Тоска Ли

Царица Савская

Посвящается тем, кто готов к путешествию

Пролог

Есть одна история, переходящая из уст в уста. О царице пустыни, отправившейся на север с караваном сокровищ, чтобы воздать почести другому правителю и его Единому Богу. История о царице, которая была покорена далеким царем и вернулась в собственные земли с грузом его даров.

История, в которую вы должны поверить.

Иными словами, большей частью — ложь.

Истина же такова, что не всякий сказочник способен подобное выдумать.

Богатства были еще драгоценнее. Секреты — еще опаснее. Любовь и предательство — еще ярче и больнее.

Любовь… Само это слово — лишь шелуха, сброшенная кожа, иссушенная солнцем в бесконечной пустыне, суть его давно потеряна в песках. Такой же будет моя история для тех, кто последует ее пустынным путем, по моим следам, так, словно их никогда не было. Ни горы не вспомнят меня, ни воды Вади Дхана не пропоют обо мне, орошая и питая заливные поля. Далеко от пустыни осядет их безжалостный ил. И в том милосердие.

Колонны великого храма за узким морем носили когда-то мое имя: Билкис, Дочь Луны. Здесь, к западу, колонны дворца носят иное мое имя: Македа, Жена Огня. Для тех, для кого я жрица и обьединительница, я ношу имя своего царства: Саба. Для израильского народа я была царицей пряных земель, и они называли меня Шебой.

А также шлюхой.

Историки, без сомнения, будут рассказывать обо мне одно, жрецы — совершенно иное. В мире, одержимом завоеваниями, сохраняются лишь истории мужчин, наши же действия вдали от спальни и очага запоминают, только когда мы выходим из тени мужчин. Выходим и становимся печально известны лишь тем, что перестали быть невидимками, истина же нашей жизни эфемерна, как дым благовоний.

Королевам, которые не могут позволить себе роскоши смирения, сложнее. История не знает, как примириться с нашими амбициями и нашей властью, когда нам достаточно сил, чтобы выжить. Жрецы не терпят нашептанных божественным безумием вопросов. И оттого наши пути чернеют от огня праведного негодования тех, кто завидует приписываемому нам распутству. Мы становимся соблазнительницами, блудницами, еретичками.

Я была и не была всеми вышеперечисленными, в зависимости оттого, кто обо мне говорил.

За морем Сабы уже утихли дожди в горах, и воды могучей Дханы поутру устремятся на раскинувшиеся внизу поля. Через несколько месяцев северные торговцы приплывут к нам за ладаном и золотом… и привезут с собой новости о царе, что послал их.

Я много лет не произносила его имени.

О да, за этим стоит долгая история. Но, если вы решитесь узнать от меня правду, история начнется вот так…

Мне не суждено было стать царицей.

Глава первая

Моя мать, Исмени, родилась под мерцанием звезды Пса, в час, когда неверный ее свет сбивает людей с пути. Говорили, она очаровала моего отца, и он сделал ее своим консортом лишь потому, что мать затуманила его разум. Ни один царь не выберет жену из собственного племени, презрев возможность усилить связи с другими племенами.

Но я видела, как провожали ее взглядами, в какой бы дворцовой галерее она ни появилась; как разговоры сменялись напряженной тишиной, когда она скрывалась из виду. В те редкие моменты, когда она занимала свое место рядом с отцом в Зале Суда, весь зал тянулся к ней, как прилив стремится к луне в затмении. С бронзовой кожей, с бровями, подобными крыльям голубки, с губами, шепчущими молитвы, моя мать была самой прекрасной жемчужиной всей Сабы. Каплям дождя на высоких горных террасах далеко было до музыки бусин с ее одежд, лучшие благовония Хадрамаута не могли сравниться с ее духами.

Задремывая на ее диване в жаркие дни, я переплетала свои пальцы с мамиными и любовалась бирюзой ее колец. Я надеялась, что мои руки и ноги будут когда-нибудь такими же стройными. На большее я не надеялась, ведь я представить себе не могла, что любое другое проявление ее красоты может появиться дважды в нашем мире смертных.

Часто мы получали дары от моего отца: редкие цитрусы с севера, сладкие плоды в горькой кожуре. Певчих птиц и гребни слоновой кости, привезенные из-за узкого моря. Рулоны тончайших египетских тканей, из которых моя мать шила мне платья под стать своим.

Но величайшей драгоценностью для меня были песни. Она пела их мне, как колыбельные, тихонько мурлыча у самого моего уха; ритуальные молитвы, которым она учила меня, когда мы преклоняли колени перед ее идолами и сладкий аромат ладана вплетался в ее волосы. Она никогда не бранила меня за то, что я цеплялась за подол ее одеяний, которые назывались «царскими». В те ночи, когда она удалялась к моему отцу, я не просыпалась одна: мама всегда возвращалась ко мне к утру.

За стенами дворца Саба раскинулась от подножия прибрежных гор до самых песков пустыни. Но я была уверена, что мой мир не простирается дальше покоев моей матери.

По вечерам я сидела у ее шкатулки с драгоценностями и украшала свои уши ляпис-лазурью, плечи мои сгибались под тяжестью ожерелий, а матушка сидела у стола. Стол был покрыт чем-то золотым и сверкающим, отчего даже слабый свет лампы золотил все вокруг — и мамино лицо, и серебряный кубок в ее руке.

Затем я танцевала, а она хлопала в ладоши. Браслеты на моих лодыжках звенели — танец муссонного дождя, что мчится по высохшим руслам рек, и танец легкого летнего дождика, зовущего посевы взойти над потемневшей за зиму пашней. Мои руки изгибались над головой в честь загнутых рогов горного козла, и я изображала, как убегаю от львов, отчего мама всегда смеялась. А потом она обычно вскакивала на ноги и присоединялась ко мне, ряды сердоликовых бусин ее ожерелья звенели всякий раз, когда она притопывала ногой.

— Ты вырастешь красивее меня, — сказала она однажды, когда мы обе рухнули на подушки.

— Никогда, мама! — Сама мысль об этом казалась мне невозможной.

Тогда она протянула мне руку, и я прижалась к ней.

— В твоем возрасте я была не так красива, — сказала она, целуя меня в макушку. — Но берегись, моя маленькая Билкис. Красота — это оружие, которым можно взмахнуть лишь однажды.

И прежде чем я успела спросить, что она имеет в виду, мама сняла с запястья тяжелый браслет. Он был шириной с мою ладонь и инкрустирован рубинами.

— Видишь эти камни? Они тверже кварца и изумрудов. Они не ломаются под давлением, не становятся мягче с годами. Пусть это напоминает тебе, голубушка, что мудрость долговечнее красоты и оттого ее ценнее. — Она надела браслет на мою руку.

— Но…

— Тише. Восходят Звездные Сестры, пришло время для новых дел.

Она коснулась амулета, висевшего у меня на шее, бронзового лица-солнца, на обороте которого были выгравированы письмена для моей защиты.

— Как тебе нравится мысль о маленьком брате-принце?

Я устроилась рядом с ней поудобнее, играя с браслетом.

Кормилица заставляла меня каждый месяц жечь ладан перед алебастровым идолом Шаме, богини солнца, и молиться ей именно об этом с тех самых пор, как я себя помнила.

— Очень нравится, — сказала я, потому что знала: маме будет приятно это услышать. Я не стала говорить, что брат мне понравится куда больше сестры, которая стала бы соперничать со мной за внимание матери. С мальчиком мне будет проще делить ее, потому что рано или поздно он оставит нас, перейдя на сторону отца — и на трон.

Я поклялась ежедневно молиться о том, чтобы дитя моей матери было именно мальчиком.

Десять дней спустя у моей матушки случился припадок и она ударилась головой о мраморную скамью в купальне. В ту ночь мне сказали, что она покинула меня ради лучшей жизни и забрала с собой моего нерожденного брата.

Я кричала, пока не рухнула на край ее столика. Я называла их лжецами и умоляла позволить мне увидеть маму, отбиваясь от всех, кто пытался ко мне прикоснуться. Моя мама ни за что бы меня не оставила! Когда они наконец отвели меня к ней, я бросилась на ее тело и цеплялась за холодную шею, пока меня не оторвали вместе с длинными прядями ее волос, в которых запутались мои пальцы.

С тех пор как закрыли царский мавзолей в храме лунного бога, Алмакаха, ее лицо постоянно стояло у меня перед глазами. Иногда я чувствовала ее запах, ощущала мягкость ее щеки, прижимающейся ко мне во сне. Мама меня не оставила. После ее смерти я почти год не могла говорить. Все считали, что я онемела от горя. Но на самом деле я отказывалась говорить со всеми, кроме нее.

Я шепталась с ней каждый вечер, укладываясь в постель, пока ее голос не стих грядущим летом, забрав с собой жизненно важную часть меня. Мне тогда было шесть лет.

Хагарлат, вторая жена моего отца, не была ни молода, ни красива.

Но ее присутствие во дворце обновило связи с племенами Нашшана на севере и торговый путь по огромной долине Джауф. Если каналы и дамбы, что спускали к нам летние муссоны, были живой кровью Сабы, то пути благовоний были ее дыханием, каждый выдох ее дорог был выгодно наполнен фимиамом, бдоллахом, бальзамином и миртом.

В год, когда мне исполнилось восемь, накануне первых весенних дождей тишину женской части дворца разорвал недовольный крик моего сводного брата.

В тот год мой отец пожертвовал золотые фигурки Хагарлат и моего брата на храмовом празднике, начертил на камнях соответствующие проклятья, что падут на любого, кто попытается эти фигурки убрать. Я почувствовала себя преданной подобным кощунством: моя мать покоилась в той священной земле.

Но даже появление наследника не смягчило царский совет, для которого мой отец был навеки не ровней своему воинственному предшественнику. Мой дед Агабос был убийцей мужчин. Тысячи пали в жерло машины его амбиций, когда он развернул кампанию по объединению четырех великих царств: Авсана, Катабана, Хадрамаута и Сабы, чтобы править ими всеми.

Именно Агабос женился на принцессе из-за узкого моря, от которой его дети унаследовали царскую темноту своей кожи.

Но мой отец, единственный из сыновей Агабоса, переживший все его кампании, был больше заинтересован в распространении поклонения лунному богу Алмакаху на территории объединенного царства, а не только в границах самой Сабы. В тот год он назначил себя верховным жрецом и управлял лишь храмовыми банкетами и ритуальными охотами до тех пор, пока даже мои детские уши не услышали ропота недовольных, гудевшего в коридорах дворца, как пчелиный рой.

Я не доверяла Хагарлат. Не потому, что она поддерживала его религиозное рвение, и не из-за ее пятнистого верблюжьего лица, и даже не потому, что она принесла в наш мир тот пищащий сверток, который звался моим братом, — но потому, что она заняла комнаты моей матери, завладела всеми ее украшениями и заставила всех, кроме меня, позабыть об имени Исмени.

Дворец стал мне чужим, когда слуги мачехи и жуткие жрецы заполнили его коридоры звучанием грубого языка своего племени. Мои новые родственники и даже их рабы либо смотрели сквозь меня, не замечая, либо ограничивались приказами, а дети, с которыми я росла, отдалились от меня за тот год, что я провела в молчании.

— Держись от меня подальше! — сказал мне один из них, мальчик по имени Лубан, когда я попыталась подговорить его сбежать в конюшни. Раньше, когда мама была жива, мы много часов проводили там, кормили верблюдов и прятались от моей няньки. — Твоя мать мертва, а Хагарлат — королева. Ты теперь просто вне закона.

Я заморгала, потрясенно глядя на его круглое лицо, на котором было написано презрение.

А потом подбила ему глаз.

— Я дочь царя! — кричала я, стоя над ним, пока кто-то не оттащил меня прочь.

В тот вечер меня лишили ужина, но у меня не было аппетита. Я уже видела раньше, как юные друзья покойных соратников становились слугами наследников, приходивших на смену, но никогда не думала, что подобное может произойти со мной.

— Ты царевна. Не забывай, кто ты, — сказала мне в ту ночь моя нянька. Но я не знала, кто я такая. Со мной остались лишь нянюшка и ее дочь Шара.

И хотя больше никто — по крайней мере, в лицо — не называл меня незаконнорожденной, от меня не укрылось, как огибают меня взгляды, как меняется выбор тканей для моих платьев, как подарки от отца становятся все реже, пока не прекращаются вовсе.

Однажды я нахально вошла прямо в комнату Хагарлат, где она диктовала план празднования первого дня рождения моего брата, разложив на кушетке рулоны крашеных тканей и редкого шелка.

— Где те вещи, что посылает мне мой отец? — требовательно осведомилась я. И услышала вокруг потрясенные вздохи, краем глаза заметив исказившееся от ужаса лицо моей няньки.

Хагарлат обернулась, и изумление на ее лице было написано так же отчетливо, как рисунок хной на ее лбу. С ее ушей свисали серьги зеленой яшмы. Толстый золотой пояс охватывал бесформенную талию. Я подумала, что она выглядит как разряженная ослица.

— Что, дитя, он позабыл тебя? А сюда он шлет так много подарков. Ах, как ужасно твое лицо… — Она потянулась к моей щеке.

И в тот самый миг, когда моя нижняя губа готова была задрожать, я увидела его: рубиновый браслет, когда-то принадлежавший моей матери, тот самый, который она подарила мне перед смертью.

— Где ты его взяла? — спросила я. Нянька уже тянула меня прочь, шипя, чтобы я замолчала. — Это мое!

— Что, это? — сказала Хагарлат. — Ах, ну если он так много для тебя значит, можешь забрать. — Она сняла браслет и бросила его мне. Он упал на пол у моих ног.

— Простите меня, царица! — залепетала нянька. Я вынырнула из кольца ее рук и подхватила браслет с пола. Одного рубина в нем не хватало, и я принялась лихорадочно искать его на ковре, но нянька все же выволокла меня из комнаты.

С тех пор я избегала дворца, насколько могла. Я уходила в сады и проводила долгие часы у бассейнов, напевая себе под нос мамины песни. Пыталась забыться в занятиях с учителем, которого приставил ко мне отец, явно для того, чтобы со мной не было новых проблем.

В течение трех лет я изучала поэзию шумеров, мудрость египетских писаний, истории о создании мира из Вавилонии. Я приходила к дворцовым писцам и развлечения ради читала порой из-за их плеча судебные документы, а главный писец отца позволял мне любоваться своим гордым почерком и даже делился со мной описанием битв моего деда, когда я подкупала его кувшином вина, утащенным из подвалов. Я с нетерпением ждала возвращения торговцев, привозивших новые сокровища: пергаментные свитки, таблички, вощеную бумагу, даже пальмовые черенки, на которых высекались их торговые счета.

Впервые с тех пор, как моя матушка перешла в мир теней, я вновь обрела радость. Мой новорожденный брат, Даммар, должен был стать царем. Я же скользила мимо дворцовых коридоров с их политическими дрязгами и тайными интригами, стремясь к историям других людей, что жили далеко-далеко отсюда. Стремилась сбежать от всего…

Но не сумела избежать взглядов брата Хагарлат.

Садйк был змеей — толстяк с безжизненными глазами, от которых ничто не могло укрыться, и с даром убеждать советников моего отца в собственной полезности.

Служанки и рабыни часто сплетничали о нем, говоря, что он родился под сильным знаком, — на самом деле это означало, что он изрядно разбогател, когда его сестра вышла замуж за моего отца. Казалось, им очарована половина дворца, хоть я и не могла понять почему.

Но самого Садика интересовал лишь один человек — я.

Его глаза следили за мной сквозь арки. Я чувствовала, как этот взгляд змеей скользит по моей спине и плечам всякий раз, когда я появлялась в алебастровом зале.

И это заметила не только я.

— Не удивлюсь, если Хагарлат попросит твоего отца отдать тебя Садику, — сказала мне однажды няня, закончив причитать над моими непослушными волосами. Шара, которая была мне как сестра, округлившимися глазами взглянула сначала на мать, а затем на меня. Она стала ненавидеть родственников Хагарлат после их появления во дворце, пусть даже только из верности мне.

— Он не согласится, — сказала я.

— Отчего же нет?

— Садик верен ему и без того.

Я не питала иллюзий по поводу собственного будущего: через несколько лет меня должны были выдать замуж за кого- то из знати.

Но не за Садика.

— Любовь Хагарлат к своему брату известна каждому, — сказала няня, яростно расчесывая мои волосы. — Как и ее способность получать милости от твоего отца.

— Но он даже не глава племени!

— Он брат царицы. И к концу года станет мастером вод, попомни мои слова.

Я потрясенно на нее посмотрела. Мастер вод управлял распределением потока воды от великой дамбы Вади, шлюзы которой питали оазис по обе стороны Мариба. То была должность, дающая власть над самыми влиятельными племенами столицы. Лишь честный и уважаемый человек мог справляться с неизбежными конфликтами по поводу распределения вод.

Садик не был ни честным, ни уважаемым.

— Он сумеет разве что собирать взятки.

— Билкис!

— Это правда. Садик — червь, питающийся от груди своей сестры!

Нянюшка резко и громко вздохнула и — я это чувствовала — была готова призвать меня к осторожности. Но прежде, чем она успела сказать хоть слово, Шара уронила бронзовое зеркало, которое как раз полировала. Зеркало с глухим стуком упало на ковер.

— Неуклюжая девчонка! — рыкнула на нее мать, но Шара этого словно не услышала, не поднимая взгляда от пола.

Нянюшка помедлила, затем ахнула и уронила пряди моих волос, которые начала заплетать. Она шагнула в сторону и поклонилась так низко, что я испугалась за ее шею.

Я медленно повернулась на стуле.

Там, в арке двери нашей общей комнаты, стояла Хагарлат. Край ее вуали был заколот, открывая лицо, в каждом ухе дождем звенели тяжелые золотые серьги. Две ее женщины стояли в маленькой комнатке за аркой. Я поднялась на ноги.

На секунду мы обе застыли. Я не шевельнулась даже для поклона, когда она молча ко мне подошла. Хагарлат остановилась лишь перед зеркалом и нагнулась, чтобы поднять своенравную игрушку.

Окинув зеркальце взглядом, она взяла тряпицу из застывшей руки Шары, провела ею по поверхности и протянула зеркало мне.

— Чтобы ты могла лучше видеть, — сказала она и вышла, уронив тряпицу на ковер.

В миг, когда она скрылась из виду, няня и Шара повернулись ко мне одинаковым движением. Их лица побелели, ноздри трепетали от страха. Я не стала спрашивать, как вышло, что дверь в наши комнаты оказалась открыта. Это не имело значения.

Через неделю я была помолвлена с Садиком.

Я бросилась в ноги отцу в приемной комнате его личных покоев — в месте, где он мог быть не царем, но человеком.

— Умоляю, не отдавай меня ему, — плакала я. Я цеплялась за тонкую кожу его сандалий, оттолкнув край халата, чтобы прижаться лбом к его ступням.

— Билкис, — со вздохом ответил он. Я подняла голову, но отец не смотрел на меня. Морщинки у его глаз казались глубже в слабом свете дворцовых ламп, с края ресниц исчезла характерная прежде сурьма. — Разве ты не можешь этого сделать? Ради Сабы — и ради Алмакаха прежде всего?

— Но что мне за дело до любых богов? — сказала я. — Боги делают что хотят!

— Так неужели же ты богиня, чтобы делать лишь то, что хочешь? — тихо спросил он.

— Она сделала так лишь потому, что услышала, как я плохо говорю о Садике. Я искуплю свою вину! — Я понурила голову, сжалась у его ног. — Я попрошу прощения. Я буду прислуживать в ее покоях. Но прошу, не заставляй меня делать вот это!..

Он потянулся ко мне, поднял на ноги.

— Хагарлат желает видеть усиление связи наших племен. И почему нет? Твой брат будет царем. Неужели ты действительно считаешь царицу столь мелочной?

Я отпрянула от него.

— Разве ты не видишь, что она ненавидит меня?

Я неловко попятилась с невысокого помоста и оказалась в озерце света стоявших перед троном ламп. Открыла рот, чтобы продолжить свое прошение, но осеклась, когда заметила, как он на меня смотрит.

Несколько мгновений его губы шевелились, но с них не слетело ни слова.

Кожа его приобрела бледность, которой я раньше никогда не видела.

— Исмени… — сказал он едва слышно.

Его рука поднялась, пальцы задрожали в воздухе.

— Отец?

Я снова шагнула к нему, но, когда попыталась обнять его колени, он отдернул ноги прочь.

— Отец, это я, Билкис!

— Уже поздно, — ответил он, переводя взгляд на витражное окно.

Внизу, в королевских садах, уже зажглись факелы.

— Прошу, мой царь. Я была когда-то вашей дочерью. И если у вас осталась хоть капля любви ко мне…

— Все уже решено. — Его голос был строг и напряжен. Лампа замерцала, и я различила его лицо, искаженное гримасой, не сходившей с него все годы после смерти моей матери. Любовь затмила темная луна боли.

С тех пор Садик был словно повсюду одновременно. Стоял в открытых галереях, когда я выходила в сады. Прогуливался у фонтанов, когда я шла на уроки. И хотя он не решался приблизиться ко мне под надзором вездесущей стражи, его взгляд был неизбежней палящего солнца.

Я перестала выходить на обеды в зал. Я начала избегать уроков.

Один его вид — от того, как он носил свой разукрашенный кинжал высоко на поясе, демонстрируя его подобно собственному мужскому достоинству, до количества колец на его пальцах — вызывал у меня омерзение. Няня заверяла меня, что со временем мое отношение изменится. Но единственным моим утешением оставалось то, что я не окажусь с ним наедине до самой свадьбы, назначенной через три года.

Садик, однако, был совершенно бесчестным.

Мне было двенадцать, когда он впервые наложил на меня свои лапы.

Меня разбудил тихий скрип двери. Я была одна и поначалу, в свете почти погасшего ночника, решила, что это Барам, евнух. Он тоже был пузатым, с мягким дряблым подбородком, и он был единственным мужчиной, которому дозволялось входить в женские покои.

А затем я увидела блеск кинжала.

Силуэт пересек комнату в три шага, и я вскочила, зовя Барама. Садик хлестнул меня по лицу.

Я боролась с ним, но Садик был вдвое больше меня. Когда он прижимал меня своим весом, рукоять его кинжала впивалась мне в ребра.

— Барам и женщины сейчас у моей сестры, которая вновь не смогла выносить твоего нового братца, — жарко выдохнул он мне в ухо. От него разило благовониями и вином. — И никто из них все равно не пошел бы наперекор новому мастеру вод.

Его рука сомкнулась на моем горле. Другой рукой он потянул вверх мое платье. Я царапалась до тех пор, пока почти не потеряла сознание, а затем крепко зажмурила глаза.

Следующие три дня я не вставала с постели.

Моя нянька позвала лекаря, но тот не нашел у меня даже лихорадки, лишь глухую апатию той, что не желала больше жить в собственном теле. Садик сумел не оставить меток на моем лице и шее — только царапины от своих колец на моих бедрах.

Мне хотелось подняться лишь для того, чтобы уйти в пустыню и шагать, пока пески не поглотят меня, но сил не хватало даже на это.

Когда настала ночь четвертого дня, я позвала свою няньку. И попросила у нее смертоносную белладонну, которой Хагарлат пользовалась, чтобы расширить свои зрачки. Или меда с нектаром рододендрона.

Но нянька лишь заморгала в ответ и спросила:

Зачем, дитя? Зачем тебе подобные вещи? Ты и без них прекрасна, а от такого меда ты можешь заболеть.

Я не сумела заставить себя озвучить причину.

Вместо этого нянька дала мне пожевать кат[1], но даже его тонизирующие листья не сумели поднять меня с постели.

Во второй раз, когда Садик попытался взять меня силой, я сказала:

— Мой отец тебя казнит. Я обвиню тебя перед всем советом!

— Да неужели? Они спросят тебя: «Ты кричала? Кто тебя слышал? Почему ты сразу же не отправилась к своему царственному отцу?» А когда я скажу, что ты пыталась меня соблазнить, и выражу сомнения по поводу твоей чести, кому, как думаешь, они поверят?

Я знала, что он прав: он был братом царицы и мастером вод. Я была дочерью женщины, рожденной под темным знаком, и слишком часто оставалась одна.

— Когда они пришлют к тебе повивальную бабку и та подтвердит, что ты не чиста, у меня не останется выбора, кроме как публично отказаться от тебя ради собственной чести и чести царицы.

Мне стоило бы ощутить праведную ярость. Я должна была обвинить его перед отцом, пусть лишь для того, чтобы избежать его — и любого другого мужчины, поскольку после такого публичного скандала никто не женится на мне без щедрой взятки. Вместо этого стыд пожирал меня изнутри, шевелился во мне, словно черви под кожей.

Я умоляла Шару не оставлять меня в постели одну по ночам. Но Шара не могла отказать царице, когда та за ней присылала. Садик насиловал меня еще дважды за последующие месяцы, даже когда грозовые тучи собрались над горными террасами и первые порывы сезонных ветров начали трепать растущие на склонах деревья.

Пришли дожди, и я почти не вставала с постели. Потоки воды весь день неслись по холмам вниз, увлекая за собой по иссохшим руслам рек деревья, землю и те дома, которые, к своему несчастью, оказались на их пути. Мне наконец удалось поспать целую ночь, настолько я была изнурена бессонницей, длившейся неделями. Пока что, хотя бы пока, я была в безопасности: мастер вод покинул дворец, чтобы наблюдать за потоками и состоянием каналов, и командовать рабочими, которые готовы были немедленно починить любую щель в шлюзах.

Незадолго до рассвета я встала и подошла к окну. Тело мое под ночной рубашкой иссохло, как прошлогодняя трава, потеряв всю детскую мягкость. Я распахнула решетчатые ставни.

Первые слуги уже вышли во двор, я могла различить их темные силуэты на фоне слабого рассветного зарева. И, как много ночей до этого, с тех пор как не стало матери, я попыталась различить на небе Звездных Сестер. Но в то утро луна заслонила одну из них. Я еще долго стояла у окна, глядя, как светлеет небо и блекнут звезды, и наблюдала за тем, как Сестры уходят из виду.

Впервые за долгие годы я молилась. Но не Шаме, солнцу, которая не сумела защитить мою мать… Алмакаху, лунному богу, который принял ее в свои владения.

Спаси меня или позволь умереть.

Вот и все. Я сняла с руки рубиновый браслет, самую дорогую и драгоценную из принадлежавших мне вещей, и положила его на подоконник перед светлеющим полумесяцем.

Позже в тот день во двор прибежали люди, их крики донеслись до меня через открытое окно спальни. Вскоре после этого одинокий пронзительный вопль раздался из женской части дворца, настолько громкий, что его слышала даже я.

Час спустя моя нянюшка пришла с новостями: один из шлюзов не выдержал напора. Потоком воды Садика унесло прочь.

Я возвела глаза к небу.

Я твоя.

Тела Садика так и не нашли. Спустя месяц после его смерти Хагарлат обвинила меня перед моим отцом. Ее лицо осунулось, одежда мешком повисла на исхудавшем теле. Я же снова вросла в свои платья, словно ко мне перешла пышность, потерянная ею от горя.

— Эта девчонка — проклятие нашего дома. — Ее голос сорвался. — Она прокляла моего брата и прокляла меня!

— Моя царица, ты чрезмерно волнуешься, — ответил отец усталым голосом.

— Неужто? Мой брат, ее жених, мертв, а у меня было два выкидыша с тех пор, как я перешла жить в твой дом. Ее собственная мать родила лишь одну дочь и умерла с твоим сыном в утробе. Говорю тебе, эта девчонка приносит смерть всем, кто окажется с ней рядом!

Когда отец наконец посмотрел на меня, я догадалась, что он увидел тень женщины, на которой женился не ради богатства, но по любви. И тогда я поняла, почему он не искал моего общества в горе, почему не призвал меня в годы моей отстраненности после ее смерти.

— Жена, — сказал он, склоняя голову.

— Ты отошлешь ее прочь, или я покину этот дворец и заберу с собой сына, пока она не убила и его тоже, как убила свою мать и нерожденного брата! У моей матери к моему возрасту было семеро детей, у моей сестры пять сыновей. Я же ни разу за четыре года не доносила дитя до срока. Готов ли ты заплатить за нее и жизнями наших будущих детей?

Я повернулась к ней, зашипев. Я была словно сухая ветка, готовая разлететься на острые щепки под весом единственной птички. Я была готова к безрассудству, была готова проклясть ее, ее сына, все будущие надежды ее лона, каждого члена ее племени, даже их верблюдов и козлов, вплоть до последнего бешеного пса.

Но воздух, который я набрала в легкие, чтобы проклясть ее, превратился вместо злых слов в тихий изумленный выдох. Был один безумный миг, когда я чуть не рассмеялась.

Она ничего не могла мне сделать, ничего не могла больше у меня отнять, не осталось ничего, чем бы я дорожила, — вплоть до моей собственной жизни.

Я, не имеющая силы, могла больше ничего не говорить. Она потеряла все свои преимущества передо мной. И в тот миг она сама это осознала. Я смотрела, как ее щеки бледнеют от этого осознания.

— Да, — сказала я своему отцу. — Отошли меня прочь. Позволь отправиться за узкое море, в землю матери твоей матери. И дай мне жрецов и подношения для храма Алмакаха за морем, я принесу ему жертву во имя твое.

То ли мне показалось, то ли по его лицу и вправду скользнула тень облегчения.

Я не могла винить его за быстрое согласие. Алмаках был и его спасением тоже.

Той осенью я взошла на корабль в обществе моего учителя, свиты жрецов, новых священников для растущей колонии, а также с богатым грузом благовоний, пожертвований и даров для храма в Пунте. Мне не позволили взять с собой нянюшку и Шару — Хагарлат за этим проследила, — а потому я со слезами простилась с обеими, целуя их в шеи и доверяя их воле богов.

Я была полна решимости никогда больше не возвращаться во дворец Мариба, к темным коридорам и еще более темным воспоминаниям. Я хотела провести остаток моей жизни в Пунте — в мире и спокойствии.

Но Алмаках, единожды призванный, имел на меня совершенно иные планы.

Глава вторая

Мне снился туман, нисходящий на горные склоны накануне муссонных дождей. Туман взбурлил молоком от первых порывов ветра идущей грозы, и глухой рев дождевых потоков покатился вниз по склонам горы. Вода кипела пеной, капризной, меняющей цвет — вначале белой, затем желтой, по мере того как поднимался ил. Потоки, достаточно грозные, чтобы унести верблюда или даже дом, покатились по руслам рек в сторону шлюзов и ждущих влаги полей под ними.

— Македа.

Я открыла глаза и различила сквозь тонкий газовый полог кровати высокие потолки. Змейки лампового света играли на плитках тенями от полога, который должен был защищать меня от вездесущих москитов.

Пели цикады. Даже закрытые ставни не спасали от их оглушительного хора. В месте между миром сна и миром яви их песню можно было принять за шелест весенних дождей, неустанный, убаюкивающий, зовущий обратно в сон…

Моего виска коснулись поцелуем, легким, как крылья мотылька. Я потянулась вверх, закрыв глаза, чтобы поймать прядь волос, намотать на палец, прижать к носу. Теплое колено скользнуло у моего бока. Последние курильницы благовоний уже погасли, остался лишь аромат простыней, пропитанных желанием, утоленным на них несколько часов назад, в весенней жаре.

— Македа. — Теперь шепотом. Это было имя, данное мне семьей моей бабушки, — имя, которое я приняла, прибыв в Пунт и оставив позади опороченное имя Билкис.

Я притянула его к себе, губами отыскивая соленую шею. Он застонал, застыл на миг, словно собираясь заговорить, но затем опустился на меня всем телом.

И даже тогда мне казалось, что я слышу дождь, слышу стук капель в частящем пульсе, чувствую грозный поток в ощущениях. Так было, пока мы не застыли и я не задремала вновь.

— Македа.

Я вздохнула глубоким довольным вздохом.

Ты должна проснуться.

Я открыла тяжелые веки, взглянула, как он лежит, приподнявшись надо мной на локте, и погладила его влажный лоб, запустила пальцы в темный водопад волос, обрамлявший его лицо. Макар, чей благородный отец служил моему в царском совете.

Макар, воин, который два года назад привел с собой новых сабейских поселенцев, чтобы было кому трудиться в золотой шахте и пополнять гарнизон.

Макар, любовь моя.

Я притянула его к себе с сонным вздохом, сомкнула руки на его спине.

— Еще ведь ночь.

— Да, — прошептал он мне в щеку, щекоча короткой бородой. На этот раз он отстранился, и я не сумела привлечь его назад. — Пойдем, царевна.

Шорох простыней, и я осталась одна на матраце.

— Куда?

Мы бесчисленное количество раз покидали дворец по ночам, ускользали, как дети, купаться в садовых бассейнах при свете звезд, до рассветных лучей занимались любовью во фруктовых садах, а любопытные удоды наблюдали за нами с моринговых деревьев.

— К чудесному новому приключению.

— Ты разве не видишь, что совершенно меня обессилил?

Он тихо рассмеялся.

— А мне казалось, что это ты меня вымотала.

— Ты кувшин, который никогда не пустеет.

— А ты колодец, что никогда не пересыхает. Но теперь пойдем.

Я перекатилась на бок. Стоящий вот так, он казался мне бронзовой статуей в храмовой нише. Боги известные и неизвестные, как же он был красив!

— Скажи, что любишь меня. — Но когда уголок моего рта приподнялся в улыбке, он не ответил.

— Ты же знаешь, что это так. — Однако странная тень мелькнула в его глазах.

Был ли то блик лампы, потрескивавшей остатками масла, или действительно морщинки на лбу у него углубились?

Полог сомкнулся за его спиной. Он начал собирать свою одежду.

Я изумленно хихикнула.

— Что же за приключение не может подождать до завтрашней ночи?

— Ты увидишь.

Тихий шорох раздался за дверью моей спальни. Евнух, приставленный ко мне двоюродной бабкой, все время спал у моей двери на верхнем этаже дворца. Что разбудило его в этот час?

Я приподнялась на локтях, полностью проснувшись.

Макар вернулся, в одной руке неся мой расшитый халат, а другую протягивая мне.

Я нахмурилась и встала с постели.

— Быстрее, — сказал он, вновь отступая за полог. Я видела, как он надевает саронг и опоясывает свои стройные бедра. Когда Макар потянулся за мечом, я поняла, что нас ждет не купание. И быстро натянула платье.

Макар вернулся и опустился передо мной на колени, чтобы одну за другой надеть туфли на мои ноги. Перед тем как подняться, он посмотрел на меня снизу вверх. Теми же глазами, что следили за мной, словно я была самим солнцем, он смотрел на меня, впервые прибыв сюда капитаном гарнизона и вскоре после этого став дворцовым стражем. Однако сегодня в его глазах появилось нечто новое, странная и непонятная мне надежда.

— Любовь моя, что случилось?

— Пойдем. — Он поднялся и подал мне вуаль.

Яфуш за дверью не просто проснулся, он ждал нас с факелом в руке, и пляшущее пламя мерцало на его темной нубийской коже, отблескивало на золотом кольце в его ухе. Я перевела взгляде евнуха на Макара. С каких пор мой возлюбленный действует заодно с моим охранником?

Внезапно я задумалась о том, не устроил ли Макар сегодня ночью тайной свадьбы со мной. Сколько раз мы говорили об этом, лежа в нашей постели под звездным пологом сада!

Царевна не может сама выбирать себе мужа. Но мой отец за все шесть лет моей ссылки не сделал ни одного шага к тому, чтобы заключить какую-либо помолвку.

Насколько я знала, Садик перед смертью ничуть не скрывал того, что со мной сделал. За всем случившимся стояла Ха- гарлат.

И тут внезапно я подумала о другом.

Макар, мой целитель, знал, что я пришла в его постель уже не девственницей. И никогда не расспрашивал о том первом случае, когда я в слезах сбежала из его постели. Когда я наконец сумела расслабиться в его руках, я осознала, что благодарна всем обстоятельствам, приведшим меня сюда, ведь красота этих дней перевесила ужас минувших ночей. Благородные связи Макара были отданы мне, изгнаннице. А я не могла принести ему никаких выгод — родня Хагарлат заполонила царский совет Сабы и заняла все влиятельные позиции.

Но и здесь, в Пунте, он не желал получать блага с моей помощью. А я не хотела платить ими за любовь.

Все эти мысли возникли в моей голове во время первых же трех шагов за порог спальни.

Тайная свадьба. Я улыбнулась себе. Что ж, значит, больше не будет вопросов.

Я следовала за ними по коридору, ведущему в нижний этаж, во двор, и затем наружу, сквозь колоннаду. Сады были освещены, цикады выводили свою симфонию. Я потянулась к руке Макара. Он поднес мои пальцы к губам и поцеловал, не взглянув в мою сторону.

Я покосилась на Яфуша. С первого взгляда на его мускулистые руки и бесстрастное лицо не знакомый с ним человек ни за что не принял бы его за евнуха.

Но что сказал ему Макар, из-за чего Яфуш так мрачно нахмурился? Разве нас ждет не радостное событие? Почему оба выглядят ничуть не радостными, ведя меня туда, куда направляются?

Что-то было не так.

К тому времени, как мы прошли сквозь маленькую северную калитку, мое сердце уже колотилось о ребра и у меня не осталось романтических предположений о свадьбе или моринговых деревьях.

Я отказалась идти дальше.

— Куда ты меня ведешь? Отвечай сейчас же.

Макар обернулся, и в первую секунду я просто не узнала его. Я никогда не видела его прежде без улыбки, играющей искрами в глазах или на губах. Но сейчас, в свете факела, я видела не лицо мужчины, который собирается жениться на своей возлюбленной, а лицо человека, охваченного внутренней борьбой.

— В храм. Вчера днем в наш порт прибыл корабль.

Корабль? Было уже слишком поздно для кораблей, даже из Египта.

— И какое отношение это имеет к нам?

— Будет лучше, если ты сама увидишь и услышишь об этом.

Я перевела взгляд с него на каменистую долину, суровую и мрачную в лунном свете, на слабый свет факелов на холме, в конце извилистой, как змеиный след, тропинки к храму.

— Македа, — сказал он и замолчал. Когда я обернулась, на лице Макара ясно читалось страдание. — Запомни одно: я никогда тебя не обманывал.

Я молча глядела на него, пораженная этим внезапным утверждением.

— Я думаю, вам лучше пройти в храм, царевна, — сказал Яфуш.

Я переводила взгляд с одного на другого, но оба молчали.

— Так ни один из вас не станет говорить? Ну что ж, покончим с этой загадкой!

Я подобрала край халата и зашагала вперед, обогнав их. Сердце пойманной птицей колотилось в груди.

Я поднималась по храмовой тропке, мимо каменных стел моих предков, и мои шаги звучали слишком громко даже на фоне гудения насекомых; каждый шаг казался одновременно слишком быстрым и слишком медленным.

На вершине холма ожидала человеческая фигура, черная на фоне ночного неба. Жрец, судя по его одеяниям. Верховный жрец, судя по блеску луны на гладко выбритой голове. У него тоже своя роль в происходящем? Мы подошли, и жрец поднял ладонь в жесте благословения. Его голос казался хриплым в ночной тишине.

— Царевна.

Твердыня храма возвышалась за его спиной, каменные фризы терялись в ночной тьме. Резная деревянная дверь была распахнута. Свет факелов внутри казался огромным огненным глазом.

Что ждало меня за этой дверью в мертвый ночной час?

Когда я посмотрела на Макара, он лишь молча кивнул. И я поняла, что с тем, что ждет меня в храме, мне придется встретиться до разговора.

Был дикий момент, когда я играла с мыслью о том, чтобы сбежать назад по тропинке, но не во дворец, и даже не а сады, а в темное поле надгробий. Там, по крайней мере, мне придется иметь дело лишь со скорпионами. Но то была лишь мысль, а наделе мой приход сюда уже отрезал все пути к отступлению. Я подняла взгляд к полной луне, висящей над нами в зените. А затем вошла в храм.

Пять силуэтов ждали меня во внутреннем дворике. Я заморгала от яркого света факелов и различила их лица, выхваченные огнем из темноты.

Хассат, глава совета в Пунте и мой дальний родственник. Рядом с ним Набат, капитан гарнизона. Ни единого признака того, что кто-то из них был этой ночью выдернут из постели, если вообще в нее ложился. Рядом с Набатом стояли трое мужчин в одеяниях сабейцев, кинжалы они носили на поясе под животом, мечи на бедре.

— Царевна, — сказал Хассат, склоняя голову.

— Советник Хассат, — пробормотала я в ответ. Даже не зная, чего ожидать, я поразилась уже тому, что он ждал здесь и ждал именно меня.

— Прошу прощения за то, что вызвал вас подобным образом. Я сцепила ладони, чтобы унять их дрожь.

Хассат шагнул ко мне, свет факела заиграл на суровых морщинах его лица. Он указал на троих оставшихся.

— Эти люди пошли на огромный риск, чтобы увидеть вас.

— Воистину… — Я остановилась, чтобы прочистить горло, которое отказывалось мне подчиняться. — Воистину, если вы прибыли из Сабы. Уже почти наступило время дождей.

Лишь безумец решится пересекать море во время сезона дождей… или же тот, кто попал в безнадежное положение.

— Царевна, — сказал один из незнакомцев. — Я прибыл к вам от благородного племени Аман.

— Из великой долины Джауф, — медленно продолжила я, ощущая, каким чуждым стало для меня это название.

— Грозный клан, обладающий связями с могущественными торговцами Габаана, — сказал Хассат. — А это Кхалкхариб, кровный родственник главного советника вашего отца, который отошел от нас в мир теней. Это Ята, родственник советника вашего отца, Абамара.

Струйка пота защекотала меня между грудей. Земли, принадлежавшие племенам этих троих, смыкались в почти идеальную линию, идущую с севера на юг Сабы, пролегающую между горным хребтом на западе и пустыней на востоке.

— Я много лет не видела ваших людей, — осторожно сказала я. — Но знаю, что отец облек их своим доверием. Однако чего вы хотите от меня?

— Чума пришла в Мариб с торговыми караванами, — сказал Хассат.

— Я сожалею об этом.

Несколько мгновений никто не проронил ни слова.

Я переводила взгляд с одного из них на другого, и мое недоумение все росло.

Наконец ко мне шагнул тот, кого называли Ята.

— Царевна, чума дошла и до дворца. Ваш царственный отец заболел. Он и прежде не отличался крепким здоровьем. И после нашего отъезда мы не знаем, жив ли он сейчас.

Я отступила на шаг и покачнулась. Но, когда обернулась к Макару, который вошел вслед за мной, у меня появились силы резко развернуться к остальным.

— Царь был жив, когда вы уезжали. Так почему же вы здесь? Отчего не подождали вестей о моем отце, хоть слова о том, выживет он или умрет?

— Приближался муссон. Мы не осмелились ждать.

— И потому приплыли лишь сказать мне, что он заболел?

Но нет. Они не стали бы рисковать только ради этого.

Показалось ли мне или цикады внезапно затихли? Неужели в тени этих стен истощилось волшебство и само святилище превратилось в обычную груду камней, скрепленных раствором, как только в него вошло странное посольство?

— Не только за этим, — ответил посланник Амана. — Хагарлат проследила за тем, чтобы люди ее племени заняли все влиятельные посты.

— Я знаю об этом.

— Но есть множество племен, в том числе и наше, которые не готовы мириться с превосходством Нашшана и его союзников. Царь уже далеко не молод. Проживи он еще несколько дней или лет, не важно, все равно вскоре будет война за трон.

— Но мой брат…

— Ему всего десять лет, и он пешка в руках Нашшана.

— И все же он наследник!

Макар подошел ко мне и остановился рядом. Очень тихим голосом он сказал:

— Македа… он не единственный наследник.

Я смотрела на него и чувствовала, как леденеет моя кожа в горячем воздухе внутреннего двора святилища.

— Племена Амана на севере и множество племен юга, вплоть до самого Хадрамаута, готовы поддержать твою заявку на престол, — сказал Ята.

Я слышала эти слова, но не могла их воспринять.

— Как и Пунт. — Это от Набата, молчавшего до поры. — Который желает видеть на троне объединенного царства правнучку Агабоса.

Так вот как это делается?

— Мой брат тоже правнук Агабоса, — услышала я свой голос. — Отчего же Пунт предпочитает одного потомка другому?

— У Хагарлат нет лояльности к Пунту, равно как и мы — не ее верноподданные, — ответил Хассат. — Ее заботят лишь золото и товары, которые мы поставляем, и налоги, которые ее родичи с них имеют, путешествуя по торговым путям на север через земли Нашшана.

— Но мой отец…

— Прошу простить меня, царевна, — заговорил Кхалкхариб, самый высокий из них, — но ваш царственный отец вполне может быть уже мертв. Если вы не вернетесь, другие заявят о своих правах — по праву силы, если не по праву рождения. Никто не ожидает вашего возвращения до конца сезона дождей. Если поторопимся, мы сможем предотвратить войну и защитить ваш трон.

— Сабой уже несколько поколений не правили царицы!

— По воле Алмакаха царица будет править вновь. Наши племена готовы. Мы много лет готовились к этому часу.

Час назад я была пьяна от сонной и размеренной жизни в Пунте, и Саба была чем-то далеким, воспоминания о потоках ее дождей приходили ко мне лишь во снах. Но теперь она пришла ко мне: смутой северных племен, их борьбой против растущего влияния Нашшана. Мое собственное племя желало сохранить власть, а южане делали ставку на будущие блага. Как быстро они сделали ход! И ради чего?

Обещания милостей в будущем или надежды на брачный союз с царицей?

И тогда я поняла. Им не нужна была правящая Сабой царица, им нужна была царица, которая сделает одного из них царем.

А рядом стоял Макар… так удачно отправленный ко мне два года назад по приказу своего отца и с целым гарнизоном воинов.

Я взглянула на него новыми глазами, и он покачал головой, прочитав мой взгляд.

И хоть я слышала его не прозвучавшую мысль, я видела лишь незнакомца с лицом моего возлюбленного.

Кто я, если не его возлюбленная?

Царица?

Пешка.

— Мои люди сейчас уже собираются в порту, — говорил Набат остальным, а затем заговорили все сразу, обсуждая провизию на обратный путь.

— Мой отец может выжить! — сказала я, пресекая их разговор.

Кхалкхариб посмотрел на меня так, словно позабыл о моем присутствии в храме.

— До времени нашего возвращения, царевна, он может и не дожить. А Хагарлат и ее советники из Нашшана уже захватили трон объединенного царства и начали наращивать силы для его защиты. Муссоны близко. Алмаках улыбнулся нам. Но отправляться нужно незамедлительно.

В ту ночь я ссорилась с Макаром.

— Что еще ты отмени утаил? Какие еще интриги ты плел за моей спиной в последние два года?

Он поймал мои кулаки, которыми я пыталась его ударить, и привлек меня к своей груди.

Забиб, моя служанка, вздрогнула и попыталась сделаться невидимкой, что было сложно, поскольку она металась по комнате, собирая мои драгоценности, платья, бесценные свитки. Занимался рассвет, утреннее небо угрожающе полыхало. За дверью дворцовые слуги и вооруженные воины относили мои вещи к охране, собравшейся во дворе, — эскорту, который был приставлен ко мне давным-давно и без моего ведома.

— Ты назвал моего брата пешкой Нашшана. И все же ты здесь… ты и все эти люди пришли призвать меня после того, как много лет плели интриги за моей спиной! Любого из вас в любой момент могли обнаружить. Ты не знаешь Хагарлат, как я ее знаю! Как давно моя жизнь в опасности? Что вы от меня скрывали?

— Македа, — с чувством ответил он, прижимая меня сильнее. — Каждый из этих людей поклялся тебя защищать. Весь гарнизон. Все мои люди в пределах дворца. Яфуш, который спит под дверью твоей комнаты…

— В которой спишь со мной ты. Как же глупа я была! Ведь сегодня, когда ты вывел меня из комнаты, я даже на миг поверила, что ты собираешься тайно на мне жениться! — Я рассмеялась, и смех вышел жестоким, но тут же пришлось прикрыть глаза от злости и унижения.

— Я желал бы этого больше всего на свете.

— И даже сейчас твое предложение прозвучало так искренне, — горько ответила я.

— Потому что я искренен! Но разве я мог жениться на тебе, зная, что этот день придет, и не желая, чтобы он наступал? — Он уронил руки. — Разве я мог?

— Ты лгал мне все это время!

— Нет. Алмаках свидетель, я женился бы на тебе в этот самый миг, если бы ты согласилась.

— И как это удобно — получить царскую корону в придачу! Скажи мне, твой благородный отец спланировал все заранее? Снабдил тебя подробной инструкцией, как нужно меня соблазнять?

— Македа… — На его лице ясно читалась боль. — Пожалуйста…

— Скажи, что не таков был его замысел с самого начала, когда он со своими союзниками планировал увидеть меня на троне.

— Союзники давно заключили пакт о том, что не будет ни единого предложения брака, тогда их мотивы не вызовут подозрений у Хагарлат. Не раньше…

Я отвесила ему пощечину. И, после мига ошеломленного молчания, вторую.

— Как все были умны! А я-то все эти годы, вплоть до сегодняшней ночи, считала себя забытой. Ты не предупредил меня даже за час до собрания. За все те ночи, что я отдавалась тебе, ты мог бы ответить мне хоть такой малостью!

Он обернулся ко мне и повысил голос:

— Как я должен был это сказать? Разве ты не видишь, что я разрываюсь на части? Как убедить тебя поверить мне? Скажи мне, и я это сделаю.

— Уже слишком поздно. И теперь эти люди явились забрать меня, а я должна покорно следовать их призывам? А я не стану!

Я крикнула, чтобы Забиб прекратила собирать мои вещи и разложила их опять по местам.

Вокруг меня святилище моих покоев — место уединения, место учебы, а позже и вечеров, наполненных новым открытием любви, — было разорено. Здесь я плакала в руках Макара, когда он впервые пришел ко мне не как вор, но как тот, кто сумел исцелить меня словом, и лаской, и вздохом. Здесь я надеялась провести остаток моей жизни в ленивом довольстве, изучая мою все растущую библиотеку свитков, в надежном удалении от всех призраков прошлого.

И вот это все рассыпалось на части прямо на глазах, а впереди меня ждали суровые горы Сабы.

Слезы унижения струились по моим щекам, горячие и соленые, словно длинное Красное море.

— Македа… — Он взял меня за запястья. — Любимая…

— Не говори со мной о любви. Молю тебя. Прояви ко мне эту милость.

Он с силой отчаянья снова привлек меня к себе.

— Скажи, что ты хочешь, чтоб я для тебя сделал?!

Я хотела велеть ему уйти — уйти и вернуться за море с остальными, оставить меня в покое. Но даже тогда мне была невыносима мысль о том, что я останусь в этих стенах без него. Я радовалась изгнанию, потому что оно было безопасным. Но прекрасным изгнание стало лишь с ним.

— Отошли этих людей прочь, — сказала я. — Живи со мной здесь, как раньше. Пусть все остается, как было. Если ты говоришь правду, останься со мной, зная, что я никогда не стану царицей.

— И как долго я смогу хранить тебя от опасности, когда другой сядет на трон — другой, чьим приоритетом будет уничтожение всех соперников? Ты правда думаешь, что останешься в безопасности, когда твой брат наденет корону?

— Тогда давай сбежим в далекое селение и забудем, что когда-то мы спали в дворцовых стенах. Вырастим фруктовый сад и будем возделывать поля. Проведем наши дни в мире и покое… — Но, даже произнося эти слова, я знала, что моя убежденность столь же фальшива, как и иллюзия моей свободы в минувшие годы. И умоляла я не Макара, а бога, который когда-то освободил меня от Сабы, а теперь жестоко призывал туда вернуться.

— Я не могу вернуться. Не могу. Не могу… — Я закрыла глаза дрожащими ладонями, не зная, с ними говорю или с богом.

Макар обнял меня за плечи.

— Если хочешь, я сбегу с тобой в деревню и буду прятаться до конца своих дней. Скажи только слово, и я это сделаю. Но ты никогда не окажешься в безопасности. Мы не будем жить в покое и мире. Мы будем жить, оглядываясь через плечо, и со временем ты начнешь презирать меня.

— Ни за что.

— И никак иначе. Потому что единственное место, где ты будешь в безопасности, это трон. И придет день, когда ты задумаешься, не там ли твое предназначение, данное тебе богами. Неужели ты считаешь их ошибкой то, что ты была первым ребенком царя? Что твои родители были родом из одного царского клана? Разве ты не видишь, что тебе уготовано большее? А потому ты не будешь пешкой. Ты не позволишь им сделать себя таковой! Ты умнее их всех, ты знаешь больше любых мудрецов. И ты когда-то любила Сабу.

Да. Любила. До того, как моя мать ушла в страну мертвых и я отказалась говорить. До того, как Садик отравил мои комнаты и Пунт стал моим убежищем, любимым лишь потому, что он не был Сабой, которую мне пришлось узнать.

Этим утром мне снились ее дожди. В будущем я не раз задумаюсь, не был ли этот сон вещим. Я так и не сумела избавиться от прошлого, я жила в постоянном страхе, что оно протянет ко мне свои щупальца, пусть даже я и Приглашала торговцев из порта пообедать со мной в обмен на рассказы о Сабе. Из безопасных залов Пунта я следила за действиями совета, за сменой политики разных племен и новостями о том, как растет культ Алмакаха, как все новые храмы строятся по приказу отца в его имя.

Алмаках, бог громового быка и лунного цикла, которому я много лет назад поклялась отдать свою жизнь.

Саба нашла меня в моих снах. Саба нашла меня здесь. Я оставила Сабу позади, но Саба никогда не оставит меня.

И теперь я вижу, что часть меня, более мудрая, чем мое бодрствующее сознание, готовилась к подобному будущему изначально.

Где-то снаружи пронзительно запела мухоловка.

Я закрыла глаза.

— Ты спросил меня, что тебе нужно сделать.

— Да. Назови это!

— Если я стану царицей, я никогда за тебя не выйду. Потому что, если мы поженимся, до конца жизни я буду терзаться сомнениями. А я хочу хоть немного надежности в этом мире. И оттого знай, что ты никогда не станешь моим мужем, не станешь царем. Что ты на это ответишь?

— Что ты станешь лучшей царицей, чем все правившие до тебя.

Я уронила голову ему на плечо. Макар обнял меня с необычайной нежностью. И выдохнул, долго и судорожно, словно все время до этого ждал, затаив дыхание.

— Останься со мной, — попросила я.

— Я буду служить тебе до конца своих дней.

Час спустя я вышла из комнаты, думая, что покидаю ее навсегда. Я не была царицей. Еще не была. Но не была больше и царевной, как прежде. В то утро я взошла на корабль на краю узкого моря и вновь приняла имя, под которым меня знала Саба: Билкис.

Так завершились дни моего забвения. Мне было восемнадцать лет.

Глава третья

Стоило лишь зажмуриться, и мне казалось, что я чувствую аромат плачущих ладаном деревьев. Говорили, что запах Сабы долетает до моряков в Красном море, а то и дальше, к южному проливу. Здесь, в долине Маркхи, почти что верилось в подобные сказки.

— Царевна.

Я открыла глаза и увидела шатры и верблюдов двенадцати сотен соплеменников, расположившихся на краю великой пустоши.

Небо над головой кипело тучами и все же удерживалось от дождя.

Это был знак от Алмакаха, как было сказано несколько дней назад на южной прибрежной равнине. Там мой жрец, Азм, отправившийся со мной из Пунта, принес в жертву верблюда — потери которого мы не могли себе позволить, а оттого особо ценного для Алмакаха.

Макар, ехавший рядом со мной, указал в сторону. Всадники на северном краю долины.

— Поехали, — сказала я, заново повязывая вуаль. И направила своего верблюда в сторону гор.

Покинуть Сабу или войти в нее означало рискнуть всем — путь лежал через коварные горы и раскаленный ад прибрежной равнины, под хохот бабуинов в лесах; через океан песка в безбрежной восточной пустоши, кладбища неисчислимых орд неудачливых захватчиков. Единственным проходимым путем был северный, через оазис Джауфа, а затем — лишь с помощью родственных либо дружественных племен или богатств для торговли… или же южный, от морского порта по долинам, а затем лишь на корабле.

Колыбель Сабы — и ее богатства — хранило отнюдь не море, а непроходимые горы и пески.

Я плакала, когда мы высадились в южном порту. Не от облегчения, хотя наша компания сумела пересечь море до начала дождей и нас встретило южное племя Уррамар, обеспечив необходимыми припасами и верблюдами. А оттого, что я не думала, что когда-нибудь снова буду так рада вновь увидеть высокие горные хребты Сабы.

Макар был прав. Я когда-то любила Сабу. И теперь, как вернувшаяся возлюбленная, я сломалась при первой же встрече.

Но мое возвращение дорого мне обошлось. Как только мы вошли на горные пути Катабана, Садик вернулся ко мне в кошмарах, впервые за долгие годы. Я металась на постели, в поту, содрогаясь под шерстяными одеялами на холоде поздней весны.

— Убирайся! — сказала я в ночь, когда Макар проснулся и попытался меня утешить. Я вышла за ним из шатра всего лишь пару минут спустя, и меня стошнило на землю.

Хагарлат преследовала меня на высоких плато, а мрачное лицо отца являлось во время спуска в великую долину Бай- хан. И хотя Макар простил мне вспышку злости, с тех пор он ко мне не прикасался.

Я была вне себя. Пунт стал землей теней за узким морем, а Саба приветствовала меня демонами. Поэтому я рвалась вперед, в единственном доступном мне направлении: на север, к столице.

В тот самый миг, когда мы добрались до края лагеря, что- то перелетело горную гряду, отчетливо виднеясь на фоне мрачного неба. Я прищурилась, всматриваясь в ленивое парение грифа, а тучи все продолжали бурлить.

В лагере воздух звенел от наречий различных племен, резких и рокочущих, словно раскаты грома за горизонтом. Вожди оживленно совещались под навесом палатки командования.

Сверкали молнии, вспышками озаряя горизонт. Но в самой долине воздух был до странности неподвижен.

Один за другим вожди замолкали, глядя, как я приближаюсь к палатке.

Среди них оказался некто новый, едва ли на несколько лет моложе моего отца, и за миг до того он вел крайне оживленную беседу с Кхалкхарибом.

Двенадцать пар подведенных сурьмой глаз одновременно смерили меня взглядом. Запнулась ли я, шагая к ним, замедлился ли мой шаг? Как они восприняли меня, эти люди, не знающие обо мне ничего, кроме моей родословной? Видел ли кто- то из них во мне царицу — или только инструмент укрепления собственной власти?

Я оглядела их всех по очереди, последним оценив новоприбывшего.

— Это Вахабил, — сказал Кхалкхариб. — Его племя родственно твоему.

Последние слова он мог бы и не говорить, я сразу же узнала древнюю вспышку богини Шаме на рукояти его кинжала. И приветствовала его как родственника, прикоснувшись своим покрытым вуалью носом к кончику его носа. Он был коренастым, едва ли выше меня, с необычайно светлыми глазами и клочковатой бородой, которая не могла скрыть обвисшие щеки.

— Мои люди ждут в соседней долине, — сказал Вахабил.

— Вы принесли вести от моей родни? Я надеялась получить…

— Прибыл гонец из Мариба, — прервал меня Кхалкхариб.

Я взглянула на него, затем медленно повернулась к Вахабилу.

Сердце заколотилось в груди.

— Ваш царственный отец мертв, — сказал Вахабил. — Хагарлат усадила своего сына на алебастровый трон. Мы отказали ему в верности. Твои родичи продолжают собираться в Сирвахе.

Тишина.

Вахабил медленно склонился вперед, положил руки на колени.

— Слава царице!

Кхалкхариб формально повторил ритуал, за ним Набат и люди из Амана. А затем Ята, вожди Уррамара и Авсана, вожди других племен Восточного Хадрамаута, которые присоединились к нам на прибрежной равнине, и четверо тех, названия чьих племен я внезапно забыла. Один за другим они склонялись передо мной, и их бормотание повисало в застывшем воздухе.

За пологом те, кто стоял достаточно близко, чтобы все видеть и слышать, закричали и двинулись вперед, группами, волнами, их приветствие взлетело к мрачному небу, вознося мое имя к тяжелым тучам.

Славься, царица! Царица Билкис.

Я инстинктивно обернулась к Макару и увидела, что он склонился почти до самого земляного пола, шея, которую я обожала, благоговейно согнулась.

И налетел порыв ветра, заметались и задрожали древесные кроны, и небо на юге разверзлось дождем.

— Собирайте людей, — велел Кхалкхариб, глядя на приближающийся шторм. — Мы выступаем в Мариб.

В ту ночь голос моей матери, оставивший меня так много лет назад, вернулся снова. Вначале едва слышная песня, пришедшая в полусне. Песня как ветер, проникающий под полог шатра, как шелест дождя на фоне рычания горной грозы. То была колыбельная о Сабе, о ее горах и плато, музыка, поющая о горных террасах и весенних дождях, что пришли напоить поля и фруктовые сады.

Это была песня моей матери. Моя песня.

В долине Байхан мы собрали людей из племен Кахар и Авсан.

И двигались быстро, обогнув оазис, уже заселенный водяными курочками. Хагарлат, без сомнения, несколько недель тому назад призвала своих союзников, и слух о моем прибытии вскоре дойдет до ее шпионов, если уже не дошел. Слухи опережали нас, курсируя среди внешних селений, жители которых приходили поесть у наших костров или пригласить нас к себе угоститься «жиром и мясом». Они жадно впитывали новости с любопытством глядели на возвратившуюся царевну, будущую правительницу. Самые богатые из них резали коз и ягнят — порой до десятка животных отдавали, чтобы накормить часть наших сил, даже когда самим поселенцам не оставалось еды. Один из них утром отправил к нам четверых сыновей, крича: «Запомни слугу своего Аммията! Вспоминай Аммията с благодарностью!»

Тем временем мелкие высохшие русла — вади — за ночь стали живыми реками из-за дождей в низинах, дождей, что шли к ожидающим их полям и к рабочим, занятым заделкой прорех в каналах.

За нами следовали вдовы с голыми детьми, старики с согбенными спинами и единственным уцелевшим зубом во рту, мальчишки, с которыми прибегали и младшие, постоянно голодные братья и сестры, с набедренными повязками из лохмотьев. Они тоже приходили поесть у наших костров, эти самые бедные и всеми забытые члены племен, пострадавших от новой чумы или от пересохших за зиму колодцев. Я думала, что их кормят каждый раз — дают каждому хотя бы миску кипяченого верблюжьего молока, — но когда увидела, что несколько наших мужчин прогоняют прочь молодую маму с детьми, я вскипела.

— Саба полна благовоний, что стоят золота по собственному весу, — прошипела я Вахабилу. — Как такое возможно, чтобы те, кому завидуют все соседние страны, голодали?

— Люди прогоняют их прочь, потому что наш припас уже истощился, — чуть позже сказал мне Макар, понизив голос. — Воинам племени Уррамара уже пришлось, зарезать верблюда.

— Если никто ее не накормит, отдай ей мою порцию и подари одно из моих одеял.

Но, несмотря на мои слова, в ту ночь мне не пришлось ложиться спать на голодный желудок. Позже я узнала, что Вахабил и Макар оба отдали женщине свои порции. К рассвету она ускользнула прочь.

Начало пути в глубь континента казалось мне бесконечным циклом болей в спине от бесконечной езды и сна на каменистой земле, безжизненного сурового ландшафта и верблюдов, то шагающих, то укладывающихся на отдых. В первые дни, оглушенная тем, что случилось, я не замечала ничего, кроме жары под сгустившимися тучами, жесткости седла и ночного холода, проникавшего под накидку. И мух, которые непрестанно жалили как верблюдов, так и людей.

Но когда небо над западными взгорьями опустилось еще ниже, тяжелое, беременное дождем, я поняла, что больше не засыпаю от усталости, стоит мне лишь прилечь; что лежу без сна и прислушиваюсь к вечернему покашливанию гепардов неподалеку, пока оно не сменяется на рассвете пронзительным криком сокола.

И по мере того, как расстояние до Мариба уменьшалось, притягивая меня, словно невидимый поводок, я начинала понимать, что измучена не оставшимися за спиной неделями переходов, а теми важнейшими днями, что ждут меня впереди.

Я отлично знала, что станет со мной в случае нашего поражения. Союзные племена сознательно ставили на кон собственную жизнь в надежде на будущие блага. Но мой жрец, Азм, который прибыл сюда со своими аколитами по моей просьбе, — что станет с ним? Что станет с моим евнухом, Яфушем, который спит под моей палаткой, с Макаром, который тайком проникает каждую ночь в мой шатер? Какой конец ожидает их, если мы проиграем?

Упаси нас от этого, Алмаках.

Но проблема была не только в том, как сложатся наши судьбы на поле боя. Я уже с самых берегов Пунта вела войну с сомнениями. На шесть лет исчезнув из Сабы, я стала царицей, которая не знала своих врагов и не ведала истинных мотивов своих союзников; царицей, чьи приближенные собирались торговать своей властью в моем совете, пока один из них не станет моим мужем, сделав меня царицей лишь по титулу.

Мне приходилось бороться с ними даже для того, чтобы ехать рядом — чтобы вообще ехать, я угрожала сжечь подготовленный для меня паланкин. Было ясно, что они собирались нести меня за собой, как священный ковчег, с которым шла в бой армия моего деда, — символ, провозглашающий верховную власть своего носителя… и не имеющий власти сам по себе.

Алмаках призвал меня обратно в Сабу. Алмаках должен был даровать мне мудрость.

Я редко говорила сама, но прислушивалась ко всему. Я быстро узнала, кто был — и кто не был — в списке моих ожидаемых союзников. У кого было больше всего верблюдов, больше связей, больше смертельных врагов.

Нить за нитью я расплетала кружева лояльности, амбиций, свар, что сплелись за минувшие годы вокруг меня, о чем я до сих пор не подозревала. Племя за племенем присоединялись к нам, а я занималась тем же, чем и в предыдущие годы: я училась. Я изучала… На кого я обладаю наибольшим влиянием. Чья поддержка нужна мне прежде всего. Кому я могу доверять, а кому не должна.

Но знания не отменяли того, что вожди становились высокомерно-снисходительны, стоило лишь мне приблизиться, и ограничивались сглаженными формальными ответами, хоть и склоняли передо мной головы — кроме разве что случаев, когда они начинали многословно расписывать свой вклад в мою будущую победу.

— Соплеменники Кахара пришли к тебе с мечом, копьем и топором, — говорил их вождь на сабейском с сильным акцентом. — Шесть сотен воинов привел я тебе. Сотню животных мы принесем в жертву Алмакаху за твое здоровье, когда вернемся в свои земли, сделав тебя царицей. И ты не должна о нас забывать.

Я уже ощущала, что то, что считалось моим правом по крови, становилось долгим списком обмена услугами. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько у всех в долгу.

— Яфуш, — прошептала я однажды поздно ночью, закатив наверх полог моего черного шатра. В этом море людей, спящих среди постепенно гаснущих костров и лежащих верблюдов, мой шатер был практически неотличим от пяти десятков почти таких же.

Евнух, как всегда, смотрящий в другую сторону, не обернулся.

— Вам не спится, царевна.

Я легла, и его широкое плечо возвышалось надо мной, как западный горный хребет, заслоняющий звезды. Он все время держался поблизости, стоял надо мной, даже когда я приседала облегчиться, скрытая своим плащом, — также, как это делали сабейские мужчины, о чем Яфуш, евнух, не переставая, брюзжал, называя это женской привычкой.

