Андрей Шаргородский

Спермотоксикоз

Серия: Современники и классики

Составитель Д. Чернухина

© Андрей Шаргородский, 2016

© Интернациональный Союз писателей, 2016

* * *

Андрей Вадимович Шаргородский

Шаргородский Андрей Вадимович родился и вырос в городе Ухта, Россия. Жид и работал в Тюменской, Орловской, Винницкой и Харьковской областях. Автор трёх книг, которые издавались в России, Украине и Канаде. Его произведения опубликованы в десятках литературных изданий и сборников. Неоднократный лауреат и дипломант различных международных конкурсов. Номинирован на премию «Поэт года» и «Писатель года» в 2013, 2014 и 2015 годах. Шаргородский А.В. – член Российского и Интернационального Союза писателей, член Международного Союза писателей «Новый Современник». Награждён медалью Московской литературной премии.

Проза

Спермотоксикоз

Роман

Пролог

– Мой парень после длительной разлуки заявил, что у него спермотоксикоз. Что это такое, и как он действует на мужчину?

Борис Бехер, врач-сексолог:

– В медицине термина «спермотоксикоз» не существует, так в народе называют длительное отсутствие секса. Первое время у мужчины могут быть неприятные ощущения в области яичек – со временем это пройдёт. Но продолжительное воздержание для сильного пола чревато серьёзными проблемами с эрекцией, так как отсутствие семяизвержения понижает уровень половых гормонов в крови, а это уже может привести к импотенции. Интимная жизнь должна проходить в чётком, стабильном ритме в зависимости от физических возможностей и сексуальности партнёров.

– Спермотоксикоз – (от греч. «сперма» – «семя»; греч. «токсикоз» – «ядовитый»). В традиционной медицине такое явление отсутствует. Спермотоксикоз – болезненное состояние у человека мужского пола, в основном психосоматическое, обусловленное действием на организм отсутствия семяизвержения.

Проявляется как желание полового акта. При спермотоксикозе голова перестает нормально выполнять свои функции, происходит переход в состояние условного отравления организма.

При спермотоксикозе мужчина теряет работоспособность, бдительность, становится раздражительным, превращается в животного самца.

Все мысли направлены на получение полового удовлетворения (наслаждения).

Проблема решается семяизвержением (эякуляцией).

Варианты семяизвержения могут быть как акты вагинального секса, так и другими формами получения оргазма – ласками, мануальной стимуляцией полового органа мужчины, в виде мастурбации (онанизм, рукоблудие), а также оральным или анальным сексом, включая пенетрацию.

У женщин спермотоксикоз отсутствует.

Многие женщины недооценивают проблему спермотоксикоза у мужчин. Будучи в паре с мужчиной, нужно следить за проявлениями спермотоксикоза и, что называется, систематически «доить» мужчин, иначе они пойдут к другой самке.

Нужно понимать, что когда сперма «бьет в голову», у мужчины переключается мышление на другие задачи, и винить его в этом нельзя, нужно находить способы и методы семяизвержения у мужчин.

Периоды спермотоксикоза у различных мужчин разные, у кого-то 1 месяц, а у кого-то два-три дня.

Соответственно женщины во время месячных (~ 1 неделя) попадают в критическую зону явления спермотоксикоза у мужчин.

– Рукоблудие. «Грехи блудные естественные: блуд и прелюбодеяние. Грехи блудные противоестественные: малакия, мужеложство, скотоложство и им подобные» (свт. Игнатий Брянчанинов, т. 1, гл. «Восемь главных страстей с их подразделениями и отраслями»). Малакия – греческое слово и означает – онанизм, или рукоблудие. «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии (онанисты), ни мужеложники… – Царства Божия не наследуют».

Глава первая

Лекция началась с неожиданного – на доске вывесили два плаката с голой женщиной и голым мужчиной, со всеми неприкрытыми местами. Нельзя сказать, что наш институт был продвинутым в вопросах воспитания половой культуры, но сегодня, по-видимому, решили сделать первый шаг. На нашем факультете интернационального и европейского права Университета Париж Пантеон-Сорбонна мы изучали всё что угодно, кроме голых тёток и дядек, но преподаватели, по-видимому, решили исправить эту несправедливость. По аудитории пробежал оживлённый ропот, под который на кафедру поднялся средних лет мужичок в очках.

– Итак, господа, сегодня мы будем говорить об онанизме.

