ждет что-то лучшее, чем вы приготовили для меня здесь? Я не могу избежать своей судьбы, так что пойду к ней сама, не стоит меня тащить.

— Молодец, — похвалил ее Дири. — Ответ воина, хоть ты и женщина.

Тола подошла к яме и заглянула в нее. Внизу, по наклонному полу пещеры, стекала струйка воды.

— Сможешь спуститься вниз по веревке? — спросила Стилиана.

— Да.

Тола попыталась ухватиться за веревку, но ее руки слишком окоченели, и, чтобы покрепче взяться за нее, она обмотала ее вокруг руки, а затем и вокруг тела. Когда Тола спускалась вниз, веревка так сильно врезалась в кожу, что она едва сдерживала крик боли.

Стилиана спустилась следом, а за ними — великан викинг.

Они оказались в узком туннеле, высота которого позволяла только ползти вперед. Вода бежала по желобу посередине прохода. Тола заметила, что туннель был не природным, — слишком ровными были стены и прямыми углы. На стене она увидела выгравированную извивающуюся змею.

— Вниз, — сказала Стилиана.

Тола больше не видела руну, но сама Стилиана излучала свет. Может быть, эта женщина и была руной? Воплощением вечной магии?

Тола ползла по туннелю, остальные двигались за ней. Здесь было еще холоднее. Она почти не чувствовала рук. Викинг, пробираясь вслед за ней, стонал. Он был очень крупным, и там, где женщины могли двигаться на четвереньках, ему приходилось ползти на животе.

По туннелю вниз стекала вода, и Тола с удивлением отметила, что ее вес несоизмерим с шириной потока. Туннель сужался, потолок опустился ниже. Она поползла по-пластунски.

— Я не могу ползти дальше, — сказал Дири.

— Тогда жди наверху. Убей любого, кто попытается спуститься сюда. Убей ее, если она появится без меня.

— Да, леди.

Дири двинулся назад.

Тола вспомнила слова окровавленного дьявола. Она должна убить эту женщину. Но она не знала, сможет ли двигаться дальше, не говоря уже об убийстве. Стилиана была врагом, Тола ясно ощущала это, но ее собственная природа заставляла уклоняться от убийства. Исамар говорил, что ее что-то ждет в Йорке, и она чувствовала, что он говорил правду, по крайней мере одну из правд, даже если и думал, что лжет. Здесь, под плитами церкви, было что-то очень важное для нее.

Стилиана протискивалась вслед за ней, ее красивое платье было выпачкано грязью. Проход вел в темноту, сквозь которую не мог пробиться даже свет руны.

— Внизу что-то есть, — сказала Тола. — Я чувствую, как оно затягивает.

— Оно и выталкивает, — отозвалась Стилиана. — Эта река впадает в него, а другие вытекают.

— Что это?

— Это сердце мира.

— Здесь, в Йоркшире? — Эта мысль показалась Толе почти смешной.

— Там, где оно само выбирает. Во многих местах. Я находила его в пустыне, в центре мира — Константинополе. Я найду его и здесь. В каком аспекте, я еще не знаю.

Они поползли дальше — наклон становился круче.

— Что такое аспект?

— Источников много. Одни — источники мудрости, другие — магической силы, третьи мне неведомы. Все они содержатся в источнике судеб в Константинополе.

— А здесь какой?

От волчьего воя туннель, казалось, опустился еще ниже.

— Я не знаю. — Стилиана бросила взгляд назад. — Не уверена.

— Вы боитесь.

— Только идиот не боялся бы.

Проход оборвался в черноту, струя водопадом лилась вниз. Он был почти вертикальным, больше похож на шахту, чем на туннель. Камни были влажными и рыхлыми.

Стилиана заколебалась. Тола — нет. Она втиснулась спиной в шахту, держась за стены, чтобы не упасть. А затем начала сползать вниз. Ее страх исчез, хотя вода под ней вздыхала и стонала, а стена была мокрой от сбегающих по ней струй. Ее одежда быстро промокла и теперь прилипала к спине, но, несмотря на это, Тола благодаря усилиям и движению немного согрелась.

Вскоре шахта снова повернула, и, хотя ей все еще приходилось упираться руками и ногами в стены, чтобы не обрушиться вниз, спуск стал не таким крутым. Во рту, носу и глазах она ощущала песчинки. Ей хотелось вытереть лицо, но она, боясь упасть, не решалась оторвать руки от стены. Над ней в облаке пыли спускалась Стилиана, которая вскрикивала всякий раз, когда ее нога соскальзывала с уступа стены.

Свет руны потускнел, но не погас. Теперь, опустившись до самого низа, Тола видела на воде отраженные золотые блики и чувствовала сильное притяжение источника. Это ощущение было больше чем физическим. Создавалось впечатление, что в нем утопает ее душа. А когда она глядела в эту сверкающую воду, ей казалось, что туда неудержимо вытекают ее мысли.

— Это очень странно, — произнесла Стилиана голосом, полным страха.

Вода внизу дышала, словно огромное животное, сверкала, как спина дракона. Она пузырилась жаром и была горячей.

И она что-то шептала Толе на незнакомом языке.

Еще и еще вниз. Тола была уверена, что уже была здесь, а может, в месте, похожем на это. Туннель привел их на скалистый уступ большой пещеры. В мерцающем свете извивались высеченные на всех стенах змеи. На потолке было изображение огромной змеи, зубы которой вгрызались в корни дерева. Пещера была наполнена бурлящей водой, над которой поднимался пар.

— Хвергельмнр! — воскликнула Стилиана. — Это источник всех холодных рек. Предвестник вероломства. Где мои руны? Что стало с моими рунами?

Тола жадно впитывала в себя жар источника. Почему он был горячим, если это был источник холодных рек?

Вдруг она увидела, что высеченная на потолке змея украшена рунами.

Стилиана тоже увидела их и прочла:

Пускай тебя

покарают те клятвы,

которые дал ты

когда-то Хельги,

клялся ты светлой

влагой Лейфтра

и камнем Унн

в холодной росе![8]

— Что это? — спросила Тола. Слова взволновали ее. Она увидела, как брат пошел на брата, как тяжело перекатывались по глади океана волны, как покрылся кровью прибрежный песок.

— Проклятие валькирии.

— Это место, где нарушаются клятвы, — сказала Тола. — Ты поклялась не причинить мне вреда.

— Да, — подтвердила Стилиана.

Она обмотала свой шарф вокруг шеи Толы и сильно потянула. Перед глазами Толы замелькали белые вспышки, голова стала тяжелой и едва не взорвалась от давления, — и в следующий миг она уже ничего не видела.

Глава двадцать первая

Голос в темноте

— Что это за камень у него на шее?

Фрейдис шла позади Гилфы, а Луис шагал впереди. Женщина вздрогнула. Руна снова была с ней, не боясь присутствия Луиса. Тем не менее, когда он снял камень, она почувствовала, как символ внутри нее затрепетал.

Ее руна была жестокой, летящей, бьющей, но в присутствии Луиса становилась неуверенной, беспокойной, хотя и не вполне стихала. Это был символ Тюра, бога войны. Он осмелился засунуть руку в пасть волку как залог того, что волка не обманут и не привяжут навечно. Но волка обманули и привязали накрепко, и Тюр лишился руки, однако храбрость осталась при нем. Руна плясала, прыгая взад-вперед, и Гилфа тоже прыгал, когда они столкнулись в первый раз. Она уже много раз видела этот танец: так плясали воины в бою, выстроившись перед врагом, дразня его и побуждая напасть, — они как будто боялись нанести первый удар и в то же время не хотели первыми побежать назад. Сражаясь с норманнами в Италии, она заметила, что если атаковать строй воинов, идущих вперед, то враг обычно стоит крепко. Если же атаковать их, когда они пляшут, прыгая взад-вперед, то велика вероятность того, что они побегут. Словно их движение было течением. Пойдешь против течения — будешь отброшен. Иди по течению — оно понесет вперед.

— Это защита от магии.

— Зачем тогда он его снимает и надевает?

— Это его собственная магия, — улыбнулся Гилфа.

Фрейдис не испытывала особого расположения к этому мальчику. Он долго настаивал на том, чтобы она шла одна, а теперь вдруг изменился и стал вести себя по-дружески. Она видела его таким, каков он есть, — стремящимся, хотя и не очень ловко, использовать людей и ситуации для своей выгоды. Слишком мило он улыбался, слишком явно стремился угодить. Такие мужчины недолго остаются в обществе воинов.

— Ты родом с севера?

— Как видишь.

— Где ты жила?

— В Хордаланде.

— Там живут суровые мужчины. И леди тоже.

— Недостаточно суровые. Они не смогли защитить меня, и мне пришлось взять в руки оружие.

— Ты была замужем!

Гилфе вдруг показалось это смешным. Ему повезло, что с таким языком он еще жив. С любой боевой ладьи он добирался бы домой вплавь.

— Когда я сидела на табурете и доила корову, вместо того чтобы махать мечом, я была красивее. Уродство — судьба всех бывалых воинов. А ты хорошо выглядишь, как я заметила.

— Я бы не хотел с тобой кувыркаться, — сказал мальчик. — Ты — жесткая женщина и, я думаю, не создана для ласки.

— Кто бы говорил, — ответила Фрейдис. — Если бы я выбирала мужчину, он был бы покрепче, чем ты.

— Предложи себя нашему вожаку. — Гилфа кивком указал на Луиса. — От него у тебя были бы могучие сыновья.

— У меня были сыновья, — сказала Фрейдис.

— Они были сильными мужчинами?

— Пока не погибли.

— Если бы ты вырастила сыновей, то тебе недолго оставалось бы жить. А ты очень крепкая и сильная, должен признать.

— Всем нам осталось недолго, — с грустью произнесла Фрейдис. — Посмотри вокруг. Надеешься выбраться отсюда?

— Надеюсь.

— Надежда — для трусов, — заявила Фрейдис. — Воин ищет только достойной смерти. Как можно идти в битву и думать о жизни, о старости, об очаге и кружке эля? Думай о великих деяниях, о сильных врагах, о битве, достойной сыновей скальда.

— Ты не ищешь смерти, — сказал Гилфа. — Зачем тогда пришла к вождю за помощью? Почему не бросилась в первую же битву?

— Я уже прошла через много битв, — ответила Фрейдис. — И кроме славы у меня есть ради чего жить.

— Что же это?

— Любовь, — сказала Фрейдис. — Она из любого может сделать труса.

— Так у тебя есть мужчина?

— Я люблю женщину, которой служу.

— Так я и знал, — усмехнулся Гилфа. — Ты слишком долго жила, как мужчина, а теперь и думаешь по-мужски.

Фрейдис засмеялась.

— Как будто я могу быть такой тупицей!

Они прошли через почерневшую от пепла деревню — всего три усадьбы, в которых были выжжены все признаки жизни. Фрейдис вспомнила свой собственный дом — длинный, чуть скошенный из-за просевшего угла. Вспомнила покрытые зеленым мхом стены, обращенные вглубь материка, и голые стены, обращенные к морю, — на которых лишь по весне вырастали сосульки; ее муж сделал низкую дверь — так было меньше сквозняка, но трудно было загнать в дом коров в плохую погоду. Его часто не было дома, и, возвращаясь, он все время забывал пригнуться. Если ее дом сожжен, то он мало чем отличался от этих.

Луис подгонял своих путников, и они еще долго шли после наступления сумерек. Было очень темно, но он легко находил дорогу. Мальчишка все время ныл, жалуясь на холод. Луис справедливо заметил, что, если они остановятся, будет гораздо холоднее. Но Гилфа не унимался и всякий раз напоминал о том, что он голоден. Фрейдис не переставала удивляться ему. Все они были голодны. И будут голодны. Точно так же этот парень мог бы говорить, что он дышит воздухом. А вот место, где они сейчас находились, было настолько необычным, что о нем стоило поговорить.

— Что это? — спросил Гилфа приглушенным голосом, показывая вперед.

Сквозь сумрачный ночной воздух пробивался голубоватый свет, словно мазок краски на серой стене.

Луис втянул ноздрями воздух.

— Люди, — сказал он. — Я думаю, город. Смерть хранит тут свои запасы.

Фрейдис его слова показались странными, но она подумала: «Луис — великий воин. Ему подобает выражаться поэтически».

Фрейдис вгляделась в туман.

— Это сигнальный огонь, — сказала она. — Он освещает городскую стену.

— Нам нужно войти туда? — спросил Гилфа.

— Да, — ответил Луис.

— Но как?

— Мы спросим. Я ведь норманн. Вы ничего не говорите. Я заплачу главному, и он будет говорить со мной. Ты… — он повернулся к Гилфе, — запахни плотнее плащ, чтобы они не увидели добра, которое ты награбил.

И они двинулись вперед сквозь туман. Фрейдис думала об огне. Хорошо бы остановиться ненадолго, погреть кости. Она видела, что Луис опять привязал камень на шею. Ее руна тут же зажглась и запела. Она почувствовала внутри стремление, цель, как у стрелы. Руна хотела войти в город. Фрейдис казалось, что ее тащат вперед, и трудно было думать о чем-либо, кроме желания войти в ворота. Она слышала в голове странную музыку — звон и скрип, шум ветра в деревьях, дыхание и стук копыт лошади, потрескивание огня — очень близкое, не похожее на то, как горит сигнальный костер. Ощущения в ней смешались, вызывая воспоминания о воде и огне, о внимательно глядящих на нее карих глазах, о прикосновении мягкой руки и нежных словах. Стилиана.

Нет, не здесь. Она избежала этой участи, понимая, что безопасность госпожи зависит от того, насколько далеко ей удастся быть от нее. Стилиана была человеком солнца, теплых океанских вод, оливковых рощ и фонтанов. В этом пустынном месте ее не найти. Фрейдис была уверена, что магия играет с ней шутку.

Луис что-то крикнул по-норманнски. Воюя в Италии, Фрейдис научилась достаточно хорошо понимать этот язык, если, конечно, «здравствуй», «будь начеку» и «мои люди выкупят меня» можно считать достаточным.

Она услышала, как в густом влажном воздухе прозвучал невыразительный ответ. Луис заговорил снова. И ему снова ответили. Луис жестом позвал их за собой. Она закутала лицо в шарф. Фрейдис знала, что сможет легко сойти за мужчину, но она убила нескольких норманнов, преследовавших ее в лесу, и, будучи подозрительной, опасалась, что кто-то из парней у ворот мог быть там с ними и видеть ее.

У ворот стояли четверо мужчин — на них было столько плащей и перчаток, что они тоже вполне могли оказаться женщинами, детьми или даже просто грудой одежды, торчащей тут, словно пугала, вместо часовых.

Луис немного поговорил с ними. Она услышала имя: Роберт Жируа.

Мужчины кивнули и разрешили войти в городские ворота, жестом указав дорогу. Луис в знак благодарности похлопал одного из них по руке. Они вошли в пустынный Йорк, двигаясь по черному изгибу дороги к серой реке под пепельной луной.

Воздух в городе был наполнен гарью, туман казался горьким от золы. Луис что-то тихо говорил Гилфе, она не могла их слышать.

— На город совершили налет разбойники. Большинство из них перебиты, но норманны ищут выживших. Мы должны назваться любому, кто нас спросит. Захватившие тебя в плен здесь. Я сказал, что я из отряда Жируа, и они ответили, что он вчера прибыл в город.

Мальчик осмотрелся по сторонам, будто ожидая, что кто-то нападет на него из темноты.

— Что нам делать? — спросил он.

— То, зачем мы пришли.

— Куда? — прервала их разговор Фрейдис.

— На мост.

Они осторожно спустились к мосту, скользя по влажным деревянным балкам. Над ними, словно скала из морского тумана, высилась огромная церковь. Здесь воздух был прозрачнее, туман ниже, луна светила ярче. Руна настойчиво тянула Фрейдис, и женщина чувствовала себя брошенным копьем, которое стремительно летело вперед. Справа послышалось какое-то движение. Четверо мужчин, выйдя из уцелевшего дома на берегу, спускались к реке. Это были воины — один из них нес длинное копье.

— Не останавливайтесь, — прошептал Луис.

— Куда теперь?

— К церкви.

— Надо бежать, — сказал Гилфа.

— Нет. Шагом, — велел Луис.

— Это может быть Жируа. Что, если он нас узнает?

Фрейдис видела, как в мальчишке нарастает паника. Она взяла его за руку и повела к церкви, крепкая башня которой, казалось, была сделана из теней, а не из каменных плит. Это было то место, куда стремилась руна, где ей нужно было быть.

Мужчины что-то сказали, и Луис ответил им. Они прошли мимо, через мост.

— Что они сказали? — спросил мальчик.

— Внутрь? — спросила Фрейдис.

Луис снял камень с шеи, и ее руна застонала и завыла, как сердитый ветер, но не спряталась, а упрямо продолжала стремиться к своей цели — в дверь церкви.

— Внутрь, — сказал Луис.

Они открыли дверь. Фрейдис казалось, что у нее вынули все внутренности. Руна так хотела быть подальше от Луиса и побыстрее окунуться в темноту церкви, что Фрейдис прилагала все силы, чтобы не побежать. Луис снова втянул ноздрями воздух.

— Она здесь, — коротко произнес он.

— Кто?

— Мой враг. И мой друг тоже. И еще кто-то. — Он показал в темноту. А потом осторожно и тихо двинулся в церковь.

Она пошла за Луисом, Гилфа — следом за ними. Внутри было очень темно, через дыру в крыше пробивался лунный свет.

Ступени вели вниз, в усыпальницу. Она почувствовала резкое движение, а может, просто мысль о нем.

Луис тяжело выдохнул и исчез. Снизу послышался ужасный звук, напоминающий вопль оленя, загнанного собаками. Затем какой-то мужчина громко крикнул по-норвежски: «Нет!»

Фрейдис стала спускаться по ступеням. Вокруг царила непроглядная тьма. Но руна хотела идти туда. У Фрейдис возникло ощущение, будто она сидит в бурю на опрокинутом судне. Внизу раздавались голоса, был виден яркий свет — он плавно двигался, но ничего не освещал. Там бушевал вихрь, горячий, как пожар в лесу. Она должна была идти туда. Руна вынуждала ее.

Фрейдис стала пробираться на ощупь. Под ногами было мокро, ее ступни чуть скользили. Вдруг она наткнулась на что-то и, наклонившись, попыталась определить, что это. Человеческая голова, такая легкая, что ее можно было сдвинуть без усилий. Она была отрублена. Фрейдис привыкла к подобным ужасам, но все же вздрогнула. Нащупав в полу дыру, она позвала:

— Луис…

Ответа не последовало.

— Фрейдис, не оставляй меня, — заныл мальчишка. — Я тут один.

— Заткнись, Гилфа.

— Фрейдис!

— Хочешь разбудить весь город? Тихо!

Еще свет, еще шум. А потом впереди она увидела нечто, объятое огнем и напоминающее наконечник стрелы, — с одной стороны без треугольника. Ее собственная руна-копье задрожала и затрепетала, стремясь соединиться с сестрой.

Руна. Фрейдис никогда прежде не видела ее в Стилиане, но теперь она вызвала образ госпожи с присущей ей решительностью и страстностью.

— Стилиана?

Не успела Фрейдис произнести имя прорицательницы, как руна госпожи полетела вперед и вместе с ее собственной руной заплясала вокруг нее в диком танце. Она увидела реки огня — как будто миллионы свечей тянулись рядами от нее в темноту. Она смотрела на широкую равнину внизу и чувствовала себя солнцем над ней; наблюдая, как огни всех очагов земли тянут огненные языки в ледяную черноту ночи, Фрейдис вдруг ощутила тепло — и ярким огнем перед ней засияла истина. Стилиана была там, внизу. Эти отзвуки в ней были эхом ее рун, вылетавших на свободу. Госпожа умирала.

Руна осветила усыпальницу, и Фрейдис разглядела яму и сдвинутые в сторону каменные плиты пола. Рядом лежало избитое, изорванное, обезглавленное тело огромного мужчины. Внутри, где-то в подземелье, пели руны, которые звали, рисуя в ее воображении образ Стилианы. Она увидела, как Стилиана возлежит на своем диване в константинопольском дворце, гуляет в саду в Багдаде, услышала ее дыхание в их палатке, разбитой посреди пустыни на юге.

Стилиана. Вниз.

Она спустилась в яму, а затем в узкий туннель.

— Они покидают меня. О, Богиня, помоги мне! — Это был голос Стилианы или это выкрикнула руна Фрейдис, почуяв отчаяние госпожи?

Фрейдис взялась рукой за стену, словно твердый пол под ногами был не более чем качающейся палубой корабля. Внезапно ей показалось, что пол сейчас расколется и она полетит вниз, в неизвестную тьму, в пещеры, куда никогда не проникает свет, и там, разбитая, будет лежать без надежды на избавление.

Это был ее голос — голос Стилианы.

— Моя любовь, — произнесла Фрейдис и стала пробираться вниз.

Глава двадцать вторая

Цена знания

Спускаясь по проходу, Стилиана все время слышала зов волка. Она спешила, зная, что у нее мало времени. Нельзя было дать им сблизиться — девушке и руне волка. Ситуация могла разрешиться по-разному. Если она умрет слишком быстро, руна может войти в кого-то еще или вернуться в мир, а потом, через двадцать-тридцать лет, снова прийти к Стилиане и угрожать ей смертью волка.

Она ослабила узел на шее девушки, вернее, два узла. Третий, который связывал шарф с двумя узлами так, что его никогда не развязать — разве что ножом, — скрепит их святыми узами, в знак тройственной природы Бога. Это был узел Одина, Валькнут, но еще это был перекресток — священный символ ее собственной покровительницы Гекаты, то есть пересечение жизни и смерти. Он даже символизировал Христа — триединство.

Девушка снова начала дышать. Стилиана понимала, что нарушила клятву, но была уверена, что это — часть магии. Девушка сама подсказала ей ответ. Они оказались в комнате змеи, храме клеветников, коварном и предательском месте. Горячая вода источника была тут холодной и скорее не текла, а бурлила и зло клокотала. Бее было не таким, каким виделось ей. Она задумалась о том, зачем дала девушке торжественную клятву. В ту минуту это казалось правильным решением, ибо она еще не осознавала, что в этом — источник ее магии. Настолько глубокую и важную вещь, как ценность клятвы, никогда нельзя нарушать.

И все же она ее нарушила. Вызванные ее поступком чувство вины и стыд были жертвой источнику, и в то же время они смыли покров ее всегдашней сущности, дав возможность глубже проникать в суть вещей. Она уже чувствовала себя немного безумнее и лучше, чем раньше, она владела рунами. Она могла забрать у девушки руну и спокойно жить дальше.

Что она отдаст источнику? Свою вину и свой стыд. Мир и покой ее души. Жизнь девушки ничего для нее не значила, но клятва была священна. Поняв, что это значит, Стилиана вздрогнула. Она пошла по пути богов. Самого Одина называли хитрым и коварным. Может быть, его магия тоже была связана с ним цепью вины? Из туннеля донесся леденящий вой, он неумолимо приближался. Времени на размышления не осталось.

Она схватила Толу за подмышки и вместе с ней погрузилась в источник. Вода была такая теплая, как в ванне в большом константинопольском дворце, и Стилиана на мгновение забылась. Она так долго мерзла. Какое искушение — просто скользнуть в воду и находиться там, пока не придет смерть. Но нет, это же источник. Она пришла в нужное место. Источник Урд под Константинополем был источником всех возможностей. Она ощущала ступнями холодное течение — оно вытекало из бассейна, влекло ее за собой. Вода была неглубокой — стоя на носках, она могла держать рот над поверхностью. Она удерживала над водой и голову Толы, чтобы девушка тоже могла дышать.

В наступившей тишине Стилиана вдруг посмотрела на происходящее со стороны: они были просто две женщины в подземном источнике. Она подумала об источнике как о животном, которое сейчас затаило дыхание.

Где-то наверху, в начале туннеля, раздался короткий крик. А затем — этот вой, вобравший в себя весь ужас сожженной земли. О боже, она оставила Дири одного в темноте! Для волка тьма — это ничто, пи нужно было призвать всю силу рун, что было гораздо серьезнее и труднее, чем просто заставить их согреть ее или осветить дорогу, она должна сделать то, чего никогда еще не делала, — дать рунам полностью расцвести в ее душе. Она всегда знала, что они могут стать дикими, оплести ее мысли, словно побеги плюща, поглотить ее. Волк выл где-то совсем рядом, поэтому стоило рискнуть, она отпустила мысли и призвала руны.

Кеназ, путеводная руна, ярко вспыхнула, осветив все, что было спрятано глубоко внутри нее: наконечник стрелы, вдохновляющие истории, оживающие картины прошлого. Стилиана увидела себя маленькой девочкой, привезенной братом из трущоб под Константинополем в сам город, увидела, как слуги посвящают ее в тайны богини Гекаты, которую почитала ее покойная мать. Она почувствовала любовь брата, которую он хранил не только ради нее самой, но и ради возможности предать ее, когда его разуму требовалось потрясение, позволявшее ему постичь более глубинные тайны магии. Она увидела, как у источника, куда ее привел брат и где он умер, в нее вошли и стали расти в ее душе руны.

Руна Алгиз распростерла свои руки, похожие на оленьи рога. Алгиз была ее щитом, но теперь она кружилась, шепча угрозы. В этой руне была часть темного бога Одина. Он снова станет одним целым. И поглотит ее. Нет. Она устремилась вперед, словно желая поймать руну, вернуть ее на место, в оборонительную позицию, и самой определить контуры своей судьбы.

Теперь, топая и роняя пену, вышла вперед руна коня, и разум заполнила роскошь ее каштановой шкуры. Она может увлечь ее, изменить ее суть. Нет. Она означает партнерство. Это знак, что нужно утопить Толу сейчас? Она взялась за конец своего длинного шарфа. Затянуть на девушке узел, который убьет ее, — совершить предательство, дающее возможность озарения? До нее снова донесся вой, и теперь Стилиана услышала, как руна внутри нее ответила одиноким голосом, зовущим своего родича, волка.

Наконец прошептала свое имя последняя руна, Отала. Возникло видение сундука с золотом. Руна означала награду, наследие, возможность получить причитающееся. Из всех ее рун она всегда была самой далекой и непонятной.

Долг. Он побуждал ее оставить девушку, несущую руну волка, сдержать свое обещание. Да, это было ценой озарения, которую она должна заплатить источнику. Противостоять руне, вступить в воину с внутренней магией и жить с вечной тревогой в сердце, по жить вечно, она затянула последний узел и, взглянув в лицо юлы, произнесла:

— Прости. Или ты, или я.

И толкнула девушку под воду. Тола, широко раскрыв глаза, смотрела на прорицательницу. И тут Стилиана увидела, как руна девушки, крадущийся волк, тенью ползет вдоль ее лица навстречу реальному зверю. Это была ловушка. Но для кого?

Для этого волка. Для всех. Она увидела, как руна, сжавшись, повернулась и устремилась навстречу ей.

— Нет! — крикнула Стилиана, но руна прошла сквозь центр руны Отала и обвилась вокруг нее, словно кот вокруг шеста, поглощая ее, втягивая в себя. Получение причитающегося. Время платить, Стилиана.

— Нет! — снова крикнула Стилиана, но руна волка схватила Оталу и не отпускала ее.

Стилиана закашлялась, задыхаясь. Она поняла, что руки Толы сжимают ее горло.

В воде было что-то еще. В следующее мгновение она увидела чье-то лицо с носом, похожим на кусок смятой глины.

— Фрейдис!

— Госпожа, я здесь. Я спасу вас, — сказала воительница.

Глава двадцать третья

Волчья руна

Тола почувствовала, как руна внутри нее рванулась, пытаясь схватить яркие символы, реющие вокруг. Шею ужасно сжимало. Она сощурила глаза, боясь, что они вылезут из орбит, но все же видела парящие в темноте фигуры, которые шептали свои имена. Огонь, Защита, Конь и Дар.

Темная руна внутри нее щелкнула и накинулась на ту из них, что сияла, словно золото в логове дракона, сорвала ее с орбиты и отбросила в сторону.

И вот она оказалась перед могучим белым деревом, дотянувшимся кроной до звезд, и увидела руны, висящие на его ветвях подобно спелым плодам. Она потянулась и сорвала пламенеющую руну в форме наконечника стрелы. Та затрепетала в ее ладонях, как пойманная птица, и Тола отпустила ее. Потом она сорвала руну коня и почувствовала, как мощно бьется в ее руках его огромное сердце. Он хотел вырваться на свободу, пуститься вскачь. Она отпустила его. Наконец она взяла руну щита и увидела, что это не щит, а олень, — он фыркал, закидывая голову, и смотрел на нее влажными глазами. Он тоже вздрогнул и исчез в темноте, будто в чаще леса.

Ее подташнивало, что-то в горле мешало дышать. Тяжелый порыв ветра ударил ей в висок, и она упала на спину. Ее окутало теплом, и она поняла, что оказалась в воде. Ей хотелось поскорее убрать то, что давило на шею, но руки ее были чем-то заняты. В голове будто раздавались удары, рот и нос заливало водой, но интуиция подсказывала, что ей хотя бы несколько мгновений нужно не отпускать то, что она держала в руках. Это было что-то живое.

Она ударилась головой о воду и ушла вниз — или ей так показалось. Больше не было ни света, ни воздуха, только наполнивший пещеру крик. Он исходил из того, что было в ее руках. Тола вынырнула, чтобы вдохнуть воздух, и выпустила то, что держала, а потом снова ушла под воду. Она уже не понимала, где низ, а где верх, где вода, а где воздух. Она чувствовала, как внутри завывала, дрожала, сотрясалась темная руна, призывая кого-то. Ей отвечал, причитая, другой голос, от которого, казалось, ее кости дробились в порошок.

Вокруг нее вихрем образов и звуков бурлил источник. Она увидела пустынный остров, серое небо, зеленый мох. Под мхом что-то лежало. Сокровище? Руна, взятая у Стилианы, вспыхнула и засияла. Это было не сокровище, а наследие.

Отдавшись воображению, Тола принялась копать землю ногтями, разрывая траву и почву, вгрызаясь глубже и глубже. Она не знала, что ищет, но чувствовала, что найти то, что здесь зарыто, было важнее всего на свете. За ней уже выросли горы земли. Она продолжала копать, пока не наткнулась на деревянный выступ фигуры. Она стала разрывать землю вокруг дерева, обнажая ее все больше и больше, пока не увидела, что это фигура на носу корабля, голова ворона с вырезанными на ней рунами. Она сосчитала их. Двадцать четыре. Небо почернело, солнце горело на горизонте, как раскаленный кусок металла на наковальне. Руны отразили красный свет и засияли, словно выплавленные из золота.

Кто-то был здесь похоронен. Ее отец рассказывал о королях, которые отправлялись в загробную жизнь на горящих кораблях или были похоронены прямо в них, часто вместе со слугами, чтобы те сопровождали их в путешествие в страну богов.

Испуганная, она отступила от могилы. Земля в ее руках была влажной от крови.

— Где я?

— В кипящем источнике, в котором берут начало все холодные реки мира.

— Я на острове.

— Ты у могилы.

Тола посмотрела вниз и поняла — то, что она приняла за нос корабля, было головой огромного черного ворона. Он рвался и каркал, пытаясь выбраться из земли, но не мог. Из его клюва капала кровь.

Тола хотела помочь ему и ринулась вперед, чтобы выкопать птицу из земли, но та, каркая и гневно глядя на нее, стала клевать ее. Она не даст себя освободить, и это ужасное карканье не стихнет. Готовая сделать что угодно, лишь бы ворон умолк, Тола взяла пригоршню земли и бросила в выкопанную ею же яму, затем стала бросать и сталкивать вниз груды земли, желая заставить птицу замолчать. И тут она почувствовала, как дрожит земля.

— Что это?

— Кладбище богов, там лежат их древние кости.

Чей это голос? Женский. Это источник говорит с ней?

Она продолжала бросать землю на голову кричащей птицы.

— Отпусти меня, — говорила она. — Отпусти.

В один миг она стала птицей, в агонии наблюдающей за тем, как на голову ей сыплются огромные комья земли, и ощутила дуновение ветра. Свет пропал, словно великан споткнулся и выронил фонарь: вспышка, а потом темнота.

Ее держали чьи-то руки, и она инстинктивно боролась, стараясь высвободиться. Она увидела свет, затем взмах кинжала. Шею больше ничего не сжимало, под коленями скрипел песок вперемешку с гравием. Кто-то вытаскивал ее наружу. Она пыталась биться и сопротивляться, но слышала лишь свое дыхание, шумное, как мех кузнеца.

— Кто это? Кто это?

— Руны не идут к убийце. Они летят к тому, кто любит.

Вопрос не шел с ее губ, хотя руна внутри дрожала и всхлипывала. Она почувствовала ее одиночество, ее глубокое, как жажда, желание.

Она беспорядочно била в воде руками и ногами. Кто-то тащил ее вверх по туннелю с невероятной силой и скоростью. Стены царапали ей спину, сдирали кожу с рук.

С нее были сняты одежды. Повинуясь инстинкту, Тола продолжала сопротивляться. Она все еще не могла возвратиться к ужасам теперешнего мира с его ежедневными убийствами и насилием, ее душа по-прежнему была во власти дрожащей руны, которая скулила и молила, как пес у городских ворот.

Кто-то усадил ее, через голову надел рубашку, подняв ее руки, — так мать одевает сопротивляющегося ребенка. На ноги ей надели рейтузы, укутали в длинную шубу.

— Все в порядке, — сказал какой-то мужчина по-норвежски. — С тобой все хорошо.

— Кто это? — Она услышала другой голос, тоже мужской, но моложе.

— Тот, кто может мне помочь. Теперь нам надо вывести ее.

Ее поставили на ноги, провели сквозь черноту ночи, чуть разбавленную серебряным светом луны, и она вновь оказалась в разграбленной церкви. Снаружи слышались голоса, топот, но вместе с ними отзвуки бедствий: тоска по милой Аеве, умершей в родах вместе с малышом; эхо криков ее мужа — тогда на верхнем поле бык припер Бруни к стене и сломал ему ногу. Говорили, что его крики были слышны в соседней долине. Нога загноилась, и она осталась вдовой.

Тола очнулась.

— Нас нашли, — сказала она.

Ее снова толкнули к стене, за один из боковых алтарей. Тут была беспросветная тьма, но державший ее человек безошибочно двигался вперед, таща ее за собой.

— Они нас найдут? — раздался более молодой голос.

— Чшш!

Она услышала, как открылись двери церкви и вошло что-то большое, основательное, ищущее.

Это был человек, присутствие которого она чувствовала в долине, — тот, что наводил ужас на деревенских жителей.

Послышался отрывистый приказ по-норманнски. Не нужно было знать язык, чтобы понять смысл сказанного. В ее голове возник образ горящего факела. Он велел принести свет.

Глава двадцать четвертая

Волчья клетка

Человек, охраняющий вход в туннель, умер быстро, обыденно — закинулась назад голова и сломалась шея, пальцы Луиса рассекли мягкую кожу легко, словно у рыбы, которую готовят к ужину, отделились друг от друга позвонки.

До этого момента и после него, находясь во власти волчьего камня, Луис часто думал о происходившем вокруг кошмаре. Кровь, которой пахнет говяжья солонина, хруст отламываемой куриной ножки, напоминающий короткий выдох умирающего человека, — казалось, он пытался сказать что-то важное и значительное, не смиряясь с тем, что судьба отказала ему даже в этом. Он не перестанет думать об этих ужасах, но вместе с ними — и о менее важном, пустячном, о том, что притаилось в уголках его сна, как сквозняк у камина: ужас от того, что все это больше не кажется ему ужасным.

До этого момента и после него он будет думать о словах апостола Павла в его послании к Тимофею: «Меня, который прежде был хулитель, и гонитель, и обидчик, но помилован потому, что так поступал по неведению, в неверии»[9]. И не знать, распространится ли милость на человека, который пошел иным путем — отринул знание и веру, опустившись до уровня скота.

Отрывая смертную душу Дири от его тела, он ни о чем не думал и не испытывал никакого ужаса. Человек противостоял ему. И был побежден. Когда он прыгнул в туннель под плитой, Дири остался всего лишь привкусом крови на его губах — нектаром, от которого напряглось и зазвенело все его тело, выжигая человеческую муть, приглушавшую его ощущения.

Он ничего не видел, но это не имело значения. Вода была впереди — он чувствовал ее, как и людей тоже. За собой он слышал голоса Гилфы и Фрейдис.

Туннель был низким — он касался потолка головой, хотя и передвигался на четвереньках. Впрочем, даже не касаясь стен, он знал бы его размеры. Здесь пахло, как пахнет в узком проходе, — сжатый воздух имел душный привкус. Спускаясь, он слышал, как, воркуя, звала его руна, цепляла, влекла к себе.

Ему пришлось ползти. Влажная земля источала острый запах: в ней было много костей, повсюду гнили сокровища. Он испытывал сильное желание раскопать ее или вгрызться в стену, но сдержался и не последовал ему.

Он знал, что должен снова надеть камень, как пьянчужка, выпивший уже шесть стаканов, знает, что ему пора остановиться. Но он не хотел. Луис на миг остановился и сел, забыв о цели. Он размышлял о том, почему сейчас не наслаждается в усыпальнице сочным блюдом, которое сам себе приготовил.

Что-то шмыгнуло в темноте, спасаясь от волны страха, которую он гнал перед собой. Руны. Он не мог их разорвать, не мог убить. Почему они его боятся? Человеческие мысли, словно путеводная звезда, уводили его от тьмы волчьего духа.

«Смысл не в том, чтобы хотеть сделать, а в том, чтобы сделать». Голос, звучавший в его голове, был не его голосом. А чьим же? Его учителя в Руане? У этого человека было имя, и он имел для него большое значение, хотя теперь Луис не мог вспомнить ни то, как его звали, ни о том, какое влияние он на него оказывал.

Кто-то там, впереди, был в отчаянии. Губы Луиса увлажнила слюна, тело напряглось от жадного возбуждения, которое возрастало, эхом отражая панический страх, пульсирующий и бьющийся перед ним в темноте. Там была воющая, крадущаяся, зовущая руна из его снов, но с ней что-то происходило. Запахи сказали ему все, что он хотел знать. Две женщины, источающие запах пота и страха, такого прекрасного и влекущего, что у него заныли зубы. Ты не должен хотеть это сделать, ты просто должен это сделать. Хотеть — это огонь и тепло очага. Делать — это холодная ночь, наполненная болезненным долгом.

Его пальцы зашевелились на шее, на грудь упало что-то тяжелое. Он снова обвязал вокруг шеи камень и, как будто пройдя через дверь, ступил из света в темноту. Теперь он не мог ни видеть, ни слышать. Воздух не был спертым, земля не была наполнена сладковатым запахом разложения. Луис почувствовал беспокойство — но не страх, потому что за все эти годы в нем пропал всякий страх смерти, который он когда-либо переживал. Он должен найти своего убийцу, должен защитить его.

Он на ощупь двигался по туннелю, задевая локтями стены, ударяясь головой о потолок.

— Прости! Прости! — доносился до него женский голос. — Я должна. Я… — Женщина говорила по-гречески.

Фраза оборвалась. Раздался пронзительный крик, отдавшись эхом где-то рядом. Вслед за ним послышались вопли, всплеск и хлопки. Луис прыгнул, пол ушел из-под ног, и он тяжело упал в воду. Он слепо нырнул навстречу шуму, крикам и всплескам, рыданиям и мольбам — туда, откуда, как ему казалось, все это исходило. Пещера была маленькой, голоса громкими, эхо заполнило все пространство. Он протянул руки, но наткнулся на стену.

— Они уходят. Где они? Они уходят.

Стилиана. Ее голос звучал прямо за его спиной. Кто-то ударил его, он схватил его за руку, затем за туловище. Чьи-то пальцы с бешеной злобой вцепились в него, царапая кожу, и он, отчаянно защищаясь, стал толкать и бить напавшего. Ему нужно было найти девушку-убийцу. Он был уверен, что она где-то здесь, но с камнем на шее не мог определить, где именно. В то же время Луис понимал, что встретиться со Стилианой, когда волк свободно гуляет в лесу его души, — это большой риск: он может убить ее, высвободить ее руны, приблизить возрождение бога, а этого нельзя допустить. Если Один вернется, история может повториться, — и тогда бедствия и гибель будут продолжаться еще века и тысячелетия.

Даже бороться с ней ему нужно осторожно — если она упадет или потеряет сознание, она может умереть.

— Госпожа, я здесь. Я спасу вас от этой ужасной женщины. Где вы?

Стилиана вскрикнула и высвободилась. Он прыгнул за ней, хватая тьму. Здесь был кто-то еще, больше, чем миниатюрная Стилиана. Он уже держал ее в руках, а потом потерял. Она исчезла. Рядом никого не было. Он снял с шеи камень.

Вспыхнул свет, и он увидел руны, мерцающие в воздухе, словно луна на поверхности воды. Бассейн был наполнен теперь не водой, а каскадом звезд. Когда в нем проснулся волк, руны вскрикнули и задрожали, улетая прочь. Камень на бечевке был дырой, темной сферой в его руке.

Девушка, вся в сверкающей влаге, сияла в лунном свете. Жидкость на ее коже влекла его, вызывая сильный интерес, — вода камня, соли, железа, которую называют кровью и которую так приятно лакать. Она его не видела, но что-то было у нее на шее.

Его душа была песком, гравием, но таким, который плавят кузнецы, она — металлом, плавящимся в нем. Они выражали друг друга, не существуя, не имея смысла по отдельности. В такой воде он был раньше, с другой женщиной, которую ему хотелось бы видеть живой вместо себя.

Луис вынул нож и перерезал бечевку на ее шее, и она всем телом, хрипя и захлебываясь, упала ему на руки. Он помнил женщину в воде сто лет назад. Эти плечи были другими, руки не тонкими, как у принцессы, а крепкими от многих лет тяжелого труда — они доили коров, носили воду, ухаживали за поросятами, надевали на шею быку тяжелое ярмо. Однако это была она. Девушка, умершая, чтобы спасти его, и возродившаяся, потому что ее прокляли норны.

Он не помнил ее за столом, лишь отрывочно помнил ее в их постели. Но он хорошо помнил ее в Источнике Мимира под Константинополем, в том источнике, цветке знания, который питал весь мир.

— Не умирай, Беатрис. Не умирай!

— Видишь мою кровь в воде? Это лента света, которая вытащила тебя назад из царства богов, — сказала она.

Теперь это воспоминание о ней было лептой, которая вытащила его из пасти внутреннего волка. Он — Луис из Нормандии, бывший квестор священного двора византийской империи, раньше — муж Беатрис Нормандской, ученый и отец, мастер пера и пергаментного свитка.