— Я вижу, как они на меня смотрят, — тихо сказала я. — Я для них вещь, лишь корона, которую будет носить другая голова.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что они будут защищать тебя ценой собственной жизни. По крайней мере, пока.

У ближайшего костра кто-то забормотал во сне, но вскоре стих, определенно недовольный шумом.

— Расскажи мне о египетской царице Хатшепсут.

— Ты уже знаешь об этой царице.

Я знала — я прочитала все возможные записи о правительнице Египта, которая отправила первую экспедицию через Красное море, чтобы вести торговлю с моими предками в Пунте. Женщина-фараон, называвшая себя их царем. Мне снились о ней обрывочные сны — о фальшивой бороде фараона, о тонких пальцах, сжимающих символ ее власти, жезл ее божественного отца, бога Амона.

— Расскажи, что говорил о ней твой народ, — прошептала я.

Он перекатился на спину, по-прежнему не поворачиваясь ко мне лицом.

— Говорили, что она сделала себя мужчиной. И что правивший после нее фараон делал все, чтобы стереть ее образ. Ты не должна позволять подобного, царевна.

— После смерти я мало что смогу.

— Женщина не может править как мужчина, царевна.

— Почему нет?

— Потому что она женщина.

— И это мне говоришь ты? Твоим народом правили и царицы!

— Царица должна править как женщина, моя царевна.

Я на миг замолчала, потому что наконец поняла слова загадочного нубийца.

— Скажи, это правда, что она была дочерью Амона? Как женщина могла быть дочерью бога?

— Она была фараоном. Если Амон, а не ее отец, возвел ее на трон, то чья же она дочь? — Он улыбнулся, во тьме блеснули белые зубы.

Я улыбнулась, позволила пологу шатра упасть, но затем подхватила ткань.

— Яфуш…

— Да, царевна.

— Разве ты не начнешь называть меня теперь «царицей»?

— Ты женщина со множеством имен, царевна.

Я почти до самого рассвета вглядывалась в темноту шатра, размышляя о том, что сказал мне Яфуш. Если со мной не считались, поскольку я женщина, но становиться похожей на мужчину мне тоже было нельзя, я должна была стать чем-то совершенно иным.

На следующий день я заставила Азма, моего жреца, провозгласить меня Верховной Жрицей и Дочерью Алмакаха перед всем нашим сообществом. Он нахмурился, когда я впервые сказала ему об этом.

— Царевна, но для чего вам просить подобное?

— Кто, по-твоему, будет давать золото на храмы, когда ты станешь главным жрецом? Это не просьба.

Впервые с тех пор, как я ступила на южный берег, я сменила свою грязную тунику на сердоликовые одеяния. Я расплела косы и надела на шею полумесяц тяжелого ворота. Надела и кольца, вес которых был непривычен пересохшим и потрескавшимся в дороге пальцам, и головной убор с тонкой золотой филигранью, вуалью спадающей до бровей.

Все утро небо сильней и сильней темнело на западе.

В тот миг, когда Азм поднял над моей головой золоченые рога и провозгласил меня Верховной Жрицей Луны, Дочерью Быка, над далекой горной грядой зарокотал гром, так громко, словно сами горы откололись от края земли. В тот миг я не придала этому значения, грозы ведь были обычны для этого времени года, высокогорье собирало тучи не первый день. Под тяжестью богатых тканей и золота я сочла бы любой порыв ветра благословением в царстве утренней влажной жары.

Я была не готова к потрясенному ропоту, что волной прокатился над собравшимися племенами; к десяткам и сотням опустившихся на колени. Краем глаза я заметила, как Кхалкхариб смотрит на меня, как Вахабил падает на колени… как пораженно замирает мой жрец, как Макар протягивает ко мне ладонь, словно я не женщина, с которой он сотни раз делил ложе, а богиня, сошедшая с неба.

Чуть позже Азм, желавший подождать с ритуалом, пока мы не окажемся в храмовом комплексе Мариба, провозгласил тот момент знамением и сказал, что больше никогда не будет во мне сомневаться.

— Скажи мне, Дочь Алмакаха, было ли тебе видение?

Я покачала головой, и он, похоже, воспринял это с некоторым разочарованием.

Я не сказала ему, что не искала знамений. Что ритуал для меня был заявкой и жуткой сделкой одновременно. Дочь Алмакаха. Даже мой отец, бывший Верховным Жрецом для меня, не осмеливался заявить о себе как о сыне бога. Ему и не нужно было, он использовал трон для продвижения культа, а вовсе не наоборот.

А теперь моя победа или поражение будут общими с лунным богом — имя Алмакаха будет неотвратимо вознесено или запятнано грядущими поколениями в зависимости от исхода нашей военной кампании.

Раз уж я была заложницей лунного бога, то теперь и он стал моим заложником.

Прежде чем мы свернули в лагерь, я закопала на поляне драгоценное нефритовое ожерелье.

Узри же меня на моем троне.

В тот день небо взъярилось и разверзлось над горами.

На восточном краю долины Хариб мы встретились с почти семью сотнями кланов, которые поклялись мне в верности. Половина из них были моими сородичами, теми, чьи лица я когда-то знала, — кузенами, дядюшками и рабами, которых я перестала узнавать. Вторую половину составляла родня Кхалкхариба и Макара, под предводительством его отца Салбана.

Я видела, как они притворяются, что не ищут моего лица под вуалью. И как один из них взглянул мне в глаза, прежде чем поднять ладонь. Значит, уже слышали историю о моем назначении Верховной Жрицей. Отчего-то мне показалось, что именно в этом и заключалась причина возросшего отчуждения.

Тем большим было мое облегчение, когда один из них сказал:

— Кузина, помнишь, как мы с тобой играли во дворце? Тебе было четыре года, мне пять, и я ловил для тебя ящериц. Теперь же я буду убивать для тебя северян!

Я сказала, что помню, и обняла его, но часть моих воспоминаний о тех годах давно уже стерлась из памяти.

Пока что мы были в границах западной гряды Сайхад, где на юго-западном краю пустошей формировалась пустыня. Здесь было чем кормить скот — в месте, где пересохшее русло когда-то поило рекой жадные пески, росли вьющиеся растения, соленые тамариски и прошлогодняя осока.

Отсюда путешествующий на север и восток мог ехать целый месяц, потерявшись в дюнах или покрытых известью долинах, довести себя до истощения, обезвоживания или безумия, так и не встретив ни одной живой души. Безбрежные пески защищали восточную границу Сабы с самого начала времен, и легионы захватчиков навсегда упокоились под их сыпучими волнами.

В ту ночь, когда одноплеменники разделились между кормящими их семьями, из пустыни появились несколько человек, бросающих в воздух песок — символ того, что они пришли с миром. То были жители смертоносной пустоши, способные уходить в пески на много месяцев подряд, — те, кого называли Волками Пустыни.

— Они говорят, что поблизости есть колодец, сладкий от дождей в это время года, — позже сказал мне один из Амана. Он кивнул на восток, в сторону пустыни. — Они пришли напоить верблюдов в здешних колодцах после долгих месяцев засухи. Но теперь их жажда новостей пересилила обычную жажду, они не слышали о смерти твоего отца и о твоем прибытии сюда. Если ты предложишь их людям верблюдов или ножи, они присоединятся к тебе.

— Я отправлю кого-нибудь с ними поговорить. И где же мои союзники из твоего племени? — спросила я.

Мой кузен — племянник моего отца — сообщил, что союзники Хагарлат собрались числом от пяти до семи тысяч, если не больше.

— Они придут, — ответил он, засовывая в рот очередную щепоть ката, и отошел от моего костра.

— Я больше ему не верю, — сказал Макар, проскользнув в мой шатер.

Настало новолуние — прекрасная ночь для засады. Но пока что наши разведчики возвращались ни с чем.

— Потому что он северянин? — спросила я, когда мы сели, прислонившись спинами к груде седельных сумок. Я убрала пряди волос с его лица. Прикоснулась к нему впервые за долгие дни.

— Нет. Потому что он смотрит на тебя не так, как все остальные.

Я рассмеялась.

— А как он должен смотреть на меня? — Северяне были суровыми и закаленными людьми. Макар же тоже был воином и создателем воинов, но в свои двадцать пять так и не обрел того кремня, что быстро высекал бы огонь войны в сердцах других мужчин.

— Ты этого даже не сознаешь, верно? Ты из мира иного. Я никогда не видел тебя такой, как в тот день. Как я смею коснуться тебя, Дочь Алмакаха?

— Можешь и должен. — Я прислонилась к нему, и его пальцы коснулись моей щеки. Снаружи начался дождь.

— Македа…

— Теперь уже Билкис, — пробормотала я, ловя его палец губами.

— И все же я всегда буду в мыслях называть тебя Македа, даже когда ты станешь моей царицей, и долго еще после того, как ты выйдешь замуж за кого-то из благородных придворных или даже за фараона Египта. После того, как ты забудешь Пунт и меня.

Я укусила его, и сильно.

— Никогда так не говори. К тому же разве до тебя не доходили слухи? Я прокляла своего жениха, и он умер. И ты правда думаешь, что Кхалкхариб и остальные не видели, как ты заходишь и выходишь из моего шатра? Они знают, что я не девственна, даже если не знали этого раньше.

— Они быстро простят тебе то и другое, как только ты станешь их правительницей.

— Это не важно. Если не ты, то никто. — Я не стала говорить, что уже передумала по поводу клятвы о том, что никогда не стану его женой. У меня было достаточно времени, чтобы передумать.

Его смех был тихим и, как мне показалось, печальным.

— Это ты говоришь мне сейчас. Но наступит день, когда твои советники убедят тебя создать союз с кем-то более влиятельным. А если не убедят они, уговорю я.

— Ты поклялся остаться со мной.

— И я останусь, даже если мы не будем делить ложе.

— Почему ты говоришь подобное? — Неужели я так сильно ранила его в те первые ночи после нашего возвращения? — Есть и другие способы создать союз. Ты сам говорил, я умна. Неужели ты думаешь, что я могу легко — да и вообще могу — отдаться другому, зная, что ты рядом? Нет, я от тебя не откажусь.

Он молчал, когда я ложилась рядом, но это не имело значения. Со временем я докажу ему правдивость своих слов. Я не могла представить себе жизни — здесь, или в Пунте, или в любом другом месте — без него.

И все же… у меня в животе все болезненно сжалось.

— Ты наверняка обдумывал эту вероятность, — медленно проговорила я. — Вероятность того, что я буду требовать от тебя верности, даже когда стану царицей, как ты планировал для меня изначально.

— Ты действительно спрашиваешь меня о подобном?

Некоторое время тишину нарушал лишь шелест усиливающегося дождя.

И когда я так ничего и не ответила, он резко сел.

— Ты сказала, что никогда не сделаешь меня царем, и я это принял. Что стоило мне куда большего, чем ты могла бы предположить. Разве ты не видишь, как они на меня смотрят? Как твои приближенные замолкают, стоит мне подойти?

Они слишком осторожны, чтобы открыто показать презрение, но его и не скрыть, потому что я облечен твоей милостью.

— Они ревнуют!

— Пусть так, но я советовал бы тебе заключить брак по расчету, ради твоего же блага, и это притом, что хочу я лишь одного — обладать тобой! Что еще поможет тебя убедить? Я отдал тебе мою гордость, мое тело, мою жизнь!

Я подалась вперед и вцепилась в его плечи. От этих слов меня обожгло волной стыда.

— Прости меня, — попросила я. И затем, шепотом: — Прости меня.

Прошло несколько минут, и напряжение понемногу начало покидать его тело.

— Политика этих племен заражает нас обоих, — сказала я. — И мы с тобой… слишком давно спим отдельно.

Я убрала волосы, упавшие на его шею. Макар повернулся ко мне, и даже во тьме я различила вопрос в его взгляде. И оказалась в его руках, вцепившись в него вместо ответа, а плеск дождевых струй заглушил наши вздохи.

Глава четвертая

На рассвете я присоединилась к собранию вождей на широкой, поросшей кустарником поляне у самого края пустыни. Шесть каменных пирамид, грубо изображавших колонны марибского храма, говорили, что путешественники и кочевники использовали эту поляну как святилище под открытым небом.

Ниман, мой кузен, поставил перед нами связанного горного козленка.

Ниман и сам мог бы стать царем, если бы его отец пережил кампании Агабоса. Но ни один из сыновей Агабоса не выжил, уцелел только мой отец, поэтому трон перешел к нему. Козленок время от времени блеял, юные звезды его рогов слегка загибались друг к другу, формируя идеальный полумесяц над его головой.

Ниман принес еще одну вещь, которую я никогда не надеялась увидеть воочию: маркаб.

Я видела маркаб лишь как изображение побед моего деда на бронзе храмовой двери. Однако он стоял передо мной, словно вынутый из текста легенды.

Открытый ковчег из акации, украшенный золотом и страусовыми перьями — маркаб был одновременно боевым штандартом и военным трофеем.

Золотые рога поднимались по обе стороны от основания — их преувеличенно подчеркнутые изгибы напоминали о священном животном лунного бога — быке. Армия моего деда несла «корабль», как переводилось его название, с собой в битву, в ковчеге сидела девственница с обнаженной грудью, и никакое войско никакого племени никогда не могло захватить его в бою.

Лагерь накрыла тишина, как только десять мужчин подняли его над головами, а еще двадцать побежали рядом, напоминая о тех днях, когда воины приковывали себя к маркабу цепями, чтобы защищать его и сидящую в нем деву до последнего вздоха. Когда его вынесли на поляну, я увидела крепеж, благодаря которому его можно было установить на спину верблюда.

Два аколита вели меня на поляну под руки; час назад Азм дал мне выпить горькую настойку дурмана, корня лунного цветка. Меня немедленно стошнило, и я отказалась допивать ее, затем меня стошнило еще дважды.

Возле маркаба я опустилась на колени, чувствуя кислую горечь во рту. Мои распущенные волосы упали на землю, накрыли бедра. Надо мной возвышалась фигура в плаще, заслоняя небо. Азм. Золоченый череп быка Алмакаха словно парил над его головой, глазницы казались дырами в черную бесконечность, а пустые ноздри привиделись мне зубастой гримасой, я едва не закричала, впервые увидев ее.

Он заговорил, и хоть я отлично знала, что хриплый голос принадлежит жрецу, казалось, это бычий череп произносит слова призрачными губами, а небо над горами рокочет с запада ему в ответ.

— Мы приносим дар крови — воду, соль и охру жизни, — чтобы ты услышал прошение своей дочери. Алмаках, бог луны и грома, услышь своего слугу и ответь! — Его руки резко дернулись. Пять рун взлетели в воздух, зависли в нем на невозможно долгий миг, рассыпались по земле. Две из них легли перевернутыми: руна печени и руна сердца.

— Алмаках, услышь и ответь, — забормотали окружившие поляну племена, почитатели Амман Сайин, Атар и Вадд — богов солнца, луны, утренней звезды, полей, дождей и грома — богов их собственных территорий, предков и кланов… Каждый приносил клятвы богам земель, в которые приходил, как я обращалась к Сайин на прибрежной равнине и Амму в Катабане. Но теперь мы были на территории государства Сабы.

Саба и Алмаках превыше всего.

Жрец обернулся к востоку, где над пустыней уже начал подниматься бледно-серебристый при свете дня полумесяц. Изогнутый нож блеснул в руке, близнец зависшего в небе серебряного серпа.

— Алмаках, даруй победу своей дочери, даруй быстроту мечам собравшихся здесь союзников ее и родни. Поведай, должны ли мы выступать на Мариб в этот день? Даруй нам ясное знамение, позволь своему народу запомнить твою милость. Даруй победу, дабы увековечить свою славу. Саба и Алмаках превыше всего!

Племена заключают собственные сделки с богами, подумала я отстраненно. Как им и должно. Но моя сделка, заключенная так давно, касалась не племени, а лишь меня и бога.

Азм опустился на колени перед козленком, придерживая его голову. Я не помнила, как он успел это сделать. Нож сверкнул и упал невероятно быстро и медленным полумесяцем поднялся снова вверх. Мгновение словно растянулось, кровь расцвела жуткой улыбкой на кремовом горле и лишь затем алой аркой взлетела в воздух.

Аколит упал на колени, чтобы поймать кровь в золотую миску, и я смотрела, как та наполняется, а перед глазами плясали красные точки, похожие на капли крови, попавшей на край сосуда. Ветра не было, и металлический запах крови казался мне настолько густым, что я начала ощущать ее привкус на языке.

Я смотрела, как завороженная, как жизнь животного истекает передо мной, как вскидываются и опадают в пыль, обмякнув, связанные ноги козленка.

Когда Азм склонился, чтобы вспороть ему живот, я велела себе отвернуться и, кажется, даже отвернулась, но помню, что видела, как аколит оттягивает край зияющей раны.

Вонь внутренностей… треск плоти, похожий на треск разрывающихся нитей плотной ткани… Азм в крови по самые локти, он вырезает печень…

С ужасом и изумлением я смотрела, как он изучает ее, а затем осторожно разрезает, раскрывает, как фрукт.

— Благое знамение, — провозгласил он. — Мы выступим на Мариб сегодня!

Вопли со стороны собравшихся зрителей заставили мое сердце заколотиться очень быстро, слишком громко отдаваясь в ушах.

— Каким будет итог? — крикнул кто-то.

Жрец передал красную массу одному из аколитов и принял из рук другого миску с кровью. С запозданием я поняла, что он подходит и опускается передо мной на колени.

— Дочь Алмакаха, взгляни в сей сосуд и скажи мне, что ты видишь.

Я наконец отвела взгляд от черных глазниц черепа.

Вот сосуд. Столько крови… Я наклонилась вперед, вглядываясь в алый колодец, в смешение жизни и смерти. И на миг мне показалось, что я не на поляне, не на краю пустыни, а во дворце. Что я — девочка, цепляющаяся за мертвую мать, и мамины пряди волос запутались у меня в пальцах. Что мне снова двенадцать и я отчаянно жажду спасения, и рубины в браслете моей матери так же красны, как капли крови на золотой кромке…

— Моя царица, что видишь ты? — спросил Азм откуда-то очень издалека.

— Фимиам. Ладан, — услышала я свой голос.

Я потянулась к нему, но жрец поднялся на ноги. И я упала вперед, опрокинув сосуде кровью.

— Дорога пряностей, — услышала я его голос словно издалека.

— Дорога пряностей! — закричал он. — Алмаках возвещает благое царствование!

Все соплеменники разразились приветственными криками — все, кроме Макара, который поддержал меня за плечи.

Руки я держала опущенными между нами, с пальцев капала кровь.

Он поднял меня на руки, велел принести воды и легкой пиши для царицы. И когда после этого он вновь посмотрел на меня, его лицо было хмурым, как грозовое небо на западе. Я коснулась его щеки.

Этой ночью мы любили друг друга молча, отчаянно, снова и снова, до самого рассвета. И я молча поклялась себе в утренней тишине, что мы поженимся до конца лета. Планы его отца больше не имели для меня значения.

Пусть утешается, думая, что его замысел полностью сработал. Это было не важно, ведь я обретала в итоге счастье.

От лагеря к нам бежал человек. Я поднялась на дрожащих ногах и лишь тогда заметила кровь, которую размазала по щеке и груди Макара.

— Другие племена идут с севера! — кричал бегущий. — Сотни людей!

Руки всех присутствующих инстинктивно метнулись к мечам, но прибывший из племени Амана громко провозгласил:

— Вот видишь, моя царица! — Он дернул подбородком в сторону идущих от горизонта. — Мои люди присоединились к нам.

Мужчины ушли готовиться, а я остановилась у маркаба и провела пальцем по золоченым рогам. Подергала страусовое перо. Золотые листья были очень тонкими, очень гладкими, безупречными. Как и акациевое дерево, насколько я знала. И перья были чистыми — слишком чистыми и новыми, чтобы в давние времена побывать в многочисленных битвах…

Очень умно.

Мы двинулись на запад, чтобы встретиться с племенем Амана в долине Мариб. Кричавший был прав, их оказались сотни.

И они присоединились к нашим силам, закрыв наш правый фланг. Был уже почти полдень, начался дождь, от которого волосы липли к голове, а вуаль к лицу. Из близлежащих селений все утро шли новые люди, и численность нашего войска достигла почти что четырех тысяч, включая объединенный царский эскорт, показатель военной мощи.

Перед нами, через Вади Дхану, параллельно которой мы шли справа, зеленел край южного оазиса Мариба, отделенный готовыми поглотить его песками пустыни. Мое сердце забилось чаще.

Я и не думала, что когда-нибудь снова увижу эти поля, и уж точно не думала, что, увидев, сочту это благословением. Но теперь моя душа воспарила к небу от вида бурной реки, оттого, что пересохшие русла мечтаний снова вернулись к жизни. Там, в южном оазисе, стоял храм, соединенный со столицей узкой дамбой, пешим мостом через реку.

Когда мы дошли до восточного края небольшого северного оазиса, Ниман внезапно повернулся в своем седле. Вскинув копье, он закричал:

— Саба и Алмаках превыше всего!

Ближайшие к нему воины подхватили клич, и через несколько минут четыре тысячи голосов заглушили и ропот дождя, и рокочущий звук реки.

Но когда мы уже должны были увидеть стены Мариба, поднимающиеся у западного горизонта, сам горизонт закачался, подобно волнам мерцающего воздуха в жару над пыльной дорогой. На миг мне показалось, что на меня все еще действует настойка Азма — те несколько капель, которые я удержала в себе. А затем я увидела.

Ряды северян. Ряды за рядами ждущих нас воинов.

Набат дал сигнал к остановке. Короткий зов рога пронес его приказ по нашим рядам.

Макар склонился ко мне и тихо сказал:

— Пусть твой жрец заберет тебя через дамбу в храм. Сейчас же.

А затем добавил Яфушу:

— Охраняй ее.

Я остановила Яфуша жестом.

— Нет.

Макар вновь нетерпеливо подался ко мне:

— Ты не можешь дожидаться итога здесь. Не в таком многолюдном бою!

— Я не стану сбегать за стены, пока другие за меня бьются!

— Уезжай сейчас, пока еще есть время, — зашипел он.

— И что — ждать какого-то доклада? Гонца, который скажет мне, царица я или нет?

— Все это окажется бесполезно, если тебя убьют! Я сам приду за тобой, когда битва закончится. И ты с победой войдешь в город. Но до тех пор ты хотя бы будешь под защитой святилища.

Ему не нужно было завершать предложение, чтобы я услышала недосказанное: если мы проиграем.

— И что я буду делать в святилище? Буду жить там до конца своих дней, стану жрицей и никогда больше не ступлю за его стены? — Я покачала головой. — Я не оставлю мой мар- каб. И не оставлю тебя.

— Забудь обо мне! Я сейчас не должен иметь для тебя значения! Ради самой Сабы…

Но что-то — давно сокрытое и слишком давно забытое, начало подниматься во мне. Праведное, яростное негодование. Отказ вновь отречься, по причине вины или страха, от имени и прав, данных мне при рождении… отказ снова прятаться и скрываться. Каждая мысль о позоре, каждый смертный ужас моего прошлого в тот миг отвалились от меня, как старая раковина.

— А ты не думал, что я знала об опасности, когда согласилась вернуться? Что меня могли убить в тот самый миг, когда моя нога ступила на этот берег, и в любой миг после этого?

— Я дочь своей матери, и я не буду прятаться! — Мой голос становился все громче, по мере того как я продолжала. Я сдернула вуаль. — Я дочь царя и помазанница Алмакаха!

Затем я обернулась, ведомая тем же порывом, и закричала людям, что окружали меня:

— Я внучка великого Агабоса, объединителя Сабы! Чей, по-вашему, этот маркаб? Он принадлежал моему деду. Теперь он мой. Теперь он наш!

Крики раздались сзади, мечи поднялись в воздух. Впереди Кхалкхариб и другие оборачивались, чтобы взглянуть на происходящее. Не важно было, что это не потерянный маркаб моего деда. Теперь он стал им. Я встала в седле.

— Разве могут люди победить избранников богов? Мы дети Алмакаха, которым обещано процветание в невиданной ранее мере! Саба! И Алмаках! Превыше всего!

Крики переросли в рев.

Макар рядом со мной помрачнел. Его губы шевелились, но я не расслышала шепота, определив слова, сорвавшиеся с его губ, лишь внутренним чутьем.

Кто ты?

Запел рог. Ряды северян начали наступать, преодолев уже половину расстояния между нами. Впереди Набат внимательно всматривался в них, что-то себе бормоча. Кхалкхариб, ехавший рядом с ним, подался вперед в седле, а затем что-то быстро сказал Набату.

Набат закричал нам сквозь шум:

— Их слишком мало! У нас преимущество!

— У нас все преимущества, — с мрачной улыбкой добавил Ниман. — Саба и Алмаках!

В мгновение ока, прежде чем наши люди рванулись вперед, поле для меня внезапно исчезло. Остался только Макар, глядящий на меня с тем же непроницаемым выражением лица человека, который знает и одновременно с этим не узнает другого.

А затем воины бросились вперед, унося с собой всех и вся, как муссонный дождь, бурной рекой катящийся с горных ущелий.

Мы устремились через северный оазис. Тысяча воинов на верблюдах словно текла мимо меня. Три тысячи пеших хлынули следом — представители племен, цивилизованных городом и поселениями, в мгновение ока вернулись к своим яростным корням, в них проснулись кочевники, как в домашнем животном просыпается дикий зверь при первом же запахе крови.

Возможно, во мне говорило остаточное влияние дурмана, но, хоть я и знала, что никогда в жизни не ездила верхом с такой скоростью — а мне было далеко до всадников, мчащихся мимо с красотой и яростью диких племен, цвета их одежд и масти верблюдов словно тянулись за ними мозаичным шлейфом, — на миг мне показалось, что я парю и что верблюдица подо мной движется мягкой волной, а не рваным шагом, к которому я привыкала неделями…

Яфуш приблизился вплотную ко мне, выхватил у меня поводья, Макар с другой стороны обнажил меч. Я, в доспехе из ткани и шелка, была вооружена лишь своим кинжалом.

Впереди первые ряды северян, казалось, поддались с одной стороны, рассыпались. Резкий двойной сигнал рога, и мои лучники, приподнявшись в седлах, осыпали их ливнем стрел.

Далеко перед нами люди выпадали из построения, как зубы из старческой челюсти.

Но вот они развернулись, первая линия не столько сломалась, сколько скользнула, как осыпь с холма, к нашему левому флангу. Набат кричал на Кхалкхариба, который словно не слышал его, и среди наших людей порывом ветра пронеслось замешательство.

Я замедлялась, и потеря скорости казалась мне болезненной, а передо мной те же люди, что нянчились со своими верблюдами у костров, словно те были их любимыми ручными зверушками, теперь кричали их имена, как боевые кличи.

Что-то было не так. Я оглянулась на огромную прореху; в наших рядах — не разделение пехоты и всадников, а разрыв между правым флангом и центром. Был долгий момент непонимания… а затем внезапный звон мечей и блеск железа там, где его не должно было быть.

Макар закричал что-то сквозь грохот.

Я крепко зажмурила глаза и снова открыла, отчаянно желая прояснить зрение. Я смотрела и видела, как правый фланг проваливается сам в себя, поддаваясь людям Катабана. Что же произошло?

А затем я поняла.

Люди Амана предали нас.

Всадники перед нами разворачивались влево, к атакующим северянам. Еще несколько минут, и мы будем окружены.

— Царевна! — Голос Яфуша, который молчал порой по нескольку дней подряд, заставил меня вздрогнуть. Я никогда еще не слышала, как он повышает тон, как звучит его тревога. Яфуш схватил меня, и я поняла, что он собирается унести меня с поля боя, прежде чем северяне достигнут дамбы, сделав мой побег невозможным. Я дернула поводья, но слишком поздно. Огромный нубиец уже схватил меня за тунику, не отпустив, даже когда верблюдица ринулась вперед. Меня рвануло, вскинуло в воздух и крепко ударило о бок его верблюда. Мы двинулись назад, когда Макар резко обернулся к нам. Взглянув на меня в последний раз, он забрал вправо с воинами своего отца.

Яфуш перекинул меня через шею своего верблюда и пригнулся, закрывая собой от ответного ливня вражеских стрел. Вокруг нас падали воины, стрелы попадали им в грудь, в бедра, в горло.

Я выгнула шею, чтобы увидеть растущую прореху в наших рядах, и в это время Набат с воинами из Сабы врубился в наступающих северян, а люди Катабана поддались под напором предательского племени Амана.

Я впитывала происходящее, краем сознания понимая, что не могу дышать, что меня мотает из стороны в сторону от каждого рывка бегущего галопом верблюда.

Яфуш уносил нас с поля в сторону узкой дамбы, а отряд северян устремился наперехват.

Макар. Где Макар? В разрыве рядов я видела упавших воинов, видела верблюдов, которые нюхали своих неподвижных хозяев или бились на земле среди раненых.

Вон там — фигура Азма в жреческом одеянии, он хватается за ногу.

А затем я увидела еще кое-что. Бесцельно бредущего с опущенной головой белого верблюда, несущего маркаб.

Яростным усилием, от которого платье слетело с плеч, я вырвалась из рук Яфуша. На этот раз без ощущения полета — земля накренилась и выбила весь воздух из моего тела. Я закопошилась в грязи, отчаянно пытаясь втянуть хоть глоток воздуха в отказавшиеся расширяться легкие. Боль раскаленным железом впилась мне в ребра. На миг мне даже почудилось, что в меня попала стрела.

Откуда-то донесся крик: «Саба и Алмаках!»

В моих глазах стоял дождь, звезды, которых на небе не было, и сумерки, которых вокруг не существовало.

Я заметила, что Яфуша окружили северяне, услышала слабый звон мечей, потому что мир для меня внезапно начал терять все звуки. Мне подумалось: я умру. Но лучше уж здесь, вот так, чем перед двором Хагарлат. Грязь холодила мне щеку.

Но на поле оставался Макар. И Азм. И Яфуш. И тысячи людей, готовых расстаться с жизнью согласно сделке, заключенной мною с самим Алмакахом.

Вставай.

Вздох, когда он мне наконец удался, обжег отказавшие легкие изнутри, словно огненной плетью.

Грохот и хаос битвы вернулись в мои уши.

Я перекатилась на бок, боль прошила мои руки, заставила сердце заколотиться в ушах. Оттолкнувшись от земли, невероятно тяжелая и совершенно невесомая одновременно; я поднялась, и поле словно закружилось под моими ногами.

Я видела оазис, тела, разбросанные, словно кровавые руны.

Над нами возвышалось лишь одно: золоченый ковчег на вершине белого проблеска, поводья, волочащиеся по грязи. Я споткнулась… и побежала, медленно, как в кошмаре, к брошенному маркабу.

Попыталась схватить уздечку, промахнулась, оскалившийся верблюд шарахнулся прочь, и я нырнула за поводьями. Налегая всем весом на поводья, я заставила верблюда повернуть голову и пригнуть шею. Целая вечность ушла на то, чтобы перебросить ногу через его шею— сесть верхом, расседлать его я не могла, — а затем я вознеслась наверх. Схватилась за раму из акации, забралась в ковчег, намотав поводья на запястье.

— Дочь Алмакаха! — Это был один из соплеменников. Ножен при нем я не видела, заметила лишь, что он явно ранен, однако протягивает мне палку, которой погонял своего верблюда.

Я схватила ее и, хлестнув по акациевой коробке, послала верблюда в галоп.

Хаос. Я добралась до разбитого фланга, сердце бешено колотилось в груди. Я кричала, звала Макара и, не найдя его, начала призывать всех известных богов. Ответом был сплоченный крик — передо мной, ожившим боевым хором.

Алмаках!

Я не видела, как покачнулись ряды северян. Едва слышала призывы рогов своих соплеменников. Собрав все силы, я поднялась на ноги в маркабе.

Лишь одно — лишь единственное лицо — имело для меня значение.

Но только в последний миг мне удалось заметить Макара, увидеть его спутанные волосы, липнущие к залитому кровью лицу. Он рухнул на землю в тот самый момент, когда племя Амана попятилось.

Потом говорили, что я призывала мощь Алмакаха, сидя в колыбели из золотых полумесяцев маркаба, словно царица на троне.

Что я сорвала свое платье, как боевые девственницы прошлого, что криком вернула силы своим бойцам, и северные народы пали от их мечей.

На самом же деле я просто упала с верблюда, и меня подобрал Яфупп. И после того, как меня привезли в город и объявили царицей, сломанные ребра продержали меня в постели несколько недель. Я не желала просыпаться.

Мой возлюбленный был мертв. Корона стала моей.

Хагарлат, моего сводного брата Даммара и их влиятельных придворных задушили по приказу Вахабила, моего нового главного министра. Я позволила Ниману и нашим сородичам рейд мести на Нашшан, Амана прочих союзников прежней власти. Они окружили колодцы племен, потребовав тысячи верблюдов и столько же рабов, чтобы продать не ближе Дамаска с первыми торговыми караванами.

Мои сородичи вернулись с триумфом, но я не ощущала радости победы. Я обрела царствование, отравленное сожалением.

Мои дни проходили в медленном плаванье между бодрствованием и милосердным сном после лекарственных настоек. В те часы я часто говорила с Макаром, пока он не превращался в жертвенного козленка и кровь его не оказывалась в золотой чаше.

Наконец я проснулась и швырнула флакон с настойкой на мраморный пол.

Когда Азм объявил церемонию принесения в жертву пяти сотен быков и трех сотен козлят во время храмового празднества, я отправила вместо себя юную девственницу, повелев ей смотреть в кровавый котел. Азм был растерян и не понимал, отчего я отказалась снова провидеть будущее, а я так и не открыла ему правды: в тот день на поляне я попросила благовоний, поскольку боялась потерять сознание.

А глядя в кровь, я не увидела в ней ничего.

Глава пятая

Мариб, жемчужина Сабы, стоял на перекрестке дорог мира. Пути ее караванов тянулись от горных высот южного Хадрамаута к северу от Дамаска, ее морские пути пролегали от Офира до восточного Инда. Любой, кто имел дело с торговлей пряностями, рабами, золотом, слоновой костью, благовониями, тканями, украшениями или экзотическими животными, имел дело с дорогами и портами Сабы. Что означало: любой имел дело со мной.

В первые месяцы своего царствования я отправила колонистов из Сабы на север, в великую долину Джауф, где позволила им выбирать поля предавших меня племен Нашшана и Амана. В ответ они стали моими работниками, возводя в оазисах новые крепости и храмы. Торговый путь — жизненно важная артерия объединенного царства Сабы — был в безопасности.

Я приняла на службу людей тех племен, что бились за меня на равнине, людей из родственных им племен и нескольких Пустынных Волков. Я призвала глав самых влиятельных кланов окрестных племен присоединиться к ритуальному празднеству в храмовом комплексе — и заключить пакты об объединении с нами в обмен на наше покровительство.

Дожди были обильны, на полях зеленели сорго и просо. На краю пустыни тамариск и мимозы расцвели пышным розовым цветом, пески омыл синий гелиотроп.

Я наняла целый корпус инженеров, чтобы чинить каналы и избавляться от извечного налета ила. Я советовалась с Вахабилом по поводу назначения новых министров и вице-министров торговли и казначейства, советников в колонию Пунта за узким морем.

Я посвятила храму бронзовую фигуру Макара и установила ее напротив статуй матери и отца — проследив, чтобы статуи Хагарлат и моего сводного брата ритуально очистили от проклятий и убрали. Но, в отличие от статуи отца, который посвятил немало усилий культу Алмакаха, о чем свидетельствовали надписи на бронзе, и матери, славившей богов своей невероятной красотой, Макар был украшен лишь одним словом — «сердце», как напоминание о том, что Алмаках отнял у меня.

Я не позволяла себе думать о Макаре в течение дня. Но по ночам Шара, подруга моего детства, держала меня за плечи, а слезы лились из моих глаз, как дождевая вода с северной дамбы. Я прижимала к груди алебастровую вазу с его прахом. Прах нужно было выпить с вином, чтобы утишить горе и боль, но я не могла заставить себя это сделать, а вино в любом кубке слишком сильно напоминало мне кровь жертвы.

И ничуть не помогало то, что постаревшие глаза Макара смотрели на меня из-за тонких век его отца, Салбана, всякий раз, когда собирался совет. Я едва осмеливалась встречаться с ним взглядом, когда он говорил. Еще хуже стало, когда мои советники начали обсуждать выгоды последнего предложения брака и подняли вопрос о наследнике.

— Я едва воссела на этот трон, — сказала я им однажды. — Неужто вы так спешите избавить меня от него, что уже готовитесь к моей смерти?

— Ни в коем случае, моя повелительница. — Толстый Абамариз Авсана склонил голову. — Да продлится твое царствование сотню лет.

— И все же, — тихо сказав Салбан, изумив меня. До сих пор он милосердно хранил молчание по поводу главной темы дня. — Вы уже однажды рассматривали союз с другим кланом. Отчего не подумать об этом снова?

Мои пальцы заледенели.

О своем прежнем намеренье стать женой Макара я не говорила ни с кем, кроме него самого.

— Полагаю… вы имеете в виду мою краткую помолвку в те времена, когда я была еще ребенком, — осторожно начала я. Называть имя Садика я не хотела.

Он склонил голову — но слишком поздно. Вопрос, решенный в ночь накануне смерти Макара, вновь ожил в моем сердце.

— Алмаках возвел меня на этот трон, а я назначила вас своими советниками, — сказала я, многозначительно обводя взглядом собравшихся мужчин. — Алмаках откроет и будущее. А пока что у нас есть куда более срочные и важные вопросы.

В то лето, как только соки потекли в деревьях на склонах гор и сборщики благовоний отправились делать надрезы на тонкой коре, я приняла юных женщин из благородных семейств Сабы и Авсана, чтобы они прислуживали в моих покоях, и мужчин, чтобы смотрели за конюшнями, жрецов и жриц всего пантеона богов, чтобы те служили в моем дворце.

Я делала все, что нужно, едва осознавая, который час на дворе, и отсчитывая месяцы лишь по убыванию и возрастанию луны, глядя на нее бессонными ночами в окно комнаты.

В ту осень, когда слезы белой смолы были собраны с благовонных деревьев и дожди возвратились снова, горе наконец прекратило свои еженощные визиты. Вместо него остались обязанности. Я редко спала, а когда засыпала, мне снились лишь поле боя и жертвенный козленок на поляне. Порой мне казалось, что, просыпаясь, я слышу, как плачут души погибших в завывании ветра, попавшего в каменные пасти львов под дворцовыми карнизами. Вся в поту, я шла к своему столику и сидела над прошениями и жалобами, поданными на мое рассмотрение, и храмовыми десятинами, собранными для общественных работ.

— Моя царица, — говорила Шара, поднимаясь над шелковыми подушками кровати, на которой спала рядом со мной. — Почему бы вам не отдохнуть? Те записи ничуть не изменятся до завтра.

— Скоро, — отвечала я ей каждую ночь.

Чего я не могла ей сказать, так что того, что не осмеливаюсь отдохнуть. Что царствование, свинцовым плащом давящее мне на плечи, досталось мне очень большой ценой и я должна мудро распорядиться властью, которую так ненавидела. Хуже того, слова Салбана вызвали к жизни колючий вопрос о намереньях Макара, давно забытый и похороненный, как мне казалось. Тысячу раз я почти решала послать за его отцом и потребовать ответа на вопросы, задать которые мне запрещала гордость. Это была загадка без ответа: никакое подтверждение его двуличия не могло поколебать моей уверенности в его любви, и никакое отрицание не подарило бы мира моему сердцу.

И ни то ни другое не обладало властью вернуть его мне.

Лишь одно я знала наверняка: я стала царицей. И я не представляла, что еще делать, кроме как работать дни напролет или сойти с ума.

— Моя царица, — сказал Вахабил однажды ранним вечером, когда я встретилась со своим тайным советом. Я изумленно вскинулась и лишь затем поняла, что задремала, сидя в своем кресле.

— Простите, — сказала я. — Прошу продолжать.

— Мы несколько часов утомляли ваше внимание. Возможно, стоит сделать перерыв, — сказал он, кивая на сидевшего в углу писца. Справа и слева от меня советники начали подниматься.

— Нет, — резко ответила я. И затем: — Советник Абйада недавно женился. Давайте закончим с нашими делами и отпустим его к молодой жене, куда, без сомнения, давно устремлены его мысли.

Тихий смех за столом.

— Ах, — сказал Абйада, покачав седеющей головой. — Это правда. И все же я уже не молод, а она страстно желает зачать дитя. Прошу вас, задержите меня, чтобы я успел собраться с остатками сил.

Я улыбнулась, но сказала:

— Мы продолжим.

Сидящие чуть дальше Ниман и Кхалкхариб обменялись взглядами. Ята изучал свои сложенные руки.

— Итак? — спросила я.

Вахабил медленно поднялся со своего места в дальнем конце стола, обошел его и склонился ко мне, заслонив от меня остальных.

— Царица, — тихо сказал он, опустив унизанную кольцами руку на полированную гладь стола. — Вы вымотали себя.

— Чепуха, — ответила я. — У меня всего лишь нет тех преимуществ, которые дает вам и Яте столь излюбленный вами хороший кат.

Вежливые смешки остальных. Но Вахабил выпрямился и покачал головой.

— Мы волнуемся за ваше величество. Вы себя изматываете. Слуги говорят, что вы подолгу не спите, отказываетесь почти от всей приносимой для вас пищи…

— Советник, мне прислуживают женщины. И я не сомневаюсь, что ваши матери и жены точно так же говорят про вас самих. Их не интересует разделение земель и состояние дамбы или южных каналов, им неинтересен обмен немалого количества мирры на египетских лошадей…

— И все же это очевидно даже нам. Царица, если какая-то тягость заставляет вас отказаться от пищи и сна, молю вас, позвольте послать за врачом.

Все сидевшие за столом смолкли, и я буквально ощутила на себе тяжесть их взглядов.

Ниман, мой кузен. Абйада. Кхалкхариб и Ята. Набат, капитан моей охраны. Абамар. Терпеливость и нетерпение, как кусочки сложной мозаики.

— Заверяю вас, я здорова, — ответила я. — Впрочем, наверное, стоит пока закончить.

— Вы объединительница Сабы. Вы крайне драгоценны для царства, в особенности с тем, что у вас нет наследника. Вам нужно следить за своим благополучием. Если не для себя самой…

Я грохнула ладонями по столу и встала.

— Чего вы от меня хотите? Чего еще я не отдала вам и Сабе из того, что у меня было? В чем и когда я подвела вас, чем заслужила подобные порицания? Мой долг! Моя поддержка! Мириады жизней! Чего еще вы хотите?

— Царица, — сказал Вахабил, — возможно, замужество сможет слегка облегчить ваше бремя. А безопасность, которую даст наследник…

— Я не буду говорить о замужестве! — отрезала я, сметая на пол стопку пергаментов вместе с моим золотым кубком.

Я дрожала от ярости, которой не понимала, а ярость питалась из источника, который я считала давно уже пересохшим.

— Вы призвали меня, потому что не желали видеть на троне пешку Нашшана. — Я поочередно смотрела в глаза всем присутствующим. — Не смейте думать, что сделаете кого-то из своих ставленников царем, используя меня. Я царица, и, клянусь Алмакахом, я буду править!

В последний раз оглядев присутствующих, я оттолкнула свое кресло назад.

— Наша встреча закончена.

В ту ночь Азм явился проведать меня в моих личных покоях — тех самых, что когда-то принадлежали моему царственному отцу.

— Тебя прислал Вахабил, — устало сказала я.

Мелкий дождь за стенами дворца превращался в постоянное гудение. По одному только глухому реву львов-водостоков, стихшему до урчания, я понимала, что сезон дождей близится к своему завершению.

— Никто из смертных не может никуда прислать верховного жреца Алмакаха, — ответил он. — Он попросил меня прийти.

Я отвернулась.

— Ты тоже собрался меня отчитывать?

В Пунте у меня вошло в привычку посещать и наблюдать еженощные жертвоприношения с молитвой о том, чтобы Ал- маках вернулся на небо. Но в местный храм за узкой дамбой я не входила с момента того самого ритуального празднества, состоявшегося несколько месяцев назад.

— За что же мне тебя отчитывать? Дочь. Алмакаха вольна поступать, как считает нужным.

Я тихонько рассмеялась.

— Ты в это не веришь?

Я не знала, как сказать ему, что жизнь царицы была смертным приговором одиночества. Что каждый миг я ощущаю, как ширится пропасть между самыми близкими мне людьми и закрытостью моего совета, как остаются со мной лишь мысли, которыми я не могу, не смею делиться.

И не хотела говорить, что никогда в жизни я не чувствовала себя настолько рабыней, настолько покинутой всеми богами.

Поэтому я ничего не сказала.

— Возможно, ей стоит помнить, кто она такая.

Я размышляла об Азме, пока тот устраивался на низком диване напротив меня. Он так и не надел серебряного клобука и дорогой мантии, как все остальные жрецы, и простая роба придавала его позиции весомость, недоступную никакой другой роскоши. Он и прежде казался мне лишенным возраста, почти бессмертным, за исключением ранения в ногу, полученного на поле боя в тот день, и хромоты, которая осталась с тех пор навсегда. В слабом свете лампы, стоявшей на золотом столике между нами — столике моей матери, который я забрала из покоев Хагарлат, — я ясно видела глубокий восточный оттенок его кожи. То был цвет кожи Пунта и моих родственников оттуда, лишь на малую тень темнее моей собственной.

— Она царица, — сказала я наконец, протянув руку за кубком с вином.

— И ее любит ее народ.

— Они любят меня за то, что я могу для них сделать, — ответила я. — Потому что хотят земель, торговых ставок и споров, решенных в их пользу.

Я взглянула на Азма, и он ответил согласным пожатием плеч.

— А потому мне иногда кажется, что точно так же боги говорят о нас, когда мы добавляем просьбы к своим молитвам. Бесплодная женщина молит о детях, больной — о здоровье, земледелец — о дожде, а купец — о хорошей погоде и безопасности.

— Царица, милость богов к которой была очевидна ей.

Я помолчала, прежде чем сказать:

— Я не знала, что милость богов дается настолько большой ценой.

Жрец ответил почти что шепотом:

— У всего и всегда есть цена. Разве ты сама не приберегаешь лучшие дары для тех, кто доказал тебе свою верность самым нелегким из способов? Для тех, кто отправил своих людей возвести тебя на трон, хоть те и могли умереть… тех, кто по твоему приказу строит твои крепости и предлагает путь через свои земли на лучших условиях их оазисов?

— Если то, что ты говоришь, верно, то наше почитание богов не что иное, как торговые сделки. Все те, кто приходит в мой зал, делают это в надежде на получение выгоды. Так же и мы предлагаем богам служение в надежде на то, что получим от них желаемое. Неудивительно, что боги хмурятся в ответ на наши попытки контролировать их своим благочестием. Неудивительно, что боги бьют нас, когда мы меньше всего того ожидаем, бьют, чтобы доказать нам: мы над ними не властны, — горько сказала я.

— Ты действительно считаешь богов столь мелочными?

— Это единственное объяснение, которое имеет смысл, — сказала я. — Что они действуют так, потому что мы никогда не даем им того, чего они действительно хотят.

— И чего же?

Я пожала плечами.

— Мы ведь не спрашиваем о сердечных чаяниях богов, не спрашиваем, хотят ли они быть услышанными. Мы проливаем кровь во имя богов, которых делаем грозными. Но мы не пытаемся их понять. Мы не предлагаем любовь. Не искренне. Теперь я отчасти понимаю это, — продолжила я, бесстрастно глядя на алебастровую курильницу на столе, от которой поднимались тонкие струйки благовонного дыма, исчезая на глазах, растворяясь в воздухе.

— И я считаю, что боги невероятно одиноки, — тихо закончила я. — Или, возможно, будучи богами, они не желают быть познанными, а мое заключение продиктовано лишь человеческой логикой.

Дождь снаружи прекратился. Я посмотрела на жреца и заметила, что он изучает меня со странным изумлением.

— И как же тебе пришли подобные мысли, что ты решила прочесть волю богов?

Я моргнула.

— Я всегда о них думаю! Эти мысли не покидают меня день и ночь! Но ты наверняка думал о том же и можешь что-то мне сказать. Так говори! Скажи мне, как боги изба вились от желания быть познанными, как решили принимать вместо этого наши подношения — как мне прожить хоть час, не крича им всем сердцем: почему? Почему Алмаках отнял у меня Макара? Почему, ведь никто другой не поймет меня лучше, чем он?

Моя привязанность к Макару не была тайной для жреца, но я ужаснулась, услышав эхо собственных слов, впервые произнесенных вслух.

— Я знаю, что ты ответишь мне: что если я так считаю, то, значит, я способна любить Алмакаха, только когда он дает мне то, чего я хочу. И это правда. И это не любовь… Я виновна так же, как любой, оплакивающий недостаток того, чего я сама не в силах ему дать!

Азм ничего не сказал, и мое сердце громко стучало в полной тишине.

— Это правда? — спросила я.

Он слабо качнул головой.

— Боги непостижимы. Мы лишь посредники, наша задача состоит в предсказании и объявлении капризов Алмакаха…

— Да, со статуями, пирами и кровью на алтаре. Да, да, я знаю, — сказала я, отставляя вино, к которому так и не притронулась. — Но почему? Что они хотят получить от всех этих наших стараний? Или же их высокомерие требует лишь святого обожания? Или дело в страхе того, что, если мы не будем петь и восхвалять, не будем строить для них бесчисленное количество храмов, они перестанут существовать? Какова бы ни была причина, мне теперь не избавиться от мысли: они могут отнимать у нас то, что мы любим, чтобы мы вынуждены были искать их, стремиться к ним, пытаясь найти смысл в нашем существовании. Почему? Почему? Я днем и ночью задаюсь этим вопросом!

Он взглянул на меня тогда так, как смотрят обычно на оракулов: со странной смесью замешательства и почтения на лице. И хотя нас разделяло всего лишь расстояние двух вытянутых рук, я ощутила, что он отдаляется от меня как будто на лигу.

— Впервые в жизни, — ответил он очень тихо, — я завидую твоей власти, которую ты несешь, как тяжкое бремя, поскольку она помогла тебе понять мысли богов лучше, чем может понять их любой из нас.

И это было хуже всего. К кому мне обращаться с вопросами, если не к нему?

— Разве ты не понял? Я ничего не знаю! Я задаю вопросы и слышу в ответ тишину. Я вижу лишь, что Алмаках покинул меня. Меня, которая строит храмы во имя его. Что я сделала, чем оскорбила его, в чем провинилась, за что он отнял у меня Макара?

Или — что сделал Макар? Он предал меня, и Алмаках убил его за двуличие? Но я видела его последний взгляд. Он бросился в гущу боя. Зачем? Во имя искупления? Ради любви?

А самое худшее заключалось в том, что ни один оракул, никакая жертвенная печень, никакая звезда или восходящее созвездие не могли рассказать мне правду. И сидящий передо мной жрец понимал замыслы Алмакаха ничуть не лучше, чем я.

— Есть история, которую я рассказывала себе после того, как прекратила почитать Шаме, — сказала я, вытирая слезы со щек. — О том, что все живущее может угаснуть поджаром того же солнца, которое даровало ему жизнь. Но луна восходит в прохладе ночи, чтобы присматривать за влюбленными и спящими, чтобы дарить жизнь семени, дремлющему в земле до поры. Теперь я знаю, что во тьме семена гниют, а луна светит, не различая крестьянина и царицу. Как и солнце. И оттого никто из нас не избран и не обласкан, боги действуют лишь согласно собственной воле, а мы потом лишь приписываем собственное объяснение их поступкам. Либо так… либо же богов не существует вовсе.

Жрец молчал.

— Разве ты не обвинишь меня в кощунстве и ереси? Я говорю подобное собственному жрецу! Ты, кто даже не стал отчитывать меня за проступки. Неужели не обвинишь меня и не проклянешь?

— Я не стану поучать тебя банальностям, — ответил он наконец очень тихо. — Ты Дочь Алмакаха. На тебе его милость. И если он не станет говорить с тобой, с кем он заговорит?

Вскоре он оставил меня, явно встревоженный, и я не могла не думать о том, что каким-то образом заразила его своим смятением. Не знала, хорошо ли будет, если жрец начнет искать ответы на наши общие вопросы… или такие ответы непознаваемы и я лишь зря заронила смуту в его сердце, лишив спокойствия?

В ту ночь я ждала, что вопросы, все до единого, так еретически озвученные мной жрецу, опять придут, чтоб мучить меня до рассвета. Вместо этого я впервые за долгие месяцы сумела проспать всю ночь. Словно, проговорив их вслух, я на время избавилась от их яда, остались одни лишь шипы.

Глава шестая

Вахабил, возможно, в качестве примирительного жеста, предложил провести царский пир для моих главных торговцев. Была уже осень, и вскоре на север должны были устремиться караваны с грузом знаменитых благовоний Сабы, тканей, пряностей и драгоценных камней, что импортировались из Офира на запад и из Хидуша на восток.

Я предоставила казну и прислужников в полное его распоряжение на время пира. Но когда описала Вахабилу свое видение происходящего, его глаза расширились.

— Царица, но стоимость одного только пира будет…

— Это не пир, — сказала я, отзывая его в сторону. — Это сообщение… то, которое должно донестись до самых дальних уголков мира.

Ливийцы много лет наращивали военный потенциал, чтобы сравниться с Египтом. Цари Ассирии и Вавилонии — которой правил теперь истинный вавилонец после прежнего царя-эламита — пятнадцать лет устанавливали свои права. Царь Финикии еще дольше торговал кедром и ремеслами в обмен на зерно и масло. Если все прочитанные мною описания царствований и научили меня чему-то, то только следующему: нет ничего привлекательнее альянса и торговли с правителем, чья репутация известна и поддержана долгими годами на троне — и нет ничего со мнительнее недавно пришедшего к власти.

В особенности когда к власти пришла женщина.

Было крайне важно встретиться с купцами, чьи имена я ранее только слышала или читала в записях. Теми, кто нес имя Сабы в мир. Я соберу их во дворе, устрою для них пир с мясом и жиром, прежде чем они отправятся в путешествие.

Но на самом деле, и Вахабил это понял, я собиралась начать искусное наступление — и покорить их не мечами и секирами, а роскошью. Покорять не на поле боя, а из дворца.

В тот день на поляне я необдуманно дала обещание во имя Алмакаха и теперь собиралась воплотить в жизнь то пророчество кровавой миски — с божьей помощью или без нее. Сабейские благовония будут воскурять в храмах тысяч безымянных богов, миррой будут умащивать тела египетских бессмертных мертвых, взамен посылая нам ткани, вино, железо и лошадей.

Но я преумножу богатства Сабы и новыми способами.

Я буду отправлять лучшие наши товары за моря из воды и моря из песка и буду получать взамен не только богатства народов, но и ученых, ремесленников из далеких земель, чтобы те познакомились со сказочным царством Сабы.

И придет день, когда поэты и астрономы украсят мой двор столь же ярко, как украшают его серебро и золото. Мы будем обмениваться знаниями с земледельцами знаменитых полей Египта, с математиками Вавилонии, каменщиками Финикии, ткачами Хидуша. Объединение было отличительным знаком моего деда, почитание Алмакаха было делом жизни моего отца. Знания и учения станут моими отличиями.

— Ты должна сделать меня красивой, — сказала я Шаре в тот вечер. Она рассмеялась, и я поразилась ломкому звуку — я не слышала ее смеха ни разу со дня моего возвращения. Годы моего отсутствия не были к ней добры, они превратили мою подругу в суровое и отрешенное создание. Тонкие морщины паутинками растеклись от глаз, как каналы на пересохшей за зиму земле. Узкие руки, когда им нечем было заняться, метались и трепетали, как вспугнутые птички. Я не спрашивала ее о том, что случилось с ней после смерти матери, что ей пришлось пережить, да Шара и не стремилась рассказывать, кратко обмолвившись, что недолго была наложницей кого-то из прежних придворных. Я не сомневалась в том, что Хагарлат приложила к этому руку — истории о ее жестокости были бесконечны. Дважды благодарные молитвы Шары проникали в мои сны в те первые кошмарные недели после моего возвращения. Когда я пришла в себя, я предложила ей любую жизнь по ее выбору, и Шара решила остаться со мной.

— А может, заодно и солнце сделать ярче?

Она склонилась над моим ларцом с драгоценностями, выбирая браслеты, серьги и кольца до тех пор, пока руки ее не засияли от граней камней.

— Я не пушу тебя на пир в простых одеждах, которые ты так любишь. Я помню иную Шару. Нет, ты наденешь платье из моего гардероба, и я подберу тебе сандалии и украшения. Даже низшие рабы Сабы будут одеты в тончайшие ткани, показываясь на глаза эмиссарам и торговцам. А ты будешь выглядеть не хуже царицы любой из соседних стран. Рассказы о тебе они донесут до дворцов своих королей!

Краски схлынули с ее лица, и Шара уронила несколько украшений, не удержав их задрожавшими руками. Я бросилась к ней, обняла за плечи. Она дрожала.

— Шара, что случилось?

Она подняла на меня застывший взгляд.

— Пообещай мне одно, — сказала она. — Как моя молочная сестра, если не как моя царица.

Я моргнула.

— Все, что захочешь.

— Не отдавай меня прочь.

— Не отдавать тебя?

Впервые я едва не потребовала рассказать мне, что сотворила с ней Хагарлат. Какому мужчин она отдала мою подругу, что тот с ней делал — и где он сейчас, чтобы я могла отплатить ему за то, что сейчас у подруги подобный пустой взгляд.

Но вместо этого я взяла из ее рук украшения и отложила в сторону. Разняла ее сцепленные ладони и крепко сжала.

— Я никому тебя не отдам. Клянусь. Ты все, что осталось у меня в этом мире. — Я поцеловала ее и крепко прижала к себе. И когда моя ладонь погладила ее волосы, по сердцу скользнуло нечто яростное и зазубренное, чего я не ощущала даже с Макаром. С самой ночи моего возвращения мне хотелось подарить Шаре комфорт и безопасность. Но в ту ночь я увидела в ней женщину, которую использовали и отбросили в сторону. Вдову. Сироту. Измученного артритом старика. Она была земледельцем, который возделывал свое поле под обжигающим солнцем. Она была женщиной, умершей в родах. Жрецом, что смотрел в небо, пытаясь увидеть в нем знак от бесстрастного бога.

Я не могла охладить солнце или сделать землю более податливой. Я не могла отвратить смерть или заставить богов говорить.

Но я была ее царицей и могла защитить ее. Нет… я могла куда больше.

Зерно, упавшее в мое сердце, пустило корни: я прославлю Сабу се науками — не только потому, что это мое наследие как царицы, но потому, что таким образом я смогу возвысить самых беззащитных ее людей. И однажды подобные Шаре женщины будут чувствовать только гордость, оказавшись в компании любого иностранного посла, и будут ощущать свое превосходство оттого, что родились в стране, где мудрость равна богатству.

Я отпустила ее, пораженная этой мыслью. И Шара теперь выглядела по-другому, не стала протестовать, когда я набросила расшитую мантию поверх ее платья, надела аметистовые браслеты ей на руку и унизала пальцы яшмовыми кольцами.

— Ты тоже все, что у меня осталось, — сказала она, и я подумала, что Шара выглядит как царица.

В ту ночь, когда передо мной открылись двери и музыка флейты и тамбурина коснулась моих ушей, я вошла в зал, битком набитый богатейшими купцами и торговцами Сабы. Все они прибыли сюда произвести впечатление на новую царицу своими успехами в дальних краях и экзотическими товарами. Но я сменила правила игры. И от меня не укрылось то, как вертятся их головы. Их взгляды метались по сторонам, с одного чуда на другое, как стайка птиц, летающих по саду.

Я попыталась представить себе, каким они видят представшее передо мной зрелище: фонари, доставленные из далеких шелковых земель, горели под потолком, словно сотня далеких солнц… Алебастровые светильники в виде крошечных домиков стояли на ступенях возвышения, витражные окошки пропускали свет, попадавший на гигантский серебряный диск за моим троном, и тот сиял оранжевым, как полная луна урожая.

В центре зала стоял длинный низкий стол, инкрустированный ляпис-лазурью и уставленный серебряными графинами с вином, кубками с вкраплениями ценной бирюзы. Жасмин и белые розы увивали огромные колонны зала, превращая их в благоуханные белые облака.

Вдоль дальней стены музыканты всех специальностей сияли золотом, словно боги. Сияло все, от их туник до их кожи. Даже длинные волосы играющего на лире мерцали золотом на свету.

Белые облачка чистейшего фимиама поднимались над большими бронзовыми курильницами, выкованными в форме горного козла и быка. Дымок струился из их ноздрей — идолы Алмакаха дышали жизнью.

Я подняла взгляд к светильникам над головой, собранным в созвездия вечернего неба, в Звездных Сестер, застывших в безбрежной ночи.

Вон там охотник. А вот звезда Пса, чуть больше, чем остальные.

Алебастровый зал стал поистине настоящим чудом.

От меня не укрылись пораженные взгляды придворных, когда я вошла: серебряные серьги стекали с моих ушей настолько тонкой филигранью, что она сияла живым дождем, золотые пластинки спускались от пояса до колен, а подолом моего платья служили две сотни павлиньих перьев.

Я оставила корону-полумесяц, заменив ее настоящим произведением искусства: серебристой головой горного козла, в глазах которого сияли гигантские рубины, а полумесяц на фоне солнечного диска крепился меж грациозных рогов.

Скрытая вуалью Шара вызвала немало полупоклонов от тех, кто не был уверен — не царица ли соседней страны стоит перед ними. Даже женщины, прислуживавшие мне в покоях, были одеты в платья из дорогой окрашенной ткани, на их шеях и запястьях мерцали яшма и египетский фаянс. И ни один придворный никогда не видел евнуха экзотичнее Яфуша, надевшего толстые золотые наручи.

Двадцать охранников в индиговых одеждах, с серебряными полумесяцами Алмакаха на груди, окружали возвышение с троном. Свет играл на подвесках и рукоятях мечей.

Дальше, за залом, сквозь решетку внешнего дворика на нас глядели сотни глаз тех, кто пришел насладиться зрелищем и насытиться — финиками и ягненком, да, но куда более охотно и жадно гости впитывали рассказы, которые отвезут с собой к родным племенам. Со своего возвышения я уже видела, как слуги разгуливают между ними с огромными блюдами хлеба, фиг, пирогов.

А когда поднялась к трону, юная девушка в серебре, со звездчатой диадемой на лбу поднесла мне чашу с вином.

— Мои дорогие гости, — сказала я, и мой голос разнесся по залу, мгновенно затихшему при моем появлении. — Сегодня у нас ночь путешествий. Мы грузим караваны, готовые отправиться в далекие уголки мира. Но наше путешествие будет необычным. Мы дети Алмакаха! Мы происходим не от земли, как народы меньших богов, но рождены от луны и солнца. А потому мы начинаем свой путь с небес на груди Алмакаха и празднуем в высших сферах! — Я подняла кубок в их честь, и музыка заиграла снова.

Слуги налили воду в серебряные миски для омовения рук, и мой управляющий лично проследил за тем, чтобы гости заняли предписанные им места — весь мой совет из двадцати четырех человек в середине стола, ближе других к трону, а министры торговли, в разноцветных тюрбанах, справа и слева от них.

Далее сидели несколько человек в искусно вышитой шерстяной одежде, рукояти их кинжалов были украшены драгоценными кабошонами и россыпями сияющего цитрина. Мои торговцы. И множество купцов, по обе стороны и до самого конца длинного небесно-синего стола.

— Моя царица, — сказал Вахабил, подошедший и остановившийся передо мной, когда я заняла свое место на троне. Я открыла было рот, чтобы поздравить его, но тут заметила, что рядом с ним шагает мужчина в простом саронге и поясе. Серебряная рукоять кинжала над его поясом была очевидно старинной и демонстрировала герб древнего и гордого клана.

— Я представляю вам Тамрина из Габаана. Сына Шахра из Габаана. Вашего главного торговца, отец которого был главным торговцем вашего отца до него.

Мужчина низко поклонился. Когда он выпрямился, я не спеша оценила элегантные линии его усов и бороды, темную сурьму на веках и поразительный цвет кожи, которую я ожидала увидеть сожженной солнцем, как у земледельца, но вместо этого сам ее оттенок оказался ближе к теплой бронзе. Он не носил колец и иных украшений, за исключением широкого золотого браслета на запястье.

— Моя царица, — сказал он. — Прошу, позволь мне повторить то, что мой сородич, советник Илья фа, наверняка уже говорил тебе, и осудить позорные поступки Амана. И восславить твою решимость в борьбе с ними. Да благословит Алмаках твое правление и да прославит он твое имя.

Несколько секунд я оценивала его, не говоря ни слова. Похоже, он был всего на несколько лет старше меня.

— Скажи, как поживает твой отец? — спросила я наконец.

— Он как верблюд, отпущенный на пастбище после долгих лет труда. Толст и доволен, — рассмеялся он.

— Такое могущественное племя, Габаан, — продолжила я, поглаживая голову горного козла, венчавшую подлокотник трона. — И такое… нейтральное.

Мне не нужно было озвучивать очевидное: они не прислали ни единого человека, чтобы поддержать мой марш на Мариб, о чем у нас с Вахабилом был очень долгий разговор.

Тамрин склонил голову:

— Моя царица?

— Искусная политика позволила Габаану завоевать доверие всех племен оазисов. — Я смерила его взглядом. — Но неужели так сложно проявить свою лояльность, когда необходимость в нейтралитете отпала?

— Царица мудра. Я полагаюсь на то, что советник Ильяфа согласует с ней наилучшее из возможных выражений верности Габаана. Что до меня, то я лишь торговец, кочевник среди кочевников.

Он не покраснел и не запнулся во время произнесения витиеватого ответа. Либо он был крайне опытен при дворе, либо просто дурак.

Дураком он мне не казался.

— Что думаешь о нашем пире, Тамрин из Габаана?

Гости в зале коротко переговаривались в промежутках между поеданием сладкого хлеба, скатанного и пропитанного соусом из кардамона и фенхеля.

Они не медлили: есть слишком медленно означало привлечь к столу злокозненных духов.

Он жестом указал на созвездие из фонариков.

— Это чудо. Я буду до конца своих дней вспоминать и рассказывать о нем истории, и меня обвинят в преувеличении. А сейчас, если позволишь, царица, я хотел бы вручить тебе свой подарок.

Юноша протянул ему длинную прямоугольную шкатулку, которую Тамрин преподнес мне на вытянутых руках.

— Это скромный подарок, но он пришел к тебе из далекого царства. Твоя любовь к учебе известна моему отцу.

Шара приняла у него шкатулку и открыла, протягивая мне так, чтобы показать ее содержимое. Внутри оказался двойной свиток пергамента.

— Чьи это письмена? — спросила я.

— Северного царя Израиля, переведенные моим отцом. Говорят, что их бог обучил царя тайным знаниям.

Я читала краткие описания этого царства, сделанные еще полвека назад, когда у объединенных племен зарождалась государственность.

— И ты веришь в то, что боги делятся своими тайными знаниями, Тамрин из Габаана?

— Так говорят про всех царей, разве нет? — с улыбкой ответил он. — Я признаю, что не понимаю его бога. Но знаю также, что царь жадно стремится к богатствам и редкостям нашего мира.

— Как и любой другой царь, не так ли?

— О да, однако у этого есть чем платить за товары. Богатство его царства способно сравниться с богатством самой Сабы.

Я рассмеялась, и мой смех звонко разнесся по залу.