Ему пришлось прерваться, так как в аудитории поднялся невообразимый шум: кто-то смеялся, кто-то хлопал, кто-то топал ногами – в общем, всё как всегда, когда речь заходила о чём-то интересном.

– По вашей реакции я понял, что каждый из вас испытал на себе это действо, и не только испытал, но и получил при этом порцию удовольствия в той или иной степени. Сразу скажу – это нормально. Готов спорить, что большинство из вас тщательно скрывают это, но, смею вас заверить, этим занимается практически сто процентов населения Земли. Мы с вами не исключение, поэтому перейдём сразу к анализу этого популярного занятия. Согласитесь, в мире трудно найти такое занятие, которым бы увлекались все, включая священнослужителей и инвалидов. А коль это так, скажите мне, пожалуйста, – почему это является грехом и, как следствие, приводит к тому, что шансов попасть в рай нет ни у одного представителя нашей цивилизации. Ведь малакия, с греческого – онанизм, рукоблудие – является неестественным блудным грехом, наравне с мужеложством, скотоложством и так далее. Для того чтобы разобраться в этом, предлагаю вам всем вспомнить, как всё начиналось, – тут он сделал паузу, оглядел зал и продолжил: – Я не буду вас вгонять в краску и сам отвечу. У каждого в первый раз это происходило по-разному: кто-то получил первый оргазм залезая по канату, кто-то во сне, кто-то по совету друзей, а я, например, борясь со старшей сестрой. В любом случае – это происходило неосознанно и спонтанно. В чём же здесь грех? Его здесь нет! Грех в том, что, осознав технику разрядки от воздержания, а в детстве и юношестве по-другому не бывает, мы с удовольствием повторяем всё это, получая удовольствие, то есть оргазм, неестественным путём. Вы согласны?

– Нет, конечно, – крикнул кто-то с последнего ряда. Все обернулись в его сторону.

– А почему нет? – приглашал к диалогу преподаватель.

– Я согласен, что мужеложство и скотоложство неестественный способ разрядки от воздержания, – начал Мишель, парень из Марокко, – но онанизм тем и отличается, что происходит естественно, от того же каната, во сне или поглаживания самого себя. Мы ведь не грешим, когда делаем массаж или купаемся для удовольствия. Так и наши руки не блудят греховно, а делают движения, которые приносят радость, освобождение от гнетущего.

– Вот, – прервал его учитель, – молодец! Суть в том, что человек, особенно мужского пола, не может нормально, полноценно жить и трудиться, если его мысли заняты только тем, что ищут возможность освободиться от тяжёлого состояния, называемого в народе спермотоксикозом. Не находя другого выхода, а в детстве и юности его вообще нет, юноши и мужчины делают это самостоятельно. В мире было бы в сотни раз больше насильников и сексуальных маньяков, если бы человек не мог сам себя освободить от этой болезни. И тогда я опять вас спрашиваю – в чём грех?

Зал ответил легким ропотом, но никто ничего не говорил вслух.

– Вот скажите, девушки, вам было бы приятно сидеть в нашей аудитории, если бы вместо милых и приятных парней рядом с вами сидели бы озлобленные мужики с нарушенной психикой и налитыми кровью глазами, пожирающие вас похотливыми взглядами? «Конечно, нет!» – отвечу я за вас. Так что, дружно начнём кричать: «Регулярный онанизм укрепляет организм!»?

– А что, есть и обратная сторона медали? – выкрикнул кто-то.

– Конечно, друзья мои, конечно. И вот тут мы начинаем подходить к тому аспекту, который однозначно говорит: «Онанизм – вреден!» Причём об этом в один голос говорит как медицина, так и церковь. И хотя застойные явления в простате никогда ни к чему хорошему не приводили (имеется в виду простатит, рак предстательной железы и т. д.), медики говорят однозначно: главная профилактика от застойных явлений в простате – регулярная половая жизнь с постоянной, любимой женщиной. Ведь многие даже не представляют, насколько важны чувства для чисто физиологического акта опорожнения простаты. Степень выделения секрета зависит от высоты оргазма. Когда нет психологического влечения к партнерше, возникает неполное опорожнение выводных протоков ацинусов. Застой и задержка секрета создает почву для возникновения воспалительного процесса, формирования камней и развития фиброзных, рубцовых изменений в простате. Технический секс, которым вы, молодые люди частенько подменяете понятие «любовь», приносит только частичное освобождение психики и простаты. Тот же онанизм, который также частично приносит пользу, фактически является не той монетой, которой мы должны платить за многочасовое сидение за компьютером, за доступное порно, за девиц, которые сами прыгают в постель – просто так, чтобы сравнить размеры пенисов у знакомых. Любовь или как минимум сильное увлечение и симпатия, придающая взаимоотношениям между мужчиной и женщиной особую, нервно-чувственную ауру, только это может дать истинное наслаждение и, соответственно, здоровье.