Он поднял ее на выступ. Девушка молчала. Он наткнулся на кого-то еще. Это была женщина — не слепая, но не видящая его: она всматривалась в воду, не замечая ничего вокруг. Его волчья сущность имела способность, незнакомую людям, — определять направление внимания. Не думая, он мог определить, видит его человек или нет. Взгляд Фрейдис в воде был сфокусирован, как солнечные лучи, проходящие через лупу. Он двинулся вверх по туннелю на запах крови варягов.

— Сэр, помогите мне, кажется, они идут за нами. Там голоса.

Это был Гилфа, его тревожный шепот. Его страх шипел и брызгал, словно бекон, который жарят на сковородке. Луису хотелось проглотить его, почувствовать, как жир страха смазывает его зубы.

— Я должен поднять эту женщину. Потяни ее вверх, — сказал он.

— Мы погибнем, сэр. Нам надо бежать.

В его голове пронеслась мысль: «Тебе надо бежать. Хорошо бы услышать удаляющийся топот твоих ног, неуверенный, спотыкающийся бег по скользким ступеням, поймать тебя и увидеть, как стынут под холодным звездным небом твои внутренности».

— Гилфа, это царство смерти. Ты обитаешь в его залах. Пытаясь убежать от судьбы, ты только ускоришь ее. Тяни эту женщину вверх.

Луис поднял девушку над головой. Она была легкой, а у него была волчья сила. Гилфа наклонился и стал тянуть ее вверх за рубашку, а Луис подталкивал снизу. Потом Луис поднялся по веревке.

В тусклом свете он увидел, как пар от его замерзающего дыхания затуманивает воздух. Девушка умрет, если останется в мокрой одежде. Она хрипела и учащенно дышала. Нет смысла просить ее дышать тише, эти хрипы и всхлипывания свидетельствовали о борьбе со смертью. Он снял одежду с викинга. Сейчас не время. Сейчас не время — это говорил Гилфа.

— Спрячься за могилой. Если они спустятся сюда, ударишь им в спину.

— А если их будет много?

— Если их будет много, ты умрешь смертью храбрых. Я расскажу историю о тебе.

— А ты будешь жить?

Он не ответил. Одежды варяга висели на девушке нелепым мешком, но они были сухими. Она попыталась сопротивляться, не поняв его намерений, но он успокоил ее, заговорив с ней по-норманнски и по-норвежски. «Я твой друг. Винр. Винр».

Голоса и шаги раздавались вдалеке, где-то у входа в туннель. От возбуждения его рот наполнился слюной, по коже побежали мурашки. Нет. Он не сможет одолеть весь отряд. А что, если она умрет? Он поднял свой изогнутый меч. Из темноты доносились голоса норманнов.

— Кто здесь?

Девушка тяжело дышала и кашляла.

— Заткнись! — сказал Гилфа, хватая ее за край шерстяного плаща.

— Кто здесь?

— Разве нельзя человеку вынуть свой конец, чтобы ему не учинили допрос? — закричал Луис в ответ норманнам.

— У тебя там женщина? Дай и нам разок, когда закончишь. Роберт только что убил нашу последнюю, и мой конец примерз от этого собачьего холода.

— Эта моя. Найди себе другую.

— Не жадничай, сынок.

Девушка справилась с собой и затихла. Глаза ее были полны страха. Луис отвел ее в тень усыпальницы. Гилфа поспешил за ними.

Тяжело ступая и звеня кольчугами, словно они несли мешки с монетами, вошли трое норманнов.

— Где ты?

Дыхание Гилфы показалось Луису слишком шумным. Мальчишка пытался дышать ровнее, но от этого сопел еще громче. Убить его? Нет, чересчур много возни. Отдать его норманнам, вытолкнуть отсюда: роль самого слабого — умереть ради остальных. Нет.

— Как тебя зовут? Ну, сынок, это не смешно. Сегодня ночью, кажется, все тролли вокруг нас бродят.

В лунном свете, который пробивался сквозь дыру в крыше, Луис смутно различал их фигуры. Их головы были едва освещены, так что создавалось впечатление, будто они плавают в сумраке, отделенные от тел.

— Мы не уйдем отсюда, пока не найдем тебя. Женщина может знать что-то важное об этих взбунтовавшихся ублюдках, которые недавно тут были.

— И мы должны вытрахать это из нее.

Раздался короткий хриплый смешок. Одному из них это показалось забавным.

— Зажги факел.

Чья-то возня и проклятия. Стукнул о сталь кремень, высекая искры, чудовищно яркие на фоне непроглядной тьмы. Затем загорелся факел, и языки мерцающего света стали лизать темные тени.

— Я вижу, кто ты, — сказала она по-норвежски с сильным акцентом, шепча ему в самое ухо.

Он зажал ей рог рукой и подумал, каково было бы схватить ее зубами за шею, словно теленка.

Она убрала его руку.

— Здесь! — громко произнесла она.

Факел прочертил в черноте огненные линии, мужчины закричали:

— Где ты?

— Сука! — воскликнул Гилфа, и Луис ощутил хлынувшую от мальчишки волну ярости — гот наверняка убил бы ее, если бы она не была под его защитой.

Девушка встала.

— Здесь! — хрипло повторила она.

Теперь они увидели ее и, едва различимые за факелом, стали подходить ближе, переговариваясь.

— Что происходит?

— Командир, вы по-прежнему хотите ее?

— Меня она что-то совсем не привлекает.

Девушка снова заговорила на родном языке, выплевывая слова, словно желчь.

Один из солдат шагнул вперед и толкнул ее. Она ударила его в переносицу. Он занес руку. Что случилось потом, Луис осознал не сразу. Много позже Гилфа сказал ему, что норманны умерли быстро.

Луис ничего не понимал, пока не оказался на одном из обезглавленных трупов с красными от крови руками. При этом он выкрикивал какие-то слова, путаные фразы, издавал звериные звуки.

— Я убиваю! Все вы есть мясо! Это цель смерти! Зубы убивают! Идите сюда, больше людей, больше… Подойдите, и мы умрем. Я волк, я волчье око! Камень, камень… Обрати этого волка в камень!

Мысли его заволокло кровавым туманом, а его слова произвели ужасное действие, как будто с силой захлопнулась дверь, закрыв от взора весь свет. На его губах была кровь, и он хотел еще крови. Он бил и кромсал, останавливаясь, чтобы посмотреть, как отрывается от кости последняя белая тугая нить сухожилия.

— О Господи, спаси мою душу! — Это было не мясо, не пенистый напиток, так славно утоляющий жажду, а человеческая плоть и кровь.

Подкравшись, Гилфа повесил камень ему на шею и туго завязал бечевку.

Гилфа?

Мальчик перекрестился, бормоча обеты Христу, Тору, эльфам долин и христианским святым.

— Спасибо…

Кровавое месиво у его ног больше не возбуждало. Он сожрал слишком много человеческой плоти, эхо разожгло в нем волчий аппетит. Наверное, у него пропало желание снова привязать на шею камень. Но он все еще чувствовав себя на самом краю скалы, и только один камень удерживал его от падения. Теперь камень нельзя снимать, даже ненадолго. Ему понадобится целая неделя, а может, и месяц, чтобы волк в нем успокоился и он мог рискнуть.

Факел угасал на полу. Снаружи слышались голоса, много голосов.

— Где девушка? — спросил Луис.

— Сбежала.

Луис встал на ноги. Дверь церкви со стуком распахнулась. Казалось, будто на пороге стоял сам дух огня, так много факелов там было.

— Мятежники где-то здесь, парни, — сказал Луис. — Посмотрите, что они сделали. Найдем их, пока не ушли!

— Бог мой, гляньте на него. Ты весь в крови, приятель.

— Они были здесь. Мы с моим слугой выбили их отсюда. Десять человек.

Это была промашка. Он плохо соображал, его мозг, казалось, хлюпал в голове, словно одежда в тазу. Это промашка, Луис, это не сработает. Не сработало.

— Я не видел тут десяти.

— Стой, — произнес кто-то. — Я тебя знаю. Ты — тот самый трус с Севера. Луис, который слишком важничал. Герцог хочет видеть твои яйца на блюде. Что ты тут делал?

Луис коснулся камня. Он не может его снять, но если не снимет, ему не удастся уйти.

— Взять его! Взять обоих!

Норманны подошли ближе, и Луис понял, что пропал.

Глава двадцать пятая

Берег мертвых

Яркий свет луны, черная гора на фоне звездного неба. Стилиана шла по мерцающему берегу моря, в котором отражалось лунное сияние.

— Где я?

Повсюду вдоль кромки воды она видела блестящие черные фигуры, омываемые тихими волнами прибоя. Сначала она приняла их за тюленей, но это были не тюлени. Она знала, что это. Что? Она не могла сказать, но знала. Когда ее мысли успокоятся, она назовет их имя.

— Я далеко от солнца, — произнесла она.

В одном месте, где берег сковало древним холодом, под ее ногами захрустел лед. На миг она испугалась, вспомнив рассказы варягов о белых северных медведях. Один из ее охранников в Константинополе носил белую шкуру, а на его голове красовалась голова медведя. Шкура была огромной, и варяг говорил, что она стоила ему двоих друзей и одной руки.

Потом под ее ногами заскрипел песок. Она шла по пляжу. Нет. Не может быть. Земля мертвых?

Может быть, здесь ее встретит богиня Геката? Стилиана прислушалась, пытаясь различить лай собак, которые, возможно, сопровождают ее. Нет, их не было.

Берег постепенно поднимался, уступая место блестящей черной траве с большими острыми лезвиями, доходящими до лодыжки. Затем показались деревья. Не одинокие восточные кедры и не английская чащоба. Эти деревья стояли в дальнем сумраке, ровные, как колонны церкви. Она даже не представляла, что в темноте можно различить так много оттенков, над деревьями возвышалась гора, но Стилиана не видела ее вершины. Ночь была ясная, и она ушла уже слишком далеко.

— Я была в другом месте.

В неподвижном воздухе ее голос прозвучал безжизненно и плоско. Океан, накатываясь, лизал волнами берег, но больше никаких звуков не было — ни стрекота насекомых, ни криков совы.

— Она меня утопила. — Стилиана почти была готова к тому, что кто-то ответит ей, выйдет из тьмы и скажет: «Нет. Ты не мертва. Это подземный сад, разбитый монахами согласно древней мудрости. Здесь нечего бояться. Смотри, за тобой ступени. Если хочешь, возвращайся назад, к свету». Но никто ничего не сказал.

Стилиана направилась к небольшому холму, у подножия которого росли деревья. Не имея другой цели, она шла к нему, надеясь, что с его вершины сможет оглядеться и понять, что ей делать. Трава была мокрой от росы, и в ней отражался лунный свет, что делало равнину похожей на звездное поле.

Вскоре она догадалась, что это не холм, а высокое здание, напоминающее огромный зал. Подойдя, она увидела, что оно покрыто крошечными щетинками, а затем, приглядевшись, поняла, что это маленькие, сплетенные между собой змеи с выцветшими головками. Челюсти их были открыты, словно они собирались ожить и схватить первого, кто к ним подойдет.

Первый раз в жизни она испугалась. И посмотрела на руны. Но их не было.

Она и раньше бывала в царстве богов, но сейчас все выглядело иначе, не так, как отложилось в памяти. Стилиана вспомнила рычание волка, стоявшего на черной скале, где его привязали боги. Он здесь? Опустошил ли он ту землю, как и эту? Если такова смерть, то она правильно делала, что сражалась с ней. Зал наполнял ее ужасом, но если это — земля мертвых, то может ли она умереть еще раз?

Стилиана поискала дверь, но не нашла. Она обошла здание кругом, а потом еще раз. Когда она обходила его в третий раз, то увидела у двери женщину, сидящую на низком табурете, такой же табурет стоял рядом. Теперь из трубы шел дым, а внутри был виден свет. У женщины в руках был небольшой нож, которым она нарезала репу и бросала кусочки на блюдо. Ее руки двигались быстро, кусочки падали с ножа, но ни одного не было на блюде. Стилиана заметила, что одна рука — гладкая, бледная, как у молодой девушки, а другая — изъеденная гнилью, но она не могла сказать, какая из них живая, а какая мертвая. Лицо женщины было юным, прекрасным и одновременно разлагающимся, так что на один миг Стилиане показалось, что она смотрит в лицо молодой девушки и одновременно в лицо уже давно умершей женщины.

— Леди Геката.

Госпожа промолчала в ответ, только жестом указала на стул рядом с собой. В тусклом свете лицо ее менялось. Это должна была быть Геката, богиня лунного света и преисподней, дева, мать, старуха.

— Я заколола для тебя черного ягненка. Я шла по пустынным холмам под холодной луной. На перекрестке дорог я принесла тебе жертву и произнесла твое имя, — сказала Стилиана.

Госпожа разрезала еще одну репу, ее куски упали на блюдо и тут же исчезли.

— Боги имеют много имен, — произнесла она, не глядя на гостью.

— Какие имена у тебя?

Госпожа пожала плечами и махнула рукой, указав вдаль, словно говоря: «Эти».

— Не с этим вопросом ты пришла к источнику. — Голос госпожи был сухим, как городская пыль.

— Ты — смерть.

Женщина рассмеялась.

— Нет. Сядь.

— Где мы?

— Настронд. Берег мертвых. Сюда попадают умершие в воде.

— Так я мертва.

Женщина пожала плечами.

— Ты колдунья. Хотя думаю, что ты утратила свое колдовство.

— Оно здесь? Мои руны здесь?

— Нет. Но я могу показать тебе, где они.

— Как это мне поможет?

— Я не помощник, моя леди.

Женщина поднялась и пошла, Стилиана последовала за ней. Луна бродила по небу, прячась за горизонтом и появляясь вновь, раздуваясь до вспухшего лица и убывая до лезвия ножа, которым отделяют мясо от костей. В лесах были люди, мертвые тела, наполовину ушедшие в почву и перегной. На их телах были гниль и пятна разложения, но их глаза следили за ней, пока она шла.

Они брели долго и наконец оказались в болотистой местности; все это время царила ночь и ее не сменяло утро. Обе женщины продолжали идти вперед — вода доходила до лодыжек, до бедер, а потом Стилиана была в ней уже по пояс. Из темной воды, полной тины, в некоторых местах, где дно было достаточно высоко, поднимались прямые стволы деревьев.

— Это источник.

— Да, это и есть источник.

— Какой он?

— Каждый источник имеет свои особенности. Иногда он является выражением другого источника. Этот, например, питает реки в земле мертвых.

— А что в нем?

— Умерший бог, который снова оживет.

— Если он будет жить, я умру.

— У тебя больше нет рун. Ты все равно умрешь. Я встречу тебя на этой земле.

— Что он хочет?

— Посмотри в воду.

Стилиана посмотрела вниз и увидела в воде что-то темное. Это был человек — почерневшее тело, скрытое трясиной, белые волосы, торчавшие в стороны, словно корни какого-то увядшего растения. Даже мертвое, его лицо хранило выражение невообразимой свирепости.

— Чего он хочет? — Этот вопрос казался ей важнее всего на свете.

— Он хочет, чтобы я отпустила его.

— Он мертв?

— Да, иначе вряд ли он был бы здесь.

— Как же можно отпустить его, если он мертв?

— Боги умирают и возрождаются вновь. Его магия действует даже сейчас. Возможно, именно поэтому ты здесь.

— Он хочет, чтобы я отдала свою жизнь за него?

— Он хочет жизнь. Смерть за жизнь. Здесь не признают другой платы. Ты должна отдать то, что больше всего не хочешь терять. Именно это и называется жертвой.

Стилиана бросилась в воду, ее пальцы искали тело. Она нащупала жесткую кожу, мускулистую руку. Он был холоден, и тело его было твердым, как мореный дуб. Она потянула его вверх, потом еще раз, и еще. Тело всплыло на поверхность. Она думала, что на нее нахлынет откровение, что руны, завывая и звеня, заставят ее разум броситься навстречу безумию. Но этого не произошло. Она была обычной женщиной, которая стояла в холодной воде и держала в руках тело одноглазого старика. И она осознавала это как что-то всегда ей известное. Наверное, это не было даже откровением. Получив назад ее руны, бог возродился бы на земле, чтобы снова быть убитым волком. И в момент, когда душа бога разорвется в пасти волка, руны улетят. Некоторые полетят прочь, некоторые вернутся к ней, как это было раньше. У бога что-то есть для нее. В его пустой глазнице она заметила камень цвета крови, размером с глаз, которого он лишился. Она вынула камень и подняла вверх, к луне. Он блеснул рубиновым светом. На нем было что-то высечено, и по ее руке пробежали мурашки, а в голове пронеслась мысль: «Дар бога. Руна». Не внутри нее, не подчиняющаяся ей по одному ее слову, но, несомненно, руна, заключенная в камне.

— Я вызволю тебя из воды, — сказала она богу.

Ей надо было сделать то, против него она боролась многие годы. Призвать носителей рун и умертвить их. Двадцать четыре нужно принести в жертву богу, отправить в Хель ради его возрождения на земле смертных, чтобы быть убитым волком. Она не могла удержать все эти руны, это грозило смертью ей самой. Она отпустила их от себя, и они унеслись, как песчаная пыль пустыни в остывающем воздухе.

Но девушка выскользнула из ее рук — возможно, она жива и сама убьет волка. Если это случится, будет несчастье. Если Одину суждено возродиться, то он не будет убит и его руны не рассеются. Что же тогда? Что бы ни было, ей не будет больше места в мире.

Она разжала пальцы, отпустила бога, скользнувшего в воду, и почувствовала глухой удар в шею. Темное дерево затуманилось и пропало в воде. Оно было темным и холодным, и в голове Стилианы еще звенел голос богини:

— Ты должна отдать то, что больше всего не хочешь терять.

Она услышала голос: «Моя любовь!» — и ее вытащили из воды.

Глава двадцать шестая

Слабость человеческая

Луис должен быть сдаться норманнам. Ему удалось усмирить своего напившегося крови волка, но он чувствовал, как тот едва слышно шевелится внутри него, ухмыляясь и выжидая, чтобы устроить пир на костях его человечности.

— Нет необходимости тащить меня. Я не боюсь Жируа и охотно встречусь с ним лицом к лицу.

Но слова были бесполезны, пять или шесть человек накинулись на него, схватили за руки и ноги, подняли его вверх. Он потерял из виду Гилфу, почувствовал, как его меч отцепили, с ног сорвали башмаки. Три тяжелых удара в глаз отдались ужасной болью. Они срывали с него одежду, грабили, пользуясь случаем.

Он не боялся потерять свою тонкую рубаху, плащ, штаны и даже чулки — но он боялся, что с него сорвут камень. Тяжесть крови в голове потянет его вниз, возвращая назад. Но они, разумеется, не интересовались камнем. Кому нужен обычный голыш на бечевке, когда есть тонкие перчатки, золотое кольцо, кошель, полный монет?

Освещая дорогу факелами, они уносили его из церкви, словно добычу. Ночь была полна воспоминаний. Святая София, величайший собор Константинополя, ее сверкающее золото, множество людей, лица которых обращены к плитам, словно они молящиеся сарацины, но мертвые все до единого человека. Он увидел плоский широкий остров, храм, охваченный пламенем. Он никогда там не был, но эти картины возникали в его памяти так же ясно, как воспоминание о ого последнем ужине.

Они вытащили его на морозный воздух, ударили факелом, и он закричал от боли. Еще и еще удар.

— Оставь его, Ричард. Жируа захочет, чтобы он был в состоянии говорить.

Поднимаясь к уцелевшим домам, они устали нести его и, опустив на землю, стали пинать. У него перехватило дыхание от ударов башмаков. Спотыкаясь, он побрел вперед, подталкиваемый в спину. Холод обжигал ступни, пот недавней битвы замерзал на теле. Вперед и вперед, по стылым улицам, на гору.

Наконец они остановились у одного из нетронутых строений, по-прежнему крепко держа его, чтобы он не убежал.

— Эй, Жируа! Выйди и посмотри, что у нас есть для тебя!

Дверь дома распахнулась, и на фоне освещенного огнем прямоугольника показалось крупное тело Жируа.

— Если это англичанин, убейте его.

— Это чужестранец, мы нашли его в церкви.

Жируа вышел из дома и подошел к Луису, вытянув шею, словно пес, учуявший след.

— Изменник! Ты должен мне пленника, чужестранец! Как ты собираешься заплатить? Кажется, ты не слишком процветаешь с тех пор, как ушел от нас.

От холода Луис едва мог собраться с мыслями. Он не позволит им убить себя, чтобы возродиться и, возможно, не знать, что его ждет; повзрослеть и вновь понять, что время для него остановилось; чтобы пережить родителей, братьев, любимых и наблюдать их старость и смерть; чуять за спиной звериный рык и видеть, как волк пробивается сквозь его сны, втягивая смерть в свою пасть.

— Надо было давно это сделать, — сказал Жируа. — Нельзя брать с собой чужака. Это приносит несчастье, и потом, как видно, ему нельзя доверять. Ты убил Жервеза, так?

Луис промолчал. Даже если бы он захотел ответить, это было невозможно. От холода его зубы и челюсти крепко сжались, язык онемел.

— Ты слишком труслив, чтобы это признать. Тот ленивый мальчишка, в которого ты влюбился, точно не мог это сделать.

— Он был с ним, сэр, но засранец ускользнул от нас. Наши люди ищут его.

Жируа фыркнул, и пар из его ноздрей, да еще на фоне огня за спиной, делал норманна похожим на дракона перед пещерой сокровищ.

— Он не переживет эту ночь, если его не будет греть вот это.

Жируа наклонился к Луису и взял в руку волчий камень. Луис посмотрел вниз, на руку Жируа. Ему он казался совсем не камнем, а плотной темной сферой, привязанной к шее.

Жируа поднял его вверх, оторвав от груди пленника. В то же мгновение Луиса обдало волной ночных запахов — свиные кости, поджаренные на огне в особняке, бекон в дыхании Жируа, одежда солдат, загрязнившаяся от долгого похода, лошадиный и людской пот, известняковая почва и пепел, скотный двор и конная дорога. Волк внутри зашевелился, и державший камень человек, отпрыгнув, упал на землю, когда Луис зарычал, щелкнув зубами у его лица.

Рыцарь, испугавшись, выпустил камень, и Луиса вновь окутало туманом человеческих ощущений. Холодная земля жгла ноги, боль отдавалась в животе.

— Вы посмотрите на него, — сказал Жируа, — он же дикий. Он убил бы всех нас, если бы мог. За убийство возможно только одно наказание. Отнесите его к реке.

Луис, упав на землю, сначала не понял, что его ударили, и лишь спустя мгновение увидел, как подогнулись ноги, и почувствовал боль в спине. Перевернувшись, он уставился на занесенный над ним тупой конец копья. Он свернулся, чтобы прикрыться, и ощутил еще один удар по ребрам.

— Хватит, — сказал Жируа. — Неповиновение не обеспечивает легкую смерть. Отнесите его к воде.

Они установили недалеко от моста столб и подвесили на него Луиса. Туман рассеялся, розоватое солнце пятном взошло на стальном небе, но это было холодное солнце, не дающее тепла. День был безветренный, поверхность реки — серой и гладкой. Луис не чувствовал ни рук, связанных над толовой, ни замерзших ступней. На столбе, подвешенный так близко над ледяной водой, он не испытывал никаких ощущений — все его существование свелось к дыханию. Он отмечал каждый сделанный с болью вдох и выдох, пока его сознание не превратилось в маятник, качающийся от одной боли к другой.

Луис забыл, кто он и зачем он здесь, его разум затянуло льдом. Ему казалось, что он слышит Иисуса: тот говорил, что его страдания равносильны страданиям мучеников, что многие святые умерли более легкой смертью, но он, Луис, не святой и не мученик, он один из проклятых, для которых мучения плоти были лишь прелюдией к духовным пыткам. «Как ты оставил меня, так я оставлю тебя», — сказал Иисус. Это говорил Христос, светоч мира, знающий, что это такое — висеть и мучиться. Луису хотелось кричать, что он не оставил Иисуса, что он продолжает идти праведным путем, но за ним идет другой — мрачный спутник, от которого невозможно отделаться.

Эта мысль сменилась мыслью об Одине. Он пришел к нему, тоже висящий, и говорил с ним о рунах, о судьбе и древних договорах, которые нельзя нарушить. Он говорил ему, что страдания — это ворота, через которые можно войти в цветущий сад. Река текла к источнику, и источник вытекал из реки.

На груди Луиса висел камень, но руки были связаны, так что он не мог снять его, даже если бы захотел. Он был плитой на его могиле. Волк внутри смотрел холодными глазами. Он ждал.

«Сними камень, — казалось, говорил он. — Я не съем тебя, не причиню тебе вреда».

Но Луис не мог его снять, даже если бы хотел. Снять его означало просто выбрать другую смерть — забвение. Волк будет охотиться за девушкой и убьет ее, как он поступил в прошлой жизни. Нет. Что же тогда?

В миг озарения он понял свою ошибку. Он думал так, словно у него был выбор. Но веревки на руках и ногах лишили его выбора.

Его обжигал холод морозного дня. Он слышал насмешки и ощущал удары в лицо. Солдаты бросали в него снежки. Темнело, становилось еще холоднее. Он был сосулькой в пещере, водой, которая от холода стала камнем.

Иногда он видел лицо Жируа. У норманна на поясе висел меч Луиса, кривой лунный меч. Он был отравлен ведьмиными снами. Этим мечом можно было убить волка. А если попробовать договориться с Жируа? Нет. Это должна сделать та девушка. Или все начнется заново. Где она? Норманн направил острие меча в грудь Луису, словно предлагая убить его. Затем убрал меч.

— Я иду обедать, — сказал он, и слова его прозвучали ударами гонга в огромной пещере.

Может, он неправ. Может, образы, которые он видел в источнике много лет назад, были ошибкой. Может, он не возродится снова. Он умрет, перестанет мыслить и чувствовать, навечно станет камнем, а может, попадет на небеса. Наверное, он уже умер и это — Хель, где продолжаются его земные мучения.

Была ночь, и ледяная луна, большая и полная, смотрела на него сверху.

— Ты ничего не получил, — сказал кто-то рядом по-норвежски. — Ты ничего не получил. Он дает силу? Можно мне взять его, мой мертвец? Он не принес тебе удачи, но это символ нашего бога, и я хочу взять этот знак себе.

Луис не мог видеть человека, говорившего эти слова, даже не понимал, правда ли то, что он их слышит.

Человек снял камень с его шеи.

Все тело болело, от пальцев на ногах до ладоней, которые не настолько онемели, чтобы не обращать внимания на боль в неестественно вывернутых кистях. Слабый человек, не умеющий переносить боль, исчез, на его место пришел сильный волк. Он вскрикнул от боли, рванулся и скрутился в своих путах, но не смог их снять. А потом тот человек ушел.

Глава двадцать седьмая

Союз рун

— Все хорошо, все хорошо, ты на своем месте. Ты теперь со мной. Ты со мной.

Фрейдис прижимала Стилиану к себе, тихонько покачивая худенькое тело госпожи. Над ними кружились пять рун. Она видела их и чувствовала, что они тоже видят ее. Если бы только Стилиана могла очнуться и воспользоваться ими! Госпожа описала их ей, рассказала об их силе. Одна из них горела во тьме яростным наконечником стрелы. Леди нужно согреть.

— Проснись и призови свою магию, госпожа. Посмотри, здесь есть одна горящая. Я чувствую ее жар. Возьми ее себе, согрейся ее теплом.

Но Стилиана бесчувственно лежала в ее руках. Фрейдис увидела на ее шее черные синяки.

— Что они с тобой сделали? Мне надо было остаться с тобой и убить твоих врагов, когда они приблизились к тебе.

Фрейдис думала, что ее слезы высохли много лет назад, когда были убиты все ее родные, а она ушла с их убийцами. Она была практичной женщиной. Но теперь она снова плакала.

Она посмотрела вверх, на сияющие во тьме руны. Стены туннеля не были для них препятствием. Казалось, они свободно проходят сквозь них и даже берут у них силу. Одна из них оставляла на стене золотые швы своих контуров, настолько похожие на настоящее золото, что в другое время Фрейдис вернулась бы сюда с долотом. Та, что горела подобно огню — наконечник стрелы, — обращала камень стен в темное стекло.

Руна коня была лишь запахом, но таким явным, что он вызывал образ коня в ее голове. Руна-факел освещала проход. Она никогда раньше не видела магические символы Стилианы, хотя госпожа много раз рассказывала ей о них.

— Почему вы не идете к ней? Почему не разбудите ее? — вопрошала она.

Фрейдис повернулась к руне огня и сумела дотянуться до нее во тьме.

Та опустилась ей на руку, точнее, на руку опустился ее образ. Он горел на ладони, словно странный изогнутый меч человека-волка, яркий и теплый.

— Если бы ты могла ее согреть, — сказала Фрейдис. — Она — твоя госпожа. Оживи ее.

Тепло руны огня распространилось шире, и Фрейдис почувствовала, как согревается.

Это было очень приятное ощущение физического тепла, которое принесло с собой образы очага, лагеря, огня, отпугивающего волков и медведей, огня, на котором закипает вода и жарится пища.

Она немного посидела так, покачивая Стилиану. Ей хотелось уйти отсюда, унести свою госпожу из этого мрачного места, но убаюкивающее тепло украло у нее всю волю. Это было тепло постели в морозное утро, тепло объятий любимого.

Стилиана заворочалась.

— Госпожа.

— Фрейдис…

Стилиана обняла ее, прижавшись, как дитя, обнимающее мать в бурю.

— Госпожа, я пыталась оставаться вдали от вас, но меня что- то привело сюда.

— Почему, Фрейдис? Я скучала по тебе. Я думала, ты сбежала, и… бандиты сделали тебя их рабой.

— Я никогда не ушла бы от вас, Леди перекрестков, Леди благословения и изобилия.

Фрейдис повторила несколько слов из молитвы Стилианы своей богине Гекате, затем прочитала молитву той, которую христиане называют Божьей Матерью и Девой Марией, и обратилась к норнам, богиням судьбы, почитаемым северянами.

— Но ты ушла, Беллона-воительница.

Стилиана когда-то говорила, что все женщины имеют божественную сущность и что Фрейдис, пусть она и необычная женщина, не была исключением. Беллона была богиней войны.

— Там произошла ошибка, — глухо произнесла Фрейдис. — В пустынном источнике. Случилось так, что руна вошла в меня.

— Что?

Стилиана перекрестилась, а потом трижды коснулась себя — плечо, плечо, голова Гекаты.

— И ты ушла, чтобы не вредить мне?

— Да. Я помогу вам выбраться и уйду.

Стилиана огляделась вокруг.

— Они исчезли.

— Что, госпожа?

— Руны. Моя магия. Мое бессмертие. Я их не вижу.

— Не будьте глупой, леди, они здесь. Они согревают и защищают нас. Разве вы их не видите?

— Я ничего не вижу.

— Тогда как же вы видите меня, если руна не освещает меня во тьме?

— Значит, они в источнике. Источник взял их. Он захватил руны. Мы должны освободить их. Если у тебя внутри есть руна, то призови с ее помощью остальные.

— Мне не нужно их звать. Они уже здесь. Смотрите, вот руна-копыто, вот светильник или очаг, а вот та, что обрамлена в золото. Они изумительны. И вы каждый день окружены ими?

Стилиана схватила Фрейдис за руку.

— Я вижу свет. Я чувствую тепло. Но я не вижу их.

Сверху послышался какой-то шум, затем проклятие и плач.

Кто-то тяжело упал в туннель.

— О Боже и боги, помогите мне.

Фрейдис обнажила свой нож. Для меча проход был слишком узким.

Они поползли по туннелю навстречу звукам.

— Не убивай меня!

Это был мальчишка, которого привел с собой человек-волк. Благодаря чутью воина Фрейдис мгновенно сообразила, что тут что-то не так.

— Что случилось?

— Женщина исчезла… Его взяли, и теперь норманны ищут меня.

— Говори потише. Твои завывания нам не помогут.

— Простите, простите.

Она повернулась к Стилиане:

— Леди, приглушите свет ваших магических светильников.

— Я не могу. Они не со мной.

— Вы не можете воспользоваться ими, чтобы одолеть этих людей?

— Может быть. Немного. Но их тут нет.

— Приглуши свет, ты, сука, или на наши головы сюда придет вся эта ублюдочная армия, — прошипел Гилфа.

Фрейдис взяла парня за рубаху и нежно произнесла:

— Еще раз оскорбишь леди, и я подарю ей твой язык.

Сверху послышался голос, судя по тону — вопрос.

Она услышала «нон», что должно было означать «нет», затем — удар и крик. Еще проклятия. Человек оступался в темноте. У них не было света.

И вновь донеслись какие-то слова.

— Они видят свет! — воскликнула Стилиана. — Он спросил: «Что это?»

— Хотела бы я, чтобы стало темно, — проговорила Фрейдис.

Свет потух, будто по команде.

Мальчишка дышал слишком шумно, хотя и пытался подавлять всхлипы. Она бы задушила его или убила ножом, если бы была уверена, что это будет бесшумно. Но она сомневалась, и поэтому он остался жив.

Они слышали, как наверху сновали люди. Найти факел и обнаружить дыру в полу — это всего лишь вопрос времени.

— Ты поможешь мне вылезти, — прошептала Фрейдис, обращаясь к мальчишке.

— Как? Нас найдут. Нас убьют. Господин Луис — лучший воин, которого я видел, а они легко взяли его.

— Меня они легко не возьмут, — заявила Фрейдис. — Помоги мне выбраться наверх.

Мальчик опустился на четвереньки, и она встала ему на спину сжимая в руке нож. Где-то слабо мерцал факел. Она не высовывала голову из ямы. Свет стал ярче. Послышались голоса. Она поняла, что они увидели дыру. Двое подошли ближе. Один ее не заметил, а другой, заглянув в яму, вскрикнул от удивления. Она сильно ударила его ножом в голень и оставила нож в ноге.

Мужчина снова закричал, теперь уже от боли, и попытался вытащить нож. Плохой воин. Сначала нужно позаботиться о враге, а потом о себе. Боль — это роскошь, которой он не стоит.

Выбравшись, Фрейдис выхватила из ножен свой меч и побежала. Факел упал на пол, по стенам бешено понеслись тени.

Четверо. Теперь уже трое — она сделала бросок в сторону человека с раненой ногой. Если она выживет в этом бою, то сможет гордиться, что выполнила свой долг, подала пример другим воинам. Тогда она сможет сказать: «Он не носил шлема, на нем был только шлем крови» или: «Коготку хотелось полакомиться, невозможно было оторвать его от пиршества». Она могла подать это, как ей захочется, под любым соусом: меч застрял в его черепе, и, падая, он потащил его за собой.

Осталось три противника.

Факел мигнул и погас. Она почувствовала их смятение, они пытались сориентироваться на ощупь. Внутри нее зажглась руна-факел, и для нее, казалось, настал день. Трое воинов вслепую махали мечами во тьме, раскрыв от ужаса рты. Один из них, спокойнее остальных, взмахнув мечом, нащупал ступени в усыпальницу. Надо было спешить. Шум мог привлечь сюда остальных воинов лагеря. Она вынула меч. Коготок — хорошее оружие, его выковал в Дамаске кузнец-волшебник. Нет нужды наносить прямой удар.

Нет. Нет нужды убивать снова. Скорее, она чувствовала нужду больше не убивать. Раненый воин истощал силы врага больше, чем убитый. Спокойный норманн нашел ступени и шагнул, чтобы проверить дорогу. Она опустила меч и сильно ударила его сзади по ноге, нанеся глубокую рану. Он завопил и с проклятиями упал на плиты.

Остальные в панике стали беспорядочно махать мечами, и один ранил другого в руку. Тот мгновенно отреагировал, его меч описал дугу и попал ранившему его товарищу в горло. Держась за шею, он упал, выкрикивая ругательства и проклятия, которых она не могла понять. Может, это была смертельная рана, а может, царапина. Фрейдис знала, что рана в шею вызывает у мужчины панику. Ударь мужчину в руку или грудь, нанеси ему глубокую рану, он только будет яростнее сражаться. Слегка задень шею, пусти кровь, и его руки схватятся за рану. И лишь воспетые скальдами герои могли, улыбаясь, еще неистовее бросаться в бой.

Она вытащила нож из ноги уже мертвого воина, лежавшего у края ямы. И ударила единственного оставшегося на ногах норманна в ягодицы. Он вскрикнул, и она ударом сбила его с ног.

— Быстро, — сказала она, повернувшись к туннелю. — Нам надо идти.

Стилиана взобралась на плечи Гилфе, и она подняла ее, легкую, словно бабочка, вверх. Госпожа дрожала всем телом, потрясенная тем, что с ней произошло. Гилфа был тяжелее, но она успешно вытащила наружу и его тоже. Она не могла понять, почему тратит на него силы. Он был медлительным и неуклюжим, не умел сражаться.

Возможно, именно поэтому. Его легко поймают, и это увеличит шансы ускользнуть для нее и леди Стилианы.

— Я ничего не вижу, — сказал Гилфа.

У Фрейдис не было времени раздумывать о причине этого, она просто приняла все как есть. Она сняла с норманнов один плащ для Стилианы и еще один для себя. Леди была без чувств, но дышала. Сейчас руны согревали их, однако долго рассчитывать на это она не могла.

Она подняла Стилиану и понесла вверх по ступеням, оставив Гилфу кричать и скулить в темноте, спрашивать, где она, и причитать, что он умрет.

Глава двадцать восьмая

Огни

Гилфа лежал на полу усыпальницы, вокруг раздавались крики и стоны раненых. Он позвал Луиса, потом Фрейдис и в конце концов проклял обоих за то, что они его покинули.

Особенно он ненавидел женщину, если только можно было ее так назвать. Они так хорошо шли вместе с Луисом, пока не появилась она. Этот человек спас его от преследования, обещал взять с собой на юг, а по дороге рассказать секреты своей силы и воинского искусства.

Гилфа полз по холодным ступеням пола, не в силах найти лестницу наверх и опасаясь наткнуться на раненых норманнов. Они еще могли себя защитить, он не сомневался в этом. Слишком рано он отправился в плавание, и все из-за насмешек братьев. Они выросли высокими и крепкими, легко орудовали копьем и топором. А он рос толстым, хотя ел столько же и то же самое, что и они. Он был опасен для противника с оружием не больше, чем сам для себя, и прозвище, которое они ему дали, мучило его. Девчонка. Поэтому Гилфа упросил их взять его с собой, чтобы доказать, что он способен сражаться.

— Я такого же роста, как любой мужчина, отец, — говорил он. — Дайте мне мужскую работу, возьмите с собой в рейд.

Отец позволил ему плыть с ними, но не из-за нежных чувств к сыну. Гилфа знал почему. Отец стыдился его и думал, что из его сына выйдет если не хороший воин, то хотя бы достойный труп. Они отправились с войском Харальда.

Он помнил, как они плыли. Сотни кораблей, словно сплывающиеся на пир лебеди, как сказал его отец, выходили из спокойных вод Согне-фьорда. Ему же они больше напоминали крыс: темные, низкие, полные коварных планов. Не надо было ему плыть с ними. Не надо было.

— Такой сильный, — похвалил отец, показывая на флот.

«Такой уязвимый», — хотелось ему ответить, но он лишь кивнул.

— Ты правильно делаешь, Гилфа, — сказал отец. — Еще до наступления зимы ты будешь пировать либо за столом Харальда, либо на небесах с Христом.

— Я буду пировать с королем?

— Может быть, если совершишь великие дела. Впрочем, скорее всего, нет. Но ты хотя бы будешь пировать с братьями и сможешь смело смотреть им в глаза, когда будешь пить.

— Буду ли я смотреть в глаза Христу?

— Храбро сражайся — и тогда будешь. Этот бог благословляет тех, кто сражается во имя него.

— Некоторые призывают Одина.

— Один — коварный бог. Христос всегда рядом с тобой. Призови его — и он придаст тебе сил. Один слишком многого требует взамен.

— Ты молишься Одину.

Отец улыбнулся.

— Я молюсь обоим. Я долго был торговцем. Хочу, чтобы они поспорили о моей душе.

Они плыли на веслах не меньше, чем под парусами. Ветер все время был то слишком сильным, то слишком слабым. Шетландские, Оркнейские острова, Шотландия — и везде к ним примыкали новые корабли. Тогда ему казалось, что никто не одолеет такое огромное войско.

Высадка прошла легко. Это была забавная: страна: вместо гор — скалистые холмы со всем свойственным горам коварством, но без их красоты; глядя на горизонт, оц думал, что они похожи на съежившихся, побитых собак. Здесь тоже было холодно. Но это был не жгучий мороз Хордаланда с его слежавшимся снегом и льдом, а раздражающий назойливый холод, не отпускающий полностью даже у костра. Почему они приплыли сюда так поздно? Отец сказал, что на юге орудуют другие мародеры, что если они не поспешат, то им ничего не останется.

— Мы все станем лордами! — крикнул Харальд, обращаясь к армии. Он был великолепен — на голову выше остальных, а руки такие сильные, что, кажется, могли бы запихнуть в ведро целое море.

Они одержали легкую победу при Фулфорде и без боя взяли Йорк, но это ослабило их боевой дух. У Стэмфорд-Бридж — теперь он знал это название — английский король застиг их вдали от кораблей и оружия. Он накрыл их, как прибой накрывает песчаную стену. Они его не ждали — разведчики уверяли, что он еще далеко. Но Гарольд шел быстро.

В тот день Гилфа потерял отца. Он не видел его убитым, и единственное, что он хотел, — это попасть на корабль. Гилфа мечтал только о том, чтобы поскорее вернуться домой, обнять мать, посидеть у огня, рассказывая о войне. Он уже достаточно навоевался.

Эти люди, эта женщина — все они называли его трусом или намекали на это. Но он не был трусом. Трус остался бы на ферме, выталкивал бы на пастбище какую-нибудь упрямую корову, возделывал бы каменистую землю. Он чуть не рассмеялся. Теперь его самой большой мечтой было стать трусом и жить, как трус.

Он полз вперед. Вдруг он столкнулся с чем-то на полу. Подножие лестницы? Воин за его спиной крикнул. Ему ответил другой на том же языке. Они шли сюда. У них наверняка есть факелы, они найдут его и обвинят в резне. Гилфа ринулся вперед, но пол под ним провалился, и он полетел вниз.

Он попал прямо в дыру и упал в невидимый черный туннель.

У него перехватило дыхание, он сильно ударился рукой о стену и вскрикнул от боли. Над ним раздавались крики. Он ощупал плечо. Оно очень болело, и он подумал, что вывихнул его. Куда идти, куда? Он попытался встать, но голова все еще кружилась от падения.

В черноте над ним, словно ужасная комета, предвещающая беду, вспыхнул факел.