Стоящий рядом с Тамрином Вахабил вежливо улыбнулся, но я заметила тени усталости у его глаз. Устройство пира и прием гостей отняли у него немало сил. Я решила, что найду способ выразить ему благодарность — хотя бы отдыхом, если не чем-то иным.

— Каждый торговец одновременно и сказочник. Теперь я вижу, отчего тебя обвиняют в преувеличении.

Он выразил согласие легким поклоном.

— И все же мы оба знаем, что лишь Вавилония и Египет способны соперничать с Сабой в богатстве, — продолжила я. — И даже египтяне готовы продать все, вплоть до новых париков, которыми они так увлеклись, чтобы купить нашу мирру.

Вахабил засмеялся, Тамрин тоже, но меня не оставляло чувство, что он изучает меня, скрываясь за маской принятой при дворе вежливости.

— Израильтянин заключил с Египтом сильнейший союз.

— Неужели?

— Он женился на дочери фараона и получил в качестве ее приданого город Гезер на перекрестке Морского Пути и Королевского Тракта. Таким образом, он контролирует торговлю с Египтом к югу от своего царства и с Финикией — к западу.

Я склонила голову к плечу. Для фараонов было крайне необычно отдавать своих дочерей замуж в другие страны — как правило, они лишь принимали соседних принцесс в качестве жен для своих сыновей. Что же такого фараон мог увидеть в новом царе, чтобы поступиться политической гордостью Египта?

Вахабил тихо кашлянул. За его спиной гости почти покончили с угощением.

— Идемте со мной, — сказала я, поднимаясь. Приглашенные тоже поспешно вскочили на ноги. — Вскоре мы сами рассмотрим Египет.

Я жестом пригласила обоих мужчин следовать за мной и провела свой эскорт к дворцовым садам. И слышала, как у первых последовавших за нами гостей вырвались восхищенные возгласы. Сады, освещенные тысячей фонарей, полностью преобразились.

Огромные отрезы газовой ткани цвета индиго развевались в саду, разделяя его на восток и запад, трепеща волнами на вечернем ветру.

К западу от индигового пролива циветты[2] и львы лениво смотрели на нас из установленных под фруктовыми деревьями клеток. Страусы бродили по большому загону, певчие птицы соревновались в чириканье с попугаями из вольера, не уступающего в размерах моему залу для личных приемов. У рожкового дерева паслась зебра. Золотые диски, нанизанные на тонкие нити, мерцали гирляндами меж веток акаций. Темнокожие слуги разносили блюда с лепешками на столы, уставленные тарелками с рыбой в соусе из куркумы, похлебкой из ягненка и чечевицы, тертого сыра и острой зелени — деликатесами Пуита.

К северу от «Пунта» расположились пирамиды высотой в пять человеческих ростов, за ними вздымался темный холст с нарисованным диском — подсвеченный сзади канделябром из факелов, он сиял, как восходящее Солнце-Ра. Обнаженные рабы в черных шерстяных париках и фаянсовых ожерельях ждали на берегу «реки Нил», перед храмом Изиды, готовые предложить гостям кувшины с египетским пивом. Это превзошло самые смелые мои пожелания, я с радостью заметила папирус, раскачивающийся на ветру над искусственной речкой, и баржу размером с паланкин, лениво скользящую по ней.

Вся восточная часть сада представляла собой череду оазисов, где останавливались караваны из Иасриба, Дедана и Темы, а также с дороги пряностей. Под финиковыми пальмами бродили, лежали и паслись верблюды чистейших кровей, жевали жвачку на расстоянии, безопасном для их плевков. Три белых верблюдицы устроились под черными шатрами, пологи которых были подняты и открывали широкие яркие ковры, уставленные тарелками с рыбой и весен ним луком, солеными овощами, экзотическими яйцами всех цветов и размеров. Несколько слуг в суровых одеяниях кочевников, хоть и более тонких, чем мог себе позволить Волк Пустыни, ждали возможности поприветствовать моих «путешествующих» гостей.

Повсюду были танцовщицы — притопывали на месте Пунта, балансировали кувшинами на головах в оазисах — и музыканты, играющие на ручных барабанах, лютнях и ритуальных трещотках Египта.

У входа стоял огромный золотой котел, наполненный жемчужинами фимиама. А в середине «Красного моря» был остров с алебастровым троном, почти идентичным тому, что остался за нашими спинами в зале дворца — вплоть до ножек, исполненных в виде козлиных копыт, и леопардовой шкуры на подлокотнике. Некоторые гости указывали на него и вслух поражались тому, что все это значит и как этот трон сумели так быстро сюда принести.

Я хлопнула в ладоши, и музыканты затихли.

— Мы с вами спустились с небес, словно сами боги, — сказала я, — чтобы отправиться через Красное море в Офир. Чтоб любоваться золотом и необычной природой Пунта, пробовать его деликатесы и наслаждаться пением его птиц. Или, возможно, вы захотите податься на север, в Египет, попробовать его пиво, сжечь ладан во имя Изиды и помолиться о новом восходе Ра. Или, если вы пожелаете, можете остаться на этом берегу моря с караванами, пройти по Дедану и Иасрибу до самой Пальмиры!

Я подошла к котлу и зачерпнула горсть благовоний одним из заготовленных для гостей серебряных кубков.

— Но не забудьте взять с собой лучшее, что есть в Сабе, если хотите унести с собой золото Пунта, милости Ра и гостеприимство оазисов! И везде, где вы побываете, поклонитесь богам, принесите им жертву, столь сладкую, что сами боги обратят свои взоры к Сабе, желая вознести ей хвалу. Саба и Алмаках превыше всего!

Крики эхом наполнили ночь, а я запрокинула голову к небу, к белому диску полной луны.

Восторженные крики и шумное веселье заполнили сад. Даже члены моего совета с энтузиазмом присоединились к молодым гостям, когда опять заиграла музыка.

Я с триумфом обернулась к торговцу и не была разочарована.

Он с удовольствием рассмеялся, глядя, как гости зачерпывают благовония и отправляются на поиски дальних радостей.

Подавшись вперед, не настолько, чтобы вызвать недовольство моего евнуха, но достаточно, чтобы я слышала приглушенный голос, он пробормотал:

— Поистине, моя царица, ты распоряжаешься чудесами.

— Благодарю за подарок, — ответила я.

— Возможно, в один из вечеров ты решишь послушать простого торговца и его сказки, прежде чем мой караван отправится на север, и дашь мне знать, какие сказки я должен везти с собой. Хотя за рассказ о сегодняшней ночи меня наверняка обзовут лжецом. Но до тех пор, прошу, зови меня, царица, если найдется способ, которым я сумею доказать верность Габаана и торговца Тамрина. Верность Габаана, единожды заверенная, вечна. Возможно, однажды ты даруешь мне честь доказать это.

Я рассматривала его искоса: прямую линию его носа, веселые морщинки вокруг глаз. Глаз, привыкших прищуриваться от солнца.

— Позову.

В ту ночь я поднялась на свой садовый трон, но разум мой был не в Пунте, Египте или оазисах, не с гостями, которые щипали рабынь и, напившись, пытались купаться в Ниле.

Я размышляла о крайних землях, не тронутых светом самых далеких от меня фонарей. О землях, что тянулись на север от оазиса Темы, за Эдом, в далекий мир.

Израиль. Мой разум перекатывал это название, язык мой пробовал его на вкус. Взгляд мой искал торговца среди гостей и не находил его. Истории Тамрина наверняка были столь же отполированы, как и его придворные манеры. Но ни одно из царств, которым исполнилось лишь полвека, не могло обладать подобным влиянием или же похваляться таким богатством, как он сказал мне. Ни один царь не мог быть настолько обласкан капризными богами.

Много часов спустя, когда я наконец провозгласила путешествие оконченным, а Сабу — богаче прежнего, когда последний золотой диск и египетский скарабей, последний сверток ярко окрашенной ткани из долины Инда были отданы гостям и тысячи мешков с зерном, в каждый из которых был вложен серебряный кубок, были розданы оставшимся во дворе, я возвратилась в свои покои. Махнув измученной Шаре в сторону постели, я села на свой диванчик, достала подаренный свиток и увидела финикийский алфавит наряду с арамейской каллиграфией.

Читала я до рассвета, а после и до самого позднего утра.

Глава седьмая

— Поведай мне, — сказала я, сидя в тишине моих личных покоев, — что это за зазнайство?

Именно здесь я умоляла отца не отдавать меня Садику. И здесь же я просила его отослать меня прочь. Как много с тех пор изменилось!

Тамрин, склонившийся передо мной в поклоне, изумленно выпрямился.

— Моя царица?

Он вновь был одет в простые одежды, браслет на запястье и аккуратно подстриженная борода были его единственными украшениями, а волосы он завязал на затылке простым кожаным шнурком. У двери напротив стоял Яфуш, золото сияло в его носу и на шее — высокомерный, неподвижный и прекрасный, он напоминал мне обсидиановую статую. Насколько же могут различаться мужчины!

Шара налила вино, и я откинулась на спинку резного стула, глядя, как он отпивает, не сводя с меня непонимающего взгляда.

— Ты читал тот свиток, который вчера подарил мне? — спросила я.

Брови Тамрина приподнялись.

— Я — не читал. Разве что часть его. Пиарские свитки порой цитируют при дворе Израиля.

— Понятно.

Вчера ночью мне хотелось сжечь пергамент, это собрание изречений, предельно ясно, вдохновленных другими, в основном египетскими, поговорками. Другого применения подобное собрание мудростей не заслуживало, хотя я вынуждена была с неудовольствием признать, что сборник довольно разумен, хоть и не похож на божественное откровение.

Но не поговорки и изречения в нем оскорбили меня.

— Как давно этот царь на троне?

Десять лет, моя царица, почти одиннадцать. Но, умоляю, скажите, что вас настолько огорчило?

— Здесь есть две песни, включенные в свиток тем же царем.

Я потянулась к свитку, лежащему рядом со мной на столике из слоновой кости, подняла его и прочитала:

— «Во дни его процветет праведник, и будет обилие мира, доколе не престанет луна»[3].

Я взглянула на Тамрина.

— Ах, царица, — ответил он с тем чувством, что показалось мне облегчением. — Я уверяю вас, он не желал никак принизить вашего бога. На окраинах его города почитают многих богов, и во многих верят его жены в своих покоях.

— Ты уверен? — я продолжила прежде, чем он успел мне ответить. — «Он будет обладать от моря до моря и от реки до концов земли; падут пред ним жители пустынь, и враги его будут лизать прах! Цари Фарсиса и островов поднесут ему дань…» — Я подняла взгляд от пергамента на Тамрина. — «Цари Аравии и Савы принесут дары».

Мне показалось или он мертвенно побледнел?

Мне отлично известно, что непривычные к нашему языку зовут мое царство «Савой». Разве не так?

— Вы правы, царица.

— А что же здесь значит «Аравия»?

Он помедлил.

— Пунт, моя царица.

Мой взгляд стал тяжелым, как камень. Тамрин тут же склонился в низком поклоне, а я возвратилась к свитку.

— «Милосерд к нищему и убогому… от коварства и насилия избавит души их… и будет жить, и будут давать ему от золота Аравии!»

Я швырнула свиток ему под ноги.

— Царица, я приношу глубочайшие извинения. Я не знал…

— Это записано как молитва Давида, сына Иессеева, — сухо сказала я. — Кто это такой?

— Царственный отец Соломона.

— Его так и называли в народе? «Сын Иессеев»?

Он выпрямился.

— Да. Отец царя был рожден не в семье монархов.

— И как же в подобном случае, — насмешливо протянула я, — он смог вознестись на трон?

Тамрин на миг поджал губы.

— Он был избран одним из их пророков в числе сыновей Иессея. Он был пастухом… и младшим сыном.

Мой смех зазвенел под сводами комнаты.

— Так этот великий богатый царь на самом деле сын пастуха? — Я посмотрела на Шару, которая, позабыв о вуали, пыталась спрятать одну из редких своих улыбок.

— Да. — Торговец развел руками. — Его отец едва ли мог назваться царем. Но он оставил наследство: он был победителем в войнах… бандитом большую часть своих дней, убийцей людей. Именно он объединил племена Израиля.

Наши собственные правители объединяли племена. Даже сегодня мой народ называл меня мукарриб — объединительница — согласно традиции, заложенной моим дедом, который соединил четыре великих царства в одно, Сабу, ставшею превыше их всех.

— И этот пастуший царь молился о том, чтобы Саба несла свое золото его сыну.

— Царица, богатство Сабы давно уже легендарно. И это комплимент нашему царству, тот факт, что бывший их царь желал сыну подобного отношения.

— Тамрин, давай наконец поговорим откровенно.

Он отступил, когда я сошла с возвышения и направилась к низкому дивану. Жестом я пригласила Тамрина занять соседний, тем самым подняв его до статуса советника.

— Десять лет на троне. Возможно, как ты говоришь, одиннадцать, — начала я, когда Шара поставила перед нами блюдо с финиками.

— Да, моя царица.

— Его жена — дочь фараона. Но всем известно, что фараон слаб.

— Его первая жена.

— Сколько же их у него? — Я подняла кубок. У моего отца тоже было несколько фавориток.

— Я не уверен в точном числе. По последним подсчетам их было около двух сотен.

Мне с трудом удалось не выплюнуть от изумления вино.

Он мягко улыбнулся.

— Это правда. Дочь фараона принесла ему Гезер. Невеста из аммонитов — контроль над Королевским Трактом, от Красного моря до самого Дамаска. И так далее, включая наложниц из двенадцати племен его народа, жен из вассальных Моаба, Эдома, Арама, Хамата, Зобы, Ханаана, Хатти, Амалекитов.

— Все ли рассказы о нем настолько преувеличены — от списка земель и богатств до количества его жен? — На этот раз я не просто взглянула на него, я поймала себя на том, что почти неприлично глазею. И как я раньше не замечала, что у его глаз такой изумительный синий цвет?

Торговец мягко покачал головой.

— Боюсь, что не преувеличены. Я видел его столицу и возведение его храма, видел крепости в городах, где его гарнизоны контролируют дороги от Евфрата в Синай и от Красного моря в Пальмиру. Получив контроль над торговыми путями через Гезер, он стал также посредником в торговле лошадьми и колесницами между Анатолией и Египтом.

Я прищурилась.

— Они называют его Принцем Купцов, — продолжил он. — Царь знаменит своим пристрастием к роскоши, экзотическим товарам и животным.

— И женщинам, по всей видимости.

— По всей видимости, — кивнул он, слегка улыбнувшись.

— И почему же я так мало слышала о нем и о его отце, если они так влиятельны и богаты?

Несколько лет назад я слышала что-то о царе-разбойнике Давиде, но не более того.

— Слишком мало караванов ходит так далеко на север, обычно они доставляют товары не дальше оазиса Дедан, где продают их другим торговцам. Мой отец несколько раз доходил до самого Эдома и Иерусалима, на что каравану требовались месяцы. Я был там дважды и собственными глазами видел то, о чем говорил. Твой отец вел дела с этим царем — он посылал мирру на похороны любимой матери царя, когда та заболела. Во время последнего моего путешествия я узнал, что она отошла в мир теней.

Я вновь задумалась о сидящем передо мной мужчине, внимательно рассматривая ляпис-лазурь его глаз, тонкие морщинки вокруг них, широкий лук его верхней губы, тонкие пальцы мозолистых рук. Я была права, решив, что именно такой человек должен заявить о торговом могуществе Сабы большому миру. Отметила про себя, что он так и не расслабился полностью, оставил ноги на полу — он был из тех, кто никогда не теряет опоры, не забывает об осторожности.

Из тех, кто способен смириться с придворной жизнью, вести себя с обманчивой легкостью, но лишь до тех пор, пока к тому принуждают обстоятельства.

— Ты рано покинул мой пир, — сказала я.

Он склонил голову.

— Я скромный торговец, и я не привык к роскоши. Прошу прощения, царица.

Я подергала воображаемую ниточку на рукаве.

— Что получил мой отец взамен благовоний, отправленных им на погребение царицы? Я полагаю, что мать царя происходила из царского рода и не была пастушкой.

— Царскую благодарность и выгодные условия.

— Царскую… благодарность?

— Да, и выгодные условия торговли. Моя царица, — Тамрин склонился ко мне, — я повезу на север рассказы о твоем царстве, о твоем богатстве и о верности твоих народов. Скажи, чего еще ты желаешь… и я это сделаю.

Мне показалось или в его глазах действительно засиял огонек двойного обещания? Мой собственный взгляд скользнул по тыльной стороне его ладони, проследил линию запястья до сильного предплечья, где под кожей проглядывали жилы.

Я откинулась на подушки.

— Ты правильно понял мои намеренья. Тогда пойми и это: я хочу, чтобы наш язык, наши боги, достижения наших водных инженеров донеслись на север за пределы Финикии. Я хочу, чтобы мир услышал о наших дамбах и каналах, о чистокровных верблюдах. О двойном рае Мариба, нашего оазиса, и о крепости нашей столицы, о ее многоэтажных домах.

— Но красоте ее царицы?

Я весело улыбнулась.

— Ты до сих пор не видел моего лица.

— И все же, когда я буду рассказывать о тебе, царица, меня будут обвинять в преувеличении и сказках точно так же, как ты обвинила меня за рассказ о Соломоне. Но почему ты так хочешь поведать миру о чудесах Сабы? Ведь причиной не может быть лишь обычное хвастовство.

— Ты прав. Но мы обязаны хвастаться чудесами. Я хочу привлечь в свою столицу лучших мудрецов и мастеров мира. Я хочу приблизить тот день, когда бронзовых дел мастера и строители из Финикии, астрономы из Вавилонии, ткачи из восточных племен, которым известны секреты шелка, прибудут в Сабу и приведут ее к процветанию, зная, что здесь их щедро вознаградят за мастерство и знание.

Он медленно и тихо вздохнул.

— Да, теперь я понимаю. И тоже стану стремиться приблизить тот день, когда имя Сабы будут произносить с благоговением, как имя бога… и именем богини станет имя ее царицы.

Я рассмеялась, и на этот раз мой смех действительно был веселым.

— Полагаю, что теперь, после окончания дождей, ты получишь множество даров из Египта, — сказал Тамрин, наблюдая за мной. Его взгляд скользил по моей вуали.

— Дни процветания Египта остались в прошлом, — ответила я.

— Однако ливийские наемники день ото дня становятся все сильнее. Египет потерял Нубию, но вскоре станет новым, куда более воинственным государством.

— У нас всегда были добрые отношения с Египтом. Но теперь им управляют жрецы. Мы отправим дары в храмы Фив.

— Как скажешь, моя царица. Их пророчества дорого обойдутся.

— Да, и будь готов получать прибыль. Я сделаю тебя богатым — богаче, чем сейчас, — сказала я. Потому что лишь человек, которому не нужно никому ничего доказывать, будет одеваться настолько просто и вести себя при этом настолько изысканно. — А теперь скажи мне: какого бога почитает царь Соломон?

— Бога своих праотцов.

— А именно?

— Его называют «Господь Всевышний» и «Аз есмь».

Я выгнула бровь.

— Разве это имя для бога?

— Имя этого бога не произносят вслух. Они считают его выше всех остальных богов.

— Этот царь совершенно точно стремится в пропасть! — засмеялась я. — Разве он не знает, как подобное было проделано в Египте, когда Эхнатон провозгласил всевышним одного лишь Атона — бога, у которого было хотя бы имя, — и как печально все это закончилось? Эхнатон стал «врагом» во всех архивах их собственной истории!

Я читала об этом несколько лет назад: после смерти Эхнатона храмы были заброшены на долгие годы, чума скосила большую часть населения. Неудивительно, что историки возненавидели фараона за то, что тот осмелился так прогневать богов.

— И каков символ этого непроизносимого бога? Ты привез с собой его идол?

Он помедлил.

— У бога нет символа. И нет идола.

Я рассмеялась еще искреннее, чем раньше.

— Бог, с которым нельзя говорить и которого невозможно увидеть.

— Их закон запрещает высекать изображения любого бога — в том числе и их собственного.

— Что за форма неверия заставляет их уничтожать имя и лицо собственного божества?

— Уверяю тебя, его жрецы очень набожны, — мрачно ответил он, — хоть женам царя и позволено отправлять свои культы в местах служений, которые царь специально построил для них за пределами города.

Я пожала плечами.

— Недолго же ему жить в этом мире.

— Как скажет царица. — Тамрин поклонился мне. — Но, покуда он жив, скажи мне, какие дары я должен приготовить ему и взять со своим караваном, когда мы решим выступать?

Я поглядела ему в глаза.

— Никаких.

Тамрин вскинул брови.

— Возьми обычное количество товаров, проследи лишь за лучшим качеством.

— Ты уверена, моя царица?

— Саба обладает монополией на торговлю специями. Если он хочет получать товары из Пунта или Хидуша либо из стран, что лежат к востоку от них, царю придется иметь дело со мной. Он может прислать подарки… нам.

Он помедлил.

— Как скажешь. А какое послание я должен передать Принцу Купцов?

— Только свои рассказы… и цены.

— И когда я приду в Иерусалим, рассказывая истории о Сабе и ее потрясающей царице, царь Израиля пожелает мирного и прибыльного союза… что мне ответить, если он предложит брачный союз с Сабой?

— Что у меня нет дочери, которую я могла бы отдать ему в жены.

— Я имел в виду свадьбу с тобой, царица.

Я смерила его взглядом.

— Я правительница своей страны. А не царевна, которую можно отправить в его гарем.

— Да продлится твое правление сотню лет, — сказал он, склоняя голову.

Когда Тамрин ушел, я сняла вуаль и долго пила из кубка.

От меня не укрылся лукавый взгляд Шары.

— Я знаю, что ты подумала, — сказала я позже, когда она помогала мне раздеться в моих покоях, после того как прислуживающие мне дочери благородных семейств были отправлены спать.

— Не говори, что ты не заметила его красоты… и того, каким взглядом он на тебя смотрел.

— Возможно, заметила.

Она рассмеялась, и я была благодарна за то, что снова услышала ее смех.

В ту ночь, пока Шара спала и ритм ее дыхания напоминал мне мерный шепот морского прибоя, я снова думала о тонких пальцах, о сильных руках и о том, как изгибались его губы в улыбке.

Но опытный и разумный союзник был мне куда нужнее любовника. Мне нужен был глашатай Сабы в далеком мире.

…У этого глашатая был очень красивый рот.

Тамрин вернулся через три недели, чтобы попрощаться со мной в храме в первый день растущей луны — во время новых начинаний и путешествий. На этот раз он надел бронзовый амулет с защитными письменами, амулет торговцев. Жрица — женское воплощение лунного цикла Алмакаха — напевно читала гимн, пока аколит Азма ловил кровь жертвенного козленка в чашу перед священным колодцем. Юная дева, назначенная храмом пророчествовать вместо меня, покачивалась, стоя на коленях, явно под влиянием дурманной настойки Азма.

— Лев будет реветь, — повторяла она снова и снова. Азм не стал трактовать видение. Знамение было дано лишь торговцу, и только он сам мог постичь значение сказанного, если в знамении и вправду был смысл.

Когда я подняла руки, чтобы благословить торговца, девушка взглянула на меня и закричала, заслоняя глаза. Я не стала обращать внимания, зная, что она полубезумна от дурмана. Я сосредоточилась только на Тамрине, человеке, которому я должна была доверить все свои планы, человеке, путешествию которого я отчего-то странно завидовала.

Он тоже смотрел на меня снизу вверх, таким взглядом, словно над ним стояла не женщина и царица, а нечто иное.

Я вдруг почувствовала, как расстояние между нами растягивается, увеличивается, как в ту ночь, когда я донимала

Азма своими вопросами, а мои неотступные рассуждения и отчаянный поиск ответа не находили отражения в его глазах.

Я погрузила пальцы в чашу.

— Вернись ко мне быстро и благополучно, я жду тебя в новом году, — сказала я, рисуя перевернутый полумесяц на его лбу.

Он склонился вперед, поцеловал ремешок моей сандалии.

И ушел через мгновенье, вскочил в седло и отправился к каравану из трех сотен верблюдов и стольких же их погонщиков.

Пришла зима, и я забыла про царя израильтян.

Глава восьмая

Я благословляла брачные союзы. Я прощала преследуемых преступников, что искали убежища в храме, и озвучивала им клятвы, которые нужно было принести на могилах мертвых родственников во искупление. Я судила племя, известное своими набегами и похищением соседских верблюдов, и женщину, которая вышла замуж за двух братьев, развелась с одним из них, но не получила обратно половины своего приданого. А затем мужчину, который не мог подарить своей жене детей, а потому пригласил путешественника в свой шатер и оставил их наедине, и путешественника, заявившего свои права на ребенка, когда увидел того в следующем году.

— В чьем шатре был зачат этот ребенок? — спросила я.

— В моем, — ответил муж.

— Тогда это твой ребенок, и всякий раз, когда этот человек будет возвращаться, ты станешь принимать его как брата.

Мне было двадцать лет, и я прекрасно знала о постоянной одержимости совета вопросом о моем наследнике. Я получила предложения о заключении брака от каждого влиятельного клана в Сабе, в том числе и от кузена, Нимана. И отказала им всем.

Вахабил преследовал меня каждый месяц, регулярно, как женские дни.

— Если ты не хочешь выйти замуж ради выгоды, — сказал он однажды в отчаянье, — выбери мужчину из жрецов.

А лучше двоих или больше. Пусть дитя будет даровано самим Алмакахом. Так поступали в прежние времена, и царицы рожали детей от богов. Молю тебя, сделай это, иначе после твоей смерти начнется война.

И хотя недостатка в жрецах и жрицах, которые исполняли подобное для высокородных людей, я не знала, как сказать ему, что за два года с Макаром я так ни разу и не зачала дитя? Что, возможно, грубое насилие Садика в тот год, когда я еще не стала девушкой, могло лишить меня способности родить ребенка. Я не знала этого наверняка и не могла заставить себя сделать это унизительное признание — ни ему, ни кому-либо иному.

— Я подумаю об этом, — только и сказала я, желая откупиться обещанием, чтобы хоть немного его успокоить.

— Так это и значит быть евнухом? — спросила я в ту ночь у Яфуша, который следовал за мной по саду, отстав на шаг. — То, что я не помню прикосновений мужчины и не испытываю никакого желания?

— Быть евнухом, царевна, не значит потерять желание, — тихо ответил он. — Лишь потерять все способы его удовлетворить.

Я подождала, пока он поравняется со мной, и взяла его за руку.

— Мне жаль, что с тобой так поступили. Я думаю, что это грех — по отношению к телу, если не по отношению к богам.

— А я думаю, что ты больший евнух, чем я, царевна.

— Ты, как всегда, умеешь утешить, Яфуш.

— Однажды ты снова вспомнишь свое женское тело. И оно вспомнит тебя.

Я проводила ритуальные празднества. Я вновь смотрела в жертвенную чашу… и видела лишь жизнь животного, отданную равнодушному богу, которого могло и вовсе не существовать. Возможно, в том и заключалась функция богов — объединять людей сильнее, чем почитание царя на троне, пусть даже это объединение основывалось на фикции, в которую все отчего-то согласились верить. Мысль об этом тяжело давалась мне на протяжении зимы, когда солнце стало холодным и плоским, лишившись своей таинственности.

В день, когда первые тучи собрались над западной горной грядой, Вахабил посетил меня с сообщением о гонце, прибывшем из северного Джауфа.

Тамрин, торговец, возвращался.

Шесть дней спустя я приняла его в алебастровом зале.

— Моя царица, — сказал он, склоняясь в почтительном поклоне перед моим двором. Его кожа потемнела, на пальце появилось новое золотое кольцо.

— Полагаю, твое путешествие было прибыльным? — спросила я, укладывая руки на подлокотники трона.

Он выпрямился.

— Воистину. Прошу, позвольте мне показать те скромные дары, что составляют лучшую часть моего каравана.

Вахабил, стоявший на возвышении рядом со мной, жестом велел людям Тамрина приблизиться. Я подалась вперед на своем сиденье.

— Моя царица, из Финикии. — Двое мужчин вышли вперед с несколькими свертками ткани, окрашенной тирским пурпуром, столь излюбленным царскими дворами.

— Ткань, окрашенная морскими моллюсками, что водятся лишь у финикийских берегов. Драгоценный цвет царей — и цариц — что стоит серебра по собственному весу.

Я жестом велела поднести ткань поближе, чтобы попробовать ее на ощупь. С каждым годом плетение финикийской ткани становилось все искуснее.

— От берегов, лежащих за великим внутренним морем, — сказал он, когда очередной караванщик вышел вперед, неся сундучок с золотом. Вахабил выбрал несколько украшений и подал мне: каждое было инкрустировано драгоценными камнями, некоторые украшала странная спиральная филигрань, тоньше которой я никогда еще не видела.

— Из Египта, — продолжил Тамрин, и вынесли множество египетских париков. При ближайшем рассмотрении я отметила, что шерсть искусственных прядей переплеталась тонкими золотыми бусами.

В дальнем конце зала послышался шум. Стражи отступили, некоторые быстро отбежали в сторону, из толпы придворных донеслись изумленные возгласы.

Я рассмеялась и, захлопав в ладоши, вскочила на ноги. Двое мужчин вели через главные двери дворца прекрасную лошадь. Лошадь, чистейшей золотой масти, выгибала шею, красные и синие подвески звенели на узде, а удерживающие ее мужчины едва справлялись с танцующим животным.

— Осторожней, моя царица, — сказал Вахабил, заслоняя меня рукой.

Я подобрала длинный подол платья и сошла с возвышения, чтобы самой рассмотреть подарок. В Сабе у нас почти не было лошадей.

— Как ты сумел вести караван с этим созданием? — потрясенно спросила я. — Если ты скажешь, что тебя сюда перенес джинн, я могу и поверить.

Караван мог несколько дней идти без источников воды — для верблюдов это было совершенно нетрудно, особенно если был корм. Но лошадь была существом совершенно иного рода. Все кони моих конюшен были доставлены на кораблях из Пунта, а затем уже в Сабу, через узкое море.

— Оазисы процветают, моя царица. И два верблюда несли на себе лишь зерно, чтобы кормить коня в пути между оазисов. — Тамрин улыбнулся и явно расслабился от моей реакции. Нет, подвиг и чистые затраты на то, чтобы привести это животное в Сабу, я представляла себе слишком хорошо.

Я обошла лошадь по кругу, любуясь ее красотой, а затем ахнула.

— Но… это же жеребец! — вырвалось у меня.

— Воистину. Чтобы моя царица могла растить свои собственные конюшни.

Я подняла руку, чтобы медленно провести по гордой голове жеребца.

— Тамрин, ты поистине сотворил чудо.

— Ах, но я еще не закончил, — сказал он, когда несколько человек вышли вперед, вынося сосуды.

Я подошла к ним, а торговец называл содержимое: корица, кориандр, фенхель. Шкатулка редкого бесценного шафрана. Амфора с чистейшим оливковым маслом.

— Девятнадцать таких же амфор уже доставлены в твои кладовые, — сказал он. Морщинки у синих глаз были теперь виднее, они светлели на фоне загорелой кожи: отметина того, кто привык часами щуриться под палящим солнцем. Едва вернувшийся с дороги каравана, он был другим, но я никак не могла понять, в чем именно он изменился.

— Ты присоединишься ко мне за обедом и расскажешь о своих путешествиях, — сказала я.

Он склонился в низком поклоне, пока коня выводили из зала.

— Вижу, путешествие действительно вышло прибыльным, — сказала я в тот вечер в саду, откинувшись на подушки. Необходимости в спектакле больше не было, и перед нами стояли изысканные, но простые кушанья. Я слышала, что торговцам, вернувшимся после долгих ночей под звездами у костров, бывает сложно привыкнуть к домам из глиняного кирпича — настолько сложно, что они порой остаются в шатрах своих родичей за стенами городов или же вместе с верблюдами ночуют в степи еще несколько недель после возвращения. Второй раз я принимала Тамрина наедине — за исключением Шары и Яфуша, которые всегда были при мне, словно мои собственные руки.

— Воистину. — Тамрин подался вперед с улыбкой, от которой играли ямочки на щеках. Угощения он жевал тщательно, словно решая про себя, с чего начать будущую историю. Затем, сделав долгий глоток пальмового вина из кубка, он сказал:

— Мир жаден до лучших товаров Сабы. Но больше товаров им полюбился мой новый, редчайший экспорт…

Я склонила голову набок. До сих пор в караванных грузах менялось лишь количество специй и парфюмов, бальзамов и благовоний, рисунков тканей.

Все, что экспортировала Саба, дорого стоило, будь то золото Пунта или ладан Хадрамаута, которые проходили свой долгий путь по земле, становясь тем дороже, чем больше сил уходило на их защиту, а потому к моменту доставки на рынок товары ценились по весу золота, если не выше.

— Этот новый экспорт был рассказом очевидца того чуда, которым стала новая царица Сабы, — улыбнулся торговец.

Я рассмеялась, искренне, и звук взлетел к верхушкам фиговых деревьев.

— В оазисах каждое племя являлось не только поглазеть на товары и поесть у наших костров, но прежде всего затем, чтоб узнать новости.

— Да, — сказала я. — Об этом мне кое-что известно.

— И мы не оставили их в неведенье. Вскоре рассказы о твоей красоте и богатстве достигнут всех уголков мира.

— Ты льстишь мне.

Тамрин драматично вздохнул.

— Ты говоришь, что я льщу, а они говорят, что я преувеличиваю, когда похваляюсь, что сами звезды спустились в твой зал, где благовония курятся день и ночь и божественный запах вдыхают все, до последнего дворцового раба. Что слоновая кость, мрамор и алебастр здесь как будто песчаник, а коричная кора в Марибе все равно что хворост для костров. Что служанка царицы одета так пышно, что ее можно принять за царицу. Но невозможно ошибиться, увидев саму царицу, равных которой нет и не будет… — Его взгляд стал мечтательным. Нижняя губа блестела от вина. — Нет. Невозможно ошибиться, увидев красоту, которая с первого взгляда навек остается в сознании видевшего лицо воинственной богини. Настолько великую и ужасающую красоту запоминают, однажды увидев, во всех мельчайших чудесных деталях.

Я вздохнула и покачала головой, словно показывая, что он безнадежен, а Тамрин со смехом пожал плечами.

— Так значит, правду говорят о сабейских торговцах, — сказала я. — Они могут рассказывать о Сабе что только пожелают, ведь никто, кроме таких же торговцев, не отправится так далеко проверять их честность.

— Меня заклеймили бы лжецом и обманщиком, не будь мои слова истинной правдой, — ответил он с тихой улыбкой.

И это человек, который ни разу не видел моего лица!

— Но и я тоже жажду услышать новости, — продолжила я. — Расскажи мне о мире за пределами Сабы, о том, что ты видел и слышал о нем.

— Ах да. В Афинах, городе за западным морем, появился новый царь. Финикийцы торгуют с его народом и восхищаются им. Те тоже купцы, своего особого рода.

— А финикийцы?

— Как прежде, плавают через море, с каждым годом все дальше. Их навигаторам нет равных. Это не изменилось.

Тамрин казался отстраненным, говоря это, словно думал совершенно о другом. За год путешествий его лицо похудело, отчего синие глаза приобрели жестокий, почти дикий блеск.

— Твои дары слишком изысканны. Я должна возместить их тебе, в особенности коня и его потомство. Верблюды, козы, золото — назови, чего ты желаешь, и это твое.

— В этом нет необходимости, — сказал он, небрежно выбирая с одного блюда финики, а затем с другого жареный в масле миндаль.

— Я настаиваю.

— В этом нет необходимости… поскольку это уже сделано. Я получил взамен пурпурные ткани и специи. Золото и драгоценности, масло и жеребец — а также фураж для него и два верблюда для перевозки — все это подарки от царя Израиля, Соломона.

Я недоуменно посмотрела на него.

— Я не знал, пожелаешь ли ты предавать это дело огласке, а потому не стал говорить о подарке в зале. Прости меня, царица. Я подумал, что твоим придворным не повредит уверенность в том, что все это — результат твоей прошлой затеи.

Он был умен.

— Подобные пышные представления были обычны, когда ты возвращался ко двору моего отца?

Он покачал головой.

— Нет. Твой гамбит окупился сторицей. Ты уже стала мудрым правителем, о царица, и верно решила начать разговор с молчания.

— Мой гамбит…

— Не посылать сообщения, не посылать даров. Царь был в крайнем замешательстве.

— Тогда я тем более должна услышать рассказ об этом.

— Я привез ему вести о смерти твоего отца…

— И сообщил их лично царю?

Он кивнул.

— Именно так. Я стоял перед всеми его придворными, а он устроил мне такую выволочку, что я вначале не знал, что и отвечать.

— Устроил тебе выволочку? Ты мой подданный. Твои манеры при дворе закалены и отполированы, как клинок. Иными словами, ты говоришь мне, что он устроил выволочку мне.

Тамрин поднял на меня посерьезневший взгляд.

— Расскажи мне все по порядку и без прикрас.

— Я привез ему весть о смерти твоего отца, — начал он с самого начала. — О твоих союзниках, которые готовились поддержать твое право на трон, о марше на столицу. О полном поражении твоих врагов, об укреплении земель, о постройке новых храмов во имя лунного бога. «Разве она не прислала мне вести, подарка или прошения о союзе?» — сказал мне царь.

Я коротко хохотнула. Прошение этому свежеиспеченному царю-выскочке?

— Царь был заинтригован до грани, как мне показалось, обиды. Поистине, царица, ты не представляешь, в каком я был тогда положении. Я стоял перед тем, кто привык к исполнению всех своих капризов. К наилучшим дарам от каждого подчиненного ему царства, а также соседних, вплоть до границ с Таршишем. Я едва сдержался, чтобы не предложить ему весь мой груз, назвав его царским подарком, хоть это и означало бы потерю всего, чем я обладаю, и половины моих соплеменников. — Его лоб пересекли едва заметные морщины. — Вместо этого я сказал ему, что ты — царица, которая говорит не жестами или словами, но повелевает армиями одним лишь движением глаз. Царица Сабы, загадка, разгадать которую не под силу ни одному мужчине. — Он помедлил и слабо улыбнулся, противореча серьезности своих слов.

— Теперь наконец я поймала тебя на открытой лжи.

— Нет. — Тамрин покачал головой. — Это правда, я лишь не упомянул ему о твоем красноречии, равном речам мудрейших из царей. Затем их царь потребовал меня рассказать о тебе подробнее, как ты год назад велела мне рассказать о нем. Я спел ему ту же песнь о твоей красоте и богатстве Сабы, о том, что земля так полна драгоценностей и золота, как здесь, так и в заморской колонии, что серебро здесь дешевле праха. «Поскольку Саба разделена морем, но ей же принадлежат золотые шахты, поля и храмы Пунта», — сказал ему я. После чего он велел мне остаться с ним при дворе на множество дней.

Теперь я поняла наконец, что еще изменилось в нем: Тамрина до сих пор грели благосклонность и внимание чужого царя!

— День за днем я наблюдал, какой вершит суд, сидя на троне из золота и слоновой кости, я видел, как прибывает дань от его народов и пополняет его стол, конюшни и оружейную.

— Насколько же велика эта дань?

— Царица, дары, которые он послал тебе со мной, лишь безделушки в сравнении с данью.

— Вот как? — Хотя и в Сабе все упомянутые дары — кроме жеребца — тоже можно было счесть безделушками. Но что же так впечатлило моего торговца?

— Его богатство растет день за днем. Он уже разбил монополию филистимлян на торговлю железом. У него богатые шахты возле Эдома, из которых он экспортирует много меди. А теперь он обзавелся собственным флотом финикийских кораблей и вышел в море из порта Яфо, чтобы торговать с Фригией, Фракией и Таршишем. Его храм закончен, после семи лет труда финикийских архитекторов, строителей и камнетесов. Те, кто живет за городом, говорят, что храм воздвиг сам святой дух, потому что не слышали звука резцов, храм был построен в тишине. На самом деле большая часть камней была взята из тоннелей под горой. И все же легенда растет.

— И какую выгоду надеется получить от этого неоперившегося еще царства царь Хирама и Финикии, что посылает стольких своих людей и строит для Соломона храмы и корабли? — изумленно сказала я. Этот вопрос не давал мне покоя.

Царь Финикии не стал бы проявлять такую щедрость по отношению к очевидно зеленому — и обреченному на падение, добавила я про себя, вспомнив его безымянного безликого бога — государству. Отчего же столь многие, если принимать рассказ Тамрина за правду, искали связей с этим царем, посылали ему своих дочерей и приданое?

— Соломон в качестве платы уступил территорию Хирама, а израильское царство расположено вдоль всей восточной границы Финикии. И он посылает огромное количества ячменя, пшеницы и оливкового масла к столу Хирама, когда финикийцы не могут сами себя прокормить. — Он покачал головой. — А также он добавил в свой гарем сорок новых жен с тех пор, как я в последний раз был в Иерусалиме.

— Сорок?

— Именно. И теперь, когда храм закончен, он начал работы над одним большим дворцом для себя и другим — для дочери фараона.

Я смотрела на него и думала, насколько приукрашены могут быть рассказы торговца.

— Моя царица, клянусь тебе, что все сказанное мною — правда.

— Ну хватит. Давай поговорим откровенно. Как может один мужчина возлечь с таким количеством женщин? Прости, но в этом твоя история перешагнула все границы возможных преувеличений.

— Я не сомневаюсь в том, что жены почти не видят царя, и только главные жены получают его… внимание. Этих невест отдают — а он получает — с приданым, которое должно увеличить его богатство, гарантировать безопасность путей, или же в обмен на людей для постройки далеких городов, или ради укрепления мира с соседними племенами. Он не одержим рождением сыновей, этот царь, им движет лишь желание расширить торговлю и улучшить благосостояние. У него есть враг в Дамаске, серьезный враг, нападающий на северные границы…

— Ты говорил, что северная граница его царства проходит по Евфрату.

— Да, но это оказалось спорным вопросом. Его территория доходит до северо-востока Дамаска, но сам город принадлежит Резону, царю Сирии. А потому он продолжает укреплять свои главные города и начал строить один из них в пустыне.

Вот так. Не столь уж все и идеально у этого новорожденного царства. Я снова откинулась на подушки, когда Тамрин замолчал; мой разум гудел от мыслей.

Египет граничил с израильским царством на юге, Финикия — на севере и западе. Будучи союзниками, три государства могли достичь многого. Такие союзы уже создавались ранее — главным в них был Египет, — в обмен на дары, дипломатические представительства, брачные союзы и защиту друг друга. У Сабы были собственные связи с Египтом и рынками Иерусалима и Тира, однако явился царь, который зовет фараона «отцом» и поставляет пищу на стол Хирама!

Даже ослабевший Египет нашел способ жениться на силе, нашел царя, способного защитить его торговые пути.

Я сжала губы. Даже здесь, как и на каждом повороте, мне не избавиться от давления необходимости свадьбы. Если бы только я могла получить столько же выгод, при этом не поступившись ни каплей своей власти! Яфуш был прав, когда сказал мне несколько долгих месяцев назад: женщина не может править как мужчина.

Нет, мы должны быть намного умнее.

— Краткий итог, моя царица, таков: он царь, который не знает иного исхода дел, чем исполнение своих планов — но не посредством войны, как его отец, а благодаря торговле.

— Что ты хочешь сказать?

— Царица, он долгое время расспрашивал о меня о тебе и твоем дворе, о том, как к тебе относится твой народ. — Тамрин помедлил, а затем неловко заерзал на сиденье.

— И что?

— Затем он практически повелел, чтобы при его дворе появилось твое посольство, а Саба высказала ему свое почтение.

Я поглядела ему в глаза таким ледяным взглядом, что он рухнул на колени и склонил голову к самой земле.

— Да неужели?

Глава девятая

Женщина способна совершенно извести себя за один только год. Царица — тем более, особенно когда у царицы тяжело на душе.

И мне совершенно не нравилось то, насколько я нервничаю. Потому что мое беспокойство придавало значимости всем рассказам об этом царе, израильтянине Соломоне.

Если хоть малейшая часть рассказов была правдива, в частности, крепкий союз с Финикией и Египтом — с последним помянутый царь буквально делил ложе, — я знала, что не могу позволить себе спокойно молчать. Одно неловкое движение любого из народов, и безопасность путей Сабы окажется под угрозой, как и ее рынки.

В течение следующих восьми месяцев я шесть раз призывала Тамрина к себе во дворец.

Это был год его отдыха, когда другие, меньшие караваны отправлялись с теми же товарами на север, лишившись престижа главного торговца их царицы, который доходил дальше и пребывал в пути гораздо дольше.

Зимой он отправлялся в долгий путь, на несколько месяцев. Месяцев, которые проводил в оазисах возле тракта, в Иерусалиме, возможно, что и в Дамаске. А затем был обратный путь, снова на много месяцев. И вновь, после почти целого года передышки, зимой он выступал с караваном.

В первый раз, когда я призвала его, он преподнес мне в подарок другой свиток.

— Последние изречения их царя, — сказал Тамрин. И подарил также маленькое чудо: статую финикийской богини Астарты, сидящую на троне и держащую в руках кубок.

— Это та, кому поклоняются финикийцы? — спросила я.

— Да, богиня плодородия, секса и войны. — Тамрин помолчал. — Полагаю, что это одно и то же.

Я рассмеялась.

— Но ты ведь не дошел до самой Финикии…

Он покачал головой.

— Я купил статую в Иерусалиме, где эта богиня также многим известна.

— Людям бога, который говорит «Аз есмь»? — продолжила я с притворным ужасом.

— В том городе знают больше богов, чем храмов в самой Сабе, — ответил он.

— Но что же она делает? Она прорицает? — С того самого дня на поляне я не могла больше смотреть на жертвенные миски, как прежде.

— Нет. Ты увидишь, царица. Вот сюда, в полость, наливается теплое молоко. Попробуй, и ты увидишь маленькое чудо.

В ту ночь я читала последние изречения израильтянина. О госпоже Мудрости и ее противоположности, Глупости. Как же он меня раздражал!

Чтобы отвлечься, я вспомнила о статуе Астарты и попросила Шару принести подогретого молока. Шара стояла за моим плечом, когда я наливала молоко в идола и устанавливала его обратно на стол. Несколько долгих минут мы вместе смотрели на идола, как глупые козы, пока наконец первая капля, затем вторая, третья не появились на кончиках ее грудей и не закапали в чашу.

Мы вместе рассмеялись, и я рассмотрела статую, заметив две дырочки там, где были ее соски.

— Вот оно что, они залепили их воском, — сказала я, — а теплое молоко его растопило!

Шара то и дело смеялась в ту ночь, еще долго после того, как я поставила статую на полку к моим домашним идолам.

— Расскажи мне историю о рае, — сказала я, когда в следующий раз призвала Тамрина. И он вновь повторил мне рассказ о первом мужчине, созданном из земли, и первой женщине, сотворенной из его ребра. О змее, который сказал женщине, что та не умрет, если съест священный фрукт.

— Разве не то же рассказывают о Гильгамеше из Вавилонии, который нашел в саду богиню жизни и мудрости, «хранительницу плода жизни»? Не та ли это богиня, о которой царь впоследствии пишет «госпожа Мудрость»? И все же ты говоришь мне, что он почитает лишь единственного бога и не чтит ни одной богини!

— Их истории кажутся мне странными, — ответил Тамрин, качая головой. — Одно я знаю наверняка: я собственными глазами видел, как царь разбирает невозможные судебные иски. К тому же он сам говорил мне, что в ночь, когда он принес тысячу жертв всесожжения, бог пришел к нему во сне и спросил, какой дар царь желает от него получить. Он попросил мудрости и проницательности, чтобы править своим народом, на что бог ответил, что даст ему также богатство и власть, которых царь не стал у него просить. Оттого говорят, что царь способен читать в сердцах людей, как это могут делать только боги. Что он понимает природу и животных так, как недоступно обычному человеку, — даже пауков, саранчу и рабочих муравьев. Кое-кто из простого народа верит, что царю известен язык деревьев, птиц и даже рыб.

Я фыркнула.

— Что же это за невозможные дела? — Мне вспомнилась кровная вражда, разбираться с которой приходилось мне, в моем зале, поскольку высшие советы враждующих племен, как и высокородные советы соседей-сородичей, не справились с задачей.

— Две проститутки, моя царица. Скандальная история.

— Тогда я точно должна ее услышать.

— Обе родили младенцев, но один из детей ночью умер. Обе явились на царский суд, пытаясь поделить оставшегося ребенка. «Она ночью навалилась на своего ребенка во сне и задушила его», — сказала первая проститутка. «Нет, это она убила свое дитя и забрала моего ребенка, назвав своим», — ответила вторая. И как же царю узнать, кто из них лжет?

— Царь мог заявить, что отбирает дитя для храма, — сказала я. — Тогда у лживой матери не было бы ребенка. А настоящая нашла бы утешение в том, что он посвящен божественному служению, за что она получит затем благодарность.

Торговец склонил голову.

— Как скажешь. Но этот царь велел одному из стражей вытащить меч и разрубить младенца — отдать по половине каждой женщине, как спорную ковригу хлеба.

— Ах!..

— Одна из женщин сказала, что это справедливо, а вторая рухнула на колени, умоляя отдать ребенка другой.

— И так он узнал настоящую мать.

— Да.

— Ответь мне: у этого мудреца действительно сотни жен? — спросила я, приподняв бровь.

Тамрин улыбнулся.

— Действительно.

Каждый раз, вновь призывая его во дворец, я становилась все требовательнее.

— Расскажи мне еще раз историю о его отце и матери.

И он рассказывал, терпеливо, как будто в первый раз, о том, как отец царя подглядывал за женой одного из своих людей, когда та купалась на крыше. О том, как он послал за ней, как сделал ей ребенка, а затем, когда ее муж вернулся с войны, приказал ему возлечь с ней, но муж отказался делать это, пока его люди были на поле боя. После чего царь поставил его в первую линию бойцов, где тот и погиб.

— Он ослушался прямого приказа, — сказала я в тот вечер. — Что говорится об этом? Люди погибали и за меньшую непокорность своим царям. Ты сам говорил, что тот царь был убийцей людей.

— Да, — ответил Таирин. — И нет, никто об этом не говорит. Поскольку Господь царя оскорбился этим, и царь, по его собственному признанию, сказал, что такой человек достоин смерти.

Я вновь заставила его рассказать мне об Аврааме, человеке, которому бог обещал сына, а затем повелел принести его себе в жертву, и о том, как бог потребовал от мужчин своего народа делать обрезание.

— Какое богу дело до крайней плоти его почитателей? — спросила я, размышляя о своем разговоре с Яфушем. — Этот бог создает крайнюю плоть, а затем говорит: «Отрежьте ее!» Я не понимаю бога, который вначале говорит: «Я умножу твое потомство, как звезды в небе», а затем: «Принеси своего сына мне в жертву!».

Тамрин пожал плечами.

— Я тоже не понимаю. Но это истории, притчи, и мораль последней в том, что людям нельзя сомневаться в Едином Боге.

— Ты уверен? Я знаю город Ур, в котором, по твоим словам, родился этот патриарх израильских племен. Это был самый большой город мира. И если этот Авраам покинул Ур и вместе с детьми обосновался в Ханаане, где в наши дни и расположено Израильское царство, мораль, мне кажется, совсем в другом.

— И в чем же?

Я помолчала, а затем начала рассуждать вслух.

— Этот рассказ — урок для детей Авраама. О том, что его дети не должны уподобляться своим новым соседям, которые почитали богов тем, что приносили в жертву собственных детей. Дети Авраама должны служить своему богу, так, как он скажет. Однако мне кажется, что этот человек испытывал своего бога также, как бог испытывал его самого.

Тамрин смотрел на меня с изумлением.

— Поистине, ты самая мудрая из женщин.

— Я всего лишь женщина, которая много знает. Как звали бога, которому ханаанцы жертвовали своих детей?

— Молох. Божество соседнего Амона. — Он постучал себя пальцем по подбородку. — У царя есть жена из этого народа.

— Интересно, — задумчиво сказала я, — как относится к этому его бог?

Так проходил месяц за месяцем. Весна. Лето. Дожди осени. Наконец Тамрин пришел ко двору заявить о своем отбытии.

— Мои верблюды отдохнули и нагуляли жир. Я собрал лучшие товары Сабы, а ты дала мне достаточно денег. Что мне отвезти этому царю в качестве твоего ответа?

Я развела руками.

— Неужели кто-то из моего совета кажется тебе готовым к такой поездке?

— Какой дар или сообщение ты пожелаешь ему передать? — спросил Тамрин, и я увидела в его глазах нечто похожее на отчаянье.

— Скажи ему, что царица Сабы и Дочь Алмакаха приветствует его во непроизносимое имя его бога, — сказала я с сухой усмешкой. С дворцовой галереи донеслись смешки. — Лично же передай ему, что у каждого царя есть враги, улыбающиеся ему под маской союзников. И каждый союзник за пределами его границ способен быть другом, покуда дружба ему выгодна. У нас нет союза, и я не притворяюсь его другом, но предлагаю взаимовыгодный договор. Ты отвезешь ему дары, которые я приготовила для его храма, и сапфиры для его царицы.

— И что мне ответить, когда он спросит, почему твой посланник не предстал при его дворе, а Саба не засвидетельствовала почтение?

— Разве горы встают и кланяются деревьям, что похваляются новыми корнями? Саба существовала с начала времен.

Повелевать ее посланцам явиться он может ровно так же, как повелевать ее горам, которые движутся лишь по собственной воле, и горе тем, на кого они упадут. Тем самым ты передашь ему, что он оскорбил твою царицу. Ты привезешь ему в дар наших идолов, быка и горного козла, чтобы он знал наших богов и бога, который зовет царицу Сабы своей дочерью.

Мы посылаем золотую чашу для его нового дворца и приглашаем его послов в Сабу, если им хватит сил на подобное путешествие. Мы обещаем показать им изумительные чудеса, истории о которых будут достойны ушей царя. В том случае, если он убедит послов вернуться. Никто, однажды вошедший в рай, не пожелает его покинуть. А потому мы приглашаем их ступить на террасы Сабы, как делают то сами боги, привлеченные ее ароматами.

По скованному поклону Тамрина я поняла, что он уже предвкушает ярость обиженного царя.

Я улыбнулась под своей вуалью.

Глава десятая

Тамрин вернулся ранней весной, перед началом дождей. В этот раз он исхудал еще сильнее и выглядел усталым. Я отмечала про себя дары, которые рекой струились в мой зал: жемчужные и яшмовые украшения, расшитые ткани, масла, благовония в дорогих сосудах. Иссоп, лакричные стручки, кассия и шафран. Ручной сокол в разукрашенном клобучке, гладкошерстная египетская кошка на золотой цепочке. Я тут же назвала ее Бает, в честь египетской богини.

— Вот видишь — даже боги посещают наши залы, — сказала я под одобрительные смешки советников.

— Моя царица, — сказал Тамрин позже, низко склоняясь предо мной во время частной аудиенции. — Я отвез царю Израиля рассказ о твоей мудрости и учености. Равно как и рассказ о самодостаточности Сабы, которой не нужно рассчитывать на других ни в пище, как Финикия, ни в искусных работниках, как сам царь Израиля, правда, сообщал я об этом далеко не так прямо. — Я наконец вновь увидела хищную улыбку, которая мне когда-то так понравилась.

— И царь говорит тебе: «Прекрасная царица! Как ты скрываешь себя за вуалью вначале молчания, затем слов! Как ты стремишься к таинственности даже себе во вред! Как можешь ты заявлять, что ни в чем не нуждаешься и что твои посланцы не явятся передо мной? Я сознаю, что тебя не растили, как должно растить царицу, и желаю тебе стать мудрее. Благо- уханйе твоего дворца дошло до меня через все это расстояние. Воистину, это дыхание божественно. Но если ты правительница земли, разделенной богами, то я вдесятеро выше тебя, поскольку моя земля дана в мои руки Единым, который вознес твоего бога в ночное небо».

— Есть ли пределы его тщеславию? — прорычала я.

Губы Тамрина застыли, как высеченные из камня, и я поняла, что он тоже не радовался сообщению, которое вез мне все эти долгие месяцы.

— Ты ни в чем не виноват. Я знаю, что ты не в ответе за чье-то зазнайство, — сказала я уже мягче.

— Моя царица, если бы ты только знала, какие вопросы он мне задавал, вместе с учеными, что собрались при его дворе. Все они любопытны, и все мало знают о Сабе. Они много расспрашивали о тебе, и я отвечал искренне, я говорил, что ты превыше всех женщин мира, мужчины из всех его уголков ищут союза с тобой и мечтают о ложе — мужчины бесчисленные, как народы на земле.

Я покачала головой и возвела глаза к небу.

— А я уж боялась, что с тобой что-то не так, однако теперь я вижу, что ты постоянен, как дождь.

— Эти мудрецы, когда вернутся к собственным дворам и школам, повезут с собой рассказы о царице Сабы. Вскоре для всего мира название нашей страны будет намертво связано с красотой и богатством. Именно этого ты и желала, не так ли?

— Этого. — Я не стала добавлять, что они повезут с собой также попытки царя образумить меня и отчитать. — Ты привез для меня новые свитки?

— Нет, — ответил он. — Говорят, что царь пишет все меньше и меньше.

— Он слишком занят?

— В этом он мне не признался. Но я слышал, что среди его племен начались трения, между севером, где царь набирает себе рекрутов, и югом, который царь осыпает милостями.

— Он набирает работников из собственных племен?

Вначале он уступил территорию Хираму, а теперь истощает собственные племена, забирая людей?

— И он говорит, что мне нужно стать мудрее! Разве его племена сумеют смириться с подобным? Не ты ли говорил мне, что точно так же поступали с его народом египтяне?

— Да, так, и народ недоволен. Но покоренных канаанитов, хеттов и аморитов недостаточно, чтобы воплощать замыслы царя, которых много.

Еще одна брешь, которую я заметила в гладком фасаде «мудрого» царя.

— Тамрин, садись, ты выглядишь так, словно вот-вот закачаешься.

— Если позволишь, царица, я не стану задерживаться. Я оставил своих верблюдов и людей на расстоянии шести дней пути от города. Как этот царь допрашивал меня! И говорил: «Если она спросит это, ответь ей вот так». Он рассказал мне все, что ты можешь захотеть узнать, от его рождения до того, как сложились судьбы его братьев, чтобы я мог ответить на любой твой вопрос о нем. Но пока что, молю тебя, дай мне вернуться к тебе и озвучить его ответ, когда я удостоверюсь, что верблюды моего каравана напоены и отдохнули. Дорога была нелегкой, а на обратном пути мы дважды попадали в засады бандитов.

— Кто посмел?

Он помотал головой, словно все еще отгонял мух.

— Банды постоянно в движении и изменении, даже по мере того, как расширяется царство израильтян. Повсюду люди, потерявшие свои места, и многие из них остались без дома после кампаний отца Соломона — те его враги, которых он не уничтожил. Мир за пределами Сабы строится на трудностях и сумятице. — Его взгляд стал серьезней. — Мы убили десятерых, прежде чем все закончилось.

— В следующий раз ты возьмешь с собой больше вооруженных людей. Позволь мне снять с тебя бремя хотя бы этих забот.

— Мы потеряли лишь пару мешков груза и нескольких верблюдов. Могло быть куда хуже. Но тебя, моя царица, может успокоить знание о том, что ты осталась загадкой для царя израильтян. Те долгие дни, что я провел там, он расспрашивал меня о твоем деде и твоем отце, бывшем верховным жрецом до тебя. И о твоей матери, о ее знаменитой красоте. Я сказал ему, что Саба — мир внутри мира, от узкого моря до внутренней пустыни, где выживают лишь Пустынные Волки. И что в Сабе не один храм, а множество, и много богов, над которыми главенствует Алмаках.

И все же после множества дней восхваления Сабы и моей царицы, когда я уже приготовился уезжать, он сказал, словно мы только что начали: «Ты рассказал мне все это, и все же: разве твоя царица не правит лишь дикими горами, бесплодной пустыней и рощей благовонных деревьев? К чему тогда так хвалить ее передо мной?» — Тамрин вскинул руки, словно показывая, что нельзя винить его за сказанное.

Я неотрывно глядела на Тамрина. После всего услышанного? Неужто этот царь сошел с ума? Хотя… Я отвернулась и покачала головой.

— Моя царица?

— Он испытывал тебя, — ответила я, снова глядя ему в лицо. — Хотел посмотреть, примешь ли ты сказанное или станешь на мою защиту, откроешь ли рот, чтобы говорить, или сомкнешь губы с понимающей улыбкой. Потому что любой ответ говорил ему, сколько было в твоих словах правды.

Как явно я теперь это видела! Царь устал от цветистых рассказов, в которых Тамрин был предельно искусен. Однако царя утомили рассказы, обернутые в шелк. И потому он притворился, что забыл о днях выдающихся восхвалений, и решил испытать посланца грубым словом. Так ребенок, которому много часов говорят улыбаться и вести себя хорошо, не выдерживает и показывает гостям язык. Я рассмеялась от этой мысли, прекрасно зная подобное ощущение.

Он устал, возможно, даже от лести, и так же, как я, не находил себе покоя от невозможности выйти за собственные границы, чтобы учиться новому.

Теперь Тамрин смотрел на меня с изумлением.

— Что такое? — спросила я.

— Моя царица, он сказал мне: «Когда ты скажешь ей это, после того как перечислишь, как долго и подробно ты восхвалял ее, наблюдай. Если царица хитра, она будет искать причины того, отчего я это сказал. Если она мудра, она рассмеется. Но если она глупа, то придет в ярость». И, клянусь Алмакахом, я вижу теперь его правоту и вижу, что моя царица так же мудра, как я считал и прежде. — Он упал передо мной на колени и поклонился.

Я доказала свою мудрость, но стоило ли мне считать себя польщенной?

Или же возмутиться тем, что он использовал моего же подданного, устраивая мне проверку?

Радости я не испытывала.

— Так он отправил ко мне моего же человека в качестве судьи, — сухо сказала я. — Об этом он тоже велел тебе рассказать? Как жаль, что свидетелями не стали мои придворные. Поднимайся.

Тамрин начал вставать, но застыл и снова рухнул в поклоне.

— Со мной играли. А теперь я показал себя дураком.

— Лучше уж ты, чем я. Разве ты стал бы рисковать своим караваном и самой жизнью на службе глупой царице?

— Но она не глупа, и теперь я буду служить ей до конца своих дней.

— Да. Потому что так велел тебе чужой царь. Вставай.

Он поднялся на ноги.

— Иди. Проведай своих верблюдов. Поешь, отдохни. Я избавлю тебя от этого бремени — необходимости говорить за нас обоих разными уголками рта. Могу лишь представить себе беседы, которые ты ведешь при этом в своей голове.

Он выдохнул и легонько покачал головой.

— Возвратись ко мне осенью.

Дерзость царя возмущала меня, и все же… заставляла задуматься. Надолго задуматься. Если Соломон, сидя на перекрестке путей, поймал в свои сети Финикию и Египет, то мне каким-то образом нужно было заманить его в собственную сеть.

В течение следующих месяцев я начала составлять в голове ответ, записывая по нескольку слов за раз, останавливаясь и начиная снова.

В ту осень я лично изложила все на папирусе.

Ты спросил, как возможно такое, что я ни в чем не нуждаюсь. Я же спрашиваю тебя: как возможно такое, что ты так зависишь от всех остальных? У нас, в Сабе, среди различных племен принято принижать себя и смеяться над нашим богатством. «Какое прекрасное животное!» — восклицает кто-то при виде редчайшего белого верблюда. «Ах, это? — говорит его хозяин. — Да это же просто коза, к тому же еще и не дойная». И потому будь уверен, что птица, летящая через твои границы от нас, летит от народа, чьи добродетели — гостеприимство и преуменьшение, те же качества, что заставляют нас отдавать наилучшие наши вещи и животных — вплоть до самого своего шатра — тем, кто всего лишь похвалит это. Мы говорим в ответ, что это лишь безделушка.

Но ты привык к совершенно иному, а потому я скажу тебе без смирения: Саба не нуждается в зерне других источников, помимо собственных оазисов. Ароматы богов растут в наших садах, потому что богам приятно растить их в садах Сабы, Нам не нужно чужое зерно и не нужен чужой бог. То же солнце, что сжигает урожай других народов, мягко греет нашу землю, а луна пробуждает во тьме посев. Золото для нас не столь ценно, как для соседей, — оно как песок пустыни, что набивается в сандалии, волосы и глаза. Наши шахты неистощимы, наши финиковые рощи обильны, нашим стадам нет числа.

Мы защищены от агрессоров, ни одна армия не может выступить против нас и выжить в песках, преодолеть границы скал и соленого моря. Сами боги создали нашу крепость, защищенную и закрытую, словно ваш потерянный рай, и оставили нам небольшие воротца, чтобы мы могли поделиться с миром своими товарами и получить от мира хвалу и прибыль. В моей столице не один рай, но два. Все было дано нам двойною мерой. Аромат нашей мирры божественен — он относит души фараонов и царей в мир иной и пропитывает воздух земли, на которой растет, отчего наш народ проживает все больше лет, а затем обретает бессмертие в смерти. Как может быть иначе? Все царство пропитано ароматом бога, каждый человек здесь жрец, даже насекомые поют гимны. Здесь земные удовольствия становятся божественными, и мы облечены знанием того, что служим богу самим своим дыханием.

Да, боги несправедливы, они подарили все блага мира лишь нам, и щедрой рукой. Но все же, торгуя поморю и на суше, мы едим лучшее со столов мира, мы носим лучший шелк, индиго и пурпур. Мы так утопаем в роскоши, что простой хлеб и финики, простая ткань сияют для нас новизной.

Ты спрашиваешь, как я могу не нуждаться. Вот мой ответ. Но истинный твой вопрос заключался не в том, как умеет народ не нуждаться ни в чем, а в том, как женщина может в тебе не нуждаться. И вот мой ответ: я плод своей земли. Я — Саба. В Египте есть их Нил, у нас же есть муссоны, наши каналы и дамбы, устройство которых нашим предкам нашептали сами боги. Так мы живем с начала времен, мы вечны и мы благословенны. Любую нашу войну, текущую или прошлую, ведем мы только с собой, ибо никто не сравнится с нами в страсти и в мести.

Так отчего же ты приказываешь мне, как вассалу, послать в твое царство своих послов? И призывал ли ты также послов моего отца, который был главным жрецом бога, восставшего выше гор, коснувшихся самого неба? Я Верховная Жрица, я Дочь Алмакаха, и смертные правители мне не указ.

А потому я пишу тебе не как царица и не как жрица. Я спрашиваю тебя: как можешь ты почитать одного бога превыше всех остальных, бога, лишенного имени и лица? Отчего мудрец называет его единственным богом и рискует вызвать злобу и зависть других богов — отчего твой бог просит тебя о подобном? И как можно чтить бога в храме, закрытом от неба каменной крышей?

Между нами не должно быть загадок. Я слышала от моего торговца, Тамрина, что мы кузены и оба происходим от общего предка, единственного, кто пережил потоп, Ноя, чьи сыновья расселились до края земли. Ты наверняка поймешь все, что я тебе написала, и наверняка ты знал о том, что я говорю. Оттого я доверяю свои слова ветру, надеясь услышать их эхо. Даже боги жаждут понимания.

Не знаю, почему я дописала последнюю фразу и кто повелел мне ее добавить: боги или стремление моего сердца.