Казалось, преподаватель достиг того, чего хотел. Все молчали и переваривали в умах сказанное.

– А для чего вы повесили эти картинки? – раздался голос сзади.

– Вы, вероятно, думаете про ружьё, которое висит в первом акте?

– Ну, типа того.

– Нет, ничего такого не будет, просто хотел изначально привлечь ваше внимание. Знаете, я недавно видел на заднем стекле машины объявление: «Принимаем заказы на убийство» и ниже: «А теперь, когда вы обратили внимание – продаю гараж». Так что, как вы говорите, – типа того.

Он слегка поклонился и вышел под наши аплодисменты.

Глава вторая

Иван Николаевич каждый раз, из года в год, заходя в столовую, первым делом смотрел на Клару и не переставал удивляться двум вещам. Первое, что он не понимал, – как такая молодая девка, а ей было всего-то двадцать восемь лет, могла довести себя до такого состояния. Юра, её муж, говорил по секрету, что она весит уже сто пятнадцать килограммов. Это при росте сто шестьдесят два сантиметра! Одна на кухне, на буровой, целый день пашет как лошадь, и ведь не только не худеет, но и продолжает полнеть. Непонятно. Но самое непонятное было другое – как они занимаются сексом? Юрка об этом не рассказывал, а сам он даже представить не мог. Может, это, конечно, и лучше – чтобы всегда под боком была баба, но не такая же.

Сам он очень трудно переносил вахту только по одной причине – мучил спермотоксикоз. Можно без этого дела прожить неделю, ну две, а месяц – очень тяжело. Вахтовый метод работы – месяц тут, месяц дома – его уже давно достал, но бросать такую работу он не имел права. Нужно доучивать сына, да и дочери тоже ещё помощь нужна. Так вот и мучился, уже почти двадцать лет. С собой он всегда возил небольшую фотографию полуобнажённой Деми Мур из фильма «Стриптиз». Она ему и помогала переносить длительное отсутствие секса. Это уже вошло в привычку – как только он оставался один, он доставал карточку и грезил с помощью правой руки. После засыпал и потом спокойно шёл на работу. Работа была очень тяжёлая и ответственная – помощник бурового мастера. Нельзя, чтобы посторонние мысли отвлекали от сложного процесса, и поэтому он очень любил Деми Мур. Даже больше, чем жену. Конечно, он женился по любви, родили и воспитали детей, и сейчас, после двадцати лет брака, он испытывал к ней, своей Валюте, самые хорошие чувства, но…

Последние две вахты, после которых он прилетал домой, заставили его серьёзно задуматься. Всё было как всегда – встреча в аэропорту, дорога домой с расспросами и рассказами новостей, обед и – страстные поцелуи в постели. Но в последний раз ОН просто не встал. Пошутили, списали на долгую дорогу и спокойно заснули. На следующий день «это» всё-таки произошло, но как-то вяло, без должного фанатизма, который всегда присутствовал после долгой разлуки. И так было весь месяц, пока он был дома. Ему лишний раз уже не хотелось быть объектом странных взглядов жены, ну, а Валюха была просто в недоумении. Так и расстались.

Приехав на работу, он много думал об этом и не понимал в чём дело. Прошло две недели, и он вынужден был доставать Деми Мур. И вот тут произошло невероятное – оружие его работало и было в отличной форме. Он успокоился и стал ждать конца вахты и встречи с женой. Встреча произошла, но все повторилось – осечка. Жена устроила небольшой скандал, обвинив его в том, что у него «там» кто-то завёлся. Он её успокоил, но прежнего контакта уже не было. Это стало как мучение. Жена, погладив его, убеждалась, что ничего полезного не происходило, с раздражением отворачивалась, ну, а он стыдливо целыми днями прятал глаза. Сейчас, когда вахта опять подходила к концу, он с ужасом ожидал, что будет дома. Он достал потрепанную карточку, внимательно посмотрел на неё, вздохнул и, как обычно, окунулся в грёзы.