Он не видел лиц норманнов, но услышал, как один из них плюнул в него. Факел отодвинулся в сторону, и свет стал мягче. Гилфа смотрел на светлый прямоугольник на месте отодвинутой плиты.

Сначала он не понял, что это за скрип. Тупой и громкий, он раздавался совсем близко. Сверху на него уставилось ухмыляющееся лицо норманна. Он не понял слов, сказанных ему, но они были произнесены с улыбкой, а улыбка была отнюдь не дружеская.

Скрип. Краткий спор, словно рабочие спорили о том, как лучше вбить гвоздь, затем снова скрип. На левый край светлого прямоугольника надвигалась темнота — у нее была прямая, почти ровная граница.

— Нет!

Они двигали плиту обратно, чтобы закрыть дыру. Он попытался выпрямиться, но было уже поздно. Плита встала на место, и воцарилась тьма. Вытянувшись во весь рост, Гилфа пытался толкать плиту здоровой рукой, но он едва дотягивался до нее и мог разве что коснуться ее пальцами. А если он и сдвинет плиту, что тогда? Там его ждали только норманны.

Сердце его прыгало, словно рыба на палубе.

— Нет! Нет! Нет! — закричал он.

Но ответа не последовало. Он бился о стены, царапал их ногтями, но от этого не было никакого толку. Только сыпалась сверху земля, забивая ноздри и рот. Он должен был подумать — так делают храбрецы.

О чем же думают в таких ситуациях храбрецы — в отличие от трусов? Какие мысли приходят им в голову? Гилфа думал о матери, оставшейся на ферме. Он вспоминал своего пса и свою сестру, июльский голод и изобилие сентября, а также все незначительные страдания и удовольствия человека, которые ему довелось испытать. На самом деле их было не гак уж много.

О чем думал бы сейчас храбрец? Его мысли не слишком отличались бы от этих. Или, может быть, он представлял себе все это не так явственно. Гилфа, казалось, видел свою мать почти наяву, на склоне холма, слышал шорох летнего прибоя, чувствовал в своей руке руку сестры, сложение которой было нежнее и прекраснее, чем все, что он видел и мог себе представить позже. У храбреца было бы меньше воображения; и меньше надежды. Он думал бы; «Я прожил хорошую жизнь. Я держал за руку сына и знал, что меня будут помнить. Мои потомки будут жить на земле. Я приносил богатую добычу на порог дома и видел уважение и зависть в сузившихся глазах соседей. Я достаточно сделал и не надеюсь сделать больше».

Гилфа долго лежал на земле. Он не надеялся на быструю смерть. Он не боялся боли, но боялся исчезновения.

Он нащупал что-то вросшее в скалу и понял, что это череп с еще сохранившимися зубами. «Вот и я лежу здесь, кости среди костей», — подумал Гилфа. Он замерз, хотя и не так сильно, как там, в горах, и хотел пить. Внизу была вода, он не сомневался, и мысль об этом приободрила его. Он немного подождет, а потом соберет землю и камни, что нападали сюда, когда копали эту яму, соскребет землю со стен, сделает горку и, встав на нее, отодвинет плиту.

Она была большая и тяжелая, одному ее не сдвинуть, но, может быть, он немного обкопает ее вокруг, сделает… Что? Что- нибудь. Нет, ничего. Словно могильная пыль, на него нахлынуло черное отчаяние. Он никогда не выберется, никогда не выйдет на свободу, умрет смертью труса и попадет прямо в Хель или в землю мертвых, куда попадают больные и увечные, а еще женщины… И он не разделит с Одином чашу меда и вечную жизнь воина.

Глупые мысли. Что, если Хель такое же место, как и это? Что, если Хель — это не смерть, а вечная жизнь в темной могиле? Гилфа немного поплакал, а потом отбросил все сомнения.

Смелые люди не сидят сложа руки, они действуют — так говорил отец. Пока другие стоят в нерешительности, они принимаются за дело. Но в таком месте всякий был бы смелым. Находясь здесь, испытываешь единственное желание — выбраться, и внутренний голос молит об одном: действуй! Гилфа начал строить свою горку, выковыривая замерзшими руками куски земли и камни, не обращая внимания на боль в плече. Ковыряя стену, он даже боялся, что обрушит потолок. Он набрал, сколько мог набрать, не отходя далеко, чтобы не потеряться, и скрепил все влажной грязью. Наконец, осторожно опираясь на стену, он встал на свой пьедестал. В первый миг он не решался толкать плиту — только прислушался, нет ли кого-нибудь в церкви. Затем протянул руку к плите. Он не мог определить ее вес, потому что боялся сдвинуть ее и шумом привлечь внимание норманнов. Он вновь прислушался. Как бессмысленно все это. Если он что-то услышит, то не сможет двигать плиту. Если ничего не услышит, то все равно не сможет. Он опять сел на землю.

Вскоре он почувствовал сильную жажду. К голоду Гилфа привык, и несколько дней без пищи не причиняли ему особого беспокойства. Но жажду невозможно было терпеть. Если бы он смог попить, это было бы небольшой победой над обстоятельствами. Там, внизу, был источник. Он знал, что глупо идти в темноту, но понимал, что сложно потерять дорогу к своей горке и плите в таком узком и тесном туннеле, когда придется ползти обратно.

Гилфа пригнулся и стал пробираться ползком, считая движения локтей. Плечо болело, но перелома или вывиха не было, иначе он не смог бы двигаться. Пять, шесть, семь. Досчитав до тридцати, он услышал воду.

Он сглотнул, сухость в горле побуждала идти вперед, а здравый смысл убеждал вернуться. Туннель обрывался, здесь, несомненно, был скат. Что, если он окончится ничем? Он вытянул руку вперед, похлопал ладонью по земле — осторожно, словно кот, пробующий лапой лист кувшинки.

Земля была твердая. Дрожа, Гилфа пополз вперед. «Один, ты властелин мертвых, а я среди мертвых, храни меня. Христос, ты воскрес. Покажи мне, как ты этого достиг, о великий маг. Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне. Иисус Один, Один Иисус. Святой Тор и святой Михаил, ангелы и эльфы, помогите мне!»

Продвинувшись еще немного, он почувствовал на земле влагу. Он пощупал стену, чтобы проверить. Да, влага. Он стал пробираться дальше. Земля на полу уступила место скользкому камню. Гилфа слышал, как внизу струится вода. Еще чуть-чуть. Скала резко обрывалась вниз. Он остановился, вытянул здоровую руку, чтобы проверить дорогу. Плеск воды был громче. Водопад? Еще один обрыв — и он кончиками пальцев дотянулся до воды.

Он надеялся зачерпнуть воды, но оказалось, что она была еще слишком далеко, он только мог коснуться ее пальцами. Гилфа слизнул влагу с пальцев, но это лишь усилило жажду. Он протиснулся еще немного, набрал пригоршню воды, поднес ее к губам, поскользнулся и полетел в воду.

Гилфа не понял, ударился ли он головой. Он увидел белый свет, вдохнул воду, стал кашлять и бить по воде руками. Он был под водой — ни воздуха, ни чувства верха или низа.

Он брыкался и колотил по воде руками, грудь сжалась от тяжести холода. Он ударился обо что-то рукой. Думая, что плывет вверх, он плыл вниз, нечем было дышать, вокруг была только вода. Он подумал, что умирает, но ему так не хотелось умирать. Пытаясь вдохнуть, он повернулся, снова взбрыкнул — и ударился о дно. Нет. Вверх! Один толчок ногами — и он прорезал головой поверхность воды. Точно он не мог этого сказать. Лицо его онемело от холода, он не чувствовал, в воде он или нет. Кашлянул, вдохнул, опять кашлянул. Он выбрался на воздух — ему казалось, это должен быть воздух. Он снова вдохнул, хрипя и кашляя. Да, он был жив. Ни света, ни ощущений, ни малейшего понятия, где он и как отсюда выбраться. И Гилфа произнес слово, которое и храбрецы, и трусы говорят на смертном ложе:

— Мама!

Над ним, где-то далеко, мигала какая-то светящаяся точка, не больше свечки.

— Помогите! На помощь!

О, этот ужасный холод. Никто ему не ответил. Он двинулся навстречу свету. Вдруг его поразила странная мысль. Это ведь древний инстинкт — двигаться от тьмы к свету. По мере приближения свет увеличивался, становился более рассеянным.

Он угадал впереди арку, ведущую куда-то вглубь, видимо, в следующий туннель. Он плыл вперед, стараясь держаться поближе к краю бассейна. Да, это был свет. И где-то там, в конце туннеля, кто-то пел.

Глава двадцать девятая

Неизвестные враги

Тола шагнула из церкви в туманную ночь. Было очень темно, но сверху тускло, словно из-подо льда, глядела луна. Ей удалось убежать, но теперь она не знала, куда идти. Несколько секунд она даже не могла определить, где находится. Вокруг все было незнакомым. Кажется, она стояла у подножия холма, хотя и была уверена, что поднималась в гору. И тогда она поняла, что выбралась наружу через другую дверь, не через ту, в которую они вошли. Дома здесь были более или менее не тронуты, хотя некоторые сгорели.

Далеко в темноте она слышала, как перекрикивались норманны. Резня в храме привлекла внимание воинов. Пригнувшись, Тола немного пробежала вперед, а потом перешагнула через обвалившуюся стену и легла на землю, стараясь привести в порядок мысли. Вокруг были только смятение, ярость, страх. Она вырвалась из рук страшного воина, присутствие которого вызывало ощущение глубокой болотной топи, черноты леса или могильной тьмы, но теперь она не понимала, что ей делать.

Она старалась не думать о том, что видела в источнике. Стилиана. О, Иисус, спаси меня. Она убила ее? Этого она не знала.

Тем временем к церкви бежала толпа воинов. Она смотрела, как их головы мелькают над разрушенной стеной. Ей было очень холодно — мокрые волосы замерзали вокруг лица. Нельзя было оставаться здесь на ночь, но к уд. а же идти? Может быть, обратно в церковь? Там, в огромном здании, было полно укромных уголков, где она могла бы спрятаться. Конечно, внутри тоже холодно, но все же теплее, чем здесь, среди руин и замерзшего пепла. Словно крадучись, в ней зашевелилась волчья руна. Ей хотелось вернуться в церковь, встретиться с этим человеком, этим существом. Иногда даже неприятные люди вызывали желание сблизиться. Как-то к ним на ферму пришел путешественник Ина со своими товарами и запахом лисицы. У него был хитрый взгляд, и, вспоминая мужчину, она представляла его крадущимся вокруг ферм на лисьих лапах, высматривающим, что бы стащить. Она не знала, украл ли он что-нибудь хоть раз, — вероятно, нет. Ина не был глупцом. Одинокий мужчина, он лишь изредка путешествовал с женой и детьми и на ферме был первым, кого обвинили бы, если бы пропало что-то ценное. По правде говоря, если бы кто-то задумал кражу, то появление бродячего торговца было бы им только на руку, ведь большинство людей с подозрительностью относится к чужакам.

Ина не нравился ей, но она его понимала. Другие неприятные ей люди несли с собой отголоски паленых волос, раздражающей погоды, липкости и тепла, даже ощущение надоевшего всем щенка, который вечно хватает за юбку.

Тот воин не вызывал почти ничего. Только тяжесть — как у скалы, как у моря.

Она не могла идти к нему. Впервые с того дня, как она осталась одна на сгоревшей ферме, на Толу нахлынули все самые ужасные воспоминания. Труднее всего было вынести счастливые образы: солнечный день с Хэлсом в самом начале июля, когда голод еще не пришел, а для страды было слишком рано; севшая ей на грудь бабочка, похожая на яркую голубую брошку; кусочек ясного неба… Все это — будто специально для нее — было воспоминаниями разума. Память о пожаре была памятью тела, словно такую тяжесть могли выдержать только кости и плоть. С дрожью вспомнила она тревожные крики с нижних ферм, панику бегущих на север людей — на пределе сил, через холодные поля в горы. Люди бежали туда не потому, что там было безопаснее, а потому, что больше некуда было бежать. Она оживила свои ощущения, вспомнив, как взбиралась на склоны, которые еще день назад сочла бы слишком крутыми и опасными. Прячась за стеной, она чувствовала, как ее тело снова хочет бежать, продолжая движение, которое до сих пор давало ей чувствовать себя в безопасности. Тола знала, что теперь эта тактика для нее не годится. Долины убьют ее, если она не найдет защиты более надежной, чем эта висящая на ней мешком воинская одежда. Ей нужны будут теплые плащи, кто-то знающий, как выжить на открытом воздухе, человеческие тела, которые согреют ее ночью.

Она подождала. Со стороны церкви еще долго раздавались крики и проклятия. Дверь открылась, и она сжала челюсти, чтобы не закричать. Семь или восемь воинов несли над собой обнаженного мужчину, выкрикивая оскорбления в его адрес. Она не понимала ни слова, но знала, что они обещают ему смерть. Позади идущие воины несли факелы, и вид огня вызвал у нее дрожь, мысль о тепле усилила ощущение холода.

Солдаты двигались по направлению к реке, и она подумала, что сейчас безопасно войти в церковь. Должно быть безопасно. Хотя это слово теперь мало что значило. Избежать одной опасности означало подвергнуться другой. Убежишь от меча — встретишься с холодом. Скроешься от холода — встретишься с мечом. У нее возникла странная мысль, что она не возражала бы против удара меча, если только он будет теплым.

Такие мрачные шутки нравились ее матери. Тола не видела, как она умерла.

Она побежала вниз по склону к церкви, стараясь держаться в тени ее башни. Оказавшись перед ветхой дверью, она осторожно открыла ее и вошла внутрь. Главное помещение храма отделялось от прихожей кожаной занавесью. Когда Тола отвела ее в сторону, ее глазам открылась страшная картина: тусклая луна освещала тела четверых воинов, убитых самым отвратительным способом. Их тела были искромсаны до костей, всюду валялись ошметки окровавленной плоти. Она не могла на это смотреть. На двоих все еще были плащи. Тола сделала шаг вперед, схватила один плащ и вернулась назад. Снизу он вымок в крови, но по большей части остался сухим. Она надела его и запахнулась поплотней.

Она мгновенно поняла, что здесь есть воины, — это тяжелое, закоснелое ощущение, наводящее на мысль о замках и скалах.

Сколько их? Она пустила свой дух в церковь. Четверо? Пятеро? Здесь был еще кто-то, не похожий на них. Это был горячий, полный страсти, страха и упрямства человек. Да, это был воин, но в то же время Тола уловила исходящие от него волны женского естества. Она не понимала, как это может быть. Символы из источника тоже были здесь — они пели и звенели. Тола перекрестилась. Они пугали ее даже больше, чем те женщины на холме.

В темноте плавали мысли и желания людей. Она попыталась проникнуть в разум воина, чтобы понять, чего он хочет. Мать говорила, что Тола умеет читать мысли, но это было не так. Она могла увидеть чей-то полный образ только в том случае, если ей удавалось ощутить оставленный человеком запах или увидеть, как незримо изменился воздух от его недавнего присутствия. Иногда она ориентировалась по следу оттенка его глаз и ощущению от его кожи. Она мысленно двигалась к норманну, представляя себе его образ: высокий человек в неудобных башмаках, украденных из-за хорошего качества, убеждающий себя, что боль пройдет, как только они разносятся. Он хотел вернуться к огню. Если мятежники и были здесь, то они уже ушли. Тола вскрикнула, почувствовав боль в горле. Он был ранен в горло, причем очень серьезно. Ее охватила смертельная паника. Она вышла из его разума. Есть ли здесь ее соотечественники? Она может отыскать их. А они помогут ей найти выход. Но у нее не было ощущения, что они находятся тут.

Внезапно из-за алтаря и снизу, из усыпальницы, где был источник, донеслись крики и вопли. Если их услышат воины снаружи, то они быстро вернутся. Тьма была пропитана паникой. Ощущение присутствия воинов растаяло. Осталась только женщина. Поднимаясь по ступеням, Тола услышала, как дышали, словно морской прибой, руны, увидела лунный свет на воде. Волчья руна внутри нее напряглась и затрепетала. Того, кто нес Стилиану, по ошибке могли принять за мужчину. Но не Тола. Воин был женщиной, несмотря на доспехи и оружие. Тола спряталась за занавесом.

Может, ей нужно предложить себя этой женщине? Нет, она чувствовала, что та — союзник Стилианы. Эта женщина пыталась ее убить. Но волчья руна все еще стремилась к своим сестрам.

— Кто ты? — донесся из-за занавеси женский голос.

Она увидела, точнее, вообразила горящий наконечник стрелы, парящий у ветхой двери, он освещал и спрашивал ее.

— Тот, кто пытается выжить.

— Тогда держись от меня подальше.

Руны ушли, словно их оттаскивали от нее, как псов от добычи; шаги женщины тяжело отдавались за занавесью — мертвые, глухие удары. Далеко отсюда раздавались стоны — кто-то агонизировал. Когда она услышала шаги возвращающегося человека, то подумала, что за ней пришла смерть, но у нее не было сил бежать.

Занавесь отодвинулась, и она увидела приземистую женщину с переломанным носом и хрипящим дыханием, на ее плече лежала Стилиана.

— Ты привела меня сюда, — сказала она.

— Я не знаю.

Кто-то в ночной темноте выкрикивал одно и то же слово, снова и снова. Она почувствовала, что этот человек призывает Бога. Но Бог не вмешивался, когда сожгли его дом и унесли сокровища, зачем ему приходить на помощь человеку, испытывающему мучения?

— Это ты. Думаю, магия боится тебя. В тебе тоже есть магия. Ты несешь волчью руну.

— Я никогда к ней не обращалась.

— Но я слышала, как она выла в горах.

— Она кого-то зовет. Я думала, что ее. — Тола кивнула на Стилиану.

— Может быть. А может, она звала нас обеих, — сказала Фрейдис. — Я благодарна тебе, потому что это спасло ей жизнь. И хотя волк рычит позади твоих глаз, я предлагаю тебе свою защиту.

Тола бросила взгляд на крепкий меч, висящий на бедре Фрейдис. Меч! Впрочем, ей нечего бояться. Фрейдис могла лишить ее жизни голыми руками. Если Стилиана очнется, ей конец.

— Я не могу принять твое предложение.

Сейчас Тола скорее слышала, чем вид ела руны Фрейдис. Они горели, фыркали, звенели и трепетали. ЕЗе собственная руна вилась вокруг них, как лиса вокруг курятника, и они начали петь тонкую, высокую, словно свирель, музыку без мелодии — это было похоже на звук ветра в раковине. Она чувствовала, что эго зов, они звучали, как пастуший горн в горах, как воин в битве и даже как бродячий торговец в долине. Это был влекущий звук, который тянул и звал: «Я здесь. Тебе тоже нужно быть здесь».

Двое мужчин одновременно что-то кричали. «Сека! Сека!» — различила Тола или какое-то похожее слово. Они умоляли о помощи так, что она нутром чувствовала их отчаяние.

— Ты не пойдешь с нами?

— Магия внутри меня говорит, чтобы я шла своим путем, — ответила Тола.

Это была ложь, но она не могла сказать этой женщине-воину, что Стилиана — ее враг. Тола едва сдерживалась, чтобы не расплакаться, и спросила у Фрейдис, словно ребенок у матери:

— Что мне делать?

— Скорее всего, умирать, если не пойдешь со мной. Это не важно. Может быть, не важно. Тебе ведь удавалось выживать до сих пор, — сказала Фрейдис.

— Кто был тот воин, что вытащил меня из источника?

— Ты была в воде?

— Да.

— Это враг.

— Кому он враг?

— Всем.

— Как дьявол?

— Думаю, да.

— Откуда ты это знаешь?

— Я немного странствовала с ним.

— Тогда тебе он не враг.

— Я думала, он поможет мне найти дорогу. Но он только вернул меня туда, где я уже была.

— Но он ведь не убил тебя.

— Нет. Я считаю его… — она запнулась, подыскивая слово, — добрым.

— Разве может дьявол быть добрым?

— Если бог может быть жестоким, то почему нет? — пожала плечами Фрейдис.

Она коснулась рукой горла Стилианы, проверяя пульс, и спросила:

— Что случилось в воде?

Тола хотела сказать, что Стилиана пыталась ее убить, но не сделала этого, опасаясь реакции Фрейдис. Она молчала, чувствуя, как дрожит ее нижняя губа и слезы наворачиваются на глаза. Ей хотелось броситься в объятия этой женщины и все ей рассказать. Несмотря на руны, несмотря на ее верность Стилиане, которая была сродни детской любви и которую Тола сразу же распознала, эта женщина-воин казалась ей прямой и честной. С того дня, когда сгорела ее ферма, Тола впервые встретила человека, которому была готова довериться.

— Это колдовской источник, — сказала женщина. — В нем происходят странные вещи. Неудивительно, что ты не можешь об этом говорить. Я — Фрейдис.

— Я — Тола.

— Тебе нельзя оставаться в этой церкви, Тола, и ты не пойдешь со мной. Что ты будешь делать?

— Немного побуду здесь. Может быть, норманны уйдут отсюда.

— Здесь ты можешь побыть в безопасности, хотя и недолго.

В эту дряхлую дверцу не войдет ни один воин, и ни один не выйдет через нее, даже ради собственного спасения. Слава Богу, что люди такие глупые и тщеславные. Ты — ведунья?

— В народе моего отца меня называли вёльвой.

— Так ты прорицательница?

— Не по своей воле.

— И я тоже. Куда ты пойдешь? — спросила Фрейдис.

— Попробую пожить здесь, пока не станет тепло. А потом пойду домой. Не вечно же они будут сжигать наши дома.

— Может быть, это конец света.

— Я думаю, да. Но я постараюсь выжить, на случай, если это еще не конец.

Фрейдис улыбнулась.

— Ты говоришь как воин, а не ведьма. До свидания, Тола.

— Я боюсь за тебя.

— До свидания, Фрейдис. И я — за тебя.

Фрейдис приоткрыла дверь и выглянула наружу. Не увидев ничего подозрительного, она вышла в темноту ночи, неся Стилиану на плече. Когда дверь снова закрылась, Тола села в темноте, плотно запахнувшись в плащ. Она слышала, как в церкви носились норманны, и прижалась спиной к дверной раме в надежде, что если кто-то заглянет сюда, то не заметит ее. Она хотела, чтобы ее не беспокоили. Воины бежали на крики внутри церкви, но никто не обращал внимания на эту дверцу. Через время, когда бледный свет луны подполз к двери, она услышала, что люди покидают церковь. Она пустила свою душу внутрь. Они ушли.

Впервые за долгое время она уснула, мысленно уносясь от холодного пола к холодному источнику и обратно.

Она видела норманнов у горящих костров, видела Исамара, крадущегося, словно крыса, вдоль реки. Она чувствовала муку. Она так сильно пронзила ее, что Тола вскрикнула и мгновенно проснулась. Человек, который вытащил ее из воды, враг с пустой душой, которого Фрейдис назвала добрым, был жив в ее сознании. Она не могла найти его, да и не хотела. Но сейчас у нее было ощущение, что он пробудил ее ото сна и стоял позади, как Христос на кресте, измученный и покинутый. Руна внутри нее зашевелилась и позвала, и она услышала ответ — животный дух, зловонный вой, сумасшедший вопль пронесся сквозь ее мысли, словно хрип попавшей в капкан лисы.

Это ощущение пламенем зажгло ее заледеневшие мысли. Он был ужасом, ожившим кошмаром. Но она пойдет к нему и поможет ему. Руна волка завыла, и Тола приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, когда настанет ночь и она сможет выйти.

Глава тридцатая

Меркстав

Гилфа полз вниз по туннелю. В отличие от первого прохода, выложенного шершавыми кирпичами, этот был гладким, словно прорыт в скале червем. Пробираясь по нему, он видел ответвляющиеся от него другие туннели: это напомнило ему плохое мясо в козьем рагу, которое они ели на ферме, — сплошные узелки и трубки. Однако это лучше, чем совсем без мяса, как и отсутствие мяса — лучше, чем отсутствие света и дороги впереди.

Из туннеля слышалась песня, ее пели на его родном языке:

Бессильных увидели

На берегу

Аска и Эмблу,

Судьбы не имевших…[10]

Он узнал слова — это были стихи о сотворении мира. Первые люди, Аск и Эмбла, были бессильны, пока боги не вдохнули в них жизнь, а вместе с ней и судьбу. Жить — означало иметь предназначение. Его отец тоже говорил ему это: не уклоняйся от судьбы, не прячься. Возьми щит и меч и будь готов к тому, что тебя ждет. Голос был надтреснутый, полный муки, словно пел человек, сломавший ногу и пытавшийся отвлечь себя от боли.

Он прополз вперед.

— Что это за место? — пробормотал он.

Пение смолкло.

— Кто здесь?

— Я.

— Где ты?

— Я здесь.

— А, лжец. Добро пожаловать к моему столу. Ползи вперед, чтобы я мог тебя видеть, — сказал кто-то, задыхаясь.

Гилфа пополз. Туннель вывел его в пещеру, пол и потолок которой были покрыты сосульками, напоминающими огромные зубы. На пьедестале у струйки воды, стекающей со стены, сидел труп. Он был высокий, на две или три головы выше, чем любой из виденных Гилфой людей, на голове его — копна огненно-рыжих волос, бледное тело все искромсано. Половина туловища была оторвана, так же как и большая часть правой руки. На нем не было никакой одежды, кроме плаща из птичьих перьев. На войне он видел трупы и похуже, но не мог вспомнить, где именно.

— Садись и ешь, — сказал труп. — У меня тут более чем достаточно еды.

«Он должен быть мертв, — подумал Гилфа. — Ни один человек не выживет после таких ран».

— А кто же лжец?

— Вы, сударь, вы. Вы сказали, что вы здесь, хотя я ясно видел, что вы там. — Труп улыбнулся, и с его губ закапала кровь. Но, казалось, его это совсем не беспокоило.

— Вы сказали, что у вас тут накрытый стол, но я ничего не вижу, — заметил Гилфа.

— Я сказал, что у меня много еды. Ничто — это много для мертвеца.

— Я мертв, а вы — дьявол.

— Ну вот, опять, — сказал труп. — Мне всегда это говорят.

— Всегда?

— В последнее время, да. С тех пор, как Христос взобрался на свое дерево и стал королем страданий. По правде говоря, неплохая мысль. Страданий много, королевство огромно, столько подданных, желающих преклонить перед ним колени. — Труп не преклонил колени, но слегка склонил голову.

— Так я умер.

Труп широко ухмыльнулся.

— Ну, я бы не сказал, что ты источаешь благополучие. Этот источник не источает изобилия. Что же, что же, что же… Хорошо то, что хорошо кончается, но что кончается в источнике, нехорошо. Мы еще увидим, что тут хорошего. Хорошо или плохо, хорошо встречено или плохо встречено… Хорошо, что мы встретились в источнике, как ты думаешь, а? — Закашлявшись, он вдруг перегнулся через стол.

— Вы говорите бессмыслицу, сэр.

— Я всегда шел в ногу со временем. Мне кажется, ты трус.

Мальчик почувствовал, что его лицо залила краска.

— Я пытался быть смелым.

— Все пытаются. Все люди — трусы, особенно настоящие герои. Они бегут навстречу копьям, сражаются с волком и медведем, но делают это из страха, что о них будут думать другие. Ты встречал кого-нибудь тупее героя? Ты вообще когда-нибудь видел героя?

— Я был с одним из них. Сильный человек. Он убил много людей.

— А он сам был человек? Или зверь в человечьей шкуре?

— Я думаю, берсерк. Он сражался, как медведь.

— Тот, кого ты видел, не человек. Это волк в обличье человека. Что он делал?

— Он сказал, что ищет смерти.

— Ну вот, я же говорил — трус. Я тоже ищу смерти.

— Вы — трус?

— Я так думал. Но потом я разочаровал себя своей храбростью.

Я потерял врага и не знаю, что мне делать. Я хотел бы его вернуть.

— Кого?

— Короля битвы, Властелина убийства, Одина, Вотана, того, кто любит кровь. Того, кто сама смерть, того, кто висит… Я тебя утомил?

— Вы меня запутали. Смерть не исчезла. Она повсюду.

— Если бы эти люди не покинули его… Если бы он был жив, разве Гарольд застиг бы тебя спящим у того моста? В убийстве тоже есть правда, теперь я это понял. Это дань судьбе, это воины, которые должны наполнять залы мертвого бога и скакать на конях рядом с ним. Это радует богов, дарит земле изобилие.

Но что происходит сейчас? Женщины убиты, их дети тоже, земля в руинах. Это не его работа, это дело рук Христа, ненавидящего природу. Он называет все жизненные циклы греховными и постыдными, он отвергает все страсти, кроме одной — поклонения ему в его страданиях. И давайте посмотрим правде в глаза — его смерть была более легкой, чем его последователи насылают на жителей этой земли.

Гилфа почувствовал, что его клонит в сон. У него во рту появился привкус железа, и он увидел, что вокруг пещеры чернеет пустота. Он был в пузыре света, который в любой момент мог лопнуть и оставить его в холодной тьме колодца.

— Что вы от меня хотите?

— Сказано северянином — вы всегда готовы перейти к сути, — усмехнулся труп. — В этом источнике есть древние символы, руны, какие-то части бога. Ты должен их вытащить. А потом тебе предстоит найти остальные. Некоторые остались здесь, а некоторые ты призовешь, чтобы они нашли тебя. Они закопаны.

— Где закопаны?

— В человеческой плоти. Тебе придется их выкопать. Найди девушку и убей ее. Она — ключ. Она несет в себе очень мощную руну, и если она убьет твоего героического друга в определенном месте, то бог навсегда останется мертвым. Если же ты окажешься с ними в тот момент, когда волк оросит землю ее кровью, то бог может возродиться в тебе. Я рассказал ей историю, которая приведет ее туда, где ей надо быть.

— Я не понимаю.

— Убей девушку. И ты станешь богом. Тогда никто не будет насмехаться над тобой, никто не усомнится в твоей мужественности. Или божественности. Или что ты там пожелаешь. Любое свойство.

— Разве магия — не дело женщин и ниже достоинства воина?

— Или дело богов — и выше его.

— Что со мной может случиться?

— Ты можешь выжить. Можешь погибнуть. Но жить будешь бесславно. Возможно, ты умрешь от холода или от вражеского копья. Я понимаю, что рисую не слишком привлекательную картину.

— Я достану руны.

— Хорошо.

— Где они?

— Здесь.

Труп указал своим костлявым пальцем на стену, и Гилфа увидел, что это совсем не стена, как он думал, а стенка огромного пузыря.

— Нет! — закричал он, но было уже поздно.

Длинный палец проткнул стенку пузыря, и в пещеру с силой ворвались темные воды и сомкнулись над его головой. В голове Гилфы закружилась Совило, солнечная руна. Он ощутил, как по его телу потекла энергия, как его член стал таким твердым, что даже стало больно; увидел, как двое мужчин — Гилфа знал, что они братья, — сражаются друг с другом, как мать была убита рукой своего сына. Внутри зажглась руна Феху, и он снова оказался на своей ферме на севере — он ухаживал за скотом, но скот, как выяснилось, был больным. Он чувствовал себя глупым, никчемным, испуганным. И, наконец, в нем зажегся розовый свет зари — руны Дагаз, но он знал, что это был свет конца путешествия, лиц вернувшихся домой героев, потерпевших поражение.

— Какие у них дары?

— Дары и бремя. Ты понесешь их туда, где они должны быть.

— Они словно яд во мне.

— Чтобы преодолеть их и подняться до божественного, ты не можешь быть человеком.

— Кем я должен быть?

— Это откровение дается недешево.

Гилфа оттолкнулся и поплыл навстречу рассветным лучам. Над ним взорвался воздух, и он отчаянно глотнул его.

Где же он?

Где же он?

Бог повешенных и этой смертельном битвы.

За морями,

За морями,

Лежит царь убийства, и земля — его ложе.

Гилфа не имел понятия, что это значит, но за миг до того, как он наткнулся на край источника и понял, что находится в темноте, ему показалось, что он видел трех женщин, смотревших на него сверху. В руках у них были мотки сухожилий и кожи, из которых они плели ткань, и основа той ткани была жизнь, а уток — смерть.

Он подтянулся и рывком выбрался из воды. Дневная руна, загоревшись внутри, осветила проход так ясно, словно был полдень, но этот свет давил на него сверху, как свет солнца с похмелья давит на человека, накануне крепко напившегося.

Он понял, что должен выбраться отсюда, пойти за девушкой, найти ее, заставить что-нибудь сделать с ним, помочь ему управлять этими поющими символами, которые в нем прорастали. И тогда он решит, кого убивать. Она была прорицательницей, Стилиана тоже. Ему нужно найти их. Он должен выбраться. И все, что от него требуется сейчас, — это сдвинуть плиту.

Глава тридцать первая

Река

Тола понимала, что нельзя долго ждать, что Луиса надо поскорее снять. Она сама оцепенела от холода, поэтому знала, что он не выживет, вися там совсем голым. Она видела, как этот маг Исамар прокрался к столбу, чтобы срезать с шеи Луиса камень. Он сильно рисковал, и все ради какой-то безделушки. Если он мог двигаться в полумраке, значит, и она тоже сможет.

Нет. Она не осмелится сделать это. Исамар уже бесстрашно отходил от столба, думая, что он, наверное, использовал всю свою удачу. Эта глупая мысль не прошла незаметно от сознания Толы, хотя она все-таки чувствовала, что в целом так и есть. Норманны время от времени выходили на улицу помочиться или сменить охрану на посту у ворот. Придерживаясь определенной границы, они не пропускали ни доносчиков, ни лазутчиков.

У нее было достаточно времени, чтобы найти что-нибудь, что поможет освободить Луиса, и после недолгих поисков Тола обнаружила в холодной земле согнутое лезвие ножа. Нож был не длиннее ее пальца, но прочный, и, несмотря на то, что рукоятка его сгорела, лезвие сохранилось. Она справится. А если нет? Холод заморозил все мысли о возможной неудаче. Все должно получиться. И каким-то образом им нужно согреться.

Ночь высасывала свет из земли, и Тола чувствовала, как на нее накатывает невероятное равнодушие. Однако она должна идти. И Тола пошла — мимо черных остовов сгоревших домов, мимо руин, засыпанных пеплом. Сначала ступни ее не чувствовали ничего, а затем взорвались болью, как только к ним опять прилили кровь и тепло.

Она еще не знала, как потащит Луиса, но была уверена, что, если понадобится, у нее хватит сил нести его. Впрочем, это был другой вопрос. Мутная луна зависла над рекой, и ее света едва хватало, чтобы разглядеть все вокруг. Тола чувствовала, что Луис жив, но когда ее разум проник в его сущность глубже, она отшатнулась. Что бы ни таило его сердце, оно не хотело сплетаться с ее мыслями.

Он вызывал у нее дрожь. Вместо пустоты она ощущала внутри него что-то страшное — хищное, вонючее, рычащее, живое. Ее лишь утешило то, что оно не было голодным. Его враждебность просто бурлила, словно вода на медленном огне, и ничто, казалось, не могло заставить ее проснуться, даже ощущение, что Тола представляет угрозу.

Только когда Тола дошла до столба, она поняла, что Луис привязан выше, чем она могла дотянуться. Стоит ли вообще пытаться освободить его?

Тола прикоснулась к его ноге, но так и не почувствовала, холодная она или теплая. Ее пальцы окаменели и не ощущали ничего. Тола попыталась взобраться на столб, но замерзшие руки не слушались, и она никак не могла за что-нибудь ухватиться.

На вершине холма послышались голоса — в разговоре двух мужчин не было никакого юмора, только угрюмое горе и злость из-за погибших. В холодном неподвижном воздухе шум льющейся мочи звучал подобно водопаду.

Тола обыскала сожженный причал. Среди руин сгоревшего дома она нашла большой круглый камень и покатила его к столбу, обдирая в кровь замерзшие руки. Камень был тяжелый, но спуск к реке шел под уклон, поэтому он катился легко. Слишком легко. В какой-то момент она не смогла удержать его и камень вырвался из рук и ударился в столб. Луис зашевелился. Звук льющейся мочи стих. Она стояла, боясь вздохнуть. Казалось, прошла вечность, прежде чем мужчины на холме возобновили беседу.

Она встала на камень, держась одной рукой за столб, а другой изо всех сил крепко сжимая лезвие ножа. Руки Луиса были связаны над головой как раз там, куда она могла дотянуться, и Тола стояла на камне, думая, что упадет или случайно порежет мужчину на столбе. Он застонал и шевельнулся.

— Тише, не кричи, я сейчас срежу веревки. — Она не сказала «спасу тебя», потому что знала, как относятся фермеры из долины к физической помощи женщины. А как к этому относятся воины?

Веревки сопротивлялись и растягивались.

Слышались шаги норманнов и громкая перекличка. Должно быть, сменялись ночные часовые.

Она продолжала бороться с веревками.

Он опять что-то пробормотал. Что он говорит?

Луис свисал со столба. Его удерживала только одна тонкая веревка.

Она начала перепиливать последнюю веревку. И тут прорезался его голос.

— Не нужно, — произнес он. — Не освобождай меня. Не нужно. Это опасно для тебя.

Наконец веревка поддалась и лопнула, он упал беззвучно, но не обессиленно, как она ожидала, а на четвереньки, словно зверь. У Толы даже мелькнула мысль, что испытание не навредило ему.

— Беги прочь, — сказал он. — Я еще не владею собой.

Крутя головой в разные стороны, Луис втянул ноздрями воздух, чтобы уловить запах. Затем застыл, устремив взгляд на мост.

— Спасайся, — промолвил он. — Живи. Я вернусь к тебе.

— Я боюсь. Ты должен помочь мне.

Он повел ее вниз, к реке, где на воде, словно замерзший комар, качалась маленькая лодка.

Луис посадил Толу в лодку, и она заметила, что, несмотря на мороз, по нему струился пот.

— Ложись на дно, — скомандовал он. — И когда будешь далеко отсюда, пристань к берегу и разведи огонь. Не бойся. Я найду тебя. Пожалуйста. Уходи. Злоба переполняет меня.

Он взял ее за руку. Темный волк, который завладел ее мыслями, изматывающими, зовущими и желающими его.

— Ты нужен мне, — произнесла она.

— И ты мне.

— Пожалуйста.

Она сжала его руку окаменевшими от холода пальцами.

— Я враг судьбы, враг смерти, — сказал он.

— Тогда убереги меня от судьбы и смерти.

Он обнял ее.

— Я так долго по тебе скучал, — произнес он. — Я…

Она не знала, что думать, но чувствовала к этому человеку сильное влечение, не имевшее ничего общего с похотью или страстью. Он был необходим ей. Он заполнял ее сущность. Он вызывал в ней чувство вины, когда она думала о Хэлсе. Она любила Хэлса. Но это чувство было другим — влечением луны к ночи. Непреодолимым. Он тоже чувствовал влечение, и не нужно было быть провидицей, чтобы это видеть.

— Ложись на дно, — снова сказал он.

Она легла на спину и стала глядеть сквозь тонкую дымку тумана на ледяную луну.

Он положил в лодку весла и оттолкнул суденышко от берега. Как может живое существо столько вынести? Как могло статься, что человек, так долго провисевший обнаженным на холоде, был жив? Почему с ним ничего не случилось?

Он шагнул в лодку и лег рядом с ней, согревая теплом своего тела.

Течение подхватило их, и она плотно завернулась в плащ. Вот так, по преданиям, уходили старые короли, но на горящих, а не замерзших кораблях.

Глава тридцать вторая

Жируа в источнике

Когда они нашли Гилфу, тот стоял в церкви, преклонив колени, и молился.

— Как же мы потеряли его?

— Да ладно. Убей его, пока командир не вернулся. Живых не оставлять.

— Он может привести нас к другим. Говорю тебе, здесь больше англичан, чем мы обнаружили в округе, я их нутром чую.

— Ты сможешь с ними говорить?

— Нет.

— Тогда убей его.

Гилфа не обернулся, услышав голоса, он даже виду не подал, что понимает, о чем говорят пришедшие. Он чувствовал их у себя за спиной горящими язычками пламени — нежными, изысканными, словно колебание свечи на сквозняке в доме. Странная мысль посетила Гилфу — будто он сейчас в двух местах сразу. Он был в церкви, где массивные опоры устремлялись вверх, к рухнувшей крыше. Но в то же время он находился в корнях большого серебряного дерева, ветви которого покрывали руны. Одна руна была похожа на плющ, обвивающий ствол и устремляющийся к звездам сквозь уши и глаза Гилфы; корни дерева проходили сквозь его голову и, свернувшись кольцами в мозгу, защищали и странным образом обновляли его. Еще один побег пророс из живота, пригвоздив его, словно якорем, серебряными блестящими корнями к земле, и корни эти пели, когда он смотрел на них. Гилфа прекрасно понимал, что говорят пришедшие, как никогда ранее не понимал никого. Не только их слова были понятны, но и души.

Один из мужчин был прожженным авантюристом, им двигала только жажда наживы, а душа пела, словно трава на ветру, предвкушая набеги и грабежи. Другой человек был тверд, как будто вырос из жесткой каменистой почвы, дающей жизнь некоторым растениям. Его душа окаменела от убийств, а ум, словно упрямец, пробирающийся навстречу холодному ветру, ожидал, покуда и зима, и тупая повседневная работа убийцы, и все это противостояние закончатся и он сможет получить то, за чем пришел, — плодородную землю, золотой урожай, полное пузо и крепких сыновей. Он прислуживал авантюристу, уже устал от этого, но по привычке продолжал следовать за ним.

Тяжелый сапог опустился на спину мальчика, придавив его к земле.

Гилфа уперся руками в каменную плиту. Он чувствовал, как под ней грохочут реки, наполняющие магический источник.

— Убей его, — приказал Гилфа.

— Что? — проговорил слуга.

— Он говорит по-норманнски, — произнес авантюрист. — Кого ты сказал убить, свинья? Не смей мне приказывать. Не…

Гилфа позволил тонким побегам руны корня вырасти из его рта, обвить ноги слуги, опутать его тело и выпустить клубни в его горле и его глазах. Жирный краснозем заполнил ум нормандца, и в нем, словно в липкой массе, увязло все его негодование. А потом он изо всей силы ударил авантюриста мечом по затылку. Гилфа увидел светлую пыль, взметнувшуюся к потолку, и лужу на полу. Воин испускал свет, который был кровью, и истекал кровью, которая была светом.

Гилфа поднялся. Его окутывало тепло, и он был полон энергии. И вдруг пришло ощущение чего-то ужасного. Все чувства повернули вспять, как если бы огромный камень опустился ему на грудь, и он, вздрогнув всем телом, упал.

— Колдовство! — закричал норманн. — Что ты сделал со мной? Это не я! Не я убил его!