Глава одиннадцатая

Я наблюдала за девушками, которые прислуживали мне в покоях. За тем, как они щебечут о своих мелких страстях: о самых красивых дворцовых рабах. О мелких чиновниках, что брали прислужниц в свои постели. О дарах, которые мне приносили и большую часть которых я отдавала им, о том, кто и откуда прислал эти дары.

Я наблюдала за советниками. За местью, которая ими руководила, за планами, которые они строили в зале совета, за тем, как они спорили за столом, распаляясь так, словно сама луна упадет на землю, если они не докажут своей правоты.

Наблюдала за аколитами моей новой школы жрецов, исполненными религиозного рвения. Рвение диктовало им каждый шаг и поступок в надежде на… что? Мои жрецы, рьяно защищавшие свою таинственность, формировали отдельную касту и претендовали на превосходство над прочим миром. Как они определяли, что их бог действительно с ними?

Я видела все слишком ясно: как земледельцы и купцы стремятся к богатству, будто преследуя само солнце, и столь же тщетно. Как их жены кичатся своими беременными животами, как бездетные женщины покрывают головы от стыда, как влюбленные почитают идол своей привязанности.

Вахабила, который боялся неопределенности в будущем. Шару, которая носила в себе тюрьму прошлого. Тамрина, не знающего покоя. И лишь мой загадочный евнух, казалось, существовал — в мире? В настоящем? — как остров спокойствия среди, нас.

Это казалось невозможным, но прошло четыре года. Мне было теперь двадцать два.

— Хорошо, — сказала я наконец Вахабилу. Была осень, прошли последние дожди и принесли с собой запах миндаля и абрикосовых деревьев, отяжелевших от плодов. — Иди к Азму. Скажи ему, что я готова заключить брак с богом.

Мой министр, как мне показалось, едва не свалился с ног от облегчения.

— Я займусь приготовлениями к новой луне, — ответил он.

Я не знала, как сказать, что с тем же успехом он мог бы готовиться к темной луне, когда Алмаках скрывает свое лицо от земли. Что все это будет не важно. Но я лишь кивнула и сказала: да, он должен начать приготовления, и — нет, это не будет слишком рано. Не было смысла ждать, поскольку молодость уходила.

В ночь новолуния я бодрствовала до рассвета. Так было уже семь ночей, отдыхала я только днем, прерывая пост лишь на закате перепелиными яйцами и гранатом. Я отослала в храм дары, бронзовые статуи и алебастровые курильницы для благовоний, сосуды с редким благовонным нардом для жрецов, золотые украшения для жриц на службе у нашего бога.

На восьмую ночь я пересекла оазис, не надев ни вуали, ни украшений. Я оставила Яфуша и своих женщин у входа на дамбу, отдала Шаре свои сандалии, чтобы войти в храм босиком и без сопровождения, как любой другой проситель. В руках я несла миску с маслом. Перед молчаливыми жрецами внешнего двора я налила масло на алтарь и напилась из священного колодца. Затем сбросила халат и вошла в открытое святилище, одетая лишь в простую нижнюю рубашку.

Там я дрожала и молилась, стоя на коленях, до следующего утра. А затем вернулась во дворец и заперлась ото всех, не впуская никого, кроме Шары. Я пила только воду до первого дня зарождающейся луны.

В последнюю ночь, когда луна сокрыла свое лицо и я сожгла благовония в бронзовой курильнице, ручка которой была выполнена в виде распластавшегося в прыжке горного козла, я осознала, что Шара странно на меня смотрит.

— Ты боишься? — прошептала она.

Я уставилась на белую кисею дыма. Движение жизни, и забвение вслед за ним. Мгновение, слишком уж быстротечное, и полное ничто.

Завтра я позволю моим женщинам накрасить сурьмой мои глаза, расписать хной лицо и руки. Я буду есть медовые пирожки, фрукты и жир. На закате я надену тяжелую вуаль невесты и войду в храм. Я останусь в подготовленной для меня комнате на неделю, видеть меня будет лишь жрица, а затем бог снизойдет ко мне в теле жреца, посещая меня каждую ночь. Все будет происходить под полуприкрытым глазом Алмакаха, сияющим в окне моего каменного свадебного жилища, и бог луны будет восходить надо мной и моим ложем.

Благовония затрещали, дым стал гуще, щекоча мои ноздри слишком сильным ароматом. Я открыла ставни, но стены словно смыкались вокруг меня.

Не в силах дышать, я метнулась через комнату к двери. Шара последовала за мной, с моей шалью в руках.

Она звала меня:

— Моя царица!

А затем:

— Билкис!

Но я бежала по коридору, затем по лестнице, к беседке, мимо стражей. Когда я метнулась к саду, за спиной раздалась и тяжелая поступь Яфуша.

Я бежала мимо клумб олеандра и длинных стеблей анемонов, мимо астр, которые пурпурными звездами сияли в ночи, и пыталась отдышаться, заставить работать легкие, которые словно сжались за последние четыре года. Впереди, за освещенной фонарями дорожкой кроны высоких пальм раскачивались над садовым прудом.

Мысленно я прыгнула туда, упала между лилий на колени, легла на черную воду и погрузилась на самое дно. Но, даже несмотря на внутренний ступор, я остановилась на краю воды, задыхаясь и глядя в черноту безлунной ночи.

Звук бегущих шагов — Яфуш и стражи. Я обхватила себя руками и краем уха расслышала, как Яфуш велит стражникам вернуться на свои места. А затем рядом очутилась Шара, окутывающая мои плечи шерстяной шалью.

— Все в порядке, — услышала я свой голос. — Мне просто нужно было подышать воздухом.

Затем я споткнулась, пошатнулась и действительно чуть не рухнула в пруд, Яфуш едва успел подхватить меня.

Я прижалась щекой к его лоснящейся от масла груди и закрыла глаза.

Вернувшись в комнату, я приняла настойку, поданную мне Шарой.

— Жрецам не нужно об этом знать, — сказала она. Ее бледность была заметна даже в мягком свете ламп. — Тебе не придется прерывать пост и приготовления.

Я кивнула, равнодушная уже ко всему, и провалилась в милосердный сон без сновидений.

Кто-то звал меня. Я услышала, как повторяют мое имя все настойчивее, и попыталась встать. Руки и ноги словно налились свинцом.

Голоса. И движение за дверью моих покоев.

— Моя царица, — Шара трясла меня за плечо.

С кем это она говорит? — отстраненно подумала я и услышала свой голос…

— Что случилось? — слова давались с трудом и получались настолько неразборчивыми, что даже я это осознала.

— Тамрин. Торговец. Он примчался со своими людьми ко двору и требует встречи с тобой. Их верблюды едва не падают замертво от усталости.

Я заморгала, глядя на нее и пытаясь осознать сказанное.

— Тамрин? — Я поднялась с постели, и Шара закутала меня в халат. Для его возвращения было еще слишком рано, он должен был прибыть через два месяца. На его караван напали? Одиннадцать месяцев назад я отправила с ним пятьдесят вооруженных людей.

— Он начал яростный спор с Вахабилом, когда тот сказал, что ты не сможешь сегодня принять его и его людей. В зале стоит крик. Он чуть с ума не сходит, доказывая, что должен говорить с царицей — сегодня, сейчас.

Я взглянула на окно, а затем на клепсидру и с изумлением поняла, что уже почти середина дня.

Я быстро заколола волосы. Шара, поняв, что я собираюсь сделать, ахнула:

— Билкис, ты не можешь!..

Но я рывком распахнула дверь покоев и сразу увидела Яфуша, стоявшего за ними, и перепуганных девушек-прислужниц, не ожидавших моего появления во внешних комнатах.

— Я думаю, тебе лучше пойти туда, царевна, — сказал Яфуш.

Оба мужчины резко повернулись ко мне, как только я шагнула в зал совета.

— Моя царица! — завопил Вахабил, когда Тамрин двинулся в мою сторону.

— Моя царица, — сказал Тамрин, сгибаясь в глубоком поклоне. Пыль его путешествия глубоко проникла в тунику и волосы. Когда он выпрямился, я заметила, что лицо он успел наскоро оттереть. За его спиной на столе стояло нетронутое блюдо с едой.

— Они говорили, что ты не станешь меня принимать, что ты уединилась, и… — Он умолк и уставился на меня широко распахнутыми глазами. Я только тогда поняла, что в сонном дурмане совершенно забыла надеть вуаль.

Вахабил держался руками за голову.

— Отчего ты вернулся так быстро? — спросила я, встревоженная его поведением — я ни разу не видела Тамрина настолько выбитым из колеи. — На вас напали по пути?

Он покачал головой.

— Нападали, но мы отбились. Я выехал вперед с небольшой группой — твои охранники остались с караваном, им предстоит еще несколько недель пути.

— Это могло подождать… — Вахабил в отчаянье вскинул руки.

— Я боюсь ждать! — ответил Тамрин.

— Боги исполнят свою волю и без наших ухищрений, — сказала я. — Будет новый цикл. Я еще не слишком стара.

— Моя царица, мы не можем ждать воли богов, мы должны действовать уже сейчас, — заговорил Тамрин, решив, что я обращаюсь к нему, а по липу Вахабила промелькнуло крайне странное выражение.

Я бы рассмеялась от вида их лиц, если бы не острая потребность услышать, отчего Тамрин приехал в таком состоянии.

— Моя царица, я со своими людьми гнал несколько дней, чтобы успеть сюда… — Он снова смолк, глазея на меня, и мне захотелось его встряхнуть.

— Что случилось? — настойчиво повторила я. Ни один торговец никогда не оставлял своего каравана.

— Царь не станет меня принимать.

— Что ты имеешь в виду?

— Его распорядитель принял от нас твои дары и объяснил, что царь занят срочным делом и не может нас принять. Но когда я сказал, что у меня сообщение для царя и что его необходимо передать только лично, меня заставили ждать. Пять дней кряду я возвращался с твоим свитком и ждал в числе пришедших к царю с прошениями, ждал, словно я одна из тех проституток из притчи!

Мой свиток. Тот, который я писала с целью вызвать его негодование, но в котором в итоге раскрыла, пусть и иносказательно, свое предельное одиночество.

Я ощутила, как к щекам приливает кровь.

— Когда он наконец принял меня перед всем двором, я сказал: «Господин, ты получил дары из Сабы, принятые дворцовым распорядителем, но не получил величайшего сокровища — этих слов, написанных Жемчужиной Сабы собственноручно, и которые я должен был вручить тебе из рук в руки!» И он ответил: «Я не получил того, о чем просил. Где посольство царицы?»

— И когда я передал твое сообщение о том, что его послы будут приняты в Сабе, он ответил: «Неужто царица думает, что я велел ей “пришли мне своих послов” из чистого тщеславия?»

Я почувствовала, как сужаются мои глаза.

— И что это должно означать?

— Я молил ответить на тот же вопрос, но он не стал объяснять.

— «Правда ли, — спросил он меня перед всем двором, — что у твоей царицы козлиные ноги?»

— Что?

— Я был в ужасе. «Господин, кто может сказать подобное о прекраснейшей женщине мира? — спросил я. — Я сам свидетель тому, что она идеальна во всем. Отчего же ты оскорбляешь Дочь Луны?» — «Ты не придворный ее и не советник», — ответил царь, на что я сказал: «Нет, но я голос царицы при твоем дворе, и этот голос зовет твоих людей вернуться со мной в рай, ведь даже я, приезжая сюда во славу Сабы и ее богов, всякий раз покидаю тот рай со слезами и возношу благодарные молитвы всякий раз, когда возвращаюсь. Но суди о ее словах сам, поскольку все ее слова мудры и полностью правдивы».

— И? — спросила я.

— И он отослал меня прочь.

Я моргнула.

— А что со свитком?

— Я отдал свиток его помощнику и вместе со своими людьми уехал прочь, совершенно ошеломленный.

Публичное унижение. Я вновь подумала о сообщении, которое ему послала. Я помнила его до последней строки, я перечитывала его тысячу раз, даже проговаривала его части вслух, словно напрямую обращаясь к собеседнику. Возможно ли, что я настолько ошиблась в изначальном его посыле?

— А он ждет, что я отправлю самого Вахабила пресмыкаться у его ног? — спросила я. — Мы найдем для своих товаров новые рынки. Мы полностью отрежем его от даров Сабы. Если придется, я готова отправлять благовония по морю в Пунт, а оттуда на север, в Египет, караванами из верблюдов. Но мы прекратим с ним торговлю! — Я готова была связаться с его врагом из Дамаска и создать новые, собственные дороги через горы в Финикию. Объединить богатства с Египтом. Возможно, со временем я даже готова буду стать женой фараона…

— Это еще не все, — сказал Вахабил, явно смирившийся с происходящим.

— Что же еще может быть?

— Весь царский двор заполнен финикийцами, — сказал Тамрин. — А сам царь занят тем, что развлекает их, часто закрывается с ними для совещаний, затем покидает город на несколько дней.

— Финикийцами?

— Я слушал сплетни придворных и задавал вопросы в самом городе. И теперь знаю причину, по которой царь не принял нас. Огромное количество финикийских каменщиков прибыло в его город, и многие из них отправились к проливу Красного моря, где русло реки, отделяющее Эдом от амалекитов, впадает в море у портового города Эцион-Гевер… — Он подошел к столу, нарисовал пальцем карту на полированной поверхности и прижал кончик указательного пальца к порту в северном проливе узкого моря, на границе Израиля и Египта.

— Финикийцы, в заливе… — тихо повторила я.

— Когда мы уезжали и проходили через Эдом, я взял небольшой отряд и отправился к заливу. Моя царица… — Тамрин покачал головой. — Царь строит там портовый город. Израильтяне везут лес из Ливана, где уже сейчас строится корабельный флот — торговый флот для купцов.

Я отшатнулась, как от удара.

Теперь я поняла, почему царь отдал города Хираму и почему, при всей своей потребности в богатстве, он позволял себе насмешки над богатствами Сабы.

Соломон, царь израильтян, собирался обезоружить сабейскую торговлю и сделать наши караваны никому не нужными.

Пока я в ярости размышляла, что отрежу его от торговли, он уже воплощал те же планы в отношении меня.

— Вахабил, — сказала я, глядя на стол. — Принеси карты. Созывай мой совет. И уведоми храм, что сегодня ночью не будет моей свадьбы.

Когда он вышел из зала, я выругалась и отвернулась, подошла к длинному столу и оперлась на него руками, глядя на очертания невидимого моря на столешнице.

— Есть кое-что еще, — странным тоном сказал за моей спиной торговец. — То, чего я не мог сказать в присутствии Вахабила.

— Все, что ты можешь сказать мне, может звучать и в его присутствии.

— Но не это.

Я повернулась. Бросив на меня еще один взгляд, он зашагал к оставленным на скамье у стола седельным сумкам.

— Когда мы готовились к отъезду, отряд людей на великолепных лошадях подъехал к нашему костру под крепостными стенами Арада. Уздечки лошадей были украшены золотыми кистями. То были люди царя. — Тамрин вытащил нечто завернутое в грубый холст. Под первым свертком оказался отрез пурпурной ткани.

В нем обнаружилось нечто размером с курильницу для благовоний, но не такое квадратное.

— Распорядитель, что принимал нас, передал мне и моим людям традиционные дары. Украшения, ткань, специи. И раба, обученного играть на лире, который, по их словам, играл еще для отца нынешнего их царя. Я привез его сюда на случай, если понадобится пролить свет на придворные сплетни Соломона.

Я кивнула, благодаря его за проницательность.

— Но прибывшие в ту ночь к моему лагерю привезли лишь один дар. Вот это. — Тамрин протянул мне сверток.

Я приняла его.

— И что они при этом сказали?

— Лишь то, что это дар от самого царя и что я должен вручить тебе его наедине. Вот и все.

Я развернула ткань — тот же известный финикийский пурпур.

Внутри оказалась еще одна обертка, полотно с вышитым на нем золотым львом. Я подняла взгляд на Тамрина и вновь заметила, как он на меня глазеет.

— Воистину, моя царица, я ничуть не преувеличивал твою красоту. Теперь, увидев твое лицо, я нахожу любую похвалу недостаточной, — тихо сказал он.

Но я была не в настроении для лести. Я подняла ткань с золотым вышитым львом.

Тамрин нахмурился.

— Такие львы стоят по обе стороны царского трона.

Я развернула ткань и увидела внутри фигурку быка. Искусно вырезанного черного быка с золотым кольцом в носу. Я смотрела на него невидящим взглядом и вертела фигурку в руках. Я бы решила, что это идол его бога, не знай я наверняка, что это не так. Что он поклонялся Неназываемому. А наши мастера делали очень похожие изваяния…

На спине быка было благословение Алмакаха.

Я держала в руках тот самый идол, который отправила с торговцем как дар царю.

— Он швыряет нам в лицо наши же подарки? Что это значит? — спросила я, комкая в кулаке дорогую ткань.

— Я… я не знаю, — ответил Тамрин, явно растерянный.

— Он не принял моего торговца. Он вернул мой идол. И он строит финикийские корабли, чтобы уничтожить нашу торговлю. Но, говорю тебе, этот так называемый царь пожалеет о том дне, когда услышал имя Билкис, царицы Сабы!

Я швырнула идол о стену, и тот раскололся.

— Иди! — велела я Тамрину. — Проследи, как напоят твоих верблюдов. Поешь. И, ради любви Алмакаха, помойся.

Когда он ушел, я рухнула на ближайший стул. Все это время Яфуш молча стоял в углу, не напомнив о себе и словом.

— Мне кажется, — тихо сказала я, — что это моя вина.

— Не думаю, царевна, что ты могла заставить этого человека делать то, что он делает.

Я слабо покачала головой.

— Ты уверен? Прошлой ночью я смотрела в садовый пруд, а часть меня молилась об избавлении от свадьбы с богом. И вот я получила то, о чем просила… Разве не в обычае богов делать каждую молитву загадкой, исполнять наши просьбы, но такой ценой, чтобы мы жалели о сказанном? Теперь Саба не только осталась без наследника, само ее благополучие под угрозой.

Что же за человек этот царь, предположительно мудрый и, очевидно, такой же высокомерный, как его бог? Этот царь новорожденной нации, уверенный в том, что смеет повелевать царицей земли, которая древней самого времени… Почему? Потому что он царь, а я — царица без мужа?

Потому что высокомерие заставило его оскорбиться, что я не поддалась и не отправила тут же посольство, как делали все остальные, — или потому что я не стала очередной прибыльной невестой?

Я ворошила эти вопросы, как волшебники ворошат камни с рунами, если не понимают выпавшего жребия и ищут пояснений в числе рассыпанных рун.

Что означало его желание стереть с лица земли наши торговые пути? Получив корабли, он мог отправить их вдоль южного берега Сабы прямиком в Хадрамаут, отвозя им лучшие благовония мира.

Нет. Он не хотел изолировать Сабу — только ее царицу.

Я вдруг поняла, что Яфуш уже стоит у стены, о которую я разбила идола. Он двигался так бесшумно, что, заметив его краем глаза, можно было принять его за обсидиановую статую, которая сама по себе поменяла положение.

— Думаю, тебе лучше взглянуть на это, царевна.

Я отвернулась.

— Я знаю. Я отдам животное за починку. Трех, — сказала я. Скорей всего, понадобится еще и написать раскаяние в осквернении и принести клятву на могиле отца. Возможно, даже отправиться в дальнее паломничество, до самого нового храма Нашшана, в качестве наказания.

— Думаю, тебе лучше все же взглянуть, царевна, — повторил Яфуш.

Я обернулась и увидела, что он внимательно смотрит на разбитого идола. Однако в обломках черного тела быка виднелось нечто намного более светлое. Я встала, подошла и присела на корточки рядом. Подняв быка с пола, я разделила его надвое — дерево треснуло в щепки. И я смогла рассмотреть, что внутри статуэтки полость, а в полости заключен небольшой свиток.

— Что это за проделки? — спросила я, вытаскивая его наружу.

Свиток был запечатан тем же изображением льва, которое я видела вышитым на ткани.

Я быстро сломала печать и развернула пергамент. И стоило взгляду пробежать по ровному финикийскому письму, как сердце начало колотиться.

За дверью раздался шум. Я свернула свиток и собрала с пола осколки идола, завернула в расшитый платок и пурпурную ткань.

— Быстрей, — сказала я, отдав сверток Яфушу. Тот последовал за мной в боковую дверь, в то время как открывалась главная и громкие голоса моего совета, полные любопытства и ярости, начали наполнять зал за нашими спинами.

Глава двенадцатая

Оказавшись в спальне, я быстро села у стола. Совершенно позабыв о разбитом идоле, который я уронила на подушку, когда вошла, дрожащими руками я развернула свиток.

Твои слова донес ко мне ветер. И как же они меня взволновали! Не желанием услышать собственное эхо, но тем, что твои слова были эхом моих собственных мыслей.

Поистине, ты загадка. Высшая жрица, женщина и царица. Кто ты на самом деле? Каково твое тайное имя? Кто эта женщина, что отказывает мне в своих послах и своей лести? Она либо бесстрашна, либо же безрассудна, но безрассудной она мне не кажется. Ты сказала, что пишешь мне только как женщина, но не пытаешься обольстить меня — ты женщина, что не рассчитывает на уловки, а испытывает меня сложными вопросами вместо лести. Мне говорили, что имя, которым зовут тебя в Пунте, означает «Женщина Огня». И ты зажгла меня.

Если ты нашла эти слова, ты достаточно подозрительна, чтобы изучить собственного бога. Лишь бесстрашные или безрассудные стараются распознать богов. Но нет, я оговорился — не безрассудные, но ведомые тем божественным и безумным стремлением к познанию, которое иные называют опасным. И потому мы опасны — поскольку не знаем иного способа бытия.

И оттого я сижу и веду этот разговор с самим собой, лишь представляя себе, что говорю с царицей. Поскольку вполне возможно, что эти слова сгниют в тайнике и рассыплются пылью во тьме. Но, так или иначе, нам придется поговорить. Не оттого, что я так велю, но потому, что так суждено.

Что за власть ты обрела надо мной? Как смеешь ты отвлекать царя от его дел для написания хоть строки?

Я выпрямилась на стуле и стала читать дальше.

Я послал тебе дар в самом даре — раба, который играет на лире. Его зовут Мазор — это имя означает «лекарство». Мой отец играл на лире, и то было лекарством для предыдущего правителя.

Мазор музыкант, да, но он умеет также говорить и писать на арамейском языке торговцев и на языке моего народа. Он знает наши истории и гимны. Он дорог мне и моему двору — подобных ему больше нет, — и я надеюсь, он будет столь же ценен и полезен в твоем дворце.

Ты спросила меня о моем боге и храме. Пришли своих послов.

Я расскажу и покажу им великие вещи, рассказ о которых вернется от них к тебе. Я отвечу тебе, и ты насытишь свое любопытство. Но пока я скажу только это: наш храм не открыт небу, потому что наш бог во всем. Твой бог — бог грома и луны, но мой создал само небо. И потому его не найти на небе. Мы не поклоняемся творениям его — луна и звезды лишь кончики его пальцев, — мы чтим могучую и ужасную силу его и чтим его обещания.

Пришли свое посольство — теперь я дал тебе все причины его посылать. Если же нет, ты будешь лишена всего, поскольку мои корабли доберутся дальше, чем смогут верблюды твоих караванов и морские суда. Тем самым я вынуждаю тебя к ответу. Будешь ли ты в ответ бесстрашной или будешь безрассудной? Отправь своих людей. Не будь высокомерна. Ты лишена союзника в лице мужа. Твоя торговля в опасности. И это не моя угроза тебе, всего лишь правда. С моей же помощью ты сумеешь добиться многого.

Но если подобное предложение тебе отвратительно, скажу иное: спаси свое царство. Пусть ты, как ты и сказала, не испытываешь нужды в товарах внешнего мира. Тем самым ты лишаешься его новшеств, и Саба окажется безнадежно отставшей если не при твоей жизни, то при жизни будущих поколений.

В конце хочу добавить, что я не царь и даже не мужчина, скорее мальчик. Окруженный придворными, военными… жадный до мира, но слишком часто чувствующий себя одиноким. Мне кажется, ты знакома с подобным чувством. Я вырос в гареме отца, окруженный тысячей матерей. Я выучил язык их вздохов и тайную речь их взглядов, когда они думали, что никто их не видит.

Куда же обращен твой взгляд, царица, когда ты остаешься наедине с самой собой? Пуст или полон бог в твоем сердце, когда все иные видят в тебе его Верховную Жрицу? Сколько твоих вопросов пока не нашли ответа?

Ты в том же возрасте, что был и я, когда едва не вырвал все волосы со своей головы. Меня называют мудрым, но мудрость не обеспечивает мира. Она лишь напоминает нам о том, чего мы не знаем — чего мы не можем знать, — и о наших собственных слабостях, чтобы мы могли противостоять им снова, снова и снова, в те редкие моменты, когда отступаем от мира, которым должны править.

Селах[4], царица Билкис. Селах, Женщина Огня. Селах, Дочь Луны. Пришли свое посольство и пришли с ним что-нибудь для меня — но не твои благовония, ибо я окружен божественным. Не твое зерно, ибо полны мои закрома. Не твоих мудрецов, ибо мне дарована мудрость. Но что-то от себя. Огонь для измученной души.

Соломон

Я уронила руки на стол. Сердце колотилось невероятно часто.

Глава тринадцатая

Я читала и перечитывала его письмо, возвращалась к началу, не дочитав, и перечитывала снова — сперва сидя у окна, затем при свете бронзовой лампы в форме горного козла. Алмаках свидетель, он был дерзок. Заносчив. Нагл. И он еще называл меня безрассудной?

Он был тщеславен. Называть самого себя опасным — ха! И все же несколькими строками ниже он с той же легкостью называл себя мальчишкой и писал, что он будто потерян.

Он считал себя знатоком женщин — я полагала, что это правда, несмотря на его заявления, что он знает и меня.

Так почему же это меня так грело? Как это могло быть — ведь то был царь, который собирался силой отнять у Сабы ее монополию… а затем дерзко умолял ответить!

Я совершенно не понимала этого царя!

В первый раз читая его письмо, я дважды чуть не разорвала свиток на части.

Он говорил мне не быть высокомерной? Он предполагал, что будет командовать мной? Царь, чье высокое положение поддерживало лишь одно поколение предков, а царство уже наполнялось напряжением, как гнойник?

Я вновь перечитала свиток, и еще дважды. Оперлась руками на край столешницы, пытаясь представить себе его голос и как те же слова могли бы звучать, срываясь с его губ.

Куда же обращен твой взгляд, царица, когда ты остаешься наедине с самой собой?

Что за власть ты обрела надо мной?

Мой совет собирался в зале. В каком они будут замешательстве! Но я не могла выйти к ним, пока мой собственный разум пребывал в сумятице. Я дала Яфушу распоряжение отвести к ним музыканта, Мазора, и велеть его расспросить, поскольку сама я задержусь еще на час. А затем сообщить им о новой задержке, еще на два часа.

Царь израильтян был прав: он силой вынуждал меня ответить.

Но между строк его послания читалось нечто иное. Пустота и неудовлетворенность, слишком хорошо мне знакомые.

И оттого я сижу и веду этот разговор с самим собой, лишь представляя себе, что говорю с царицей.

Это была выдумка, предназначенная для соблазнения? Он собирался сыграть на моей симпатии, раз уж не мог мною повелевать. Или сыграть на моей потребности… в чем? В учителе? В наставнике?

Нет, в выгодной супруге. И оттого он собирался соблазнить меня на нужный шаг, если не сможет принудить силой.

Да, он был опасен, пусть даже только своими манипуляциями.

Я едва не послала за Таирином, но остановила себя. Он не знал, что я нашла этот свиток. Или же царь дал ему инструкции и на случай, если я не раскрою секрет возвращенного идола?

Что, если так, если он снова заранее сказал Тамрину, что одна моя реакция будет означать одно, а другая будет означать нечто иное? Он обесценил моего торговца как источник информации или, как минимум, сделал его сомнительным, чтобы я не могла — не осмелилась — показать свою уязвимость, задавая ему вопросы.

Как хитро он поступил, завернув свой пергамент в несколько тканей! Слой за слоем, словно египетский лук. И что же в сердцевине?

Я могла отказаться признать это. Я могла сама вынудить его действовать, тем же способом, подождать и посмотреть, пошлет ли он письмо более открытым образом. Однако в подобном случае как он начнет судить обо мне?

Решит, что я не настолько мудра и опасна, как он считает и даже надеется?

Какой подход ко мне он выберет тогда — с большей уверенностью или с большей опаской?

Я двадцать раз прошагала к окну и обратно. Я забыла о голоде.

Все это время я не ела. Да и как я могла, стоя на грани возможности все потерять?

Но впервые за долгие годы я чувствовала себя живой.

Наконец я налила себе немного вина и присела, чтобы снова перечитать свиток, — а он перечитывал мой столько же раз? — задумавшись о том, как буду отвечать.

— Все это окончится войной, — сказал Кхалкхариб, вскакивая на ноги при моем появлении.

Я успокоила себя заранее, зная, что в мое отсутствие они наверняка довели себя до грани безумия. Еще в коридоре я услышала их взвинченные голоса и остановилась у личной двери, положив на нее ладонь и не зная, как управлять ведущимся в зале разговором в свете невидимого никем свитка, скрытого в моем рукаве.

— Ни слова не говори о свитке, — сказала я Яфушу, когда наконец вышла из своих покоев.

Его взгляд был спокоен, в отличие от очевидной тревоги, написанной на лице Шары.

— Царица моя, что случилось? И почему ты ото всех заперлась? — спросила она, хватая мои ладони.

— Новоявленный царь любит устраивать переполох, — ответила я, целуя ее в щеку. — Все хорошо. Но Алмаках сегодня ночью не получит невесту.

Теперь, когда мои советники склонились передо мной в поклоне, при виде разбросанных на столах карт я ощущала лишь необъяснимое спокойствие.

Будешь ли ты в ответ бесстрашной или же будешь безрассудной?

— Мы начнем с самого начала, — сказала я. — Пусть это может закончиться войной, но с нее не начнется.

— Моя царица, — молвил Вахабил, как только я заняла свое место, — мы полагаем, что царь хочет захватить вот эти дороги.

Он указал на самую большую карту, и я заметила на ней две алых нити, протянутых от порта Эцион-Гевер, у залива, на юг, на длину узкого моря, а затем разделяющихся: одна на восток, вдоль южного побережья Сабы… и вторая на запад, в обход южного берега Офира.

— Мы считаем, что по этому пути, — сказал он, указывая на западную линию, — они будут заходить в Египет на обратном, если не на начальном пути.

— А вторая дорога?

— Мы полагаем, что им нужно будет запастись провизией на пути вдоль нашего южного берега, прежде чем отправляться в Хидуш. Но у них финикийские навигаторы. Кто знает, как далеко и долго они могут плыть, не видя берега?

— Они не могут полностью обойти нас с моря, — сказала я, скрещивая руки и вновь удивляясь про себя тому, что я спокойна, как статуя, тогда как несколько часов кряду мои чувства были подобны дичайшему водовороту.

Или, возможно, все дело было в вине, которое я пила на пустой желудок.

— Привязанные к востоку корабли должны будут на определенном участке пути взять груз благовоний, — размышляла я. — Мир не сможет отказаться от нашего фимиама. И он тоже.

— Но что помешает Хадрамауту начать торговлю с ним напрямую? — спросил советник Абйада.

— Если корабли пойдут напрямую к Хадрамауту, Саба потеряет плату и сборы с каждого храма и оазиса сухопутного пути на север, — сказал Кхалкхариб. — От этого пострадают все жители Сабы.

— Именно это он и намеревается сделать, — сказал Инман. — Без затрат на дорогу по суше прибыль будет куда выше нынешней.

— Помимо этого Саба потеряет свою монополию на специи и рынок тканей Хидуша, и ей придется конкурировать со своими собственными царствами, — добавил Кхалкхариб. — Само существование этого флота угрожает объединению царств Сабы!

— Да, — сказала я тихо. — Я знаю.

Я подперла подбородок рукой, глядя на карту под громкое продолжение разговора.

— Есть еще Пунт…

— И ты предполагаешь, что его корабли пожелают делать там остановку.

— Забудь пока о кораблях. Мы можем на паромах отправить товары в Пунт, а оттуда — караванами до Египта.

Спаси свое царство.

— Египет не станет иметь с нами дело, они напрямую связаны с Соломоном, — сказала я, поднимая взгляд на того, кто озвучил последнее. Кхалкхариб.

— Но кто сказал, что он вообще готов вести с нами дела? Он начал свою авантюру, не послав нам ни письма, ни посольства, ни даров!

Но, так или иначе, нам придется поговорить. Не оттого, что я так велю, но потому, что так суждено.

Ниман покачал головой.

— Кхалкхариб прав. Дело идет к войне.

— Он будет вести с нами дела, — сказала я.

— Легче сказать, чем сделать! — Кхалкхариб замотал головой, словно я сказала неимоверную глупость. И в первый раз с тех пор, как я вошла в зал, мне захотелось отвесить ему пощечину.

— А что, если он не согласится? — спросил Ниман.

— Мы заставим его согласиться.

— Каким образом? — настаивал Кхалкхариб. — У нас нет рычагов давления. Он получает все выгоды и ничего не теряет. Так что нам делать — засыпать его пустыми словами или плакать, как дети? Нет. Мы ответим силой.

Пусть ты, как ты и сказала, не испытываешь нужды в товарах внешнего мира. Тем самым ты лишаешься его новшеств, и Саба окажется безнадежно отставшей, если не при твоей жизни, то при жизни будущих поколений.

— Мы должны позвать жреца и бросить жребий, — сказал Ниман.

— Жребий! — согласился Кхалкхариб.

Я покачала головой. Я никогда не видела трех стрел с пометками «Делать», «Не делать» и «Ждать». И не желала их видеть.

А потому поднялась на ноги.

— Советники! Вы быстро решились на войну. Но Саба не знала войны — настоящей войны — со дней правления моего деда. Наша поспешность лишь выкажет наше отчаянье, а не подарит нам время. Вы говорите о годах, которые готовы провести, пытаясь сплотиться с врагами царя со всех уголков континента. Вы собрались подкупать их дорогими дарами, в то время как наши караваны будут ходить без прибыли. Подобная война не повредит Соломону, на стороне которого армии Египта и Финикии. Она навредит лишь нам. Пусть сам фараон слаб, но Египет заполнен ливийскими наемниками. Царь Финикии стар. Но у них есть еда лишь благодаря Соломону. Он поставляет им медь и железо. В нас говорит гордость, но есть и другие способы преуспеть, помимо войны с тремя нациями. Когда дожди заполняют сухое русло, мы боремся с ними или используем эти воды себе во благо?

— Да, но то наши воды. А это не наши корабли.

Я подошла к середине стола.

— Ему хватило умения превратить финикийцев в свое оружие. Он хочет отрезать Сабу и напрямую вести дела с подчиненными ей царствами. На его месте я поступила бы точно так же.

Тишина.

— Я вижу в этом новую возможность для нас. Далекие рынки и импорт экзотики, который может прибыть к нам не только на верблюдах, наших кораблях пустыни, но и на кораблях по морю.

Кхалкхариб едко рассмеялся.

— Все это очень неплохо! Вот только у нас нет флота из финикийских кораблей.

— Нет. У нас нет. Но есть у него.

Вахабил покачал головой.

— Даже будь он благосклонно настроен — что очевидно не так, — у нас ни единого порта, подходящего для того, чтобы в нем разместить настолько большие корабли.

— Тогда нам нужно построить порты.

— На это уйдут годы.

— Меньше лет, чем на войну, если постараться. И в то же время наши караваны продолжат мирно ходить между рынками. Возможно, что с большей прибылью, чем когда-либо.

— Но откуда нам взять столько рабочих? Наши племена заняты на полях и сборе благовоний, укрепляют каналы, пасут стада и трудятся на городских работах…

— Поэтому нам нужно договориться о наемном труде. Израильский царь сделал то же с Хирамом и Финикией. Разве мы не способны договориться? Ты сам сказал, что корабли — корабли, способные принять на борт сколько? Сотни людей? — уже сейчас строятся в его заливе. Эти люди способны помочь нам расширить готовые порты. Каждый порт даст возможность продать такое количество товара, с которым не справится ни один наземный караван.

— Но отчего ты думаешь, что царь израильтян вообще захочет иметь с нами дело? — спросил Кхалкхариб.

Я рассмеялась и сжала ладони.

— Уважаемые, мы самый убедительный из народов. Я могу сказать вам, что нас поддерживают самые грозные боги. Могу сказать, что наши советники невероятно проницательные политики. Все это правда. Но в данном споре есть и более весомый аргумент. Царь Израиля жаждет роскоши. Он ревниво стремится к лучшему в этом мире. И у него есть флот, которым можно расплатиться за лучшее. А потому мы убедим его тем самым, чего он больше всего на свете желает: богатствами. Он согласится, поскольку не может позволить себе не получить благовоний Хадрамаута и потерять все золото Пунта. Покуда храмы возносят молитвы богам, покуда мертвых готовят к их погребению, покуда ценится в мире золото, будут существовать и рынки богатства Сабы. И мы — как объединенное царство — куда более лакомый кусок, чем наши части по отдельности, с нами можно договориться на более выгодных условиях, чем могут предложить Хадрамаут или Пунт.

Вахабил рухнул на скамью.

— Моя царица, насколько я слышал, гордость царя не уступает его коварству. Ты говоришь о царе, к которому ты отказалась отправить посольство, царе, который пренебрегает нами с тех пор, как ты взошла на трон.

— Тем больше он будет заинтригован, когда посольство к нему прибудет.

— Пусть так, но царь известен как правитель, способный впечатлять других настолько, что люди просто перестают видеть иные пути, кроме его собственных. Говорят, что он владеет волшебством своего бога.

Я вновь рассмеялась.

— Вахабил, неужели ты действительно в это веришь?

Он покачал головой.

— Я долго говорил с Тамрином, которого знал много лет как человека крайне стойкого. Но даже он страдает, когда царь отказывает ему во внимании, и расцветает, когда тот проявляет хоть каплю внимания, словно тот царь для него само солнце. Какое посольство ты можешь послать, чтоб сравниться с царем своей мудростью, кто выстоит, если все разговоры о нем — правда?

— Посольство, которому он не осмелится отказать, — сказала я. — Саму себя.

Буду ли я безрассудной или я буду бесстрашной?

Буду и той, и другой.

Глава четырнадцатая

К потоку их возмущения я была не готова.

— Моя царица! — Вахабил стукнул ладонями по столу. — Ты не можешь!

— А кто говорит царице, что она может и чего не может?

— Это слишком опасно, — сказал Ниман. Рядом с ним Абйада покачал головой.

— Твой трон будет в опасности, — продолжил Вахабил. — Что помешает другим потребовать его в твое отсутствие?

От их возражений, впервые с тех пор, как я вошла в зал совета, меня захлестнула тревога.

Что я наделала? Что я сказала, тем самым на это решившись? Подобную браваду, как только она озвучена, уже не отыграть назад.

Я должна быть умной. Я должна действовать быстро.

— Никто не сможет сделать того, что собираюсь сделать я. К тому же кто решался на подобное раньше?

Даже Хатшепсут, царица-фараон, лично не посещала Пунта.

— Ода, кто ел ядовитую змею, пока та еще жива? Да и к чему кому-то хотеть подобного? — ответил Вахабил. — Если ты собралась выйти замуж за выгоду, о царица, молю тебя, позволь своим сородичам все устроить. Иначе это не делается.

Снова свадьба.

Я не знала, смеяться мне или закричать на него.

— Это будет иная сделка. Я отправлюсь туда как царица. Как одна правительница к другому царю. Никто, даже ты, Кхалкхариб, не сумеет сделать нашу ссору настолько бурной, как сумею я. А я сумею сделать ее воистину царской. И все же ты будешь сопровождать меня. Ты и Ниман.

Снова протесты, но даже посреди этого шума решения приходили ко мне быстро, без предварительных размышлений. Я ощущала это с приливом радости.

Вахабил откинулся на спинку скамьи, воздел руки в воздух.

— Полно вам, советники, — сказала я, стоя перед ними. — Разве вы не знаете, что говорите это царевне, которая путешествовала вместе с вами от берегов Пунта? Которая спала под звездами вместе с вами, не зная, в которую из ночей на нас могут напасть северяне? Не зная, не наполнится ли сухое русло реки, не унесет ли нас, спящих, бурный поток? Разве мы вместе не ехали по прибрежной равнине Хадрамаута, по долинам Катабана на самом краю пустыни?

Ниман покачал головой.

— Это иное.

— Да. По сравнению с прошлым это путешествие будет приятной прогулкой. И моей возможностью своими глазами увидеть наш северный путь. Конечно, если вы говорите, что не готовы к долгим дням путешествия…

— Я с радостью поеду вместо тебя как кузен и как родственник, — сказал Ниман.

— Тогда как родичи мы поедем вместе. — Я снова села. — В Сабе мы защищены. Но мы изолированы от мира. Мы рассчитываем на наших торговцев, приносящих нам новости от чужих дворов, в которые кажутся столь влюбленными, мы доверяем им говорить вместо нас. Давайте же увидим эту силу — эту угрозу — собственными глазами. Мы обратили взоры к нашим горам и сухим руслам и подчинили себе дожди. Мы обратили взгляд к небесам и построили храмы в честь наших богов.

Теперь давайте посмотрим на мир. Иначе, оставшись в изоляции, однажды мы обнаружим, что на долгие годы отстали от мира в своем устаревшем раю, что мы отделены от всех, как земли из легенд. Однажды, пусть и через множество столетий, к нашим границам подойдут армии. И мы не можем позволить себе быть невинными, как дитя, слишком долго пробывшее в колыбели.

— Моя царица, это далеко не прогулка, это тяжкое путешествие длиной в половину года! — сказал Вахабил. — Тамрин подтвердит, что там ждут песчаные бури, разбойники…

— А разве всего этого нету нас? — спросила я. — Мы народ караванщиков. Когда мы успели забыть свою кровь кочевников? Мы живем в городах, но мы достаточно крепко сшиты и нас не смягчила роскошь. Ну разве что слегка… — Я улыбнулась. Послышалось несколько смущенных смешков.

— Наши предки не оставляли места слабости, и мы не должны себе ее позволять, — продолжила я. — А потому нас ждет не столько путешествие в далекие земли, сколько задача вспомнить самих себя. Меньшие народы начинают войны и вторгаются в чужие границы из нужды или из страха. Мы не боимся и не нуждаемся, что и докажем всем. Пусть вожди Эдома и амалекитов, пусть фараон Египта и цари Финикии, а также и царь Израиля будут удивлены. Сумел бы сам Соломон проделать подобное путешествие? Он не осмелится! Его северные племена враждебны по отношению к южным. Что говорит о нашем царстве и о его царице тот факт, что она может оставить столицу и вернуться, найдя свое царство нетронутым? Что путешествие длиною в год — ничто для нее? Пусть любой другой правитель рискнет подобным!

Я подняла ладонь, останавливая протесты.

— Эта кампания будет мудрее любой войны. Мы заключим множество сделок. Мы будем путешествовать с такой зрелищностью, что у него не останется выбора, кроме как начать с нами сотрудничество. Мы восхитим его не нашим оружием, но нашим богатством. Наши благовония станут нашими копьями. Наше золото будет огнем, а слоновая кость станет стрелами. Египет отдал ему земли и крепости. Финикия дала материалы для его храма, дворцов и кораблей, дала мастеров на постройку. А Саба предложит ему незнакомую экзотику, которой он так жаждет, и даст ее в количествах, которых он не представлял. Мы дадим ему возможность коснуться далеких богатств мира… не покидая трона.

Вахабил качал головой.

— Это слишком опасно. Моя царица, у тебя нет наследника. Что угодно может случиться, и Саба окажется на той самой войне, против которой ты возражаешь, но не за своими границами, а внутри них.

— Я обеспечу вам наследника… усыновив его, — быстро подумав, ответила я.

Все уставились на меня с таким ужасом!

— Я усыновлю наследника перед лицом Алмакаха и служителей храма. Но сделаю это тайно. Даже вы не будете знать, кого я избрала. Я запечатаю его имя и отдам на хранение жрецам — трем жрецам из трех храмов. И ни один из вас не будет знать, кому и куда, а потому лишь в случае моей смерти они приедут в Мариб и сломают печать, чтобы провозгласить его имя. — Я принимала решения по мере того, как речь лилась с моих губ.

— Это… так не делается, — запинаясь, пролепетал Вахабил.

— И царица еще никогда не сходила с трона, чтобы отправиться в путь через половину мира. И все же я сделаю это.

— Подобные случаи известны. Был даже прецедент; когда усыновили родственника, — сказал Ниман.

— И какое великое облегчение для вас, вам не нужно знать, кого я выбрала, и не нужно иметь дело с вождями, которые выбирают ту или иную сторону. Вам достаточно беречь трон в мое отсутствие и беречь меня во время нашего совместного путешествия. — Я поглядела на Нимана и Кхалкхариба.

И увидела, как понимающе улыбается моему решению Вахабил.

— Но племена… кто сдержит их от восстания во время твоего отсутствия? — спросил Ята. — Хадрамаут получит слишком много выгод в случае твоего падения.

Я подняла руку.

— Ты. Или ты думаешь, что не сумеешь сдержать племена? — Я оглядела свой совет. — Скажу еще одно. Ужасное проклятие падет на любое из племен, что осмелится восстать в мое отсутствие. В день, когда я буду выступать в дорогу, я прочту это проклятие в храме.

Сердце буквально парило в моей груди, пока я говорила им это. Нет, я совершенно точно не собиралась умирать во время путешествия, и часть моей души ощущала нечто давным-давно забытое за эти годы.

Свободу.

— Но пока что я прошу у вас лишь молчания, — сказала я. — Если хоть слово о моих планах проникнет за стены этого зала, я выясню личность предателя. И за измену он поплатится жизнью. Эту поездку я буду планировать много месяцев, может быть, год. Никто не должен знать о моем намеренье выехать — не должен ровно до момента, когда я буду уже в пути.

Теперь они смотрели на меня так, словно я сошла с ума или одержима.

— Как такое возможно? — выпалил Ята.

— Мы сделаем это возможным, — очень тихо ответила я. — И если трон Сабы будет захвачен в мое отсутствие, проклятие падет на ваши головы точно так же, как на восставшие против меня племена. Сам Алмаках откажет вам в месте за гранью мира живых. Я сообщу жрецам, и проклятие будет готово незадолго до моего отъезда.

Ниман открыто разглядывал присутствующих, Кхалкхариб, очевидно, был вне себя.

— Но по мере процветания Сабы, — продолжила я, — будет расти ваше благополучие, равно как и ваших племен. Когда финикийские корабли выйдут в море, право первым выбирать лучшие товары сезона будет переходить к вам по очереди. Лучший верблюд из моих конюшен будет покрывать ваших верблюдиц, дети ваших детей будут учиться во дворцах далеких царей. Последние рабы будут жить, как живут вожди иных племен, а ваши сыновья будут советниками и поверенными правителей объединенного царства, что придут мне на смену.

Вы не будете нуждаться ни в чем, кроме ответов на вопросы, которые голодные и безземельные и напуганные никогда бы не додумались и не осмелились задать богам. Главной вашей проблемой будет то, что делать со столькими отпрысками и как разделить свое величайшее богатство перед путешествием к праотцам. Но пока что…

Я жестом велела Яфушу, моему евнуху, подойти ближе. Был ранний вечер. К этому времени я уже должна была шагать но дамбе в сторону храма, чтобы стать женой бога. Но новая луна принесла с собой новый план.

— Прежде чем выйти из этой комнаты, вы принесете мне клятву под клинком моего евнуха.

Яфуш вытащил меч из ножен и направил его сверху вниз к затылку Вахабила.

— Моя царица, — сказал Вахабил, низко склонив голову. — Если я когда-нибудь давал тебе причину сомневаться…

— Не давал, мой друг. И потому принеси мне клятву, искренне, как живешь, перед Дочерью Алмакаха и в присутствии самого возрожденного бога.

— Да убьет меня сам Алмаках, если я когда-нибудь предам тебя, — сказал Вахабил.

Яфуш подошел к Яте, который смотрел на меня из-под опущенных ресниц, слегка наклонив голову.

— Клянусь, — сказал он.

Один за другим они приносили мне свои клятвы. Какя и предполагала.

Я знала, что это всего лишь красивый жест, любой из них может нарушить слово через год, когда меня здесь не будет. Но душа моя уже путешествовала по дороге благовоний, неслась на север, к оазисам Иасриб и Дедан, в сторону Израиля. Не ради их царя, но потому, что я больше не могла удержать ее здесь.

Когда они закончили и Яфуш вновь вернулся на свое место за моей спиной, Вахабил почти закричал:

— Царица, но как нам скрыть от всех твое отсутствие?

— Я сообщу вам свой план. Вскоре мы устроим этому царю спектакль, который повергнет его на колени.

Во имя всех существующих богов, что же я натворила?

Я не могла уснуть и вместо этого мерила шагами комнату, до окна и обратно. Я не доставала свиток, чтобы перечитать его снова — в десятый, в одиннадцатый раз — при свете лампы, когда Шара уснула.

Я говорила себе, что этот дерзкий план был создан во благо моего царства.

Но правда была в том, что письмо Соломона заставило мои нервы плясать под кожей. Не будь письма, и я могла бы заняться приручением его врагов. Теперь вместо этого мне предстояло привлечь — и обернуть себе на пользу — амбиции самого царя.

Возможно, завтра я буду изводить себя за то, что стала легкой добычей его махинаций. Что я угрожала своему совету и давала грандиозные обещания, которые могла оказаться не в силах исполнить. Я покинула ложе моего бога, чтобы составить план путешествия в земли иного, безымянного божества. Насколько я знала, поспешные действия были именно тем, чего надеялся добиться от меня Соломон. Ну что ж, я не разочарую, я даже превзойду его ожидания.

Для сомнений у меня будет достаточно времени. Позже. Но сегодня, впервые с того дня, как я покинула Сабу ради берегов Пунта, я испытывала искреннее возбуждение. Каждый значимый поворот моей судьбы доныне был отмечен путешествием. Пришло время сделать новый поворот. Величайший поворот.

В ту ночь, за несколько часов до рассвета, я послала за израильским рабом, Мазором. Если его и разбудили — он ведь почти наверняка спал, — то он ничем этого не выдал, лишь низко поклонился на пороге внешней комнаты. Его волосы были аккуратно завязаны на затылке, и лишь седина в бороде выдавала его возраст. Лицо его было круглым, как у ребенка.

— Ты не устал от путешествия и тяжелой поездки сюда?

— Меня хорошо накормили, и я отдохнул. Но будь все иначе, сама возможность восславить бога придает мне сил.

Как я завидовала ему в этой его уверенности и преданности пусть даже безымянному богу!

— Тогда играй и пой для меня, — сказала я, откидываясь на подушки.

— На общем языке или на языке моего народа? — спросил он.

— На твоем собственном.

Он низко поклонился и начал играть, а когда запел, его голос наполнился прекрасной и светлой печалью. Я закрыла глаза и впитывала его песню, как масло.

Он играл, пока первые лучи рассвета не превратились в утро, пел песню за песней на своем странном языке, пока я не заснула наконец, убаюканная повторяющимися «й-а», длинными гласными, смягченными у нёба языком.

В то утро мне снились загадки. О царях далеких стран, что одновременно приказывали и льстили, о тронах, которые нужно было оставить, чтобы усилить.

О безликих богах с непроизносимыми именами.

Впервые за много лет я засыпала, уверенная в своем пути.

Впервые за много лет я с надеждой смотрела в будущее.

Но я знала, что мне придется превзойти свое собственное хитроумие прошлых лет и сделать такое, в сравнении с чем померкнут любые интриги.

Глава пятнадцатая

В ту зиму торговец, водивший караван в год отдыха Тамрина, усталый человек из племени авсан, Шараха, прибыл во дворец по моему велению. Обычно он не отправлялся так далеко, не доезжал до Израиля, останавливаясь в оазисе Тема, южнее Эдома.

— Я посылаю отряд из пятидесяти вооруженных людей для охраны твоего каравана, — сказала я. — Но когда доберешься до Темы, ты должен послать двадцать человек отряда ко двору израильского царя и должен дождаться их возвращения, чтобы они охраняли тебя во время обратной дороги на юг.

Капитану когорты я доверила золотой кувшин для умывания, специально заказанный мной: две головы горных козлов смотрели с него в разные стороны, грациозные рога закручивались назад, формируя две ручки.

Под одной головой была гравировка «Бесстрашная». Под другой — «Безрассудная». Рот «безрассудной» головы я запечатала воском, в рот второй вложила свиток, в котором написала только это:

Твои вопросы явились зеркалом, ведь только тот, кто задает их. самому себе, станет расспрашивать о таком другого.

Бесстрашна я или безрассудна? Это два горлышка одного сосуда. Наливая из одного, ты лишаешь влаги другое.

Мое посольство выступит с моим царским торговцем через год от этого времени. Они плачут, покидая рай. Но раз уж ты не можешь выйти в мир, я отправляю Сабу к тебе. В тот день солнце взойдет на юге.

Кто я? Я девочка, которую мальчишка дергает за косы, пытаясь добиться ее внимания. Внимание привлечено. Но как же поступит девочка?

Меня зовут Загадка. Мои вопросы многочисленны, как песок.

Я рано проснулась, чтобы успеть закончить все дела при дворе. Я встретилась с советом, а через час с Вахабилом, который останется править моим царством во время моего отсутствия.

Шара мгновенно заметила во мне перемену.

— Как ты изменилась! — воскликнула она, взяв в ладони мое лицо. — Цвет твоих щек совсем как рубины твоих украшений!

Если и так, то это было заразно; подруга моего детства, которая плакала от страха, когда я поведала ей свой план, а затем снова плакала, когда я сказала, что заберу ее с собой, теперь казалась мне человеком, проснувшимся после долгого сна. Ее шаги стали легче, движения быстрее.

Дважды я слышала, как она поет в моей комнате, выкладывая свертки ткани, которые доставала из сундуков.

За один только этот звук я готова была отправиться пешком до самого края земли.

Той весной, когда прекратились дожди, я послала за Таирином. Он был непривычно тих, а в его глазах поселилась печаль.

— Обещаю тебе, что царь обязательно примет тебя, когда ты опять войдешь в его город, — сказала я. — Об этом приходе будут слагать легенды, передавая из поколения в поколение.

Но пока что тебе предстоит начать множество приготовлений. Ты будешь везти с собой больше сокровищ, понадобится больше верблюдов. К тому же сопровождать тебя будет множество вооруженных людей.

Он внимательно посмотрел на меня тогда, и широкий изогнутый лук его верхней губы стал шире.

— Это будет ответом на новый порт их царя?

Я кивнула.

— Мы начнем с ним переговоры и убедим его таким количеством даров, что он не сможет отказать нам ни в чем из того, что мы пожелаем.

— Так ты отправишь к нему свое посольство? — Его лицо начало на глазах наполняться новой жизнью.

— Я поставила тебя в крайне сложное положение, отправляя к чужому царю. В этот раз все будет иначе. Я поеду с тобой.

От этих слов он тут же мертвенно побледнел.

— Моя царица…

— Ты ведь наверняка долго думал о том, что означают те корабли — не только для Сабы, но и для твоих собственных караванов.

Он кивнул, и я заметила новые морщинки вокруг его глаз.

— О да. Мой отец никогда не заламывал руки так часто и сильно. — Он горько хохотнул. — Да и я, если уж на то пошло, никогда раньше такого не делал.

Я знала, что дело не в богатстве и не в торговле, нет. Этот человек, обласканный вниманием царя и царицы, был равнодушен ко всему столь приземленному, как золото. Боялся он вовсе не потери состояния, он не мог расстаться с суровой свободой дороги.

— Я все исправлю. Для тебя и для Сабы.

Я подняла глаза навстречу его тяжелому лазурному взгляду.

— Я никогда не сомневался в тебе.

— Однако говорить другим ты можешь лишь одно: царица отправляет посольство для переговоров с царем. Ты должен быть готов к тому, чтобы везти богатства, ни разу прежде не путешествовавшие без защиты целой армии.

— Царица, я не смогу уменьшить для тебя тяготы дороги. А с большим количеством людей и верблюдов нам действительно потребуется целая армия для похода.

— Что ж, если так… у меня есть армия.

Он ушел от меня совершенно иным человеком. Все мы менялись, всем придавала сил наша тайная затея, сковавшая заговорщиков. Даже Вахабилом двигала больше решимость, чем вечная его тревога, он перестал постоянно хмуриться, резко разговаривал с распорядителем и гонял управляющего.

Меня же время от времени охватывала тревога. Так много обещаний. Так много громких заявлений. Я не могла потерпеть неудачу. Я должна была победить. На встречах с Вахабилом и советом я гордо вскидывала подбородок. Но, уходя в сад, когда дворцовые стены начинали давить на меня, я понимала, что есть сотни возможностей проиграть. В самом путешествии, не успев достичь Израиля. В поведении с этим царем, этим поглотителем мира.

Что, если богатства Сабы не хватит? Я никогда раньше не сомневалась в нем, но теперь впервые обнаружила себя за подсчетом конюшен и золотых шахт, полей и виноградников, кривых деревьев, которые рождали нам жемчуга драгоценного фимиама. Что, если я не сумею уговорить этого предполагаемого мудреца, царя, который так любит загадки? Была ли я проницательна или он лишь желал жениться на богатствах Сабы, отнять их и сложить в свои ненасытные сундуки?

Я искала ответа луны через ветки садовых гранатов, покрытые последним дымом ярких красных цветов. Но луна, в своем холодном дневном путешествии, лишь равнодушно смотрела на меня в ответ.

Я заказала большую алебастровую статую, изображавшую меня с широко раскрытыми всевидящими глазами из черного обсидиана. Ее откроют народу в тот день, когда о моем отсутствии неминуемо станет известно. Я затребовала от каждого племени верблюдов и вооруженных людей. Отправляться с дворцовой охраной, доверенными людьми Набата, я не хотела. Мне нужны были те, кто мог захватить Мариб, оставшись в столице наедине со своими амбициями. Теперь же они и их родичи могли лишь молиться об успехе царского каравана.

В конце лета пришли дожди, долгие и обильные. Все дышало обещанием — хорошего зимнего урожая, благоденствия Сабы.

В период летнего паломничества храмы затопило такое количество странников, которого мы не видели раньше. Проводя ритуальное празднество, я провозгласила это благим знамением, предсказанием небывалого ранее благосостояния, дня, когда священные гости праздника — бедняк, забытый и странник — будут встречаться настолько редко, что станут прославленными избранными.

Еще больше заявлений. Больше обещаний. То, что началось в атмосфере праздника — и захватило всех, кто был рядом со мной, от Вахабила и даже Кхалкхариба до Шары, которая светилась теперь, как маленькая девочка, — начало потихоньку выгрызать меня изнутри.

Каждую ночь я вызывала Мазора. К тому времени я неплохо выучила язык израильтян, с его мягкими горловыми согласными. Я знала слова множества песен, написанных его царем. Их тексты я изучала жадно, почти с исступлением. За два месяца до отъезда я позвала его играть на лире, пока моя служанка втирала масло в мои ладони, волосы и ступни. Вскоре они потрескаются от сурового пути.

В один из таких вечеров мой отряд вернулся из Израиля.

— Царица, новости таковы, — сказал их начальник, которого я вызвала к себе в покои. — Нас принял сам царь и настоял, чтобы мы отдохнули несколько дней. Я никогда не видел и не пробовал столь экзотичной еды, таких празднований…

— Да, да, — нетерпеливо отмахнулась я. Сердце замирало в груди.

— Мы поднесли ему твой дар, и с каким же трепетом он принял подарок и начал вертеть его в руках! Он вскрикнул от радости, как мальчишка, когда обнаружил свиток. Но на виду у всего двора нахмурился, прочитав его, а затем наклонил кувшин, и тонкая струйка песка полилась на пол. Мне показалось, что он готов был расплакаться от радости при виде этого песка. «Столько вопросов, — сказал он. — Да». А затем: «Она знает». Потом царь отставил кувшин в сторону, но часто поглядывал на него, расспрашивая нас о проделанном пути.

На следующий вечер он пригласил нас на пир. Спросил, какое посольство ты намерена к нему отправить, спросил, из каких племен. Но мы не знали и ответили честно. После этого он почти ничего не ел. На третий день после нашего приезда в городе было затмение и отчаянье. Царь удалился в свои покои и не вызывал нас, но и не отпускал прочь. Мы прождали еще два дня, и царь позвал нас, чтобы пожелать доброго пути. Он одарил нас хорошими ножами и кожами, а лично мне вручил отличный хеттский лук. Для тебя же, царица, он передал это…

Он вытащил из-за пояса свернутый свиток.

Неужто сердце действительно чуть не вырвалось у меня из груди? Я жестом велела Яфушу принять подарок, хоть больше всего мне хотелось вскочить и выхватить письмо из его рук.

Я начала благодарить его, чтобы сразу же отослать прочь, но капитан охраны добавил:

— Моя царица, это еще не все. Когда мы выступали, в город примчались гонцы из Финикии. А потому мы помедлили еще день, после чего расспросили о новостях весь королевский двор. Царица, Хирам, царь Финикии, мертв.

Я потрясенно вздохнула. Сложно было подгадать лучшее время для подобного известия.

Теперь царь будет вынужден устанавливать связи с новым царем финикийцев.

Возможно, их предыдущие соглашения окажутся под угрозой.

Оставшись одна в своих покоях, я сломала печать на свитке и развернула его дрожащими пальцами.

Госпожа Загадка.

Ты мучишь меня своими словами, как мучила прежде молчанием. Как ты испытываешь меня! Как радуешь и одновременно злишь меня!

Разве тебе не известно, что на кону твой коммерческий интерес? Конечно, известно. И оттого ты наказываешь меня краткостью своего ответа и хитроумностью подарка, зная, что первая оскорбит, а второй обрадует. Разве не знаешь ты, что я могу стреножить все твое царство? Не спутай царя с мальчиком, ибо он мужчина, что позволяет себе мальчишество. Я дернул тебя за косу. Ты пнула меня в лодыжку. Но берегись, я не прощу плевка в глаза.

Я с нетерпением жду твоего посольства, хотя и заранее знаю, что буду разочарован. Не шли ко мне мудрецов своих и таланты. Я устал от лести, уловок и глупостей. Ты говорила мне, что посланцы Сабы отнюдь не глупы. Я устал и от предложений, что выстроены логично и прямо, как камни в фундаменте моего дворца. Я устал даже от музыки и золота, устал от пиршеств. Голодным я встаю из-за собственного стола.

Но это тебе известно, поскольку ты тоже устала. Мои слова лишь зеркало. И это тебе известно. Конечно, известно. А потому еще раз я привожу тебе доводы, зная, что говорю сам с собой.

Ответь мне: ты веришь, что боги знают тебя так же хорошо, как знаю я, чьего лица ты ни разу не видела?

Ты мучишь меня ожиданием. Ты искусно пленила меня, но не знаешь моего сердца. А потому ты ввязалась в опасную игру. Бесстрашие и безрассудство в ней одинаково глупы. Глупа ли ты, моя царица?

Если ты мудра, ты будешь осторожна. Если ты умна, ты будешь проста.

Но если ты милосердна, то с каждым своим посланцем ты будешь писать мне письмо, достаточно длинное, чтобы изголодавшийся царь не мог проглотить его сразу полностью.

Соломон

Я прочитала письмо, вначале в ярости, а затем, во второй раз, с триумфом. Что ж, пусть он полагает, будто знает меня, пусть называет себя непостижимым, этот царь, что, по слухам, способен читать в сердцах мужчин.

Я не мужчина. И вскоре нам предстоит обменяться действительно длинными посланиями.

Глава шестнадцатая

Через две недели после того, как я получила письмо Соломона, солнце закрыла вуаль.

Я прогуливалась с Вахабилом по саду, где нас не могли подслушать: мы говорили, понизив голос, и ветер скрывал слова в шепоте пальмовых крон, пока я рассказывала последние подробности о тех вещах, о которых он должен был позаботиться в мое отсутствие. Через пять дней мне предстояло начать свой путь на север, в Израиль.

Беседа так нас поглотила, что я совсем не заметила странного матового оттенка неба.

— Царевна, — сказал Яфуш, — тебе лучше взглянуть вверх.

Его голос застал меня врасплох: моя нубийская тень редко разговаривала в присутствии других людей.

Я взглянула вначале на него, затем на быстро бледнеющее солнце и надежней прикрыла лицо вуалью. Один или два раза в год прохладный воздух вскипал в пустыне, на несколько дней затягивая равнину и подножия холмов зеленоватой пеленой.

Вахабил, остановившись рядом со мной, прищурил глаза и склонил голову набок, словно прислушиваясь к странному звуку, который не мог определить.

Только тогда я тоже его услышала: далекое гудение, вибрирующее, едва слышное.

И с неба начал сыпаться крылатый град.

Саранча.

В тот день я часами простаивала у своего затворенного окна, а дворцовые земли скрывались под пеленой острых трепещущих крыльев.

К утру нежные ростки зимнего урожая исчезли с полей, словно их и не было. Там, где прошел рой, остались лишь короткая щетина черенков, скелеты кустарника и веток. Некоторые деревья саранча совершенно не тронула, но поля опустели, пастбища лишились своих трав и кустов, а голодные верблюды собирали языками бескрылых кузнечиков, не поспевавших за своими крылатыми сородичами.

— Что это значит? — спросила я Азма, глядя на искалеченный сад.

— Они приходят после хороших дождей. Некий враг угрожает твоим основным интересам, царица. Но благосостояние твое может быть умножено. То, что было съедено, вернется пышнее прежнего, — сказал он.

Мне сложно было в это поверить.

Все горожане превратились в сборщиков насекомых. Запах саранчи, жарящейся в сезамовом масле с кориандром, заполнил дворцовые кузни.

Яфуш говорил, что они невероятно вкусны — благодаря, без сомнения, пышному урожаю, который они уничтожили, — по я не могла заставить себя их есть. Даже из мести.

Я послала гонцов оценить масштабы опустошения, отдала приказ кормить верблюдов зерном из моих хранилищ и сушеной рыбой. Мы не могли позволить им голодать накануне выхода!

Несколько дней спустя во дворец прибыл Тамрин, и взгляд его был неспокоен, как песчаные дюны. Он с трудом заставлял себя смотреть мне в глаза. Я видела однажды такой же взгляд у сидящего в клетке хищника.

— Саранча пришла с севера, — сказал он, выпивая больше пальмового вина, чем позволял себе при мне прежде. — Пересекла узкое море, прошла Бакку и двинулась дальше, полностью опустошив оазис. Все оазисы по пути на север стоят пустые. Там недостаточно пропитания и для стада верблюдов, не говоря уж о караване.

Он не сказал того, что мы уже оба знали: никто в этом году не поедет на север.

За дверью моего тайного совета вновь ожили все предыдущие аргументы против. Даже мой мирный советник Абйада размышлял вслух, что нам не следует идти в Израиль с дарами, а нужно отправиться войной против их царя.

— Разве ты не видишь, — шипел Кхалкхариб, — это знамение, что мы должны идти не посланцами мира, а армией саранчи?

— С каких пор ты стал жрецом, трактующим божьи знамения? — недовольно откликнулась я. — Саранча шла на юг, заполонила наши земли, а вовсе не наоборот. К тому же отсюда до Бакки нечем прокормить и караван, не говоря ужо целой армии. А царь в это время тоже потерял прибыль и поборы. И оттого страдаем мы — страдает и он. Если боги и хотят явить нам знамение, то оно ясней прежнего указывает на морские пути. Будь у нас корабли, мы могли бы обменять фимиам на зерно, которое потеряли, ведь, Алмаках свидетель, фимиам не посеешь в поле!