Глава третья

После прошедшей лекции факультет взорвался. Во всех разговорах проскальзывало то, что все они услышали от знаменитого профессора из Дании. Всеобщее веселье перекинулось на приколы и разговоры.

– Девчонки, пойдёмте с нами лечить спермотоксикоз, – прикалывались пацаны.

– А без любви полностью не опорожнишь простату! – парировали дамы.

– Так давайте с любовью, а то ведь рукоблудие неестественный грех!

– А мы теперь и естественным грехом не будем без любви заниматься!

Ну и так далее. Сергей, конечно, прикалывался и смеялся вместе со всеми, однако ему было не до смеха. Дело в том, что он был конченым онанистом и теперь понимал, что нужно срочно эту ситуацию менять. В детстве и юности его родители, спасибо им, конечно, за это, заставляли день и ночь сидеть за учебниками, заниматься с репетиторами и ходить на платные курсы французского языка. В результате у него толком и девушки постоянной не было. В то время, когда его сверстники уже познавали сладости взрослой жизни по дачам и свободным хатам, он в своём активе имел только ночь с Любкой, одноклассницей. Но ночью этой он только и добился того, что залез рукой ей в трусики и помог получить оргазм. «Туда» было нельзя, а оральный секс она категорически отвергла. После этого они перестали встречаться, так как мастурбировать она могла и сама, а встречаться без особых чувств и целоваться по подъездам – ни ей, ни ему было неинтересно.

Потом была юракадемия, которую он закончил с отличием, потому что отец пообещал ему учёбу в Сорбонне, если он отлично окончит. Всё так и случилось, но опять личная жизнь его была поставлена на второе место. Учиться, учиться и ещё раз учиться. Пара контактов у него, конечно, была. Тогда, на первом курсе, когда праздновали окончание первого семестра, он снял проститутку на ночь. Но уже через двадцать минут выгнал её, так как ему стало противно. Просто представил, сколько литров семенной жидкости приняло её лоно. По той же причине он не стал долго встречаться с Ленкой с параллельного курса, которая уже давно была девушкой всеобщего пользования. Она всегда, не стесняясь, говорила: «Если хорошо покормят и дадут выпить – я никогда не против раздвинуть ноги». Он был из провинции, и поэтому все продвинутые девицы могли максимум мило улыбнуться ему, а в мыслях у всех них был только поиск хорошей партии для семьи. В общем, не складывалось. И приходилось ему, как и в школе, работу по освобождению простаты доверять правой руке.

В Сорбонне было ещё хуже – нормальных баб вообще не было. Все эти развратные тёлки вызывали только отвращение. Как можно было их целовать, если у них во рту побывало столько всего разного и грязного? От одной этой мысли его тошнило.

Заканчивался четвёртый курс. Скоро можно будет поехать домой, поездить по рыбалкам, за грибами. В мечтах о каникулах он сам себе пытался врать. Конечно, всё это будет, так же как и встреча с родителями, сестрой и друзьями. Но в глубине души он очень надеялся и мечтал встретить ту, которая освободит его от этого тяжёлого груза, от этой дурной привычки, от этого постыдного прошлого.

Глава четвёртая

Врач сообщил, что простатит бушует вовсю. Как гром среди ясного неба. Хотя доктор «успокоил», что это ожидаемо, так как часто мужчине приходится переносить длительные регулярные воздержания.

Домой шли под ручку. Валюха даже обрадовалась тому, что сказал доктор. По её логике главное – что это не баба на стороне. А то, что это серьёзная болезнь, её ничуть не расстраивало. «Вылечим, и не такое сейчас лечат», – сразу же сказала она. Доктор очень много всего наговорил, но главное – регулярный секс, желательно с одной, любимой особой. С души отлегло. Домой пришли – и его прорвало, как тогда, в гостинице, которая была с большим трудом снята на сутки. Вино, свобода, полный интим, а не зажималки в гараже, вид шикарного молодого тела – сделали своё. Теперь всё было иначе – была свобода от гнетущих мыслей, причём как с её, так и с его стороны.