Но окровавленный меч говорил об обратном.

Гилфа напрягся и попытался встать, но его голова, казалось, готова была лопнуть. С церковного двора донесся шум.

— Что происходит? Что там такое?

О боги, он узнал голос. Жируа, норманн, от которого он сбежал.

— Милорд!

— Что? Дайте света! Я ничего не вижу. Почему англичанин видит, когда убивает нас, а мы его не видим?

— Милорд, тут один из них. Это колдун. Осторожно, он обладает сильной магией.

Луч фонаря впился в лицо Гилфы. Дерево все еще было под ним, но руны на его ветвях уже напоминали сгнившие фрукты, мерзкие на вид, к которым не хотелось прикасаться.

— Это не колдун, это гадкий мальчишка с фермы!

«Как же Гилфа понимал норманнов?» — задался он вопросом. Это руны. Это точно были руны.

— Клянусь, сир, он заставил мой меч выпрыгнуть из руки и ударить Джеффри!

— Великий лорд, — произнес Гилфа и умолк, потому что шум в голове не дал ему закончить мысль.

Жируа вытащил нож.

— Нет! — воскликнул Гилфа. — Не надо.

Руны кружили перед ним, парили в воздухе, почти осязаемые.

— Не надо, сэр, прошу, не надо.

Он пытался думать. Он не хотел обвинять Луиса. Тот помог ему, но если он узнает о его предательстве, то дни Гилфы будут сочтены.

— Кто?

— Луис, иноземец, он искал колдунью. Она — источник всей его магии. Она обладает даром. Она сможет сделать вас могущественным.

— Я и так могуществен! Я — правая рука Завоевателя. Я…

Руна дня загорелась, ее яркий свет ударил по глазам. Гилфа снова напрягся. Головная боль стала невыносимой, но он позволил руне светиться сквозь него.

— У него есть камень. Волшебный камень, который дала ему колдунья. Он использовал его, чтобы сбежать от тебя. Ни один обычный человек не смог бы обмануть такого великого лорда, как вы, милорд.

— Что это за свет? — спросил Жируа.

— Он вошел в меня здесь. — Гилфа показал на склеп. — Под землей. Они все рылись там, внизу, выкапывали магию.

Если бы только Гилфа мог заставить руны убивать, но он чувствовал, что уже с трудом переносит свет.

Жируа перекрестился.

— Покажи мне.

— Милорд, я слаб.

— Не беспокойся, я сильный.

Жируа схватил Гилфу за загривок и столкнул вниз по ступенькам. Другой норманн следовал за ними с факелом в руке, и мерцающие блики пламени играли на руне.

— Послать за остальными, сэр?

— Зачем?

Они приблизились к склепу и увидели место кровавой резни.

— Вот что магия сделала, смотрите! — сказал Гилфа.

— Спаси нас, Христос! — воскликнул норманн.

Жируа огляделся вокруг.

— Одни англичане не смогли бы такое совершить. Тут понадобилась большая сила.

— Магия, — поправил Гилфа. — Я же рассказывал вам. Тут была одна женщина. Она вошла в ту дыру — и ничего, а когда вышла, то… вот, все мертвые.

— Мне там ничего не грозит? — спросил Жируа.

— Пег. Я уже заходил туда и вышел.

Жируа, указав на Гилфу, обратился к солдатам:

— Если я не выйду оттуда, убейте его.

— Да, милорд.

Жируа положил факел и, пригнувшись, стал спускаться.

Теперь светилась только руна, холодная, мерцающая.

Норманн не стал вкладывать меч в ножны. Гилфа был слишком слаб, чтобы держаться на ногах. Он хотел, чтобы руна дня погасла, но она не слушалась. Они долго сидели перед склепом, и Гилфа не сводил глаз с меча, уверенный, что его убьют. Снаружи раздались крики и показались факелы.

— Милорд! Милорд! Иноземец сбежал! Он разрезал веревки и сбежал! Милорд!

Шесть солдат бежали вниз по ступенькам к свету, льющемуся от руны.

— Где лорд Жируа?

— Внутри! — ответил норманн.

Из туннеля донесся громкий крик. Не колеблясь ни секунды, два воина спустились в дыру.

— Лучше, чтобы колдун остался жив, иначе…

Голос норманна от страха осип.

— Что там за яркий свет? — раздался голос Жируа.

Снизу донесся скрежет, потом послышались удары. В дыре показалась голова солдата.

— Помоги мне, — взмолился он. — Помоги! Он в ярости! Солдаты протянули руки в дыру, и из темноты появился кашляющий Жируа. Он был насквозь мокрый.

— Что? — спросил солдат.

— Завалите дыру, — приказал Жируа. — Положите сверху плиту!

Он сгреб в охапку Гилфу.

— Что там внутри?

— Магия, — ответил Гилфа.

— Как мне получить ее?

— Я не знаю. Ключ — эта ведьма. Она знает все. Найди ее.

— Это ее искал иноземец?

— Да.

— Тогда он знает, как ее найти. Ведите меня на берег.

— Иноземец сбежал, сир. Уплыл вниз по реке, я думаю. Пропала лодка.

Жируа опять закашлялся.

— Ты знаешь, куда он направляется, парень?

— Вниз по реке, сир. Туда, куда и ведьма, как она говорила! — ответил Гилфа.

Жируа стоял, пошатываясь. К нему подошел один из солдат, чтобы поддержать, но он отослал его взмахом руки.

— Принесите мне сухую одежду. А потом — в погоню за ним! Мне нужен этот волшебный камень, и я хочу заполучить ведьму.

В темном сумраке склепа Гилфа уловил отблеск чего-то еще. То была руна, переливающаяся, как сосулька. Жируа все-таки получил магию. Он взглянул на символ, мерцающий в темноте. Казалось, никто больше этого не видит — никто, кроме Жируа, который отводил от нее глаза.

— Это проклятье, — сказал Гилфа.

— Знаю, — промолвил Жируа. — Давайте искать колдунью.

Глава тридцать третья

Погоня

Она лежала рядом с ним на дне лодки, скользящей по серой реке сквозь туман. Несмотря на то что Луис был обнажен, он еще не замерз и не желал знать, что это значит. Рот его был полон слюны, его обуревало страстное желание жевать. Запах женщины щекотал ноздри, страх и ужас шипели на ее коже, как пряности в кастрюле со свининой.

Все внутри зудело — так хотелось убить ее, но запах, подстрекавший волка изнутри, принес и другие, добрые воспоминания. Он был принцем у широкой светлой воды, рядом с ним была эта женщина, от которой он никогда не откажется; он был дикарем, устало бредущим по заснеженной чужой стране, и вел за собой запряженные оленем сани, в которых, укутавшись в меха, сидела эта же женщина; он был человеком в зеленом лесу, который то и дело встряхивал покалеченными руками и ногами, чтобы заставить их двигаться, удивляясь и ужасаясь произошедшим с ним превращениям. Так было, когда боги были живы, когда было живо слово и все еще рассказывалась эта история. Сейчас история богов прервалась и ее участники разыгрывают отдельные эпизоды. Он думал о ней как о Беатрис, его возлюбленной, давно умершей. Но на самом деле она была не Беатрис, а женщиной, стоящей на месте Беатрис, как стоит на месте предыдущих поколений Майская Королева.

История ушла, а может, в ней больше не было смысла, как в героической саге, рассказанной у очага, в которой нет врага, нет злодея, или как в сказке о чудовище, в которой нет героя, чтобы с ним сразиться. Он представил, как: рассказывали бы такую историю в кругу семьи. «Слушайте, и я расскажу вам историю о мужчине и женщине, которые жили вечно под пристальным взглядом волка. Их призвали убить старого бога Одина, когда он воплотится на земле, и умереть вместе с ним. И он мог предложить жертву норнам, которые плетут судьбы человечества в Источнике Мимира, заплатить за это болью и жить вечно в царстве богов. Сделка не состоялась. Бог умер. Они жили, и теперь не было смысла в их жертве. Но жертва осталась, повторяясь во многих жизнях, и длится это вечно».

Эта женщина рядом с ним, дрожащая на дне лодки, не была его женой, не была возродившейся Беатрис; он не был ни родившимся вновь принцем у воды, ни человеком-волком с санями, ни калекой в лесу. Но она заняла место его жены в этой нарушенной истории богов, так же как он занял место фигур, мелькающих в его воспоминаниях, когда в нем просыпался волк. Она была так похожа на нее, что могла бы быть ею, только у нее был странный акцент, красное от тяжелого труда лицо, огрубевшие руки, широкие кисти и стопы.

Он опять захотел сказать, что очень долго скучал по ней, захотел обнять ее, утешить, но знал, что тем самым только станет утешать себя. Женщина не знала его, она боялась его. Он даже не отважился проявить доброту к ней. Она должна найти в себе силы убить его, когда они доберутся до нужного места. Ничто не должно помешать этому.

Руна в ней извивалась и закипала, проявляясь тенью на ее лице, призраком на воде, силуэтом в тумане, который оказался ветвью дерева, когда лодка подплыла ближе.

Течение подхватило лодку, и он рискнул сесть. Туман в этом месте сгустился, берега казались просто тенями, и появилось ощущение, будто они сейчас находятся посреди озера или спокойного океана, омываемые только лунным светом. Даже он, с его обостренными волчьими чувствами, видел очень слабо; то тут, то там вспыхивали в тумане янтарные отблески костров, и он не знал, что это — огонь жизни или смерти. Девушка в лодке замерзала, она стала бледной, губы посинели. Внутри она должна быть красной; ее плоть распадется, словно спелый гранат, наполнив воздух благоуханием и запахом железа.

«Гони прочь эту мысль», — велел он себе. Ему нужно найти камень до того, как они отправятся дальше. Он с трудом мог контролировать себя. Если они столкнутся с противником и ему придется убивать, то вряд ли он сумеет сдержаться. Без камня они не выберутся и он никогда не сможет найти нужное место, а потом убедить ее убить его. Если она умрет, для него все будет кончено. До сих пор она выживала, но в лодке было чересчур холодно.

Ему нужно найти для нее убежище и только потом искать камень. Он чувствовал в сыром воздухе запах гари, гнилое зловоние, исходившее от шкуры, обернутой вокруг его тела, а также смертный страх животного, все еще присутствовавший в этом смраде. Оно погибло не от руки охотника, а попало в ловушку, и железы секреции рассказывали историю долгой агонии.

Он шел на север, но и другие тоже. Луис чувствовал запах кожи и лошадей, железа и пота. И что-то еще. Шум, похожий на звук водопада в ледяной пещере. Руны? Они убегут от него, он это знал. Он должен защитить Толу.

Он взял ее за руку. Рука была холодной, как речной камень. Девушка уже даже не дрожала.

— Леди, — позвал он.

Она сонно пошевелилась. Он встряхнул ее.

— Леди! — опять позвал он. Но ее было не разбудить.

Луис понял, что, если не согреет ее у костра, она умрет. В воздухе витал дым, но сколько он помнил себя в этой стране, дым был всегда. Лодка медленно плыла по течению, а может, он думал, что это так. Туман был настолько густой, что трудно было сказать, двигаются они вообще или стоят на месте. Только внезапно появляющаяся из тумана ветка дерева или поворот берега свидетельствовали, что лодка все-таки плывет.

Сзади послышался шум. Весла в воде, тяжелое дыхание, запах факелов и вдохи в разном ритме. Собака. Норманны, должно быть, обнаружили, что он сбежал, и бросились в погоню. Они на расстоянии мили, не меньше, но он не сможет грести так быстро, чтобы оторваться от преследователей.

Остаться в лодке — значит дать себя поймать и убивать, рискуя своей душой, тонущей в кровавой тряс сине. Тогда девушка окажется в опасности. Собака сможет найти их даже в тумане. Норны прядут ту судьбу, какая прядется, и здесь, на реке, они спряли смерть. Ее нельзя избежать; судьба завязана узлом, и развязать этот узел невозможно. Он направил лодку к берегу и привязал к пню. Девушка замерзла, он обнял ее, пытаясь привести в чувство. Это было бессмысленно. Или разводить скорее костер, или смерть. Дыхание собаки стало ближе, удары весел по воде тоже.

Он соскользнул в реку, и от холодной воды у него тотчас перехватило дыхание. Он подавил дрожь и позволил проявиться своей волчьей сути, с ее враждебностью и силой, заключенной в его сознании, с жаром гнева, освободившим грудь от ледяной хватки воды и позволившим ему двигаться дальше. Он пробирался вперед, вдоль поваленного дерева, в двадцати шагах от которого привязал лодку. Вода доходила до груди, поэтому он присел на корточки, чтобы на поверхности оставалась только его голова, и выглянул из-за веток.

В неподвижном воздухе голоса были хорошо слышны.

— Мы ничего не найдем в таком тумане, милорд.

— Мы ничего не найдем, если не будем искать.

— Если где-то рядом англичане, мы можем попасть в засаду.

— Англичане разбиты. И нас здесь десять человек, так чего ты боишься? — Говоривший закашлялся. В его дыхании слышался скрежет. Жируа был не в порядке. У него появилась руна?

Залаяла собака — коротко, гулко, жадно. Сознание Луиса поблекло. Было холодно. В голове стоял шум. Мир сжимался до голых фактов. Туман, река, молитва. Внутри него звучало собственное эхо. Никакой крови. Крови быть не должно. Десять человек. Он думал, что их будет больше. Среди них Жируа.

— Он воняет!

— Утопленником.

— Тихо!

Норманны замолчали, но собака продолжала лаять.

— Смотрите!

— Наша лодка!

— Двигайся к берегу. Мы погибнем в воде, если у них есть лучники.

— У него нет лучников, у него даже одежды нет. Греби к ней.

Жируа стоял на носу лодки, вглядываясь вперед, словно рыбак, высматривающий рыбу. Теперь Луис заметил руны, но когда он увидел их танец, они ускользнули от него.

— Что-то происходит. Гилфа, что происходит? — спросил Жируа.

— Не знаю!

— Магия исчезает? Я не чувствую ее больше.

— Я не знаю, милорд. Я не знаю.

— Это что, шутка?

Нос лодки прошел в пяти шагах от ветки. Луис нырнул, и ледяная вода сжала голову мертвой хваткой. Пара гребков руками — и он возле лодки. Ухватившись рукой за борт, он попытался перевернуть лодку, но поскользнулся на речном дне, и она не перевернулась, а только сильно накренилась. Жируа с еще одним солдатом рухнули в воду. Луис навалился на борт лодки и потянул вниз. Панический страх, волной накрывший солдат, доделал остальное. Лодка накренилась, и четверо воинов упали в воду рядом с ним, взывая к святой Марии и святому Этьену. Схватив одного из воинов за шею, Луис молниеносным движением сломал ее. В суматохе и темноте солдаты потеряли свое оружие. Он потянул в глубину второго. Его друг пришел на помощь и стал рубить по воде мечом, но поразил только норманна. Вокруг Луиса клубилась кровь, на запах и вкус такая сладкая, словно глоток вина. Он встал и ударил солдата кулаком в висок. Не терзать, не рвать на части, не впиваться когтями в собственную человеческую сущность.

— Чужестранец! — закричал Жируа с противоположной стороны лодки.

— Он здесь, милорд, здесь!

Еще один солдат, стоявший по грудь в воде, пытался выбраться на берег, меч в его руке ходил ходуном, словно ветка на ветру. Его страх ударил Луиса, как жар из пени пекаря.

— Я не вижу тебя, Филипп!

— Сюда, сюда!

Луис, уклонившись от меча, снова ударил, на этот раз целясь в горло. Солдат выхватил нож, но Луис отсек ему руку и вогнал нож в бедро, выплеснув на поверхность темно-пурпурную, такую соблазнительную кровь. Появилось ощущение, будто он стоит на краю пропасти и готов броситься вниз. Нет, Луис, нет. Его пальцы тянулись к шее человека, губы приоткрылись, обнажив клыки, и в горле зародилось урчание. Что будет с девушкой? Он мог защитить ее от норманнов, но не от самого себя. В следующее мгновение он отбросил человека в воду. Воин перевернулся, встал на четвереньки и заковылял прочь, как больная собака.

Запах крови будил в его сознании волка, крадущегося и голодного. Убить, съесть и убить. Опять убить.

— Филипп, ты там? — позвал Жируа.

Паника, достигнувшая апогея, подавляла волю. Слова разделялись и распадались в сознании Луиса. Инстинкт подсказывал ему, глаза видели то, что не видел Жируа. Темень окружала человека. Но не волка.

Девушка на берегу закричала, ее голос вернул его обратно.

— Оставь меня, Жируа. Я подарю тебе жизнь, если ты сейчас же уйдешь, — сказал Луис.

— Нас десять, а ты — один!

— Вас уже не так много, и, судя по всему, ты не видишь меня. Знай, я обладаю великой магической силой.

— Она не поможет, когда мы вытащим тебя из реки. Эндрю! Роберт! Пьер!

Ответа не последовало — только хрип человека, которого Луис душил.

Луис всматривался в темноту и туман. Где-то там был Жируа. Вода доходила Луису до бедер, и он поворачивался кругом, высматривая врагов.

Все должно закончиться здесь. Не нужно продолжать погоню. Внутри Луиса, словно кипящий источник, клокотала ярость. Девушка опять закричала. Если он сейчас убьет, то сможет ли потом остановиться? Сможет ли сломать кому-то шею, вырвать горло и не слизать драгоценную кровь с пальцев? Кровь ценнее золота, она преобразует. Даже запах ее питал его мускулы, открывая внутри него новые голодные пустоты.

— Я убью тебя, чужестранец! — закричал Жируа.

Луис набросился на него, потащил обратное воду и стал топить. Убивать, радоваться, охотиться. Без разницы. Что такое убить, если не охотиться, и для чего охотиться, если не съесть? Эти мысли не разделить. Охотиться — убить — съесть. Луис пытался утопить Жируа, но тот, сопротивляясь, впился ногтями ему в лицо. А когда Луис вонзил зубы в его руку и откусил Жируа палец, он дико закричал. Кровь хлынула в рот Луиса, теплым безумием просочилась в горло, возбуждая, поднимая настроение, наполняя ночь хрустом, сердцебиением, дыханием, дрожью конечностей, музыкой и барабанной дробью убийства.

Женщина крикнула в третий раз. Луис выплюнул палец. Он не будет служить Смерти, но заставит ее служить ему. Луис отбросил Жируа и направился к берегу.

— Я не вижу его! Я не вижу его! — кричал оставшийся в живых воин.

Выбравшись на берег, Луис сказал:

— Будешь преследовать меня — умрешь!

И он пошел искать девушку, выплевывая остатки крови.

Глава тридцать четвертая

Смертный

— Что это такое, госпожа?

— Это руны. Они являются магией богов. Они создают богов.

— Тогда воспользуйтесь ими, чтобы мы очутились подальше отсюда. Отправьте нас туда, где тепло. У меня внутри есть одна руна. Она соединится с той, что вы показали мне на мосту Галата.

— У меня нет рун. Они исчезли.

— Леди, они все еще здесь. Вы что, не видите их? Вот одна, она дышит, как конь, а вот другая, похожая на горный ветер.

— Они исчезли.

Фрейдис посмотрела вниз с холма. У реки царила неразбериха. Сквозь мрак она не видела всего, но слышала крики мужчин, плеск; судя по звуку, на воду спустили лодку.

— Может, это отвлекающий маневр. Нам нужно уходить. Используйте свою магию, чтобы спрятать нас.

— У меня нет магии.

— Если бы у нас была лошадь. Они бы не заметили нас ночью, и мы бы сбежали.

При слове «лошадь» руна, отливающая бронзой, как спина гнедой кобылы, затопала копытами и зафыркала. В ответ на это из близлежащего уцелевшего дома донеслось ржание. Раздались голоса солдат, успокаивающих животных.

— Тут есть другие руны. В церкви, — сказала Фрейдис. — Другие руны находятся в церкви.

— Ты забрала мою магию из источника, а может, он сам отдал ее тебе, — промолвила Стилиана. — Нам нужно идти. Рунам нужно объединиться. Тогда ты, или любой, кто носит их в себе, станет почти богом. И цикл начнется снова.

— Какой цикл?

— Рождения и смерти. Я не хочу умирать, Фрейдис, я боюсь смерти.

— Вы не умрете.

— Мы должны найти ту девушку, Толу. Если она убьет Луиса, тогда мы погибли. Бог существует в противовес волку. Пока волк жив, бог нужен и может переродиться. Если волк умрет, руны исчезнут с земли. Ты умрешь. Я умру.

Фрейдис с удивлением глядела на светящиеся символы.

— Но без них мы умрем в любом случае?

— Да.

— Тогда что нам делать?

— Будет правильно, если ты, как моя служанка, умрешь за меня, — ответила Стилиана. — Но мы должны пойти рискованным путем. Когда бог умрет на земле, руны разлетятся. Так происходило раньше и произойдет теперь. И если я окажусь в нужном месте, я смогу получить мою магию обратно.

— Но бог уже мертв.

— Значит, он должен возродиться. В тебе и в том, в ком есть руны из той церкви. Вы должны оказаться вместе, и волк должен разорвать тебя.

— Ради вас я готова встретиться лицом к лицу с тысячей волков.

— Хорошо. Но сначала нам нужно убить девушку. Если мы сделаем это, го спасем волка.

— А потом?

— История пойдет по пути, который я пыталась предотвратить все эти годы.

— Но если бог принесет себя в жертву судьбе, разве не начнется новый цикл?

— Я призову свою магию. И тогда смогу строить планы.

— Эти символы пугают меня.

— Ты права. Символы — это ключ к знаниям и безумию. У бога Одина закипели мозги, когда он взял руны из источника.

— Тогда давайте найдем девушку. Как это сделать?

— Подумай, где таится страх. Подумай, куда ты не хочешь идти.

Фрейдис подумала. Ночь казалась живой. Даже в такой мороз она смогла почувствовать присутствие живых существ, зарывшихся в землю, их медленное дыхание, их тихие тела, ждущие весеннего тепла. Она чувствовала семена в полях, бутоны спящих цветов. В какой-то момент она почувствовала страх. На горизонте что-то не спало, оно шевелилось и крутилось. Словно водоворот. Какое-то странное нечто, темнота, завернутая в темноту и находящаяся далеко за горизонтом.

— Ты чувствуешь его.

— Да, как и раньше. Я следовала за ним инстинктивно.

— Нет, не инстинктивно. У рун есть желания. Тяжело отделять их от своих собственных.

Из церкви донеслись крики. Удар. Странно, что люди из особняка не вышли посмотреть, что происходит. Впрочем, сейчас очень холодно, да и драки в лагере не были дивом.

— Как мы будем идти?

Словно в ответ, из-за городских ворот донеслось конское ржание.

— Я достану лошадь, — сказала Фрейдис. — Убью охрану и ускользну.

— Твои руны — это не руны смерти.

— У меня есть руна копья, но я не трону ее и не вызову ее образ в сознании. У меня нет вашей силы, госпожа, и я чувствую, что руны сводят меня с ума. Ради вас я должна сохранить голову ясной. Я убью их, как убивала раньше, затем заберу коней — и мы сбежим.

Мужчины в лодке удалялись в ночь. Фрейдис подумала о том, что же такое важное заставило их плыть в черноту. Руны внутри нее постепенно успокоились. Фрейдис взяла Стилиану за руку, и они направились вниз, к воде.

Сзади что-то зашевелилось и зашуршало, словно ветер в кроне дерева. Руны, которые она почувствовала в церкви. Она поняла это по своему стремлению к ним. Но сейчас нет времени думать о рунах. Она заставила себя отбросить мысль о них и проследила взглядом по течению реки, туда, где, по ее мнению, должен быть мост. Она оказалась права, он был там.

А теперь по скользким бревнам и наружу, к воротам.

Она жестом показала Стилиане, чтобы та оставалась на месте, а сама поползла вперед. Конь беспокойно гарцевал у ворот, и мужчина пытался успокоить его. Фрейдис вытащила нож. Не нужно спешить, лучше делать все медленно и приблизиться тихо, чем атаковать быстро и шумно, подняв тревогу. Она перелезла через стену и распласталась на земле. Затем, несколько раз глубоко вдохнув, стала осторожно пробираться к воротам. Костер у ворот манил ее, но она не могла остановиться, чтобы насладиться его теплом. Там стояли три человека. Насколько быстро она должна действовать? Очень быстро.

Фрейдис была достаточно близко, чтобы слышать дыхание солдат. Руна копья вертелась в ее сознании, умоляя, чтобы ею воспользовались. Позволь! Она увидела ее, как белый всплеск на темном небе. Один из мужчин умер мгновенно, его голова раскололась пополам от удара меча, застрявшего в черепе, хотя Фрейдис выпустила его, когда тот упал. Второго мужчину она убила ножом, вогнав лезвие под подбородок, под самый корень языка, и он остался умирать, захлебываясь собственной кровью. Третий мужчина с криком удрал. Слишком много чести гнаться за ним.

— Госпожа!

Стилиана бежала к ней.

Фрейдис отвязала коня, затянула седло и почти забросила Стилиану на спину лошади перед тем, как самой вскочить верхом. В седле больше не было места, поэтому она встала в стременах и пришпорила лошадь, направив ее в ночь. Она слышала, как за ее спиной убегающий кричал и звал на помощь, но никто не откликнулся. Город спал.

Фрейдис не знала, по какой дороге скакать, — просто прочь отсюда; ночь была ясной благодаря свету, льющемуся от руны, но это ее не радовало, она хотела избавиться от магии, что светилась внутри нее, наполняя восторгом. Или, может, это ее любовь к Стилиане? Когда они отъедут подальше от города, она сойдет с коня и пойдет пешком, оставив Стилиану в седле. Она увидела себя, идущую рядом с госпожой по зеленой равнине, окутанной весенним теплом, но не поняла, была ли это мимолетная картина будущего, рожденная магией, или просто ее желание.

Глава тридцать пятая

Озарение

Когда холод ослабил свою хватку, Тола поняла, что ее несут. Луис перекинул девушку через плечо и шел так легко, будто она была не тяжелее плаща.

Ночь была темной, тучи скрыли луну, и Тола почти ничего не могла разглядеть. Они перебрались через болото, это она поняла по запаху, а затем пошли по замерзшей траве. Бедствия, унижения и страх остались позади. Сердца бились быстро, тела были теплые, но мокрая одежда холодила их. Она представила вождя — его гордости нанесен удар, он жаждет мести, он зол на собственное бессилие.

Она не ощущала никаких флюидов от человека, который нес ее. Словно он был сама пустота, падающая в темноту, и она, попытавшись узнать его мысли, побоялась шагнуть в темноту. Он двигался очень быстро, почти бежал, и если раньше она не понимала этого, то теперь знала, что вошла в историю, где фантастические вещи происходили каждый день, и все, что составляло повседневную жизнь, осталось позади.

По ее телу прошла дрожь, и он ухватил ее крепче. Жар его тела унес куда-то ее бесчувственность, и она ощутила, как ей неудобно, как его плечо давит в живот, ноги сводят судороги.

— Мне нужно остановиться.

Он продолжал идти, подбрасывая ее на каждом шагу.

— Мне нужно остановиться.

— В воде кровь. Целая река крови.

— Они не найдут нас в такую ночь. Остановись и дай мне перевести дыхание.

— Я совершил убийство, — сказал Луис. — Я слышал песнь валькирий, когда они выбирали себе жертву среди живых.

— Опусти меня!

Он остановился и опустил ее на землю. Ноги подкосились, и она упала бы, не поддержи он ее. Он дрожал и старался не смотреть в ее сторону.

— Что?

— Я ухожу. Я не могу защитить тебя, Я убил их.

— Кого?

— Тех, в лодке. Они пришли за мной. Я не могу защищать тебя.

— Но ты уже сделал это.

— От врагов снаружи — да. Но у меня есть враг здесь. — Луис постучал по груди. — Он просыпается, и он голоден. Когда он ест, его голод становится только сильнее.

— Ты еще не убил меня, — сказала она.

— Но здесь нас окружает смерть. Скоро придется опять защищаться, и это будет вызывать его к жизни. Зубы. В темноте. Внутри. — Он опять постучал по груди. — Я должен оставить тебя в безопасном месте.

Луис мягко отвел от нее свою руку, позволив ей стоять самостоятельно.

— Не покидай меня. Сейчас нигде нет безопасных мест.

— Я должен найти человека, который забрал мой камень.

Я чувствую его запах. Он где-то рядом. Пара дней, и я найду его. Тогда я верну себя.

В темноте что-то двигалось. Луис обернулся и припал к земле. Он не вытащил свой нож, как сделал бы воин, а раскачивался, опершись на руки, будто дикий зверь, готовящийся к прыжку.

Из темноты доносилось тяжелое дыхание, слышались плеск и возня.

— Стой! Погоди! Я не вижу, куда идти!

Она не узнавала голос.

— Беги за мной, — сказал Луис. — Я не отвечаю за себя, если убью снова.

— Я не могу бежать. Я даже двигаться не могу!

— Беги! Я — чудовище. Беги!

Она попыталась убежать, но ноги не несли. Вся ее сила куда- то исчезла.

Раздался короткий хриплый лай, и в ответ послышалось низкое рычание Луиса.

Сначала она подумала, что перед ней совсем другое существо, из сказки, с множеством ног, низкое и квадратное, но когда она присмотрелась, то разглядела во мраке человека, которого тянула за собой собака.

— Господин Луис, это вы? — спросил он.

— Гилфа! — воскликнул Луис.

Его тело сотрясалось, и Тола подумала, что он пытается сдерживать себя.

Подойдя ближе, она увидела, что человек был насквозь мокрым и дрожал от холода.

— Они заставили меня, — сказал Гилфа. — Они заставили меня привести к вам. Но я рад, что нашел вас. Я знаю вашу судьбу, милорд, я знаю, что вы сможете освободить меня.

Толе пришла в голову только одна мысль.

— У тебя есть кремень? Огниво?

— Да, но трут намок!

— Не важно.

— Огонь выдаст нас! — забеспокоился Гилфа.

— Но холод нас убьет. Нам нечего бояться в таком тумане. Ты, как я вижу, получил свое.

На боку у Гилфы висел странный кривой меч.

— Я принес его для него. Я знал, что он найдет своего хозяина. Он лечил меня. Внутри меня что-то было, и он напугал это и выгнал.

— Что-то?

— Руны, — ответил Гилфа. — Они попали в меня, когда я был в колодце, но я им не понравился.

— Ты — человек, ты не можешь быть носителем рун, — заявил Луис.

— Ну, — улыбнулся Гилфа, — может, ты напомнил им об этом, и они ушли. Я рад этому, они причиняли мне боль.

— Нарисуй их здесь, на земле, — попросил Луис.

Гилфа нарисовал. Олгиз — дерево, уходящее корнями в землю; Феху — две короткие палки, поддерживающие одну длинную; Дагаз — два треугольника, соприкасающиеся углами.

— Меркстав, — произнес Луис.

— Что это значит?

— Они перевернуты. Дневная руна была единственной, какой ты воспользовался?

— Да.

— Только ее нельзя перевернуть, хотя она может противостоять другим рунам. Не открывай сознание для них. Ты будешь проклят, и проклятие останется в тебе навечно.

— Но они ушли.

— Пока я здесь, да. Когда я уйду, они вернутся.

— Я не буду проклят! — воскликнул Гилфа.

Луис улыбнулся.

— И я тоже не буду. Хотя, может быть, ты — часть моего проклятия.

— Не отпускайте меня, милорд. Мне больше нравится принадлежать кому-то, чем обладать чем-то, мне лучше слушаться, чем приказывать.

— Я никогда раньше не видел перевернутых рун, — сказал Луис.

— Вы говорите так, будто это очень плохо! — усмехнулся Гилфа, передернув плечами.

— Не знаю, — ответил Луис. — Большинство из тех людей, кто правильно обращается со своими рунами, умирает. Может быть, это признак удачи.

— Но вы сказали, что это проклятье.

— Для тебя, но не для меня.

— Ты привел к нам солдат, — сказала Тола.

— Нет, клянусь, они заставили меня идти за ними.

— Почему?

— Я не знаю! Я не говорю на их языке.

— Почему же они оставили тебе меч? — спросила Тола.

— Я взял его в лодке. Мне же нужно защищаться. Без вас, милорд, мне приходится защищаться самому.

Он отвязал меч и передал его Луису.

— Хорошо, что ты принес его, — заметил Луис. — Он нам понадобится.

— Для чего?

Луис не ответил, просто сел на землю. Она удивилась, что он не дрожит и не жалуется на холод, не стыдится своей наготы. Она не доверяла Гилфе, но то, что он боится Луиса, было очевидным. Он ничего не сделал с ней, пока она была под его защитой.

Тола воткнула нож в ствол березы и отрезала несколько полос маслянистой коры, затем расщепила их, чтобы развести огонь.

Она собрала немного шишек и, так как трава была сырая и пользы от нее было мало, отрезала кусок ткани от подкладки своего плаща, доставшегося от убитого норманна.

Они разбили лагерь в лесной чаще, надеясь, что густая крона деревьев станет надежным укрытием. Костер не хотел разгораться, но потом на серой земле появились странные яркие языки пламени, весело пляшущие в тишине.

— Скоро ли могут прийти остальные? — спросила Тола.

Она не осознавала, насколько замерзла, пока не почувствовала тепло огня.

— Жируа и еще один выжили, — ответил Гилфа. — Но они испугались. Они кричали «Болотное чудовище!». Сэр, они не могли поверить, что сражались с обычным человеком, и я уверен, что теперь не посмеют еще раз встретиться с вами.

Луис сидел голым у костра, и пламя играло на его обнаженной коже. Тола перекрестилась. Глаза его стали другими — радужные оболочки были большими и какого-то насыщенного цвета, трудно различимого в свете костра, — может, зеленого, а может, янтарного. На лице застыло задумчивое выражение, он склонил голову, словно прислушивался к чему-то. Она ничего не слышала, кроме треска огня. Собака боялась его, но подошла к костру, хотя и с противоположной от Луиса стороны.

От ее шерсти шел пар и запах псины. Она не задремала и не легла отдыхать, а сидела, беспокойно перебирая лапами, то вытягивая их вперед, к огню, то убирая подальше от идущего тепла, и все время настороженно поглядывала на человека, сидящего рядом.

— Я должен найти камень, — сказал Луис.

— Ты разве не чувствуешь его запах? — спросил Гилфа.

Он снял плащ и держал его над огнем, пытаясь просушить.

— Нет. Он невидим для меня, как и человек, забравший его. Должно быть, он надел его себе на шею.

Дыхание Луиса стало тяжелым, рот увлажнился от слюны.

— Что же теперь будет? — поинтересовался Гилфа.

— Смерть, — ответил Луис. — Если на нас нападут снова. Во мне живет волк, и его голод растет с каждой съеденной жертвой.

— Так что нам делать? Мы не выживем без тебя.

— Но ведь я выживала без него раньше, — сказала Тола.

Холод уже отступил от ее костей, и девушка могла сконцентрироваться на этом человечке. В нем чувствовался большой страх, но не как в Исамаре. Это была не стена страха, которая блокирует мысли, а страх, сверкающий, словно солнце утром на полях, острый и подвижный. Страх неимоверной силы, подавляющий любые другие эмоции этого человека. Она ощущала исходящую от него враждебность, которую излучают трусливые люди, когда видят смерть вокруг себя; отчаяние, вызванное их пребыванием в злобном мире, но и отсутствие желания сопротивляться ему, и готовность сдаться на его милость; желание стать его инструментом, даже если это уничтожит их. Она не чувствовала в его душе стремления к насилию. Это было что-то другое. Но она не могла понять, что именно. Что-то между желанием защитить ее и желанием причинить ей вред. Такие чувства она уже встречала раньше у молодых мужчин из долины, когда их разум метался: между страстью и страхом быть отвергнутыми. Что же это? Он был очень молод и, наверное, еще не привык к женскому обществу. Она видела его чертополохом у реки, который цепляется за твердую почву; раздражающей заусеницей, чем-то таким, что нужно выбросить, избавиться от этого. Но это ее не беспокоило. Друзей у нее не осталось, и с тех пор, как норманны сожгли ее дом, она все время была в обществе враждебно настроенных людей.

— Утром мы отправляемся на север, — объявил Луис.

— Почему? Земля полыхает пожарами, повсюду норманны, — сказала Тола.

— Туда, где была ты. Туда, где я тебя искал.

— И я должна была быть там, где ты искал меня?

— Да. Именно там. Нам нужно вернуться, посоветоваться и найти нужное место.

— Какое место?

— Где мы оба станем свободными. Ты — от меня, а я — от всего.

— Как ты найдешь это место? С помощью магии?

— Я сам конец магии, дыра, в которую она утекает. Я не могу воспользоваться ею. Только женщины и боги могут использовать магию. Я не могу.

Тола наклонилась к огню.

— Думаешь, я смогу?

— Сама знаешь, что сможешь. Почему ты осталась жива среди всей этой резни, почему не умерла от холода? Ты выжила, потому что история богов, или часть ее, в которой ты играешь главную роль, приказала тебе выжить. Потому что в тебя посадили магию, словно зернышко.

— Тогда я тебе не нужна.

Она не верила своим словам. Ей нужен был Луис, потому что он предлагал цель, место, куда нужно идти, мысль о том, что можно перестать убегать и прятаться.

— Эта история хорошо не закончится, леди, для любого из нас.

— Что же мне делать?

— Не знаю.

Тола смотрела на огонь. Когда она была ребенком, ей казалось, что рядом с рекой течет еще одна, невидимая река. Эта река протекала над ней, пытаясь унести прочь. Иногда ей снилось, что это не река, а сверкающая пряжа из золота и серебра, мягкая на ощупь. Тола следовала за ней через долину, вниз и далее, на чужбину. Теперь она поняла, что это была нить ее судьбы, которая привела ее к колодцу в Йорке.

Она снова наклонилась к жаркому огню в поисках видения.

У всех людей есть своя нить. У всех. Она увидела нить, протянутую над Гилфой, с нанизанными красными драгоценными камнями; она увидела собственную нить, которая тянулась от Йорка и была похожа на скрученный лед с крошечными бриллиантами. У всех есть нить. У всех. Кроме Луиса. Для него не нашлось ни нити, ни ткани, только ощущение невиданной глубины, которая, словно пещера, увлекала в бездонную тьму.

Тола взяла в руки нить. Холм. Женщины с кожей из рваных шкур и волосами из сплетенного золота.

— Я знаю, куда идти, — сказала она.

Глава тридцать шестая

Мерзость

Она вела их обратно по тому же самому пути, по какому они пришли, через холмы. В пещере Серой Лошади по крайней мере тепло.

— Там мы найдем кров, — сказала она, — и отдохнем немного.

Холод немного ослабил хватку, и только высокие холмы еще были окутаны снегом, да ветер продолжал дуть с прежней силой. Пока они двигались, она чувствовала себя хорошо, но отдых заставил вспомнить, как ноют ее мышцы. Она развела огонь с подветренной стороны большого камня, как учил ее Исамар, в маленькой ямке, и Гилфа был вне себя от восторга. Если бы не он, они бы все замерзли. У него был нож и трут.

Готовить было нечего. Пока они шли, голод совсем не чувствовался, но теперь, у огня, воспоминания о домашнем очаге вернулись, выжигая нутро, словно она проглотила угли костра. Она чувствовала раздражение и беспокойство и понимала, что Гилфа чувствует то же самое. Чувства Луиса, как всегда, остались для нее загадкой.

— Что-то преследует тебя, — сказала она Гилфе, когда они добрались до вершины каменного хребта.

— Это что-то преследует нас всех, — ответил Гилфа.

— Да. Что-то магическое.

Она увидела их ночью, но как только они попали в поле ее зрения, в тот же миг исчезли, не дав как следует разглядеть себя. Яркие вспышки появились с тихим пением птиц, их движения напомнили бурлящий поток воды.

— Этого следовало ожидать, — сказал Луис.

— Почему?

— Мы вместе. История продолжается.

— Ты сказал, что история нарушена.

— Я верю, что она была нарушена и теперь ее можно рассказать по-другому. Но ее части продолжают искать друг друга. Поэтому ты видишь в темноте. Что-то, что отчаянно пытается быть.

— Но ты пытаешься не существовать, — заметила она.

— В тебе заключена сильная магия.

Она промолчала, слишком замерзшая, чтобы понять, о чем идет речь. Холм лежал перед ней, словно свернувшееся клубком животное, окоченевшее от холода. Собака шла с ними, порой забегая далеко вперед, но ночью возвращалась и лежала у огня, не сводя с Луиса настороженных глаз. В свете дня Тола заметила, что Луис опять изменился. Его синие глаза стали янтарного цвета, на шее проступили мышцы, словно корни деревьев. Мальчик, Гилфа, хотел отдать ему свой плащ, но Луис отказался. Священники говорят, что первый человек был обнаженным и не знал стыда. Возможно, Луис был последним человеком, который возвращался к тому, каким он был в Эдеме.

Он постоянно запрокидывал голову и нюхал воздух.

Тола решилась спросить его напрямую:

— Это конец мира?

— Думаю, что этот мир подходит к концу, — ответил Луис. — Но последний день еще не настал.

— Когда мы будем в безопасности? И ты? — продолжала расспрашивать она.

— Не знаю. Если мы наткнемся на врагов, ты должна бежать и не останавливаться. Я встречу их. И после этого тебе придется прятаться уже от меня.

— Ты можешь причинить мне зло?

— Попытаюсь этого не сделать. Но обещать не могу.

На холмы опять опустился туман, и Тола двигалась почти вслепую. Луис вел ее, держа за руку, а Гилфа брел, вцепившись в ее плащ.

— Я ничего не вижу, — пожаловался мальчик.

— Значит, наши враги тоже не видят, — ответил Луис.

Видимость полностью пропала, и Тола неожиданно для себя обнаружила, что считает вдохи. Один, два, три, четыре… Один, два, три, четыре. Она приноровилась дышать в такт шагов: один шаг — один вдох. В густой серой массе это было единственным доказательством, что она жива. Она могла разглядеть предметы на расстоянии вытянутой руки, не более. Они шли медленно, даже с Луисом во главе. Что-то потерлось о ее ногу. Собака. Идет рядом. Она почувствовала, как вздрогнул Луис.

— Замерз? — спросила она.

— Да, — ответил он и добавил: — Наконец-то.

— Ты не можешь оставаться в таком виде… голым.

— Нет. Давай искать твою пещеру. Я чувствую ее запах. Там огонь.

— Откуда ты знаешь, что он в пещере, а не в другом месте?

— Это не свободно дышащий огонь. Он заперт, — пояснил Луис.

— Уже недалеко?

— Где-то день пути.

— Ты можешь почувствовать запах огня за день пути до него?