Хуже того, я не могла отправить сообщения на север. Лишь небольшой отряд всадников мог бы найти достаточно пропитания для верблюдов. Но вскоре разбойники выйдут на охоту за их припасом и животными, взамен тех, что племенам пришлось забить на мясо. Немногочисленные корабли Сабы, способные только держаться недалеко от берега, уже отплыли в порты Хидуша и Пунта. К тому времени, как они вернутся, ветра Красного моря сменятся с северных потоков земли на южные течения лета, а финикийского умения плыть против ветра мы не освоили.

Что же подумает царь о моем молчании после того, как потребовал от меня больше слов? Насколько слабой посчитает Сабу, ставшую добычей столь незначительной напасти, которую можно счесть злой волей богов?

И это после того, как я указала на Сабу как на несравненный народ, живущий в раю!

Что он решит по весне, когда не только мое послание, но и торговец не появится у его дворца? Новый царь финикийцев наверняка использует это время, чтобы возобновить все связи с Израилем, и, насколько я знала, флот Соломона почти достроен и готовится охватить все уголки мира.

А я не способна ни уехать, ни отправить иного посла!

Я, окрыленная своим видением, обещала столь многое — не только себе, но и моим народам.

Я осмелилась надеяться, и это было ужаснейшим из моих грехов.

Ответь мне: ты веришь, что боги знают тебя так же хорошо, как знаю я, чьего лица ты ни разу не видела?

В ту ночь я сбежала в сады, и ноги несли меня, словно ветер. Быстрее, быстрее, так что даже Яфуш не мог за мной угнаться. Когда я оказалась там, где дворцовые стражи не могли меня видеть, я обернулась и закричала в небо:

— Чего ты от меня хочешь? — Я была в ярости. — Где ты, отчего повернулся ко мне спиной, как самый неверный из любовников? Какой тебе нужно крови, которой я тебе еще не давала, какой надежды ты не уничтожил из собственного каприза? Чего еще тебе нужно? Говори! Назови, и покончим с этим!

Но луна молчала, и голые ветви фруктовых деревьев черными молниями пересекали ее лик.

Те месяцы были самыми долгими в моей жизни. Я мерила шагами коридоры дворца, а затем уничтоженные саранчой дорожки сада, по ночам долго стояла у окна, и в голове моей вихрились строки сотен писем, написанных и отправленных только мысленно.

Весна пришла с обильными дождями, и земледельцы дважды вспахали поля. Я вытащила свиток, которого сознательно избегала все это время, хоть и перечитывала его в мыслях не меньше тысячи раз.

Ты мучишь меня своими словами, как мучила прежде молчанием. Как ты испытываешь меня! Как радуешь и одновременно злишь меня!

Ты мучишь меня ожиданием…

Мои слова, обращенные к нему, были полны надменного вызова и приглашения, и хоть царь отвечал, что и то и другое вызывает лишь ярость и гнев, я знала, что он не сможет вынести лишь одного: молчания. Не важно, что всего через месяц придет изнурительная жара лета; царь был не из тех, кто сумеет простить и смириться с отказом. Он не простит того, что смирил свою гордость, прося у меня ответа, и ничего не услышал взамен. А я не могла позволить себе прекратить переписки, которой сумела заинтриговать царя, и не могла позволить царю охладеть.

Наконец я вынула пергамент и чернила и села за столик. Но после всего этого времени, после стольких разговоров, которые я мысленно вела с ним все эти месяцы, мне вдруг отказала вся моя мудрость.

Госпожа Загадка говорит: я поглощаю миллионом ртов. Меня поглощают в один укус. У меня нет царя, но я марширую рядами. Кто я?

Я одна. Никто не слышит этих слов. Я женщина и говорю сама с собой.

Царица говорит царю: мой ли бог замыслил избавить Сабу от ее плодов… или твой, что из зависти закрыл коридор между нами?

Так или иначе, мы должны умилостивить богов, чтобы я могла отправить к тебе посольство со множеством слов, которых ты так желал. Поговори же со своим богом мягко, как с возлюбленным, ибо я не могу. Пусть смягчит свое бессмертное сердце и решительную враждебность.

Я сказала: «Я пошлю к тебе Сабу». Но солнце не взойдет с юга в ближайший год. Сами боги решили сделать меня лгуньей, и мы можем разве что согласиться считать эти месяцы днями, пусть они минут, как сон, чтобы, когда ты наконец проснешься, Саба вошла в стены твоего города, как луна, восходящая пред лицом солнца. Не как затмение, что украло Хирам у Финикии, но как замедление мира, когда время забывает само себя и горный козел пасется по ночам., а лев охотится днем.

Ты устал от музыки, золота и пиров. Так давай же представим, что нет ни пиров, ни золота. Но музыка обязательно должна, быть. Ты будешь играть мне на тростниковой флейте, я буду хлопать в ладоши. Ты не будешь царем, я не буду тогда царицей. Не будет дворца. Будет лишь сад, и наши головы увенчают лишь короны его цветов…

Но до тех пор ты вновь нарядишься в мантию мудрости, а я закрою лицо вуалью огня.

Я Билкис.

Я уронила голову на руки и заплакала. А долгое время спустя запечатала свиток. На этот раз не будет хитроумных даров, только слова, простые, как дева в холщовой ночной рубашке.

Поля процветали под жарким солнцем того лета. Но я была отрешенной и напряженной, все чаще смотрела на дорогу в надежде увидеть группу Пустынных Волков, этих таинственных странников жестокого песка, что нанимались порой на службу, ровно на срок, позволявший им заработать себе верблюда или несколько горшков, а затем опять исчезали среди дюн. Я отправила их со своим свитком до Габаана, где они должны были встретиться с двумя людьми Тамрина, которые указывали им путь.

К тому времени, как собранный урожай доказал свою обильность — мы собрали больше, чем за минувшие годы, — я мысленно проделала с ними путь туда и обратно десять, двенадцать, двадцать раз.

— Моя царица, ты слушаешь? — спросил Вахабил. Он пришел поговорить со мной о саранче и о земле, которую выжигали, чтобы избавиться от огромного количества отложенных яиц. — Я волнуюсь за тебя, твоя одержимость этим царем слишком тебя измотала.

Шара уже выражала свое беспокойство по поводу моего тающего веса и красок, что покинули мои щеки. Но как могло быть иначе, ведь я была заперта во дворце и засыпана отчетами об урожае, о том, появилась ли саранча и в каком количестве, и о том, сколько этой саранчи видели спаривающейся на стеблях проса!

Тамрин прибыл во дворец осенью.

— Мои Волки? — спросила я.

Он поднялся из поклона и вскинул брови. Без своих излюбленных путешествий, что словно определяли даже очертания его рук и шеи всякий раз по его возвращении, он выглядел лощеным, как никогда. И лишь смута в глазах выдавала его мысли. Я сама посчитала тот год пыткой — каково же было ему, кочевнику из кочевников?

— Я приветствую тебя, моя царица, а ты говоришь мне «мои Волки»? — его голос был словно теплый мед, когда он рассмеялся, но я отлично знала, что этот смех был фальшивым.

— Прости меня. Приветствую тебя. И все же скажи, ты видел моих Волков? — мило улыбнулась я ему.

— Увы, нет. — Он покачал головой, глядя на окна, ставни которых были широко распахнуты, чтобы впустить прохладу раннего вечера. Ему тоже не терпелось получить известия от своих людей — или от самого царя. — Слишком рано для их возвращения. Кто знает, на сколько задержит их царь, кто знает, решил ли он принять их и выслушать?

Об этой возможности я не подумала. И новая тревога закипела внутри.

— Я удивилась, что ты сам не вызвался их проводить, — сказала я.

Он отступил на шаг, запустил пальцы в свои распущенные волосы на затылке.

— Я едва не рванул вслед за ними! — процедил он сквозь сжатые зубы. — И бросился бы, не будь у меня верблюдов, которых нужно было обменять на провизию, не будь у меня дел в черте города, многочисленных, как у министров царицы!

Он замер.

— Прости меня за резкость.

Я отмахнулась.

Я тоже устала от ожидания.

Я устала от множества вещей.

Я говорила себе, что не трачу впустую время, но слова из свитков Соломона преследовали меня неотступно, как подол моего платья. Как я позволила царю иного конца мира обрести столько власти над моими ежедневными мыслями? Как он сумел достичь такого влияния на нас обоих?

— Но если вестей нет, зачем же ты пришел? — спросила я, прищурившись на Тамрина.

— Не знаю, зачем я пришел, — тихо ответил он. — Этот минувший год нанес моему племени сильный удар, как, впрочем, и всем в Сабе. Я думал, если царица примет меня, то я хоть недолго смогу не смотреть на все тех же верблюдов и людей, моих старейшин и рабов, что глядят на меня с одинаковыми вопросами в глазах. — Он покачал головой. — Но моя память меня подвела.

— В чем же?

Он поднял на меня взгляд.

— Я забыл, что царица, принимая меня наедине, больше не надевает вуали. И что ухожу я от нее всегда в большем смятении, чем был.

Снаружи, над подоконником раскрытого окна, восходила большая оранжевая луна.

— Разве у тебя нет жены, Тамрин? — За все время я так и не узнала этого, и хоть я отказала предложению из его племени, оно было прислано не от него.

— Нет. — Он сел и горько улыбнулся. — И не будет. Ни одна женщина не захочет, чтобы любовь к ней всегда была на втором месте.

— Брак заключается не по любви, — сказала я.

— Нет. Но каждая женщина — даже царица, как я полагаю, — желает быть любимой, и любимой прежде всего остального. Я мог бы подарить жене довольство. Но не смог бы сделать ее счастливой. И я бы ненавидел ее вынужденный долг, поскольку знал бы, что он лишь отражение моего собственного.

— Так значит, первую любовь ты уже отдал — кому? — спросила я.

— Не отдал, но ее отняли у меня.

Я отвернулась.

— Ах, — тихо продолжил он. — Ты думаешь, что я говорю о моей царице, которую я и вправду люблю. Но я говорил не о ней.

Теперь я могла на него посмотреть.

— Так кто же украл у тебя любовь?

Он покачал головой, словно в растерянности.

— Боги воздуха и солнца, — ответил он с беспомощным смешком. — Боги дороги, песков, оазисов… которые гонят меня в Израиль, Дамаск и Тир. Ко дворам царей, а затем домой, в Габаан, по которому я скучаю до слез и который не в силах выдержать с первого же мига моего возвращения. То же с песками и шатрами оазисов, к которым я стремлюсь, а затем не в силах дождаться возможности двинуться дальше. Нет в мире места, где я обрел бы покой, помимо самой дороги.

Он поднял на меня взгляд.

— И все же я возвращаюсь к тебе, не в силах себя сдержать, и знаю, что уйду. Я верю, что ты велишь мне: «Иди». Но знаю, что можешь велеть мне остаться, и я подчинюсь, но лишь потому, что царица умеет заставить.

Невероятно, но страдание сделало его дикие глаза еще более прекрасными.

— Яфуш, — сказала я, продолжая глядеть на Тамрина.

Не проронив ни слова, евнух вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

Тамрин застыл на своем месте.

Я помедлила пару мгновений, вспоминая письма царя. Их странное притяжение, что сковало меня, как нерушимое заклятие. Подумала о царе, который наверняка не проводил в одиночестве ночи, когда якобы «мучился» от моих слов.

— Я не прикажу тебе остаться, — прошептала я.

Он вмиг пересек разделявшее нас расстояние, голая рука притянула меня к нему, губы Тамрина накрыли мои собственные.

Я уже забыла запах кожи, ее теплый мускус. От него пахло сандаловым деревом и маслом.

До конца осенних дождей Тамрин возвращался в Мариб еще дважды.

А затем вернулись и Волки Пустыни.

Ты прислала мне не послов, но Волков, и я открыл им свои ворота. Я осыпал бы их немыслимыми дарами за тяжелый путь под безжалостным солнцем, будь у них верблюды для перевозки моих даров. Теперь я знаю, что тебе подчиняется любопытная птица удод — твой торговец, и пустынные звери волки, и джинны самой пустыни, что принесли их ко мне. Но не думай, что сможешь подчинить и царя.

Я скрыл от них свои слезы. Ведь разве можно ранить до самого сердца простым рассказом о саде и не пустить притом кровь? Но это не мои слезы, а твои, ибо как ты моя Загадка, так и я твое Зеркало.

И все же я тот, кто поглощает в один укус, а ты Саранча, погибель врагов Израиля. Так значит, ты мой враг?

Лишь демоны настолько владеют словом. Лишь демоны могут так увлекать, используя тайные желания человека против него самого. Ты, как рой саранчи, заполонила мои мысли и поглотила их до последней.

Когда я говорю: «Меня не сбить с толку», поскольку нахожу тебя дерзкой, ты вдруг становишься нежна и печальна. И я вынужден быть нежным в ответ, хоть ты и растрогала меня до слез своим одиночеством, отражением моего собственного.

Теперь ты злишься, потому что я тебя разгадал. Радуешься ли ты моей отвлеченности? Конечно, радуешься. Ты же Женщина.

Берегись, Билкис, — сколько раз я шептал твое имя? — множество женщин играли на чувствах царей, и мало кто выиграл.

Но играй на них, хоть я призываю тебя к осторожности. Я молю тебя. Позволь мне еще немного притворства.

Отправь свое посольство со словами, бесчисленными, как саранча, чтобы я мог поглотить их.

— Пошли за Тамрином, — велела я Вахабилу чуть позже в тот день. — Пришло время отъезда.

Глава семнадцатая

В день нашего отъезда, на рассвете, жрецы принесли в жертву быка на внутреннем дворе храма в Марибе. Было холодно: даже завернувшись в тяжелую шерстяную шаль, я дрожала в бледном предутреннем свете. Прочитав знаки исходящей паром печени, Азм помедлил, прежде чем провозгласить путешествие прибыльным. Лицо его было странным.

После я поманила его в сторону.

— В чем дело?

— Возвращение, моя царица. Оно будет… более трудным.

Что ж, с таким знамением я вполне могла смириться.

Я попрощалась с Вахабилом там же, в храме. Для непосвященных это выглядело так, словно он потерся носом с девушкой-рабыней.

Я сменила свои пурпурные платья и карминовые шелка на простую тунику, мой покров и вуаль скрывали все, кроме крошечной щелки для глаз, и я была неотличима от Шары или моих рабынь.

— Позаботься о моем царстве, — прошептала я.

— Я буду делать это так, словно твои глаза неотрывно на меня смотрят. Возвратись благополучно в новом году, царица. Пусть Алмаках дарует тебе свою милость. Да будет здоров и послушен верблюд, который тебя понесет.

Он давно стал дорог мне, мой преданный советник, мой старый друг.

Я обняла его и поцеловала, как отца.

И прежде чем покинуть храмовый комплекс, я остановилась у мавзолея, чтобы постоять над известняковой плитой на могиле моей матери, посмотреть на алебастровое лицо ее погребальной маски, украсившее плиту. Я вздохнула и коснулась невидящих глаз. Они были холодными.

Мне исполнилось двадцать четыре года, в этом возрасте она умерла. Знает ли она, что я теперь царица? Я погладила алебастровую щеку.

И помедлила еще немного, желая — надеясь — снова услышать ее голос. Но звучал только ветер и далекое рычание верблюдов. Наконец я заставила себя отойти и последовать за остальными по дамбе, за которой ждали верблюды и люди. Четыре сотни верблюдов. Семь сотен людей, считая и двадцатку Волков Пустыни. Половина каравана, подготовленного для дороги на север, к землям племени Тамрина, где мы встретимся и объединимся с еще тремя сотнями верблюдов и куда большим количеством людей.

Когда мы пересекли оазис, по которому шесть лет назад я вела свою армию, я обернулась на крошечную процессию — Вахабила и его рабов, возвращающихся обратно в столицу. Занимался рассвет, и кирпичные здания Мариба сияли золотистым теплом, алебастровые окна дворца сияли алым, как пятьдесят новых солнц. Пожелав себе запомнить увиденное, я повернулась лицом на север.

Тамрину понадобилось немало усилий, чтобы скрыть мое присутствие и объяснить, отчего Шару, меня и пять девушек, которых я взяла с собой, нужно поместить в начало каравана, где будет меньше пыли.

— Не хватит им выносливости для пути, — услышала я громкий вздох одного из его старшин, качавшего головой, глядя на паланкин, который несли двое других. А это значило, что мы в пределах слышимости Нимана и Кхалкхариба, каждый из которых взял с собой по десять человек и по пятнадцать верблюдов.

Сложнее всего было скрыть и замаскировать евнуха, поскольку все отлично знали: нубиец постоянно сопровождает меня, как тень. Теперь он закрыл лицо шарфом, а Кхалкхариб представил его своим собственным рабом и очень старался называть его Манакхум, хоть я и слышала на второй день путешествия, как он сбился.

Мы не могли вечно поддерживать эту таинственность, но я надеялась скрыть свой отъезд хотя бы до тех пор, пока Джауф не останется в нескольких днях пути за спиной. Во дворце Вахабилу пришлось непросто: он выбрал рабыню примерно моего роста и запер ее в отдаленных покоях женской части дворца. Один раз в день она появлялась на галерее, скрытая одной из моих вуалей и одетая в одно из моих платьев. Она даже сидела на моем троне в Зале Суда, склоняясь к Вахабилу, чтобы шепнуть что-то ему на ухо, после чего он провозглашал решение, выдав его за мое. Хитрость была не слишком тонка, но ее было достаточно, чтобы ненадолго скрыть мое отсутствие от всеобщих взглядов.

Я никогда не видела каравана Тамрина, который обычно состоял из трехсот пятидесяти верблюдов и почти такого же количества людей. А в первые дни мне хватало изумления и от нашей процессии, от половины будущего посольства.

Столько шума! Постоянные разговоры людей, крики старшин, которые передавали приказы от головы каравана к каждому его звену, воркование всадников со своими верблюдами, которых ценили, как не всякий ценит любовницу. Верблюды, казалось, ревут и бормочут без устали день и ночь, протестуют, когда их пытаются не пустить к колючкам или же подоить, а затем — когда расседлывают на ночь, когда поднимают утром и навьючивают тюками и сумками.

Почти сто пятьдесят верблюдов несли дары: золото, ткани и специи — обычный набор товаров Сабы, однако в количестве, которого я никогда не видела. Один верблюд был нагружен чистейшей слоновой костью. Другой — черным деревом. И еще один — рогами носорогов, страусовыми перьями и тщательно упакованными страусиными яйцами, раскрашенными и украшенными драгоценностями. Один верблюд вез врачебный сундук с алоэ и мазями, притираниями и бальзамами из мирта и ладана, другой вез сурьму и косметику. Еще три верблюда несли драгоценности, кубки, золотые шкатулки с инкрустацией из самоцветов, а также шерстяные, пеньковые, льняные ткани, окрашенные в десятки цветов. Этих даров хватило бы для трех сотен жен и наложниц, если вдруг сказки о них окажутся правдой.

Паланкин, в котором несли моих девушек, был моим собственным паланкином, сделанным и роскошнее, чем раньше, и куда более изобретательно: его можно было разобрать и снова собрать. Золотые опоры и плюмаж из перьев были завернуты в шерстяные одеяла и погружены на отдельного верблюда. Для моих одежд и сундука с украшениями понадобилось пять верблюдов, еще восемь несли на спинах вещи Шары, Яфуша и девушек.

Двадцать верблюдов, соединенных вместе веревкой, везли золотые и серебряные кисти, украшения для седел, разукрашенную сбрую, шатры, ковры, покрывала и курильницы для благовоний. Азм затребовал восемь верблюдов для себя и своих аколитов, нагрузив их идолами и предметами своего божественного культа.

С нами отправились тридцать музыкантов, в том числе и Мазор. Я колебалась насчет него, ведь он мог сообщить своим соплеменникам о моей жизни во дворце. Несколько недель назад я была полна решимости заставить его поклясться мне в верности под мечом. А музыкант зарыдал и рухнул предо мной, пытаясь поцеловать мне ногу, как только я задала вопрос, не хочет ли он посетить свою родину.

— Ты уже однажды проделал сложный путь, оттуда сюда. Готов ли ты к тем же тяготам, чтобы снова посетить родную землю и вернуться обратно?

— Хоть тысячу раз, царица, лишь бы снова увидеть Израиль, — ответил он. Его щеки были мокрыми от слез, из носа текло, как у ребенка. В ту ночь он пел чудесные песни, под которые я заснула, а проснувшись утром, я обнаружила, что он тихо играл до утра.

В середине каравана шла Сайя, моя лучшая белая верблюдица. Аза ней, на другой верблюдице, плыл маркаб, завернутый в льняные и шерстяные покрывала, чтобы казаться со стороны лишь запасным паланкином. Было немыслимо с ним расстаться — захват акациевого ковчега за время моего отсутствия был равнозначен захвату трона. Год назад Вахабил прилюдно и публично забрал ковчег из места его размещения и ради безопасности маркаба поместил его в мою личную приемную. Сегодня там осталась простая замена, накрытая расшитой золотом тканью.

Еще один символ моей власти следовал за маркабом, обернутый в полотно и привязанный к огромному верблюду: точная копия трона, что стояла в саду в ночь моего, теперь уже бесславного, пира. Изначально я не собиралась его брать, но за год вынужденного ожидания женщина может припомнить немало вещей, которые стоит с собой прихватить.

Далее следовали животные в плетеных клетках: песчаные кошки, певчие птицы, павлины, пеликаны, желтоголовые попугаи. Меж двух верблюдов была закреплена клетка с шипящей черной пантерой, меж двух других — такая же клетка с двумя обезьянами из Пунта.

Почти сотня верблюдов была нагружена мукой, сушеным мясом, финиками, водой, сезамовым и другими маслами и верблюжьим молоком в кожаных мехах, которое к вечеру взбивалось в кусок масла. За этими верблюдами шли еще семьдесят, неся запасы фуража на случай крайней в нем нужды.

Вооруженная охрана ехала по обе стороны каравана, в середине которого находились драгоценности, а провиант расположился ближе к пыльному хвосту. Четверо знаменосцев рассыпались вокруг каравана, неся флаги Сабы, отличные от королевского знамени лишь тем, что между рогов изображенных на нем горных козлов не было серебряного полумесяца.

Два коротких часа оглушающей боли от путешествия, и я вспомнила, как плохо мне было в прошлый раз от тряского седла на спине верблюда, после которого в первую ночь я ходила согнувшись, как старуха. На следующее утро нам с Шарой пришлось обернуть поясницы запасными шалями, иначе мы не смогли бы усидеть в седлах.

Я никогда еще не видела Тамрина в таком обличье. Если раньше он был тонок и исполнителен, то теперь разительно изменился. Исчез услужливый придворный. И появился Начальник Каравана, в одну секунду кричащий приказы, в другую совещающийся с десятником, а затем обгоняющий нас в поисках фуража для верблюдов и лично пробующий на вкус питьевую воду из ближайшего колодца, что два года назад был еще хорош.

Время от времени он затягивал песню, которую быстро подхватывали идущие впереди, а вслед за ними и все караванщики, до самого конца наших рядов.

В первые несколько дней путешествия мой разум метался отвязанным верблюжонком, пока лихорадочный бег последних приготовлений не сменился убаюкивающей скукой дороги. Это был не отчаянный марш царицы на трон, от долины к горам, чтоб собрать себе армию, как сухое русло собирает воду; это было медленное продвижение по земле, похожее на тень, что становится все длиннее с течением дня.

Я начала понимать, отчего Волки Пустыни, ехавшие в седлах сидя на коленях, рассказывали столько историй и постоянно яростно спорили по поводу каждой мелочи. Кроме случайно порвавшихся подпруг, захромавших животных и заболевших товарищей, ничто не прерывало монотонности шага по безликой земле впереди и за нами.

Даже в окружении хаоса сотен людей караван нес в себе странную изоляцию: без возможности уединиться люди могли лишь постоянно шуметь либо же погружаться в одиночество своих мыслей. За три дня я не услышала от Яфуша ни единого слова, а Кхалкхариб и Ниман, хоть и говорили друг с другом и со своими людьми, казались мне до странности задумчивыми.

Почти каждый день к нам являлись люди из ближайших селений — поесть у наших костров, расспросить о новостях и узнать, почему верблюдов настолько больше обычного. Саба собирается на войну? Какой бог и какое царство под угрозой? Или же наконец царица решила найти себе мужа, да вразумят ее Вадд, Сайин, Шаме и Алмаках сделать это!

— Почему вас так заботит, выйдет ли царица замуж? — спросила я однажды ночью сквозь вуаль, обращаясь к старику, одетому лишь в набедренную повязку. Старик явился посидеть у костра моей ужинавшей семьи, состоявшей из Кхалкхариба, его «раба» Яфуша, моих девушек, Тамрина и меня.

— Потому что души женщин сбиваются с пути, если они не замужем, — ответил старик скрипучим голосом. При свете костра я видела, как слезится один его глаз. — Они тогда не владеют собой и открыты другим духам. А когда стареют, духи сводят их с ума.

Я громко рассмеялась.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. И доказательств тому кругом полно. Они и без того каждый месяц звереют, ведь ими же правит луна. Нет, нехорошо женщине быть без мужа.

— А к мужчинам относится то же?

— О нет, — ответил он, качая головой. — Вовсе нет. Неженатый мужчина честолюбив, отчего может стать жестоким. Но это если он молод.

— А если он стар?

— А если он стар и притом не женат, он будет ходить голодным. — Старик широко улыбнулся, показав все три уцелевших зуба.

Путешествуя по неизведанным землям, я могла наблюдать, пусть и издали, за тем, как племена оазисов торгуются с Таирином по поводу цен на фураж и найма рабов, которые должны были напоить наших многочисленных верблюдов. За тем, как они смеются и хлопают его по спине, как только закончатся хитрости.

Все эти дни Тамрин был осторожен, старался не смотреть в мою сторону и вовсе не обращать внимания на меня. Только я заметила, как он подъезжает проверить паланкин, в котором ехали мои девушки, прежде чем удалиться утром и иногда днем. Как он подает свою чашу одной из девушек, словно они действительно рабыни Кхалкхариба, но никогда не предлагает чаши мне.

В Нашшане люди Тамрина отвезли тюк с благовониями и несколько золотых украшений в дар недавно построенному храму. По закону ни один верблюд не мог свернуть с дороги, пока не уплачена десятина стоявшему в оазисе храму.

Именно с этих поборов оплачивались ритуальные пиршества Сабы и ее общественные работы. Несколько часов спустя уехавшие вернулись, ведя за собой стадо коз, привязанных на одну веревку. В тот вечер мы закололи коз, и, словно по волшебству, к нашим кострам слетелась целая стая гостей — ас ними и прежний хозяин стада. Согласно закону мы должны были разделить с ними хлеб, мясо и суп, приготовленный из козьих желудков, запеченных в земле под кострищем.

Если при свете солнца в шагающем караване не было уединения, то по вечерам в лагере его не было и подавно: невозможно было не слышать ночных разговоров, постоянных мелочных споров, резкой ругани по поводу найденного в одеяле скорпиона или же внезапного потока воспоминаний, который кто-то из караванщиков решал обратить к ночному небу. Что угодно, лишь бы заполнить тьму, потому что безбрежное море иссушенной земли, которое мы видели днем, в свете бесчисленных звезд становилось особенно невыносимым.

По ночам меня преследовало нечто совершенно противоположное. Ночь за ночью я лежала без сна, глядя в черный шерстяной потолок шатра, и самый яркий свет луны казался мне лишь слабым мерцанием звезд на обсидианово-черном узоре. От бессонницы мне казалось, что небо готово меня раздавить.

Когда мы достигли Нарьяна, продвинувшись дальше на север, чем мне доводилось бывать, я отдала Кхалкхарибу свое простое письмо — чтобы отправить его вперед с несколькими гонцами.

Царь противоречий! Ты измучен и властен.

Ты молишь и затем требуешь.

Я радую тебя. Я злю тебя.

Ты говоришь, что, если я мудра, я буду осторожна. Мудрость и осторожность мало говорят, и все же ты требуешь от меня многих слов.

Ты говоришь, что, если я умна, я буду простой. И при этом ты желаешь загадок.

Ты говоришь, что я должна отправить слова в количестве, способном насытить царя, но не моих мудрейших и умнейших людей.

Что ж, хорошо. Я выполню твои условия. Я не пошлю людей. Как ты бросаешь свой хлеб на воду, так я брошу свой на пески.

Готовь для меня место.

В первые недели нашего похода я чувствовала себя свободной, интересовалась каждой мелочью, преисполнилась сил в тот день, когда караван полностью окутал себя живым облаком песка, и восхищалась таинственным пыльным покрывалом, что скрывало нас от солнца. И даже сам песок, набивавшийся в уши, волосы и еду, хрустевший на зубах и мешавший на ложе, — и тот придавал мне сил.

Но теперь, отослав вперед гонцов, я не находила покоя. Я больше не могла впасть в медитативный ступор в седле, меня не убаюкивал звон украшений и амулетов, танцующих на уздечках. Я устала от бесконечно тянущегося передо мной мира. В особенности я устала от запаха жженого верблюжьего навоза.

Даже люди из разных племен, приходившие к нашим кострам, больше не радовали меня, а один из них совсем недавно заставил злиться, когда указал на меня и громко спросил, не дар ли я для египетской царицы Соломона. Немало этих людей, увидев присутствие такого количества хороших верблюдов, быстро уходили и возвращались, ведя за собой течных верблюдиц для улучшения породы. Иногда к каравану вели не верблюдиц. Иногда бесплодные мужья, а порой и матери, приводили к нам женщин. Я никогда не пыталась проследить, к которому из костров они отправляются, но не удивилась бы, узнав, что и сам Тамрин порой обслуживает таких женщин.

Земля становилась все суше, акации и можжевельник все ниже, по мере того как мы огибали странный пейзаж из лавовых полей. К тому времени как мы вышли на плодородную равнину к югу от Бакки и увидели бледную желтую землю, лишь Пустынные Волки могли спасти меня от мертвящей апатии. Не раз и не два я смотрела, как они внезапно отрываются от каравана, исчезая порой на целый день, а затем возвращаются в сумерках к своим кострам, неся подстреленную газель. По ночам я слушала странную церемонию раздела мяса между ними. Волки бросали жребий для каждой части, в то время как другие караванщики без конца спорили о том, что получили слишком много, пока их мясо не остывало.

— Это для самого вонючего, — говорил тот, кто бросал жребий, и вытаскивал соломинку из своего зажатого кулака. Следом раздавались смех и хлопки по плечам.

— А это для самого мужественного, — еще соломинка. — Это для того, чья огромная туника распугала всех коз в округе.

Собравшиеся у костра взвыли.

Я никогда не видела, чтобы дело решалось так весело и эффективно.

Они всегда посылали порцию мяса к нашему костру. Я решила, что это из-за Тамрина, чей статус здесь не снился даже высокородным.

На третью ночь похода на север Бакки один из Пустынных Волков — он нравился мне больше других, совсем молодой мужчина по имени Абгаир, с редким талантом определять племя с первого взгляда на любого верблюда, — пришел к нашему костру со связкой тушканчиков и присел обдирать с них шкурки.

— У тебя очень хороший нож, — сказала я, наблюдая за ним.

— Царь подарил, — ответил он, совершенно очевидно радуясь ножу, но не считая его чем-то особым, что не следует пятнать, используя по прямому назначению.

— Который царь? — спросила я сквозь вуаль. От этих слов он прекратил свою работу и прищурился на меня так, словно я вдруг сошла с ума.

— Тот, к которому ты меня посылала.

Я вздохнула и наконец размотала скрывавший лицо шарф. Шара, сидящая по другую сторону костра, сделала то же, с полуулыбкой, которой я нс видела при свете уже почти что два месяца.

— Как ты понял, что это я? — На этот вопрос Абгаир опять склонил голову и посмотрел так, словно я над ним издеваюсь. Я рассмеялась, и смех зазвенел над костром. Я была благодарна, что он не выдал меня — даже мне самой — до этого самого мига.

— А другие Волки знают, что я здесь?

— Конечно, — ответил он, бросая первого тушканчика на песок и аккуратно откладывая в сторону крошечную шкурку. — Ноя понял первый.

— Конечно, — улыбнулась я.

В ту ночь, когда Тамрин вернулся к нашему костру, он увидел мое лицо без вуали и рухнул передо мной на колени, громко провозглашая:

— Моя царица, ты почтила своим присутствием мой скромный караван!

Крик услышали, и по нашим рядам прокатилась сильнейшая волна. Вооруженные охранники и старшины каравана спешили к нашему костру, вначале посмотреть, затем склониться предо мной, а затем начать расспросы: как это я очутилась здесь, неужели прошла прямо по лавовым полям? Другие спрашивали, знал ли кто и знал ли Тамрин, что с караваном была сама царица.

На следующее утро знаменосцы сменили флаг Сабы на королевский штандарт, а я переоделась из простой туники и вуали в едва ли более чистые их версии, окрашенные в неяркий коричневый и красный.

В Йасрибе нас приветствовали под финиковыми пальмами почти все племена оазиса. Я уже больше месяца не видела кирпичного дома, но стольких обитателей шатров, собравшихся в одном месте, не видела тоже.

— Приветствую, сто раз приветствую тебя, царица, и славлю имя бога, который тебя привел! — говорил мне местный глава племен, человек по имени Сабахуму. — Прошу великую царицу поесть у моего очага, или я разведусь со своей первой женой.

Я согласилась лишь потому, что в случае отказа он должен был сдержать свое слово, а я решила, что он наверняка дорожит женой, раз сказал подобное.

В Йасрибе мы провели пять дней. К концу последнего с севера прибыли мои люди.

— Моя царица, — сказал капитан маленькой когорты, — все, что говорил царь, было правдой! Как он засыпал нас вопросами, прочитав послание Кхалкхариба, как спрашивал, хорошо ли идет твое путешествие, хоть мы и объяснили, что это царский караван и тебя нет среди нас. Трижды он спрашивал

нас, и мы клялись ему его богом, что ты не едешь с нами. Какими глупцами мы казались!

— Не беспокойся, — сказала я, когда он передал мне послание от царя. Я очень старалась не слишком сильно вцепиться в свиток.

Солнце восходит под завесой тьмы, и горизонт служит ему вуалью.

Бессонный царь, не надеясь на рассвет, собирает свет своих ламп. Он, словно нищий, сжимается перед их пламенем, пытаясь укрыться от бесконечной ночи.

Часовой кричит, но никто ему не верит: свет тысячи костров поднимается с юга!

Мои люди отправятся к ней, к самой границе с твоей землей, чтоб пригласить к нам день.

Ночью мы кружили бесконечной спиралью, галактикой на земле, и наши костры были звездами, а в центре стоял черный шатер моих женщин. Разбойникам удалось свести двух верблюдов, пока те паслись в сумерках, но нам повезло, что поклажу — один был нагружен золотом, — с них сняли.

К тому времени как мы достигли оазиса Дедана, пошел шестой месяц пути, и больше всего мне хотелось напиться прохладной воды среди дня, а вечером съесть горячую похлебку — что угодно, кроме сушеного мяса и тонких финиковых лепешек, забитого песком хлеба и плесневелого сыра — и поспать неделю кряду. После пира в шатре местного вождя и распределения даров, благовоний и ножей между его сыновьями, а украшений — меж его жен, я буквально рухнула в своем шатре, благодарная уже за то, что могу ложиться, не боясь гадюк и шакалов, только скорпионов и вездесущих пауков, при виде которых Шара и девушки то и дело вопили с первого дня похода.

Лишь Пустынных Волков словно ничуть не коснулись долгие трудные месяцы — этих людей, рассказывавших, как вызывали рвоту у верблюдов, чтобы выпить содержимое их желудков, или смешивали соленое верблюжье молоко с испорченной соленой водой, чтобы ее можно было пить. Их женщины мыли волосы верблюжьей мочой, заявляя, что с ней не сравнятся никакие травы — и я могла подтвердить, что по запаху травам действительно с ней не сравниться.

Через день после отъезда из Дедана верблюд лягнул одного из старшин Тамрина, раздробив тому кость. Тамрин проклял верблюда под крики пострадавшего, а затем занялся наложением шин на раздробленную ногу, когда тот потерял сознание. Я велела положить беднягу в паланкин, и он страдал там, то и дело мечась в бреду. Помочь ему мы могли только травами Азма, от которых раненый дико вращал глазами и дрался с воздухом. Мы видели множество ран и змеиных укусов, и большую часть исцеляли бальзамами, алоэ и фимиамом. Но это… мы не могли помочь ему до самого Иерусалима, и никто не знал, доживет ли он до возможной помощи.

Несколько дней спустя захромал верблюд, несущий поклажу с золотом. Мы зарезали его в ту же ночь, и хозяин верблюда рыдал, не скрывая слез. Он знал, что цену верблюда ему возместят, но все равно был безутешен над своей верблюдицей, которую называл Анемоной, и потом много дней нес на шее ее уздечку.

— Я уже видел такое раньше, — сказал Абгаир, качая головой. — Это очень плохо.

Я замолкала на долгие дни. И не могла объяснить этой перемены, когда Шара спрашивала меня о ней шепотом, а Яфуш — взглядами. Что-то случилось со мной во время пути, что-то похожее на срывание покровов. Я превратилась из царицы своей земли в царицу соседнего царства, в экзотическую правительницу далекой страны, где почитают лунного бога с чужим именем. Мы выходили из оазисов Хегры и Табука, а я ощущала, что сбрасываю кожу, как ящерица, меняюсь настолько, что лица знакомых людей узнаю лучше своего собственного.

Когда мы вышли на последний отрезок пути, я начала искать в небе лицо Алмакаха. Но и сама луна казалась мне здесь иной, кузиной привычного диска, которую племена Хизма называли Синн.

В день, когда мы вышли из пустыни к оазису Рамм, горы Сабы казались мне далекими, как прошлая жизнь, как сон.

В тот вечер странная молния рассекла небо белыми венами, и я запоздало отметила, что ночи уже не такие холодные. Когда на землю упали первые капли грозового ливня, я поняла, что настала весна.

В ту ночь я видела чудо. Одна из семей, пришедших к нашему костру, привела с собой маленькую девочку, которую на их языке называли «Рай». Я никогда не слышала подобного имени и восхитилась тем, как оно прекрасно, пожалела, что меня не назвали так же и что я, будучи бесплодной, не смогу подарить его дочери.

Когда Рай затерялась среди людей, один из моих музыкантов взял барабан и начал отбивать ритм. Тогда я и заметила, что маленькая девочка — ей было всего года три или четыре — начала танцевать у огня.

Она совершенно не обращала на нас внимания, а мы затихли, прекратив разговоры, и смотрели, завороженные экстазом, которому не нужна была настойка дурмана, или вино, или те вещи, что помогают нам снова почувствовать себя детьми. Она покачивалась и топала, прыгала в ритме барабана — и инструментов, неслышных нам, поскольку наши уши давно закрыты от божественной реальности, откуда приходят дети, не растеряв с нею связи в таком возрасте.

Я видела столько страха под множеством разных личин: предупреждение, защита, сдерживание себя. Рай была полной противоположностью всему этому. Танцуя с закрытыми глазами, она была соблазнительна в своей невинности и не оглядывалась ни на бога, ни на племя, ни на луну, ни на воздух. Как же я ей завидовала!

Мы остались в оазисе на три ночи. И хотя каждый вечер я искала глазами Рай, с тех пор я никогда больше ее не видела. В последнюю ночь опять разразилась гроза, и я вышла наружу, подставив лицо дождю.

— Моя царица! — позвал меня Ниман, но его голос казался далеким, как сама Саба. Был только песок под моими ногами, и дождь, брызгами разбивавшийся о лицо, и ручейки воды, стекавшие по волосам и заставлявшие тунику липнуть к телу. Дождь, смывавший с меня пыль шести месяцев путешествия.

В ту ночь я не была ни царицей, ни Билкис, ни Македой, ни любовницей, ни Верховной Жрицей Луны, я была чем-то большим и меньшим одновременно.

В Эдом я вошла изменившейся. Я думала только о Рай.

Я была готова встретиться с этим царем.

Глава восемнадцатая

Я забыла сверкание золота и блеск серебра, яркие цвета драгоценных камней. Во время нашего пути по пескам они стали для меня лишь мусором, бесполезными безделушками, которые нельзя съесть и нельзя использовать ни для укрытия, ни для лечения.

Но их можно было обменять на корабли и порты, чтобы укрепить свой народ.

Мои девушки украсили и заплели мои волосы. Они вытащили расшитые платья. Шара сожгла фимиам до пепла, смешала его с маслом и подвела мои глаза. В прошлую ночь она расписывала хной мои руки и украсила ноги затейливым кружевом до лодыжек.

Моя вооруженная охрана украсила ножны драгоценными камнями, на голом торсе евнуха сияло столько золота, что он посрамил бы и принца. Мои музыканты вновь перевоплотились в небесных духов, как в ночь моего пира.

Видела ли я когда-нибудь более величественное зрелище? Придворные в лучших одеяниях своих племен, девушки в дожде золотых украшений, жрецы в строгих мантиях и серебряных клобуках, рукояти церемониальных ножей сверкают в первых лучах рассвета. На верблюдов надели уздечки с кабошонами, седла украсила бахрома кистей.

Тамрин предупреждал меня, что не стоит надевать рогатую корону, поскольку подобные изображения отвратительны израильтянам, как и любой другой идол. Он не знал, что я уже выбрала корону с полумесяцем, на которой серебряная луна закрывала солнечный диск. Я объяснила, что эта корона показывает историю о том, как богиню племен Шаме затмил Алмаках, который превыше всего. Но только царь поймет, что это загадка, секрет, сокрытый у всех на виду.

Шара возложила на мои плечи тяжелый воротник-полумесяц, который я заказывала специально для этого случая. Он мерцал водопадом кварца, нити которого спадали до самого пояса — луна и льющиеся от нее лучи. Она повязала золотой пояс поверх моего платья, закрепила вуаль и поцеловала меня сквозь нее.

— Ты царица цариц и царица царей. Ты истинная Дочь Луны, — сказала она затем, низко склоняясь.

Сам Кхалкхариб помог мне забраться в паланкин, как только зажгли курильницы и белый дым потянулся в воздух.

Впервые с тех пор, как мы вышли из Сабы, мой маркаб предстал на всеобщее обозрение, его акациевая рама была покрыта новыми золотыми листьями. Лишь мой же паланкин мог сравниться с ним красотой: инкрустированные столбики, золотые навершия, по одному на каждую фазу луны — растущую, полную, убывающую и темную, которую изображал обсидиановый диск. Я никогда не видела Сайю, мою верблюдицу, настолько красивой: серебряные кисти покачивались на ее боках, уздечка сияла огненной яшмой.

Звезды бледнели, растворяясь в персиковых сумерках. В миг, когда солнце возникло над горизонтом, лучи его опалили небо и жаркий сияющий диск буквально испепелил восток.

В Израиль мы вошли еще вчера и в темноте добрались до узкой долины у города Этама, расположенной на юге от Иерусалима.

Небольшой отряд, встретивший нас у Хеврона, сообщил, что это место было источником воды для царских садов и парков. Лучшего места для своего появления поутру я и придумать не могла.

Тамрин свистнул и выбросил руку вперед. Дюжина мужчин окружила мой паланкин, а караван начал свое неспешное продвижение вперед, появляясь на свет из-за спрятавшей нас вершины холма. Я оглянулась и прикрыла глаза, рассматривая сияющую змею каравана, ползущую предо мной. Я знала, что больше никогда не увижу подобного зрелища.

Мы поднимались из долины одновременно с солнцем, лучи которого отражались от золота и украшений. Я радовалась вчерашнему дождю, сегодня в такт нашему продвижению в воздух вздымался лишь дым благовоний, пропала завеса удушающей пыли, которая окутывала нас все предыдущие месяцы. Лиры и лютни рассеяли тишину раннего утра. И прекрасный голос взлетел над миром, вознося хвалу богу, у которого не было имени. Мазор.

Вдалеке перед нам я различила большой эскорт, примерно из сотни мужчин, которые выехали встречать нас на лошадях — а за ними виднелась столица, прошлой ночью казавшаяся нам звездным пологом фонарей на чернильном фоне северного горизонта.

— Это Бенайя, командир царской охраны… и его лесоруб, — сказал Тамрин, ехавший сбоку от меня. На его щеки вернулся румянец, глаза сияли особым светом. Он наслаждался происходящим.

— Почему он не подошел меня поприветствовать? — спросила я, когда эскорт развернулся, чтобы вести нас к городу.

— Царь отдал приказ о том, что первым приветствует тебя по прибытии. Тогда все будут вынуждены принять тебя.

— Судя по этим словам, есть и те, кто окажется мне не рад, — сказала я, опираясь на локоть в своем покачивающемся паланкине.

— Израильтяне привыкли к чужестранцам в своих городах, — сказал он, пожав плечами, но я почувствовала, что он тщательно подбирает слова. — Они видели, как множество женщин иных племен входят в стены Иерусалима и больше не покидают города. Но они никогда не встречали подобных тебе цариц… и никогда не видели такого роскошного входа.

Невозможно было подгадать лучшего дня для моего прибытия в Иерусалим. Солнце почти час поднималось в гряду облаков, охраняющих нас от жары. Но как только мы сошли по долине к воротам города, солнце выглянуло и все великолепие его лучей отразилось на наших драгоценных камнях, подвесках, кистях и на каждой полированной поверхности, что нашлась в караване.

Царская столица раскинулась на холме, окруженном с юга и востока долинами, где росли оливковые деревья и зеленели поля, напитавшиеся новым дождем и сливом каналов за пределы городских стен.

Отсюда я могла рассмотреть дворец, поднимающийся на северо-востоке, и пышные сады на крышах домов. А еще выше, на мощеном дворе, словно блюдом поданном к небесам, в небо вздымался храм под вуалью дыма. Зрение ли решило подшутить надо мной или на крыше дворца действительно шевельнулась фигура в пурпурной мантии?

Вдоль дороги собралась огромная толпа, зеваки подходили так близко, как только позволяли им мои охранники, бедняки протягивали к нам руки.

Им отдали остатки нашего хлеба и финиковых лепешек. Дети, выворачиваясь из рук родителей, бросались к сладостям, которые протягивали мои девушки.

Еще один отряд ждал нас у самых городских ворот, охрана, одетая в кожаные доспехи и лен. Тамрин рявкнул приказ, и моя высокородная компания обогнала остальной караван, благоуханный дым вздымался от наших курильниц, а голос Мазора звенел, заглушая даже его лиру, и достигал чудесной, звенящей гармонии, которой я никогда не слышала у него раньше.

Пятьдесят человек Тамрина последовали за нами, неся деревянные сундуки и клетки с животными, которые закрепили на шестах.

Мы прошли двойные ворота с этим, меньшим, сопровождением и очутились на узкой улочке. Весь Иерусалим с легкостью уместился бы в стенах Мариба, заметила я про себя с некоторым удовольствием. Но я совершенно не ожидала толпы сверху: люди собирались глазеть на нас с крыш.

Дворцовый комплекс был больше моего. И я не ожидала увидеть храм в пределах города, украшенный таким количеством золота, что стены буквально сияли, как солнце. Даже издалека я видела качество отесанных камней и завидовала ему. Финикийцы хорошо потрудились для Соломона.

Мы продвигались по верхнему городу, а по пути люди то и дело приветствовали Тамрина. Теперь я полностью поняла, какого рода связи он здесь имел — глаза людей сияли, лица становились светлее, как только они его видели, и обязательно поворачивались ко мне и моим людям.

Все это время я была любопытна и наблюдательна, я прислушивалась к тем словам, которые успела выучить с Махором, и размышляла, куда идут те девушки с необычными кувшинами, кому несут свою воду. Но как только мы вошли в царский дворцовый комплекс, мое сердце начало колотиться о ребра.

Бесстрашная или безрассудная…

Во внешнем дворике дворцовые рабы поспешили принять наших верблюдов. Я ждала, пока мои люди подхватят шесты по обе стороны паланкина, а сам Тамрин развяжет мощную подпругу, которая крепила носилки к специально сделанному под них седлу Сайи. Паланкин наклонился, нырнул, и я вцепилась в его края — не хватало еще царице Сабы распластаться на земле, не достигнув ступеней дворца!

Через миг паланкин взлетел вверх, и меня понесли вперед.

Теперь я заметила колонны, окружающие открытый двор, фруктовые деревья, готовые к цветению, павлина, наблюдающего за нашим продвижением из проема между двумя цветущими кустами. Я посмотрела вверх, на террасы, с которых потоками опускались зеленые лианы. Царь воистину построил себе рай на земле, хоть я и видела участки, где дворец еще не закончен, — самое западное крыло, дальнее от храма, опадало зиккуратом камней.

К нам вышли новые встречающие, одетые еще изысканнее прежних, и, перемолвившись с Таирином парой слов, повели нашу процессию через внутренние ворота. Каменную арку коридора заполнила наша музыка, Мазор пел гимны своему богу, и во дворец нас внесло облако благовоний.

Внешний зал был наполнен людьми совершенно разных сословий — грубые крестьяне сбивались в стайки, хорошо одетые купцы держались вместе, соседствуя с писцами и жрецами. Вокруг нас, по мере нашего продвижения, шум разговоров сменялся молчанием. Предо мной распахнулась огромная дверь, ведущая в царский зал. Здесь ли он проводил знаменитый суд над двумя проститутками — которые, я уверена, были вовсе не шлюхами, а просто незамужними женщинами?

Во время бесчисленных ночей нашего путешествия я расспрашивала Мазора об истории его народа, о ритуалах, о законах, а Тамрин предупредил меня: никогда нельзя никому показываться без надзора в обществе мужчины — в том числе и в его сопровождении. Я не понимала этих людей, но не хотела их оскорблять.

Я почти не обращала внимания на открытое любопытство в широко распахнутых глазах тех, кто смотрел на нас во внешнем дворе. Я только-только начала рассматривать их, различая чужаков среди израильтян и пытаясь определить, есть ли среди стоящих рядом астрономы и инженеры, которыми я так восхищалась, — когда носилки уже вносили в огромный зал.

И зал расцвел передо мной во всем великолепии жизни. Он был заполнен лесом огромных кедровых колонн. Лампы и курильницы благовоний, высотой в человеческий рост, выстроились меж них, словно часовые. Пол был выложен мозаикой с круговоротом зодиака, цветами, финиковыми пальмами. Примерно сотня придворных толпилась на галерее. Военные. Изысканно одетая знать. Ученые. Ученых я могла распознать где угодно: по истрепанным полам туники, по прищуренным глазам, слишком много времени проводившим над свитками. Все собравшиеся отклонялись то туда, то сюда, выгибая и вытягивая шеи, чтобы рассмотреть нашу процессию, появляющуюся из коридора.

Я позволила себе лишь беглый взгляд на галерею, оценила роскошь и богатство, но основное мое внимание было приковано к возвышению в конце зала. Там шесть широких ступеней, охраняемых по обе стороны сторожевыми львами, взбегали к трону с высокой закругленной спинкой, довольно похожей на солнечный диск, украшавший трон моего отца до того, как сменился серебряным полумесяцем. Там, на троне, сидел тот, кого невозможно было ни с кем перепутать: сам царь.

Как странно было наконец-то увидеть его воочию!

Старше меня примерно на десять лет, он щеголял такой же аккуратно подстриженной бородкой, как мой музыкант, Мазор. Его глаза сверкали под красиво изогнутыми бровями. Он был широкоплеч — воистину, сын воина, — и пальцы его были унизаны драгоценными перстнями.

Носильщики опустили мой паланкин.

Кхалкхариб и Ниман вышли вперед, лишь немного — почему же они не двинулись прямо к возвышению? Оба низко поклонились, а когда выпрямились, слово взял Ниман:

— Соломон, царь Израиля, мы приветствуем тебя во имя твоего бога. Мы слышали легенды о твоем величии и пришли сюда с края мира, чтобы увидеть все собственными глазами.

Царь поднялся. Со своего места я могла оценить, насколько он высок. Его голос, когда он заговорил, был звучен.

— Добро пожаловать в Израиль и его святой город Иерусалим. Во имя Яхве, Господа сущего, мы приветствуем вас в мире. Глаза наши радуются.

Его голос меня удивил. Это был не раскатистый баритон, которого я ожидала, скорее голос певца, похожий на голос Мазора нежным тембром.

— Этим утром я вышел на крышу своего дворца, — сказал он, поглядев направо, затем налево. — И видел истинное чудо! Впервые с начала времен солнце взошло не с востока, но с юга. — Он спустился на одну ступень. — А затем я взглянул еще раз и увидел, что это не солнце, но луна, взошедшая днем. Никогда в жизни я не видел подобного дива. Но скажи мне, Ниман из Сабы, что за сокровище вы принесли в паланкине в мой зал?

Сердце в груди трепетало, как пойманная птица.

Ниман снова склонился в низком поклоне.

— Я представляю вам мою родственницу, царицу и драгоценность Сабы, сияние Пунта. Билкис, Дочь Луны.

Мы договорились, что он не будет именовать меня дочерью или верховной жрицей Алмакаха. Нужно было учесть лишь политику. К тому же я не была уверена, что Алмаках проводил меня до самого дворца или что он вообще на меня смотрел, хоть этого я, конечно, и не говорила Ниману.

Царь спустился с возвышения. Но дальше не пошел, и Ниман медлил. Я тоже ждала, долгий и жуткий миг. Почему царь не выходит вперед, чтобы приветствовать меня, протянув руку? Он неподвижно застыл на последней ступени у трона. В каменном зале было прохладно, и все же пот щекотал меня между грудей. Впервые я испытывала благодарность к тому, кто первым догадался закрыть вуалью лицо женщины.

Царица, привыкшая судить свой народ, должна разбираться во многом, но прежде всего и превыше всего ей нужно уметь быстро оценивать любой народ. Я сразу заметила, как все до единого лица стоявших в зале, который был больше зала совета в Марибе, поворачиваются к Соломону, чтобы увидеть его следующий шаг. Он безраздельно владел их умами! Я тут же поняла, почему Тамрин был так подавлен и так исхудал, когда царь отказался его принять.

Ниман наконец шевельнулся, словно ждал именно этого момента. Он подошел к паланкину с той стороны, где застыла на месте Шара. Она тут же метнулась в сторону, когда Ниман протянул мне руку, помогая подняться. Выходя, я низко согнулась под крышей паланкина, а затем медленно выпрямилась, позволив кристаллам на груди звенеть, словно струйки воды.

Ниман шагнул в сторону, и в этот момент я заметила две вещи одновременно. Первой была та, что пол перед троном царя отличался от мозаики остального зала и не был полированным мрамором, как я вначале подумала. Там был мелкий квадратный бассейн, вровень с полом налитый водой.

Второй была та, что в нескольких широких шагах от царского трона стоял другой, чуть проще и меньше. На нем сидела женщина, настолько тихая и неподвижная, что ее можно было принять за раскрашенную статую. Одетая в льняное платье безупречной белизны, равное моему собственному, она гордо держала голову в изысканном черном парике.

Дочь фараона. Его царица.

Я вышла вперед, придворные низко склонились, и в тот миг, когда никто, кроме царя, не смотрел на меня, я приблизилась к мелкому бассейну. Как непривычно было приближаться к трону как просительница, а не та, что на нем сидит!

Я подумала о Рай, танцующей в свете костра. И подняла подол платья. За спиной тихо ахнула одна из моих девушек.

Я сбросила сандалии, и взгляд царя немедленно метнулся к моим ступням. Я беззвучно зашагала вперед, наслаждаясь прохладой мраморного пола. И без промедления вошла в бассейн. Вода накрыла мои лодыжки. За мной тянулся отяжелевший подол платья. Я неотрывно глядела в лицо царя, даже когда заметила, как поднимаются уголки его рта, как взгляд, устремленный на меня в ответ, чтобы впечатлить придворных, начинает плясать от сдерживаемого смеха. Десять шагов. Пятнадцать.

Я вышла из воды и остановилась перед царем, промокший подол тянул меня обратно в воду.

Он был почти на голову выше меня. Пухлые губы легко изогнулись в улыбке.

— Приветствую, госпожа Загадка, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Луна и солнце наконец-то встретились в небе.

Глава девятнадцатая

Я похвалила подготовленные для меня роскошные апартаменты, говоря с царским распорядителем, Ашихаром — какими странными казались мне эти имена! — но не слишком сильно расточая сладкие слова. Я поблагодарила его за графины с вином и нубийским пивом из забродившего проса, за блюда с хлебом и оливками, сыром и вареными яйцами всех цветов и размеров, за чашу с фигами, гранатами, зимними дынями и виноградом, в которой я с радостью не заметила ни одного финика. Как я устала от фиников!

Я молчаливым кивком оценила розы на террасе, гобелены, льняные скатерти. Обсудила количество муки, масла, говядины, козлятины, меда, вина и птицы, которые требовалось доставить к огромному лагерю, разбитому моим караваном за стенами города. Поинтересовалась удобством моих придворных и была заверена в том, что их покои неподалеку, ознакомлена с коридорами, по которым можно туда попасть, а также с теми, что вели в зал, к кухням и рабочим комнатам самого распорядителя.

Я сообщила Ашихару, что он должен поговорить с Тамрином о доставке моих даров отдельно для царских жен и отдельно для царских наложниц.

— Твоя дверь под надежной охраной, царица. Тебе нечего бояться в стенах этого дворца, — сказал он, глядя на Яфуша.

— Благодарю. И мой евнух, — сказала я, подчеркнуто интонируя это слово, — тоже будет хранить мой покой, как всегда это делал. Тем временем человеку из моей свиты срочно требуется помощь врача.

Распорядитель ответил, что Тамрин уже говорил с ним о человеке со сломанной ногой и лекарь прямо сейчас занимается нашим раненым.

Когда мы покончили со всеми вопросами и Ашихар ушел, я жестом велела Шаре отослать израильских рабов.

За окнами моих покоев гудели звуки Иерусалима, доносившиеся до высокой террасы: рынок нижнего города, собачий лай вдалеке, шум маслобойни. Запах свежего хлеба мешался с запахом роз, а занавеси трепетали на ветру, беззвучно скользя нижним краем по чудным шерстяным коврам.

Я рухнула на диванчик, уже измученная мыслью о том, что моя миссия лишь началась.

Мои девушки порхали по комнате, до всего дотрагиваясь руками и ахая то над мехами на кровати и пуфиках, то над шелковыми подушками, то над светильниками со множеством фитилей — ахая так восхищенно, словно эти дурочки впервые в жизни видят такой светильник.

Мои же мысли метались туда-сюда.

Я вспоминала церемонию в зале, краткую прогулку бок о бок с царем, когда мы обошли пруд, чтобы оценить мои дары. Когда я называла количество подарков, которые будут отправлены в его сокровищницу, в погреба, в кузни и храм или же переданы дворцовому распорядителю, я говорила об этом как о пустяках. И испытывала удовольствие от того, как Соломон повторял, словно я вдруг ошиблась, количество золота, которое я привезла с собой. Мне нравилось, как он присел на корточки перед клеткой с пантерой, восхищенный, словно мальчишка, как взял у носильщика кусок сушеного мяса — ах, как предусмотрителен был Тамрин! — чтобы покормить ее, а затем у другого носильщика взял орехи для глупых обезьян. Одна из них за время похода прославилась тем, что швырялась пометом. К счастью, этого нс случилось.

На самом деле, ничего не случилось. Помимо тех тихих слов, которые я слышала от него перед троном, ничто не выдавало в нем человека, чьи письма я перечитывала снова и снова. Я ожидала странного напряжения между нами — от общей тайны и неоконченного разговора, что в письмах велся с такой поэтической яростью. Но нет. Мы были двумя правителями, смотревшими на блага мира, один из нас прибыл с дипломатической миссией, второй положенным образом принял своего гостя. А затем он сказал, что после подобного путешествия нам обязательно нужно время, чтобы прийти в себя и насладиться лучшим, что может предложить его царство.

— Вы прибыли к нам в идеальный день. Завтра на закате начинается шаббат, время размышлений и отдыха, назначенное нам Господом Сущим, Яхве. Мы проследим за тем, чтобы в твой лагерь доставили достаточно провизии, а твои слуги получат все необходимое, чтобы позаботиться о тебе. И вскоре мы встретимся вновь.

Я отказывалась быть так кратко отосланной прочь перед всем его двором.

— Нам потребуется пять полных дней, чтобы закончить необходимые нам дела, — сказала я, — и принести жертву нашему богу в благодарность за безопасное путешествие. Полагаю, за стенами твоего дворца есть место, где мой жрец может расположить дом луны.

Так все и началось.

Мое требование было простой заносчивостью, хоть и отчасти правдой: через три дня наступала темная луна, во время которой Азм должен был принести жертву для возрождения месяца. Этого требовал Алмаках и пахотные поля, а сам Азм был предельно благочестив.

Я сказала себе, что пять дней — это чепуха, у меня оставалось шесть месяцев, чтобы договориться о кораблях, портах, условиях и подготовить провизию для обратной дороги на юг.

И все же я была в плену мрачных размышлений.

Я оставила девушек вытряхивать мои одежды и вышла на террасу, залитую закатным солнцем.

Под ней большие дома — скорее всего, управителей, — занимали все пространство до самой стены незаконченного дворца. К северу, высоко над храмом, поднимался дым. Прекращал ли он вообще куриться? Я смотрела, как приходят и уходят через главные ворота почитатели бога, видела процессию людей в льняных одеяниях, которых сочла жрецами. Даже отсюда я могла ощутить запах горелого мяса. Что за праздник у них сегодня — ведь еще даже не новолуние?

В Марибе я знала звук, с которым идут по дороге верблюды моих послов. Я знала лица рабов, я знала по имени каждого из садовников. Я знала коридоры, по которым могла пройти, когда не хотела, чтобы меня видели, и знала характер каждого из советников. Здесь же я не знала ничего.

Осознав это, я поняла, что меня тревожит. Абсолютное хладнокровие их царя. Во плоти это был не тот человек, который показывал себя в письмах то капризно-высокомерным, то совершенно потерянным.

На самом деле я абсолютно не знала их царя. И теперь, пока я пребывала в его дворце, у него были все возможности наблюдать за мной, за моими людьми, делать выводы, оставаясь невидимым.

Я вернулась в комнату и позвала Яфуша, Шару и девушек.

— Слушайте меня, — сказала я, поочередно глядя каждой из них в глаза, в особенности старшей из моих девушек, которой едва исполнилось восемнадцать. — Вы не при дворе благожелательного царя, и эти люди нам не друзья. Вы не будете снимать здесь вуалей. Постоянно будете носить изысканные платья и украшения, и не забудьте об ароматах. Израильтяне очень любят купаться. А потому ежедневно посылайте за водой и мойтесь. Ваши руки и ноги ни в коем случае не должны быть грязны. Вы не будете разговаривать с мужчинами без свидетелей, и ни в коем случае — прикасаться. Ваше поведение должно быть безупречно. Обо всем, что услышите от слуг или стражи, сообщайте мне. Ничего не доверяйте этим чужим слугам, занимайтесь всем сами, даже сами опорожняйте ночные горшки, так вы сможете выучить коридоры и двери дворца. Если вас кто-нибудь хоть чем-то обидит, вы немедленно сообщите мне.

Вы никому ни словом не обмолвитесь ни о нашем путешествии, ни обо мне, ни о ваших занятиях в нашем дворце. Даже в присутствии любого слуги, раба, кухонного мальчишки или жены царя, если вы вдруг окажетесь в ее обществе. Если вас спросят, отвечайте только, что Саба день и ночь благоухает фимиамом, что ее дворец сияет алебастром… и тому подобное. Не говорите о Хагарлат… — Тут я взглянула на Шару и Яфуша. Мне показалось или Шара вздрогнула? — …И о моем царственном отце, если вас не спросят. На вопросы отвечайте только то, что врагов Сабы постиг ужасный конец. Мне объяснять и дальше? Вам не хуже меня известно, что каждый слуга — шпион, а у каждого раба десяток ушей и вдвое больше говорливых ртов.

Я подалась вперед.

— У каждого двора свои интриги, своя ложь, свои союзы, сплетенные в густую сеть. Не попадитесь в нее, наблюдайте за всем. Вы мои глаза и мои уши. Будьте же мудры и внимательны.

Они кивнули.

— Скажите мне вслух, что вы поняли.

— Да, царица, — ответили девушки. Яфушу не требовалось отвечать.

Я послала за Кхалкхарибом и Ниманом, которые вскоре явились, переодевшиеся в чистое, но не отдохнувшие и явно сбитые с толку — последнее усилилось, когда они оглянулись на переднюю комнату моих покоев.

— Я не доверяю этому царю. Он говорит, что отдыхать им бог велел лишь с завтрашнего дня — и где же пиршество в честь нашего прибытия? Он едва не унизил тебя перед всем своим двором! — кипел Кхалкхариб.

— А теперь послушайте меня, — решительно перебила я. — Вы должны приказать, чтобы в лагере непрерывно жгли благовония. Все животные должны быть украшены золотом и серебром. Все люди, вплоть до последнего раба, должны носить чистый лен или лучшее, что у них есть. Пока мы здесь, наш лагерь — это Саба. Не должно быть ни единой дыры и заплаты даже в дальнем углу шатра.

Я обернулась к Ниману.

— Мне нужны десять вооруженных мужчин во дворце, четверо из которых должны стоять на страже у моей двери. Если кто угодно из моих людей напьется пьяным или хотя бы посмотрит непристойно на их женщину, я отдам этого человека царю для наказания по его выбору. По дороге домой оступившийся будет побит камнями. Он никогда больше не увидит Сабу. Азм и его аколиты не должны пропускать ни единой детали служения нашему богу. Им нужно купить жертвенных животных.

Кхалкхариб дернул подбородком в сторону террасы.

— Это уже вторая за сегодня жертва израильтян. Их животные помечены для всесожжения во славу их бога.

— Чепуха. Разве, когда мы въезжали в город, ты не видел храмов и высоких площадок на восточном холме? Это храмы богов его жен. Потому и нам не откажут в наших обрядах. Но пока что ни на миг не теряйте бдительности. Царь умен. Но если мы будем мудры и осторожны, мы получим от него все, что нужно.

Я начала отворачиваться, но добавила:

— И проследите, чтобы Волки Пустыни носили туники.

Они отправились в лагерь с моими приказами, а меня затопила волна тревоги. Я снова думала о предстоящих пяти днях, что будут полны не отдыха, а вопросов, которые я задам себе тысячу раз, сходя с ума в моем почти что добровольном заточении.

Однако все вышло иначе.

На следующий день после полудня я купалась во внутренней комнате моих покоев, сидя на стульчике в неглубокой бронзовой ванне.

К террасе взлетала музыка, смешиваясь с вездесущим запахом горелого мяса.

— Говорят, что это день отдохновения, но их жрецы трудятся не покладая рук, — сказала я Шаре, которая поливала водой мою спину и плечи.

Я задумалась о том, где сейчас Тамрин и как идут дела в моем лагере.

И о том, чем же занят царь в этот день размышлений.

Я слишком хорошо знала, что правитель не может позволить себе роскоши в виде отдыха.

Одна из моих девушек проскользнула в комнату. Я собралась было похвалить ее лимонное платье, но тут увидела, что она держит в руке.

— Моя царица, — сказала она, — один из людей царя велел передать тебе это.

— Который? — Я жестом велела ей подойти.

— Я не знаю, но он был очень красиво одет.

Я вытерла руки, взяла маленький свиток и перевернула его. Царская печать.