Жизнь налаживалась, Валька цвела как майская роза, а за окном бушевала весна. Были сданы анализы, выписаны таблетки и назначен приём на тринадцатое число. Это число было счастливым в их жизни: они жили в тринадцатом доме, Света, старшая дочь, родилась тринадцатого числа, да и познакомились они тринадцатого июня. Как раз сынок сообщил, что приезжает на каникулы – так что целых полмесяца они будут вместе. Может, с невестой познакомит – дочка что-то намекала, но он так ничего не понял. Ну да ладно, главное – скоро все увидимся.

remark: Я мог бы закончить свой рассказ тем, что сын приехал с невестой, и они вскоре поженились, что все проблемы в семье закончились, болезнь отступила, а отец перестал работать вахтовым методом, устроившись на хорошую должность в родном городе. И вообще – нет такой проблемы, которую невозможно решить вместе, с любовью и взаимопониманием, но… в реальной жизни всё не так просто.

Анализы после приёма у доктора тринадцатого числа Ивану Николаевичу пришлось сдавать ещё раз – что-то там было непонятно. Он сдал анализы все, какие только можно: и кровь из вены, и кровь из пальца, и мочу, и даже рентген. Врач сказал – надо, чтобы определить точно степень заболевания и, соответственно, лечение. Девочкам из лаборатории заплатил за скорость, и они пообещали к двум часам подготовить все результаты. Валюха была на работе, и он зашёл, пока было время, к старому приятелю. Тот обрадовался и сказал, что неплохо было бы «посидеть за чаркой». Договорились встретиться в три часа, после того как сходит к доктору. Прогулка по городу его успокоила, и в два часа он, абсолютно спокойный, зашёл к врачу.

Глава пятая

Влюбился он сразу. Сергей сразу понял – это она. Так бывает. Так случилось. Он ехал к родителям, на каникулы, из аэропорта, и она подсела к нему на сиденье в маршрутке. Куда исчезла стеснительность, откуда взялась смелость – он не понимал, но тут же перешёл к делу:

– Привет, меня зовут Сергей, – сообщил он, как бы по секрету, попутчице.

Она посмотрела на него сквозь очки, опустив книгу, и слегка кивнула, затем опять вернулась к чтению.

– У вас не получится меня игнорировать, я хочу с вами познакомиться.

– А с чего это вы решили, что я знакомлюсь в общественном транспорте? – удивилась она, отложив книгу.

– Всё правильно, вы не должны знакомиться в общественном транспорте, просто глупо будет мне за вами следить, куда вы едете, потом узнавать – кто вас знает, а затем подговаривать кого-то, чтобы нас познакомил. Не проще ли без посредников?

– А зачем вам знакомство со мной? Неужели я похожа на тех доступных женщин, которые с удовольствием заводят новые знакомства, вне зависимости от места и обстоятельств?

– Вы вообще ни на кого не похожи. Согласитесь, сейчас редко встретишь красивую девушку, которая с удовольствием читает «Три товарища» Эриха Марии Ремарка, а не сидит, тупо упёршись в айфон?

Она слегка улыбнулась, прикрыла книгу и в первый раз внимательно посмотрела на него.

– Итак, я Сергей, – он протянул ей руку.

– Ну, хорошо, я Катя, – и их руки прикоснулись в лёгком рукопожатии.

Непонятно почему, но по коже пробежали мурашки.

– А почему вы без чемодана?

– То есть? – удивлённо спросила она, а затем спохватилась: – Вы, вероятно, решили, что я откуда-то прилетела?

– Ну да. По моим наблюдениям, люди ездят из аэропорта, в основном, откуда-то прилетев.

– Ну, значит, я исключение, – улыбнулась снова она.

– Я же говорю, что вы ни на кого не похожи. Просто ездили в аэропорт послушать звуки взлетающих самолётов, так?

– Нет, – она начинала общаться без напряжения, – я ездила туда по работе. А вы?

– А я – нет. По учёбе.

– Сплошные загадки, – она отвернулась к окну, как бы обижаясь.

– Катя, а вы уже свободны от работы? Как-никак пятница, короткий день.

– А что? Хотите провести со мной вечер? Так это у вас не получится. Работа у меня заканчивается через час, и я уезжаю к родителям в деревню, так что – зря старались!

– А можно я с вами поеду в деревню?

– Зачем?

– Ну как, с родителями познакомимся, покажете мне деревенскую красоту.

– Ну вы даёте, молодой человек! Десять минут знакомы, а он уже с родителями собрался знакомиться. Вы знаете, Сергей, у меня взрослые родители, и они очень попросили меня не возить к ним всяких, тем более случайных знакомых. Они будут рады только в одном случае – когда я им привезу своего жениха, будущего мужа.

Глаза её победно светились, и она с гордостью открыла книгу, давая понять, что разговор закончен.