— Ну да. Я чувствую, что с нашей стороны есть обрыв. Не ходи туда, воздух стал гуще, близко водопад.

Гилфа отшатнулся, будто водопад мог прыгнуть на него и укусить.

Вид холмов навевал скуку — она понятия не имела, как далеко они простираются. В детстве, когда Тола поднималась по склону к бабушкиному дому, она глядела на вершину, а затем старалась некоторое время не смотреть на нее и потом удивлялась, насколько та становилась ближе. Проделать такое здесь она не могла, так как не знала, когда начнется спуск. Но вот спуск начался, стало холоднее, и она ждала, когда вернется тепло следующего подъема.

— Ты голодна? — спросил Гилфа.

— Конечно.

— Нам нужно поесть, иначе мы умрем от голода. Я уже несколько недель нормально не ел.

— Нам так же плохо, как и тебе, — сказала Гола. — И от разговоров о еде становится только хуже.

— Вы голодны, милорд? — не унимался Глифа.

Луис промолчал.

Туман не рассеивался, серый день перешел в черную ночь, и они с трудом развели огонь, обломав ветки одиноко растущих кустов. Костер получился небольшим, ко его тепла хватало, чтобы отгонять холод большую часть ночи. Когда огонь потух, они уже спали, прижавшись друг к другу, как это делают бывалые путешественники, и даже собака, у которой желание согреться оказалось сильнее страха перед Луисом, легла рядом с ними.

Толе снилось, что она находится совсем в другом месте — лежит, обняв Луиса, а рядом плещется голубая вода, в небе ярко светит солнце, ей тепло, она счастлива. Но на рассвете вдруг с дрожью проснулась и увидела, что Луис тоже дрожит.

Голод почти не чувствовался, хотя горло саднило из-за ветра.

— Тебе нужно одеться, — сказала она.

— Нет. Не сейчас. Боль — это людское бремя. Я буду человеком, не зверем.

Они шли долго, и она не могла сказать, то ли было утро, то ли наступил полдень, когда Луис вдруг рухнул на колени.

— Он ушел, — промолвил он. — Волка больше нет. Он заснул.

— Мы в безопасности?

— Я больше не могу вести вас. Мои чувства молчат.

— И что теперь?

— Нужно подождать, пока туман рассеется.

— Мы здесь умрем, — сказал Гилфа.

— Я тоже так думаю, — согласился Луис. — Возможно, история разрушена и восстановить ее уже нельзя. Что есть, то есть.

— Тогда идти сюда было бессмысленно.

Собака коротко залаяла, и ее черное тело скользнуло в туман, словно угорь в воду.

Вскоре издалека донесся ее лай и что-то еще — какое-то короткое слово.

— Осторожно!

— Люди? — удивился Гилфа. — На каком языке они говорят?

— На английском, — ответила Тола. — Наши.

— Я — северянин, он — норманн, а ты — англичанка. В каждом, кого встретим, мы найдем и друга, и врага.

— Идемте, — сказал Луис, стуча зубами.

Они осторожно пробирались вверх по склону. Через тридцать-сорок шагов они уловили запах гари и увидели в тумане отблески огня. Собака все еще лаяла. Тола слышала в ее лае возбуждение. Там был кто-то еще — человек, довольный, что увидел это существо. Она почувствовала, что этот человек долго испытывал боль и ощутил облегчение при виде собаки. Для него это было что-то большее, чем конец одиночества, это была надежда. И тут навалился страх.

Они слышали, как он пытается затоптать огонь, и этот звук разносился далеко в сыром воздухе. Луис поднял руку и указал на Гилфу.

— Я? — растерялся мальчишка. — Но ведь это ты великий воин.

— Иди, — сказал Луис. — Если возникнут проблемы — беги. Я не могу рисковать, ввязываясь в бой. Это разбудит волка. Пойдешь ты. Давай!

Гилфа кивнул и шагнул в туман так, словно ждал, что еще шаг — и он сорвется вниз с горы.

Луис поежился, Тола подошла к нему, завернула в плащ и обняла.

— Ты умрешь? — спросила она.

— Думаю, да.

Она чувствовала, как дрожит его тело.

— На помощь! Помогите!

Кто-то злобно кричал по-английски.

— Держись от меня подальше! Убирайся или умрешь!

— Если я пущу кому-то кровь… — произнес Луис.

— Я постараюсь.

— Это друг. Мы — друзья! — закричала она.

— Вы мне не друзья!

— Мы не причиним вам зла, мы ищем только кров.

— Здесь нет ничего!

— Он лжет, тут большая пещера! — раздался голос Гилфы. — Идите сюда!

Собака залаяла, и Тола услышала звук покатившихся вниз камней. Гилфа шел к пещере.

Она почувствовала возбуждение Гилфы и одновременно страх находящегося в пещере человека. Больше чем страх. Еще стыд.

Она карабкалась вверх, сквозь туман, ориентируясь по лаю собаки, Луис шел рядом.

Из пещеры дохнуло теплым воздухом, прогорклым, грязным и зловонным, но все это перестало иметь значение, когда она ощутила тепло огня.

Изнутри доносились громкие всхлипывания.

— Что это? — послышался голос Гилфы.

— Не судите меня, — ответил человек. — Мы умирали от голода.

Тола спускалась по насыпи в пещеру. Пещера выдыхала, словно собака, тепло — горячее и зловонное.

Луис тоже спустился. Горел огонь. А рядом — следы кровавого побоища.

Гилфа уже стоял на коленях у огня, пытаясь согреться, он наклонил голову, чтобы не видеть мертвые тела.

Их было три — одно большое и два поменьше. Маленькие тела лежали лицом вниз. С большого тела были срезаны куски мяса. На руках виднелись свежие разрезы. В горшке на огне варилась рука.

— Мы были здесь слишком долго, — сказал мужчина.

Тола узнала его сразу, вспомнив свое первое появление в пещере. Он не похудел.

— Они сказали, что вернутся. В долине не осталось еды. Выбора не было.

— Всех? — спросил Гилфа.

— Ты бы смог съесть мать на глазах у ее детей? Или съесть детей на глазах у матери? Я убил их, когда, они спали. Они ничего не почувствовали.

Он указал на тела. Головы мертвых были повернуты в противоположную от него сторону.

— Какая забота, — угрюмо произнес Гилфа.

— Так что, вы не станете есть?

Тола покачала головой.

— Нужно похоронить их, — сказала она. — Так будет по-христиански.

— Не думаю, что смогу это переварить, — заметил Гилфа.

— Конечно, сможешь. Ты же можешь съесть свинью, лошадь или крысу. Почему же тогда не можешь съесть человека?

— Я голоден, — сказал Гилфа.

— Уж лучше я останусь голодной, — заметила Тола.

— Хорошо. Мне достанется больше. На них еще много мяса, хотя и умирали с голоду, — заметил мужчина.

— Луис, скажи им! — попросила Тола.

Ответа не было. Луис пропал.

Тола вышла из пещеры. Смеркалось, Луис, обхватив голову, сидел на траве.

— В пещере есть для тебя одежда, — сказала она.

— Я замерз.

— Тогда заходи. Там огонь. Я вытащу тела наружу, если тебе тяжело их видеть.

— Хорошо, когда чувствуешь холод, — сказал он. — Волки никогда не мерзнут.

Луна светила сквозь туман, и Тола смотрела вдоль длинной гранитной расщелины в склоне холма, исчезающей в сумраке. Пучки вереска торчали из снега, словно пепел. Казалось, что весь мир сгорел и только это место осталось нетронутым.

— Почему ты сюда пришел?

— Тебя искал, — ответил Луис.

— Чтобы умереть?

— Да.

— Наверное, ты думал, что тут это будет легче. Все, что у меня было, — потеряно. Все мертвы. Ты войдешь в пещеру?

Я уберу тела.

— Не могу смотреть на них.

— Они вселяют в тебя ужас после того, что ты видел в долине?

— Я сам для себя ужас.

— Ты единственный, кого я не боюсь, — сказала она. — Хотя мое тело дрожит, когда я вижу тебя, а ноги хотят бежать, в глубине души я не боюсь тебя.

Она удивилась, когда возник следующий вопрос:

— На что ты надеешься?

Он взглянул озадаченно.

— Слово «надежда» кажется странным. Не знаю. Я жажду собственной смерти. Надеюсь ли я на нее? Не знаю. А ты? Что хочешь ты?

— Не это, — ответила она. — Все, что угодно, только не это. Я могла попасть в Хель. Иногда я думаю, что меня убили тогда с Хэлсом, на том холме, и это часть моего искупления — не знать, что это искупление, думать, что можно спастись, надеяться на лучшее. Мы не можем вернуться в прошлое. Что мне делать, когда я помогу выполнить твое предназначение?

— Не знаю.

Она изучала взглядом его лицо, глаза волка, кожу, гладкую и молодую, его обнаженное тело, побелевшее от холода.

— Не могу без камня. Запах изводит меня, даже здесь. Я должен оставаться на холме, пока вы не отправитесь дальше.

— Позволь мне принести тебе одежду.

— Мне нужен холод.

— И одежда. Она не слишком поможет, но ты будешь выглядеть человеком, возможно, начнешь думать, как человек.

Она скользнула вниз по склону в пещеру. Гилфа улыбался с другой стороны костра, его губы лоснились от жира,

Тола только взяла оставшуюся одежду — пару чулок большого размера, рубашку и тунику. Она разорвала платье женщины, чтобы сделать накидку. Мертвые тела не волновали ее. «Как быстро, — подумала она, — мы смиряемся с неизбежным, как быстро тело мертвого ребенка становится не страшнее, чем зарезанная свинья».

Она вынесла одежду Луису.

— Надень это.

— Она пахнет мясом.

— Мы все пахнем мясом. И, вероятнее всего, ты тоже.

Он натянул чулки, затем надел рубашку и тунику. В конце она дала ему одеяло. Теперь он был похож на других беженцев, спасающихся от нашествия, одетых в старые порванные вещи, вещи, служащие не по назначению. Она тоже так выглядела в своем огромном плаще и мужских бриджах. Казалось, наводнение затопило их жизни, спутав и перевернув все вокруг, а когда вода схлынула, осколки потянуло к оставшимся в живых, словно водоросли к камням.

Внизу, в долине, было слышно дыхание лошади. Затем послышалось дыхание других лошадей, будто кто-то повелевал ими и они своим бормотанием выражали согласие с его словами. Собака протестующе залаяла, разряжая мертвый воздух резкими звуками.

— Нужно идти, — сказала Тола. — Нас быстро найдут в пещере, если у них есть собаки.

— Если у них есть собаки, нас найдут в любом случае. Принеси мой меч, — попросил Луис. — Я попытаюсь воспользоваться им. А вы бегите!

Глава тридцать седьмая

Бег к земле

Кому ты возносишь молитвы? Богам, которых ты видел и которые, ты знаешь, ненавидят тебя? Богу, которого ты никогда не видел и который говорит, что любит тебя?

Луис не молился и даже не осенял себя крестным знамением. Тяжело быть богом или дьяволом, когда некого просить о помощи, кроме себя самого.

Тола и Гилфа карабкались по склону, подальше от дороги. Мужчина, которого они нашли в пещере, пыхтел за ними.

Мир вокруг него, казалось, благоухал волнением, людьми,

— Такой, лошадьми. И вот впереди на них залаяла собака.

Ом услышал голос девушки и почувствовал ее панику.

— Ну же!

Ее дыхание показалось ему таким шумным, словно оно отвечало на вопросительное сопение пса.

— Ты где? — спросила собака.

— Здесь, — выдохнула она.

Он ощущал тяжесть меча. Собака должна умереть, с ней их выследят очень быстро. Животное показалось в тумане шагах в двадцати от него, и он испытал разочарование, увидев, что это не злая бойцовская собака, а вислоухая дворняга, приземистая и забавная. На ее морде была напихана надежда: а вдруг ей дадут кусок мяса.

Он подошел к ней, не поднимая меча, и стал говорить что- то ласковое. Внезапно перед глазами появились серые и зеленые круги, в ноздрях защекотало от запаха крови, в ушах раздался звон. Он лежал на сырой земле, и: его чувства, достаточно обостренные, давали понять, что его сбила с ног лошадь. Запах пота, мокрой кожи стремян и седла витал над ним, смешиваясь с ароматом его боли.

Из тумана появились еще четыре всадника, копыта вспенивали жесткую почву, темный запах коней заполнял его разум.

— Туда, наверх! Все туда!

Норманны показывали в направлении, куда побежала Тола со своими спутниками.

— Куда?

Тола вскрикнула: «Моя лодыжка!»

Луис поднялся, земля под ногами ходила ходуном, словно палуба попавшего в шторм корабля. Всадник, наставив копье, объехал его. Голова Луиса была словно в тумане, в ноздрях клубился запах крови. Стук копыт, будто биение смерти, приказывал ногам бежать, острие копья раскачивалось на сером фоне, как голова тюленя. Он шагнул под него и с силой взмахнул мечом. Последовал глухой удар, и он отлетел в сторону — лошадь снова ударила его. Тело Луиса гудело подобно двери, в которую врезался баран.

Лошадь крутилась вокруг него. Казалось, что всадник выполняет трюки на площади, дабы повеселить толпу, то падая с лошади, то подбрасывая высоко ноги, чтобы перевернуться и опять упасть в седло. Лошадь заржала и упала замертво. Луис ударил ее по голове, нанеся ужасную рану.

Луис подумал, что сломал себе ключицу, — настолько острой показалась пронзившая его боль, — но времени думать об этом не было. Возраст не влиял на него, он мог выдержать боль, в десять раз большую, чем обычный человек, но все же не считал себя неуязвимым.

Еще один удар отправил его на землю, и в этот раз Луис уже не смог встать. Что теперь? Возрождаться, чтобы почувствовать себя обновленным, опять испытывать страдания и познать смерть? Меча не было, его выбили из руки.

Тола бежала вверх по холму, значит, ему нужно уводить солдат вниз, где их лошади не смогут пройти. Он двинулся вниз по склону, к входу в пещеру. Теперь всадников было больше, девять или десять. Он забежал внутрь, нырнул под низкий свод и стал пробираться вперед, пока не попал в большой зал.

— Ату! Ату его!

Несколько слов на плохом английском.

— Куда?

— Наверх!

Он узнал голос. Человек, забравший его камень.

В пещеру просунулось острие копья.

— Это жилище повстанцев, — сказал норманн. — Тут тепло!

— Кто бы тут ни находился, он предстанет перед королевским судом, — произнес другой.

— Как же мы его вытащим оттуда? Командир разозлится, если узнает, что мы видели преступника, но не привели его к нему.

— Заходим по пять, — сказал первый. — Он не справится со всеми нами одновременно, а если первыми зайдут копьеносцы, то мы сможем его вытащить. Не думаю, что он вооружен.

— Хороший план.

Луис не хотел рисковать, совершив очередное убийство. Внутри него уже приоткрыл свои яркие глаза волк, но пока он чуял только собственную кровь. Он не мог больше оставаться в пещере.

Мертвые тела, расчлененные, словно свиные туши, пробудили в нем желание проливать кровь.

Он принюхался. Вода и запах чистой земли находились глубоко под ароматом человеческой бойни. Наверное, там, в глубине, есть потайное место, и он, благодаря чувствительным ушам и носу, найдет лазейку быстрее, чем норманны, растерявшие в темноте всю решительность и пытающиеся разглядеть что-то в свете факелов.

Он обошел костер и направился к дальней стене, скрытой в тени. Он чувствовал, что там есть выход, холодное место, выделяющееся на нагретом огнем камне.

— Мы заходим!

У входа в пещеру послышался лязг, и норманны ввалились внутрь, вопя и выкрикивая проклятья.

Потом раздались возгласы:

— О боже! Они дикари, посмотрите, что здесь произошло!

— Где он?

— Где-то внутри. Он никак не мог пройти мимо нас.

— Господи, меня сейчас стошнит. Там обглоданный палец в миске.

— Я теперь есть не смогу! Думаешь, это он сделал? Ищите его!

Луис полз дальше, в темноту. Оставшись без меча, он мог надеяться только на свое звериное естество. Лишь бы оно не понадобилось.

Сквозь каменный свод пещеры, сквозь землю и пробивающуюся траву он услышал зов. Длинная руна завыла. Тола в опасности. Если она умрет, то все его планы и ее надежда на мир рухнут.

Нужно добраться до нее, но он не мог рисковать, появившись в волчьем обличье. Инстинкт побуждал его спускаться в темноту, что он и сделал — пополз на животе в непроницаемую черноту. Один из норманнов вытащил из костра тлеющую головню, но света все равно не хватало.

— Мы найдем его?

— Нет. Подождем, пока он сам не выйдет.

— Так можно прождать вечность.

— Есть идея!

Луис услышал, как они подкатили камень к входу в пещеру. И, судя по звукам, для этого понадобилась сила многих из них. Может, нужно напасть? Нет. После его частичного превращения у него еще осталось достаточно сил, чтобы сдвинуть камень, когда норманны уйдут. По крайней мере он надеялся на это.

Глава тридцать восьмая

Пленник

Увидев ее, всадники пришли в восторг и гудели, словно осиный рой. Однако норманнам довелось проделать долгий путь, объезжая холм, — они не хотели взбираться на каменистые склоны.

— Что нам делать? — спросил Гилфа.

— Дадим им бой, — предложил бандит.

Они так и не спросили его имя, а он так и не представился.

— Чем? Каким оружием?

— У тебя есть меч. У меня есть нож. У него тоже есть нож, — сказала Тола.

— Это вооруженные всадники, бывалые солдаты, мы не сможем противостоять им.

— Но мы должны. Если ты не хочешь сражаться мечом, отдай его мне!

— Держи!

Гилфа передал ей оружие. Меч оказался слишком тяжелым и большим для ее руки. Люди из ее рода были бедны, и до этого она видела меч единственный раз в своей жизни, да и то у норманна.

— Я предложу им себя в рабы, — сказал он.

— Других мыслей у тебя нет? — спросила Тола.

— Дай сюда меч, — требовательно произнес мужчина из пещеры.

Она передала ему меч.

— А теперь посмотрим, сумеют ли они меня поймать! — заявил он. — Враг никогда не смотрит под ноги.

Он быстро побежал вниз, стараясь держаться края впадины.

Добравшись до подножия холма, он скатился в долину, перевернулся и взмахнул на прощание рукой. Потом взглянул через плечо — наверное, что-то услышал. Топот копыт. Боевой конь налетел на него и ударил копытом, всадник даже не потрудился поднять копье — бандит замер от неожиданности, когда норманн появился из тумана.

Меч выпал из его рук. Толе показалось, что все, что происходит, словно распалось на части. Вот лошадь сбивает его с ног, затем голова его откидывается назад, левая рука все еще продолжает махать, и он падает на землю. Когда всадник развернулся и взглянул на нее сквозь туман, фрагменты смерти бандита сложились вместе и человек умер в одно мгновение, в мешанине конечностей, всадника и лошади.

Она невольно вскрикнула, всадник указал на нее копьем и пустил коня по тропинке. Внизу на склоне появились люди. Гилфа свернулся калачиком; Тола размахивала ножом, но норманн уже навалился сверху, ударил ее в живот обратным концом копья, и она упала.

Она потеряла нож. Она потеряла ориентацию. Потом поднялась, поняв наконец, где верх, а где низ. Глаза взорвались белым светом. Ее ударили, и она рухнула на колени. Норманны что-то кричали ей на своем странном языке. Один из них ударил ее еще раз, но она уже не чувствовала боли. Воин схватил ее за волосы и поволок вверх по склону.

Тола пыталась ударить его ногой, но все силы куда-то ушли, и она только спотыкалась и кричала, когда он тянул ее за волосы, заставляя подняться.

Рядом стояли три всадника, все спешившись, а на вершине — еще два, те, кто гнал ее вниз по склону.

Один вытащил меч, а другой прикрыл ладонями пах.

— Слишком холодно, — сказал кто-то из них.

Похоже, никто не собирался ее насиловать, она чувствовала холод в их суставах, чувствовала, что ноги норманнов промокли, шею натерли плащи. Нет, прямо сейчас они не станут насиловать ее. Они подождут, когда разгорится костер, когда наполнятся их желудки, когда согреются их члены, окоченевшие от холода, и они будут уверены, что не оплошают.

Норманны обмотали ее руки веревкой и привязали к лошади. Один из них подошел к ней так близко, что почти коснулся ее носом.

— Наш. Друг. Мертвый. Ты, — он провел пальцем по горлу, — суфрир. Страдать.

Подъехал еще один всадник — очень молодой воин. Сзади него, на веревке и со связанными руками был человек, которого она сразу узнала. Исамар! Его волчья шкура куда-то пропала, но она все равно узнала его.

Один из норманнов что-то сказал ему по-английски.

— Женщина? Та женщина? — переспросил Исамар и глухо произнес: — Да, она колдунья. Вы можете заставить ее принести вам благословения. Вы можете…

Он не успел закончить предложение. Копье норманна проткнуло ему грудь. Захудалый колдун посмотрел на копье, будто это была севшая ему на грудь необычная бабочка, вид которой он не мог определить.

— Извини, — сказал он Толе и рухнул на холодную землю.

Когда его тащили мимо, она заметила у него на шее волчий камень.

Глава тридцать девятая

Волчье логово

Камень не сдвинуть с места. Голодный волк внутри Луиса замер, но глаза не закрыл. Его чувства притупились, хотя зрение не потеряло остроты, а слух оставался тонким — пещера влекла разнообразием запахов, но не заманчиво или интригующе. Ему не хотелось нюхать мертвых, прикасаться к ним носом, переворачивать, чтобы открыть не съеденное мясо с живота или обглодать жилы с плеча.

Костер догорел, и он был рад этому. Глаза его слезились от дыма, но он знал, что через время дым рассеется. Он лежал в пещере до тех пор, пока запах костра не притупил его чувства. И вот наконец стало легче дышать.

Луис прошел через пещеру — путь ему освещала тонкая полоска света, пробивающаяся над камнем, который закрывал вход.

Был ли здесь еще выход? Возможно, но волк внутри него спал, поэтому шансов найти выход в темноте практически не было.

Снаружи донесся звук отдаленной битвы, и он опять бросился на камень. Бесполезно. Он сел, прислонившись к поверхности камня, и кожей ощутил его холод.

В царстве богов он освободил из рабства волка, и волк напал на богов. Было ли это мщением за его поступок? Нет. Он вдохнул густой воздух. Один мертв. Но может ли смерть быть мертвой? И хотели ли богини судьбы, чтобы, несмотря на его сопротивление, волком стал он?

Он помнил трех женщин, норн, которые сидели у Источника Мимира и пряли судьбу всех людей. Он думал, что сможет вырваться от них, хотя это будет нелегко. Однажды он встретил у воды сверкающего бога Локи, называющего себя врагом смерти, но на самом деле играющего только роль в истории, которую уже много лет рассказывали женщины у колодца. Луис не был врагом смерти. Он был врагом судьбы, но здесь его поймали в ловушку из мяса и костей, разодранных тел и мертвых глаз. Чтобы освободить человека, он должен освободить волка.

Он услышал над собой голос волчьей руны, долгий горестный вой. Они поймали ее, и если убили, то судьба вышла победительницей в этом сражении, единственная цель которого была продолжить войну, заманить его в бесконечную историю, в которой не было смысла.

Он обнюхал разодранные тела. Их запах не вызывал отвращения, но и не наполнял слюной рот — пасть зверя внутри него. Опять послышался зов руны, одинокий несчастный голос.

Он приблизился к убитым. Он увидел в темноте немного больше, чем просто скрюченные тела.

— Ты должен есть! — послышался голос его матери. — Тебе нужно быть сильным, чтобы справиться с заданием!

— Ешь! — убеждали его друзья-монахи. — Подумай о беднягах, которые обрадовались бы такому обеду.

— Подумай обо мне, я бы сам это съел, если ты не хочешь. Ешь!

Он вспомнил другие времена, другие жизни. Он был монахом в лесу, его пытали, он был немощен, и его заставили проглотить свежую печень его друга. Его заключили в башню, где он умирал от голода. Он слабо помнил свои предыдущие жизни, проходившие под пристальным взглядом волка. Луис знал, что ни разу не сделал то, что уже готов был сделать по собственному выбору, — он только подчинялся принуждению.

Он поднял руку. Она была маленькая и тонкая. Умер ребенок — ужасное событие, но регулярно происходящее в цикле человеческих страданий. Он не испытал ужаса, прикоснувшись к холодной руке, к коже, крови, словно цветочным ароматом, заполнившим его нос и рот. Это просто пища. И это было отвратительно. Все его воспоминания, все его радости свелись к простому укусу, рваной коже, ощущению, когда зубы задевают кость, отрывая кусок мякоти. Ужасом были все эти годы, прожитые и не прожитые, разорванные связи, любовь и потеря. В мясе ужаса не было.

Он начал есть, и волк внутри него открыл глаза. В пещере тут же стало светлее, его чувства обострились, а рациональное мышление с его вопросами и ответами, наоборот, стало вялым. Рядом было мясо, рядом были враги. Сначала — мясо, потом — враги.

Он надеялся, что съест немного мяса, чтобы волк внутри него пробудился и эта волчья натура сослужила службу ему, человеку. Волчий аппетит мучил его, запах крови щекотал ноздри. Он не стал откусывать по маленькому кусочку, словно леди за обедом, он вгрызался и разрывал зубами плоть, глотая ее целиком.

Пока он ел, он говорил сам себе:

— Я — Луис, монах из Нормандии. Я нарушил обет и сбежал на восток с дочерью герцога, и там Бог наказал меня за любовь.

Я путешествовал по запретной земле и освободил волка, который потом убил богов. Но я — человек. Я — Луис, я — возлюбленный Беатрис, которая пожертвовала жизнью, чтобы снасти меня, и за которой я буду следовать до самой смерти.

Хрящ, кровь, кость. Холод захлестнул его, словно он вышел морозным утром из теплого дома, прекрасного и чистого. Он произнес еще несколько слов, но они упали, потеряв смысл, будто листья, укрывшие собой землю.

— Кто я такой? Я — Луис. Кем я был? Я был Луисом. Я был Аземаром, другом Луиса, которого заставили помочь своему будущему убийце, а мной следил волк, и я не знал об этом до тех лор, пока подземелья Константинополя не разбудили мой аппетит. Я — волк, я противоположность луны. Я брат, я — два брата. Меня — несколько, меня — много. Я рожден, чтобы убить богов, но богов уже не осталось.

Он глотнул, почувствовал вкус металла, очень приятный. Он засмеялся. Все, что было знакомым, стало незнакомым. Темнота сейчас перестала для него существовать, и он долго лежал, глядя на горшок, не в состоянии понять, нужно ли есть из него, помочиться в него или надеть на голову. В горшке что-то было. Мясо. Он тоже состоял из чего-то. Из мяса. Он захихикал и слизал ручеек крови, стекавший с губ.

Где-то здесь был смысл, ради которого он ел, но он не мог вспомнить, какой именно. Он хотел спасти женщину. Он не помнил, для чего это надо, но чувствовал, что это важно. И он не должен ее съесть. Он должен выбраться — это он помнил четко. Но почему? В пещере было тепло, здесь была еда. И только когда жажда сдавила ему горло, он решил, что лучше выбраться отсюда, чем остаться. Он должен уйти, но ненадолго, только чтобы найти воду. Потом он вернется в пещеру, теплую и полную мяса.

Края валуна, закрывающего вход в пещеру, уже трижды освещались и становились темными, когда он все-таки решил выйти.

Чутье подсказало ему, где находится камень, и за ним — холодный, влажный воздух. Он уперся руками в камень и толкнул его. Камень немного качнулся.

Он опять толкнул его, верх камня качнулся сильнее, предоставив взору усыпанное звездами небо. На третий раз камень перевернулся набок — и он выскользнул наружу. Тумана уже не было, и он стоял в долине, освещенной яркими звездами, и смотрел на плывущую по небу луну, на переливающуюся в мерцающем свете траву.

Его окружил запах тел, которые звали его. Ему нужна была вода, но первое, что он увидел, было тело знакомого ему человека. Он не понял, как и откуда он узнал его, но запах и очертания были знакомы ему. Луис слизал влагу с мокрой травы.

Потом он опустился на колени и ногтями стал срывать кожу с лица трупа. Его пальцы менялись прямо на глазах. Они становились длиннее, толще, а ногти — крепкими и черными.

— Хорошее место, — громко сказал он и удивился звучанию собственного голоса. Голос был глубокий и грубый, слова вылетали, будто из-под точильного камня.

Он опять поел, полежал на траве, слизывая влагу, и опять поел. Он был сильный и быстрый, но спешить никуда не хотел. Да и зачем, когда в долине так много еды?

Он запрыгнул на откос над входом в пещеру. Здесь лежало еще больше тел, и одно из них пахло волком. На шее мертвеца висел камень. Вот теперь он точно узнал его. Для чего этот камень?

Не для еды. Тогда для чего? Он не мог вспомнить. Да и не важно. Он потащил тело вниз по склону, занес его в пещеру и положил рядом с первым, которое уже начал есть.

Какая же зима ждет его здесь, рядом с гниющим мясом, в пещере, защищенной от ветра и мороза!

Он принюхался. Недалеко находились чужие, враждебно настроенные люди, он чуял, как они нервничают, чуял в легком ветерке их агрессию. Обнаружат ли они его логово? Он должен выследить их. Не спускать с них глаз, а затем, если понадобится, убить. Это теперь его территория, и он не потерпит незваных гостей.

Еще раз вой разорвал темень в его сознании, и он увидел перед собой руну, вращающуюся и извивающуюся в воздухе. Звук манил, зачаровывал его. Он должен идти к нему. Он помчался по высокому холму на звук руны, к запаху воинов и лошадей.

Глава сороковая

Отдых

Фрейдис держала Стилиану в объятиях. В костре, разведенном в поле у подножия холма, трещали сучья, и искры взлетали в небо. Языки пламени, глянцевые, насыщенного цвета, больше походили на драгоценные камни великой церкви Святой Софии, чем на обычный огонь. Руны открыли ей способность видеть. Она хотела использовать их, чтобы согреть Стилиану, но госпожа не позволила это сделать.

Прошло много времени со дня их бегства из Йорка на украденном коне, когда они воспользовались как прикрытием шумным появлением Гилфы и норманнов. Они бежали на север. Стилиана, едва придя в себя после потери сознания, сказала, что им предстоит встреча с судьбой. Что они должны встретиться с ней, когда минует опасность. Что время пришло.

— Чем больше ты используешь их, тем в большую зависимость попадаешь, тем больше они растут в тебе. У тебя нет моей подготовки, ты ничего не принесла в жертву, чтобы контролировать их. Если ты хочешь отказаться от рун в мою пользу, то должна не думать о них. Отодвинь их в самый темный угол своего сознания.

Фрейдис перемешала угли костра. Она постаралась сделать его как можно больше. Туман опустился и стал им укрытием, но она знала, что погода здесь меняется очень быстро, может налететь ветер, и тогда они станут видны как на ладони.

— Вы что-то взяли из источника. аже полумертвая, все равно успели схватить что-то рукой.

Стилиана вынула из-под плаща камень размером с глаз, цвета спекшейся крови, но в его глубин «вспыхивали искры.

— Что это?

— Руна.

— Тогда используйте ее, чтобы мы согрелись.

— Эта руна предназначается для другого.

— Для чего же?

— Она является сплетением себя самой и сплетает все вокруг. Ее дал мне бог.

Фрейдис уже повидала много чудес, поэтому камень-руну восприняла без удивления.

— Мы не можем проиграть, если боги на нашей стороне, — сказала она.

Послышалось дыхание лошади. Она уже поела. Вода не являлась проблемой, ее было много — она стекала с камней, питая траву и превращаясь в ручьи, спрятанные под ледяным покровом.

— Как мы узнаем, куда идти, если не использовать руны?

— Подумай, в какой стороне страх, — ответила Стилиана. — Туда мы и пойдем.

— Кажется, что на север идти труднее. Холмы там круче, чем все остальные, и ноги гудят.

— Ты боишься идти на север?

— Я боюсь не исполнить свой долг по отношению к вам.

— Исполнишь, Фрейдис, не бойся.

— Я должна умереть, чтобы вернуть вам руны?

— Не знаю. Я утратила руны, но все еще жива. Хотя сейчас я могу умереть. Да, так или иначе, но скоро, а может, через много лет ты умрешь тоже. Без рун ты начнешь стариться.

— Если я умру с мечом в руке, я попаду к Фрейе, буду пировать и участвовать в сражениях за эту великую госпожу.

— Ты будешь ее самой лучшей служанкой.

— Но не она будет моей самой лучшей госпожой. Самая лучшая — здесь, рядом со мной.

— Ты утешила меня, — сказала Стилиана. — Ты такая же яростная, как любой мужчина, но не чувствуешь себя такой же ничтожной. Ты увидела благодаря рунам, как воины пытаются принизить себя, ограничить, чтобы оставаться чем-то простым — мужчиной с топором, который ничего не боится и которого любят его родные. Ученые мужи и жрецы Константинополя не лучше.

— Женщины более свободные существа, — сказала Фрейдис. — Наши жизни ограничены условностями и обычаями, но друг с другом мы свободны и можем быть многим. Мужчина же пытается быть малым, показать себя честным, умным и грубым, хотя есть и такие, кто нежен и заботлив, кто закаляет силу смирением.

— Но их мало, — заметила Стилиана. — И мир таких мужчин не вознаграждает.

— Норманны похожи на них? А Луис?

— Нет. Он старается быть таким же, как и многие. Старается быть ничем. Любовь уничтожила его, и он лежит, словно поверженный в бою воин, с вывалившимися внутренностями, ждущий друга или врага, — лишь бы его прикончили. Но никто не хочет его убивать. Он должен сделать это сам. А мы должны остановить его. Ему нужно жить, ведь если он умрет, то умрет окончательно и история закончится.

— Какая история?

— Какую рассказывают мне, какую рассказывают тебе.

— Я не понимаю вас, госпожа.

— Ты — воин, Фрейдис, ты не должна понимать, ты должна действовать.

— Я рада этому.

Они лежали, согревая друг друга, до самого утра. Туман стал прозрачнее, но не исчез. Впереди проступили очертания холмов, появились, словно привидения, кусты, чтобы опять исчезнуть в налетевшей дымке.

— Мне страшно здесь, — сказала Фрейдис. — Не хочется идти дальше.

Конь стоял, перебирая копытами, и Фрейдис, подойдя к нему, погладила его по морде.

— Тогда нам туда, — промолвила Стилиана. — Этот ученый муж — точка, вокруг которой все происходит. Если мы найдем его, то сможем переиграть судьбу.

— А что, если ваша судьба — умереть?

— История разрушена. Ее финал можно переписать. Я уверена в этом.

— Мой народ верит, что нашу судьбу изменть нельзя.

— В это и должен верить воин. Вера придает мужества. Если тебе суждено умереть сегодня, значит, ты умрешь сегодня. Но судьбу нужно изменить. Мы видели богов в источнике Мимира в Константинополе. Я отдала им брата. Волк отдал жену. Наши судьбы изменились.

— Откуда вы знаете?

Стилиана улыбнулась.

— А я и не знаю. Просто не могу представить себе, чтобы девочке, рожденной в трущобах за городской стеной, суждено стать бессмертной.

— Значит, то, во что вы верите и во что не верите, все это есть в большом мире, госпожа?

— Я прошла много дорог, чтобы быть там, где я сейчас. Там, в источнике, я видела саму смерть. Я видела женщин, прядущих судьбы всех людей, твою и мою. Я не знаю правды, Фрейдис. Колдуны верят, что могут достичь абсолютного знания, глядя в пламя и повторяя свои ритуалы. Возможно, это неправда. Есть только истории, рассказанные богами, и есть те, кто может осмелиться рассказывать эту историю.

— Вы смелая женщина, госпожа.

— Я трусиха, но я всегда сражаюсь с тем, что наводит на меня страх.

Фрейдис услышала на холме голос — долгий, холодный звук, вой волка. Она поежилась.

— Что? — спросила Стилиана.

— Вы не слышали вой волка?

— Нет.

— Тогда это он. Пошли.

Фрейдис запрятала руны поглубже. Ее ноги замерзли, а плащ показался намного тяжелее, чем был.

Она услышала в долине топот лошадиных копыт по сухой земле.

— Норманны?

— Должно быть. Тихо.

Они замерли в ожидании. Их конь, казалось, дышал громко, как кузнечные меха. Лошади проскакали в тумане мимо них, и топот копыт исчез в сыром воздухе.

— На нас охотятся?

— Тут на всех охотятся, — ответила Стилиана. — Главное, являемся ли мы для них основной добычей или воробьями, попавшими в силки для дичи.

Фрейдис сейчас боялась гораздо сильнее, чем когда впервые обнаружила Луиса. Это была детская боязнь темноты, боязнь лесной чащи, которая остается черной и холодной даже в летний зной, это боязнь ночных звуков, когда знаешь, что отец уехал в поход, но рассказанные им истории о ползучих монстрах и отвратительных болотных ведьмах все еще звучат в голове. Об этом она не думала. Страх был неотъемлемой частью жизни воина, как дождь и вши. Он не мог прекратить войну, только добавить неудобства.

Когда туман стал очень густым, они сели, а позже, как только смогли видеть дорогу на несколько шагов вперед, двинулись в путь. Конь дышал тяжело, хотя Стилиана была самым легким седоком, какого только можно найти. Место для стоянки отыскалось с трудом — вокруг не было сухих мест, но вот с проклятиями костер все-таки разгорелся и пламя охватило найденные Фрейдис дрова. Через день-два пути они обнаружили следы лошадей и собак. Они пошли по следам, пока не оказались на равнине, где следы разделились. Следы лошадей повернули на север от основной части равнины, простиравшейся на восток.

— Мы сможем найти волка? — спросила Стилиана.

— Он на севере. Мы идем правильно.

— Откуда ты знаешь?

— Страх усиливается с каждым шагом.

— Хорошо. Тогда вперед.

Глава сорок первая

Обещание магии

Тола, привязанная к лошади веревкой, шла, спотыкаясь. Туман поднялся, и норманны стали идти быстрее.

Только ее вывернутая лодыжка замедляла их передвижение. Сначала они пытались бить ее, чтобы заставить идти быстрее, но когда поняли, что пользы от этого мало, забросили девушку на лошадь. Это было едва ли не хуже, чем идти пешком, — ее трясло, когда лошадь переходила на рысь, и было очень тяжело удержаться в высоком седле со связанными руками. Мужчины пока еще не приставали к ней, хотя и обсуждали часто, как будут насиловать ее. Ей не нужно было знать норманнский язык, чтобы понять, о чем они говорят. Их взгляды задерживались на ней, они делали странные движения языком и хватались за пах. Но это был только ритуал, чтобы убедить себя, что все хорошо, что старое господство меча и члена все еще существует. Они боялись ее и не смели прикоснуться. Она ощущала в них старый страх, страх темной лесной чащи, болот и диких мест, страх того, что появляется на грани сна и бодрствования.

Они решили, что она ведьма, — точно так же думали Стилиана и Луис. В голову пришла сумасшедшая мысль, что все это — пожары, убийства, уничтожение всего, что она ценила, — делается для нее. Возможно, Бог наказывает ее за то, что она не смогла подавить свою магию, не сумела заглушить способность чувствовать. Стоит ей на миг сосредоточиться, как эта способность просыпается в ней и она может уловить страх ребенка в соседней долине, бесполезную любовь отца, призывавшую его защитить свое дитя от многочисленных врагов.

Проклята Богом. Она не понимала слов, которые произносили норманны, тыча в нее пальцем, но понимала их настроение так ясно, словно выросла в их далекой стране за морем.

Они везли ее через долины тем же путем, каким она пришла сюда. Ее башмаки развалились на части, ноги ничего не чувствовали от холода и сырости, веревка разодрала руки в кровь, одежда, пропитанная потом, прилипла к телу.

День был ясный и солнечный, хороший день для работы — так сказала бы ее мама; прохладно, но солнечно — то, что надо для трудящегося человека, а бездельнику всегда холодно.

Норманнов было пятеро, и их обуревал страх. В холмах возникло движение, вдалеке показалась цепочка людей — некоторое время они рассматривали их, а затем исчезли из виду. Ее народ. Организовывают сопротивление.

Может, кто-нибудь из лордов с северных земель наконец решился встретиться лицом к лицу с завоевателями? Моркар? Или он мертв? Кто-то говорил ей об этом.

Она почувствовала вдруг другие силы — головокружительный, восторженный гул рун. Где же они? Где-то на вершине холма, наблюдают за ней.

Ночью, уже в лагере, ей показалось, что она видит в пламени огня танцующие руны. Стилиана? Нет, она не вернется для того, чтобы ее принесли в жертву.

Тола попыталась предупредить норманнов. Они не поверили ей, а один даже ударил. Они думали, что она пытается сделать так, чтобы их поймали.

На следующий день опять опустился туман, хотя в этот раз он был не таким густым. Норманны выдвинулись в путь рано, но к середине утра переругались.

Наверное, они пошли не в ту сторону и теперь хотели вернуться по своим следам обратно. Вдалеке послышался шум, однообразный звук, словно чье-то дыхание, нет, даже не дыхание, а что-то, что навеяло мысль о море, которое она никогда не видела, — широкое, серое, безжизненное, как пруд, но во много раз больше.

Один из норманнов, крупный мужчина, стянул ее с лошади и достал нож. Он что-то говорил ей, но она не понимала слов. Видимо, он просил прекратить что-то. Да, прекратить.

— Я тут ни при чем, — оправдывалась она.

Она услышала, как где-то далеко, в холмах, разносится вой, словно гудит, разматываясь, спираль. Норманны услышали его тоже. Это был не тот звук, какой она слышала в глубине своего сознания, это был настоящий вой. Кони забеспокоились. Невысокий норманн подошел к своему большому товарищу и удержал руку, сжимающую кинжал.

— Оставь ее, — сказал он.

Они забросили Толу обратно на лошадь, и отряд отправился дальше. Опять вспыхнула ссора. Два норманна настаивали на том, чтобы двигаться в обратную сторону, вниз к долине, а трое — вверх, к холмам. Туман начал сгущаться.

Что-то пробежало мимо них, мелькнуло темное тело, а затем исчезло в тумане. Солдат взмахнул мечом, но рассек только влажный воздух.

Опять раздался вой, но уже позади них. Норманны перекрестились и сели на лошадей. Тола тоже перекрестилась, но солдат покачал головой, не веря в ее молитвы. Они двинулись вверх по крутому склону.

Туман двигался и змеился вокруг них. Она различала в нем тени, очертания и что-то более осязаемое, чем просто тени. Что-то замаячило в тумане, вертикальное, похожее на человеческую фигуру. Норманн спешился и вложил стрелу в лук. Ему понадобилось три попытки, чтобы попасть. Стрела громко ударилась обо что то твердое.