Я тут же сломала ее и пробежала глазами короткое послание.

Знаешь ли ты, что такое сладость? Знать, что ты у меня во дворце.

Знаешь ли ты, что такое пытка? То, что я не могу тобой любоваться.

Если месяцы прошлого года были лишь днями, то эти дни для меня тянутся, словно годы.

Как красивы твои руки! Как прекрасны твои ступни! Стан твой подобен стану газели. Твои щеки так прекрасны в обрамлении вуали, твою шею прославляет ожерелье. Глаза твои — глаза аспида, что завораживают жертву перед броском. Отравишь ли ты меня, госпожа Загадка?

Брови твои — голубки. Улетят ли они от меня?

Чуть дальше по коридору, ведущему из твоей комнаты, есть малый проход. Он всегда охраняется. В нем лестница, ведущая в мой личный сад, открытый только мне, но с этого часа открытый и для тебя. Но только для тебя.

Я подняла взгляд и уставилась в пустоту.

— Билкис? — Шара очень внимательно на меня смотрела. Она не умела читать. И все равно я спрятала от нее свиток.

Итак, он собирался меня соблазнить. Решил призвать меня как обычную женщину или намерен уговорить меня на свадьбу? Весь день я предвкушала молчаливую битву разумов и умений, которой не дождалась вчера, в день моего прибытия. Но только не этого. Это было оскорблением. Царь решил, что может принять меня, спать со мной, обменяться незначительными дарами и ничем при этом не поступиться?

— Это пустяки, — сказала я Шаре совершенно искренне. Поднялась из ванны, подошла к курильнице и, взяв пергамент за самый краешек, зажгла его от углей. Остатки я бросила в пепел и вернулась на свое сиденье.

— Пошлите за водой, — сказала я. — Я снова хочу помыться.

Несколько часов спустя прибыл первый подарок: крошечные пирожные из плодов рожкового дерева. Чуть позже слуга принес козье молоко и странные оладьи, которые слуга назвал «ашишот».

— Какие-то бобы или чечевица… мед… — сказала Шара, пробуя маленький кусочек.

— Корица, — добавила одна из девушек.

— И масло, — заключила Шара, целиком отправляя в рот оставшуюся половину.

Когда в дверь в очередной раз постучали и моя прислужница отправилась открывать, Шара спросила:

— Что же теперь?

Но девушка вернулась с пустыми руками.

— Моя царица, снаружи стоит служанка. Египетская девочка.

Я села и завернулась в льняную простыню, сказав:

— Приведи ее сюда.

Она вернулась с крошечной нимфой, которой, насколько я могла судить, было не больше тринадцати лет. Лен, в который ее одели, был лучше всего, что я видела на служанках в других дворцовых покоях. Широкий фаянсовый ошейник на ее шее спускался до самых плеч, глаза были подведены сурьмой. Заметив, что на мне нет ничего, кроме льняного покрывала, она улыбнулась и сняла с головы шаль, открывая взглядам простой черный парик.

Низко поклонившись, девочка сказала на ломаном арамейском:

— Моя госпожа царица послала меня к тебе.

Я жестом пригласила ее поближе, а одна из моих девушек предложила ей ашишот. Девочка стащила один с подноса и со смущенной улыбкой откусила от него половину.

— Царица сказала… — она поймала крошки угощения и пальцем засунула в рот, таким умилительным жестом, что я с трудом подавила смех. — Добро пожаловать во имя Израиля и Египта. Она еще сказала, что на закате начнется шаббат. «Но эти обычаи — не наши обычаи, как знаешь ты и я…» — Девочка запнулась и добавила: — То есть это она про себя сказала, что «я».

Я кивнула, сохраняя серьезное лицо.

— И она приглашает тебя пообедать с ней простой трапезой, но и простая трапеза становится приятной в необычайной компании. А потому она надеется, что ты придешь в ее временный дворец — ее настоящий еще строится, — ты, и твои слуги, и нубиец, который, как она слышала, тебя сопровождает.

Я села прямо и смотрела, как девочка поглядывает на лакомство в руке, а затем исподтишка откусывает еще кусочек. Мне вспомнилось послание от царя, которое теперь лишь злило меня еще сильнее.

— Сочту за честь посетить ее, — сказала я.

Два часа спустя дочь фараона — мне сложно было считать ее настоящей царицей — прислала за мной носилки. Я вышла в сопровождении девушек и Яфуша, окруженная четырьмя моими охранниками, и села в паланкин, не потрудившись даже закрыть полог.

Это, конечно, было просто смешно — носилки, чтобы перенести меня через внутренний дворик в другой конец дворца и по изящной колоннаде, которая оканчивалась большой двойной дверью. После того как я проделала весь путь с другого конца мира, предполагалось, что я не могу дойти до других покоев.

Ах, египтяне…

Стоявший у двери темнокожий страж в тонкой льняной тунике поклонился мне до земли, как только паланкин опустили на резной каменный пьедестал, явно предназначенный именно для этого.

Со стороны храма раздался сигнал горна — знаменующий закат, насколько я могла предполагать, хотя все зрячие и сами могли увидеть разлившийся по горизонту оранжевый цвет.

Дверь в покои царицы открылась словно сама по себе, и я едва не ахнула.

Расписные стены дворца, которые так восхитили меня раньше, бледнели в сравнении с открывшимся мне видом.

Огромные колонны раскрывались раструбами навстречу потолку, их искусно расписали под гигантские пальмы, стены были покрыты фресками с изображением зеленого камыша и цветков лотоса. Тут и там горели бронзовые лампы-чаши, золотящиеся на фоне подступающих сумерек. В проеме потолка сиял индиговым и пурпурным закат, живее всего, что было нарисовано над маленьким внутренним двориком.

Повсюду царили цвета Египта, от мозаики на полу до инкрустированных столиков. Огромные статуи Ра и Сета застыли на страже в углах комнаты. Что-то развернулось змеей за идолом Сета и скользнуло прочь — египетская кошка.

У дальней стены комнаты расположился сине-зеленый пруд. Рыбы сновали тенями между плавучих лилий. Я с запозданием поняла, что откуда-то из покоев доносится музыка.

И уже не была уверена, что мои собственные покои в Сабе превосходили эти своей пышностью.

Два раба появились из-за дверей и повели нас в боковую комнату, заставленную резными стульями, со столом из слоновой кости и огромной кушеткой для отдыха, от центра спинки которой раскрывались золоченые крылья Изиды.

Женщина, которую я видела в тронном зале, вышла к нам с другого конца комнаты и раскинула руки в приветствии.

Она оказалась выше, чем я думала, глядя на ее фигуру, столь миниатюрную рядом с троном Соломона.

— Приветствую Сабу, — сказала она, улыбаясь и склоняя голову. Я повторила ее движение, хоть и не так низко кланяясь.

— Саба благодарит тебя.

С самого начала она показалась мне красивой, и первое впечатление не было совсем ошибочно. Ее лицо было круглым и немного плоским. Зеленый малахит с ее век тянулся за уголки глаз под густыми изогнутыми бровями. Губы и щеки были раскрашены египетской охрой — краски на царице было едва ли меньше, чем на ее стенах.

Парик надо лбом разделялся золотой диадемой — теми же крыльями Изиды, которые короновали лицо и скрывались за ушами. Эффект ее внешность оказывала потрясающий.

— Я Ташере. Ты не против, если я буду называть тебя Македа? В этом городе мы с тобой почти сестры, — сказала она, подходя к кушетке. — Ты выросла в Пунте, а я в Египте. И надо же было нам встретиться в этой далекой варварской стране? — она улыбнулась, мудрой и одновременно лукавой улыбкой. И я заметила морщинки в уголках ее рта. Но, конечно же, она должна быть на несколько лет старше меня.

Она отправила раба за пивом и снова обернулась ко мне.

— Я с нетерпением ждала нашей встречи с тех самых пор, как царь сказал мне о твоем приезде.

— И я тоже. — Я улыбнулась. И протянула руку Шаре, подавшей мне маленький сундучок, который принесла с нами. — Я привезла тебе эти подарки.

Она радостно восклицала, глядя на браслеты и диадемы, на длинный пояс золотой чеканки со вставками драгоценных камней. А затем передала сундучок рабу, в то время как второй вынес к нам шкатулку из слоновой кости.

Внутри я увидела статуэтки Сешат, египетской богини мудрости, и ее противоположности, Тота. Между ними лежал свиток. Я взглянула на нее и вынула его из шкатулки, а затем, не в силах сдержаться, немного развернула, чтобы прочесть — и у меня перехватило дыхание.

— Это же писания Птахотепа! — с искренним удивлением воскликнула я.

Она склонилась, глядя мне через плечо.

— Переведенные на арамейский собственной рукой царя. Я слышала от него, что ты любишь мудрость.

Я не могла не задуматься о том, что еще говорил обо мне царь.

— Благодарю, — сказала я от всего сердца. Я уже читала максимы раньше, но никогда в полном объеме. — Этим записям как минимум тысяча лет.

— Тысяча четыреста. — Она улыбнулась. — Но кто считает?

Я чуть было не спросила, как у царя оказалась копия максим, но это, конечно же, был бы глупый вопрос. Отец царицы подарил ему город — что для него один-единственный свиток?

— Царь часто перечитывает эти изречения. Что до меня… — Она вздохнула. — Я нахожу их немного банальными. «Страстно люби свою жизнь». Ну а как иначе?.. Возможно, тебе в них откроется больше, чем мне. А пока я надеюсь, что вы голодны.

Я солгала, что да.

В компании одних только женщин я убрала с лица вуаль. Ташере откинулась на стуле и откровенно глазела.

— Не думала, что те рассказы были правдой! Любой придворный привирает, описывая чары своей царицы. Но ты действительно красива! Позволь на тебя посмотреть.

Я не привыкла к лести других женщин. Всю мою жизнь я наблюдала, как они искоса поглядывают на меня и ничего не говорят, пока я не уйду. Лишь позже до меня всегда доносились слухи о том, что отзывались они крайне недобро. В тот день меня пленила не похвала и лесть Ташере, а ее откровенность.

— Мать царя была красавицей, как ты.

— Ты ее знала?

— В течение нескольких лет — да. — Ее молчание после этих слов говорило о чем-то горьком или незаконченном. Я не могла точнее определить.

Мы ели нут, чечевицу и луковый суп — «единственные блюда, которые я нахожу приемлемыми здесь», по ее словам, — вместе возлежа на огромной кушетке.

— Все это готовится на моих собственных кухнях. Израильтяне в шаббат не разводят огня.

— А кто тогда подает в этот день царскую трапезу? — спросила я, на что Ташере махнула рукой, словно не желая думать на эту тему.

Когда мы закончили, она позвала свою девочку, чтобы та показала Шаре и моим девушкам личный сад царицы. А затем улыбнулась Яфушу и заговорила с ним на языке, который я слышала всего несколько раз в жизни, и, к стыду своему, не выучила. Его лицо при этом странно засияло, и, поклонившись мне, он отправился за девушками. Но я слишком хорошо его знала, чтобы поверить, будто он выпустит меня из поля зрения.

— Мой евнух тоже нубиец. Как и все лучшие евнухи. Он рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось десять лет. — Она приподнялась на локте. — Теперь я могу наконец сказать тебе, что не стоит оскорбляться редкими визитами царя в эти первые дни после твоего прибытия. Он недавно взял новую жену, и у него есть… обязательства.

Я помедлила. И при этом он велел мне спуститься в его сад! Интересно, как она откликнется, если я расскажу о послании?

— Сколько же у него теперь жен?

— Почти четыре сотни, — ответила Ташере совершенно равнодушно.

— Четыре… сотни.

— Да, я понимаю. Но он царь. И каждая выгодная свадьба приносит новую пользу его царству. Царица не может позволить себе ревности, да и к чему мне ревновать? У кого из них есть собственный дворец?

Она рассмеялась, отвернув подбородок к плечу.

— Я видела, как его строят. Чудесное здание, — сказала я, — равных которому я не видела.

— Но наверняка видела большие… Ах! — она резко села при появлении фигуры, которую я поначалу приняла за слугу. — Вот он, мой драгоценный.

Она поднялась и поцеловала мальчика, явно смущенного и недовольного, после чего подвела его ко мне.

— Это мой сын, Итиэль, — сказала она, улыбаясь и положив руку ему на грудь. — Итиэль, это великая царица Сабы.

Последние слова она произнесла, делая паузы между словами и похлопывая его по груди: Великая. Царица. Сабы.

Я улыбнулась мальчику, который оказался почти подростком, ему, насколько я могла судить, было около двенадцати лет, потому что было заметно, как он уже начал тянуться вверх. Мальчик склонил голову и пробормотал что-то вежливое, прежде чем удалиться, явно радуясь окончанию великосветского знакомства.

— Он моя радость, — сказала она, сияя.

— И наследник царя?

Ташере вздохнула и снова села.

— Это решать самому царю. Но царь в своих действиях почти египтянин.

— Неужели?

— А как, по-твоему, рубится весь его кедр в Ливане, как появились каменоломни, кто строил его дворец и храм?

— Невольники, — ответила я. — Египетские работники.

— Да, он призывает своих рабочих. В основном с севера, который иного и не заслуживает. Север всегда в оппозиции — нельзя позволять им набраться сил для интриг. Даже правительство царя переняло египетские порядки.

Я удивилась тому, что она знает о порядках в правительстве царя. Мне казалось, что жена, взятая лишь ради выгоды, будет вести себя и думать совершенно иначе.

— И все же Египет отрицает идею единого бога, а царь ее принимает.

— Это правда. Но взгляни на холм к востоку от царского храма. Там ты найдешь места поклонений Чемошу, мрачному богу Моава. И Молоху, и Асирту, и Ау, и полудюжине других. Весь холм покрыт их алтарями, резными колоннами и жрецами.

— Я заметила. Но слушала много рассказов о ревности его бога…

— Нам, женщинам, сложно угодить. А поистине мудрый мужчина заботится о счастье жен. Повитухи говорят, что зачинать лучше в сладости, не в горечи, — сказала она и рассмеялась. — Так или иначе, Израиль неразрывно связан с Египтом. Но поговорим о тебе, Македа. У тебя есть сыновья?

— Нет. К вящему горю моего главного министра.

— Ах, жаль. Тебе нужно как можно скорей это исправить. Но ты и не замужем, насколько я слышала. Почему ты не вышла замуж? — непринужденно спросила она, выбирая финик.

— А за кого мне выйти? — с улыбкой ответила я.

— За царя, конечно же. За моего супруга.

Я выдавила смешок.

— Мое царство слишком далеко. Не думаю, что это поможет в рождении сыновей.

— Ты хочешь знать, как женщины рожают сыновей от него… И как я могу называть его мужем, с его бесконечным количеством жен — и это не считая тех, что были взяты без приданого, в знак мира, и просто наложниц.

— Я думала об этом, — призналась я.

— Не все они живут здесь. Как бы они могли? Некоторые провели с царем всего одну ночь. — Она помолчала, глядя в сторону. — Так не похоже на мечты невесты, правда? Но мы с тобой знаем, что спокойствие народов превыше мечтаний женщины. Даже царицы. Но те, кто решает уехать, получают множество даров и высокий статус в родной земле. А те, что остались здесь, живут в безопасности и комфорте, ни в чем не испытывая нужды. — Она тихо улыбнулась. — Но ты… ты можешь получить любого мужчину. Пути Сабы не схожи с путями Израиля, как и Египта. Кто смеет сказать, остаться тебе или уйти? Однако подумай о предложении царя. Он строит флот новых кораблей, и тебе не придется пускаться в это жуткое путешествие по земле, чтобы вернуться в его дом — или мой.

— Но мне действительно не над чем размышлять. Предложения не было.

Ташере поднесла финик к губам, сложившимся в идеальное «О», и раскусила его пополам.

— Я могу лишь догадываться о переговорах меж вашими царствами, зато я хорошо знаю своего мужа. Предложение будет. Если не богатство Сабы, то красота твоего необычного лица станет тому причиной.

Я вновь подумала о его приглашении в сад.

Она улыбнулась.

— Но хватит об этом. Ты пробовала царское вино?

Закончилась ночь шаббата, и я отправилась в лагерь, провести церемонию жертвоприношения во имя темной луны. Даже в Сабе я делала это не каждый месяц — а в последнее время все реже и реже, — но теперь получила предлог, позволявший мне выйти из города.

В ту ночь я осталась в своем шатре, поставленном в центре лагеря под моими штандартами. Он не мог сравниться удобством с моими апартаментами во дворце, но лежа на покрывале я чувствовала себя больше самой собой, чем в момент нашего прибытия.

На следующее утро, как только дым поднялся над храмом, я послала за Тамрином, однако узнала лишь, что он уехал в другой город по делам.

А через несколько часов после моего возвращения в город в мои покои доставили новые дары: нежные пирожные из сезама, соленые каперсы и свежее козье молоко для купания.

На следующий день я получила самую мягкую кожу из всех, что когда-либо трогала, и обещание, что позже меня посетит обувных дел мастер, снять мерки для будущих сандалий.

И вновь царские угощения, которые я принимала, не говоря ни слова в ответ. Позже меня посетили две жены царя — одна из Эдома, вторая из Хамата.

Я приняла их с угощением и приветствовала как почетных гостий, хоть было вполне очевидно, что их послали ко мне присматриваться.

Еще через день Ташере прислала девочку-египтянку, туже, что и раньше, в качестве дара на время моего пребывания во дворце. Я тепло приняла девочку, которая принесла с собой набор для игры в Сенет, с черными фигурками из эбенового дерева и белыми — из слоновой кости.

Игра стояла на ножках, выточенных в виде звериных лап, а фигурки прятались в ящике игрового поля.

Через день жена царя, взятая из племени Аммонитов, Наама, тоже отправила мне одну из своих служанок.

Так я выяснила главную соперницу Ташере среди жен.

Поток даров продолжался: вино с северных гор. Оливковое и мятное масло. Огурцы и лимон, кольца для рук и ног, шерстяные ковры с роскошными узорами. Розовое масло для купания, которым я так наслаждалась. Искусно сделанные инструменты для моих музыкантов, приходивших играть на террасе по вечерам.

Так шло вплоть до пятого дня. Утром шестого я надела пурпурное платье и драгоценности, готовая начать переговоры. Весь день я ждала приглашения на встречу.

Его не последовало.

Так прошли в ожидании и последующие три дня.

Глава двадцатая

Я пришла в истинную ярость. Послала за Ниманом и Кхалкхарибом, которые, как я полагала, точно также пребывают в состоянии нетерпения и божественной скуки. Но вместо советников ко мне прибыл один из их помощников, сообщивший о том, что оба отправились с братом царя, Натаном, любоваться городом Гевером.

— Без моего разрешения? — зарычала я.

— Царь заверил их, что тебя удерживают в городе иные дела, а потому советники должны отправиться туда вместо царицы и сообщить затем обо всем, что видели собственными глазами, — ответил он. Такая отповедь, и даже не от царского помощника!

Как только он ушел, я в ярости выскочила на террасу. Девушки без конца играли в Сенет, буквально одержимые жуткой игрой о путешествии мертвеца. Девочка-египтянка, которую звали Небт, питала почти религиозную веру в то, что эта игра в самом деле способна показывать расположение богов. Боги, по всей видимости, благоволили Шаре, которая начала постоянно выигрывать, только узнав правила. Яфуш, тоже умевший играть, в партиях не участвовал, просто стоял рядом, скрестив на груди руки, и лишь порой не удерживался от того, чтобы вскинуть брови или поджать губы, когда девушки смотрели в его направлении.

— Ах, Дом Трех Истин! — воскликнула Небт, бросив кости.

Я тоже знаю три истины, мрачно подумала я. Первая — царь избегал меня и злил, надеясь выманить на встречу предельно компрометирующего характера. Вторая — мои доверенные советники так своевременно исчезли, сбежав, как мальчишки, при первом же упоминании крепости и лошадей. Даже Азм сказал мне, что намеревается искать жрецов Асират, которую некоторые полагали избранницей израильского бога. Мой жрец внезапно решил стать ученым, и с самого нашего приезда увлекся познанием других ритуалов и культов.

И третья — меня не удастся перехитрить.

Я поглядела на бесчисленные крыши города, сравнивая и оценивая возможности, словно открывшиеся дома. Я могла довериться Ташере. Но, хоть она и нравилась мне, хоть и сказала на прощание, что с самого начала знала — нам суждено быть друзьями, «возможно, даже сестрами», — мне было слишком хорошо известно, что двор любого царя подобен океану. Тихая синяя гладь скрывала глубины, наполненные чудовищами, только и ждавшими момента, чтобы пожрать друг друга.

Я могла попробовать подружиться с одним из советников царя, заручиться его поддержкой. Но кто я им, как не очередная царица, гостящая в стенах дворца, за которые изгнаны все ее боги?

Я могла послать за Наамой, главной соперницей Ташере. Небт открыто подтвердила, что у Наамы есть сын, на год младше сына Ташере и при этом царский любимчик. Я нашла это интересным — разве жуткий пожиратель детей Молох не был богом той самой Наамы? Но мне не хотелось запутаться в их интригах. И я не могла позволить себе опуститься до этого уровня.

За мной раздался стон Шары, только что потерявшей пешку. Со следующим броском костей она выиграла.

А у меня остался только один выход.

В тот самый миг откуда-то снизу, с улицы, явился мужчина в ужасных тряпках и остановился под террасой. Запрокинув голову вверх и увидев меня, он закричал:

— Чужие царицы! Чужие боги! В святом городе помазанника божьего!

Я отшатнулась, пораженная. Этот человек угрожал мне? Даже когда я исчезла из вида, он продолжал вопить, как безумец.

Я снова вышла, склонилась над балюстрадой балкона и увидела, что чужак смотрит прямо на меня. Мы встретились взглядами, и его глаза запылали от праведного негодования.

Он снова начал что-то бормотать, уже шагая в сторону храма.

Я проводила его взглядом до самых ворот, а затем обратно. На этот раз, проходя под моей террасой, он словно забыл обо мне. Однако он не вернулся на улицу, с которой пришел, а отчего-то проник во дворец под балконом.

— Шара, — сказала я, призывая ее на террасу.

Она чуть помедлила, поднимаясь, а Небт уже просила возможности отыграться.

— Сделай меня красивой, — сказала я.

Глава двадцать первая

Я солгала бы, сказав, что не обращала внимания на коридоры, проходя то смешное расстояние, которое разделяло наши с Ташере покои. Я видела стражей, стоявших по обе стороны узкого черного хода. Этот образ преследовал меня с того самого дня.

Я прошла мимо стражей у двери моей комнаты, Яфуш следовал за мной по пятам. По коридору я шагала как та, кто имеет на это полное право. А почему бы и нет? Я была царицей Сабы.

И все же прогулка была полна ощущением жгучего стыда, как будто бы мне приходилось красться в тенях. Я надежнее закрепила вуаль.

Оказавшись возле узкого коридора, я остановилась перед двумя стражниками. Они смотрели мимо, словно не видя меня. Я прошла между ними и обернулась. Они не приветствовали и не останавливали меня.

— Вы знаете, кто я? — спросила я, возвращаясь и становясь перед ними.

Стражник отвернулся.

— Ты знаешь, кто я? — повторила я снова.

Стражник заморгал, глядя куда-то в пространство над моей головой.

— Солнце слепит мне глаза, — сказал он. — А по ночам слепит луна.

— И значит, ты меня не видишь. Как умно. Твой господин велел тебе так отвечать?

— Солнце слепит мне глаза, — повторил стражник. — А по ночам слепит луна.

И затем он все же посмотрел на меня.

— Царица идет куда пожелает. Она призрак. Или я.

Я пожалела его тогда. Я не знала, какое наказание ждет стражника, который ослушался приказа, в этой стране, но наказание было бы неминуемо. Я сняла с пальца кольцо — самое маленькое, чтобы не вызвать нежелательных последствий — и отдала ему.

— Ты прав, — сказала я.

И положила ладонь на руку Яфуша.

— Ты не можешь пойти со мной, — сказала я очень тихо.

Он нахмурился.

— Эти слова ты скажешь, лишь собираясь переступить порог иной жизни, царевна.

Я коснулась щекой его щеки.

И зашагала по лестнице.

По ступенькам я шла медленно, притворяясь для стражей, что мне мешает тяжелое платье. Правда же была в том, что последние восемь дней тянулись для меня дольше тех шести месяцев, что прошли по дороге сюда. Я обернулась и увидела Яфуша, широко расставившего ноги у основания лестницы, полностью ее блокируя. Он не сводил с меня глаз.

Чуть раньше, когда Шара вынесла мои платья, я выбрала для себя цвет рубинов. Ткань, прибывшую к нам с кораблями Хидуша в прошлом году. Рубин. Твердый несокрушимый камень, как говорила когда-то моя мать.

Мне нужны были порты. Мне нужна была часть его флота. Я надела платье.

Но не собиралась продавать себя за них, пусть даже и поднималась по ступеням в одиночестве, втайне, как шлюха.

Бесстрашная или безрассудная…

Алмаках, я была в этом уверена, давно покинул меня — когда я вышла за границы Сабы, если не в ней самой. Но любой бог, если он действительно был богом, должен был меня признать. А потому я молча молилась всем богам этого города, включая и Безымянного.

Я выдохнула, поворачивая задвижку. Она легко поддалась. И я толчком открыла дверь.

Солнце садилось, заливая запад багряной кровью. Аромат цветущего миндаля и роз защекотал мои ноздри.

Я вышла на террасу, и передо мной открылся вид на пышную зелень высокого сада, расположившегося перед покоями, что были в три раза больше моих. В проемах окон с резными известняковыми решетками светились лампы. Газовые занавески, освещенные изнутри, мягко покачивались на ветру в раскрытых двойных дверях.

И не было ни звука. Ничего, кроме шипения и треска факелов в поздних сумерках подступавшего лета.

Был ли царь внутри? Это не имело значения, я не хотела рисковать и видеть сцену, которая могла там происходить, или же быть обнаруженной в его спальне, словно какая-нибудь блудница.

Я сердито двинулась к выходу.

— Подожди.

Голос застал меня врасплох — потому что я не видела человеческой фигуры. И потому что это был не голос царя.

Это был его голос. И в нем не было ничего царского.

Я медленно обернулась, успев заметить, как из теней в дальнем углу сада выходит иная тень.

— Что за игру ты ведешь со мной? — спросила я, повышая голос и вскидывая подбородок. — Как это воспримут придворные, которые могут явиться в твои покои? Что подумает твоя новая жена, если кто-то увидит моего евнуха на ступенях?

Вся моя злость, тщательно сдерживаемая до этого, рванулась на волю.

Он двинулся ко мне, и я смогла заметить, что на нем нет роскошных одежд, бывших в первый — и единственный — раз, когда я его видела. Лишь простая льняная туника и мантия и золотое кольцо на пальце.

Теперь я знала, кто вдохновил Тамрина на его предпочтения. И знала, что этот царь способен влиять на людей, его окружающих, в мельчайших из мелочей.

— Позови своего евнуха, — тихо сказал он.

— Ты сказал, чтобы я приходила одна.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки от меня.

— Женщина тайн, — прошептал он. — Ты заполнила собой весь мой зал, как только в него вошла. Ты башней возвысилась над прудом. И все же я вижу, насколько ты маленькая. Позволишь ли прикоснуться к твоей руке, прежде чем позовешь его? — С легкой улыбкой он добавил: — Он кажется мне грозным малым.

— Не в обычае твоего народа прикасаться к женщине, которая тебе нежена, — ответила я. — К чему ты просишь о подобной непристойности?

— Это непристойно лишь в глазах других. И не в обычае порицать того, кто это видит. Но нас не видят. Я лишь прикоснусь к руке, которая писала мне те слова. К руке Загадки. И это будет для меня ценнее всех даров, что ты везла сюда сквозь пески.

— Разве мало того, что я приехала сюда с края света? Что я стою здесь, одна, на твоей террасе, вопреки здравому смыслу, после того как ты заставил меня прождать столько дней?

Он опустил глаза.

— Я думал… — Он встряхнул головой. — Я был глуп.

— Что ты думал?

— Я думал, что ты ответишь мне сообщением. Каким угодно, пусть даже просто благодарностью за мои дары. Я ждал.

— Зачем, если я здесь? Ради чего же я приезжала, как не ради возможности поговорить лицом к лицу?

Когда он поднял голову, его взгляд посуровел.

— Ты действительно не знаешь, что твои слова вернули меня к жизни? Что они возродили меня, будучи эхом моих собственных? Или ты настолько еще не привыкла к трону и тяготам царского бремени, что ничего не знаешь об одиночестве?

Я отвернулась.

— Ах. — Он подошел еще на шаг. — Отчего же, ты думаешь, я велел тебе прислать свое посольство? Тебе, которая отказывает царям своим молчанием?

— Потому что вопреки всякой логике провокация окупается больше, чем лесть.

Он тихо засмеялся.

— Вот видишь, я правда мальчик, который дергает тебя за косы. Но ты в ответ полоснула меня ножом. Заносчивость, лесть или флирт — все это я мог с легкостью отбросить. Ты же уничтожила меня историей про сад.

Я не осмелилась сказать, что те слова едва не сломили меня.

И долгий миг спустя я подняла между нами ладонь.

Тихий вздох сорвался с его губ, когда он взял меня за кончики пальцев — осторожно и бережно, словно касался птицы, готовой в любой момент улететь.

Большим пальцем он коснулся окрашенного хной ногтя и словно попытался вчитаться в орнамент на тыльной стороне моего запястья. Провел пальцем и по завиткам, словно никогда ничего подобного не видел.

Я отняла ладонь, и он застыл, глядя на свою опустевшую руку, где секунду назад были мои пальцы. И наконец уронил руки, сказав:

— Зови своего евнуха, если с ним тебе будет спокойнее.

Я вернулась по лестнице и открыла дверь, за которой Яфуш

стоял, словно ни разу не шелохнувшись.

— Мир, — сказала я. — Все хорошо.

И вернулась в сад, не желая признаваться даже самой себе, что мне сразу же стало спокойнее, как только Яфуш прикрыл за собой дверь.

Царь прогуливался неподалеку, и я зашагала с ним рядом.

Он ничего не сказал, и я решила заговорить первой:

— И что же ты делал здесь, сидя вот так в молчании?

Он положил руки на ограждение террасы и посмотрел вдаль.

— Я приходил сюда каждый вечер со дня твоего приезда. Я же сказал тебе, что ждал.

— И что об этом думает твоя последняя невеста?

— Она, я уверен, рада освобождению от моего общества.

Я едва не спросила, неужели он так плох в постельном искусстве, но прикусила язык.

— Почему ты отослал моих придворных, не сказав мне об этом ни слова?

— Потому, — ответил он со вздохом, не глядя на меня, — Потому что я знаю, зачем ты сюда приехала.

Он шагнул ко мне, и на миг мне показалось, что он вновь возьмет меня за руку, но он остановил себя.

— Я хочу показать тебе мое царство, — сказал он искренне, как мальчишка.

— Как показываешь моим придворным свой излюбленный город Гевер?

Он отмахнулся.

— Твой человек, Кхалкхариб, верен, но слишком близорук. Твой родственник Ниман полон амбиций. Я слишком хорошо это вижу. И ни один из них мне не нужен. Но ты, госпожа Загадка… ты остаешься для меня истинной тайной.

— Для великого и мудрого царя? Я не тайна. Я Саба, а твой флот угрожает моему будущему и моим караванам. Но если бы мы могли договориться о совместной постройке…

Он поднял руку ладонью вверх.

— Для этого достаточно времени. Есть вещи, которые я хотел бы о тебе узнать.

— В моей стране этот жест означает мольбу.

— Тогда я молю тебя, — сказал он с мягкой настойчивостью. — Есть вещи, которые я хочу, чтобы ты поняла. Завтра я хочу показать тебе мой город. А вечером после этого устрою пир для тебя и твоей свиты.

— Мне никто не сообщал о пире, — сказала я, чувствуя, как снова подступает раздражение, и понимая, что всякий раз это не столько злость, сколько ощущение собственной беспомощности. Я привыкла сама устанавливать время для всех своих занятий. Но с этим царем я чувствовала себя прижатой к стене.

— Я только сейчас решил его устроить.

— Я пойду с тобой посмотреть твой город, — сказала я. — Но ты должен обещать мне одну вещь.

— Да?

— Не думай, что будешь водить меня за нос, и не оскорбляй меня больше просьбами прийти к тебе, как сегодня.

— Ты думаешь, я оскорблял тебя? — его брови взлетели вверх, и я не сумела определить, искренне ли его удивление или искусственно. — Это единственное место, где я могу найти уединение!

— Ты мужчина в царстве мужчин. Будь я Баалэзером, царем Финикии, мы не вели бы подобного разговора. Наверняка мне не нужно объяснять тебе почему.

— Будь ты Баалэзером, я не пригласил бы тебя в мой сад.

— Вот именно.

— Я не насильник женщин.

— Я вовсе не это предполагала.

— И все же ты изрядно осмелела, как только твой евнух оказался поблизости.

— Стал бы ты держать советников Баалэзера вдали от него? А его самого вдали от зала твоего совета?

— Разве ты не понимаешь? Я устал от соглашений! От переговоров. И ты тоже, мне это очевидно.

И, чтобы устать, понадобилось всего лишь четыреста жен, саркастично подумала я.

— Зачем же я приехала, если не за этим? Ты требовал моего посольства и угрожал будущему моего царства. Что ж, я дала тебе нечто большее, чем посольство. Но не думай, что я приехала пробовать твои угощения.

Выражение его лица изменилось, на миг он показался даже уязвленным.

— Мы с тобой похожи, ты и я. Но если ты приехала лишь за соглашением, мой ответ — нет.

Я моргнула.

— Ты не можешь всерьез этого говорить.

— И все же говорю. Ответ «нет». Можешь попытаться меня умилостивить, но, клянусь тебе, для этого потребуется огромный дар убеждения. Убеждения, на которое ты едва ли способна, даже если пожелаешь.

У меня рот открылся под вуалью.

— Итак, теперь это решено, и выгоды не предвидится, а я спрашиваю тебя снова: готова ли ты завтра посмотреть со мною мой город?

— Твой храм не получит фимиама для курильниц! Разве твой бог не приказал тебе жечь благовония? Как он отомстит тебе за твое ослушание?

— Ты считаешь, что я не найду благовоний в иных странах мира?

— У тебя не будет золота Сабы…

Он раскинул руки, словно охватывая дворец и храм.

— Разве мне нужно золото?

— Ты же не можешь рассчитывать на очередную жену!

Он рассмеялся.

— Что за нужда мне брать новую женщину в жены?

— Тогда ради чего я проделала весь этот путь? — спросила я.

— Я думал, ты мудра, — ответил он, отворачиваясь.

— Я не могу вернуться с пустыми руками. Ты знаешь это не хуже, чем я сама. Мой совет будет призывать к войне.

Он махнул рукой.

— Я отправлю дары, которые остудят твой совет. И есть ведь иные пути для твоих караванов. На восток, к великому заливу, меж двух рек…

Я подавила панику, пытаясь найти хоть малейший рычаг давления на этот капризный разум. Я готовилась ко множеству возможных вариантов.

Но я не была готова вот к этому.

Мне представилась стоящая между нами доска для игры в Сенет и пешка, которую жертвуют на квадрате. Я тоже оперлась руками на стену.

— Как ты устал от соглашений и переговоров, так и меня утомили дары. Поэтому положение кажется мне безвыходным, — ответила я спокойно, пытаясь сдержать подступавшую тошноту.

— Да, кажется, — прошептал он.

Где-то в сумерках соловей начал свою ночную песнь, а какая-то мать звала детей возвращаться в дом.

— Я не смогу уехать до поздней осени. А потому мы можем прогуливаться по городу и пировать, как будто в последний раз.

Я скорее почувствовала, чем увидела, что он обернулся через плечо.

— До завтра, царь Соломон, — сказала я, уходя.

Пусть думает, что выиграл эту партию.

В ту ночь, вернувшись в свои покои, я заперлась во внутренней комнате и привалилась спиной к стене, почти вцепившись ногтями в лоб.

Миг спустя я сорвала вуаль, и меня стошнило в ночной горшок.

Глава двадцать вторая

Я была бесстрашной. Я была безрассудной.

Настало время быть мудрой.

Египет был слаб. Баалэзер едва взошел на трон. Корабли еще не достроили. И я — я была в этом уверена — ни за что не согласилась бы повторить проделанный путь.

Как же вышло так, что после единственного разговора я получила меньше, чем вдень своего приезда и чем могла получить, вообще не пускаясь в путь?

У меня было шесть месяцев. Шесть месяцев, чтобы заставить таинственного царя передумать. И защитить будущее Сабы.

Но в ту ночь я лежала без сна и не находила выхода. Его не переубедят благовония и золото. Он устал от соглашений. Он презирал лесть.

Интересно, сколько женщин оттолкнули его привычными интригами.

Он страстно желал показать мне город. Но не ради похвалы, это точно — похвал он, без сомнения, наслушался вдоволь.

Он рассматривал мою руку, как какое-то чудо.

Значит, ему хотелось чему-то поклоняться.

Но он сам поставил своего бога превыше всего остального.

Он устал от золота и драгоценностей, и все же собирал их, как одержимый.

Что означало — он жаждет богатства. Однако богатством он уже обладал.

Я вцепилась себе в волосы и вышла на террасу, чтобы взглянуть вверх, на равнодушный лик луны. Что же могло тронуть сердце царя, для которого поблек весь блеск завоеваний?

Я вздохнула и собралась вернуться в комнату, но тут заметила движение на одной из крыш внизу. Какой-то человек прогуливался по краю и так же смотрел в небо, как я мгновенье назад.

Интересно, кто он такой. Купец? Писарь? Какие мысли не дают ему сна, что гложет его душу? Доставка оливкового масла? Неоконченное дело, что сжигает его, как восход солнца восточную сторону неба?

Но пока что на нас обоих светила луна, не делая различий меж царицей и обычным горожанином.

Интересно, а царь тоже шагает сейчас по террасе, как я? Что не дает ему покоя? Не армия, подступающая к границе. Не недостаток в женщинах, способных согреть ложе. Алмаках свидетель, царь мог брать новую женщину каждую ночь, и не управился бы с ними за год.

Он называл меня госпожой Загадкой. И все же это я не могла найти ответа.

Есть вещи, которые я хочу о тебе узнать, говорил он. Есть вещи, которые я хочу, чтобы ты поняла.

Я вновь посмотрела на крышу, но силуэт исчез. Возможно, отправился в постель, чтобы метаться по ней, как металась царица на расстоянии броска камня от его дома.

На следующий день я отправилась в город с царем и небольшой свитой — его и своей собственной. Шара все утро напролет сокрушалась по поводу мешков под моими глазами, мазала их молоком, подводила глаза сурьмой чуть сильнее, чем было привычно. Головокружение тут же оставило меня при виде царя, который ждал нас в дворцовом саду, словно не было того тайного разговора, словно он не просил, как мальчишка, позволения прикоснуться к моей руке.

Тот, кто умеет слушать, становится господином всего, что выгодно.  Так, по крайней мере, говорил древний мудрец Птахотеп, чьи слова я читала на протяжении всех последних отчаянных дней.

А я приехала в надежде быть услышанной. Но я исправлю эту ошибку.

Сегодня. Сейчас. И буду исправлять каждый день, пока не вернусь на юг, получив свои корабли.

Мы отправились в нижний город. Я не позволила слугам нести мой паланкин и наслаждалась возможностью размять ноги.

Я вежливо кивнула, когда он указал мне на старый город, построенный еще его отцом. Террасы Милло, старого дворца, в котором теперь разместились многие его советники и капитаны. На башню, что защищала источник Тихон, питавший водой весь город.

— Все это, от дворца до храма на холме, построил я, — сказал он, очерчивая названное жестом.

— А где раньше располагался ваш храм? — спросила я.

— Нашим храмом был шатер. Наш народ прежде был похожим на твой — мы были кочевниками. Как и наш бог.

— Твой отец возвел город. Почему же он не построил и храм?

— Мой отец был воином, убийцей многих людей. Не такой человек должен был строить дом Яхве.

— А твои руки не запятнаны кровью?

— Разве есть правитель, чьи руки чисты от крови? Если не правая, то хоть левая? Чисты ли твои?

Ответа от меня, конечно же, не требовалось.

— Храм стоит на том месте, где мой отец построил алтарь, на том самом месте, где Аврааму было велено принести своего сына в жертву.

Сколько я еще выдержу подобных пустых бесед, словно приехала лишь для того, чтоб пройтись по городу и похвалить его финикийских строителей?

— Я слышала эту историю, — сказала я. — Как думаешь, Авраам действительно принес бы такую жертву?

Он покачал головой, не глядя на меня.

— Кто может знать, на что способен человек во имя бога, как бы его ни звали?

— И это потому, что боги властны над людьми, или потому, что люди верят в богов?

Он пожал плечами.

— А есть ли разница?

Мы зашагали по рынку, отчего вокруг немедленно поднялась суета. Купцы, домохозяйки, селяне расступались перед нами, как масло под ножом, и низко кланялись. Соломон, похоже, испытывал искреннюю радость, останавливаясь у каждого лотка, нюхая абрикосы и гранаты, как простой сельский мальчишка. И, конечно же, каждый торговец заявлял, что царь может выбрать все, что угодно, — наверняка для того, чтобы потом хвастаться товаром, который понравился самому государю. Я приехала не затем, чтобы пробовать абрикосы, сладкие лепешки и козий сыр, — но пробовала, поскольку он всякий раз подсовывал угощение под край моей вуали.

— Царице нравится! — ликовал он.

Мы снова зашагали вверх по холму, в сторону дворца.

— Разве другие боги не завидуют тому, что ты построил та — кой чудесный храм для Яхве, а не для них?

— Я оплатил места поклонений богам моих жен.

— И твой бог не ревнует?

— Для меня нет бога превыше моего. И, как видишь, только его храм построен в пределах города.

— Как же ты получишь хороший урожай и добрую торговлю? Плодородность полей и чресел — или твой бог покровитель всего этого, повелевает и громом, и гостеприимством?

— Он бог всего сущего.

— В Египте почитание единственного бога закончилось катастрофой. Ты правда думаешь, что этот культ сумеет выжить?

— При почитании истинного бога.

— Одного из столь многих! А если ты выбрал неправильно, разве тебя не страшит возможность быть стертым из истории, как это было с Эхнатоном?

— Нет, — тихо ответил он. — Потому что на самом деле не я выбрал бога, но он выбрал меня.

Я замерла.

И не могла не подумать о том дне, когда назначила себя Верховной Жрицей. Не вспомнить ритуалов, которые проводила. И ночь, когда я предложила богу единственную свою ценность — богу, которому никогда до этого не поклонялась.

Я выбрала Алмакаха. Но выбрал ли меня Алмаках?

Краем глаза я заметила, что Соломон изучает меня.

— Отчего же ты так уверен, что тебя избрал бог? — легкомысленно сказала я. — Оттого что он явился тебе во сне? Однажды мне приснился трехголовый козел.

Он поднял с улицы камушек и бросил его в сторону.

— Потому что мне никогда не приходилось задавать себе этот вопрос.

Я замолчала.

— Ты хмуришь брови, царица Билкис.

— Всего лишь размышляю о том, правда ли, что никто не слышал молотков, тесавших камни во время строительства твоего храма, — ответила я.

— Это правда.

— Ах, я слышала также от удода, который летает к моему окну, что храм твой построили джинны, работая по ночам.

Соломон улыбнулся и ответил:

— Этот удод славен тем, что знает множество сказок. — Он снова изучающе на меня посмотрел. — Однако я убедился, что в сказках этой птицы всегда сокрыто зерно правды.

— Так значит, твой отец был как мой дед, — сказала я, притворяясь, что меня заинтересовало что-то на одной из крыш. — Объединителем своих людей. У нас есть слово для этого — мукарриб.

Теперь царь повернулся ко мне с драматичным восклицанием.

— Госпожа царица, неужели ты сравниваешь меня со своим дедом? — А затем он повернулся к нашей свите: — Кажется, царица назвала меня старым!

С какой легкостью он шутил, царь, который прошлой ночью утверждал, что его сразила моя история, и который теперь держал мое царство в заложниках!

— У нас в Сабе есть поговорка о том, что сок юного благовонного дерева белее, но сок зрелого дерева благовоннее.

Придворные засмеялись, некоторые вежливо зааплодировали, пока мы проходили мимо дворца.

— Ноя говорила о том, что в твоих жилах течет кровь кочевников, как и в моих.

— Как и в жилах всех прочих.

— Да, но вы лишь недавно покинули степи, — подметила я. — Как твоему народу живется в городах — спокойно ли их сердце или все еще стремится к жизни в шатрах?

Соломон вздохнул.

— Каждый человек помнит кровь своего племени.

Когда-то я говорила те же слова самой себе.

— А законы твоего племени — они даны вам Яхве, не так ли? Как они исполняются теперь, когда вы поселились в городах?

— Они учат нас тому, как жить в обществе.

— Я слышала эти законы. Они суровы. Ваш бог очень требователен. Разве твой народ не живет в постоянном страхе наказания — если не со стороны жреца или царя, то от руки самого бога? Неужели твой бог желает лишь страха, не восхищения?

— Мой бог желает любви.

Я мысленно вернулась к моей беседе с Азмом, которая была столько лет, целую жизнь назад.

— И как же ты, даже будучи царем, можешь знать стремления своего бога?

— Знаю, потому что он сказал нам: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею».

— Однако при этом ты покупаешь его благосклонность, соблюдая законы и принося жертвы, как делаем и мы все. Разве это любовь?

Он остановился, словно позабыв об остальных.

— Как человеку любить своего бога? Со страхом. А затем с дружбой. Мой собственный отец был другом Яхве.

Я прищурила глаза. Другом бога?

— Этим мой бог отличается от других, — добавил он. — И наши законы иные.

— Чем один запрет на убийство, изнасилование или воровство отличается от любого другого? — спросила я, хотя в уме вертелись сотни других вопросов.

— Они отличаются тем, что наши исходят от бога, который велит нам чтить его, почитая других людей. Поэтому мы кормим голодного соседа, а не крадем у него, но чтим мы при этом не самого соседа, а образ бога, создавшего его. Ты говоришь, что у нашего бога нет лица. Это неправда. Лицо Яхве предстает перед нами в каждом, кого мы видим, ибо все мы созданы по образу его и подобию. Живые люди, которым доброта и любовь нужнее, чем мертвым идолам.

Придворные, что обогнали нас на несколько шагов, остановились и обернулись, слушая.

— Легко любить статую, которая внушает страх или чарует красотой, — продолжал он. — Но мы доказываем свою любовь, обращая ее к тем, кто не прекрасен, к тем, кто ранен словом или делом. Доказываем ее, когда любим не из жалости, не ради чего-то или кого-то, но ради самих себя. В этом секрет: не другие люди нас ранят, не Яхве посылает испытания. Мы раним себя сами, допуская обиду. И потому Яхве велит нам прощать, ради нашего собственного исцеления. Ибо возлюбив себя — и возлюбив других, как себя, — мы радуем и чтим Яхве, который смотрит не на поступки людские, а прямо в сердце.

Я никогда не слышала ничего подобного — настолько отличного от привычных заслуг и поощрения, культа благословения и проклятий. Его слова противоречили логике.

Соломон тихо рассмеялся, выглядел он при этом до странности довольным.

— Ты испытываешь меня сложными вопросами, госпожа моя.

— Ты ловко отвечаешь на них, господин мой.

— Он философствует, — сказал мужчина, которого представили мне как Иеровоама, достаточно громко, чтобы царь его услышал. — С такими разговорами мы никогда не доберемся до храма.

— Он прибыл с севера доложить о работах. И я все жду, когда же он соберется обратно, — так же громко сказал царь, обращаясь якобы ко мне. Мужчина рассмеялся и зашагал дальше.

Я искоса наблюдала за царем по пути к храмовым воротам.

Ему это нравится.

Когда мы вошли во внутренний двор, я застыла. Насколько же другим казался храм с такого близкого расстояния! Я рассматривала огромный алтарь с четырьмя рогами по углам. Напротив стоял гигантский котел, выше человеческого роста, покоящийся на спинах двенадцати быков — по одному на каждое племя Израиля, как объяснил мне царь, вышедших на глинистую долину Иордана. Он обвел двор рукой, называя мне длину и высоту строений, так привычно, словно делал это уже множество раз, как оно, полагаю, и было.

Запах горящего мяса пропитывал все вокруг. Откуда-то с балкона доносилась музыка и звуки песен.

Я жестом указала на само здание храма, где золотые двери сияли в обрамлении двух гигантских бронзовых колонн, выполненных в виде финиковых пальм.

— Мы можем войти внутрь?

— Мы не осмелимся, поскольку ты жрица другого бога. — Царь начал описывать мне гигантского херувима в святилище, золото стен, расписанных цветами и пальмами, которые, как я заключила, были похожи на украшения главной двери. Затем он заговорил о комнате за занавесом в дальнем конце храма, комнате, где хранился золотой ковчег — маркаб, над которым невидимым призраком парил его бог.

— В день, когда ковчег внесли в храм и Яхве снизошел, чтобы жить в нем, жертвами заполнился весь двор, потому что алтарь не мог их все уместить. Двадцать две тысячи быков. Сто двадцать тысяч овец.

Я видела однажды жертву в тысячу животных. Но двадцать две тысячи? Сто двадцать тысяч? Я видела и руководила бесчисленными жертвоприношениями. Но даже я не могла представить себе столько крови.

Внезапно я пожалела, что завтракала этим утром. Запах мяса был слишком силен, он дурманил, и песни жрецов странным стоном звенели в ушах.

Я снова взглянула на быков под котлом — собранные по трое, они смотрели на север, юг, восток и запад. И мне показалось, что один из них пошатнулся.

Смотрите, подумала я. Они же сейчас разбегутся в разные стороны. Котел упадет, и вода разольется! Я вскинула руки в тревоге, закрываясь от громового грохота. Но кто-то помог мне устоять. Сам царь.

— Царица, тебе нездоровится?

Я быстро взглянула на котел. Но нет, все быки были на месте, застыли неподвижными статуями, которыми и являлись.

— Это потрясающе, — пролепетала я, надеясь, что не потеряю сознания прямо здесь, на храмовом дворе. — И в два раза превосходит рассказы, которые я слышала и которым не верила.

Я сказала это отчасти потому, что это было правдой, а отчасти потому, что видела, насколько он жаждет это услышать. И еще потому, что не осмеливалась больше так стоять: в ушах уже звенело.

— Я хотела бы принести животных в дар храму, для жертвы, — услышала я собственные слова. — Через твоих людей, если не примут моих. Ты говорил, что внутри ковчег…

Наша группа развернулась, чтобы уйти. Мое зрение, к счастью, начало проясняться.

— Да, и соглашение между богом и моим народом, и каменные скрижали с десятью заповедями.

— Такой же ковчег служит символом моей власти. Ты мог видеть его в тот день, когда я вошла в город.

— Подобные ящики есть и в Египте, — ответил он. — Но ни один не может сравниться с нашим.

Ну конечно.

— Потому что наш ковчег — не пристанище для правителя, — продолжил он, — в нем восседает правящий нами бог. И поскольку бог пребывает здесь, в храме, даже священники не могут войти в святую комнату иначе как однажды в год и стоят, дрожа, в клубах благовонного дыма, ибо никто не смеет взглянуть на Всевышнего.

— А жриц в этом храме нет? — с подозрением спросила я.

Соломон покачал головой.

— Это не разрешается.

Неудивительно, что его жены поклоняются другим богам.

Мы вернулись во дворец, чтобы осмотреть и его. Царь показал на три каменных яруса и кедровые балки, расположенные перед четвертым, наполненным гравием, — финикийское изобретение, помогавшее зданиям выстаивать во время землетрясений.

Я интересовалась всем, что он демонстрировал, но внутри меня постоянно вращались жерновами вопросы о том, чего же желает царь и как мне выйти победительницей в этой битве умов.

Столь ценимая им головоломка. Он спорил с логикой, он жаждал похвалы, он благоговел перед прикосновением к моим ладоням. Он был загадкой, которую я должна была как можно скорее отгадать.

На следующий вечер я посетила пир в его зале. Мои советники и торговец все так же, к вящему удобству царя, были вдали от города, но молодой выскочка Иеровоам, с которым он шутил во время прогулки и который служил под началом главы трудовых работ, а также сын его брата Натан и сыновья Ташере и Наамы присоединились к пиру. Я отметила про себя, что двух жен не сажали рядом.

— Этот юноша, — сказал Соломон, положив руку на затылок Иеровоама, — для меня как сын.

И добавил со смешком:

— Моя гордость, хоть порой и не повод для радости.

Иеровоам открыл рот, шутливо разыгрывая обиду.

— Он чересчур набожен и слишком уж прислушивается к брюзжанию моего пророка, что не раз становилось камнем нашего преткновения во множестве дел. Никак не выучит, что не слишком полезно перечить царю, но он еще молод, и у меня есть время, чтобы выйти победителем. Он не дает мне спуску… — Царь похлопал его по плечу, и, несмотря на сказанное, его привязанность и любовь были очевидны.

— Царь ценит своего пророка, поскольку тот тоже смеет ему перечить, — сказал Иеровоам.

— Воистину, — кивнул царь. — Кто соглашается слишком легко, тот не бывает искренен.

Я не стала говорить, что при моем дворе открытое недовольство могло привести к удушению.

Я открыто восхищалась танцовщицами его двора и его музыкантами. Но сам царь отчего-то стал тихим и отстраненным.

После пира мы отдыхали, жалуясь на переполненные желудки и тем самым вознося хвалу его кухне и изысканным экзотическим блюдам. Елихореф, главный придворный писец, явился развлечь нас рассказами об Иакове и других патриархах культа их бога. Яхве.

— Не знала, что книжники и писцы могут быть такими оживленными и любить произнесенное слово не меньше написанных букв! — воскликнула я.

Что, конечно же, было лишь полуправдой: при дворе моего отца писец, которого я подкупала, чтобы пройти в его библиотеку скрижалей и свитков, был отличным рассказчиком, пусть его аудиторией и была в те времена только я.

Я заметила, что царь смотрит на ткань моей вуали, словно пытаясь различить под ней лицо, собрать образ из мелких частичек, как мозаику с недостающими плитками.

— Сказания для них живее, чем мы можем себе представить, — ответил мне Соломон. — Я очень ценю рассказы. Они как цемент для нашей личности. Они напоминают о том, как мы собрались в единый народ. Поэтому я и поддерживаю искусства, поэзию, музыку… как тебе это наверняка известно. Как же еще нам постигать божественный разум… или демонов, что являются нас пытать? — Его взгляд поднялся к моим глазам и снова скользнул по вуали.

И во внезапной вспышке озарения я поняла, что загадка моего лица интриговала его сильней, чем смогла бы настоящая красота.

Как ты мучишь меня и радуешь….

Он был не из тех, кому нужны простые переговоры. Или бог с неизменным лицом. Или женщина без загадки.

Теперь я начала понимать.

Чуть позже тем вечером, после того как я попросила отпустить меня с моей свитой, заявив, что мы засыпаем на ходу — «взгляни, мои девушки уже спят», — я выскользнула из покоев в сопровождении Яфуша и вновь поднялась по ступеням сада.

Царь ждал, и от меня не укрылось облегчение, омывшее его лицо при виде меня.

— Я думал, что больше никогда не увижу тебя в этом саду, — сказал он, подходя ближе. — Весь ужин я провел в печали, размышляя об этом.

— И все же вот я здесь, — сказала я. — Как ты и говорил, в иных местах мы не находим уединения. Прости мне ненамеренную обиду.

— Вчера тебе нездоровилось, — ответил он, слегка склоняя голову к плечу и глядя мне в глаза.

— Ты не настолько мудр, чтобы провидеть это.

— Разве ты забыла, что я вырос в гареме? Молчаливый язык женщин я понимаю лучше других мужчин. Даже, полагаю, лучше некоторых женщин.

— Алмаках свидетель, у тебя достаточно жен, чтобы овладеть их языком в совершенстве.

Он рассмеялся, и этот смех разнесся по саду, как ветер.

— А ты неплохо разыгрывала интерес к моим строительным прожектам.

— Я не притворялась. Или ты забыл, что я правлю страной великой дамбы и не одного, но множества храмов?

— Я не забыл.

Мы сели. Там, где во время первого моего визита стояла одна скамья, теперь появилась вторая — но не напротив, чтобы сидеть лицом друг к другу, не рядом, для большей близости, а под углом к первой.

Умный ход.

— Скажи мне, в котором из храмов живет твой бог? — спросил Соломон.

— Во всех до единого, — сказала я, слегка удивившись. — Бог есть везде, куда доносится сияние луны, и то же с солнцем. Вот почему наши святилища открыты небу.

— А без ваших жертв, принесенных лунному богу, твоему отцу, неужели он не вернется обновленным?

Я вздохнула и откинулась на спинку скамьи.

— Конечно, вернется. И ты не хуже меня знаешь, что жертвы приносят не ради бога, а ради самих себя. Зачем богам наше мясо, наша кровь или золото? Мы делаем богов нашими отражениями, как ваш Яхве сделал своими отражениями вас.

Я чувствовала, как он на меня смотрит, но мысленно вернулась к нашему разговору с Азмом на заре моего правления.

— Ив этом я вижу мудрость твоего невидимого Яхве, — продолжила я, — который отказывается от чеканного образа или имени и всегда будет просто «Сущим» во всех твоих историях. Бог, которого нужно увидеть в лицах других. Я весь день не переставала думать об этом.

Его лицо, освещенное пламенем факела, изменилось. Исчезла меланхолия прошлых минут, опала с него, как кокон.

— Я слышал одну историю о тебе, — негромко проговорил он. — И о ковчеге, который вы называете маркаб. Это правда?

— Зависит от того, какую из историй ты слышал.

— Что ты запрыгнула в акациевый ковчег и криком своим вдохновила людей на победу. Признаю, когда ты входила в Иерусалим, я почти ожидал увидеть дикую женщину холмов, привыкшую раскрашивать свое лицо. Но, светом клянусь, ты не солгала, говоря, что в тот день солнце взойдет на юге! Горожане говорят, что твой караван сиял, словно солнечная дорожка, и еще говорят, что он был похож на змею. Потому что, естественно, ты нечиста.

— Естественно.

— И все же, стоя в этом саду, я чувствовал сладкий аромат твоего приближения.

— Что, полагаю, делает меня своего рода демоном.

Он отмахнулся.

— Тот миф давно развеян. Ты показала свои ноги, о которых сплетни говорили, что они должны быть ногами козы.

— Так ты специально для этого приказал устроить перед троном бассейн? — Я побледнела.

— Да. Его закончили в тот самый день, когда ты появилась. Я хотел опровергнуть ходившие о тебе сплетни.

— Откуда же ты знал, что это неправда?

Он лукаво на меня покосился.

Я засмеялась.

— Но почему ты не обошла бассейн?

— Потому. После долгого путешествия сквозь пески мне хотелось прохлады воды под ногами.

Он рассмеялся.

А я не стала добавлять слова, просившиеся наружу, — о том, что меня ничто не может остановить.

— Если твой народ считал меня демоном с козьими ногами, то понимает ли он, что ваш патриарх Моисей был колдуном?

Разве он не превращал посох в змею, не добывал воду из камня и не творил чудес в Египте, будучи египетским колдуном?

Мы вместе засмеялись, и он засыпал меня вопросами о моем отце, о моей матери, о том, как вышло, что они принадлежали к одному племени.

— Я стала плодом любви, — ответила я без прикрас.

— Как и я. — Нечто похожее на печаль скользнуло по его лицу. — Я ведь даже не был старшим сыном моего отца. Не был вторым, третьим… или даже пятым. Я был десятым. Но именно я должен был стать царем. Потому что мне приснился сон о моем боге.

Что-то зудело на грани моего сознания. И вновь пришло видение быков, которые расходятся в разные стороны. Почему меня не оставлял этот образ?

— Разве твои жены не злятся, что сегодня ты не с одной из них? — спросила я некоторое время спустя.

Он пожал плечами.

— Они наверняка наблюдают и ведут счет женщинам гарема, что уходят ко мне и возвращаются. Ташере и Наама наверняка считают.

Он вздохнул и потер руками лицо.

— Да, они приходят ко мне просить о милостях теплом своих пальцев и мягкостью губ.

Вот как. Значит, каждый миг, когда я ничего не прошу, становится для него драгоценным. Но как мне достичь подобного? Я вновь обнаружила себя в невозможной ситуации: нужно было договориться без переговоров, нужно было просить, ни слова не говоря!

— Конечно, просят. Ведь единственный, с кем они могут поговорить, это их муж и царь, и это надолго.

Я откинулась на подушку.

— В Сабе мой дворец украшен слоновой костью и драгоценными камнями. Алебастровые диски на подставках пропускают свет, словно луны. Повсюду золото. И повсюду взгляды. И придворные… тоже повсюду. Каждый день я принимаю племя за племенем, все они просят у меня милостей. Я говорила однажды Азму, моему жрецу, что отчасти понимаю, каково быть богом — не из высокомерия, а лишь потому, что сложно различить, когда тебя действительно любят, а когда считают лишь распорядительницей благ.

Он молча смотрел на меня.

— Конечно, любой правитель может сказать подобное, — продолжила я. — Но… Этого я еще никому не говорила… Я начала отчаиваться и думать, что даже любовь построена точно также. И состоит всего лишь из обмена соглашениями. «Я буду любить, только если ты будешь радовать меня», «Я буду любить тебя, только если ты не возжелаешь другую», «Я буду любить тебя, только если…» И так без конца.

Я сказала так лишь потому, что это была правда. И потому, что именно такой беседы, похоже, он жаждал. Но еще и потому, что я знала: он поймет. Возможно, я надеялась про себя, что царь сумеет пролить свет на то, что так мучило меня вчера. Вместо этого он опустил голову и спрятал лицо в ладонях.

И сидел так долгое-долгое время.

— Как ты режешь меня, — сказал он глухим голосом.

Как ты ранишь меня, произнося такие слова.

— Как же я раню? Это всего лишь пустые размышления. Забудь их, если от них тебе больно.

— Я не могу их забыть. Потому что я знаю, в них правда. И вот мы с тобой, два плода любви, предаемся мрачнейшим из размышлений! Знала ли ты когда-нибудь иную любовь?

— Любовь моей матери.

— Кроме нее.

— Шары, моей женщины.

— Любовь мужчины.

Я застыла, окаменела.

— Ах, — тихо сказал он. — Тогда ты достойна зависти, поскольку редкий правитель способен узнать подобное.

— Но его больше нет, — сказала я, поднимаясь, чтобы уйти.

Он поймал меня за руку.

— Не уходи. Останься еще немного.

— Я останусь, если ты ответишь на мой вопрос.

— И что же это за вопрос?

— Чего ты жаждешь больше, чем любви?

Он выпустил мои пальцы.

— Доброй тебе ночи, Шеба.

В ту ночь, вернувшись в свои покои, я много часов провела, перечитывая его свитки и вспоминая свои ответы, строка за строкой, все, что я написала ему. Все мои люди давно уснули.

А я нашла, перед самым рассветом, единственную нужную строчку.

Даже боги жаждут понимания.

Именно эти слова, написанные мной в порыве несдержанности, с самого начала пленили его.

Глава двадцать третья

Пот ручейками стекал по телу под платьем, и, несмотря на полог царского паланкина, я лишь то и делала, что отбивалась от мух. Весь путь до Гевера был только таким, пока за древними стоячими камнями города бриз с западного моря не принес нам облегчения.

Там, в Гевере, мы встретились с Кхалкхарибом и Ниманом. Соломон рассмеялся при виде их пораженных лиц, когда мы, словно по волшебству, возникли за столом в царском зале.

Шел израильский месяц Таммуз. За вычетом Пятидесятницы — праздника, во время которого я семь бесконечных дней мерила шагами вначале дворцовые коридоры, а затем свой сабейский лагерь, — и двух новолуний, наставших со дня моего приезда, я проводила с царем каждый день. Мы выезжали из города, чтобы осмотреть оливковые деревья, и отправлялись в холмы поиграть с первыми в этом году ягнятами. Мы, словно дети, тайком пробирались в погреба и бесчисленные тоннели под городом, Яфуш и царские телохранители несли для нас факелы и низко склонялись в сырой темноте.

Я соглашалась на каждый выход, каждый пир, городское празднество или дело, после чего мы обязательно продолжали разговоры за ужином или после, оставшись наедине в его саду.

И все это время я чувствовала, как с каждым новым днем растет во мне тревога. Я ничуть не приблизилась к соглашению — и даже к началу разговора о нем — со дня своего приезда.

Но, даже признавая это, я заставляла себя оттолкнуть тревожные мысли. Я не могла позволить себе ошибок с царем, который однажды уже ответил отказом. Было всего лишь лето. Время еще оставалось.

Царь же к лету пренебрегал своим гаремом слишком долго, и во второй раз, когда Ташере пригласила меня на обед, она упомянула об этом, многозначительно приподняв брови.

Я ничего не могла с этим поделать, как и со сплетнями, что, без сомнения, роились за дверями его гарема.

Кхалкхариб восторженно рассказывал о новых укреплениях Гевера, о камерных воротах. Он не умолкал, его словно возродило увиденное.

— А ты, моя царица, как твое благополучие? — спросил он в редкий миг, когда мы остались одни в коридоре, вкладывая в вопрос двойное значение.

В этом и заключался главный вопрос, разве нет?

— Вполне неплохо. — О своей личной войне, о битве разумов и планов, я не рассказала ни ему, ни Ниману.

— Мне кажется… — Кхалкхариб поджал губы. Мой самый стойкий и резкий советник впервые на моей памяти так осторожно подбирал слова. — Теперь, когда я своими глазами увидел грузы, текущие по местным дорогам, я полагаю, что Сабе пойдет на пользу союз с этим местным царем. Он кажется мне человеком, готовым к новым начинаниям.

И это говорил мой советник, так рьяно призывавший к войне!

— Кто ты, надевший личину моего Кхалкхариба? — спросила я с лукавым изумлением.

На миг я почувствовала себя почти разочарованной. Если уж Кхалкхариб поддался влиянию этого юного царства — и убедительности его царя, — то кто же мог устоять?

Ниман нахмурился, и я вспомнила, что говорил о нем царь, разглядев его сердце с первого взгляда. Он амбициозен.

— Я поговорю об этом с царем вместо тебя, кузина, — сказал Ниман.

Конечно, он готов был поговорить, какой же амбициозный мужчина не желает назвать царя родичем? И, поскольку этот брак, скорее всего, не принес бы ни одного наследника, Ниман явно надеялся, что я могу назначить таковым его самого.

— Я подумаю, — сказала я, хоть и не собиралась этого делать.

В Мегиддо, стоявшем на перекрестке прибрежной дороги и той, что вела к царскому представительству на севере, я прогуливалась по рынкам, высказывая свое мнение об увиденном, словно мы несомненно были будущими торговыми партнерами.

Мы посетили руины древнего храмового комплекса, а затем прославленные царские конюшни, о которых я столько слышала.

Я никогда не видела такого количества лошадей, как в конюшнях Иерусалима, однако размеры конюшен в Мегиддо просто ошеломили меня.

Как грациозны и красивы были эти животные! Я не стала говорить, что видела в них будущее Сабы и завидовала царским табунам.

Царь был лишь посредником в египетской торговле лошадьми, но у меня будет время разобраться с этим вопросом — после того как получу корабли, способные перевезти к нам этих чудесных животных.

— Я подготовил подарок для каждого из вас, — сказал Соломон с очевидной радостью. — Выберите любого коня, и он ваш. Но позвольте показать, из каких лошадей вам стоит выбрать.