– Катя, – он взял её под руку, – так это как раз тот случай. Я хочу на вас жениться.

– Ладно, молодой человек, поприкалывались и хватит, мне на следующей выходить. – Она встала и пошла к выходу. Потом повернулась и проронила: – Всего доброго, женишок!

С огромным чемоданом он выскочил следом за ней, но она шла слишком быстро, он не успевал. Тогда, выскочив на край тротуара, он поднял руку, и через пять секунд возле него остановилось такси. Бросив чемодан в багажник, он скомандовал:

– Вон за той девушкой в белой куртке, но близко не подъезжай.

Девушка зашла в какое-то административное здание.

– Что это за фирма? – спросил он у таксиста.

– Водоканал.

Он глянул на часы.

– Полчетвёртого. Они сегодня до четырёх?

– Да, они в пятницу до четырёх.

– Слушай, шеф, будь другом, мотанись купи штук пять гвоздик, а я здесь подожду, даже чемодан не буду вынимать. А потом её подождём и поедем в деревню.

– Какую?

– А хрен его знает. Вот выйдет и скажет.

– Любовь-морковь?

– Ну, типа того. Сделаешь? Держи деньги.

– Ладно, давай, тут недалеко.

Катя вышла в пять минут пятого и сразу, на пороге, получила букет гвоздик. Коллеги одобрительно загудели, она покраснела и жестом предложила отойти.

– Ты что, серьёзно?

– Ну, я же не похож на придурка?

– Очень даже похож.

– Кать, смотри, вон стоит такси, мы сейчас садимся и едем знакомиться к твоим родителям. Потом поедем к моим. А чтобы ты поверила мне – смотри, – он достал из кармана студенческое удостоверение, в котором была его фотография. – Я учусь во Франции, в Сорбонне, приехал к родителям на каникулы, вот мой паспорт. И пожалуйста, не думай долго, а то у меня денег не хватит.

Сказать, что она была поражена – значит не сказать ничего.

– Ну, ты точно ненормальный, – только смогла она выговорить, направляясь к такси.

Глава шестая

При слове «рак» все люди выглядят одинаково. Глаза пустые, нижняя губа начинает трястись, на губах застывает красноречивое недоумение. Иван Николаевич был, кажется, готов ко всему, но всё равно это слово прозвучало зловеще.

– Это уже точно?

– А вы думаете, что это я вас просто так на повторные анализы направил?

– Да, – опустил голову в полной растерянности он, – и что теперь?

– А теперь будем лечиться, и тут, в общем-то, у нас с вами неплохие перспективы. Рак простаты лечится почти в восьмидесяти случаях из ста, так что с этим как раз проблем быть не должно.

– А с чем будут проблемы?

Врач внимательно на него посмотрел, снял очки, встал и подошёл к нему вплотную.

– А проблемы у нас вами будут с вирусом иммунодефицита, проще говоря, со СПИДом.

Глаза их встретились, и каждый из них пытался в них прочитать своё. Доктор думал: «Начнётся истерика с матами и угрозами или нет?», а Иван Николаевич пытался найти в глазах собеседника намёк на розыгрыш.

– Вы не шутите?

– Нет!

– Это полный…

– Да, это, голубчик, как два туза в прикупе на мизере в преферансе.

– И что теперь делать?

– Лечить, что делать! Заразились вы недавно – не больше полугода, так что и здесь шансы есть. Вы в первую очередь придумайте, что жене будете говорить о своих похождениях, а завтра ко мне, начнём бороться.

– Жене? Так вы думаете, что это я?

– Я не думаю, я предполагаю, а вы уж там сами, без меня, разберитесь, и завтра вдвоём ко мне. До свидания, и не опаздывайте, в десять жду.

Иван Николаевич вышел из кабинета и тут же присел. В голове творилось что-то невероятное, и он никак не мог прийти в себя. Минут через десять в голову пришла мысль, от которой ему стало плохо. Он точно знал, что у него последние три года ни с кем ничего «на стороне» не было. И так получалось, если доктор сказал – полгода, то это всё от Вальки? Значит, он там терпит все эти тяготы и лишения, а она тут… Он встал и резко направился к выходу. Возле ступенек его ждал Генка, тот самый, с которым они договорились посидеть за рюмкой.

– Ну что, как там, не смертельно? – улыбаясь, спросил он.