— Камень, — сказала Тола.

— А?

Лучник исчез в тумане, держа лук наготове. Вот он рассмеялся и позвал остальных. Они приблизились, и Тола увидела остатки ворот.

Еще одна тень мелькнула в тумане. Раздался голос, норманн что-то крикнул и взмахнул рукой. Из мрака показались лошади. Еще больше норманнов, намного больше — двадцать, тридцать, и еще больше за ними.

Они выехали вперед, чтобы поприветствовать приезжих восторженными криками.

Бородатый, богато одетый норманн подъехал к ней. У него была улыбка победителя.

— Этот холм, — заговорил он, медленно произнося каждое слово. — У меня здесь магия. — Он ударил себя в грудь. — У той воды. Лед вошел в меня. Заставь ее действовать.

Тола чувствовала его внутреннюю дрожь, которую он старался спрятать от своих солдат, чувствовала его нерешительность.

— Мы должны идти к утесу Блэкбед, — сказала она.

Глава сорок вторая

Вождь

Гилфа бежал, чересчур большие башмаки болтались на ногах. Позади слышался шум боя. «Они схватили девушку, — подумал он, — и, наверное, угрожают ей за то, что Луис убил их товарищей. Их братьев».

Когда волка рядом не стало, руны вернулись, но он боялся взглянуть на них. Гилфа споткнулся и упал. Туман плотно обтекал его, и он подумал, что, возможно, упал бы со скалы, или сбился бы с пути, или угодил бы в болото, если бы бежал быстрее.

Он довольно долго лежал, стараясь уловить какое-либо движение, особенно по направлению к нему. Собака все еще лаяла, но он слышал удаляющийся стук копыт. Кажется, они не стали его догонять, но он не был в этом уверен и поэтому не поднялся с земли.

Гилфа помнил предупреждение богов не пользоваться рунами, но, как всякий посыльный, доставляющий интересную посылку, он не смог удержаться, чтобы не пощупать и не ощутить их в своем сознании. Они вызывали в нем тошноту. В источнике руны звенели и шелестели. А здесь они резко и недовольно кричали, словно лошадь, слишком долго простоявшая в стойле; они терлись друг о друга, как разбухшие ворота о грубый камень, они дышали, как дышат больные, одержимые лихорадкой. От их нетерпеливости по телу бежали мурашки и ему хотелось быть где угодно, но только не здесь, на склоне холма.

Его стошнило непонятно почему — или от съеденной человечины, или от магии внутри него, или от страха, а может, от облегчения. И что сейчас? Какая дорога безопасна? Он подождал еще день, болезненный свет рассветной руны согревал его, но заставлял чувствовать себя больным. Через два дня он услышал шум у входа в пещеру, грохот, словно упал камень, и увидел Луиса, стремглав выбежавшего наружу. Сначала Гилфа решил окликнуть его, но, увидев, что хозяин движется, низко припав к земле, быстрыми неравномерными скачками, ощутил пробежавший по спине холодок. Теперь он боялся всех и вся и проклинал свой страх. Но много смелых уже погибло. А он все еще жив.

Он рискнул подняться на колени. Вокруг ни души. Туман окутал холм, и внизу, в долине, Гилфа не увидел всадников. Поэтому он двинулся вниз по склону.

Наступила ночь, и он засомневался, что норманны или Луис вернутся сюда. Ветер задул сильнее, посыпался мелкий град, словно бесчисленные крошечные копья, летящие с севера. Он замерз, но когда в надежде согреться вспомнил о дневной руне, к горлу вновь подступила тошнота.

Он спустился к входу в пещеру и сразу заметил отодвинутый камень. Это его озадачило, он сел и долго думал над этим. Наконец Гилфа вошел внутрь. В тусклом свете он разглядел тела — новые тела. Возможно, он найдет добычу? Ему нужно было что-нибудь, чтобы выторговать себе путь к спасению. Куда — он не знал и не хотел думать об этом.

Он вошел. Вот труп мужчины. На нем только волчья шкура, а на шее камень! Как странно. Он внимательно осмотрел мертвое тело. Это был не Луис, конечно. Гилфа развязал бечевку, на которой болтался камень, и поднял его. Грубо выточенная голова волка. Он повесил камень себе на шею, прижал его к коже, как обычно делал Луис. И тотчас руны внутри него затихли, их нестройное тошнотворное журчание прекратилось.

Так вот в чем секрет камня! Он заглушает магию. А сможет ли он заглушить проклятие, наложенное на него? Кажется, да.

Теперь он чувствовал себя лучше, но начал замерзать. Он взял волчью шкуру и закутался в нее с головой. Он бы остался в пещере — тут есть кремень и достаточно сухого хвороста, чтобы развести огонь.

Его беспокоили тела. Вытащить их наружу — значит привлечь чье-то внимание, а оставить здесь — сойти с ума. Он до сих пор чувствовал привкус жира отваренных конечностей, их запах, плавающий в пещере, вызывал головную боль. Надо их убрать.

Он вытащил трупы наружу и спрятал так тщательно, насколько смог. У него не было сил смотреть на тела детей и их матери. Остальные его не беспокоили.

Гилфа сидел в пещере и плакал. Взяв руны и поев человечины, он чувствовал, что переступил границу, и сейчас хотел перешагнуть обратно, чтобы опять стать тем, кем он был до безумия в источнике и совершенной им мерзости в пещере. Он слышал, что люди привыкли к убийствам и резне, но знал, что не сможет так жить. В глубине души он был очень добрым человеком и хотел, чтобы его оставили в покое, с его козами и овцами. Он готов был поклясться задницей Одина, что не смог бы убить даже их, просто не вынес бы этого.

Ночь была такой уютной, какой давно не была, хотя одеяла были так себе. Но от огня шло тепло, да и шкура волка тоже грела. Гилфа усмехнулся, подумав, как он богат в своем украденном наряде. Вот бы вернуться сейчас обратно, в Норвегию, вершить там великие дела, быть любимым. На земле в пещере лежал кривой меч. Он поднял его и стал изучать лезвие. Никогда раньше он не видел такой красоты и не держал в руках ничего более острого. Он нежно провел пальцем по лезвию и понял, что одно легкое неловкое движение — и он порежется.

«Нужное оружие». Хм. Что бы это значило?

Мысль о боге в колодце теснилась неподъемной тяжестью в его голове; правый глаз воспалился, словно он долго спал на сквозняке. Бог обманул его, хотя, впрочем, чего было ждать от Доки, лживого кузнеца? Он не верил, что бог желал ему зла. Если бы это было так, он был бы мертв. Гилфа задремал, и ему приснилось, что он падает в источник. Он тут же проснулся, оперся рукой о пол пещеры, словно иначе мог уплыть. Ему часто казалось, что снаружи доносятся голоса, и старался вжаться подальше в тень. Он оставил костер затухать, предпочитая замерзнуть, чем быть пойманным.

Утро встретило его изморосью и мелким дождем, похожим на колеблющуюся сетку на входе в пещеру. Гилфа вышел, чтобы посмотреть, что снаружи. Ничего, Никого. И что сейчас? Нужно поесть, но он не мог заставить себя вернуться к трупам. Его мутило от самого себя.

Он знал, что рискует, оставаясь в пещере, но жизнь сама превратилась в один бесконечный риск. Тут нужно решить, где рисковать — в пещере или на холмах. Подумав, Гилфа пришел к выводу, что для него сейчас самое важное — это возможность находиться в тепле, и поэтому остался в пещере.

Его беспокоили ночные кошмары, но даже они — меньше, чем мечты. Гилфа никогда раньше не думал о своем будущем без страха. Самое счастливое время было в детстве, до того, как выяснилось, что он не может управляться с копьем и щитом, до конфуза, когда он бежал наперегонки со своими братьями, до того, как его стошнило при виде свежевания туши выбросившегося на берег кита. Жизнь — это высокий холм, заключил Гилфа, он съезжает с него вниз, и единственная его цель — это удержаться на этом уровне страданий, чтобы не съехать еще на одно деление вниз.

И сейчас руны — как бы ни тошнило его от них, какими бы страшными они ни казались ему — давали ему шанс немного подняться вверх. Он встретил богов, он встретил великого героя, который смог в одиночку победить десятерых. Об их приключениях могли слагать легенды. И он, вне всяких сомнений, должен что-то предпринять. Герои совершали подвиги, убивали драконов, сражались с врагами, спасали друзей.

Однако не ясно, как нужно действовать. Все вокруг стало врагом. Интересно, оказывались ли герои легенд в такой ситуации, заставал ли их штиль в опасных водах и они не знали, как поступить?

«Неси руны», — было сказано ему. Куда? Почему? Чтобы стать богом. Гилфа представил себя одноглазым, как Один, сидящим у огня в компании воинов, слагающих истории о его боевой доблести. Да, в такой компании он был бы богом.

На третий день пребывания в пещере он услышал голоса, доносившиеся снаружи. Одно слово на Английском.

— Мясники.

Он лежал тихо. Шум внезапной суеты — и пятеро мужчин ворвались в пещеру с топорами и ножами наготове.

Еще оно слово на английском.

— Ничего.

Затем:

— Эй!

Они увидели его, так что ничего не оставалось, как подняться на ноги.

Пять мужчин — англичане, если судить по одежде, — два свободных человека и три раба, хотя различия между хозяином и слугой стерлись из-за грязи, погоды и оборванной одежды.

— Ты — волк-колдун?

Гилфа задрожал. Он не мог заставить себя произнести хоть слово. Будто он находился под действием чар и движение или хотя бы звук были невозможны. На самом деле это был страх, и он не знал, как побороть его.

Один из вошедших упал на колени.

— Нас послали разыскать тебя. Лорд Моркар ждет. У тебя есть колдунья? Она поможет нам?

Гилфа отлепил язык от нёба.

— Норманны захватили ее. Нас застали врасплох.

— Ты не из Йоркшира.

— Я говорю с датскими богами наших отцов, и они говорят через меня, — ответил Гилфа.

— Ты не смог защитить ее?

— У них были лошади, они бежали. Вы видели бойню, какую они устроили, и как я отплатил им.

Все тотчас упали на одно колено.

— Ты могущественный человек, сильный и полон знания.

Мы сможем найти норманнов? На севере собирается великая армия под предводительством Моркара. Мы сможем перехватить их, если нагоним до Йорка. По такой погоде они не уйдут далеко.

— Как вы сюда добрались?

— Чтобы найти тебя, мы бы прошли через Хель. Это Седрик, он живет в долине и проведет обходными путями в любую погоду, он знает их еще с тех пор, как был мальчишкой. Еще он прекрасный следопыт. Давай найдем норманнов и дадим им бой.

— Их много.

— Нас тоже много. Снаружи ждут почти сто человек. Это наша страна, это наша погода. Они не сойдут с этих холмов. Как хорошо, что ты с нами, Итамар, бой зовет! — Седрик выступил вперед, чтобы обнять Гилфу.

Судьба. Да, судьба.

— У вас есть лошадь для меня? — спросил Гилфа. — Я не очень хороший наездник.

— У нас есть лошадь. Только держись, и она сама пойдет за остальными. С нашими мечами и твоей магией мы отправим захватчиков обратно на юг, откуда они приползли.

Глава сорок третья

Любовь и смерть

— Где он сейчас? — Стилиана поежилась, сидя на коне.

— Впереди.

— Кто это? Солдаты? Ты видишь их?

Они находились на вершине большого холма, возвышающегося над туманом; день был голубой и прекрасный, на зеленой граве, словно ледяные цветы на солнце, переливался иней. Солнце светило ярко, ветра не было, и пока Фрейдис взбиралась на крутой холм, ей уже стало жарко.

— Это камни, госпожа. Народ этой страны ставит их везде, я такие уже видела раньше.

— Для чего они?

— Никто не знает. Англичане говорят, для магических ритуалов. Вам холодно?

— Очень.

Фрейдис предложила госпоже плащ. Та взяла его, не сказав ни слова благодарности, и Фрейдис была этому рада. К госпоже возвращалась ее былая сила. Для высокородной леди было естественным сначала позаботиться о себе и лишь потом о слуге — естественно и правильно. Вершины холмов выступали из тумана, словно острова на поверхности молочного моря.

Фрейдис повела коня дальше. Они разговаривали очень мало, не только из-за страха быть обнаруженными. Фрейдис чувствовала, что больше нечего сказать, ибо теперь, когда она наконец согрелась в этой холодной стране, служа госпоже, которую она любила больше себя, больше всего на свете, исполнились ее мечты.

— Ты боишься, Фрейдис?

Фрейдис пожала плечами. Она хотела сказать, что боится за госпожу, — и не столько физической расправы (угроза нападения в этой разграбленной стране была еще очевидной), сколько того, что Стилиана не сможет занять подобающего ей места одной из правительниц мира. Ее госпожа была рождена повелевать, рождена владеть рунами. Без них она не может следовать зову. Стилиана стремилась управлять всем, даже смертью. Это естественно — и правильно.

Мужчины считали Фрейдис храброй, но она знала, что ее исключительная сила происходит от недостатков, а не от добродетели. Ей не хватало воображения. Трус может представить себе тысячи способов своей смерти. Она всегда держала глаза и уши открытыми и не думала о том, что может, а что не может случиться. Нельзя приготовиться к бою заранее, тут нужно смириться с мыслью, что этот бой будет, и надеяться, что увидишь врага раньше, чем он заметит тебя. Армии Константинополя долго тренировались по принципу «а что, если…». Это им не помогло, так как враг всегда делал то, чего от него не ждали: дрался слабее или упорнее, чем думали, был больше или меньше числом, лучше или хуже экипирован.

— Я не боюсь. А вы боялись, когда внутри вас появилась магия?

— Я боялась только магию.

Она все еще чувствовала руны, но теперь ей казалось, что волк — это мощный ветер, а руны — простые ленточки, привязанные к ее волосам, и их сносит туда, куда дует ветер. Она была не против — так их было легче утихомирить.

Несколько дней они ехали по высоким холмам, следуя тенью за всадниками в долине. Фрейдис не видела их, но слышала беседы мужчин, слышала дыхание лошадей. Иногда по ночам она чувствовала запах костров. Должно быть, это были норманны — англичане не вели бы себя так нагло. Она старалась не отходить от Стилианы, заботилась о ней и защищала ее. Сможет ли она умереть за нее? С тех пор, как ей довелось узнать госпожу, она с уверенностью могла сказать «да». Но, воссоединенные судьбой, они должны расстаться, а не умереть, чего она боялась.

— Интересно, каким образом мы связаны с теми людьми? — спросила Стилиана.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Эта история к чему-то идет.

— Думаете, мы уже близки к завершению повествования?

— Не знаю. Когда во мне были руны, я понимала все. Надеюсь, сейчас ты сумеешь понять. Она разбита на части. Может, мы двигаемся к концу, а может, возвращаемся в начало. Может, норманны перемешали части истории так, чтобы она соответствовала их замыслам.

— Я смогла бы написать свою собственную часть?

— Именно в это я должна верить. И верю с тех пор, как затеяла все это. Хватка судьбы ослабла. Наступило новое время. Вероятно, произошло так, как говорят христиане, — спасение каждого человека зависит от него самого.

Снизу, из тумана, донесся женский крик.

— Я здесь!

Солдаты выкрикивали в ее адрес проклятья.

— Это Тола, — сказала Стилиана. — Она нас чувствует.

— Она не знает, что мы ее враги?

— Если у меня есть два врага, это не значит, что они между собою дружат, — ответила Стилиана. — Она хочет натравить одного на другого и посмотреть, выиграет ли сама от того, что они уничтожат друг друга.

— Я не смогу победить — их слишком много.

— Тебе нужно убить только девушку.

— Зачем?

— Чтобы не подпустить волка к смерти, которую он ищет.

Фрейдис взяла госпожу за руку.

— Если я умру…

— Не говори так, любовь моя.

Госпожа никогда раньше не произносила таких слов.

«Любовь моя»…

Фрейдис вытерла слезу со щеки Стилианы.

— Я пойду сегодня ночью, — сказала она.

Глава сорок четвертая

Утес

— Это здесь?

Большой норманн стоял рядом с ней, указывая обрубком пальца. Если он и ощущал боль, то никак этого не показывал. Она чувствовала, что солдаты любят его, но и боятся тоже. По сравнению с ней он казался огромным благодаря своему росту, но ощущение от него было еще больше. Она представляла себе тощую ворону, которая пробивает себе путь по снегу и видит только себя, думая, что при ее приближении просыпаются зверьки в норах, что для нее поднимается ветер и идет снег. Она также чувствовала в нем магию — ледяные копья рун, которые он нес.

Он был воплощенным будущим — огромным, жестоким, предвещающим беду, истекающим кровью.

— Вот этот холм, — сказала она. — Здесь было сотворено чудо. Я убила здесь трех твоих людей.

— Не моих, — ответил Жируа.

— Вы были в этой части страны.

— Возможно. Для меня все одинаково.

Она подумала, что этим он дал понять, что не смог бы отличить одно место, где они устраивали пожары и убивали, от другого.

— Я говорю, что, наверное, легко узнать место, где уже был, — сказала Тола, но он не понял.

Норманны спорили. Их было много, всех нужно было накормить, они были в пути намного дольше, чем ожидали, и взяли в дорогу только легкую провизию. Тут нечего украсть, не было ни зерна, ни кур, ни собак. Они сожгли все несколько недель назад, оставив после себя только голую землю.

Солдаты сердились, что приходится так долго голодать. Правда, ледяные ручьи и снег обеспечивали их водой в достаточном количестве. К Жируа подошла делегация из трех воинов, но он ударил одного из них и настойчиво повторил:

— Дальше, дальше.

Когда солдаты ушли, он усмехнулся ей.

— Они здесь хорошо поработали, — сказал он. — Куда? Наверх?

— Наверх.

— Там холодно, — заметил Жируа и добавил: — Зато будет далеко видно.

Гигант направился вверх по склону холма, разрывая туман руками.

Жируа ошибся, они не смогли увидеть всей земли. Казалось, что они уже на небесах, внизу плывут облака, над ними — голубое небо и древнее лицо луны, взирающее с высоты. Бог дал луне лицо, чтобы напоминать людям о том, что Он всегда все видит, — так говорила ее мать.

Всадники спешились и развели костер. Она не хотела садиться к огню, так как чувствовала неправильным делить отдых с этими людьми, и, кроме того, знала, что это опасно. Жируа, вероятно, будет тяжело удержать своих воинов.

Вдалеке завыл волк. Интуитивно она догадывалась, что означал этот вой: эта земля моя, держитесь отсюда подальше. Она подумала, нашел ли он себе пропитание или нет.

Ночь была морозной, и под утро туман сменился ледяным дождем. Ничто не мешало ей сбежать, кроме уверенности, что в одиночку она замерзнет до смерти. Мужчины спрятались от дождя под щитами, а она осталась под открытым небом, дрожа и пытаясь сесть поближе к еле теплившемуся огню.

Все мироздание, казалось, разделилось на красное и черное, и огонь, словно колыбель света, раскачивался в глубокой темноте.

На краю лагеря она заметила какое-то движение, но было поздно. Острая боль пронзила ее руку, она закричала, в лагере поднялся переполох, воины бегали и кричали. Она опустила плаза и увидела стрелу.

— Что? — Норманн схватил ее, но вторая стрела впилась ему в ботинок, и он взвыл, словно лиса, попавшая в капкан. Он упал.

Жируа, крича и беснуясь, ворвался в темноту, размахивая мечом, за ним следовали другие воины.

Тола тихо лежала, распластавшись на земле. Рука онемела; казалось, что кость стала стрелой, жужжащей в месте попадания.

Из темноты донесся крик:

— Взять его!

Звук был такой, как будто топором рубили дерево. Обнаженная паника, ее звон будили в ней новые ощущения: запах чего- то, что не должно гореть, — наверное, волосы, тяжесть в желудке, которая возникает в момент, когда узнаешь, что умер друг. Послышались еще удары, еще крики, и Жируа вылетел из темноты, волоча за собой к костру какое-то тело. Или не тело. Внезапно человек вскочил на ноги и изо всех сил ударил Жируа.

Тола увидела свет и град, услышала топот и фырканье. Руны! Вырвавшись из ночи, они кричали, вращаясь на своих орбитах.

— Ведьма! — воскликнул Жируа и ударил пленника в лицо.

Голова человека откинулась, и он упал на землю, выдохнув

весь воздух, словно из кузнечных мехов. Руны исчезли, как солнце за тучами.

— Еще ублюдки? Есть еще? — кричал на нее Жируа на ужасном английском. И, словно в ответ, в долине зазвучал горн.

— Это не наши! Заманила в ловушку, ведьма? — заорал Жируа.

— Англичане, — заметил солдат.

— Смелые, однако, так себя выдавать.

Он все еще обращался к ней, его лицо исказилось от ярости, став похожим на старый каштан.

— Эта стрела… — Тола попыталась объяснить, но на нее накатила такая слабость, что она замолчала.

— Я видел символы в темноте, — сказал Жируа. — Что это?

— Руны, — ответила Тола.

Она ощутила во рту желчь. Шок от ранения стрелой уже прошел, но каждый раз, когда она пыталась подвигать рукой, ей казалось, что в нее опять выстрелили.

— Как и у наших отцов, — сказал Жируа. — Эти истории.

В детстве слышал.

— Думаю, они о дьяволе, — прошептала Тола.

Высокий норманн ухмыльнулся.

— Нет. Мой отец… древние обычаи. Все старики хранить их. Что нужно сделать? Получить.

Затем он заговорил по-норвежски:

Знаю, висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

пронзенный копьем,

посвященный Одину,

в жертву себе же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

в недрах неведомых.

Никто не питал,

никто не поил меня,

взирал я на землю,

поднял я руны,

стеная, их поднял —

и с древа рухнул.[11]

Он толкнул Толу, и она подумала, что сейчас потеряет сознание.

— Как мне получить их?

Она почувствовала его жадность, похожую на бесконечный отлив.

— Не знаю.

Связанную Фрейдис сторожили два воина. Она вдруг открыла глаза.

— Бог находится в воде, — произнесла она. — Идите к воде.

Глава сорок пятая

Заклинание

Стилиана подождала, Фрейдис ушла. Вот она, ее жертва темному богу. Она долго плакала. Смерть Фрейдис больше чем смерть. Вечность в холодных водах Хель, в жилище бога, лежащего в трясине. Один должен возродиться и умереть в зубах волка. Что ж, Стилиана приняла бы судьбу, которой раньше старалась избежать.

Она потянулась к узлу, который завязала на шнуре платья еще в водах источника, и, засунув палец в петлю, вытащила оттуда драгоценный камень кроваво-черного цвета. Она нашла его на дне источника, вынув из глаза бога, и время от времени носила на изгибе безымянного пальца.

Лошадь затопала копытами и, фыркая, пряла ушами. Почуяла других лошадей, наверно.

Вдали послышался звук горна. Да. А если не это, то лошадь встревожило что-то другое.

Она вспоминала дни, когда была колдуньей божественной Гекаты, которая оказалась Одином, а тот оказался Христом и всяким другим богом, разделившимся на три сущности и принесшим себя в жертву мудрости. Три носителя рун, три способа умереть, узел из трех.

Она потуже затянула узел на пальце и охнула, когда шнур сдавил кожу. Затянула еще туже, стараясь изо всех сил прижать камень к пальцу.

Она долго смотрела на нож, собирая все свое мужество. Без горького напитка, открывшего ее разум царству богов в Константинополе, без удушения и утопления осталась только вера, которая может помочь ей, — память магии.

Она попыталась впасть в транс, не забывая о ноже, которым когда-то зарезала себя, заплатив кровавую цену за правду, открытую ей волком.

Хель жаждала крови. Сколько ей нужно? Хватит крови сотни человек? Должно хватить.

Они приближались. Руны пытались объединиться. У них все получится, но ей нужны были гарантии, что, когда это случится, волк будет рядом.

Стилиана последний раз дернула за шнур, боль пронзила ее руку от кончиков пальцев до самых зубов.

Она с трудом держала кровавый камень, поэтому опустила руку на землю и оставила камень лежать в раскрытой ладони, рядом с пальцем, на котором виднелась печать. Внутри была запутанная, сложная руна, способная стать ловушкой и полная хитрости.

Она попыталась произнести старые заклинания Гекаты, богини встреч, богини смерти и смертельного пути, но не была уверена в том, что богиня все еще жива. Был ли Один одним из ее воплощений? Был ли Христос ее воплощением? Или она сама была воплощением их? Поэтому вместо слов заклинания Стилиана произнесла слова истории:

— Я убила смерть в Источнике Мимира под столицей мира. Сейчас я должна воскресить ее, чтобы убить снова. Я плачу древнюю плату мучения. Я отдаю то, что Один отдал Мимиру, что Христос отдал на кресте, что жрицы Гекаты платят, замерзая в полуночных ручьях. Геката… Геката… Она помогла Деметре вернуть дочь Персефону из подземного царства, она освещает темноту смертельной ночи, ее друг — собака… Она та, которая охраняет вход. Открой ворота в мир мертвых, открой его.

Топот лошадей приближался. Сверху, на холме, что-то взволнованно кричали норманны, готовясь к битве.

— Ткань из черепов я сотку. Основа ее — сухожилия и кости, растяну ее на ткацком станке из боли.

Стилиана глубоко разрезала безымянный палец, и темный камень засветился в озерце крови. Она закашлялась и задохнулась от боли. Давно она не использовала такую магию.

— Всем носителям рун умереть, — услышала она собственные слова. — Это земля смерти, она приближается, она готова нести пожары и проливать кровь, это будет ее территория.

Она пошевелила ножом, чтобы им, как рычагом, раскрыть кулак, и почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Камень утопал в крови. Светало, и голубой свет превращался в красный. Она еще раз полоснула ножом и отрезала палец, узел распался, камень остался лежать в окровавленной ладони.

Нет. Свет в камне приобрел форму — острую, угловатую букву Э. Она сразу ее узнала. Эго была руна Шипа. Свет от камня вливался в нее, покалывал кожу с восхитительной лаской — наполовину боль, наполовину удовольствие. Она почувствовала, как щупальца обвиваются вокруг ее сердца, как твердые шипы пронзают грудь и замирает дыхание.

— Я не хочу этого. Забудь ту нескончаемую слабость. Забудь девочку, родившуюся в трущобах Константинополя. Запомни жрицу, колдунью, бесстрашную часть бога.

В ее сознании сверкнули другие значения руны. Она почувствовала злобу мачехи, испытываемую к нежеланному ребенку; ревность между сестрами, одной красивой и другой с богатым мужем, который позволял глазам смотреть туда, куда не следует. В голове прозвучало слово, произнесенное по-норвежски. Слатрвиф. Зарезанная жена. Руны выкрикивали и другие имена. Творец зла. Ведьма и чума на головы добрых людей.

С дерева, словно черный лист, упал ворон и подхватил ее палец.

— Я заплатила цену, — поспешила сказать она. — Я сотворила заклинание.

Птица взлетела и устремилась прочь, направив свой черный бесформенный полет к холму. Сперва Стилиана не обращала внимания на боль в руке. Она прижала край плаща к ране, чтобы остановить кровь.

Она наблюдала, как птица исчезает в тумане. Она отдала что-то, потому что чувствовала: это правильно. Она создала заклинание, но заклинание без цели. Иногда причина для сотворения магии была спрятана от самого заклинателя. Она знала это, видела, как это происходило с ее братом в Константинополе.

Она помнила Эррудию, рабыню, научившую ее обрядам и магии Гекаты.

— Магию нельзя записать, это не рецепт, а загадка.

Она сделала то, что считала важным, она знала — одна жертва обеспечивала другую.

Стилиана держала свою окровавленную руку и размышляла, достаточно ли она отдала, и если достаточно, то что, возможно, получит взамен.

В отдалении она увидела около сотни всадников, скачущих с востока под предвещающим бурю солнцем, несущих оружие, несущих смерть, несущих кровь.

Глава сорок шестая

Выбирающие мертвых

С болота на нее смотрели восемь мертвых женщин. Фрейдис сглотнула. Руны опять появились в ее сознании и, словно лягушечья икра в пруду, плавали по краям поля зрения, если смотреть в небо.

Она побоялась использовать руны прямо здесь. Она ощутила притяжение, которое они испытывали к измазанным торфом женщинам, что стояли полукругом с жуткими огненно-черного цвета копьями в руках. Казалось, что на самом деле они не материальны. Призраки в тумане. Размытые дождем тени.

Неожиданно из Фрейдис заструился свет рун, и она увидела Толу уже новыми глазами. Гибкий, покрытый волнистой шерстью, растянувшийся во всю длину волк обернулся вокруг нее, словно змея. Это был волк? Или какой-то знак, образованный упавшим на царапину лучом света? Это было важно, реально, даже более реально, чем воины, бросившие ее на влажную траву, севшие ей на руки, связавшие и потащившие ее куда-то.

Небо казалось сейчас бескрайним, молнии — фиолетовыми, темные тучи — пятнами крови на поверхности воды. Тусклый свет сумерек не менялся, не угасал. Здесь, на этом холме, всегда светило солнце, никогда не случались закаты.

Удар ботинком в живот. Мужчина кричит на нее. Она подумала, что ее спрашивают, была ли она одна или у нее имеются сообщники. Такие вопросы задала бы она. Ее кожа, казалось, превратилась в кору дерева. Она как будто спряталась внутри ствола и, ощущая удары, тем не менее оставалась равнодушной к ним.

Стилиана все еще была внизу, в долине, спрятавшись в жидкой рощице. И Фрейдис нужно преуспеть в выполнении задания ради своей госпожи. Но присутствие женщин из болота сбивало ее с мыслей. Руны требовали внимания, хотели появиться перед теми женщинами и тем самым лишали ее рассудка. Она видела себя во главе армии призраков, этих орд с полусгнившей кожей, выкопавших себя из могилы, чтобы следовать за ней. Они могли и вправду появиться, заговори она с рунами.

Она двинулась вперед, к Толе, но мужчины удержали ее. На самом деле она едва ли видела их, они были словно видения во сне, эти сдерживающие ее силы, которые только укрепляли желание идти вперед. Удары посыпались на нее, и от этого руны загорелись еще ярче. У Фрейдис появилась странная мысль о том, что руны были вином, а она — виноградом. И они пытались выбить их из нее.

— Все вороны собрались, готовы пировать.

— Все вороны собрались.

Воздух наполнился звуком хлопающих крыльев. Перед ее взором мелькали тени, только два ворона взмахнули крыльями позади большого норманна.

Мертвые сестры запели:

Как же это вы, вороны, — откуда вы пришли,

С окровавленными клювами, с лучами утренней зари?

Запах мертвечины с собою принесли,

И когти ваши острые в высохшей крови.[12]

У одного из воронов в когтях что-то было. И это нечто, злобно сверкающее в лучах штормового солнца, вызывало у нее ужас.

— Нет! — закричала Фрейдис, но женщины продолжали петь.

Птица встрепенулась, клюв ее был красен, когти красны.

Предмет упал перед ней на землю. Это был палец, и на пальце было кольцо с печатью Стилианы.

— Выбирающие смерть.

— Выбирающие мертвых.

— Нам никто не рад.

— Мы тайные сестры копья.

— Я выбираю убитого, во имя Одина.

— Я выбираю убитого, во имя Одина.

— Бог находится в воде.

— Король Смерти в воде.

— У него есть то, что нужно тебе.

Фрейдис, не выдержав, закричала:

— Мне нужна только госпожа!

— У него есть то, что нужно тебе.

— Иди к воде.

— Поднеси к воде руны.

— Верните мне Стилиану!

— Она встанет рядом с нами.

— Нет!

— Кто-то должен стоять рядом с нами.

— Я встану! Я!

— В воде находится смерть.

— Иди к воде, где лежит бог.

— Возьмите меня к воде, где лежит бог! — закричала Фрейдис. Жируа посмотрел на Толу и на ломаном английском сказал:

— Где магия? Сначала ты.

— Вдоль расщелины, — ответила Тола.

— Нет. Это ловушка, — заявил Жируа. — Ты сбежишь или убьешь нас.

Фрейдис призвала руну Кеназ и зажгла ее свет над головой Жируа.

— Я несу магию, я несу руны, — сказала она. — Моя госпожа умерла, и я присоединюсь к ней в смерти. Руны теперь ваши. Я — слуга, я низменная женщина. Им лучше идти к вам, милорд.

Жируа кивнул.

— Очень хорошо, — сказал он. — Иди за англичанкой. Давай это закончим.

Глава сорок седьмая

Ворота смерти

Когда все услышали, что к ним приближаются английские всадники, Тола, умеющая слышать песни сердца, в которых люди выглядели как их искренние воспоминания и видения в зависимости от нрава, почувствовала беспокойство Жируа.

Норманны заволновались, и было видно, что они напуганы. Они решили, что всадников слишком много, чтобы ввязываться в бой. Тола подумала, что норманны в меньшинстве, приблизительно два к одному. Жируа успокаивал своих людей. Они находились на высоте, у них были луки.

Их увидели? Но так и должно быть, ведь горящий на высоком холме огонь в любом случае привлечет внимание. Жируа и его люди считали себя хозяевами земли. Что ж, теперь англичане готовы нанести ответный удар.

Тола увидела свет рун над Жируа, услышала, как Фрейдис обещает отдать ему магию.

Солдаты освободили Фрейдис от пут, и она поднялась на ноги.

— Ты служанка Стилианы? Ты пришла убить меня? — спросила Тола.

— Да, — ответила Фрейдис.

Тола отступила назад. Воины мрачно усмехались.

— Но время уже ушло. Здесь. Прости меня за то, что выстрелила в тебя. Давай я помогу.

— Времени нет! — воскликнул Жируа на норвежском. — Мне нужна магия, я должен использовать ее. Это мое проклятие.

— Я буду жить, — сказала Тола.

— Тогда покажи мне могилу бога.

Тола повела Фрейдис вниз, вдоль расщелины, к трясине.

Внизу опять послышался звук горна.

Фрейдис поднесла кольцо к губам и поцеловала его.

— Красивое кольцо для служанки, — прищурившись, произнес Жируа.

— Слишком красивое и для тебя тоже.

Большой норманн усмехнулся.

Из-за дождя и снега трясина превратилась в маленькое озеро, болотная трава скрылась под грязной водой.

— Ты знаешь, как это делать?

Фрейдис не ответила, только накинула на шею веревку, которой была раньше связана, и стянула концы хитрым тройным узлом, как научила ее Стилиана во время путешествия в пустыне.

— Свяжи меня, — сказала она, — и толкни в болото. Затем брось копье. Тройная смерть для тройного бога — это поможет рунам вылететь.

— Думаешь, сработает, колдунья?

— Магия — это боль, — ответила Тола. — Чтобы увидеть тут сестер, я должна была мучиться.

— А сейчас ты их не видишь? — спросила Фрейдис.

— Только камни, — ответила Тола. — Хотя я слышу их разговоры.

— И что они говорят?

— Не могу сказать.

— Хватит болтовни. — Жируа грубо толкнул Фрейдис в спину.

— Эй!

Норманн выпустил стрелу вниз со склона. Тола почувствовала нарастающую в солдатах панику.

В их сторону полетело копье, но оно упало, не причинив вреда.

— Скорее завяжи узел и толкни меня, — требовательно произнесла Фрейдис.

Жируа подобрал копье, когда Фрейдис встала на колени у кромки воды.

— Это ворота смерти, — пояснила Фрейдис. — И сейчас я пройду сквозь них, чтобы предложить себя вместо госпожи.

Жируа затянул веревку и пинком отправил Фрейдис в воду. Затем бросил в нее копье. Руны окружили болото и завертелись по орбите. Их было восемь, они стонали и причитали.

— Эти руны мои! — закричал Жируа.

Внезапно, словно вторая заря, вспыхнул свет и на холм ворвались пешие англичане; норманны быстро, как только могли, выпускали стрелы, затем побросали луки и выхватили мечи.

Жируа, с удивлением осмотревшись и подняв руки, был похож на ребенка, который пытался поймать парящие в воздухе снежинки. Шквал града налетел с небес, такой мощный, какого Тола никогда раньше не видела. Она свернулась калачиком на мокрой траве, укрылась плащом и тихо лежала, баюкая раненую руку.

Из-за стены ливня появились фигуры. Англичанин расколол голову норманна топором, забрызгав Толу кровью. Норманн проткнул мечом горло своему убийце, и на нее брызнуло еще больше крови. Мужчины дрались в трясине, пытаясь утопить друг друга.

Град падал ни лица англичан, но норманны видели свет, такой же яркий, как солнце.

— Эти символы мои!

— Нет! Они мои!

Это был мальчик, Гилфа, за спиной у него болталась голова волка.

Тола перекатилась, чтобы не попасть под копыта лошади. Она не должна позволить Фрейдис умереть сейчас, это была ее единственная защита. Она вцепилась в тело женщины и вытащила из-за пояса нож.

Отрубленная рука упала рядом в воду, но Тола все равно перерезала веревку на шее Фрейдис, вытащила служанку из воды. Фрейдис задыхалась и отбивалась, пыталась оттолкнуть Толу, чтобы опять броситься в воду.

Бой продолжался, мужчины, в неистовой ярости размахивая мечами, наносили удары противнику. Она увидела летающих на призрачных конях мрачных сестер, которые носились между воинами и метали вниз копья. Фрейдис ударила Толу, и та опрокинулась на спину.

Руны бурлили вокруг нее, символы выли и кричали. Вода кипела от крови, пузырилась под ударами града. Рядом рухнул в грязь человек с синими на бледной коже венами, его руки судорожно дергались, из тела сочилась кровь, и она поняла, что он умер неестественной смертью.

Мертвые сестры выкрикивали клятвы Одину, который умер, но должен был возродиться.

Руны завывали и кричали. Она увидела Гилфу, мечущегося по краю болота и на фоне дождевой завесы больше похожего на собственную тень.

— Это я! — крикнул кто-то по-английски.

Суматоха прекратилась, град утих.

— Ну, — довольно произнес Жируа, — теперь я вижу, что нужно делать. Все эти руны пришли ко мне.

Он вытянул руку, и каждый из еще оставшихся в живых воинов упал в топь.

— Ворота в смерть открыты, — сказал Жируа.

И больше не произнес ни слова: в этом мире его уже не было. Волк оторвал ему голову.

Глава сорок восьмая

Жертвоприношение

Валькирии исчезли. И только камни остались стоять посреди вересковой пустоши. Фрейдис сидела на валуне и дрожала всем телом. Замерзшая до костей Тола стояла, уставившись на чудовище, которое поднялось из трясины.

Это был волк — крепкий, плотного сложения волк, стоящий вертикально; шерсть на крупной голове росла клочьями, руки были человеческими, но длинными и со страшными когтями. В одной руке он держал чью-то голову и смотрел на нее так, будто собирался допросить ее.

Тола увидела, что в воде вокруг нее отражается небо и черные тучи, горящие огнем закатного солнца. У ее ног лежало обезглавленное тело Жируа.

Боковым зрением она уловила какое-то движение. Сначала Тола подумала, что это оборотень, но уже в следующий миг поняла, что ошиблась. Это был кто-то, похожий на оборотня. Гилфа.

— Это он? — спросил мальчик. — Это Господин Луис?

Он держал перед собой волчий камень, как будто хотел отгородиться от большого волка.

— Луис?

Существо медленно повернуло голову и взглянуло на нее.

— Луис? — опять проговорила она.

Внезапно со стороны болота, переливающегося красным светом, появилась Фрейдис с глубокой раной на боку.

— Это те самые ворота, — сказала она. — Здесь я и найду свою госпожу.

— Бойся меня! — воскликнуло существо. — Я — волк.

— Волк не станет говорить, что он волк, — спокойно произнесла Тола. — Он видит себя — мясо, которое есть он сам, и видит землю, которая не есть он сам. Человек создан из земли, так учат священники. Ты не можешь стать волком. Вот, приложи камень к коже.

Она указала на камень в руке у Гилфы.

— Не буду. Я упиваюсь этой битвой. Все люди — мясо, все, которые находятся во мне. Я слышу их шепот: Lei werreurs de Normadie son mor. Sur le table de Dieu. — Он оскалился.

Фрейдис встала рядом с Гилфой. Она взяла у него камень и сжала в левой руке.

— Страшный волк, — обратилась она к нему, — стань опять человеком. Я отправлюсь в Хель, чтобы выкупить жизнь моей госпожи. Я нянчила детей и знаю, что они примут лекарство с удовольствием, если дать потом конфетку.

Она прыгнула на чудовище, но оно было слишком быстрым, слишком сильным для нее. Оно оторвало Фрейдис от земли и схватило ее за горло, собираясь сомкнуть на нем челюсти, но женщина выбросила вперед руку, в которой был зажат камень, и ударила волка в зубы. Чудовище раскрыло пасть, обнажив клыки, и впилось в руку, разрывая плоть и кроша кость зубами, мотая Фрейдис из стороны в сторону. Воительница кричала и била волка свободной рукой, но от тряски и ударов рука оторвалась, и волк швырнул Фрейдис в болото.

Он с жадностью сожрал руку и запрокинул голову, чтобы проглотить разгрызенную кость.

Руны, словно чайки, с пронзительным криком бросились за ней с высоты в воду, подняв тучи брызг. Волк нырнул в болото и там, щелкая челюстями, стал хватать их, как собака, гоняющаяся за мухами. Потом он поднял из воды тело норманна и держал его в руке, как человек держит куриную ножку, готовясь ее разломать.

Пару мгновений волк колебался, глядя на тело, будто не понимал, что это. Потом выпустил труп из руки, и тот упал в воду. Затем волк сел. Тола наблюдала за волком. Гилфа стоял как громом пораженный, боясь пошевелиться.

Солнце взошло, и в его лучах вода стала цвета серого камня, следы кипящей крови исчезли.

Она подумала, что нужно уходить отсюда. Но куда ей было идти? Это место, с шепчущимися камнями, с воспоминаниями об умершей любви, о друзьях и врагах, было отправной точкой, с которой началось путешествие в это безумие. Были ли эти ворота между мирами? Она чувствовала, что это место являлось чем-то большим — местом, где фрагменты истории о смерти, рассказанной сумасшедшим богом, все еще гудят в камнях и на склонах холмов. Она была частью этой истории, и, если она уйдет, ей придется найти следующую часть, восстановить порядок и здравомыслие, а может, и мир. В противном случае все дороги приведут обратно, сюда. Холм был водоворотом в потоке, всегда затягивающим ее назад.

Она подошла к волку. Он наблюдал за ней.

— В тебе есть острая руна. Ты можешь разрезать нить судьбы. Ты же знаешь это.

— Что я ищу?

— Смерть. Место, где ты умрешь.

— Я пыталась жить.