— Это слишком щедро, — засомневалась я.

Он подвел нас к трем стойлам, рассказывая о происхождении и статях лошадей. Я ахнула при виде черной кобылы и провозгласила ее прекрасной, гладя животное между ушами. От меня не укрылся быстрый взгляд, которым обменялись мои советники, считая, что я их не вижу.

Вот Вахабила царь не сумел бы купить так дешево.

Мы прошлись по недавно отстроенным стенам крепости, затем в хранилище колесниц — тысяч колесниц, — на которое Ниман смотрел совсем уж жадными глазами, видимо, позабыв, что эти военные машины бесполезны на рельефе Сабы.

На второе утро после нашего прибытия царские офицеры дважды отзывали царя прочь под срочными предлогами. Позже он вернулся ко мне, явно обеспокоенный.

— Расскажи мне историю, — сказал он на третий день, когда мы устроились под покровом дворцового сада. — О саде. Молю тебя.

— Я сделаю лучше, — сказала я, отправляясь нарвать цветов, из которых быстро сплела венок. Царь склонил голову, чтобы я увенчала его этой короной.

— Ах, — сказал он, и на миг его лицо просветлело.

— Цветы показались на земле, время песен настало, — промурлыкала я одну из песен Шары, а царь смотрел, сияя, в мои глаза.

— Ты коронован, но ты не царь, — тихо сказала я. — А просто мальчик, сбежавший в сад собирать лилии.

— А ты лилия среди шипов куманики, — прошептал он в ответ. На этот раз без улыбки.

— Что случилось? — спросила я, когда он умолк.

— Кто ты, госпожа, кто ты на самом деле? — прошептал он.

— Я, — я заставила свой голос звучать беспечно, — пастушка. Кто же еще?

— Не смотри на меня, госпожа. Твои глаза меня сокрушают. Но, молю, позволь увидеть твое лицо.

Я застыла, неподвижная, и не шевельнулась, даже когда к нам подбежал один из его людей.

— Мой царь!

Ему тоже потребовалось усилие, чтобы отвести взгляд.

— Мой царь… гонец из Цемараима! Там начались беспорядки.

Тогда он ушел от меня, легким шагом, и ноги его были стройны, как у газели, а голову так же венчала корона из собранных мной цветов.

До этого он посвятил меня в множество аспектов придворной жизни и даже просил разобрать несколько несложных дел об импорте, спросив совета как у правительницы иной страны. Но в тот день он ушел к своим советникам на много часов.

Я велела Шаре подготовить наши вещи, ожидая поспешного возвращения в Иерусалим.

Мне было отлично известно о нарастающем напряжении между Израилем и Дамаском, меж южными и северными племенами. И о напряжении между приглашенными для его жен иностранными жрецами и священниками его Яхве — в том числе и о безумце на улицах, которого, как оказалось, звали пророк Ахия. Царь и вправду ценил его, поскольку у пророка хватало смелости не соглашаться с царскими решениями. Напряжение нарастало также между рабочими и учеными, местными и приезжими племенами ханаанцев Израиля. Царство конфликтов!

И правил им царь противоречий. Я знала его как поэта и торговца, философа и дельца. Израильтяне, праздновавшие исход его народа из подневольного рабства в Египте, знали его как царя, что сам обложил народ повинностью подневольных работ. Кочевник по происхождению, он поселил свой народ в городах и выстроил дом для своего кочевого бога, он собирал мудрости со всего мира, а затем опровергал их всей мощью своей непогрешимой логики. Мудрец в постоянной погоне за роскошью, который жаждал загадок под стать своему острому разуму.

В тот день мы не вернулись в Иерусалим, хотя позже я узнала, что царь направил одного из своих генералов с отрядом вооруженных людей.

Мы ужинали в окружении придворных, жадно внимавших вопросам, которые царь задавал с подачей каждого нового блюда.

Некоторые вопросы были загадками. Некоторые таили в себе семя философского спора. И все до единого предназначались для того, чтобы подстрекать, веселить, провоцировать.

Царь то и дело давал повод для высказывания возражений, вовлекал спорщиков в разговор и разбивал их аргументы до тех пор, пока они не были вынуждены с ним согласиться.

Только я видела отблеск отчаянья в его глазах, словно с каждым опровержением он изгонял из себя какого-то демона.

— Скажи мне, что мы продолжим нашу историю, — сказал он мне, желая спокойной ночи. — Я велю тебе. Я молю тебя.

— Мы продолжим, — ответила я, поднимая руку к его голове в жесте благословения.

На следующий день Ниман остановил меня в коридоре.

— Позволь мне поговорить с ним, — настойчиво предлагал он. — Позволь приблизиться к нему как твой родственник.

— Запрещаю, — ответила я. Вначале мой торговец настроился против меня, как только царь предложил ему это три года назад, теперь мои собственные советники готовились поддержать интересы царя, приняв их за интересы Сабы!

Ниман, без сомнения, считал, что получит все желаемое, как только я выйду за порты, корабли и лошадей, которыми так желала пополнить свои конюшни. Я не ошиблась в решении не оставлять его в Сабе на время моего отсутствия, но теперь жалела, что он не остался в лагере.

— Зачем мы еще приехали, как не за этим? Моя царица, он даст тебе все, что ты просишь!

— Нет, не даст. Пока еще нет.

— Моя царица! Родственница! Разве ты не видишь, как он на тебя смотрит? Как люди смотрят на статуи богов, за которых и против которых он так рьяно вчера высказывался! Его собственные люди говорят, что со дня твоего прибытия он вдохновлен и не знает покоя. Известна ли тебе другая причина, по которой он не двинулся подавлять беспорядки лично, хоть и отправил туда две тысячи воинов?

Я не знала об этом. И почему одна только мысль согревала и тревожила меня одновременно?

— Здесь слишком много чужих ушей, — прошипела я. — Продолжим разговор, когда вернемся в Иерусалим.

— Билкис, почему ты не выходишь замуж? — спросил меня Соломон в ночь нашего возращения в город.

Неужели уши были даже у самого воздуха?

Я взглянула поверх низкой стены террасы в направлении западного холма. Там сияли огни нескольких алтарей, и мне показалось, что я даже отсюда различаю бой барабана.

— Почему ты женился на моавитянке, если твой бог запрещает их веру? — ответила я встречным вопросом. — И не только на моавитянке, но и на египтянке, сидонитянке, эдомитянке и неведомо скольких других, запрещенных тебе твоим богом?

— Мой бог запрещает это не из-за женщин — и не из-за тех богов, которых они почитают, — но лишь потому, что нет пределов тому, на что готов мужчина ради любимой женщины. Мой отец благоговел перед матерью, словно она была царицей самого рая. Как устоять мужчине и не склониться перед богом жены, молящей его об этом сладкими обещаниями?

— Понимаю. Так женщина становится искусительницей и приводит мужа к падению?

Я чувствовала, как он смотрит на меня со своего сиденья, как любуется моим силуэтом под звездами.

— Слабый мужчина называет женщину искусительницей и велит ей закрыть себя. Сильный мужчина закрывается сам и не говорит ничего. Я должен жить в мире с народами моих жен, хоть и не почитаю их богов.

— Ты должен также жить в мире и с женами, для этого и построил им места для почитания богов.

— Мой бог не призывает моих жен верить в него. Он знает, что я принадлежу только ему.

Я не сказала того, что хотела:

— А если твоя жена отправится на ложе с другим мужчиной, ты все равно будешь знать, что ее сердце принадлежит тебе?

Вместо этого я сказала:

— Муж, что сгибает закон согласно собственной воле, воистину муж опасный.

Соломон помолчал, потом ответил:

— Я не сгибаю закон. Я понимаю его. Куда опасней слепое подчинение законам. Хотим ли мы, чтобы наши дети вечно делали, каким велено, лишь потому, что мы говорим им, что делать, угрожая им наказанием? Или же мы надеемся, что дети вырастут в понимании и сами сумеют затем выбирать верный путь? Мы не дети, и мы не можем позволить себе думать как дети. В первый день мы позволяем человеку жить в нашем царстве. Во второй не осмеливаемся позволить. И хоть вчера мы его пощадили, сегодня должны призывать к его смерти, в то время как слово закона велит нам с предельной ясностью: «Не убий».

Мудрый ответ, как всегда. И, как всегда, он убивал во мне саму идею уверенности.

Соломон надолго умолк, баюкая мою руку в своей. Это стало уже нашей привычкой, царь держал мою руку, словно мы с ним были детьми, и сжимал ее подчас крепко, а иногда благоговейно, как в первый вечер, словно птицу, готовую улететь.

Я ждала от него требований — продолжить нашу историю о саде, увидеть мое лицо, сбежать из дворца или же любое другое непредсказуемое желание, которое он готов был высказать.

— Кто эта, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце?

Он посмотрел на меня и поднял пальцы к моему лицу. Но как только я решила, что он собирается снять мою вуаль, Соломон лишь проследил линию моей щеки самым кончиком пальца.

— Ты бежишь, когда я преследую тебя, — прошептал он. — Но стоит мне охладеть, и ты подходишь все ближе. И то, о чем ты просишь, отнюдь не то, чего ты желаешь на самом деле.

— Именно то.

Миг спустя я поднялась и ушла.

Я почти не видела Тамрина со дня нашего прибытия два месяца назад. Те ночи, что мы делили с ним во дворце, казались теперь далекими, словно были в иной жизни. Но и сам мой дворец стал лишь тусклым воспоминанием, как старый сон.

В день, когда я увидела его в лагере под стенами Иерусалима, он низко поклонился. Вновь придворный в личине хозяина каравана.

— Тамрин! Все это время я думала, что ты далеко за Дамаском!

— Моя царица воистину пророчица, — ответил он. — Я уезжаю завтра.

— И сердце велит тебе вновь отправляться в дорогу.

Когда-то его взгляд казался мне диким. Но теперь, несмотря на его улыбку, я понимала, что он лишь измучен.

— Видимо, так. Но не беспокойся, я вовремя вернусь до зимы.

Зима.

— Ах, жизнь торговца, — пробормотала я.

— Как продвигаются переговоры моей царицы?

— Давай не будем о них.

— Царь просто глуп, если откажет тебе хоть в чем-нибудь, — тихо сказал Тамрин.

Я отвернулась на миг, а затем вымучила улыбку:

— Ты придешь во дворец отпраздновать пиром твое возвращение?

— Я буду отчаянно желать достойной еды и высоких манер задолго до возвращения, — сказал он, но его глаза уже всматривались в дорогу за лагерем. — А вот и мой старшина. Прошу разрешить и благословить путешествие, госпожа.

Я разрешила и благословила, а затем проводила его глазами.

В ту ночь царь смотрел из высокого сада на нижний город. Мы были одни, я уже несколько дней отсылала Яфуша прочь.

— Что ты дашь мне? — сказал он наконец, не глядя на меня.

— В обмен на что?

— На то, чего ты от меня желаешь.

Только тогда он повернулся. И я узнала лицо предприимчивого дельца.

— Я ведь еще не назвала того, что мне нужно.

— Тебе нужно, чтобы мои корабли заходили в твои порты. Твои порты не могут принять таких кораблей. Мои люди долго расспрашивали твоих об архитектуре ваших городов, о ваших дорогах и берегах. Тебе нужны рабочие, чтобы расширить порты, и нужно, чтоб я стал опорой твоей торговли по морю.

— Как скажешь.

— Так что ты за это дашь мне?

— Чего ты хочешь?

Это был неверный вопрос, я поняла это в тот же миг, как слово сорвалось с губ.

— Я договорюсь об инженерах для твоих портов и даже о невольниках, если ты соберешь хотя бы половину рабочих. Мы вместе составим карты путей по Красному морю, я предложу тебе выгодные условия. У меня большие планы на будущее этих кораблей, в которые я тоже тебя посвящу.

— Я обеспечу тебя золотом Пунта, в количестве, достаточном для окончания постройки твоего дворца и трех таких помимо. А также благовониями для твоего храма, ты будешь получать их до конца времен.

Он продолжил так, словно вовсе меня не слышал:

— Египет, Эдом и Дамаск превыше всего желают союза с Сабой. Как и Финикия, хотя она не осмелится действовать за моей спиной.

Раньше я этого не знала.

— А потому в моих интересах не допустить такого союза, — сказал Соломон. — И единственный способ это сделать я вижу в том, чтоб самому стать твоим союзником.

— Я согласна. Стань мы союзниками, Египет не сумеет перехватить прибыль ни у одного из нас. По крайней мере, не через меня.

— Ты не можешь знать этого наверняка. Фараон не вечен, а ливийцы уже накопили немалую силу. Хотя ты желаешь еще одного, царица.

Почему от смены его поведения жаркий вечер казался мне слишком холодным? Отчего я не испытала ни малейшей радости, хоть он и начал столь долгожданные переговоры?

— Да. Я хочу, чтобы к моему двору стекались ученые и астрономы, математики и жрецы, мудрецы и писцы, что сейчас собрались у тебя, — я хочу превратить свою Сабу во вторую столицу учений.

— Я готов обеспечить тебе все это. Но у меня есть одно условие.

— Какое же?

— Брак.

От этого слова я вздрогнула, как от пощечины.

— Ты сам говорил, что не хочешь больше жен!

— Я спрашивал, что за нужда мне брать новую женщину в жены.

— Это одно и то же!

— И все же таково мое условие.

— Я царица, а не царевна, которую отдают ради благ, — огрызнулась я. — А сабейцы ни за что не примут чуждого им царя.

— Ты царица. Они примут все, достаточно лишь сказать, что это имеет смысл.

— Я сама не вижу в этом смысла!

— Билкис. — Он подошел ко мне и сжал мою руку. — Неужели я кажусь тебе покорителем? Я, который не видел твоего лица!

— А кем же еще я могу тебя посчитать? Ты хочешь, чтобы я взяла мужа, с которым лишь единожды смогу разделить ложе? Или ты просто добавишь меня в коллекцию, как бездыханную куклу?

— Я подарю тебе наследника.

Я не сумела сдержать горького смеха. И не сказала, что ни один мужчина — не говоря уж об обрезанном царе — не сумеет этого сделать.

— Я не стану одной из твоих четырех сотен. И не думай, я не хочу до конца своих дней спать одна.

— Разве за этот месяц, что мы проводили с тобой, ты видела меня хоть с одной из моих жен?

— Не знаю. А ты проводил с ними ночи? И я уж точно не просила тебя об этом.

— Нет! Хоть они и шлют сообщения и мольбы, хоть я и знаю, что все они злятся. Или ты думала, мне не известно об их ревности? Я запретил всем и каждой встречаться с тобой!

— Как щедро с твоей стороны! — Я отняла у него свою руку. — Что скажет об этом твой безумный пророк? Он уже заявляет, что бог на тебя рассердился. Каждый день он расхаживает по улицам, называя твоих жен почитательницами демонов. Твой народ давно смотрит на меня с подозрением, только те, кого ты принимаешь за столом и в зале, вынуждены изображать почтение. Неужели ты думаешь, что, взяв меня в жены, сумеешь задобрить их всех? Нет.

— Я понимаю, — холодно ответил он. — Ты говоришь, что не станешь очередной моей женщиной, но я для тебя лишь очередной чужестранный царь.

Я вздохнула.

— А теперь тебе нужно мое утешение?

— Ты ведь не думаешь, что любой другой царь сумеет предложить тебе то, что предлагаю я? У Сабы нет будущего без союза со мной. Ты так эгоистична, что не выйдешь замуж во благо собственного народа?

— А ты так бескорыстен, что будешь жениться снова, снова и снова!

— Да! — закричал он. — Я рву себя на куски ради этого царства — этого объединенного и духовного царства, — ради мира и ради моего бога!

— Что ж, не только ты один правишь объединенным и духовным царством. И все же я сумела справиться, не продавая себя другим! — зашипела я.

Что я творила? Но только дамба, единожды открыв ворота, уже не в силах сдерживать поток воды. Все напряжение неопределенности последних недель и месяцев, сложного танца умов затопило сейчас мои вены, заставляя меня вскочить на ноги.

— Ты говоришь, что твой господь превыше всего. И все же наши боги намного милостивей! Яхве не одобрит свадьбы со мной, верховной жрицей другого бога. Мой бог дает мне свободу воли, решений, выходить мне замуж или нет, и самой выбирать себе мужчину по моему желанию. Ты же вынужден жениться снова и снова, чтобы удовлетворить ненасытную жажду богатств. Но божественный автор твоих законов не одобряет этого. И оттого ты придумываешь себе оправдания. Ты думаешь, что расширяешь свое царство, но ты, как зверь, угодивший в ловушку, не в силах двинуться ни на шаг и не получить наказания, божественного или людского. Твой пророк зовет твоих жен шлюхами. Но кто же при этом настоящая шлюха?

На миг мне показалось, что он меня ударит, так сильно он дрожал от моих слов. И выражение его лица стало ужасным.

— Я считал тебя мудрой. Но теперь я вижу, как ошибался, — сказал он, удаляясь в покои.

Он оставил меня стоять на крыше одну.

Все было кончено. Саба была уничтожена. Моими собственными руками.

Глава двадцать четвертая

Я проиграла. Я потеряла все.

На следующий день, с трудом очнувшись от ступора, я послала приставленных ко мне женщин заниматься наскоро придуманными делами — одну на кухню, с требованием приготовить сабейское блюдо, которого мне якобы отчаянно захотелось, другую за свежими цветами для покоев, а остальных на рынок за новостями.

— Жены ревнуют, — сказала старшая из моих девушек, когда чужачки исчезли и я осталась наедине с ней и Шарой. — Ни одна из них уже больше месяца не проводила с царем ночи, разве что в новолуние. Я слышала разговор его жен из Эдома и Хамата. Но Наама и дочь фараона беспокоятся не об этом — лишь о благосклонности, которую он к тебе проявляет. Служанка Наамы уже дважды расспрашивала меня, когда мы уезжаем. Притворялась, что хочет пробыть с нами как можно дольше. Но мы знаем, что вопрос задала ее госпожа, которая то и дело призывает ее обратно, чтобы передать дары нам или тебе.

— Ну конечно, а как же иначе, — сказала я.

— Я боюсь, моя царица, — сказала Шара, когда мы остались одни. — Небт говорит, что довольно часто новые фаворитки страдают от ядов или не могут доносить свое дитя.

— Последним мы точно не рискуем, — ответила я. И все же некоторое время назад я сама озаботилась человеком, который первым пробовал бы мою пишу.

Теперь мне нужно было решить, что делать. Я была резка — и безрассудна. Я была умна, но недостаточно.

Я могла помириться с Соломоном. Но не думала, что сумею заставить себя вновь войти в его сад, даже если мой доступ к нему еще не отозван царем. И не знала, решит ли царь снова меня принять.

Я могла уехать. Но сделать так сейчас и позже признаваться, что я сама разрушила возможность исполнения всех данных мной обещаний… Я не могла смириться с этой мыслью. По крайней мере, до тех пор, пока у меня оставалось время.

Но не могла и вынести нескольких месяцев, оставшихся нам до первых дней зимы.

Хуже всего было то, что я скучала по нему. Нет, не по царю, но по мужчине, что ловил меня за руки и восхищался ими. По поэту, который молил меня продолжать историю о саде, пастухе и пастушке. По мальчику, который тайком выводил меня из дворца. По душе, с которой неумолимо сближалась по мере того, как под мантией царицы проступала живая вена моего одиночества.

Да. Он был моим зеркалом. А я — его.

Я говорила себе, что могу начать все сначала, подкупить его историями и загадками, которые он так любил… но мои загадки истощились, а слов, которые я произнесла, ничто не могло отменить.

А еще я могла согласиться на его условия.

— Кажется, я проиграла, — тихо сказала я, когда в комнате остались только мы с Шарой. — Хоть он и предложил мне все, чего я хотела. Он предложил свадьбу. И я хотела согласиться.

Несмотря на все, что сказала.

Я обняла Шару за плечи, размышляя о том, отчего я не открыла ей большего. Я оказала ей плохую услугу, попытавшись ее защитить и оставив в неведенье. Теперь она могла лишь молча меня утешать.

— Милость царя очень сложно удержать, — сказала она напряженным шепотом.

— Нет. Сложно лишь удержать ее, не потеряв при этом всего остального. — Я вздохнула и поднялась на ноги.

Шара застыла, как каменная, глядя лишь на свои руки. Ее дыхание вдруг сорвалось всхлипами, рука метнулась к краю ближайшего столика.

— Шара! Что случилось? — Я удержала ее за плечи.

Шара еще никогда не казалась такой расстроенной, что бы

ни случилось. Отчего же теперь она в панике?

— Таковы дела царей и цариц, вот и все. — Я прижала ее к себе, ища глазами девушку, которую можно было бы послать за вином. — Скоро мы уедем домой.

— Но ты хотя бы могла выбирать, и тебя выбрали! — Ее руки взлетели клину, а голос поднялся почти до крика. — Тебя никому не дарили!

Она дрожала, как листок, в кольце моих рук.

— Шара! Шара! Что тебя мучает? — Я заставила ее убрать ладони от лица.

Но единственным ответом стала лишь мольба в ее глазах, жуткая, невыносимая тяга. Так смотрит человек, который не может говорить; которому нужно, чтобы кто-то другой произнес страшное признание — так смотрит женщина, которая слишком долго хранила ужасную тайну.

Что-то забрезжило в моей памяти, давнее-давнее воспоминание.

Ночь пира, когда я сказала, что Шара не должна быть невидимой, и нарядила ее в одно из моих платьев. Ты не отдашь меня. Я поклялась тогда, что не отдам.

Выбрали, не дарили. Не дарили кому?

Столько дней в самых скромных платьях. И ненависть к Хагарлат, которая втерлась в доверие к моему отцу и помогала в его бесплодных духовных поисках… и которая никогда не ворчала по поводу его наложниц, упоминая их лишь как способ приобретения благ. Хагарлат, которая, не моргнув глазом, ломала судьбы других, если это играло ей на руку… которая первой, я уверена, указала на меня своему выродку брату…

— Ты же не о том, что Садик…

Она помотала головой, задыхаясь.

— Прости меня. Прости меня.

Если не Садик, то за кого же она просит прощения? Другим мужчиной в моей жизни был только отец.

Мои руки упали с ее плеч.

Шара соскользнула с дивана и рухнула у моих ног. Она вцепилась в мое платье и жутко завыла. Мой желудок свело тошнотой.

Моя молочная сестра…

Наложница моего отца?

Но даже я не знала и не слышала имен тех женщин — ни из Сабы, ни из-за моря. Хагарлат была слишком горда, слишком амбициозна, чтобы делить с кем-то внимание царя, особенно после царицы, которая вовсе ни с кем его не делила. Но Шара была не из тех, кто выходит на свет. И Хагарлат это знала.

— Все это время, — прошептала я. — Почему ты мне не сказала?

— Как бы я сказала тебе такое? — Она со всхлипом втянула воздух. — Каждый день я помнила: придет час, и ты начнешь презирать меня. Каждое утро… Я просыпалась и думала, не настало ли это время, и не знала, как мне прожить еще час. Не нужно меня ненавидеть, Билкис, сестра моя, царица, которую я обожаю! Я не смела тебе рассказать, как я могла, зная, что ты отошлешь меня прочь?

Эти слова рассеяли мое отвращение.

Я знала это чувство. Слишком хорошо знала.

Сколько времени я сама хранила тайну Садика, не говоря о ней ни единой живой душе… Каждую ночь, лежа рядом с Макаром, я размышляла о том, что, если он узнает об этом, он оттолкнет меня, а ведь больше всего на свете мне хотелось, чтоб он узнал и любил меня… такой, какая я есть?

И тогда я обняла ее, судорожно, безотчетно. Я прижала ее к себе, и Шара упала в мои объятья.

Я была в ужасе, меня оглушило чувство, которому я не знала названия. Неприятие. Сочувствие. Порыв защитить ее от других, давно мертвых, и от прошлого, которого я никогда не сумею исправить. Шара содрогалась в моих руках.

Она тоже хотела быть полностью понятой и принятой.

Пыталась вздохнуть, но легкие отказывались расширяться.

— Она отдала меня ему, чтобы наказать тебя. И я… что я могла, кроме как покончить с собой, но даже на это у меня не хватило смелости!

Ее глаза закатились, и я закричала, зовя служанку, когда Шара обмякла в моих руках.

В тот вечер я сидела на террасе, слушая звуки ночного города. Лай собаки. Плач ребенка. Песню загулявшейся допоздна компании. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить сады Сабы, какими они были до прихода саранчи. Сейчас они наверняка вернули себе пышность, напившись обильным весенним дождем, и мимоза уже роняет на землю желтые лепестки. Над моей головой по чернильному небу плыла луна, тающий полумесяц на невидимых нитях.

Шла ли Шара по своей воле? Была ли в ней малая часть, что надеялась получить милость, вознестись над своим положением, — чтобы отомстить Хагарлат, например, или украсть у нее внимание, или отомстить за жестокость ко мне? Был ли жесток мой отец, что заставило ее так сжиматься, или же он был так добр, что за все эти годы вина почти задушила ее?

Я подумала, что все же задам этот вопрос. Позже. Завтра. Или по дороге домой, чтобы примириться с этим — если я вообще могла найти в себе силы смириться. Но, стоя на террасе в ту ночь, я поняла, что ответы Шары ничего не изменят.

Она не была мне врагом. Она не была мне соперницей. Она не была моей… рабыней, которой можно распоряжаться. И прежде всего она пострадала за верность — мне.

Когда она проснется, я окутаю ее любовью. Я сотру лицо Хагарлат — и даже лицо моего отца — из ее памяти, тем самым очистив и освободив ее.

За спиной зазвучали шаги.

— Яфуш.

— Я здесь, царевна.

Я устало выдохнула и вдруг почувствовала, что без сил оседаю в кресле.

— Кажется… пришло время возвращаться домой, — сказала я. Я не видела иного пути. А боги пусть поступают как угодно.

— Это говорит не царевна, которую я знаю, — сказал он. Я подняла взгляд и увидела, что он остановился совсем рядом и смотрит вверх, на звезды.

— И какую же царевну ты знаешь?

— Она сильна. Сильна, как мужчина. Сильнее.

Я покачала головой.

— Я не знаю, куда ушла та женщина.

— Не думаю, что она уходила. Она лишь забыла, кто она есть.

Я уронила голову на резную спинку кресла.

— Яфуш, чего ты хочешь больше всего на свете?

— Я хочу увидеть лицо Бога.

Я слабо улыбнулась.

— И какого бога ты желал бы увидеть? В комнате есть полка, где их целая толпа. Я могу принести тебе любого…

— Не думаю, что Бог живет в тех статуях, царевна.

— Я тоже так не думаю, — тихо откликнулась я. — Только не говори мне, что ты веришь в единого…

— Я думаю, что у Бога множество лиц.

— Одно для солнца и одно для луны?

— Да. Наверное, так. И есть еще много других.

— И где же живет этот бог?

— Я думаю, Бог там, — сказал он, указывая на звезды. — И здесь.

Яфуш похлопал себя по груди. В лунном свете он казался мне невероятно красивым, словно резная статуя. Я перевела взгляд на звезды.

Мой мудрый Яфуш…

— Яфуш… почему они сделали это с тобой? — Я никогда не задавала этого вопроса.

— Были люди, которые занимались подобным.

Я закрыла глаза.

— Я был мальчиком. Моя семья продала меня тем людям.

Я открыла рот, но не нашлась, что ответить.

— Мне жаль, Яфуш.

— Мне нет.

Как может человек, искалеченный собственной семьей, говорить подобное?

Я взяла его за руку, переплела наши пальцы и поднесла их к губам.

Подумала о том, что сказал Соломон, о том, как мы раним друг друга и тем печалим его бога — бога, чей образ мы искажаем, тем самым мучая самих себя. Да, подумала я. Я поняла. Так много раненых. Так много мучающих себя. Шара, Яфуш, сам Соломон. Интересно, что за тайная рана требует целебного бальзама бесконечных приобретений?

— Яфуш, ты хотел бы вернуться в Нубию?

Он помолчал, прежде чем ответить:

— Не думаю, что отправлюсь туда.

— Когда мы вернемся в Сабу, ты будешь свободен, — сказала я. Мне было больно от этих слов. Больно и одновременно хорошо.

— Я уже свободен, царевна.

И он ушел внутрь, а я еще долго смотрела в звездное небо.

Глава двадцать пятая

Три дня спустя я написала просто:

Давай поговорим. Лицом… к лицу.

Но посланник вернулся и сказал, что царя нельзя беспокоить, поскольку тот отправился к своей жене-египтянке.

В тот вечер я ушла в сабейский лагерь с Шарой и Яфушем, одевшись так просто, что никто и ни за что не узнал бы во мне царицу, бесчисленное количество раз проходившую по тем же улицам.

В шатре я почувствовала, что снова могу дышать.

Возможно, в моей крови все же осталось что-то от кочевников.

Ночью я разделила с Азмом простую трапезу.

— Как тебе проведенное в Иерусалиме время, друг мой? — спросила я.

Он изменился, я это видела, но не могла точно определить перемену.

Что-то случилось и со мной в течение прошлого дня.

Я проиграла. Но это поражение словно сняло тяжелейшее бремя с моих плеч.

— Я обеспокоен. И должен кое-что сообщить тебе.

— Что же? — Я не знала, выдержу ли сегодня тяжесть очередного признания.

— Я встречался со жрецами Молоха, Ашераха, Баала и Хамоса… и встречался с этими израильскими священниками.

— И? Получил новую мудрость, которой можешь поделиться со мной?

— Жрецы с мест поклонений рады твоему присутствию и присутствию бога, живущего в нашем лагере. Но жрецы Яхве… жаждут увидеть твой отъезд, моя царица.

Отчего-то это меня удивило.

— Они боятся твоего влияния на царя.

— Что ж, — я рассмеялась. — Теперь у них нет причин для боязни. Что еще ты выяснил у жрецов?

Я долго слушала его рассказы о знамениях и ритуалах, о жертвах и предсказателе.

— И ни один из них, царица, не знает пророка, который мог бы сравниться с тобой.

Я опустила глаза.

— Они признались мне, что часто перебрасывают руны, что часто гадают, читая по печени, и что всегда сомневаются в своих видениях или не понимают их. И это жрецы богов, что старше нашего Алмакаха, жрецы, которыми я восторгался всю жизнь, пребывая от них вдали! Услышав от них подобное, я был потрясен и разбит!

Огромное сочувствие к нему поднялось во мне, как вода в колодце.

— Скажи мне, Азм, они описали тебе, каково это — ощутить настоящее видение?

— Нет, моя царица, не описывали. Лишь говорили, что им снятся странные сны или они могут увидеть нечто и понять, что этого там нет либо что приняли одно за другое.

Я мысленно вернулась ко дню в храме и к образу котла, разливающего содержимое на землю. О том, как затуманилось мое зрение и я испугалась, что потеряю сознание, но видела, как бронзовые быки словно оживают в мерцающем воздухе и разбегаются от своего невидимого ярма.

— У меня было видение. Здесь.

Азм подался вперед, всматриваясь в мои глаза, словно я была не женщиной, а золотой чашей.

— Говори же, Дочь Алмакаха!

— Оно предназначено лишь для царя, поскольку пришло мне от бога этого места.

Его брови сурово сдвинулись.

— Ты уверена? У Алмакаха много личин.

— Уверена. Помнишь наш разговор в первый месяц моего царствования?

— Да, — ответил он явно обеспокоенно.

— Ты сказал тогда, что если Алмаках не будет говорить со мной, то с кем же ему говорить?

— Сказал. Но он говорит с тобой, к счастью Сабы.

— Азм. — Я не знала, была ли причина в том, что я утратила все, что связано с Сабой, или в том, как выглядела утром Шара, обновленной и живой, но я тоже желала освобождения. Возможно, я просто устала. Очень-очень устала. — Вернувшись в Сабу, я сложу с себя полномочия Верховной Жрицы.

— Моя царица! Почему?

— Бог спас меня, когда я была маленькой. Но я не знаю, какой именно бог. — Я никогда не рассказывала ему о Садике и считала, что он не поймет, о чем я говорю. — Я призывала Алмакаха, но теперь понимаю, что Алмаках не призвал меня. Я обращалась к нему, я посвятила себя ему, но он молчал. Он никогда не говорил со мной, возможно, потому, что не признает меня. Я сделана по иному образу и подобию.

Кто ты на самом деле? Соломон спросил меня об этом. Я знала свои титулы. Но я не знала ответа на его вопрос.

Я вспомнила ночь, когда стояла под дождем — забыв корону, титул, положение, и только Рай танцевала в моих мыслях. Вспомнила о Яфуше, которого я не могла удержать надежней, чем предложив свободу. О Шаре, которую я не умела любить иначе, чем забрав ее боль себе.

— Но о каком боге ты говоришь? В этом месте много богов — и здесь, и на восточном холме. Старых богов этого места, а также тех, что прибыли сюда позже. — Азм был сбит с толку.

— О загадочном.

За одно только это я могла поблагодарить Соломона.

На следующий день я вновь послала царю свою записку. И вновь посланец вернулся, ответив, что на сей раз царь со своей женой-моавитянкой.

И вновь, на следующую ночь и на следующую, он обязательно был у одной из своих жен.

На этот раз я смеялась. О да, как громко звучало его сообщение, что передали мне в обмен на непрочитанное мое! А затем я закрыла дверь и сползла по ней спиной, заслоняя лицо ладонями.

— Укажи мне путь, — прошептала я, не зная кому.

В ночь после ритуала темной луны я готовилась возвратиться в свои дворцовые покои. Но прежде, чем уйти, я приняла Абгаира, с изумлением и радостью увидев, что он прибавил в весе со дня нашего прибытия.

— Я бы хотел, чтобы мы побыстрей уходили, — сказал он с улыбкой.

— Разве тебе здесь не нравится?

— Эти люди бьют своих верблюдов.

— Мы довольно скоро уйдем.

— Я хотел бы еще раз увидеть царя до отъезда.

— Я посмотрю, что можно сделать. Но для чего ты хочешь его увидеть?

— Хочу посмотреть в лицо человека, у которого столько врагов.

Я удивленно заморгала.

— Почему ты решил, что у него много врагов?

— Люди говорят, когда думают, что никто их не понимает. А я просто волк у колодца. Но я выучил их язык.

— Кто эти люди, Абгаир?

— Среди них есть человек из царского дома. Важный человек. Я видел следы их животных и его следы. Дважды за этот месяц он уходил на север и возвращался с севера с работниками.

Я прищурилась.

— С отбывающими повинность?

— С теми, кто много жалуется. Они говорят, что их на месяц забрали из дома и что царь плохо с ними обращается. Но этот человек говорит, что вскоре все изменит. И что его бог так сказал — он станет царем.

— На север и обратно… ты уверен?

Он выразительно на меня посмотрел.

Я начала вспоминать те бесчисленные дни, пиры, лица при дворах Иерусалима, Гевера, Мегидцо. Что за имя, что за лицо — того юноши, с которым царь шутил. Многообещающего юноши, управлявшего призванными работниками, юноши, которым Соломон так гордился.

Иеровоам.

Я поспешно вернулась во дворец.

— Передай это в руки царю, и никому иному, — сказала я слуге управляющего, вкладывая записку в его ладонь. Та говорила всего лишь: Иеровоам готовится предать тебя.

Прошло три дня. А на четвертый посланец передал мне короткое письмо:

Приходи в сад.

Я отправилась немедленно, оставив Яфуша позади, когда ступила на узкую лестницу.

Закрыв дверь наверху, я быстро оглянулась. И, не увидев его, зашагала прямо в покои царя. Насколько я знала, я не застану одну из его жен или, что хуже, его и жену вместе.

Его я заметила сразу: царь стоял в самом центре покоев. Его волосы были в беспорядке, одежда измята. На краю резного столика стоял графин с вином, а рядом кубок.

— Иеровоам сбежал, — сказал он, не шевелясь.

Я знала, что он привязан к изменнику, но поразилась глубине его печали. А затем поняла. Сколько бы детей ни родили жены, только этого Соломон любил, как сына.

— Мой собственный пророк… у него было видение. Мое царство распадется. Мой пророк, Ахия! Который пришел не ко мне, но к мальчишке, поведать видение о крушении моего царства. Он сказал мальчишке, что тот станет царем! — Он взмахнул руками и сшиб графин со стола, заливая алым вином полированный пол. А затем перевернул кресло, отшвырнул стол и лишь тогда покачнулся и бессильно сполз спиной по стене.

Я бросилась к нему, схватила его за руки. Он посмотрел на меня, как безумец.

— Ни одно видение не окончательно, даже звезды не постоянны. Ты царь. И что бы ни принес завтрашний день, сегодня ты царь.

Он покачал головой. Я заметила, как опухли его веки.

— Знаешь ли ты, — прошептал он, — как уничтожила меня?

Я отпустила его руки. Он ведь не может винить меня в действиях этого мальчишки?

— Ты уничтожила меня, — повторил он отчаянно. — Они говорят, что царство мое распадется. Но я этого не позволю. Я не позволю! Но сам я разрушен.

— Тогда я уеду…

— Нет! — Он удержал меня за плечи. — Разве ты не видишь? Я не могу отпустить тебя, даже если должен! Мое царство распадется, пророк это видел, и я обязан это предотвратить! И все же каждый час этих дней я хотел лишь быть с тобой рядом. Злиться на тебя, совещаться с тобой. Плакать на твоем колене, как мальчишка. Разве ты не видишь? Ты покорила меня! Меня, льва Иуды!

Я дрожала, мое сердце оживало и умирало с каждым новым ударом в груди — корабли, порты, Саба были забыты.

Он поймал мое лицо в ладони.

— Я не могу есть. Я не могу спать…

— Потому что занят своими женами, — тихо сказала я. Но он не позволил мне отстраниться.

— Разве? Я отправился увидеть Ташере, но отсутствовал, даже когда ел за ее столом, и она обозлилась. Я посылал за моими женами… Но я не могу говорить с ними о том, как Иеровоам растоптал мое сердце — и теперь я должен убить его, если снова когда-то увижу! С моими женами я могу быть только царем, я не могу плакать в компании моего совета или братьев.

Мудрость была мне дарована. И я тратил ее, как золото. Но ты… ты искала мудрости. И расходовала разумно, как сын, рожденный не у богача, но у бедного и своим трудом добившийся состояния. Я сын богача. Но тебя осыпали милостями боги. Как такое возможно? Тебя, что поклоняется луне! Теперь ты тоже меня покинешь. А я дам тебе все, что ты пожелаешь. И что получу взамен? Я преследовал тебя, и ты скрывала от меня лицо. Я приходил к тебе с аргументами споров, и теперь я все проиграл.

— Ты не проиграл, — прошептала я. — Ты получил то, что не мог получить от жены по расчету, от вассала и от любого другого, кто называет тебя царем. Ты искал меня, потому что я не одна из них. Ты спрашивал меня о любви. Да, меня любили. Чудесно. Сильно. Беззаветно. Но что есть любовь для той, которая больше всего на свете жаждет, чтобы ее… поняли?

Он спрятал лицо в ладонях.

— Как я могу отпустить тебя в Сабу? Я отпугнул тебя своими требованиями. Всем, чем пытался удержать тебя рядом с собой. Ты, уничтожившая меня…

— Я, любящая тебя. — Не идеально, эгоистично и беззаветно.

Он поймал мою руку и, сжав ее в пальцах, сказал:

— Тогда не уезжай. Хотя бы пока что. Останься.

Он подвел меня к креслу и усадил, опустившись передо мной на одно колено.

— Останься, и я отдам тебе всего себя. Если только позволишь служить тебе.

— Я останусь, — ответила я. — До зимы.

Он опустил голову мне на колени.

И так мы сидели очень долгое время. А когда он поднял на меня взгляд, я потянулась к своей вуали и позволила ей упасть.

Он притянул меня на пол дрожащими руками, и пальцы его трепетали, как крылья бабочки, касаясь моей щеки, затем и губ, нежно их раздвигая. Он целый час прослеживал линию моего подбородка, а после шею, изгиб плеча. Он помедлил, и когда я не оттолкнула его, прикоснулся ко мне нежно, нерешительно, словно мальчик, а затем со свободой любовника, лаская меня через платье.

Его рука обвилась вокруг моей талии, мои пальцы гладили его бороду, арку его брови, и наконец я прижалась губами к его губам. Он выдохнул, а я вдохнула этот тихий звук откровения.

Ушла я довольно скоро, сломленная и обновленная, а сломленный царь следовал за мной по пятам.

На следующий день я послала ему всего одно сообщение:

Я заколола жертву, растворила вино свое, и приготовила у себя трапезу, и отослала служанку прочь.

Это были не мои слова, а его, часть его писаний о госпоже Премудрости.

Я отправила своих девушек в лагерь, наблюдать за жертвоприношением. Они забрали с собой всех женщин моих покоев, и остались лишь Шара и Яфуш.

Царь пришел ко мне поздним вечером.

Он вошел в мои покои и оглянулся, словно очутился не у себя во дворце, а в ином, незнакомом мире. Ковры из моего шатра и те, что были мне подарены, устилали пол внешней комнаты, а самый роскошный из них лежал под копией моего трона, покрытого леопардовой шкурой, на которой я сидела у себя во дворце. Рядом с троном на широкой подставке стоял мой маркаб, символ моей власти.

Царь замер перед ковчегом, затем протянул руку, чтобы коснуться его.

— Это тот самый маркаб, на котором ты ехала в битву за трон, — сказал он, любуясь, и пальцами проследил золотой листок, пушистый кончик страусового пера, совсем как я, когда впервые его увидела.

— Тот самый. — Я не надела вуали и украшений. Подобное оружие было забыто.

— Ты говорила мне раньше, что уезжала втайне. Разве твои советники не заметили исчезновения ковчега?

— В моей личной комнате остался другой, похожий, а настоящий отправился в путь со мной.

Он размышлял об этом, переплетя наши пальцы, а затем его взгляд обратился в сторону моего трона. Я принимала на нем нескольких посетителей и решала несколько споров — в том числе и между раненым старшиной и владельцем верблюда, который его ударил. Старшина навсегда охромел, но целители Соломона оказались умелыми, оттого он не умер и даже не потерял ногу.

Он подвел меня к алебастровому сиденью.

— Я хочу узнать, каково это — видеть тебя восходящей на трон Сабы. Хочу увидеть собственными глазами.

Я лукаво улыбнулась и прошла мимо него, чтобы сесть, царственно выпрямив спину, и положить руки на подлокотники.

— Трон в моем зале больше этого. За ним огромная серебряная луна, а к нему ведут три ступени высокого возвышения. — Я жестом обвела стены вокруг. — И двадцать восемь алебастровых дисков установлены высоко на стенах. По ночам они сияют белым, как луна… и золотым, как солнце, сияют днем, от рассвета до самого заката.

Он отступил на шаг, а затем, к моему величайшему удивлению, встал на колени. Он не говорил, лишь медленно подался вперед, поцеловать пальцы моих ног, проследить витиеватый узор, нарисованный хной до лодыжек.

Я закрыла глаза, когда пальцы царя скользнули в мою сандалию, чтобы погладить чувствительный свод стопы.

Чуть позже мы вместе шагали мимо идолов Алмакаха, Ашераха, Тота и Нейт в моей внутренней комнате. Он остановился, разглядывая диванчики с шелковыми покрывалами и подушками, курильницу в форме горного козла.

— Где ты садишься, когда отдыхаешь? — спросил он. — Здесь?

И подошел к одной из низких кушеток.

— Да. Там.

— Тогда и я лягу здесь.

— Нет, — ответила я. — Ложись рядом со мной.

Мы пили вино, и пальцы царя сбегали по склону моего плеча, как газели по склону холма. Мы пробовали смены блюд, которые были принесены нам из кухни и опробованы на наличие яда. Соломон ел с моей ладони, а я с его.

— И теперь я забыл о мире, — пробормотал царь, пряча лицо в мои волосы и вдыхая их аромат. — День стал ночью. Горная коза и лев питаются вместе.

— И нет ни пиров, ни золота… Есть только сад, — продолжила я.

— Я пастух, каким был мой отец. — Он поднял мой подбородок и поцеловал меня в ухо.

— А я пастушка.

— И твои темнокожие люди пришли сюда не с другого края мира, — прошептал он, — но из долины Сонам. Знаешь ли ты, что я долгие годы пытался придумать твое лицо, желая и не желая его увидеть, боясь, что оно окажется не таким, как я себе представлял?

— И вот я здесь. И мое лицо таково, как есть.

Он погладил меня по щеке.

— И оно прекрасней того, что я себе представлял. Я чувствую, словно знал его вечно… и что оно знает меня.

Тогда он вздохнул и опустил голову мне на шею.

Он плакал в ту ночь в моих руках, я плакала позже, когда он заснул.

Глава двадцать шестая

И это стало моим миром: жар его глаз, неотрывно за мной следующих. Аромат простыней, что сменялись на моем ложе. Аромат роз, что долетал в мои окна из сада, говоря мне: приди.

К позднему утру к моим дверям доставили его новые стихи:

Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих,

одним ожерельем на шее твоей.

О, как много ласки твои лучше вина,

и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!

Мое письмо полетело в ответ, как на крыльях.

Доколе царь был за столом своим,

нард мой издавал благовоние свое.

Мирровый пучок — возлюбленный мой у меня,

у грудей моих пребывает.

Как кисть кипера, возлюбленный мой у меня.

Я сидела рядом с ним в его зале, куда перенесли мой трон.

Я обедала с его советниками, которые смотрели в пространство между нами, а царь часто говорил в их присутствии: «Но что скажет Саба по поводу такого-то и такого-то дела?», пока самые сообразительные — и осторожные — советники не начали смотреть прямо на меня.

Мы сидели, как цари, в его личном зале и слушали дело Иеровоама, дело о горьких плодах, что взошли из семян восстания. Я была там, когда несчастная мать мальчишки, вдова, явилась туда на допрос.

Мы вместе осудили Египет за то, что стал пристанищем его врагам — Иеровоаму, а до него Хададу, который правил теперь в Араме и с которым Соломон заключил мир, женившись на его дочери.

Свежие отчеты прибыли из Хазора по поводу новых беспорядков, на этот раз у северной границы, с Резоном из Дамаска. Мы обсуждали, что можно сделать.

Но по ночам мы забывали обо всем.

Он приходил на мое ложе просителем. Я оглашала приговор. Он требовал, и я отстранялась. Он шептал мне, и я приходила в его объятия.

— Моя мать была покорительницей царей. Я презирал отца за это, даже спустя много лет после его смерти. Но теперь нет.

Мы говорили о богах и урожае, о морских путях, что будут занимать полтора года путешествия в обе стороны. О разговоре, который будет у него с Баал-эзером по поводу моих нужд. О кораблях, что приплывут в мои порты. О том, как мы изменим мир.

Я пела ему песни моей матери, он пел мне гимны своего отца.

Шептал мне истории о своем старшем брате Адонае, которым так восхищался в детстве и которого вынужден был убить.

Я же впервые за пять прошедших лет произнесла имя Макара и плакала.

— Я тоже люблю этого Макара, хоть и не знал его, — сказал Соломон. — Он умер за мою царицу, и благодаря ему я теперь с ней. Мы вознесем нашим богам благодарные жертвы в его честь.

На следующий день он отправил своих людей на рынок купить животных, и дым их жертв поднялся над нашими алтарями. И я была благодарна за то, что горечь во рту после стольких лет сменилась непривычной сладостью.

Я проводила дни в тягучей усталой дреме, когда жаворонки пели за окном, купаясь в лучах солнца, клонившегося к горизонту.

По ночам я поднималась по лестнице на террасу или звала его прийти в убежище моих покоев. Пусть придет возлюбленный мой в сад свой и вкушает сладкие плоды его.

Мы были бесстыдны, как дети, беззастенчивы, насколько смели. Мы купались по ночам на его террасе. Мы обменивались тайными взглядами за столами его официальных пиров. Мы сбегали по туннелям из города, чтобы возлежать в садах, как божественные любовники прошлого.

На следующее новолуние он пришел в мой лагерь, приведя с собой слуг и животных. Там он наблюдал за ритуалом в честь Алмакаха, проводимым мной и встревоженным Азмом.

То был мой последний ритуал, посвященный молчащему богу.

— Как ужасна и прекрасна, как восхитительна ты, — прошептал он в моем шатре в ту ночь, когда барабаны жрецов давно утихли. — И как ты зачаровала меня. Что за силой ты обладаешь, Дочь Луны?

— Силой желания, — ответила я.

— Ты веришь в подобные вещи?

— А что есть желание, какие молитва? Когда мне было двенадцать, мужчина пробрался в мои покои. Он взял меня силой. И снова, в другую ночь. И снова.

Он вскинулся, и его лицо окаменело.

— Я молилась об избавлении, и весенний поток унес его прочь. Я посвятила себя богу в благодарность за это. Но думаю, что бесплодна.

Соломон вцепился в меня сильнее, чем когда-либо прежде.

— Бедная моя любимая! Будь он жив, я заставил бы его поплатиться. Подумать только, я велел тебе прийти в ту первую ночь… Проклинаю себя за то, что когда-то был с тобой груб. Прости меня. Прости меня, — он привлек меня к груди.

— Ты никогда не поднимал на меня руку.

— Мне стоило быть нежным с первой же нашей строки.

— Я бы тогда не ответила.

— Нет, полагаю, нет.

— Поэтому, видишь, я верую. Я молила Луну о спасении. Я молила о свободе, и отец отослал меня в Пунт. Много лет я была счастлива. Я жила в любви. Но не могу не думать, какая часть меня молила о том, чтобы стать царицей. И думать, не всевидящи ли души, могла ли моя знать, что я приеду сюда. И знать, что не приеду, пока жив Макар… — Я отстранилась, чтобы рассмотреть его в свете лампы.

— Когда я в первый раз писала тебе, часть меня уже желала быть рядом с тобой. А я пожелала, как только тебя увидела. И вот ты здесь.

Но бог, которому я подарила себя, не посвятил себя мне в ответ. Так что же за бог подарил тебя мне… и вскоре заставит нас разлучиться?

— Тот, чье имя Любовь.

Соломон, мой поэт.

Некоторое время спустя я перестала призывать его в свои покои, где постоянно жили мои девушки и две служанки. Мои вещи перенесли к нему.

В то утро мы долго нежились в постели. Он поцеловал мой пупок, а я сравнила его с гладким алебастром статуи плодородия. Он рассмеялся и притворился, что стыдливо натягивает одежды.

А затем мы отправились несколько долгих часов быть с ним царем и царицей. При этом мысленно слагая друг другу стихи.

Мы не говорили о приближающейся зиме, даже когда наши дни полетели галопом, а лето готовилось уступить место осени.

Глава двадцать седьмая

Кхалкхариб и Ниман нанесли мне визит во время праздника труб, ради которого в город стекались бесчисленные пилигримы. Царь отправился в храм, я не видела его до самой праздничной ночи.

Больше месяца каждое утро звучали шоффары из бараньих рогов, не раз вырывая меня из сна в объятиях Соломона. Он сам при этом продолжал мирно спать даже под самые громкие их сигналы, а от каждой печи города до нас долетал аромат пекущегося хлеба.

Я приняла советников в своих покоях, за столом с медом и айвой, доставленными с царских кухонь. Я впервые за много дней вошла в свои комнаты и впервые за долгий срок собралась со своим советом.

— Царица, мы обеспокоены, — сказал Ниман.

— Отчего же? — весело спросила я. Я ждала от них осуждения и заранее мысленно собралась. Я много недель посещала царский зал и личные покои. Царь, очевидно, согласился на наш договор. Получив корабли, мы лишились причин оставаться. Соплеменники в лагере были давно неспокойны, и все же я приказала им оставаться здесь.

— Появились… неприятные слухи о тебе и царе — постоянно и лихорадочно обсуждаемые пилигримами, которых с каждым днем становится все больше.

— Слухи есть всегда. Слухи ходили обо мне и в Сабе.

Ниман покачал головой.

— Моя царица, это место не похоже на Сабу. И обычаи столь же различны.

— Я знаю, — резко отрубила я. — Вы явились только за этим?

Я посмотрела на Кхалкхариба, который мрачно косился на пустое место, где раньше стоял мой трон.

— У царя много жен, а у жен еще больше служанок. Тех, что без умолку говорят и разносят ревнивые сплетни своих хозяек. Есть много жрецов и членов совета, которые недовольны присутствием чужестранной царицы, обладающей влиянием на царя, с которым никому не сравниться. Эта страна не приемлет чужого авторитета, в особенности женского. Ты стала излюбленной целью для разговоров с угрозами. Хоть они кивают и улыбаются тебе в зале совета, во дворце у тебя нет ни единого друга, кроме царя.

— Откуда ты знаешь? Ты не вхож в личный совет царя.

— Мы выходили в город, скрыв лица, и слышали все собственными ушами, — ответил наконец Кхалкхариб. — Люди на рынках проклинают сабейскую блудницу, и на улицах твоих стражей зовут «людьми шлюхи».

Мое лицо запылало от жара, хотя по спине пробежали холодные иглы.

— Они бросают мне вызов!

Я вскочила на ноги и зашагала по комнате, приглаживая волосы.

— Трусы всегда поливают грязью любую сильную женщину. Или вы думаете, что это первый раз чужие рты говорят обо мне подобное? Или вы думаете, что мне это не безразлично? Они недовольны свадьбами царя, хоть процветают по их причине. Эти люди привыкли к скандалам, ищут их и пытаются очернить, отыскать другую мораль даже в том союзе любимого их царя, что одобрен их собственным богом! — Я злилась. — Царя, одаренного мудростью самого Яхве!

— Эти люди боятся, что тот же бог будет мстить им, разгневанный действиями царя, — настаивал Ниман.

— Моя царица, я неуверен, что народ любит царя настолько, насколько ты слышишь об этом от прихлебателей во дворце, — добавил Кхалкхариб.

— Они не смеют ему противоречить.

— Не публично. Но после Иеровоама они становятся все смелей.

— Моя царица, его благоволение к тебе очевидно, — заговорил Ниман. — И Сабе пойдет на пользу подобная милость. Он явно тобой очарован. Но как же иначе — сабейский народ богаче любого другого народа мира.

Я рассмеялась.

— Несколько недель назад вы оба не могли наговориться об этом царе. Я видела, какими жадными глазами вы пожирали подаренных им лошадей, а ты, Ниман, — золото его колесниц. Не ты ли тот родич, что умолял меня стать женой этого самого царя и видел в нем все блага для своего будущего?

— Моя царица, если ты хочешь его в мужья, выходи за него, — сказал Кхалкхариб. — Но ты должна унять этот скандал. Не только ради Сабы, но ради безопасности людей из нашего лагеря.

Я резко повернулась к нему.

— Что ты имеешь в виду?

— Уже несколько недель под покровом темноты в наш лагерь летят камни и нечистоты. Прошлой ночью группа северян попыталась вовлечь наших стражей в потасовку. Они ранили троих людей Тамрина.

— Что?

— Если же ты не хочешь стать его женой, нам нужно скорее уехать. Ты ведь уже получила, хотя бы как обещание, все, за чем мы сюда направлялись?

Я избегала мыслей о приближающихся дождях, о том, что дни становятся короче, и говорила себе, что это означает лишь то, что ночь придет быстрее и я смогу провести с царем больше часов. Но это, конечно же, была ложь.

— Мы не уедем до зимы. Есть дело, которое нужно закончить, — сказала я, покусывая ноготь.

— Прошел и слух, что ты почти переехала жить в его покои, — сказал Кхалкхариб. — И все двор знает, что ты сидишь рядом с ним в его зале — не как правительница, приехавшая с визитом, но как его царица!

Мне хотелось закричать: «Я и есть его царица!»

Я была его царицей больше, чем любая из выгодных жен! Без свадьбы, без приданого, без объединения народов. Больше, чем любая, родившая ему сына. Пусть даже и по той причине, что я действительно не стала одной из них.

Что бы они сказали, узнав о наших ночных разговорах, о планах вместе менять этот мир? О том, что мы собираемся договориться с Хидушем и Вавилонией, но главную ставку сделаем на дорогу, что вьется в дальние земли шелков? Как свяжем Эдом, заключив договор между нами, чтобы мои караваны и его корабли останавливались в заливе…

— А где были вы, пока я сидела в царском зале, проводя переговоры и верша суды? Что вам до того, что происходит в этих коридорах? Я не рассчитывала на вас. Я сказала, что мы поедем за портами и кораблями. И достигла гораздо большего. А вы смеете меня осуждать?

— Это не все, — продолжил Ниман. — Есть также слух, что вы вместе осуждали Египет за то, что он дает убежище царским врагам.

— Конечно!

— А знаешь ли ты, что египетская царица начала в отместку распространять о тебе целую сеть злобных слухов?

Это меня удивило.

— С каких пор ты подслушиваешь — или замечаешь — женские сплетни? Да и рыночные, если уж на то пошло. Я уверена, что на рынках моей столицы, среди жен моих собственных придворных говорят примерно то же. — Я внимательно посмотрела на одного, затем на второго. — До зимы осталось недолго. Займитесь провизией для каравана, нам предстоит долгий путь на юг.

Отослав советников, я тут же отправила сообщение с царским слугой. Я была взбудоражена, меня волновала безопасность моего лагеря и отсутствие Соломона. Я не желала впускать большой мир в уют наших комнат. Не хотела, чтобы солнце и луна отмеряли следующий день.

Через несколько часов вокруг сабейского лагеря была выставлена дополнительная охрана. Я успокоилась, но ненадолго — ровно до момента, когда вошла в царские покои. Царь поймал мои руки, и выражение его лица выдавало смятение и внутреннюю борьбу.

— Я не могу сегодня остаться здесь, — сказал он.

— Я пойду с тобой, куда бы ты ни пошел.

— Я уже несколько недель не посещал Ташере. Она злится и ревнует.

Так это была правда. Я отстранилась.

— Мне казалось, что она слишком практична для подобного.

— Ни для кого не секрет, что ты поселилась в моих покоях. Что твой трон стоит на моем возвышении. Она во многом мне уступала. Но, отчаянно желая зачать еще одного сына, в этом не пойдет на уступки.

Ревность запылала во мне, жаркая, испепеляющая.

— Ну что ж. Тогда я призову другого мужчину в мои покои!

Он вцепился себе в волосы.

— Нет. Не надо, молю тебя. Прошу, позволь мне выполнить этот долг.

— Долг? Ты же царь!

— А она дочь фараона!

— Да! Но сколько раз ты сам говорил, что Египет слаб? Что он дает пристанище твоим врагам — мы так сказали прилюдно. В чем же теперь твой долг перед ней?

И тогда я поняла: он любил ее.

И это понимание пронзило меня ледяным копьем.

Сколько раз он писал ей поэмы, прежде чем впервые взял стило, чтобы написать мне? Сколько писем он ей послал, сколько подарков?

Он взял мои руки в свои.

— Любовь моя, прошу тебя. Останься. Дождись меня. Я вернусь на рассвете. Крепко спи, и я буду рядом с тобой.

— Едва поднимешься с ложа другой женщины, — горько сказала я.

— Как и ты пришла ко мне с ложа другого мужчины.

— А ты — с сотен чужих постелей. Но я не притворялась непорочной девой. Или и ты назовешь меня шлюхой, как зовут люди твоих рынков? Если я и шлюха, то царь сделал меня таковой!

— Разве ты не видишь, чем я рискую, чтобы быть с тобой? — спросил он, словно ему отказала вся мудрость.

— Чем ты рискуешь?

— Да! Они зовут тебя шлюхой — как любую другую женщину, что не замужем за любовником. Но тебе это прекрасно известно. Разве ты не видишь, что я рискую настроить против себя моих жрецов, которые уже сейчас называют мою любовь причиной того, что север, Дамаск, Иеровоам и прочие ополчились против меня?

— Разве ты не видел, как они указывают пальцем на первую попавшуюся женщину всякий раз, когда народ встречается с трудностями, — на женщину, что не обладает никакой властью над происходящим? Даже ваша Ева не жевала плода и не плевала им в рот Адама, он сам взял его и сам его ел. Я читала истории твоих жрецов! Разве они не видят, что пишут портрет своей собственной слабости?

— Дело не только в жрецах, но и в людях моих, народе. И все же я возвысил тебя над ними. Я поставил твое суждение прежде их. Ради тебя я рискую скандалом, рискую самим своим царством!

— В людях, которых ты выбираешь, в жрецах, которых ты назначаешь. Выбери других. Ты рискуешь царством, взяв в свою постель царицу богатейшего народа? Позволяя миру узнать, что наши царства отныне — единая мощная сила? В чем же здесь риск для тебя, о царь? Ты называешь себя опасным и тут же сбегаешь по первому зову своей жены!

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он, и я рассмеялась. Несколько недель назад я задавала ему тот же вопрос.

— Стоит ли мне ответить так же, как ты, что мое условие — свадьба?

— Ты никогда не хотела свадьбы.

— Я царица. И десятки раз видела, как ты меняешь собственные решения. Отчего же мне не поступить так же?

— Я женат на тебе в моем сердце, теле…

— Твое сердце не успокоит твоих людей, проклинающих меня на улицах. И твоего сумасшедшего пророка, который настраивает против тебя твоих врагов. Ты женишься на дочерях народов, которые твой бог назвал запретными, но твой же бог ни слова не сказал о Сабе — и ты не хочешь жениться на мне?

— Мы поговорим. Я вернусь. Ночь коротка…

— Не коротка. И становится все длиннее! Разве ты не смотрел в окно, разве не видел, как блекнет солнце? Уже осень, и время до моего отъезда скорее сведется к часам. Проведи с Ташере месяц, когда я уеду. Не вставай с ее ложа, если хочешь. Но останься со мной сейчас.

— Билкис, — сказал он устало. — Ты не знаешь, что значит быть мужем сердитой жены, не говоря уж о многих женах. Ты мой мир и покой. Позволь мне выполнить долг и вернуться к тебе с благодарностью.

Я ничего не могла поделать. И открытая ярость ничего не могла бы мне дать. Но чего я ждала от царя с таким множеством жен — и чего можно ждать от царя?

— Что ж, иди. Возможно, я буду здесь, когда ты вернешься. Возможно, нет.

Он вздохнул, склонился над моими руками и вышел.

На следующее утро я проснулась одна. И царь ко мне не пришел. Как не вернулся и днем, к обеду, который я разделила с Шарой. Мы смотрели на улицы, заполненные паломниками, на крыши, украсившиеся беседками из пальмовых листьев; прошлой ночью я видела, как лампы гостей зажигаются в городе, словно созвездия. Весь день пилигримы входили в город и выходили прочь, и крики торговцев-зазывал с рынков долетали до самого дворца.

Запах городских пекарен дрожжевым потоком окутал город, отчего мой желудок требовал есть и снова есть целый день напролет. Шара словно не замечала: она принесла с собой набор для игры в Сенет и разгромила меня три раза подряд.

Шара теперь была совершенно иной. Гордо расправились плечи, которые она за эти годы привыкла сутулить и напрягать. Всегда сдержанная и робкая раньше, теперь она шагала так, словно снова могла дышать. Даже ее движения стали шире. Шара больше не извинялась за место, которое занимала под солнцем ее крошечная фигурка. Прошлое больше не сковывало ее.

За миг до заката по дворцу пронесся крик и плач.

Я вскочила на ноги, опрокинув доску и рассыпав фигурки по полу. Я бросилась к двери царских покоев, Шара за мной по пятам. Но Яфуш выставил руку, останавливая меня, и первым шагнул в коридор.

Загрохотали двери со стороны покоев Ташере, и донеслись взвинченные голоса — один женский, злобно кричащий. Второй мужской. Голос царя.

Я тихо расспросила стража, но не послала за царским слугой. Не стоило опускаться до царской семейной ссоры.

Позже, тем вечером, в царские покои пришел брат царя, Натан. Шара и я как раз готовили ложе ко сну. Я видела, каким взглядом он на меня посмотрел, как сверкнули его глаза, как недобро поджались губы.

— Рано утром к нам прибыл гонец, — сказал он мне. — Фараон, царь Египта, умер.

Глава двадцать восьмая

Весь следующий день царь провел со своим советом. Когда я послала за ним, мне ответили лишь, что он придет ко мне, как только сумеет освободиться.

Сидеть рядом с ним в этот раз меня явно не приглашали.

Я раздраженно расхаживала по покоям и наконец послала за Азмом небольшой вооруженный эскорт, чтобы безопасно доставить его во дворец.

Выждав совсем немного, чтобы он успел попробовать пишу, выставленную перед ним на столе, я сказала:

— Фараон мертв. Получал ли ты об этом знамение?

Но я уже знала, каким будет ответ.

— Ни единого. Не было ни знамения, ни знака. — Мне показалось или его лицо исхудало и осунулось за несколько недель, словно он не ел и не спал?

— Я хочу узнать, что ты видел в день, когда мы выходили из Сабы, — сказала я. Я забыла о том видении на долгие месяцы, но сегодня перед рассветом память вернулась, мрачная, как безлунное небо.

Он покачал головой.

— Лишь то, что наше возвращение сокрыто от взоров.

— И что это значит?

— Я не знаю. Это может означать, что возвращение будет сложным…

— Путь сюда тоже был сложен!

— В лучшем случае может означать, что мы изберем другую дорогу назад.

— А в худшем?

Он помедлил.

— Что ты или кто-то другой не вернется.

От этих слов я застыла.

— Ну что ж, — сказала я, помолчав. — Знамения ошибались и раньше.

Каждый раз, когда я утверждала, что Алмаках говорил со мной, он молчал. Каждый раз, когда я думала, что он проявляет милость, все оканчивалось катастрофой. Вот почему я не смела задумываться о том, что разоблачение Иеровоама Абгаиром — сломавшее царя, но поправившее нашу размолвку — было знаком нашего будущего и того, что теперь последует расплата за счастье.

Чуть позже днем из города донеслись крики, и часть вооруженной охраны двинулась от дворца в ту сторону. Я наблюдала с террасы за тем, как пустеют перед ними улицы, как сияет солнце на их нагрудниках. Возле рынка возникло какое-то беспокойство, но мне была видна лишь часть происходящего — люди бежали со стороны палаток, крики звенели в воздухе.

Меня нервировало, что город настолько заполнен паломниками. Они заполонили долину до самого рыночного холма, и я вынуждена была запросить дополнительную охрану для периметра моего лагеря, а наши стражи удвоили караул. Даже в Сабе конфликты и застарелая вражда порой вспыхивали от малейшей искры, как трут жарким летом, подхлестнутые необдуманными словами и вином. Я не отпускала от себя девушек и Шару, запретив им выходить в город, развлекая их угощениями с царской кухни и внезапным визитом Тамрина, которого они тут же научили играть в Сенет.

Соломон вернулся поздно ночью.

— Фараон умер, — сказал он мне.

— Я слышала, — я налила ему вина.

— Ливиец Шишак захватил власть. И за одну ночь Египет из слабого государства стал сильным.

Я никогда еще не видела царя таким изможденным.

— Это наверняка преувеличение, — сказала я. Он покачал головой.

— Он много лет командовал армией фараона. Египет вновь станет значимой военной силой. И он захочет вернуть Египту Гевер.

— Твоя первая жена египтянка!

— Разве это важно потомку наемников? Это не египтяне, а ливийцы, что захватили Египет и теперь обратят свои взоры за его границы. Они уже приняли Иеровоама, которого мой пророк, — при этих словах он поджал губы, — назвал правителем северных племен Израиля. И потому считают, что заполучили себе будущего царя. Нет. Он пожелает вернуть Гевер. Если не сегодня, то вскоре. А также долю нового флота.