— Ты разрежешь нить собственной судьбы. Я — тот, кто может разорвать и сожрать тебя на этом холме в один миг, но обещаю, что ты не умрешь. Я тот, кто спасал и защищал тебя, и я обещаю, что ты не умрешь.

— А если ты больше не хозяин себе?

— Камень внутри меня. Если он выйдет, я найду его и буду носить.

— Мне нужно согреться, — сказала она.

Тола выбралась из болота, насквозь мокрая и дрожащая от холода. Она развела костер из одежды павших, из их копий и топоров. Она смотрела на огонь, от ее одежды шел пар, и ей стало немного теплей.

Волк сел рядом с ней. Гилфа тоже подошел к ним.

— Как давно я тебя знаю?

— Двадцать человеческих жизней, — ответил волк. — И ты останешься здесь или в месте, подобном этому, еще на две сотни жизней, если мы не завершим историю так, как она должна завершиться.

— Как?

— Когда придем на место — узнаешь.

Он протянул ей руку, но Тола отшатнулась.

— Я только хотел согреть, — сказал он.

Тола прижалась к волку, и он обнял ее. Гилфа отошел, чтобы подбросить веток в огонь. Он не уйдет. Даже он чувствовал притяжение судьбы.

— Я вернулась к тебе, — сказала она.

— Да.

— Ты станешь опять человеком.

— Если буду держать камень при себе.

— Тогда идем отсюда. Нам нужно найти убежище, где мы сможем дожить наши дни.

— Мои дни бесчисленны. И нет для нас убежища, только временное пристанище. Избавься от меня, Тола.

— Назови мои имена.

— Ты была Беатрис, Элис, Адисла… Или они играли твою роль в истории.

Она засыпала, убаюканная его животным теплом.

Над холмами ветер нес песню женщины, возлюбленной двоих мужчин, один из которых убил другого, а затем умер сам, чтобы угодить богу.

Утром она проснулась.

— Смерть на востоке, — сказала Тола. — За морем. Глубоко в земле поют без слов кости бога, и их песня нашла своего певца.

Глава сорок девятая

Земля мертвых

Фрейдис падала сквозь темную воду, мимо сплетений мха и корней болотной фиалки, клюквы и асфодели, мимо пузырьков мерцающего света, играющих в ее собственной крови.

Она падала сквозь сверкающие белые корни великого дерева — такие большие, что по ним текли ледяные реки, и она падала сквозь эти реки на черный берег под серебряной луной у черного моря.

На блестящем песке, хрипя, лежал Жируа.

Она поднялась. Руки не было, но обрубок не кровоточил, и она не чувствовала боли. Ее тело терзали руны, на бледной коже мерцали изображения копий и мечей. Она осмотрела Жируа — на его шее зияла ужасная рана, на лице кипели руны, создавая картины бурь, застолий, сваленных в кучу сокровищ и ярких восходов солнца.

Она огляделась в поисках меча. Он был все еще здесь. Жируа с трудом поднялся. Он был страшно изранен, кроме раны на шее, в его латах сбоку зияла большая дыра.

— Ожил! Каждый из нас Иисус! — радовался Жируа. — Но что это за место, спаси Господи?

Фрейдис вынула из ножен меч.

— Я убью тебя, — сказала она.

— Посмотри на свой меч!

Лезвие меча блестело, отражая свет луны и превращая его в почти невыносимое сияние. Фрейдис направилась к Жируа, но тот сразу же поднял руки.

— Посмотри вокруг. Всего пять ударов сердца назад мы были на мерзлом холме в Йоркшире. А сейчас мы здесь, где тепло,

но это место я никогда раньше не видел. Все произошло, как было обещано в воде. Это магическая земля. Именно здесь, наверное, мы можем стать богами.

— Где мы?

— Земля богов, — сказал Жируа. — Взгляни на нас! Посмотри, как сверкают и переливаются руны. Они — часть нас. Мы состоим из магии, как старый бог в источнике!

Он закашлялся, прижал руку к боку и опустился на песок. Затем вытянул руки и стал глядеть на корчащиеся руны.

— Эта магия не ладит со мной.

— Магия не для мужчин, — сказала Фрейдис, — это знает каждый.

Жируа озадаченно покачал головой.

— Это сокровище проклято. Где же будущее? Что нам делать? Мы здесь навсегда? Я бы хотел вернуться к жизни.

Он побежал к морю, зашел в воду по бедра и остановился, словно врезался в стену, издав жуткий вопль. Фрейдис подбежала к кромке воды. Она увидела, что море полно трупов — белых, с рыбьими глазами, с водорослями вместо волос, — которые больше походили на морские существа, чем на людей. Жируа взял себя в руки — все-таки он был воином — и выбрался из черной воды.

— Ни за что туда не пойду, — сказал он. — Мы пришли по воде, но ведь можем вернуться другим путем?

— Где Фрейя? — спросила Фрейдис. — Она должна быть здесь, чтобы приветствовать меня. Стилиана умерла в битве, значит, тоже должна быть тут. Я хочу найти ее.

— Она выполнила свою часть сделки, — раздался голос. — Руны здесь, на земле мертвых. Бог может ожить.

С кромки берега за ними кто-то наблюдал. Это был высокий человек, бородатый, весь в крови, с мертвыми глазами и дряблым, как у трупа, ртом, на шее его виднелась большая рана.

Жируа с шумом выдохнул.

— Дух! — воскликнул он.

Фигура развернулась и пошла по траве, сверкающей, как осколки черного стекла. Фрейдис побрела за ним.

— Мудро ли это? — спросил Жируа.

— Я не настолько мудра, чтобы это понять, — ответила Фрейдис. — Но, кажется, он не собирается причинить нам зло, а мы не можем вечно оставаться на этом берегу.

Они прошли мимо низкой хижины, возле которой стоял трехногий стул. Хижина была сложена из белых змеиных костей, из трубы валил ядовитый дым. Спутники безмолвно проследовали к ней. Фрейдис охватила сильная тревога.

— Это земля Фрейи? — спросила она незнакомца.

— Это царство Хель, — ответил он.

— Моей наградой должны быть чертоги Фрейи, Сессрумнир. Я погибла в бою. Моя госпожа умерла, сражаясь! Птица принесла мне ее палец.

— В Валхалле тихо, воины спят. Дороги в блаженные земли разрушены.

Так что же это? Оставаться навечно в этой странной земле, объятой ночной тьмой, среди тишины и предчувствия беды?

— Ты родом отсюда? — спросила она.

— Он англичанин, — заметил Жируа. — Посмотри на него, он похож на тысячи других крестьян, которых я зарезал.

Мужчина вытянул палец в сторону Жируа. Норманн перекрестился.

— Как мы узнаем, что он не ведет нас в ловушку? — спросил Жируа.

Фрейдис фыркнула.

— Я думаю, поздно беспокоиться, — усмехнулась она. — Посмотри на это место. Вспомни истории, рассказанные нашими предками. Мы мертвы, и это — земля мертвых.

— Я ждал небесной награды, — сказал Жируа. — Я немало пожертвовал церкви.

— И я ожидала попасть к Фрейе, — заметила Фрейдис. — Сдается, мы оба обманулись. Эй ты, мертвец. Ты можешь отвести нас к моей госпоже? Стилиане, госпоже из Константинополя. Она здесь?

Молчание.

Они шли прочь от берега, по темным просекам и лунным прогалинам, стараясь не отставать от мужчины. Вокруг них вспыхивали костры, и Фрейдис поняла, что они идут через большой лагерь. Когда они переправились через реку, она увидела сгрудившихся у костра людей. Фрейдис приблизилась к ним и заметила на их телах следы битвы. У одного из груди торчали две стрелы, у другого не было половины головы.

— Хорошая рана, боец, — сказал, обращаясь к Фрейдис, пронзенный стрелами мужчина. — Это дракон откусил тебе руку? Видишь, меня убил меткий стрелок. Две стрелы понадобилось, чтобы остановить меня. Одной, в сердце, было недостаточно, чтобы убить Рагнара.

— Меня убил волк, — сказала Фрейдис. — Но необычный. Это был житель болот, огромный и злобный.

— Достойная смерть! — воскликнул Рагнар. — Садитесь к огню и поделитесь своими историями.

— Я — норманн. Вы — пираты и викинги, — сказал Жируа.

— И мы, и ты мертвы. Наши войны уже отгремели. Остается только ожидание.

— Ожидание чего? — спросила Фрейдис.

— Богини, которая освободит бога, лежащего в трясине. Мы ждем, когда Один возродится в Валхалле и все мы, мертвые задиры, получим свою награду. Ворота в Валхаллу закрыты, и бог не приветствует мертвых.

— Как жаль, — сказала Фрейдис. — А как же чертоги Фрейи?

— Валькирии больше не относят туда мертвых. Избранные попадают сюда. Наш лагерь огромен, но награда скудна. Где моя медовуха? Где мое мясо? Где гиганты, с которыми я должен биться, и песни, которые я должен слагать о моих подвигах?

— А как богиня освободит бога из трясины?

— Бог освободится, когда к нему вернутся руны. Когда другой займет его место.

— Кто?

— Богиня.

— Но у нас нет ни одной.

— Я бы сказал, что есть, — заметил мужчина. — Я вижу тебя, если ты не можешь себя увидеть, госпожа.

— Я здесь, чтобы найти свою хозяйку и вернуть ее.

— Ты здесь, потому что ты — бог.

Фрейдис улыбнулась.

— Не я.

— Мы видели здесь богов, госпожа. Ты — бог. Или мечта бога.

— Как бог? Кто бог? Для богини ее слишком легко разорвали пополам! — заметил Жируа.

— Мечты богов принимают плоть, — сказал мертвый человек. — Когда богиня Фрейя мечтает о смерти, она мечтает о тебе.

— Ты слишком мудр для воина.

— Я здесь уже долго и наслышался историй от многих людей. Я видел, как собираются на берегу мертвые мечты богов, как сейчас вижу тебя — смертную мечту о бессмертии.

— Все это хорошо, — сказал Жируа. — Но как отсюда выйти?

— Если богиня позволит тебе уйти, — ответил воин.

— А где найти богиню?

— Иди к богу в трясине. Она недалеко. Твой друг может отвести тебя. И будьте смелыми, оба. Армия воинов ждет, когда снова откроются ворота Валхаллы.

Фрейдис покачала головой.

— Я беспокоюсь только о моей госпоже. Я пришла за ней. — Она протянула палец. — Ты встречал здесь женщину, которой это принадлежит?

— Спроси об этом богиню, — сказал мужчина и повторил: — Идите к трясине.

Фрейдис взглянула на молчаливого мертвеца. Он повернулся и ушел в гущу темных деревьев. Она и Жируа последовали за ним. Когда они шли, Фрейдис хотела помолиться о том, чтобы она не была богом.

Но кому молиться? Фрейе? Себе?

— Вижу, у тебя великая судьба, — сказал Жируа.

— Я не хочу великой судьбы, — ответила Фрейдис. — Единственное, что я хочу, — это помочь Стилиане.

Глава пятидесятая

Армия Стилианы

Стилиана вышла на мертвый холм, окутанный холодным сумраком. Волк ушел, а с ним ушла и девушка. Все вокруг было усеяно останками — мертвые люди, мертвые кони, сломанные копья, запекшаяся на земле кровь.

Стилиана взяла в руку нож — ее маленький ключик к боли и магии. Задолго до того, как в нее вошла руна, она творила заклинания, от которых остались многочисленные шрамы на ее теле. К седлу павшей лошади была приторочена свитая кольцами длинная пеньковая веревка. Она взяла ее.

— Историю нужно поведать еще раз, — сказала себе Стилиана и отрезала хороший, с человеческий рост, кусок веревки.

Она долго смотрела на веревку, теребя в пальцах ее конец. Подул резкий, обещающий промозглую сырость ветер.

Чтобы победить волка, понадобится целая армия. И даже тогда она не будет уверена, что его убьют, во всяком случае не в зверином обличье. Девушка, скорее всего, уязвима. Это показали руны. По меньшей мере Фрейдис забрала руны к богу. Теперь Стилиане нужно последовать за ней, в боли и отречении показать ей, что она достойна заключения сделки с богиней, которая правит землей мертвых.

Она завязала узел — три петли. Три — это цифра Одина, с его тремя кругами восьми рун; три — за норн; три — за Гекату с ее тремя ликами; три — за Христа: отца, сына и духа.

На мгновение она увидела себя такой, какой могла бы быть — девочкой при дворе, под покровительством своего брата, бегущей по залитой солнцем оливковой роще Константинополя. Та девочка содрогнулась бы, узнай она, что случилось с ней потом.

Веревка. Вода. Путешествие через ворота смерти и, если повезет с веревкой, надеждой и верой, — возвращение.

Сто лет назад она научилась искусству погружаться в свое сознание, покидать тело и человеческие чувства, чтобы взглянуть на богов. Она накинула на шею веревку, подошла к трясине, и холод, словно дракон, запустил зубы в ее плоть, посылая спазмы по всему телу. Она что-то бормотала, и ей казалось, что она слышит в дуновении ветра песню, в которой рассказывается о влюбленных, решивших умереть, чтобы жил бог. Но песня не закончена, последний куплет не спет.

Слова проносились над ней и сквозь нее, ее кости гудели, словно камыш на ветру. Ее кожа была кожей барабана, а сердцебиение — его боем.

Она затянула веревку и бросилась в воду. И мгновенно почувствовала себя человеком, задыхающимся в болотной топи, охваченным холодом и паникой, отчаянно желающим хоть немного воздуха и света. Она была перепуганной женщиной, никакой не колдуньей. Стилиана вцепилась в веревку, но узел был затянут туго и только соскользнул в сторону. Она раскинула руки и почувствовала холодные конечности мертвецов, их волосы, подобные водорослям, их руки с когтями, как у могильных монстров, они схватили ее и потащили вниз.

Она уступила им, несущимся сквозь свет и тьму, через широкие поля, усеянные трупами, где в экстазе кричали вороны, где мимо островов из мертвых тел текли реки крови.

Она была воином, пораженным копьем, женщиной, которую затащили на корабль, а потом убили на берегу, потому что больше не было места в трюме, она была ребенком на пепелище.

— Ты вернулась.

Женщина с половиной лица сидела на стуле, у ее ног стояла чаша, позади виднелась хижина, сложенная из змеиных костей, выбеленных ветром и морем.

— Я же сказала, что не задержусь.

— Ты умираешь. Обратный путь за тобой закрывается.

— Ты можешь ненадолго оставить его открытым.

— Это земля мертвых, леди. Ты побывала здесь уже дважды.

В третий раз возврата не будет.

— А я и не прошу этого.

— Тогда что ты просишь?

— Я послала вам дар. Руны, которые помогут возродить бога и дадут ему возможность заплатить свой долг норнам. Он вернется в свои чертоги. И в Хель настанет мир.

Стилиана посмотрела на свои руки. На коже остались пузырьки, и она ощущала на себе грязь с болотного дна, хотя и не видела ее.

— Благодарю тебя за это.

— Но обещание, данное норнам, не исполнится, если волк умрет первым.

— Может быть, это тоже желание норн. Они намного могущественнее, чем любой бог. Возможно, время старых богов действительно прошло.

— Тогда на земле мертвых никогда не будет мира. Хель — это место для войн.

— Что ты хочешь?

— Армия живых никогда не победит девушку. Ее защищают восемь валькирий. Дай мне армию мертвых. Позволь вернуться с ними в мир людей по тому пути, по которому я пришла сюда. Пусть сразятся за то, чтобы их король мог принести жертву и возродиться.

Хель взяла чашу и окунула в нее пальцы.

— Я правлю мертвыми.

— Освободи их. Скоро пробудится бог. Тебе же не хочется, чтобы здесь оказался волк, госпожа. Он не ляжет в трясину. Это будут его земли, не твои.

Хель брызнула водой из чаши в лицо Стилиане.

— Благословляю тебя, — сказала она. — Девушка — и слуга смерти, и ее враг. Ей нужно быть здесь, иначе я не смогу за ней наблюдать.

Где-то вдалеке шуршали листвой деревья, а под ними в холодном лунном свете блестели ряды шлемов и сверкающих копий.

— Иди! — сказала Хель.

Пузырьки воздуха на руках Стилианы устремились вверх, великое множество людей бежало к ней. В небе висела огромная луна, звезды неслись, размазываясь по черному пологу ночи.

Нож Стилианы болтался на веревке, со всех сторон ее окружала ледяная вода трясины. Она разрезала веревку, но холод не ослабил хватку. Шатаясь, падая и спотыкаясь, она стала выбираться на твердую почву. Оказавшись на берегу, она села и, сотрясаясь от холода, осмотрелась. Боль в шее не унималась, ее тошнило.

Звезды остановились, приобрели более четкие контуры, сжавшись до крохотных алмазов. Луна перестала плясать в небе. Стилиана прикоснулась к кровавому камню, прижала к себе, убаюкивая. У самого края трясины стояли мертвецы, в свете луны их лица казались черными от запекшейся крови, с оружия капала болотная вода. Их были сотни, норманнов и англичан, объединенных в одну армию трупов. Стилиана перекрестилась и вознесла молитву Гекате. Она с трудом верила в то, чего достигла, и старалась подавить внутри проблеск гордости. Она еще ничего не добилась.

— Найдите Толу, — приказала она. — Найдите женщину с волком и принесите мне ее голову.

Она подозвала жестом большого англичанина с раной на шее. Он мгновенно понял ее и помог сесть на гарцующую лошадь.

— Спокойно, — обратилась она к животному. — Они с нами.

Она указала на восток, и толпа побежала вниз по склону, словно крысы, спасающиеся от огня.

Глава пятьдесят первая

Битва кошмаров

На третий день пути к морю Луиса стошнило и камень вышел. Они найдут одну из величайших рек мира — Эск или Хамбер, а может, одну из безымянных речек, расположенных выше или ниже этих двух, — там должен быть порт. А в порту — корабль, и корабль отвезет их на остров.

— Как мы будем плыть? — спросил Гилфа.

— У тебя ведь есть руны?

— Да, но они плохо действуют, они все перевернуты и перемешаны во мне.

— Потому что ты мужчина, — сказал Луис, еле ворочая языком. Язык натыкался на зубы, которые казались ему мечами. — Они подействуют. Ты сможешь ими воспользоваться.

— Почему?

— Они хотят освободиться от тебя. Они приведут тебя туда, откуда смогут сбежать. Ты же пришел к трясине, значит, придешь и на остров.

— Я умру? — спросил Гилфа.

— В планах богов это не имеет большого значения.

Волк держал камень в когтях и изучал его.

— Но это имеет большое значение в моих планах! — воскликнул Гилфа.

— Я был бы рад остаться незаметным для норн. Нить судьбы запутывается, получается узел, его разрывают, и — все. Ты еще будешь благодарен за смерть, — сказал Луис.

— Но, будучи мертвым, я уже никого не смогу поблагодарить, верно? — спросил Гилфа.

— Умри хорошо. Надейся на вечную жизнь на холмах Всеобщего отца.

— Ты был такой веселой компанией, — заметил Гилфа. — Уверен, компания мертвецов покажется ужасом в сравнении с этим праздником.

Они расположились лагерем на склоне холма. Тола и Гилфа сидели, прижавшись к волку, чтобы согреться.

— Может, рискнем и разведем костер? — спросила Тола.

— Мы можем рисковать сколько душе угодно, — ответил Гилфа. — У нас с собой смерть. Хотел бы я посмотреть на встретившего нас норманна.

— Тогда мне придется бросить камень, — сказал Луис. — Моя ярость слабеет, когда камень со мной. Человеческие мысли берут верх.

— Какие мысли?

— Я думаю о том, что у моих врагов есть дом, поля, очаг. Я думаю о людях, которые ждут их дома.

— А когда у тебя нет камня?

Луис понурился.

— Тогда я ощущаю себя тенью среди деревьев. Я становлюсь эхом, заглушенным шумом воды. Я — коричневый лист на ветру, и имя этого ветра — голод.

— Тогда тебе лучше крепко держаться за этот камень, — сказал Гилфа, чуть отодвинувшись от волка.

Тола взяла огромные когтистые лапы волка в свои руки.

— С этим камнем ты можешь вечно быть человеком.

Волк уставился на нее огромными зелеными глазами.

— Человек и вечность — это разные вещи. Вечная жизнь не для человека. Внутри человек умирает, хотя снаружи еще продолжает жить. Я любил тебя на холме, усыпанном цветами, — или кто-то, кто внутри меня, или что-то, что вошло в меня тогда, в источнике. Я любил тебя, когда вел в подземные пещеры, сажая, как семечко, которое проросло смертью.

Я любил тебя в лесной хижине… И больше всего я любил тебя у доков Константинополя, когда солнечные блики играли на воде и, как сейчас, твои руки были в моих. Но ты умерла и пропала, а я остался, все еще желая тебя. Я не могу повторять это вечно.

— Я обещана Хэлсу, — сказала Тола. — Ты не смог бы получить меня, даже если бы я сама этого хотела.

— Это и есть проклятие вечной жизни, — сказал Луис. — Я тот же человек. Ты возродилась опять, история повествуется заново, но тебе ее рассказывают по-другому. Однажды ты была обещана мне, однажды я был обещан Богу, однажды мы были женаты. А сейчас… — Он высвободил свои руки из ее рук и добавил: — Разлучены.

Они больше не разговаривали.

Ночами, если они находили долину или низину, достаточно глубокую, чтобы спрятаться, то разводили костер, если же нет — продолжали идти.

Луис спал урывками, цепляясь за камень, как человек, попавший в ревущий поток, хватается за ветку. Сейчас он был больше волком, с огромными зубами, с длинными сильными руками и острыми, как ножи, когтями. Запах крови соблазнял его уже меньше, и ему это нравилось, поскольку он мог сдерживать свой гнев. Однако внутри таилось опасное возмущение — почему он должен носить этот камень? Почему, будучи богом на земле, ему приходится умерять свои аппетиты, выбирать тусклые, а не яркие чувства, слабость, а не силу?

Потому. Потому. В сводах его души звучали отголоски того, что было и чего никогда не будет. Леди Беатрис, которая много жизней назад, находясь с ним в маленькой келье, держала его руку в своей. Ребенок, которого он покинул ради его собственной безопасности, возвращенный ко двору матери и отданный тетушкам. Он боялся за него, боялся себя и того, что он мог с ним сделать; он боялся богов. Он не мог растить его под их взглядами. Но он все-таки упал в трясину человеческой привязанности, со всей ее гнилью и тленом, и лица его друзей и любимых надвигались на него, как утопленники из черной воды памяти.

Если бы он мог оставаться только волком и жить вечно, он бы не захотел такой жизни. Подобное вырождение было для него немыслимо, и пока у него есть хоть что-то, охраняющее его человеческую душу от волчьей, он будет бороться за это. Его предки называли таких существ «живодерами». Но, несмотря на то, что Луис убил многих, он не был и не хотел быть убийцей по собственной воле. Только одно, последнее убийство. Самого себя.

Он не хотел надевать камень, только чтобы слышать на холмах голоса своих братьев, чуять запах костра в дуновении ветра, ощущать на языке привкус человеческой плоти.

Он не рассчитывал быстро потерять свой облик волка. Скоро они окажутся на берегу и он будет в этом чудовищном обличье, наводящем ужас на всех людей. Он не знал, как долго будет происходить обратная трансформация. Он чувствовал себя так, словно летом внезапно заснул в лодке, а когда проснулся, то обрадовался, что все еще плывет, и пообещал себе не спать, но тут же снова задремал. Он был пассажиром на корабле волка, который, перекрикивая рев шторма, дает указания рулевому.

Он очень хотел убить девушку, но и хотел остановиться, остаться человеком, просить ее отправиться с ним на восток, к солнцу и провести свою жизнь с ней на ферме в горах.

Нет. Нет. Ни то, ни другое. Отпусти ее. Освободи от себя.

Первый мертвец обнаружил их на второй день пути, когда они отдыхали на берегу реки. Луис не узнал бы о приближении врагов, если бы Гилфа не разбудил его. Камень притуплял его чувства, успокаивал шаг за шагом.

— Просыпайся! Там что-то движется.

Парень не мог спать от страха. Когда-то, будучи человеком, Луис назвал бы это подпрыгивание от каждого шороха трусливостью. Сейчас, уже долго существуя с волком внутри, он смотрел на это как на осторожность птицы — разумную, оберегающую жизнь. Гилфа и подпрыгивал, как птица, размахивая мечом и поражая невидимых врагов.

— Там! — В голосе Толы звучал резкий скрежет страха.

Луис не прошел еще и двух шагов по пути возвращения к своей человеческой сущности, как чувства волка взыграли в нем при виде врагов. Он чуял запах гнили, сладкий, как настоявшееся вино. Он опять проглотил камень, легко, словно дольку апельсина. Тени двигались в ночи, и он коснулся их. Он поймал копье. Жестокость стала искрой, упавшей на трут его ярости. Уже в следующее мгновение в его руке оказалась чья-то голова, и эта голова больше не принадлежала телу. Он нанес три раны мечом, но все равно его действия кажутся какими-то медленными, и волк разорвал воина пополам, словно буханку хлеба. Сзади вылетело копье и ударило его, затем его рот наполнился мясом, запах мочи, дерьма и холодной крови ударил в ноздри. Он размозжил голову последнему мертвецу, расколов кости черепа до самых плеч.

— Нам нужно уходить! — закричал Гилфа.

— Клянусь Одином, идемте! Ой, смотрите, плоть еще шевелится!

Куски окровавленного мяса, словно слизни, шевелились на траве, гладкие мышцы сокращались, сжимая кости.

— Я ненадолго задержусь, — сказал Луис.

Он поднял оторванную руку, почувствовал, как по ней прошли спазмы, когда он впился в плоть зубами, разгрыз в пыль кость и проглотил.

— Что это было? — спросила девушка.

— Ужас, — ответил Гилфа.

Он разрубил ползущий торс, и внутренности, похожие на больших червей, вывалились на морозный воздух.

Луис лег на переднюю часть трупа и стал грызть кость.

— С тобой все в порядке, Луис?

Казалось, он постепенно просыпался. Он слышал ее голос, даже понимал произносимые ею слова, но для него они были не важнее шелеста листьев.

— Враги? — спросил Луис.

Эти двое, стоящие перед ним, пахли не так аппетитно, как мертвая плоть. Может, убить их и пусть гниют? Может, они опять смогут двигаться, и тогда придется разорвать их на куски, чтобы получить удовольствие от чавканmz мяса во рту.

— Луис, это я, Тола.

У него была цель, только он не помнил, какая именно. Еда? Он схватил ее, поднял к лицу, удерживая огромными лапами.

— Луис!

В Константинополе она — или кто-то, похожий на нее, — раньше так его называла. Он вспомнил солнце, воду, запах жареной рыбы в доках. Он поставил ее на землю.

— Разве камень не помогает тебе?

В нем заговорил человек.

— Для меня сейчас убийства стали сладостью, хотя камень иногда и охлаждает мой пыл. Бегите к морю. Когда будете там, вызовите руну из тебя, Тола. Я приду. Подожду этих мертвецов здесь.

— Мы без тебя умрем, — угрюмо произнес Гилфа.

— Ты умрешь со мной. Идите. Сейчас же.

Гилфа взял Толу за руку.

— Идем, — сказал он. — Удержи этих существ подальше от нас, волк.

Но Луис уже вплотную занялся трапезой.

Глава пятьдесят вторая

Море

Море было не таким, как она представляла. Оно лежало серебряной равниной, плоской и широкой под серым солнцем. Дедушка рассказывал Толе, что оно ревет, но он ошибся. Оно шептало, мягко шлепая о песок волнами, словно убаюкивало землю. Но оно было холодным, даже холоднее, чем зимние горы, и она чувствовала, что оно словно высасывает из нее тепло. Возможности развести костер не было. В широком устье реки располагалась деревня, и там кипела жизнь — на грязном берегу стояло пять ладей, мужчины ремонтировали две из них. Рядом приткнулись маленькие рыбачьи лодки. Должно быть, именно сюда причалила огромная армия норманнов, прибывших с юга.

Над низенькими хижинами вился дымок, во дворах сновали люди. С холма доносился звон кузницы, а на горизонте, в окутанном предрассветной дымкой море, рыбаки забрасывали сети.

— Мы не сможем плыть на такой ладье, — сказал Гилфа.

— Но тут есть маленькие лодки, — заметила она,

— Море — это змей, обвившийся вокруг мира кольцами, — сказал Гилфа. — Когда этот змей шевелится, он может вмиг проглотить лодку.

Гилфа побледнел и, несмотря на холод, покрылся капельками пота.

— Или змей, или мертвецы, — заявила Тола. — Мы сами выбираем способ умереть.

— Если поторопимся, — сказал Гилфа. — Но если дадим слабину, то выбора у нас не будет.

— Нам нужно взять лодку и держаться ближе к берегу, если получится. И найти такие земли, где эти убийцы не найдут нас.

— Я больше не могу нести то, что внутри меня, — сказал Гилфа. — Волк распугал руны, но они вернулись и теперь мучают меня.

— Луис сказал, что ты — предзнаменование неудачи.

— Я все еще жив, — раздраженно заметил Гилфа. — В отличие от большинства людей в этих краях.

— Но, похоже, наступили последние дни? — спросила она.

Гилфа потер подбородок.

— Церковь говорит, что в последний день могилы откроются и мертвые выйдут на свет. Я уже видел это.

— Среди нас ходят чудовища.

— Хвала Богу, иначе мы оба были бы мертвы, — сказал Гилфа.

Они подождали наступления ночи, прижавшись друг к другу, чтобы было теплей. У Гилфы начался жар, он был горячий, как только что вытащенный из печи хлеб, но она не боялась заразиться. Она знала, что находится внутри Гилфы, что его грызет. Тола почувствовала, как волчья руна внутри нее зашевелилась. Может, она зовет своих сестер, тех, что в Гилфе?

Может, она и есть причина его боли?

Когда они спустились с холма, в деревне было тихо, а в небе светился серп луны. Тола перешла все пределы страха. Еще недавно она боялась воскресших мертвецов, боялась холода, боялась волка, боялась Гилфу и Стилиану, а теперь стала совершенно бесчувственной. В ней не осталось места для страха перед жителями деревни. Гилфе было плохо, он прихрамывал, как будто у него была сломана нога.

— Такое ощущение, будто у меня внутри пожар, — пожаловался он.

— Идем к лодке. Вода остудит тебя, — сказала Тола.

Они обошли деревню, двигаясь медленно, чтобы не рисковать, и все время смотрели по сторонам. Единственное движение, какое они заметили, — это серый дым, поднимающийся из грубы. За двумя ладьями была рыбацкая лодка. Она лежала днищем на песке, а ладьи были вытащены выше на берег и стояли рядом на бревнах. На боку у одного корабля не хватало досок, очевидно, его ремонтировали. Они поползли вдоль кустарника, стараясь укрыться за его ветками, но вскоре поняли, что выйти на берег незаметно у них не получится.

— Что? — спросил Гилфа.

— Ты же воин.

— А ты мудрая женщина.

Тола постаралась расширить сознание. Все в деревне спали, и, похоже, норманны даже часовых не выставили. Собака крутилась в темноте, скулила, чтобы ее выпустили.

Почуяв их, собака заскулила еще громче. Один из норманнов проснулся. Тола почувствовала его раздражение. Послышалась ругань. Еще кто-то проснулся, выругал ругавшегося. Собака все еще скулила, чтобы ее выпустили, скребла по двери когтями. Еще больше ругани. Еще больше людей проснулось.

— Нужно уходить, — сказала Тола.

— Куда?

Времени на то, чтобы ответить, у нее не было. Дверь открылась, и собаку пинком вышвырнули из дома. Гилфа вытащил Лунный меч, но это было ни к чему. Если он убьет собаку, то вызовет еще больше подозрений. Собака прыгнула на Толу, виляя хвостом, лая от радости. Из дома вышел мужчина, спустил штаны и начал мочиться. Он увидел их и тут же закричал.

— Беги! — крикнула Тола.

— Куда?

— Вверх по склону!

— Там негде укрыться!

— Тогда к лодкам!

У них не было плана, не было времени, чтобы взвешивать решения и пытаться предугадать результат. Лодка была слабой надеждой, но все-таки надеждой.

— Я не могу бежать.

Гилфа согнулся пополам, как будто получил удар в живот. Она схватила его за воротник и поволокла к лодке.

— Ты можешь управлять ею?

— Нужно отгрести от берега, тут не хватает ветра.

— Грести можешь?

— Да я с трудом иду. Тебе придется самой…

— Я никогда этого не делала!

— Вот как раз и научишься!

Они бежали, спотыкаясь, по грязному песку. Собака бежала за ними, весело подпрыгивая и лая, ей хотелось поиграть. Воины выскакивали из домов, хватали мечи и копья, пара из них вооружилась щитами. Она ощутила волну любопытства, исходящую от мужчин, раздражение и вечную враждебность завоевателей. Гнева не было, только смирение перед своими обязанностями и неожиданной битвой.

В движениях норманнов не было спешки. Они, казалось, больше удивились, увидев женщину и больного подростка, бегущих к берегу. К ним подошли трое, с мечами наизготовку, но в их жестах не было волнения. Гилфа отвязал швартовы.

— Ты должна столкнуть ее с берега, — сказал он.

— Как?

— Просто толкай ее!

Она уперлась руками в лодку и толкнула ее. Лодка не сдвинулась.

Сзади что-то спросили по-норманнски, голос звучал насмешливо. Она подумала, что они спрашивают, не подать ли ей руку.

— Убирайся оттуда! Я не могу столкнуть лодку, пока ты сидишь там!

— О, Иисус и Один, храните нас!

Гилфа выбрался из лодки. Собака ушла. Мужчины продолжали спускаться с берега.

Тола опять толкнула лодку. Та сдвинулась с места, но совсем немного.

— Ты должен помочь!

— Господи! Эта магия сожжет меня изнутри!

— Хватит ныть и жаловаться! Толкай!

Гилфа в полуобморочном состоянии прислонился к лодке, и она сдвинулась еще на шаг. Сколько еще шагов до воды? Пять?

— Толкай сильнее!

Норманны нагнали их. Они не атаковали, а просто стояли рядом в насмешливом недоумении. Один упер руки в бока, второй склонил голову, как будто пытался понять, что эти странные люди делают. Они говорили между собой по-норманнски, но Тола и Гилфа снова толкнули лодку, иона продвинулась еще на один шаг вперед.

Собака опять радостно залаяла в ночи. Затем ее тон сменился, лай перешел в сумасшедший визг. Норманны взглянули в ту сторону. Собака перестала лаять. Звякнули доспехи.

Теперь норманны забеспокоились. Они крикнули, призывая на помощь друзей. Шесть человек бросились к небольшой скале на берегу, запрыгивая или вскарабкиваясь на нее в зависимости от возраста.

Солдат сжал плечо Толы и вытащил меч. Другой ухватился за лодку. Гилфа, упершись спиной в нос лодки, съехал в песок. На вершине дюны появился еще один норманн. У него в руке что-то было. Тола мгновенно поняла, что это обезглавленное тело собаки.

Норманн с собакой вздрогнул и упал замертво. В его спине торчала стрела с белым, словно ночной цветок, оперением. Норманн, державший Толу, указал мечом в сторону берега и что-то крикнул.

— Guenipe! Сука! — закричал на нее солдат.

Двое стоящих рядом мужчин прыгнули вперед, к ней, но она обежала вокруг лодки, словно ребенок, решивший поиграть. Со стороны дюн раздались крики.

— Goubelin! Goubelin![13]

Она почувствовала, как над ней пронеслось замешательство норманнов. Оно не остановило их. Один норманн пошел вокруг лодки, а второй остался стоять. Ей некуда было бежать от них, и она, вытащив нож, отступила в море.

— Goubelin! Goubelin!

Около десяти человек выбежали из деревни и бросились к ее окраинам. Они уже надели доспехи и образовали стену из щитов, еще шестеро бежали к ним со стороны дюн.

Из темноты один за другим появлялись мертвецы, много- много мертвецов, они выли и подпрыгивали, врезались в стену из щитов. Солдат рядом с Толой перекрестился, от увиденного у него отвисла челюсть.

Тола снова схватилась за лодку, страх добавил ей сил. Лодка сдвинулась на один шаг. Еще пара усилий, и она окажется в воде.

— Толкай, Гилфа, толкай!

Мальчик застонал, но она почувствовала, что лодка двигается. Она не видела Гилфу, но поняла, что он толкает лодку. Шум битвы приближался к берегу, крики и вопли стали яростнее.

Тола продолжала тянуть лодку, и та наконец поддалась, заскользила по воде. Она плыла!

Тола подтолкнула лодку еще на три шага. Гилфа, совсем обессиленный, стоял на коленях в воде. Она схватила его, поставила на ноги и почти забросила в лодку.

Крича и визжа, мертвецы бросались на стену из щитов. Она видела, что в глазнице у одного торчит меч, но он продолжал колотить сломанным копьем. Один из двоих норманнов, что были рядом с лодкой, побежал по берегу, чтобы сразиться с врагами, а другой остался стоять, глядя то на нее, то на друга и переминаясь с ноги на ногу. Лодка отплыла недалеко в море, но вдруг замерла.

— Отмель, — сказал Гилфа. — Мы сели на мель.

— Что?

— Нужно толкать. Снова толкать.

Тола спрыгнула в ледяную воду. Вода доходила только до щиколоток. Она толкала, но лодка не двигалась с места.

Мертвецы на берегу пробили заслон из щитов.

Норманны рассыпались в разные стороны, каждый из них бился с тремя-четырьмя противниками. Крики и вопли, звуки, словно мясник рубит тушу на рынке. Тот воин, который бросился на помощь своим товарищам, теперь бежал обратно, но три мертвеца догнали его и зарубили. Оставшийся норманн кинулся к лодке. Тола оставила нож в лодке, поэтому отступила в сторону. Мужчина, не обращая на нее внимания, толкнул лодку сам, и та поплыла свободно. Тола перевалилась через борт, заметив, что норманн сзади нее оказался по пояс в воде. Он погнался за лодкой и ухватился за борт. Мертвецы приближались к воде. С неимоверным усилием Тола помогла воину забраться в лодку.

— Весла! — закричала она.

Возможно, он не понял ее, но ему не нужны были инструкции. Не успел он вставить весла в уключины, как мертвец в разорванной кольчуге прыгнул к ним на отмель и поднял топор. Он вцепился в лодку, но на глубине потерял равновесие и упал в воду. Норманн налег на весла, и лодка стала удаляться от берега.

Он что-то кричал.

— Qu, qu! — Или ей слышалось что-то похожее.

Тола поняла, но лишь пожала плечами.

— Не знаю.

Она оглянулась на залитую ленивым лунным светом землю.

На краю обрыва за ней наблюдала сидящая на коне женщина. Это была Стилиана. Она указала на корабли, и мертвецы бросились к ним.

Холод и бессилие, притупившиеся было от пережитого ужаса, разом навалились на Толу. Она чувствовала внутри себя зов волчьей руны, долгим эхом отдававшийся в ее голове.

— Давай, Луис, — звала она. — Где же ты?

Глава пятьдесят третья

К острову

Луис лежал неподвижно. Внутри него рычал волк, несмотря на проглоченный камень, и двинуться означало потерять фокус, потерять человеческий облик, превратиться в шагающее сквозь ночь чудовище.

Он долго спал, а когда проснулся под холодной луной на своем ложе из крови и костей, в нем блеснул огонек отвращения. Он поднялся, присел на корточки и испражнился, ища в экскрементах свой камень.

Он снова взял его. Расчлененные тела вокруг него больше не двигались. Он закашлялся и сплюнул, ощутив во рту привкус соли и железа.

Ему что-то нужно сделать. Кого-то защитить. Кому-то причинить вред.

Он прикрыл камень ладонями, как свечу от ветра, как свет человечности, отгоняющий монстров.

Прошел день, и он вернулся в себя. В ветре был запах гниения. Мертвые зашевелились. Их было много, везде над деревьями витал дух гнили. Волк знал, что они прошли здесь пару дней назад. Человек знал, что его обещание Толе бессмысленно.

В воздухе все еще висела легкая дымка, похожая на паутину, и он двинулся к освещенному луной берегу.

Вокруг не было никого и ничего. Странствуя в одиночку, он не боялся людей и потому без страха спустился вниз, к маленьким фермам, — не для того, чтобы убивать, а чтобы видеть. Что видеть? Что, если жизни больше нет и он — единственное живое существо на земле? Он знал, что это и есть его ужасная судьба: будучи бессмертным, неуязвимым волком, сидеть и выть на пустынной земле. Что станется с убийцей, когда больше некого будет убивать?

Сгорели все фермы, кроме одной, в которой устроили хранилище трупов. У дома лежали пятеро норманнских воинов и три женщины. Луис понял, что ферму оставили для того, чтобы отрядам, продвигавшимся вглубь страны, было где укрыться от холода. Кто-то привязал к кровле над дверью голубую ленту. Эмблема жизни, неподвижно висящая в царстве смерти. Он верил, что отсюда можно попасть в Хель. Его предки говорили, что Хель — это земля, в которую можно попасть, если уйти далеко за горы. И это место, с его сожженными домами, горькое от пепла, сладкое от привкуса жира людей и животных, могло быть предместьем Хель.

Он потрогал ленту и вспомнил своих дочерей в Константинополе, подумал о ребенке, которого увез в Нормандию, чтобы растить там вдалеке от взоров богов. Солнце, светлые волосы, нежный голос. Вот и все, что от них осталось, — остальное смыло прочь, больше они не были людьми.

Было видно, что здесь был бой и мужчины погибли смертью храбрых. На влажной земле, все еще подергиваясь, лежала рука. Они все-таки заставили мертвецов заплатить за проход.

Луис почувствовал, как с его челюстей стекает слюна. Еще мясо. В тусклом свете луны он внимательно изучил свою руку. Когти были черные, каждый длиной с человеческий палец, ладонь мускулистая и жесткая. Еще не волчья лапа, но уже и не человеческая ладонь.

Он наклонился над сочным человеческим телом.

— Есть только одно желание, и это желание — смерть, — произнес он. — Все остальные желания должны склониться перед ним.

Он немного полежал рядом с трупом, вдыхая его густой аромат, лаская его, словно дитя свою куклу. Он прикусил зубами череп. Да, он может расколоть его, как лиса раскалывает яйцо.

Хватит.

Зверь не может желать своей смерти. Только человек это может.

Он побежал к берегу по мертвой земле, где обгоревшие руки торчали из обуглившихся остовов домов, словно мерные колючки, где целая отара овец была заперта в доме, который сожгли. Их черные кости лежали одна на другой замысловатой грудой, напоминая скелет гигантского насекомого.

Он пошел по следам мертвых тел вниз к реке, где в воздухе уже ощущался острый запах соли, вызывающий воспоминания о мясных консервах, мужчине и женщине в лодке — ограбленных, оставленных почти без гроша, о Константинополе, вкусной еде, возродившейся надежде, когда он смотрел вверх на величественные стены университета Магнауры.

Он посидел у кромки воды и оглядел берег мертвых. Всюду трупы, искромсанные и расчлененные. Мигая, из песка на него глядела огрубленная голова с каким-то сомнением в глазах, будто решала, стоит ли умереть снова.

Неподалеку лошадь уныло жевала соленую траву дюн. Он узнал животное, но не мог вспомнить, когда его видел. Вчера? Год назад? В прошлой жизни?

В заливе лежали две ладьи. Смолистый запах корпуса вызвал воспоминание — голубое утро, холодный бриз. Он — мальчишка, выводящий ладью из огромного холла, где она зимовала. Это было не его воспоминание. Внутри него был кто-то еще — кто-то, кого съел, но еще не переварил волк, кто-то в глубине его снов.

Он вернулся к реке, вволю напился. Он был уверен — она ушла отсюда, он чуял по запаху место в дюнах, где она лежала. Он закинул голову и завыл, словно лезвием прорезая воем воздух над водой. Тонкий месяц глянул на него из своего туманного ложа, но на воде было тихо.

А потом, уже в серой предрассветной дымке, он услышал зов руны над водой — эхо собственного волчьего воя. «Я здесь, где ты?» — спрашивал голос.

Он положил камень под язык и поплыл туда, откуда доносился зовущий его голос.

Глава пятьдесят четвертая

Война рун

Они слышали, как за ними сквозь туман шла ладья.

Норманн склонился над веслами, выводя лодку за пределы видимости с берега. Тола чувствовала его страх, кислый, словно недозрелое яблоко.

Она не могла убить его, но он мог убить ее. Гилфа лежал на дне лодки, держась за живот. Как только земля скрылась из поля зрения, норманн оставил весла и прижал палец к губам, показывая ей, что нужно плыть тихо.

Она чувствовала, как издалека зовет остров. Там была руна, маленький смерч на полотне творения, и он тянул ее, ждал ее. Он был очень далеко.

Тола ужасно замерзла, хотя ветра почти не было. Весла ладьи шумно опускались в воду.

— Они нас найдут, — пробормотала она.

— Откуда ты знаешь? — спросил Гилфа.

— Они находили нас раньше. Их влечет к нам.

— Их влечет к тебе. Я никогда их не видел, пока не встретил тебя.

— А может, к тебе. У тебя внутри руны.

Норманн жестом приказал: «Тихо!»

Удары весел раздавались уже ближе. Она слышала гортанные крики мертвецов, слышала, как они говорили друг другу, где лодка.

— Ты должен воспользоваться рунами, — сказала Тола. — Ты обладаешь магией.

— Я не могу. Они стынут в моем нутре. Я вижу их, но смотреть на них невыносимо.

— Делай это, иначе я вырежу их из тебя! — крикнула Тола.

— Пожалуйста, не нужно, — умоляюще произнес Гилфа. Его стошнило, но ему нечем было рвать.

— Маль, — сказал норманн. — Горячка.

Гилфа и вправду горел, жар от его тела почти согревал остальных в лодке. Всплески весел на ладье стали слабее, а потом снова громче. По воде промчался рубиновый свет.

— Это руна, — пробормотал Гилфа. — Я чувствую, как остальные зовут ее.

— Воспользуйся одной из своих, — сказала Тола.

— Какой?

— Не знаю. Они сильнее, чем ты. Дай им самим выбрать.

Она услышала из-за тумана приглушенный голос Стилианы:

— Скажи мне что-нибудь, Тола, я знаю, где ты. — Мертвецы, словно в знак согласия, забубнили и загремели щитами. — Я не буду притворяться, что не причиню тебе вреда, но, умерев, ты снова оживешь. Если волк получит то, чего жаждет, — это конец всему. Иди ко мне. Ты умрешь быстро.

Гилфа издал громкий стон, а норманн потянулся за ножом.

— Нет, — сказала Тола, но ее голос прозвучал слишком громко.

Стилиана призвала команду ладьи, на воде мерцало отражение кровавой руны. Тола чувствовала восторг Стилианы, хотя саму ее не видела.

Тола пыталась молиться, но не могла. Она чувствовала, как внутри шевелится волчья руна, отвечая на зов той, что давала рубиновый свет.

— Туда. Вот они!

Кровавый луч светил прямо на Толу. Затем из тумана показался нос огромной, прорезающей белесую дымку ладьи с бормочущими мертвецами на веслах. Руна, усмиряющая Волка, издала вой ужаса.

— Я умираю! — простонал Гилфа. — Я…

Руна, увеличившись в размерах, плыла впереди ладьи. Тола ощущала ее как покалывание на коже. Колючки, от которых идет кровь. Тола увидела Христа на кресте с капельками крови на лбу. Каждая капелька имела в себе руну? Во имя чего была эта жертва? Что, если Один ходил по земле, как тог человек в Галилее?

Руны призывают руны. Она знала, что руны могут влюбляться друг в друга. В источнике она видела, как они танцевали по своим орбитам.

— Позови ее! — велела она Гилфе.

— Я не могу.

— Позови ее.

Она усадила его в лодке, и луч кровавой руны упал ему на лицо.

— Меркстав, — глухо произнес он. — Все перевернуто. Все неправильно.

Мертвецы загремели щитами. Стилиана держала в поднятой руке кровавый камень, руна плыла над ним, наполовину видимая, наполовину воображаемая. Норманн был искусным гребцом, и маленькая юркая лодка проворно обогнула нос ладьи и двинулась к корме, сохраняя дистанцию между ними и Стилианой. Но леди, наступая на мертвецов, побежала к корме и снова направила на них свет руны.

Турисаз, руна-шип. Казалось, она читает стихи.

Турисаз насылает муку на женщин,

Несчастье немногим доставляет радость.

Кровавый свет указывал на Гилфу.

— Все перевернуто, — повторил он. — Все неправильно.

Казалось, его тело раскрылось, выплевывая образы мужчин в цепях, молнии, расколовшей огромное дерево, слепца, бредущего по обширной равнине. Стилиана бросила руну, и ее залило кровавым светом.

В голове Толы снова пронеслись стихи, читаемые голосом, похожим на треск огня в горах, поросших колючим дроком:

Этот шип весьма остер, каждому коснувшемуся причиняет зло

Необычайно суров к сидящим между ними.

Стилиана издала возглас и упала, хватаясь за шею. «Шипы! Шипы!» — кричала она. Мертвецы завыли и завопит ли, бросаясь в море прямо в доспехах.

Поднялся ветер, и Тола поняла, что это необычный морской бриз. Он был наполнен какими-то темными формами, похожими на листья, — падающими вниз палочками, которые шептали и звали ее.

— Подними паруса! Подними паруса! — закричала Тола норманну, хватая лежащий на палубе парус.

Переводить не пришлось, норманн принялся за работу. Скоро паруса наполнились ветром и маленькая лодка заскользила вперед, подгоняемая могучим ветром.

Тола перекрестилась. Где-то рядом были еще две ладьи, и они тоже могли поднять паруса.

— Это ветер судьбы, — сказала она. — Дыхание бога.

Издалека доносился полный муки голос Стилианы:

— Ты не можешь идти против норн! Ты не можешь побороть судьбу! Я убью тебя, но обещаю, что сделаю это быстро!

Тола посмотрела на Лунный меч, лежащий рядом с Гилфой. Она взяла его в руки и сказала, глядя вдаль:

— Возможно. А может быть, я расскажу эту историю по-другому.

Глава пятьдесят пятая

Могила богов

Тола нашла остров, повинуясь инстинкту. Тяжелые облака, тяжелое солнце на востоке. Казалось, море наклонилось, и лодка заскользила, словно сани с холма. Норманн боялся ее. Теперь она поняла, насколько он молод, — может, ему нет еще и шестнадцати; он избегал смотреть на нее, хотя время от времени трогал маленький крестик, который носил на груди.

Когда туман рассеялся, они увидели, как на горизонте, словно гусеницы по грязно-зеленому листу, ползут огромные ладьи.

Руна ветра держала их на отдалении, но было слышно, как яростно гребут мертвецы. Три корабля. Их не одолеть. Единственной надеждой Толы был Луис, который должен прийти и спасти их.

Они шли по морю много дней, и дождь, хотя и холодный, помогал им выжить. Мертвецы неутомимо преследовали их, и они не могли спустить парус и накрыть им лодку, чтобы уберечься от дождя и ветра.

Лодка наполнялась водой, и они изо всех сил вычерпывали ее: Тола руками, норманн — шлемом. Гилфа с бледным лицом, измученный рунами, в промокшей от пота и дождя одежде, лежал, что-то бормоча.

— Я не могу так мучиться днем и ночью, — пожаловался он.

— Держись, — в который раз повторила Тола. — Осталось совсем немного.

— Это растения, — сказал Гилфа. — Я — почва, и они мной питаются.

Норманн снова перекрестился. Уже три дня никто ничего не ел. Ночи были короткими и звездными, рассветы — яркими, слепящими. В полдень их обжигало солнце, пока не начинали клубиться черные тучи, — тогда шел дождь, и они дрожали от холода.

Ладьи они потеряли из виду — Тола была рада этому, хотя иногда откуда-то слышался плеск опускаемых в воду весел.

На закате они увидели остров, серый и плоский, его белые раскрошенные меловые скалы возвышались над волнами не более чем в три человеческих роста. На юге росла небольшая роща, а в центре стоял одинокий ясень, и его темные ветви давали укрытие от солнца. Под деревом что-то стояло. Тола не могла разглядеть, что это. Дом? Нет. Корабль? Может быть.

Издалека слышался плеск весел, и у Толы не было никаких иллюзий — они приплывут сюда. Но здесь она чувствовала себя безопасно, словно после кошмарного сна, когда ночью приходила мама, чтобы успокоить ее и сказать, что в темном углу ее комнаты нет никаких чудовищ, или когда она холодной зимней ночью забиралась в кровать к родителям и втискивалась между ними, чтобы, согревшись, безмятежно уснуть. Это ощущение безопасности было иллюзорным. В ее жизни больше не было безопасности, только отложенная еще на один день угроза.

Тола жестом показала норманну, чтобы он причаливал, но он покачал головой, ударил кулаком в ладонь и издал скрежещущий звук.

— Плохое место, — сказал он, — скалы.

Он поднял со дна лодки маленький камушек. А потом сделал полукруглый жест рукой, и она поняла, что он хочет обогнуть остров, чтобы найти место получше.

Глаза Гилфы казались стеклянными, он часто дышал. Что, если мальчик умрет? С ним уйдет и руна ветра, а также всякая защита от мертвецких орд.

Норманн повел лодку вдоль берега, выискивая место для высадки. На юге, прямо под рощей, был голый каменистый пляж. Норманн направил лодку туда, и, ударившись о дно, она наконец причалила к берегу.

Тола чувствовала страх, исходящий от норманнского юноши. Он заговорил.

— Что теперь? — Так поняла она его слова.

Она не знала, только чувствовала, что это именною место, где она заставит ее остановиться. Как — Тола пока не знала.

— Его, — произнесла Тола, показывая на Гилфу. — Понеси его.

Норманн попытался вытащить Гилфу на берег, но только с ее помощью ему удалось сделать это. Потом, немного отдохнув на пляже, они с трудом донесли его до рощи. Там хотя бы было какое-то укрытие.

С черного неба падали крупные капли дождя. Господи, пусть будет буря. Пусть Иисус утопит этих демонов ада, которые преследуют меня. Она хотела подняться на остров и обследовать ту развалину, которую заприметила с моря, но уже надвигалась ночь, тучи поглотили луну, и стало очень темно. Безопаснее было оставаться в роще.

Иисус не потопил мертвецов. Сквозь черную ночь она увидела плывущий к берегу красный свет. Далеко или близко — Тола не могла сказать, но знала, что это Стилиана.

От страха ей стало не по себе. Видят ли мертвецы в темноте? Замерзшая, она сидела на поляне. Норманн, потрясенный происходящим, обнял ее, как испуганное дитя обнимает мать.

Спустя какое-то время послышался женский голос, сопровождаемый, словно страшной песней, ударами весел:

— Тола! Мы здесь. Твоя руна зовет нас.

Тола перекрестилась. Всплески участились, и вскоре она увидела свет руны за невысокой скалой. Они искали место для высадки.

— Стойте! Опустите весла.

Тишина. А потом над рощей раздался нежный голос, который поднимался туда, к развалине под деревом. Женщина пела песню. В темноте вспыхнул свет. Кто-то на острове зажег огонь.

Глава пятьдесят шестая

Корабль пламени

Тола мчалась к огню, за ней бежал молодой норманн. Внизу, на берегу, горела кровавая руна, и она передвигалась между пересекающимися участками света.

Было так темно, что она спотыкалась, не видя дороги, падала, поднималась и снова бежала. Молодой норманн закричал и упал, но она не могла его ждать. Этот юноша грабил ее землю, и, хотя по воле обстоятельств они оказались вместе, он все же был ее заклятым врагом.

На гребне скалы она увидела огонь. С ярким факелом в руке там стояла невероятно худая женщина — половина ее лица была обожжена, одежда изорвана. Тола чувствовала в ней руну — темную, глубокую сущность, издающую треск сумасшествия, поэзии и смерти. Рядом с женщиной — теперь она видела то, что стояло под ясенем, — ладья, выбеленная водой, изъеденная червями, с изорванными парусами и искривленной мачтой. Тола схватила Лунный меч. Но с ним она не чувствовала себя увереннее. Она не умела сражаться и убивать, она была девушкой с фермы, а не воином.

— Мертвецы, — сказала Тола. — Мертвецы!

Она сама не знала, какое отношение имеет к ним эта тощая оборванка, и не понимала, чего от нее ждать.

— Этот остров полон мертвецов, — сказала женщина. Она говорила по-норвежски, но с акцентом, которого Тола никогда не слышала.

— Ты понимаешь меня.

— Один — владыка слов, и во мне есть его руна.

— Защити нас с помощью твоей руны.

— Я не могу.

— Почему?

— Я не хочу.

— Тогда мы умрем.

Женщина промолчала. На лице ее играли отблески пламени, и Толе она казалась призраком, может быть, даже кошмаром, порожденным безумием.

— Я долго пела свою песню, чтобы привести тебя сюда, — сказала женщина.

— Ты — ведьма?

— Не больше, чем ты. Ты — величайшая из ведьм, потому что ты плетешь судьбу.

Внизу раздался ужасный крик. Мертвец нашел молодого норманна. Времени больше не было.

Женщина взяла ее за руку.

— Иди к богу. Ты можешь вывести его из земли мертвых. Это твоя задача. Твоя руна ищет другие руны и объединяет их. Ты рассказываешь историю и должна идти туда, где твою руну услышат.

— Как?

— Иди на землю мертвых. Приведи сюда бога, и он освободит твою землю от ярма страданий.

— Я должна умереть, чтобы туда попасть?

— Как туда попадали древние короли? На горящих кораблях.

Тола посмотрела на судно. На его бортах гнили древние щиты, паруса истрепались от ветров и дождей, палуба была завалена сухим деревом.

— Освободи Одина, дай ему прийти на землю живых, чтобы умереть, заплатить свой долг норнам и возродиться в вечности, — сказала женщина.

На гребне скалы показался первый мертвец — норманн с белым, опухшим от болотной воды лицом; он смотрел на нее глазами утопленника, ужасными в свете огня.

За ним бежал другой. Англичанин с топором в руке и отсутствующей половиной головы. Она не могла смотреть на него. Лучше сгореть, чем сойти с ума от этого ужаса.

— Хэлс в земле мертвых, — сказала Тола. — Я пойду за ним.

Она сбежала к кораблю и прыгнула на палубу, заваленную сушняком.

Женщина поднесла к веткам факел. Они быстро взялись огнем. Мертвый норманн зацепился за борт, но огонь уже дошел до него. Он попытался забраться на корабль, но Тола ткнула в него факелом, и он упал назад.

Тола оступилась и тоже упала, горячий пепел и пламя ударили ей в лицо, обожгли руки.

— Помоги мне! — крикнула она.

Ее рот был пламенем, ее слова были пламенем. Рядом с ней горел корабль, на борта лезли мертвецы, загорались и падали вниз.

— Хэлс! — воскликнула Тола. — Хэлс, я иду к тебе!

Она ожидала смерти. Но корабль заскрипел, накренился и двинулся вперед, подталкиваемый волной пламени. Ясень засиял белым светом, и корабль нырнул вниз, Словно уходя под землю. Над ней и по сторонам пробегали облака, кружились звезды, быстро, словно рыба в воде, проносилось белое пятно луны. Падая сквозь черную пустоту, корабль поворачивался и вздрагивал, освещаемый только пламенем своего собственного горения.

Ее лизали языки пламени, но она не загоралась. Тола подошла к румпелю и стала править, несмотря на то, что никогда прежде этого не делала. Впереди темнел мыс, черная река текла меж гор. Она повернула корабль туда.

Корабль осветил темную воду под носом и поплыл на волне огня.

— Я умираю? — спросила Тола.

Никто не ответил ей.

Появился мыс, у холма — множество бледных огней. Они горели по всему побережью, а между ними двигались фигуры.

На берегу выстроилась армия мертвецов, одни были радостны и возбуждены, другие стояли с опущенными головами. Корабль Толы вошел в широкое устье. Мертвые начали поджигать свои корабли.

Берег был близко, воины с факелами толпились, встречая ее. Значит, она сбежала от одной армии мертвецов к другой. Корабль теперь не слушался румпеля, а шел прямиком к берегу.

Судно причалило, воины разделились. Тола не знала, куда идти, но и выбора у нее не было. Толпа расступилась, предлагая ей одну-единственную дорогу — вперед. Она долго шла по темным полям и лесам. Впереди нее бежали мертвецы, освещая дорогу факелами, над головой в воздухе парили странные женщины. Эти были хозяйки долины, которых она призвала на помощь на Блэкскар Тор — пике утеса Блэкбед.

Мы — девы смерти,

Сдерживающие сердцебиение,

Останавливающие дыхание.

Прочь от меня!

Но их лица продолжали маячить вверху, словно из марева ее снов.

Они остановились в лесу, у болота. Там стояли в ожидании Фрейдис и Жируа. Вокруг них с горящими факелами собрались мертвецы. Над ними плясали и бросались вниз странные женщины. И там, у черного ствола гнилого дерева, стоял Хэлс.

Она не могла ничего сказать ему, у нее не было слов, но он протянул ей руку. Она взяла ее и поцеловала. Как же холодна была его рука!

К ней вернулся голос.

— Я не уйду отсюда без тебя, — сказала она.

— Кто это странствует с тобой? — спросила Фрейдис.

— Темные леди. Они желают мне вреда, — ответила Тола.

— Мне ты кажешься одной из них, девушка.

Тола посмотрела на свою одежду — она почернела и изорвалась. Она коснулась шеи — на ней была петля. Нет, не петля. На плечах лежала пряжа. Ее пальцы замерли. Она почувствовала непреодолимое желание взбить ее, найти веретено и прясть. Но в ее руках был только Лунный меч. Тоже в своем роде веретено, которое прядет кровавую пряжу.

— Я не одна из них.

— Так зачем ты пришла сюда?

— Я убегала от мертвецов.

— Тогда ты выбрала плохое место. Здесь, кроме них, никого нет, — сказал Жируа.

— Но я не мертва, — возразила Тола.

— Я бы не была так уверена, — заметила Фрейдис. — Я не могу отыскать мою госпожу, Стилиану. Ты ее видела?

— Она все еще в человеческом мире, — ответила Тола.

— Тогда я тоже пришла не туда, — сказала Фрейдис.

Рядом с ней стояла женщина. Сначала Тола не обратила на нее внимания, хотя и не понимала, как можно было не заметить ее. Изъеденное червями лицо казалось суровым в лунном свете. Тола узнала ее из рассказов отца. Это была Хель, богиня подземного мира.

— Я мертва? — спросила она богиню.

— Ты в земле мертвых.

— Я могу уйти отсюда?

— Немногие это могут.

— Те, кто за мной шел, смогли. Мертвые воины.

— Они скитаются между этим миром и царством живых.

— А мы? — спросил Жируа.

Хель даже не взглянула на него. Вместо этого она заговорила с Фрейдис:

— Я вижу, кто ты. Сон жестокой богини. Ты — Фрейя, первая среди богинь. Ты будешь достойной заменой Отца всех богов в трясине.

Фрейдис всхлипнула.

— Я обычная женщина. Я пыталась следовать за моей любовью, Стилианой, но убежала от нее.

— Она предложила мне тебя вместо бога в трясине, — сказала Хель. — Это твоя судьба. Спроси властительницу судеб. — Она указала на Толу.

— Стилиана бы так не сделала, — возразила Фрейдис. — Она не предала бы мою любовь.

Тола увидела то, что не думала когда-нибудь увидеть. По лицу Фрейдис струились слезы.

— Нет. Она стремится к вечной жизни, — продолжила Хель. — Она очень любит тебя и поэтому предает. Такова природа жертвы.

— Ты обесчещена ее изменой, — заявил Жируа. — Займи место бога в трясине.

— Если я ей не нужна, то я готова вынести любые пытки, — сказала Фрейдис.

— Это твоя задача — освободить бога, — произнесла Хель, обращаясь к Фрейдис. — Тебя привела сюда норна. Она… — Богиня ткнула пальцем в Толу, — госпожа судеб.

— А если бог восстанет? — спросил Жируа.

Хель показала на Лунный меч.

— Это оружие отлично убивает, — сказала она. — Для этого он был выкован. У богов много смертей. Этим можно убить их навечно. Убей эту богиню. Убей Фрейю и дай водам поглотить ее божественность, как когда-то они поглотили божественность старого Одина.

— А мой Хэлс?

— Он мертв, его нельзя возродить.

— Почему?

— Я не отпущу его, и тебе, леди, при всем твоем могуществе нечего дать мне взамен. А теперь отправь богиню в трясину, дай ожить Одину — или уходи и оставь мир в страданиях и муках.

Тола взвесила Лунный меч в руке.

— Сделай, как она говорит, — сказала Фрейдис. — Я готова умереть.

Под светом звезд оружие казалось легким, как лунный луч.

И Тола ударила, но не Фрейдис, а Хель, погрузив меч глубоко в ее шею. Богиня завыла и завертелась, голова ее свесилась, и она упала в трясину, а на нее, словно вороны, бросились сверху валькирии.

— Что ты наделала? — вскричал Жируа. — Что ты наделала?

Тола ударила и его тоже — одним ударом отсекла ему голову, и руна, вырвавшись из него, с плеском упала в кипящую болотную воду, пузырящуюся кровью. Казалось, что могучий хозяин рыб вмиг проглотил свою наживку.

Из болота вставал бог; поднимаясь, он упирался в дно длинными, жилистыми руками и ногами; его покрытая пятнами кожа искрилась.

Призрачные женщины, летящие на крыльях, вышли из воды и окружили его. Бог выглядел слабым, он пошатывался на почерневших от тины ногах, словно новорожденный жеребенок.

— У бога в воде четырнадцать рун. И одна от мертвого человека! Еще надо собрать девять рун! — визжали валькирии.

Бог протянул руку к Фрейдис, и Тола увидела, как яркие фигуры по воздуху устремились к нему. Фрейдис закашлялась и упала. А бог просто всосал руны в себя.

— Двадцать рун на темной орбите бога, еще четыре — и долг будет уплачен! — вопил мертвец.

— Один почти жив! Хель повержена. Мы отправляемся, чтобы принести бога в жертву земле, чтобы он умилостивил норн и снова жил в Валхалле! — вскричал высокий викинг с огромной раной в груди.

Тола попыталась поднять Фрейдис с влажной земли, но черные фигуры валькирий кружили рядом, чтобы взмыть с нею вверх.

Они схватили Толу и Фрейдис и полетели с ними над темными полями и через темные леса к берегу, туда, где все еще горели корабли. С ними на крыльях валькирий летел бог; кожа его задубела, петля на шее развевалась, словно знамя, огромное копье, которое он сжимал в безжизненной руке, сверкало. Казалось, они несли только что погибшего на полях славы воина.

Тола прыгнула на корабль, все ее тело обожгло пламенем. Она почувствовала сильный жар, короткую муку, но уже в следующее мгновение боль исчезла — так же быстро, как и возникла. Мертвец положил руки на румпель, и корабль скользнул в черную воду, а за ним пошли тысячи других. Воины славили Одина.

В холодной и глубокой черной воде отражались огни, превращая флотилию в созвездие сверкающих звезд. Устье реки влилось в черное море, и Тола ощутила качку и привкус соли в воздухе. Когда корабль выровнялся, она заметила, что моря больше нет. В сопровождении тысячи других кораблей их корабль плыл в ночи среди пронзительных звезд.

Корабль повернул и поднялся вверх, остальные последовали за ним. Под ними горел огонь трех цветов радуги — золотого, красного и голубого. Корабль упал в этот огонь, и звезды помчались, будто кометы, протянув над ним потоки света.

Снова падение, падение в черноту. А потом — крен, толчок, скрип досок, и он стал спускаться к острову, к серому морю, серому небу.

Глава пятьдесят седьмая

Выпад против судьбы

Стилиана взошла на гребень горы и остановилась рядом с горящим кораблем, ощущая его почти приятное после холода странствий тепло.

— Ты убила ее? — спросила она оборванную женщину, которую там встретила.

История не восстановлена, бог не мог возродиться! У Стилианы пересохло во рту. Достигла ли она того, что так долго готовила? Это было то место, где жертва девушки умилостивит норн?

— Я послала ее в странствие.

— Кто ты?

— Слуга Одина.

Стилиана внимательно посмотрела на Селену.

— Мне кажется, я видела тебя раньше. Ты стара и высушена ветрами, но сейчас ты смотришь на меня глазами своей матери. Я сотню лет помню этот взгляд. Ты — дитя крови.

— Я — дитя крови. Я пела свою долгую песню и призывала тебя сюда.

— Ты хочешь убить меня?

— Это место не для смерти.

— Я думаю, это могила бога.

— Из этой могилы прорастает жизнь. Все вещи содержат в себе свою противоположность. Послушай огонь. Он говорит голосом дождя.

Действительно, треск огня звучал, как сильный дождь в горах.

Корабль затрещал и застонал — должно быть, рассыпался каскадом искр. У Стилианы перехватило дыхание, когда она увидела появляющиеся в огне фигуры — две женщины, одна стройная, другая приземистая и крепкая. Вокруг приземистой женщины вились руны, которые пели, потрескивая, как мясо на сковороде, и свистели, как полено в очаге.

— Что же теперь?

— Бог уже идет. Его мертвое войско плывет на горящих кораблях. Девушка с волчьей руной плывет с ними.

— Я умру?

— Я видела тебя во многих снах. Ты так долго живешь, потому что история нарушена и конца в ней нет. Теперь история восстановлена. Один навеки умрет, волк будет убит, воля норн исполнена, и руны уйдут из земли.

— Нет. Волк будет жить! Я буду жить!

В небе показалось пламя — плывущие огни спускались на остров. Фигура в горящей ладье зашевелилась. Стилиана увидела бога, его огромную фигуру в огне, черную на фоне пламени, жилистую, словно ореховое дерево. Внутри него искрились руны.

Стилиана попыталась их пересчитать, но не смогла.

— Бог уже идет, — сказала Селена. — Но где же волк? Твое время закончилось, леди, твоя история рассказана.

В Стилиане загорелась ярость, такая сильная, что она почувствовала ее вкус — вкус железа во рту.

— Убейте ее!

Пятеро мертвых воинов с топорами и мечами двинулись к Селене. Леди в рваной одежде улыбнулась, увидев их.

— Двадцать, — сказала она, когда топор опустился на ее спину.

— Нет! — закричала Стилиана, слишком поздно поняв, что она сделала, пойдя на поводу у собственного гнева.

Мертвец ударил еще раз, и Селена замертво упала на землю.

В тот же миг ее руны с воплями помчались через черную ночь, чтобы воссоединиться с сестрами. Бог не должен прийти раньше, чем здесь появится волк, который должен его убить.

Перед Стилианой спиной к большому огню стояла Гола с обугленным копьем в руке.

— Ты сделала это, — сказала она. — Ты собрала руны. Бог сыграл с тобой шутку, хоть он и умер.

— Это я сыграла с ним шутку, — сказала Стилиана и вонзила свой маленький нож в грудь Толы. — Ты никогда не убьешь волка. История останется незавершенной!

Нож застрял в груди Толы, и девушка упала на колени, глядя на него и не понимая, что это такое.

— Убейте ее! — приказала Стилиана.

Мертвецы бросились вперед, но наткнулись на волка.

Глава пятьдесят восьмая

Геройская смерть

Повсюду в воздухе и на море горели корабли, освещая утопавший в ночи остров. Гилфа видел, как Тола схватилась за нож в груди, как волк рвал на части мертвецов Стилианы и в темноту летели их руки, ноги, головы и внутренности. Копья и мечи, бесполезно мелькая, только настораживали волка, привлекая его внимание к атакующему; мертвецов ждала повторная смерть, а вместе с ней, как он полагал, и конец всей магии.

Это было царство смерти, наступившее на земле. Гилфа был уверен, что это Хель и все они оказались в подземном мире.

Волк был огромный, в два человеческих роста, глаза его сверкали зеленым светом, зубы были красными от запекшейся крови. Луис. Вот это воин! Как же он преображается в битве! Общество таких героев обеспечит Гилфе место в сагах. Тогда родные будут его уважать.

Он на секунду подумал, что у него галлюцинации от жара. Но руны притихли в присутствии волка, и он не чувствовал себя таким уж больным.

Трое мертвецов прыгнули на волка сверху, но он стряхнул их со спины, как собака стряхивает капли дождя. Когда они вновь вернулись, волк разодрал их; он закидывал голову, чтобы проглотить все еще дергающуюся в конвульсиях руку, или опускал морду в живот мертвеца, чтобы разорвать его тело надвое.

Воины Одина смотрели на это действо сверху из огненных кораблей, покачивающихся на невидимых волнах в темном небе.

Гилфа почувствовал себя храбрым. Он прошел через великие испытания, встретился с могучими врагами и теперь был героем собственной истории. Последний мертвец упал на землю, и волк торжествующе завыл — то была его победная песнь над извивающимися останками врагов. Земля вокруг пузырилась плотью, словно он стоял в кипящем котле.

Наконец волк остановился и вынул что-то изо рта. Волчий камень? Он поднял его вверх и долго смотрел на него.

В свете огня Гилфа увидел огромную фигуру, похожую на темный извилистый корень в огне очага. Руны внутри него, такие робкие в присутствии волка, выглянули и натянулись. Они хотели лететь к нему. Как их отпустить? Как ему освободиться от этой напасти? Он не мог думать.

Стилиана бросила что-то в огонь. Он увидел короткую вспышку света, а потом что-то взорвалось яркими языками пламени, острыми, как колючки. В темноте мерцала руна, и темный бог протянул руку, чтобы ее взять. Колючки закружились вокруг него, пока руна не исчезла в нем. Стилиана подошла к волку, но оглушительный рык зверя отбросил ее назад.

Вокруг пламени кружили другие фигуры — огромные женщины, творения тени, с длинными телами, колеблющимися в свете пламени. Ему хотелось отпустить руны.

— Вот это место, — сказал волк Толе. — Здесь еще нет бога. Принеси жертву. Брось вызов судьбе. Заверши историю.

Тола пошатнулась, все еще держась за нож на груди, но подняла вверх Лунный меч.

— Что будет, если ты умрешь?

— Бог вернется в царство Хель, он не выполнит условия сделки с судьбой.

— Я — судьба, — сказала Тола. — Никто, даже бог, не избежит судьбы, которую сплели ему норны.

— Ты избежишь, если убьешь меня, — заверил ее волк. — Ты — одна из трех сестер, плетущих судьбы человечества. Заверши ткань моей судьбы.

Гилфа не совсем понимал, что они говорят, но знал, что волк много раз спасал ему жизнь. К тому же в присутствии волка руны вели себя тихо и Гилфа не чувствовал себя больным. У этой женщины был меч, которым она готова была пронзить волка. Она — ведьма, и она подчинила его себе. Но он отплатит другу добром, он спасет его.

Гилфа прыгнул на Толу и вонзил свой кинжал ей в грудь. За мгновение до удара он заметил, как она улыбнулась. А потом из огня вверх взмыл черный смерч. Он увидел, как женщина, а точнее, останки женщины с дубленой кожей и черным огненным копьем, ударила Толу и она умерла. Стилиана подбежала к трупу, ее глаза светились восторгом.

— Я спас вас, — сказал Гилфа. — Мой друг и вождь, я спас вас!

Волк закинул голову и завыл в черноту ночи.

Вокруг Гилфы звучали голоса. Это были другие женщины, с изодранной кожей, и еще одна, которую он знал. Фрейдис, больше похожая на мужчину.

— Три руны, еще три руны — и бог восстанет из огня! — вопили они.

— Как мне их отпустить? — спросил Гилфа.

— Я тебе покажу, — раздался женский голос.

Воительница Фрейдис, обнажив свой меч, сделала выпад в сторону Гилфы и глубоко ранила его в шею.

Мальчик в отчаянии замахнулся кинжалом и нанес ей удар. Она отступила назад, а у него больше не было сил нападать.

В следующее мгновение он почувствовал, как руны покидают его, втягиваются в огонь, и увидел, как с корабля сходит великий бог. Единственный глаз Одина светился безумием, высоко поднятое копье было готово к битве. Над Гилфой визжали женщины-колдуньи.

Бог, рыча, шел к волку, и волк обезумел.

Глава пятьдесят девятая

Вечная жизнь

Один опустился и ударил волка копьем в бок. Но зверь напал на него, сжав челюстями шею бога.

Воздух наполнила оглушительная музыка — беспорядочная какофония волынки и бьющих вразнобой барабанов. Перед Стилианой возникли видения града, проступившие сквозь туман, она почувствовала вонь животных, дуновение холодного ветра, а потом сильный жар, как из кузнечной печи. Над ней кружили руны.

На земле, там, где его бросил волк, она увидела камень. Она схватила его, и, словно дождь на дно перевернутой ради укрытия лодки, на нее обрушились бьющие, крушащие, крутящиеся руны — но они не тронули ее.

Однако Стилиана протянула руки, подставила голову под водопад рун, как фермер, призывающий дождь на иссохшую землю.

В нее вошли руны Совило, Дагаз, Отала, а другие, будто листья, сорванные бурей, поглотил океан.

Один был мертв, и волк терзал его тело, разрывая внутренности, как серебряные нити.

— Моя любовь! — Стилиана упала в руки Фрейдис.

Фрейдис держала ее в объятиях.

— Моя магия вернулась, — сказала Стилиана. — Мы с тобой будем жить вечно.

— Моя магия ушла, — произнесла в ответ Фрейдис. — Если ты будешь жить вечно, то это будет без меня.

— Взойди на корабль, — продолжала Стилиана. — Мы уйдем от этого чудовища, прежде чем он завершит свое пиршество. Нет никого, кто мог бы его убить! Пойдем на корабль, нам нужно поговорить обо всем этом в безопасном месте.

Фрейдис и ее госпожа направились к ладье, но паруса ее безжизненно висели в рассветном безветрии.

— Мы не сможем плыть на ней одни, — сказала Фрейдис.

— Взойди.

Фрейдис сделала так, как ей велели.

Стилиана взмахнула рукой, указывая на паруса, и их наполнил ветер. Она услышала шепот руны, похожий на лошадиное дыхание. Руна прошептала свое имя. Эйваз. Руна странствий.

— Иди к румпелю, — приказала Стилиана. — Сегодня наша жизнь начинается заново.

Но Фрейдис не пошла к румпелю. Она стояла и смотрела на Стилиану.

— Ты не сделаешь, как я сказала, любовь моя?

— Я думала, что могу служить тебе во всем, — ответила Фрейдис. — Я думала, что могу умереть за тебя.

— Ты умерла и возродилась.

— Но моя любовь не жертвенна. Во мне есть богиня, она смотрит моими глазами, и у нее есть желания. Ты предала меня. Ты предложила меня богине Хель. Ты растила свою любовь ко мне, как повар травы, как овчар выращивает овцу, которую потом зарежет.

— Моя любовь была искренней.

— Но твоя любовь к себе самой еще больше.

— Я хотела жить.

— Без меня?

— Конечно нет.

— Я поняла, что могу вынести смерть, но не могу — разлуку. Я искала тебя, уповая на магию. И нашла тебя — но не благодаря магии, нет. Это судьба. Мы должны быть вместе, — сказала Фрейдис.

— Так и будет.

— Так и будет.

— Что ты хочешь?

Фрейдис сделала шаг к Стилиане.

— Я не использовала руны против тебя, Фрейдис. То, что ты отдала их мне, — правильно. Я — госпожа, ты — слуга.

— Я никому не служу. Я — богиня. — Фрейдис ступила вперед, и руны вокруг Стилианы взвились вверх. Совило зажглась своим очищающим огнем.

— Я поражу тебя.

— Тогда порази. Отправь меня в загробный мир. Покажи, что можешь жить без меня.

От заостренной буквы S к Фрейдис устремился язык огня, но он не тронул ее. Она была укрыта невидимой защитой.

И тут Фрейдис увидела в глазах Стилианы страх. Протянув руку, она показала госпоже волчий камень и произнесла:

— Он прекращает магию.

— Что ты будешь делать?

— Я сохраню тебя прекрасной, — ответила Фрейдис.

Она положила волчий камень в рот. Все руны Стилианы взвыли от ярости. На Фрейдис обрушились огонь, лед и град, однако они не причиняли ей ни малейшего вреда.

Она обвила руками шею Стилианы. Леди пыталась сопротивляться, но это было бесполезно. Стилиана была легкая, нежная, она никогда не шевельнула для себя и пальцем. Фрейдис, воительница, выдавливала из нее жизнь, и руны улетали в серое небо.

Волк все еще пожирал тело бога.

Фрейдис выплюнула камень.

— Я взяла бы тебя с собой, если бы могла, — сказала она волку. — Наша история закончилась. Ты жив, твой враг пал, его сделка не выполнена. Ты встретишь вечность в одиночестве.

Она подняла Стилиану и понесла ее на горящий корабль.

У штурвала стояла Селена, рядом с ней на деревянном ящике, гордый, как лорд, сидел Гилфа, рука его лежала на весле. С другой стороны находился Хэлс, тоже готовый грести вместе с командой мертвецов. На носу, улыбаясь, стояла Тола. В ее руке была ручная прялка, и она пряла лежащую у нее на плечах тусклую пряжу, вытягивая из нее тонкую золотую нить.

Фрейдис положила Стилиану в огонь и поцеловала.

— Скоро ты очнешься и будешь жить вечно вместе со мной, — сказала она, — в моих покоях, на моей земле, выполняя мои распоряжения. — И, повернувшись, сказала остальным: — Гребите. Гребите к радужному мосту, а оттуда — к моим покоям на полях Фольквангра.

Корабль отчалил от берега, ведя за собой флотилию горящих ладей вверх, в облачное небо, за тучи, искать радугу.

Под ними на острове выл одинокий волк; он вглядывался в серый океан и видел в нем только пустоту.

Примечания

1

Гомер. Илиада. XXII, 30. Пер. Н. Гнедича. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Пустыня Руб-эль-Хали.

3

Иов 38:22,23. Русский синодальный перевод.

4

Старшая Эдда. Речи Вафтруднира. Пер. с древнеисландского А. Корсуна под ред. М. Стеблин-Каменского.

5

Иезекииль, 24:10.

6

Михей, 3:3.

7

Старшая Эдда. Песнь о Хельги сыне Хьёрварда. Пер. с древнеисландского А. Корсуна.

8

Старшая Эдда. Вторая песнь о Хельги убийце Хундинга, 31. Пер. с древне исландского А. Корсуна.

9

Послание к Тимофею, 1:13.

10

Старшая Эдда. Прорицание вёльвы, 17. Пер. с древнеисландского А. Корсуна.

11

Старшая Эдда. Речи Высокого, 138, 139. Пер. с древнеисландского А. Корсуна.

12

Перевод М. Гребенюк.

13

Гоблин! Гоблин!

Content

Марк Даниэль Лахлан
Песнь валькирии

Глава первая Опустошение севера

Глава вторая Зверь на погибель

Глава третья Дитя крови

Глава четвертая Дикарь

Глава пятая Проклятые богом

Глава шестая За любовь

Глава седьмая Маска страха

Глава восьмая Напрасное спасение

Глава девятая Приветствие копья

Глава десятая Зов волка

Глава одиннадцатая Побег. Свобода

Глава двенадцатая В Йорк

Глава тринадцатая Обратная сторона магии

Глава четырнадцатая Призраки в тумане

Глава пятнадцатая Две ведьмы

Глава шестнадцатая Узел судьбы

Глава семнадцатая Обнаружены

Глава восемнадцатая Бог-попрошайка

Глава девятнадцатая Нарушение клятвы

Глава двадцатая Пещера нарушителей клятвы

Глава двадцать первая Голос в темноте

Глава двадцать вторая Цена знания

Глава двадцать третья Волчья руна

Глава двадцать четвертая Волчья клетка

Глава двадцать пятая Берег мертвых

Глава двадцать шестая Слабость человеческая

Глава двадцать седьмая Союз рун

Глава двадцать восьмая Огни

Глава двадцать девятая Неизвестные враги

Глава тридцатая Меркстав

Глава тридцать первая Река

Глава тридцать вторая Жируа в источнике

Глава тридцать третья Погоня

Глава тридцать четвертая Смертный

Глава тридцать пятая Озарение

Глава тридцать шестая Мерзость

Глава тридцать седьмая Бег к земле

Глава тридцать восьмая Пленник

Глава тридцать девятая Волчье логово

Глава сороковая Отдых

Глава сорок первая Обещание магии

Глава сорок вторая Вождь

Глава сорок третья Любовь и смерть

Глава сорок четвертая Утес

Глава сорок пятая Заклинание

Глава сорок шестая Выбирающие мертвых

Глава сорок седьмая Ворота смерти

Глава сорок восьмая Жертвоприношение

Глава сорок девятая Земля мертвых

Глава пятидесятая Армия Стилианы

Глава пятьдесят первая Битва кошмаров

Глава пятьдесят вторая Море

Глава пятьдесят третья К острову

Глава пятьдесят четвертая Война рун

Глава пятьдесят пятая Могила богов

Глава пятьдесят шестая Корабль пламени

Глава пятьдесят седьмая Выпад против судьбы

Глава пятьдесят восьмая Геройская смерть

Глава пятьдесят девятая Вечная жизнь

Примечания