— Ну так он этого не получит!

— Может и получить.

— Как такое возможно?

— Египет поставляет людей для гарнизонов Кадес-Варни, Беер-Шевы и Гевера. Люди, что защищают мои города, верны Египту. И это еще не все.

— Что же еще? — спросила я, удивляясь.

— Он знает, что ты здесь. Иеровоам пересказал ему преувеличенные истории о нашей… дружбе.

И отчего это простое утверждение заставило мои пальцы похолодеть?

Несколько дней назад я уверяла моих советников, что мне безразличны слова других. И все же отчего-то, услышав, что россказни о моей «дружбе» с Соломоном достигли Египта, я почувствовала себя так, словно весь мир решил подглядывать в мою спальню. И тем отвратительней было, что не все сплетни были преувеличением.

— Я должен быть предельно осторожен с ним, — говорил Соломон. — Египет дружит с моим старым врагом, Хададом.

Понимаешь ли ты теперь, как затруднительно мое положение? Я должен вести с ним переговоры ради наших общих с тобой интересов. Поскольку он может обратить свой взор как в сторону Гевера, так и на юг, в сторону Пунта.

Я моргнула.

— Но я сделаю все, что в моих силах, — продолжил он. — Ты мне веришь?

— Да.

Я не могла представить себе никого, кому еще доверила бы судьбу подобных переговоров. Но видеть его таким мрачным и слышать: «Я сделаю все, что в моих силах» после того, как я слышала лишь: «Смотри, как я его завоюю», было непросто.

Хадад в Араме. Резон в Дамаске. Иеровоам в Египте. Его собственные племена на севере угрожают выступить против него. Пророк его бога. Его ревнивые жены.

И этот человек — любимец Бога? Тот, о ком говорили, что ему дарована невероятная мудрость, вызывающая ревность врагов? Этот человек должен был сохранить племена, объединенные его воинственным отцом, но сделать это не силой, а убеждением, хитростью, браком — тем самым, что пугало его жрецов мнимой угрозой целостности их нации?

Я ощутила взгляд Соломона.

— В чем дело?

— Есть и еще одно.

— Что же еще? — не удержавшись, воскликнула я.

— Жена Шишака — родственница Ташере.

Я отвернулась.

Итак, Египет действительно обрел силу. И там, и здесь.

— И теперь ты не осмелишься на мне жениться, — сказала я.

— Я бы и сам не стал, — тихо ответил он. — Я не сделал бы тебя одной из сотен, как ты говорила, и не позволил бы любой жене возвыситься над твоим рангом. Это было бы неправильно. Ты царица. Моя царица. Ты первая в моем сердце.

Я вздохнула, когда он подошел ко мне и прижал мою голову к своему плечу.

— Ташере наверняка рада.

— Она потеряла отца.

Я подумала о собственном отце, о слезах, которые я так и не пролила по нему. Ташере провела здесь больше десяти лет. Проронила ли она хоть слезинку?

— Я отправлюсь к ней завтра, — тихо сказал он. — Я знаю, ты будешь злиться. Но я должен.

Что я могла сделать?

— Я скоро уеду, — ответила я.

— Я знаю.

— И все же уходишь.

Он прижался виском к моему виску.

— Ташере угрожала мне отправить в Египет весть, что она здесь несчастлива и с ней плохо обращаются. Если я не приду к ней. И открыто, перед придворными, не выкажу ей особое почтение.

Я рассмеялась, коротко, резко.

— Не думала, что ей хватит наглости командовать царем.

— Шишак будет искать любой возможности напасть на меня. Иеровоам уже у него в долгу, тем большим станет долг, если наемник возведет его на трон. Мальчишку, который едва успел дорасти до мужчины, контролировать будет проще, чем царя, стоявшего много лет во главе государства.

— Что же мы будем делать?

— Я отправлю свое посольство, пошлю дары. Как принято. И сумею победить в итоге. — Но вместо уверенности в его голосе прозвучала усталость. Куда исчез автор тех строк, что мне присылали?

Если царство Соломона падет, не будет и кораблей.

Или же флот будет принадлежать другому. И что мне в таком случае делать? С кем встречаться, куда отправляться и насколько нынешний мой приезд оказался напрасен?

Нет. Он таковым не окажется.

— Конечно же, победишь, — сказала я.

На следующий день Ташере отозвала Небт из моих покоев. Девочка расплакалась, обняла нас по очереди и с опущенной головой навсегда покинула мою свиту, оставив на прощание набор для игры в Сенет.

Я начинала бояться того дня, когда Ташере решится на стычку со мной, чтобы похвалиться усилением своих позиций во дворце и в спальне Соломона, чтобы унизить меня. Я была уверена, что она так поступит. Но три дня спустя не Ташере явилась в мои покои. Пришла Наама.

В сравнении с искусно подаваемой красотой Ташере, она казалась слишком обыкновенной. Простое лицо, по-крестьянски тяжелые кости, широкий стан говорили на общепринятом языке деторождения, и я не стала спрашивать, сколько у нее детей.

Съев ровно столько, чтобы соблюсти приличия, она подалась ко мне.

— Ташере ощутила угрозу с твоей стороны и стала твоим врагом. Что делает тебя моим другом. Она считает, что победила благодаря родству с этим новым фараоном, а потому публично начала почитать Бает, богиню-кошку, которую особо чтят его жрецы. Но Ташере не самая умная женщина. Шишак бандит, а не завоеватель, не объединитель, как мой муж и, насколько я слышала, как ты. Он жаден до того, что было отдано. При угрозе со стороны египетского трона Соломон не изберет сына египтянки своим наследником.

— Какого же сына он им назовет? — спросила я.

— Мой сын Ровоам по сердцу своему отцу. Он тот, кто научился следовать по отцовским стопам. Возможно, он слишком уж слеп в своей вере в отца и царя и менее терпелив к северянам. Но Соломон изберет его. Если, конечно, ты не родишь ему сына и не привезешь сюда.

— И потому ты просишь меня уехать.

— Все жены хотят, чтобы ты уехала, — просто ответила она без тени угрозы.

Если Ташере я посчитала прямолинейной, то Наама была очевидно резка!

— Тебе не стоит волноваться по поводу моего возможного сына.

— Так говорили многие новые жены, которых царь привечал и которые думали лишь о любви. А привечал он многих. И многих любил. Не ты первая. И не тебе быть последней. Но я считаю, что он влюбился в тебя, поскольку ты лучшая. А это значит, что ты в опасности.

В гареме идет больше войн, чем мужчины способны представить.

Израильтянки свысока смотрят на жен из соседних стран. А жены соседних стран считают их слишком вульгарными. Северянки обижены на южанок. Южанки считают их второсортными. И все жаждут знаков внимания от царя, которого многие в сердце своем ненавидят.

— И ты? Ты ненавидишь его?

— Да. Иногда.

И я подумала, что отчасти могу их понять.

— Их объединяет лишь одно: ревность к любой новой женщине, что завладела его вниманием, будь то политика или романтика. Но именно Ташере больше всех желает избавиться от тебя. Берегись, Шеба. У нее нет недостатка в шпионах и лакеях. Пусть проверяют твою еду.

Войну она ведет не с тобой, но на тебя будут направлены ее стрелы. Ты приехала ради выгод. Царь даст нужные тебе порты. Но тебе не бывать в безопасности, пока ты не обратишь свое лицо к югу.

Я раньше не понимала, насколько она проницательна, и пожалела, что в первые дни по приезду не пригласила ее в свои покои.

— Я поняла, — ответила я и поблагодарила ее.

— Израиль богат. Но и ты богата. Если ты хочешь мира, здесь его не найти.

Она начала подниматься, чтобы уйти, но помедлила.

— Моей девушке понравилось у тебя. Она будет плакать в тот день, когда твоя женщина, Шара, и другие девушки уедут от нас. Я буду благодарна, если ты заберешь ее с собой. Здесь она никогда не была счастлива. Если согласишься, пусть она будет моим вкладом в нашу дружбу. Однажды мы будем матерями правителей наших народов. Хорошо бы быть и друзьями.

Я, неожиданно для самой себя, обняла ее, женщину суровой, но столь ценной искренности.

В тот день мой лагерь переместился к югу от Иерусалима, расположившись на середине пути к порту Эцион-Гевера, подальше от капризного города. Я попрощалась с девушками, оставив при себе лишь Шару и Яфуша, и сказала, что вновь увижусь с ними через несколько недель, когда закончится сезон празднеств.

От меня не укрылась истинная радость, всколыхнувшаяся на улицах, когда мой трон и маркаб в сопровождении вооруженной охраны двинулись прочь из города. И не укрылся крик, взлетевший к самым стенам дворца:

— Уходи, Шеба!

Тот вечер я провела одна, на террасе, почувствовав первое дыхание зимы.

Глава двадцать девятая

На следующий вечер мы с Соломоном оделись в простые одежды и в сопровождении нескольких его слуг в таких же неприметных одеяниях, отправились в запруженный людьми город. Вначале я опасалась угроз, долетавших с этих улиц в сторону моих людей, а сегодня и меня самой, боялась их даже в присутствии царя. Эхо тех слов преследовало меня целый час: «Уходи, Шеба!» Но я слишком долго пробыла взаперти, во дворце, где интриг кипело ничуть не меньше, чем за его пределами. А я не собиралась жить в клетке.

Мы прогуливались вместе, как могли бы это делать муж и жена. Даже в поздний час улицы были заполнены людьми, напомнив мне рынок и сезон паломничества дома, в Сабе. Но дома я никогда не ощущала такой свободы и невидимости.

Где-то неподалеку от старого города Соломон перегнулся через низкий забор булочника и стащил две лепешки, оставленные остывать во дворе. Залаял пес, и тут же выскочил сердитый хозяин, крича проклятия ворам, но мы уже успели раствориться в уличной толпе.

— О чем ты только думал? — спросила я через несколько улиц, задыхаясь от бега и смеха. Где-то неподалеку группа мужчин пела гимны.

Он протянул мне лепешку.

— О том, что не слишком себя осуждаю. О том, что влюблен. И способен на все!

В верхнем же городе я повсюду видела забавные маленькие сооружения, пристроенные к стенам домов, во дворах, а иногда и на крышах — трех- и четырехсторонние беседки, покрытые пальмовыми листьями и разноцветными тканями. В этих крошечных жилищах размещались гости города. Соломон затащил меня в одну из пустых беседок и объяснил, что их строят в память о хижинах и шалашах, в которых ютился его народ посреди диких мест, сорок лет с тех пор, как пришел сюда из Египта.

В этот самый момент проезжавшая мимо телега с фруктами перевернулась на пути к ночному рынку. Гранаты и цитрусы раскатились по улице. Стайка подростков и несколько мужчин рванулись их подбирать. Царь выдернул меня из крошечной палатки за миг до происшествия, а его люди сомкнулись вокруг. Я оглянулась, затаив дыхание, как раз вовремя, чтобы увидеть — телега сметает палатку.

— Беды преследуют нас по пятам, — мрачно сказал царь.

И я тут же пожалела об этих словах, потому что люди не знают, когда они сами пророчествуют.

— Когда ты отведешь меня взглянуть на наши корабли? — спросила я, запирая ставни, чтобы отсечь нас от улицы и остаться наедине. Мы несколько раз говорили о том, что стоит взглянуть на строительство, но сегодня мое предложение было демонстрацией моей веры.

— В день, когда я провожу тебя в твой лагерь, мы вместе заедем в Эцион-Гевер и ты увидишь свои корабли. Обещаю. И будешь знать, на чем однажды сумеешь ко мне вернуться.

Я не сумела ответить улыбкой. День, когда он проводит меня в мой лагерь, станет днем, когда я покину Израиль и его самого.

Два дня спустя Ташере потребовала от Соломона явиться на день рождения их сына. Еще через три дня велела устроить пир в честь празднования коронации нового фараона. Музыка и смех струились по коридорам, череда музыкантов и танцовщиц весь вечер сновала в ее покои и обратно. Соломон вернулся только утром, рухнул на постель и проспал до заката.

А назавтра был День Искупления, и царь должен был поститься и очищаться, готовясь выполнить свои обязанности в храме. Город был битком набит людьми, далеко за пределами того, что я считала возможным, и я удивлялась, как они не сыплются с крыш по ночам.

— Прости меня, моя царица, — сказал он и поцеловал меня в щеку, вновь оставляя в одиночестве.

Я прогуливалась по его саду одна, выглядывая в город только так, чтобы меня никто не мог увидеть снизу. Даже отсюда я видела движение толпы на рыночном холме за городскими стенами и палатки пилигримов, заполнившие долину между ними. Исчезли темные шатры родного лагеря, сменившись многоцветной и яркой мозаикой. Музыка взлетала над стенами и крышами, почти заглушая пение левитов, которых я слышала в первые дни. Я так привыкла к ним, что едва замечала, пока привычный напев не исчез в чужом шуме.

Я играла в Сенет с Шарой и служанкой Наамы, и моя фигурка двигалась из Дома Счастья в Дом Воды.

Как же похож на игру двор любого правителя, где судьбы народов вершатся по воле пары костей, брошенных кем-то за закрытой от мира дверью!

Втайне оценивались степени верности, втайне творились союзы.

Одно лишь подмигивание или малейшая обида могли возвысить один народ и бросить другой на колени!

Соломон вернулся ко мне ночью, целуя мои ладони, улегся со мной на ложе.

— Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих. Одним ожерельем на шее твоей, — сказал он.

— Собери же лилии, — ответила я, когда он привлек меня в объятия.

Я не спрашивала, отчего он так поздно приходит с обедов и празднеств, которые Ташере устраивала уже почти неделю, находя для этого все новые и новые предлоги. Чего бы я добилась вопросом? Я смирилась, чтобы мы вместе упоенно наслаждались оставшимися осенними днями, пили друг друга, словно я была кувшином чистейшей воды, а он — амфорой вина. Мы не были неистощимы и не должны были быть.

Ночи теперь приходили раньше и становились все холоднее.

— Пойдем. Я хочу показать тебе кое-что, — сказал он однажды вечером, слишком холодным, чтобы провести его на террасе или на улицах, настолько запруженных людьми, что мы не решались гулять. Был месяц Тишри, и вскоре должен был начаться третий праздник месяца, Скиния.

— И что же это?

Он набросил на мои плечи свой шерстяной плащ.

— Мой самый большой секрет.

И исчез в дальней комнате, а вскоре я услышала, как открывается замок сундука. Соломон вернулся со связкой ключей.

Он повел меня вниз, в подземную комнату глубоко под дворцом, освещая нам путь высоко поднятым факелом. Из этих подземных комнат мы не раз ускользали в туннели, а по ним за пределы стен Иерусалима. Но он же не собирался покидать город, когда долина за ним заполнена пилигримами!

Однако в этот раз он повел меня по коридору в сторону, противоположную сокровищнице, за склады и погреба. В конце прохода мы наткнулись на неприметную дверь с замком.

— По этому туннелю я могу войти в храм, — объяснил он, указывая на темный проход в стороне от нас. Мне показалось или оттуда долетел слабый запах благовоний?

— Чтобы появляться во время ритуалов, как волшебник, в мгновение ока?

Он засмеялся, и на его смех откликнулось эхо сырых подземелий. Я плотнее запахнулась в мантию, здесь, внизу, холод был почти таким же, как снаружи.

Дверь поддалась после долгих усилий, и я смеялась, держа для него факел, пока Соломон ругал вначале ключ, затем замок, а вслед за ними кузнеца, который выковал строптивые запоры.

— Ты спросила меня однажды, что находится в храме.

— Ты сказал, что не можешь мне показать.

— Не могу. Зато могу показать тебе вот это.

Он отнял факел и повел меня в комнату. Тени заметались по стенам, танцуя на коллекции драгоценностей: ламп на подставках, золотых котлов, курильниц почти что в мой рост и на том, что оказалось львом, почти таким же, как золотые стражи по обе стороны его трона. Несколько сундуков с инкрустацией слоновой костью и драгоценными камнями выстроились у стены, на них лежало то, что показалось мне свертками тканей, завернутыми в пыльный лен. Мы добрались до странного объекта под покровом, стоявшего в дальнем углу комнаты, точнее искусственной пещеры. Соломон снова отдал мне факел.

— Ты часто спрашивала меня о богах. О Яхве, непроизносимом имени. — Он схватился за края шерстяного покрывала и медленно стянул его на пол.

Я тихо ахнула и отступила на шаг.

Два золотых херувима, широкие крылья которых почти что касались склоненных голов, стояли на коленях на золотом ковчеге с тонкой филигранью, бегущей по верхней кромке. Вся конструкция, с венчавшими ее херувимами и их расправленными широкими крыльями, была высотой почти что как мой маркаб, однако уступала ему в ширину. Я присела на корточки, чтобы рассмотреть лица херувимов, отметила рисунок на передней панели, конические ножки.

— Из чего он сделан?

От уголков его глаз разбежались веселые морщинки.

— Из акации.

Я позволила себе резкий вздох.

— Как мой маркаб.

— Мы тоже носили ковчег на битву.

Рядом лежали два длинных шеста, и я рассмотрела отверстия, в которые они должны были вставляться по обе стороны коробки — и вновь похоже на мой паланкин.

— Разве он не должен стоять в храме? — спросила я, поднимая взгляд.

— Он стоит… и не стоит, — ответил он с таинственной улыбкой. — Во время постройки храма я тайно заказал скопировать ковчег. На случай, если настанет день, когда ковчег потребует защиты. Его уже отнимали у нас раньше — филистимляне, — тихо добавил он.

Я вновь принялась изучать его, понимая теперь, что лишь благодаря этому ковчегу маркаб обрел свою славу и значение. Но в то время, как мой маркаб был символом моего правления и принадлежал правящему племени, этот ковчег олицетворял трон Яхве и самобытность его народа. Бог и народ, на одном ритуальном сиденье.

— Мой собственный ковчег лишь копия утраченного во время военных кампаний моего деда. А как ты убеждаешься, что это именно копия?

Соломон всмотрелся в него поверх моего плеча, а затем указал мне пальцем.

— Копия совершенно идентична, за исключением одного. Вот здесь мастер сделал ошибку. — Он показал мне маленькую вмятину в золоте возле самого угла. — Но я не повелел ее исправить, чтобы иметь возможность увидеть разницу.

Мои пальцы коснулись указанного места. Показалось ли мне или Соломон действительно вздрогнул, когда я коснулась ковчега? Я отстранилась.

— Ты не смогла бы сделать этого и выжить, — сказал он, — будь это истинный ковчег и признай он тебя недостойной.

Я выпрямилась.

— Никто не прикасается к нему? Тогда какже его переносят?

— Только левиты, песни которых ты слышала в храме, могут нести ковчег.

— И другие жрецы не завидуют?

Он покачал головой, прослеживая взглядом широкие крылья херувима.

— Нет. Они боятся. Весь Израиль и те, кто за пределами его, кто понимает, что такое этот ковчег, и знает его историю, расступаются передним, как море, и не смеют поднять глаза.

— Тогда поистине он будет незаменим в битве, — тихонько выдохнула я.

— Теперь ты видела мой величайший секрет. Ни одна из моих жен никогда не видела ковчега. И не увидит, — ответил он, глядя на меня.

— Спасибо тебе, — сказала я искренне, благодаря не только за это, но и за то, что впервые в жизни подошла так близко к богу. Я тоже понимала, что, согласившись остаться, никогда бы не увидела ковчега. Это была тайна, в которую нельзя посвящать никого, нигде, в особенности — среди его народа.

Чуть позже, когда мы лежали в свете единственного фонаря, он замер совсем неподвижно. Городской шум снаружи уступил тишине, нарушаемой только лаем собак, плачем младенцев и приглушенными разговорами, что вели на крышах бессонные пилигримы.

— Ты очень тих сегодня, — сказала я наконец.

— Я никогда не бывал так спокоен и запутан одновременно, — прошептал он. — Мое царство готово распасться на части. А сегодня два моих брата устроили мне выволочку перед моим же советом.

— Из-за чего?

— Из-за Севера. Из-за тебя. Из-за того факта, что Ассирия наращивает мощь, как они выразились, а я умножаю свои провинности. Из-за недостатка дождя, из-за луны и звезд… — он тихо хохотнул, и звук был похож на усталый вздох.

А я поняла, что сейчас новолуние. Я даже не задумывалась об этом до наступившей минуты. Каждый месяц с поры моего приезда ритуальные барабаны Атмакаха пульсировали за стеной города. Я подумала о моем лагере, почти надеясь услышать их ритм.

— Говорят, что я теряю веру своего народа, что я не дорожу своим договором с Яхве.

Он закрыл глаза, и я обняла его.

— В первые годы я был зажжен божественным огнем, совершенно поглощен Яхве. Я почти не спал, я был одержим — такие видения были мне о будущем этого царства! О наследстве моего отца… Но, более того, я был зажжен одобрением бога, усадившего меня на трон, словно он был мне отцом, куда больше, чем тот, кто возлежал с моей матерью.

— Тогда ты должен помнить это чувство, — сказала я.

И в тот же миг поняла, что никогда не удовольствуется долгом этот царь, который жаждет вернуть те первые вспышки страсти. Огонь оставил его, когда мир вокруг растерял свою загадочность, когда на смену страсти пришла суровая повседневность.

— Ах, и это говорит мне женщина, что преследует самих богов! Как ты напоминаешь мне те, прежние дни! Я думаю, часть меня готова скорее позволить царству рассыпаться на куски, чем потерять его. Тебя.

И я была готова к тому же.

Как хорошо мы научились притворяться, что вечно сможем сбегать на улицы, гулять в садах и подземных туннелях! Мы делали это со страстью, которой бы не бывало, не будь наше время столь кратким. Но я не могла заменить ему бога. И даже я знала, что Яхве не потерпит иной любви, что не будет превыше всего.

Еще одна причина, по которой я должна была уехать.

Но даже говоря: «Я уезжаю через три недели», я хотела услышать его протест, услышать, что он запрещает мне, что велит мне остаться.

Однако я не хотела становиться такой, как Наама, наверняка когда-то бывшая молодой и страстной, пока не отяжелела и пока свет в ее глазах не начал появляться лишь при упоминании сына. Или Ташере, с ее изысканными пирами отчаянья — поисками любой возможности хоть несколько часов удержать внимание царственного мужа, поскольку потерять его означало потерять место в этом мире. Разве я была иной?

Кто я?

Дочь, царевна, жертва, изгнанница, возлюбленная, царица, жрица… все эти слова означали кого-то другого — пока эта другая личность не исчезла.

И Соломон, этот ненасытный принц… Я знала, возможно, с самого начала, что никогда не смогу удовлетворить его. Не полностью, поскольку он искал той первой страсти и любви с Богом, пытаясь возвратить ее в богатстве, наложницах, женах, приданом.

Он плакал, и я обнимала его за плечи, мужчину, сильного, как ливанские кедры, которые он так ценил… и хрупкого, как слова.

— Иногда мне кажется, что бог оставит меня. Моисей видел Яхве, но так и не вошел в эту землю. И я, получивший все возможное на земле, годами не слышал голоса Яхве. Если он не покинул меня, сколько он пробудет в моем храме, когда меня не станет? Мой пророк видел, как Израиль распадается на части. Что тогда с нами станет? — Он покачал головой, как человек, слишком долго сражавшийся с этими вопросами.

— Разве ты не друг своему богу, как был твой отец? Разве ты не любишь его?

— Что такое любовь? — беспомощно спросил он. — Договор? Поэзия? Я думал, что люблю тебя, но попытался тобой обладать. Я люблю тебя сейчас, но я тебя отпускаю. И я не рад тому, что это делаю. Я знаю лишь, что бог Авраама и Исаака любит некоторых людей. И мое царство будет стоять, пока я верен. Но я не могу защитить его и усилить границы без того, за что мой же пророк порицает меня. Возможно, я поглощаю, как поглотил тебя, и недостаточно умею любить. Ты была права, — воскликнул он, — когда говорила, что я попал в западню!

Я замерла и затихла.

— Ты уснула, моя царица? — тихо спросил он некоторое время спустя.

— Я расскажу тебе кое-что, — сказала я, — и, возможно, ты меня за это возненавидишь. Но я расскажу тебе, потому что меня тянет это сделать, хоть сама я предпочла бы сказать совсем иное. Есть время хранить молчание, и есть время говорить вслух. Пришло второе.

Он поднял голову.

— Я кое-что знаю о сердце племен. Моя заявка на трон была по праву рождения моей крови, крови отца и моей матери. Чистой. Твои дети рождаются от матерей из других стран. Ты сам говорил мне, что наши истории сковывают нас. И каждый бог моей юности — это история, которая передавалась моими предками, чтобы сохранить нашу кровь чистой. Твоя же кровь течет теперь в разные стороны. В тот день, в храме, я видела, как двенадцать быков твоего народа разбегаются в разные стороны, и котел, что пролился на землю.

При этих словах его глаза расширились.

— И вот мой дар тебе. Я говорю тебе: будь осторожен, выбирая наследника своей крови, если желаешь сохранить милость своего бога. Потому что богу Яхве ты изменял куда больше, чем первой своей жене.

Он закрыл глаза.

— Тогда я потеряю все.

— Всякий раз, когда я понимала, что нечего больше терять… Я была свободна. Есть время хранить, и есть время разжимать пальцы. Оно всегда наступает в таком порядке. Но если ты не сможешь, если не решишься… если то, что заставляет тебя отчаянно хранить свои владения, не отпустит тебя до самой смерти, то пей свое вино и пиши стихи. Потому что ничего иного тебе не осталось и не останется.

Он вцепился себе в волосы.

— Как не ко времени твои слова! Только сегодня Ташере говорила мне взять египтянку-жену, как залог мира. Сестру Шишака.

Конечно же, говорила.

— И я не вижу другого способа, я должен сделать это ради моего царства! Как же мне поступить согласно твоим словам, если ливийцы почти что стучат в мои двери? И мы с тобой — что будет с нами, ведь мы не знаем, сумеем ли увидеться снова? Сколько мы сможем жить так, зная, что именно мы потеряли?

Я слабо покачала головой. Я не знала. Мое сердце уже разбивалось.

— Я говорила себе, что всегда сама нахожу свой путь. Но я лгала. Мой путь был выстлан предо мной в тот самый миг, когда я поступилась главной моей драгоценностью. А для тебя сейчас есть драгоценность большая, чем даже я.

— Я не могу поступиться своим царством, — измученно выдохнул он.

— Тогда, — тихо сказала я, — я думаю, ты его потеряешь. Как шумерские мудрецы, когда говорили, что все преходяще.

— Что же мне делать?!

Я ничего не могла ему ответить. Я держала его за плечи и рыдала за нас обоих. Люди не знают, когда произносят пророчество, но на сей раз я знала.

Глава тридцатая

На следующий день Соломон поднялся до рассвета.

— Куда ты идешь? — спросила я, все еще уставшая, и меланхоличное его настроение угнездилось в комнате, словно тень.

— Множество соплеменников прибыло с севера рано утром, встретиться со мной перед празднеством, — сказал он, одеваясь. — Их беспокоят волнения в городе. Уже была стычка в нижнем городе, рано утром, и вторая, за самыми стенами.

Я поднялась на локтях.

— Что?

Я спала так крепко, что даже не слышала никого, кто входил в эту дверь.

Соломон подошел к постели.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Жди меня.

Он целовал мой лоб, мои глаза, мои губы. А затем исчез.

Я легла, прикрыв рукой глаза, и прислушивалась к звукам Иерусалима, население которого выросло в три раза, — как громко он шумел в этот час! Неужели я могла под подобное спать? Даже сквозь закрытые ставни я слышала их гимны, доносившиеся наверх с нижних улиц, уставленных переполненными домами. Я чувствовала вездесущий запах хлеба, смешанный с вонью мочи и животного рынка, стоявшего на оливковом холме.

Еще девять дней, сказал царь, и паломники потекут прочь из города.

Еще десять дней, и я отправлюсь в мой лагерь, чтобы затем повернуть мое лицо к югу, портам и кораблям, а затем домой.

Так мало драгоценных дней. Отчего же прошлой ночью я была столь дерзкой — и уверенной, как не бывала никогда над алой чашей?

Сегодня я буду рассказывать ему лишь добрые истории. Нашу историю о саде. И завтра. И послезавтра. Каждую ночь, до самого моего отъезда.

Я поднялась, но затем снова села.

Как я могла оставить мужчину, ради которого я забыла свое царство, забыла надолго, на целых полгода?

Я закрыла глаза и, в одиночестве спальни, скомкала в горстях наши простыни, поднесла к лицу. Вдохнула его запах.

Он оказался прав, мой милый одержимый. Я прибыла сюда не ради кораблей, не ради портов. Не искренне.

Я долгое время сидела все также, говоря себе, что воспользуюсь его обещанием и вернусь, но в следующий раз не караваном, а на корабле.

Что однажды наступит тот день, когда он приплывет в Мариб и будет шагать по моему дворцу, как по моим покоям, когда он впервые пожелал увидеть меня на троне. Однажды, когда его царство будет устойчиво.

Да. Такой будет последняя история, которую я расскажу ему на прощанье.

Через некоторое время я натянула платье и на неверных ногах прошагала во внешнюю комнату.

Служанка принесла кувшин с водой, и я умылась. На столе стоял графин с подслащенной медом водой, я налила кубок и взяла его с собой в сад. За стенами я видела мозаику из шатров пилигримов, что растянулась от горизонта до горизонта. Даже мусор за городом, казалось, горел сильнее, чем всегда, и оттого, поднеся кубок ко рту, я выпила всего несколько глотков, прежде чем запах прилетел с ветром, вызывая у меня тошноту.

Весь день я провела в своих покоях, мечась в прерывистом сне. Звуки города раздавались так громко, что я крикнула Шаре закрыть дверь.

Мне снились странные сны. Храм, в самом начале его строительства, всего лишь груда камней. Но затем я поняла, что храм вовсе не строится, он распался. И заметила, что края некоторых камней закопчены, а некоторые и вовсе сожжены в прах. Я взглянула затем на дворец, однако увидела лишь колокольчики, тонкий и звонкий голос которых звучал словно издали.

Я проснулась довольно поздно, умирая от жажды. Кто-то открыл дверь на террасу, пахло дождем. Еще несколько минут, идо меня донесся плеск дождя, похожий на топот множества ног. Как будто на улицы вышла армия. Я вновь заснула под звук шагов, в моей голове клубились такие же тучи, как те, что закрыли небо.

Позже меня разбудила сильная тряска и кто-то, зовущий меня по имени.

— Ты проспала целый день! — воскликнула Шара. — Ты нездорова. Царица, мы так испугались!

— Царь…

— С капитаном своей стражи. Повсюду хаос, а на улицах целый день идут стычки!

Я поднялась, но комната закружилась перед глазами, и меня тут же стошнило в ночной горшок. Однако желудок был пуст.

— Я пыталась послать девчушку Наамы за лекарем, но стражи за дверью сказали, что никто не покинет свой пост и они никому не позволят пройти… — Шара плакала, цепляясь за меня. Я посмотрела вверх, не понимая.

— Где Яфуш?

— В передней комнате. Я никогда не видела, чтобы он молился. Как мы испугались за тебя, Билкис, за нас всех!

Я прищурилась, наконец различив колокольчики из моего сна — в звоне мечей.

Я закрыла глаза, пытаясь приказать свинцовым конечностям двигаться.

— Одень меня, — сказала я.

Грохот, звучавший с улицы, доносился из-под самого дворца. Это были не гимны паломников и не песни пьяных. Это были крики, яростные и громкие, и звон оружия вслед за ними. Город взбунтовался.

Я на неверных ногах зашагала к террасе, но Шара схватила меня, потянула обратно, крича, что мы должны оставаться невидимыми. Что-то ударило во внешнюю стену моих покоев и рухнуло возле ног: большой обгоревший камень.

Я, спотыкаясь, вышла во внешнюю комнату, и Яфуш в тот же миг оказался рядом. Я с трудом отворила внешнюю дверь.

Не меньше десяти дворцовых стражей загородили мне выход.

— Отведите меня к царю, — сказала я. Моих собственных стражей нигде не было видно.

— Моя царица, — ответил один из них. — Тебе нельзя выходить.

— Это что, своего рода арест? Пошлите за ним или позвольте мне пройти. Немедленно.

— Я не смею, ради твоей же безопасности и по приказу царя.

— Разве нет целой армии стражей, расположенной вне дворца?

Я почти закричала ему в лицо. И была вознаграждена наплывом головокружения. Яфуш подхватил меня под руку.

— Они не защитят тебя от того, что внутри.

— О чем ты говоришь?

— Произошло убийство. В покоях царя найден мертвый слуга. Ты должна остаться здесь.

Я открыла рот, собираясь сказать, что была там всего лишь утром. Но немедленно застыла, охваченная волной страха.

— Отчего он умер? — спросила я очень тихо, и мои плечи начали неостановимо дрожать.

Грохот боя и крики зазвучали со стороны внутреннего двора.

Я с ужасом посмотрела на Яфуша. Поднесла пальцы к губам.

Я проспала целый день, видя странные сны, как бывает порой у отравленных.

— Кажется, — прошептала я, — кто-то пытался меня убить.

Шара уставилась на меня, мертвенно побледнев, а затем схватила меня за руки.

— Что ты ела? — закричала она. — Что ты пила, к чему прикасалась?

Я начала отвечать, но комната вдруг потемнела. Последним, что я запомнила, был Яфуш, прорывающийся сквозь заслон стражей.

Я умираю, подумала я.

Глава тридцать первая

Нам не суждено понимать, когда мы видим кого-то в последний раз. Я видела маму, когда она меня целовала. Макара на поле боя. Его лицо стояло перед моими глазами, так ясно, как будто в тот самый день. Он щурился на солнце. Почему я не взяла его лицо в ладони в ту нашу последнюю ночь в лагере?

Соломон, склонившийся надо мной. Он снова плакал.

Ах, мой Соломон.

Почему я не осталась бодрствовать до утра, почему не запоминала его глаза? Почему мы не отправились в город, оставив позади наши царства? Почему мы не прошли сквозь ворота, рука об руку, чтобы никогда не вернуться?

Билкис.

Как чудесно он произносил мое имя.

— Моя царица. Билкис!

Мама и Макар исчезли.

Кто-то похлопал меня по щеке. Невероятным усилием я открыла глаза навстречу единственному, кто остался. Соломону.

Шофары пели где-то вдали. Громкие звуки, режущие слух и мучившие разум. Крики, волнами накатывающиеся на дворец.

— Что сказал лекарь? — резко спросил он у Шары.

— Что, если она переживет этот день, будет жить. Он дал ей лекарство.

— Она не умрет? — его голос звучал отчаянно.

— Нет, господин. Она сильна. — Шара помедлила. — Как и дитя в ее чреве.

Царь обратил ко мне потрясенный взор и затем вцепился в плечи, прижал к груди.

— Правитель, в котором течет наша общая кровь, — лихорадочно прошептал он мне в ухо. — Это будет сын. Сын, который сможет править и объединять царства. Правитель, которым я так и не сумел стать. — Он гладил меня по волосам, по щеке, укачивая на руках. — Как же мне отпустить тебя?

— Еще не время, — прошептала я. Нет. Нет, еще рано. У нас еще несколько дней…

Другая фигура возникла в дверях, и царь поднял голову.

— Мой государь, путь свободен.

Соломон поставил меня на ноги, и пол закачался, готовясь уйти из-под них. Он тут же подхватил меня на руки. А затем мы вдруг помчались по коридорам, вслед за царской стражей, в нижнюю часть дворца. Вниз, в подземный улей погребов и комнат. Я уже бывала здесь раньше. Вот простой тоннель, ведущий от сокровищницы к неприметной двери. На этот раз дверь не была заперта, ее распахнули настежь. И что-то блестело в проходе.

Золотой ковчег, поднятый на шестах. Херувим словно парил над ним.

Мы были не одни. Несколько фигур в мантиях стояли по обе стороны прохода, освещенного единственным факелом. Восемь — нет, десять жрецов. Я видела подобные одеяния на тех, кто пел в тот день, когда я посетила храмовый двор. Нет, не жрецы. Широкоплечие левиты.

Восемь из них окружили ковчег, по двое на каждый конец шестов. Они склонились и, обменявшись быстрой командой, с явным усилием подняли вес на плечи. Как паланкин самого Бога, подумала я отстраненно.

Я оглянулась, ища Яфуша, тень в темноте. Увидела Шару с побелевшим лицом.

Левиты исчезли в тоннеле, свет факела следовал за ними по пятам. Соломон сильней прижал меня к себе, когда мы вошли вслед за ними в темный тоннель.

Жесткая тряска шагов. Эхо шепота.

Куда же мы направлялись?

— Яфуш, — сказала я, и звук получился слишком тихим и громким одновременно.

— Он за нами, с царской стражей, — задыхаясь, ответила Шара.

Сырость камней, крутой спуск. Соломон споткнулся, но удержал равновесие и все быстрее шагал вперед.

— Позволь мне идти, — сказала я, борясь с подступающей тошнотой.

— Ты не сможешь. Я должен это сделать. Чтобы спасти тебя. Тебя и нашего сына. Позволь мне спасти единый народ.

Я отстраненно подумала: почему мужчины всегда так уверены, что будет сын?

Путь в темноте показался мне вечностью, холод поселился на моей коже, как сырость на камнях, дыхание царя звенело в ушах, а руки его казались железным ложем. Мне показалось, что я слышу бешеный стук его сердца — или то билось мое собственное?

Шара вскрикнула и упала вперед, ахнув, когда руки помогли ей подняться.

Мы начали подъем, левиты, опережавшие нас, склонялись под нависающим все сильней потолком. Царь поморщился, его лицо блестело от пота.

Понимание медленно всплывало в уме, пока я пыталась сдержать подступивший туман, не в силах избавиться от его липких лап.

Храм.

Мы вошли в комнату, наполненную золотыми котлами и жаровнями, очертания которых заслоняли солнце, многорукими силуэтами тянулись к нам со всех сторон. Сырое эхо тоннелей, усиливавшее каждый вздох, почти сразу сменилось ревом бушующей в городе битвы.

Мы вышли из бокового строения во внутренний двор. Сквозь решетку ворот я видела огромный отряд конных и пеших солдат, собравшихся на внешнем дворе.

— Он готов? — спросил царь.

— Готов.

Во внезапном приливе паники я попыталась оглянуться. Шара и Яфуш не вышли с нами.

— Мои люди повели их другой дорогой, — сказал Соломон. — Их сложнее узнать, и мы встретимся с ними к югу от города. Но тебя нам не провести по долине, тебя узнают. Они бушуют прямо под нашими воротами.

Я не оставалась без Яфуша с тех пор, как мне исполнилось двенадцать.

Четверо левитов окружили ковчег и, после недолгого замешательства, подняли с него крышку.

Соломон вновь крепко удерживал меня, отчаянно прижимаясь щекой к моей щеке.

— Ну вот, любовь моя, — прошептал он. — Ты вошла в Иерусалим, словно солнце, окутанная величием. И не покинешь его без золотого одеяния. Весь Израиль склонится перед тобой. Весь Израиль навеки запомнит сей день. А если не они, то я запомню. Навеки. — Он нежно поцеловал меня.

— Госпожа маркаба, — шептал он. — Моя величайшая любовь.

Что такое любовь, если не принятие без ожиданий?

Что такое любовь, если не первое ревностное служение?

Что такое любовь, если не…

Свобода.

Я хотела сказать ему это, когда он поднимал меня к сундуку. Но царь поцеловал мои губы, а колени мои оказались у самой груди.

— Моя любовь к тебе как рассвет. Моя любовь к тебе как луна. — Его лицо болезненно исказилось. — Как мне отпустить тебя, зная, что ты можешь уйти за грань, пока я пытаюсь спасти тебя? Как мне отдать тебя в руки любого бога?

— Смиренно, — ответила я, и он подчинился.

Я запомнила движение рук. Потом мир сомкнулся вокруг меня и наступила тьма.

Глава тридцать вторая

Я видела, как они расступаются, словно в сказке о расступившемся море. Как они отшатываются! Как бегут, дождем омывая две стороны склона.

Невероятно, но я их видела.

Их было множество, и многие были с оружием, и непонимание проступало на лицах, затем смятение, затем они заслоняли глаза руками.

И бежали прочь, словно листья, гонимые ветром.

Но все хорошо, хотелось мне сказать. Солнце поднимается без нашей помощи. И луна придет ему на смену. И есть сила, что заставляет их подниматься в зенит и идти к закату, та же сила, что сотворила луну и солнце.

Теперь я это знала.

Все загадки пропали, оставив после себя лишь шелуху, пустую оболочку, как саранча, что оставляет ее на стеблях.

А затем и шелуху унесло прочь.

И меня.

Кто я?

Не было Билкис, не было Македы или жрицы. Не было дочери, царевны или царицы. Не было возлюбленной, не было нелюбимой. Осталось лишь имя, которое было со мной всегда, но которое я забыла. Имя, по которому звал меня Бог, непроизнесенное и не записанное. Прошлая я пропала. Так сосуд, чтобы быть наполненным, вначале избавляется от содержимого.

Да. Свобода. Яфуш был прав.

Полумесяц закрыл солнце в небе. Время и вечность одновременно. Как прекрасен был мир! И рай танцевал среди нас. Я искала любви. Я говорила о любви, не зная, что это шаг за грань мудрости, навстречу Богу. И в этом было единственное спасение.

Царь был рядом, когда крышку подняли и отставили прочь и первый порыв холодного ветра пробудил меня. Он сам вытащил меня из золотого сундука, как вынимают дитя из тугого чрева.

— Она дышит? Она мертва? — закричал Яфуш.

Я никогда не слышала, чтобы он кричал.

— Она жива! — воскликнул царь, сжимая меня в объятиях.

Жива. Как никогда, и сильней, чем он мог бы себе представить.

Он целовал меня — тысячу раз целовал меня. Как я хотела утешить его тысячей изречений, велеть ему запомнить все, что я сказала, как я запомню все, что скажет он, когда ответит на мои загадки с той мудростью, что не по силам даже ему.

Я так хотела рассказать о том, что Яхве его не забыл.

Да. Прежде всего об этом.

Но вместо этого я сказала одно лишь слово, то самое, что видела сейчас, глядя на его лицо — или на лицо Яфуша, или Шары, или любого другого человека, знакомого мне либо нет, — но лекарство, так долго державшееся внутри, наконец подействовало.

Я забыла сказать ему, что мы должны закончить свою историю. Нужно обязательно вспомнить и рассказать ему это.

Глава тридцать третья

Песок создал в воздухе привычную зеленоватую дымку. И говорили, что, когда мы вошли в лучший порт, до которого добрались, шторм следовал за нашими кораблями.

Но это неправда.

У нас ушло две недели, чтобы найти подходящее место для высадки на побережье, чтобы разгрузить верблюдов, шатры и провизию, с которыми мы проделали остаток пути на юг, к Сабе, — и снять с корабля самый ценный груз, накрытый тяжелыми шерстяными покрывалами. Странную бесформенную поклажу несли на шестах левиты, которые доставили ее в город, а затем сопроводили нас на корабли. И две недели понадобилось мне, чтобы прийти в себя и вспомнить все, что случилось за те часы, хоть с каким-то подобием ясности.

Они говорили, что на борт я поднялась без сознания. И это тоже неправда. Я ожила вскоре после Иерусалима и слышала рассказы лагеря о том, как я растворилась в воздухе, как люди за стенами города в смертном страхе бежали при виде ковчега, как немедленно захлебнулось восстание. Хадад, как утверждал царь, собирал на границе войско, демонстрируя свою мощь. А потому царь выехал вперед с теми людьми, что могли пережить присутствие Яхве и не позволили врагу атаковать во время праздника.

Никто не сомневался в царе, когда ковчег несли передними.

Никто не решился ехать в Эдом, чтобы увидеть все собственными глазами, хоть это и была правда. Само присутствие царя и ковчега заставило их отступить через день после нашего отплытия. Это подтверждали и мои люди, вернувшиеся домой по земле, с караваном.

Они не верили тому, что я все видела. Как я могла, скрытая крышкой ковчега?

Но мудрец сказал однажды, что лишь глупый пытается отрицать истину.

Левиты с фальшивым ковчегом прошли с нами до самого Эцион-Гевера, но отказались идти назад. Я призывала их к здравому смыслу: истинный ковчег оставался в храме. Но они отказались и сказали мне, что им суждено отправляться в Сабу или туда, куда двинется этот ковчег.

Я простилась с царем на берегах его порта, под звуки работ, в тени недостроенных кораблей, что гордыми луками вздымались в небо, чернея на фоне восхода.

— Ты должна забрать этот ковчег с собой в Сабу, — сказал Соломон.

— Но нам уже не нужны эти хитрости. И твои люди заметят, что ты возвратился без ковчега.

— Отдай мне свой маркаб в покрывалах. Позволь сохранить эту часть тебя, как ты сохранишь драгоценный символ нашего бога, что избрал тебя. Подобный обмен будет крепче любой другой клятвы. Положи меня, как печать, на сердце твое. И однажды, когда наш сын станет мужчиной, ты должна отправить его на север, чтобы я посмотрел на него. Обещай мне, чтобы я мог увидеть вас обоих в его лице, пока не восстану ото сна и вновь не увижу твое лицо надо мной.

Он взял мои руки и со слезами их целовал.

— Помни меня при солнце. Помни при свете луны. Помни и расскажи обо мне нашему сыну, — его голос сорвался. — И говори лишь доброе… об этом глупом царе.

В тот последний миг он был для меня дороже и прекраснее, чем тысячу раз до этого. Мы обнялись на прощанье, и я застыла на корме корабля, запоминая его лицо, глядела, пока он не скрылся из виду.

Проведенные в море недели Шара все время спрашивала меня о здоровье. Я отвечала, что все хорошо, хоть и не знала, как выжить с оставшейся мне половиной сердца. По пути на юг я с благодарностью входила в шатры тех, кто приветствовал нас, кого мы насыщали новостями.

Мы прибыли в Мариб, во дворец.

Вахабил встретил меня радостью, а затем изумлением, когда я обняла его и он почувствовал мой округлившийся живот.

Он получил наследника, на которого так надеялся. И никогда не узнал, что в трех храмах хранилось его собственное имя.

— Но где маркаб? — спросил он меня в уединении моей личной комнаты.

— В Израиле, — ответила я. — В царском дворце.

— Однако ты привезла другой и поставила на его место, — пораженно заметил он.

— Я обменяла народ на Бога.

Три месяца спустя песчаная струйка потекла к нам с севера. Но, когда мы вышли встречать караван, оказалось, что Азм не с ними. Его аколиты сказали мне, что он отошел от лагеря неподалеку от мертвого моря соли, исчез в ночи и больше не вернулся. Мне оставалось лишь надеяться, что он получил свое долгожданное знамение.

Я приветствовала Тамрина во дворце, куда он доставил подарки и лошадей, отправленных в лагерь до праздника. Вокруг его глаз залегли тени, и я понимала, что он уже вновь не находит места, что рвется в дорогу, хотя обещает вернуться к весне.

— Царь сказал, что твоему возвращению никогда не быть безопасным, — сообщил он, как только мы остались наедине. И я поняла, что он тоже по-своему любит царя. — После того как они узнали, что именно ты увезла на хранение.

В тот раз я подумала, что он говорит о сыне в моей утробе.

Пришли весенние дожди, и поля зазеленели. Жрецам-левитам было не по себе в моей столице, где слишком много говорили об Алмакахе. Я отправила их за море, в Пунт, вместе с их драгоценным грузом. И никак не могла понять их верности золотой коробке. Но в тот день, когда они выносили ковчег из дворца, я впервые заметила, что шесты гораздо короче, чем те, которые царь показывал мне в тайной комнате.

Я пожелала им безопасной дороги во имя Яхве и вернулась к себе во дворец успокоенная.

Растить сына и укреплять народ.

Эпилог

Корабли пришли, как долженствовало им каждые три года. Один флот отправился на юг, в Пунт. Второй на восток, к сабейскому порту в Адене. Они великолепны, но не похожи на караваны, которые я надеялась увидеть все эти годы. Караваны не были прежними с тех пор, как Тамрин нашел свой конец на той самой дороге пряностей, которую так любил. Я часто надеюсь, что он обрел покой в своем бесконечном пути.

Это первый год, когда их будет принимать Менелик, гордо сказала я капитану. Первые корабли, которые он поприветствует как царь.

Капитан хотел знать, не скучаю ли я по трону, от которого отреклась. Нет, ответила я, здесь, в Пунте, гораздо тише, мешают только цикады. Яфуш, который в эти дни больше сидит, чем стоит подле меня, со мной согласен.

Но скажи, спросила я, есть ли у тебя послание для меня?

И он подал мне свиток, как делал уже много раз. Однако на этот раз — со вздохом.

Царя больше нет, сказал он мне, царь ушел вслед за праотцами. Это последнее письмо.

Мои пальцы дрожат. Я хочу быть одна.

И когда остаюсь одна, прижимаю свиток к груди, прежде чем сломать его печать. Я читаю последнюю песнь царя, и слезы приходят, но это не слезы печали.

Он помнил наш сад.

И закончил нашу историю.

Положи меня, как печать, на сердце твое,

Как перстень, на руку твою.

Ибо крепка, как смерть, любовь…

Большие воды не могут потушить любви,

И реки не зальют ее.

Поспеши, любимая. Поспеши.

Послесловие

Объединенное царство Соломона распалось в период правления его преемника, Ровоама, и десять колен Израилевых на севере отделились от двух колен Иуды на юге. Иеровоам, вернувшись из Египта, возглавил восстание северных колен после того, как Ровоам не только отказался снизить налоги для северного народа, но и пообещал увеличить их в десять раз. Иеровоам правил Израилем двадцать два года, а Ровоам Иудеей — семнадцать лет. Между двумя правителями весь период их царствования шла война.

Фараон Шишак (Шешонк I, основатель Двадцать второй «Ливийской» династии) на пятом году правления Ровоама вторгся в северную часть Израиля, захватив несколько городов, включая Мегиддо, и в то же время восстанавливал Гевер. Знаменитый Бубаститский портал храма Амона I в Карнаке изображает, как Шешонк I захватил «сокровища Дома Яхве и сокровища царского дворца» вместе с золотыми щитами Соломона. Сам Иерусалим не упоминается в списке завоеванных городов, который высечен на стенах портала, хотя это единственный город, упомянутый в библейских летописях. Ученые выдвигают теорию, что Иеровоам предотвратил нападение на столицу, выплатив дань.

Позднее Иудея стала вассальным государством Египта.

Ковчег Завета, судя по всему, пережил вторжение Шишака (об этом свидетельствует возвращение его в храм царем

Иосией (см.2 Паралипоменон 35:1–6, единственное упоминание о Ковчеге после времен Соломона), но исчез как из Священного Писания, так и из истории незадолго до или же сразу после Вавилонской осады Иерусалима в 589–587 гг. до н. э., когда Навуходоносор сжег храм дотла и разрушил Иерусалим.

Тем не менее Ковчег не упоминается во втором царском списке военных трофеев Навуходоносора, хотя в нем перечислена даже такая мелочь, как посуда.

Но его нет и в списке вещей, которые были возвращены в Иерусалим царем Киром, в Книге Ездры.

Согласно эфиопскому преданию Менелик, сын царицы Сабы и царя Соломона, стал первым царем в Соломоновой династии Эфиопии — династии, которая правила 3 000 лет, вплоть до окончания правления императора Хайле Селассие в 1974 году.

Примечание автора

После огромного объема исследований, которые понадобились мне для написания «Искариота», я наивно считала, что воссоздание образа царицы Савской, жившей на тысячу лет раньше, по оставшимся в истории фрагментам хроник будет относительно легким делом.

На самом же деле раскрытие образа таинственной царицы оказалось новым приключением, полным отчаянья по множеству самых различных причин.

Царица Сабы появляется в трех главных трудах: Библии, Коране и Кебра Негаст: Книге о Славе Царей — более чем семисотлетием сборнике легенд о царях Эфиопии, ведущих свой род от царя Соломона; о том, как Эфиопия от поклонения солнцу, луне и звездам перешла к почитанию Бога Израиля, и о том, как Ковчег Завета якобы был привезен на хранение в Эфиопию. Все три источника считаются плодом вдохновения почитателей. Во всех трех содержится рассказ о легендарном походе царицы на встречу с царем Соломоном в Израиле. Но на этом их схожесть заканчивается.

Для иудеев и христиан царица Савская — лишь безымянная правительница из Ветхого Завета, которая управляла южными землями, богатыми благовониями, и посетила Соломона с четырьмя с половиной тоннами золота, подтвердила его силу и благословила его бога. Та же царица, как Иисус говорит в Евангелии, будет судить колено Израиля, что приговорило его. Для мусульман она арабская царица Билкис, которая отправилась засвидетельствовать почтение царю Израиля, а затем приняла веру в Аллаха. Для эфиопов она Македа, женщина, перехитрившая Соломона и возлегшая с ним, принявшая его веру в Яхве и давшая начало 3000-летней династии их царей.

О царице Сабы упоминает также Иосиф Флавий как о Никаулис, царице Египта и Эфиопии, несмотря на то что, согласно множеству хроник, во времена Соломона в Египте не правила царица. Апокрифы называют царицу Сабы наследницей династии цариц, но исторические и археологические записи не указывают на то, что царицы правили в Южной Аравии.

Что же мы можем узнать о царице, жившей в X веке до Рождества Христова? Ответ будет краток: почти ничего. Для верящих в написанное в Библии и Коране или в тексты легенд Эфиопии ее жизнь — это факт. Для историка ее существование по меньшей мере сомнительно.

Сабейское царство владело Красным морем от Древнего Йемена до Эфиопии. Существование сабейцев несомненно, руины их храмов, плотин и городов десятки лет служат объектом исследований и раскопок.

Сабейские письмена находят как в Йемене, так и в его колониях, в древнем государстве Д’мте, которое много веков спустя станет Аксумским царством.

Достоверность и протяженность Пути Благовоний также является предметом дискуссий: новоассирийские текстовые документы, подтверждающие торговлю между Южной Аравией и срединными землями Евфрата, ведутся с начала IX века, а торговля между Южной Аравией и Ливаном предположительно началась на тысячу лет раньше. Ученые считают, что 3-я Книга Царств 10:1 — 13 написана примерно в X в. до н. э., именно в этот период. Фрагменты бронзовых табличек с сабейскими письменами, датированные 600 г. до н. э. и украшенные головами горных козлов, что превалировали в сабейском искусстве, сохранили документацию о торговле между Южной Аравией и «городами Иуды».

Очень приятно и крайне сложно искать точки соприкосновения Соломона и Сабы. В 2012 году группа археологов из северной Эфиопии обнаружила двадцатифутовую каменную стелу с изображениями солнца и полумесяца, с фрагментами сабейского письма, а также колонны храма лунного бога, расположенного у входа в древнюю золотую шахту. Чуть дальше к северу медные шахты Эдома указывают на организованную активность в X столетии до н. э. — и прерывание этой активности примерно во время вторжения Шишака (Шешонка I).

И все же археологические свидетельства существования царицы Сабы — как и Соломона, если уж на то пошло, — нельзя без преувеличения назвать даже «скудными». Артефакты, которые принадлежали бы любому из этих правителей, еще только предстоит отыскать.

В 1980-х гг. Музей Израиля приобрел у анонимного коллекционера вырезанный из слоновой кости гранат, возраст которого 3000 лет. Орнамент размером с ноготь большого пальца был вырезан в нижней его части из кости гиппопотама с отверстием, служившим для закрепления этого навершия на скипетре жреца. Надпись гласила: «Принадлежит Храму Господнему (Яхве), священ для жрецов», что доказывает, как минимум, существование первого храма, построенного Соломоном.

Но в 2004 году он был объявлен подделкой, поскольку сам гранат оказался древнее периода существования первого храма.

Согласно Корану царица была солнцепоклонницей. Шаме, богиня солнца, была известна и почиталась в Древнем Йемене в числе иных богов, которые варьировали от места жительства почитающих их племен. Имя бога Алмакаха часто встречается в уцелевших текстах, а руины храмов с изображениями горных козлов широко распространены на сабейской территории. Однако ученые все еще спорят о том, был ли он лунным или солнечным божеством.

О жизни царя Соломона (согласно большинству хронологий, правившему примерно в 970–930 гг. до н. э.) известно больше, чем о царице Сабы, и в каждом из трех основных источников информации рисуются разные его образы.

Согласно Библии он был премудрым царем, не сумевшим следовать указаниям Яхве, даровавшего ему знания, о которых царь просил, а также богатства и власть, о которых он не просил.

В Коране царь говорит на языке животных и даже насекомых, узнает о царице Сабы от любопытного удода и приказывает джиннам принести ее трон к нему.

Арабская легенда гласит, что он заставил царицу раскрыть истинную природу ее ног, устроив пруд в своей тронной зале.

В Кебра Негаст он коварный царь и вновь прибегает к хитрости, на этот раз — чтобы убедить царицу разделить с ним ложе. Позже он теряет Ковчег Завета, его увозит почетный иудейский эскорт, который царь послал провожать своего сына, Менелика, после его визита. Согласно преданию Соломон намеревался послать с Менеликом лишь копию Ковчега, чтобы тот мог почитать Яхве в своей далекой стране. Но Менелик, обеспокоенный растущим отступничеством царя от веры, подговорил охранника забрать настоящий Ковчег, оставив в Иерусалиме подделку. В наши дни многие «черные евреи» из общины Бета Исраэль в Эфиопии заявляют, что ведут свой род от израильской когорты Менелика. (Другие заявляют, что происходят из древнего племени Дан.)

Несмотря на свидетельства существования царского города у иерусалимской Храмовой горы, а также других зданий, датированных временем Соломона, что подтверждает библейские описания его проектов, множество ученых подвергают сомнению уровень богатства и влиятельности Соломона.

А теперь мы переходим к таинственному третьему участнику этой драмы: ковчегу.

Идея ковчега как боевого штандарта не уникальна для Израиля. Маркабы в военное время выполняли ту же миссию, но, насколько мне известно, им не приписывалась та высшая сила, что сопровождала израильский Ковчег Завета, который был практически оружием массового уничтожения. Золотые сундуки, содержащие предметы культа, встречаются на всем протяжении древней истории. (Подобный церемониальный сундук обнаружили в гробнице Тутанхамона, что вызвало шквал погонь за сенсациями в 1922 г.) Однако размеры высокого «ковчега» Тутанхамона отличались от размеров Ковчега Завета, а сам «ковчег», скорее всего, был посвящен Анубису).

Что на самом деле произошло с Ковчегом Завета — это тема бесчисленных исследований, легенд, теорий заговора и, конечно же, голливудских фильмов. Его «располагали» в Израиле, Египте, Ирландии, Франции и даже США многие последователи Индианы Джонса.

Очевидным кажется ответ, что ковчег был захвачен Навуходоносором во время его нападения на Иерусалим в 587 г. до н. э. Однако ковчег не упоминается в списке сокровищ, вывезенных из храма, 4-я Книга Царств 25:13–15 или от Иеремии 52:17–22, подробно перечисляющих вывезенные вещи, от колонн храма и огромного бронзового котла до лопаток, блюд и даже щипцов. Лишь в апокрифичной 3-й Книге Ездры 10:21–22 упоминается похищение ковчега, но эта книга, по широко распространенному мнению, была написана в 90— 100 г. н. э., в ответ на римское вторжение. Мне кажется невозможным, чтобы Иеремия, «плачущий пророк», не стал горевать о потерянном Ковчеге в своих размышлениях. Равно как и то, что Ковчег не указали бы в Книге Ездры в числе вещей, возвращенных Киром в Израиль.

Согласно 2 Маккавеев Иеремия накануне вторжения похоронил Ковчег в пещере горы Нево, к востоку от Иерусалима, где он и должен храниться, «доколе Бог, умилосердившись, не соберет сонма народа».

В «Потерянном Ковчеге Завета» (2008) Тюдор Парфитт утверждает, что позже Ковчег был перевезен из Израиля в Йемен.

Однако для меня в процессе написания этой книги интереснее всего оказались описания Ковчега и его копий в Эфиопии. Каждая эфиопская ортодоксальная церковь хранит табот, каменную табличку, которая олицетворяет скрижали Ковчега, или же копию самого Ковчега. Без табота церковь не считается действующей. Говорят также, что эфиопская ортодоксальная церковь заявляет, что ей доверен истинный Ковчег. Спросите Хранителя Ковчега — монаха, который всю жизнь и служение посвящает тому, чтобы тайно заботиться о реликвии в часовне Ковчега в Аксуме, и он подтвердит, что Ковчег находится под его защитой. Единственный минус в том, что лишь Хранителю позволено видеть его.

Учитывая традицию копировать Ковчег, одна «теория заговора» в особенности меня захватила — идея, основанная на том, что особое значение придается длине его шестов, в частности, когда он был установлен в храме (2-я Паралипоменон 5:9). Атакже, согласно 3-й Книге Царств 8:9 и 2-й Паралипоменон 5:10, «в ковчеге не было ничего», кроме двух каменных скрижалей Моисея, за исключением упоминания чаши с манной и зацветшего посоха Авраама. Теория заключается в том, что в храме была установлена подделка с более длинными шестами, а оригинал был спрятан, якобы для безопасности.

Некоторые считают, что ковчегдо сих пор хранится в Иерусалиме и что мы получим ответы на все вопросы, как только разрешат серьезные раскопки на Храмовой горе — что может случиться очень нескоро, учитывая крайнюю деликатность ситуации с тем местом, где сейчас находится Камень Основания. В ходе проекта «Просеивание горы», посвященного исследованиям мусора, выбранного (крайне неосторожно) из основания храма в 1996–1999 годах во время строительства мечети Эль-Марвана, найдено немало потрясающих вещей, притом что пока обработано лишь 20 % грунта. Вы можете следить за продвижением проекта по адресу: templemount.wordpress.com.

Иерусалим пронизан подземными тоннелями, включая тот, по которому Давид захватил город (возможна, именно этот тоннель в 2008 году обнаружила доктор ЭйлатМазар), а также системой, идущей к Западной Стене. Под самой Храмовой горой, несомненно, скрыто еще немало тоннелей.

НЕСКОЛЬКО ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ЗАМЕТОК

1. Я погрешила против древней культуры, сознательно уничтожив алеф (’) и другие знаки в сабейских именах и названиях, чтобы избавить читателей (и себя) от Амми’амара, Ма’дикариба, дхат-Б’адена.

2. Украшенный изображениями горных козлов умывальник Билкис, с надписями «бесстрашная и безрассудная», я придумала, однако статуя Астарты с восковыми пробками в сосках имеет прототипом фигурку богини, найденную в Тутуги, в Испании, и датированную VI–VII вв. Фигурка демонстрирует то же «чудо». Религиозные махинации были известны с древности — и с течением времени использовались все шире.

И последнее: хоть Соломон и царица Савская еще не появились в археологических записях, они столь же живы и очевидны, словно их дворцы простояли до наших дней, — по крайней мере, для эфиопов, которые считают царицу Савскую важной частью своей национальной идентичности, а также для христиан, иудеев и мусульман, для которых достоверность существования объединенного царства Давида и Соломона является фундаментом их веры.

Что до меня самой, я считаю, что нам не нужны артефакты, чтобы узнать правду об этих монархах: их вопросы, слабости, боли, радости, триумфы и потери не уникальны — они на самом деле те же, что и у нас… просто у нас меньше золота.

ИСТОЧНИКИ, ОКАЗАВШИЕСЯ ДЛЯ МЕНЯ БЕСЦЕННЫМИ

Queen of Sheba: Treasures From Ancient Yemen, под редакцией St. John Simpson (Trustees of the British Museum, 2002)

Sheba: Through the Desert in Search of Legendary Queen, Nicholas Clapp (Nicholas Clapp, 2001)

Ancient South Arabia: From the Queen of Sheba to the Advent of Islam, Klaus Schippmann (Markus Wiener Publishers, 2001)

Arabia Felix: From the Time of Queen of Sheba, Jean-François Breton (University of Notre Dame Press, 1999)

Arabia and the Arabs: From the Bronze Age to the Coming of Islam, Robert G. Hoyland (Routledge, 2001)

Solomon & Sheba: Inner Marriage and Individuation, Barbara Black Koltuv (Nicholas-Hays, Inc., 1993)

Arabian Sands, Wilfred Thesiger (Penguin, 2007)

И дополнительно:

From Eden to Exile: The Epic History of the People of the Bible, David Rohl (Arrow Books, 2003)

The Sign and the Seal: The Quest for the Lost Ark of the Covenant, Graham Hancock (Arrow Books, 1997)

Слова благодарности

Каждая книга — это путешествие в тысячу «спасибо» с потрясающими попутчиками, которые планируют дорогу, шагают с нами плечом к плечу, приходят на помощь, направляют и вдохновляют… и, что чудесней всего, делают это снова и снова.

Я благодарю вас, моих читателей, за бесстрашие ваших душ, за вдохновение, за анекдоты, за то, что составляли мне компанию во время моих марафонов. Каждая книга посвящается именно вам.

Путеводителям: спасибо Дэну Рэйнсу и Мередит Смит из «Креатив Траст», которые все же (я заметила) вздрогнули, услышав мою очередную опрометчивую идею.

Спасибо Джини Касерман, которая читает шрифт настолько мелкий, что его не различить невооруженным глазом.

Моему редактору, Беки Несбитт, и помощнице редактора, Аманде Демастус, которые сотворили красоту из моих первых ураганных попыток писать. Джонатану Мерку, Робу Биркхеду, Бренди Льюис, Дженнифер Смит, Бонни МакИсаак, Крису Лонгу, Брюсу Гору и всей команде «Говарда» — спасибо за вашу великолепную работу.

Синди Конгер, которая помогает мне не сойти с пути и с ума. Марку Мамке, который помогал мне смотреть в древнее небо. Мередит Эфкен, которая корпела со мной над начальными стадиями, помогая с корейскими тако. Стивену Паролини, который прошелся со мной сквозь первые наброски с отсылками к «Звездным войнам», — твоя веселость позволяет мне не ненавидеть тебя за твои особенности.

Экспертам: профессору Ветхого Завета в Баптистском университете Далласа, доктору Джо Кэти, который никогда не устает от миллиона моих странных вопросов. Профессору истории в университете Северной Айовы, доктору Роберту Л. Дайсу-младшему, пастору Джеффу Шепчу и новому другу Джону Кальверу — спасибо, что поделились со мной своим опытом, знанием и временем.

Благодарю свою семью, родную и приемную, за то, что не считали меня умершей в долгие периоды моего молчания и не раздали мои вещи, а также моих друзей за то, что обращали мое внимание на то, что я несколько дней забываю переодеться; Джулию — за то, что последние тридцать лет сачкует со мной, и Брайану, Винтер, Кайле, Гэйгу и Колу за то, что поселили любовь в моем сердце.

И самое большое спасибо я хочу сказать Богу, который, как я уже говорила, раньше показывал мне чудесные вещи, но в эти дни в основном пугает меня тем, чего я не представляла. Я научилась не говорить «я готова», потому что не готова никогда.

Примечания

1

Легкий наркотик-стимулятор. (Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.)

2

Млекопитающие из семейства виверровых отряда хищных. (Примеч. ред.)

3

Здесь и далее в тексте свитка цитируется Псалом 71. (Примеч. пер.)

4

Селах — слово, которое часто используется в Библии. Истинное его значение неизвестно, предположительно, оно означает паузу, молчание и подчеркивает значимость предыдущих слов. (Примеч. пер.)

Content

Тоска Ли
Царица Савская

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Эпилог

Послесловие

Примечание автора

Слова благодарности

Примечания