– Как раз смертельно. Очень даже смертельно. Гена, мне сейчас не до тебя, так что… хотя… – тут он замолчал, глянул внимательно на него и схватил за грудки: – А теперь рассказывай, что знаешь про Вальку.

– Слушай, Ваня, ты это, полегшее, я как раз тебе всё и хотел рассказать. Пойдём, посидим, я всё что знаю – расскажу, а что не знаю, то врать не буду.

Иван Николаевич отпустил его.

– Извини, пойдем, тут такое дело, надо срочно выпить.

Глава седьмая

В голове вообще не было никаких мыслей. Если раньше он себе представлял знакомство с родителями невесты как волнующее событие, то сейчас он был абсолютно спокоен и всю дорогу только и поглядывал на свою будущую невесту. То, что это она – у него не было ни малейшего сомнения. «Это судьба», – убеждал он сам себя и не давал никаким другим мыслям даже малейшего шанса на существование.

Через полчаса подъехали к небольшому, но ухоженному дому со спутниковыми антеннами на фасаде. Катя вышла, а он задержался расплатиться с водителем. Когда тот назвал сумму, Сергей понял, что не хватит. Вывернув карманы, насчитал только половину.

– Ладно, давай сколько есть, сам таким безбашенным был, – согласился таксист.

– Спасибо, шеф, – не знал как отблагодарить его Сергей. – Дай визитку, буду проездом – наберу.

Тяжёлый чемодан был сейчас совсем не к месту, но что поделать. Вошли в дом. В комнате их встретила приятная высокая женщина лет пятидесяти и грозного вида мужчина той же возрастной категории. Разговор как-то не складывался, было видно, что Катя и её мама нервничают, а отец вообще практически не участвовал в разговоре, только хмыкал иногда. Кое-как дотянули до ужина, и тут выяснилось, что Катин отец без «ста граммов» за стол вечером не садится. Причём пьёт он только напитки своего приготовления. И хотя последние полгода Сергей всего несколько раз пил пиво и вино, пришлось принимать участие.

– Так как к тебе относиться, студент загранишный? – с иронией поднял первую рюмку отец.

– А вот посидим, выпьем, поговорим, там сами и решите. Что толку, если я сейчас буду тут вам свои чувства и планы рассказывать. Утро вечера мудреней, – закончил ни к селу ни к городу он и, резко опрокинув рюмку, стал закусывать.

– Ну-ну, – отец тоже выпил.

Катя молчала практически весь вечер. Было видно, что ей самой было интересно, чем это всё закончится.

Закончилось, по-видимому, всё плохо. Проснулся он на сеновале, одетый. Кругом бегали куры, и гавкала противным лаем собака. Конец вечера он не помнил и потому уже был готов к тому, что его чемодан стоит возле выхода. Голова не болела, но тяжесть от спиртного чувствовалась. Надо было набраться смелости, вставать и идти извиняться, если что-то натворил.

Он постучал в дверь, вышла Мария Никитична, мать Кати.

– Доброе утро, зятёк, заходи, что встал на пороге?

– Доброе утро!

Стол был накрыт жареными сырниками со сметаной и вареньем.

– Сейчас позову всех. Катя, Саша, за стол, женишок проснулся.

Вышла Катя в красивом халате и сразу улыбнулась:

– Привет, голова в порядке?

– Ты знаешь, голова не болит, но какая-то тяжёлая с непривычки.

– Мой напиток лучше любой этой гадости магазинной, – из комнаты вышел Александр Михайлович. – Как, зятёк, не замёрз?

– Да нет, нормально.

– Ну, коль так, давай завтракать.

За завтраком выяснилось, что вчера при всех признавался в любви Кате и назначил свадьбу через две недели.

– Не передумал за ночь? – все обернулись к нему.

– Нет, конечно. Вы же знаете, что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. Завтра едем знакомиться к моим родителям, а потом к вам – свататься.

– Ну ладно, ешь давай, сметаны побольше – быстрее отпустит.

Когда позавтракали, Катя предложила прогуляться – показать ему прелести деревенской жизни. Всё действительно было красиво – и ухоженный пруд в центре села, и старая мельница, и дорога мощёная, но интересовало его совсем не это.

– Кать, ты мне напомни, ты вчера согласилась выйти за меня замуж? А то я как-то смутно…

– Конечно, согласилась, улыбнулась она. – Ведь ты сказал, что если я откажу, ты повесишься на первом суку.

– Да?

– Да, но согласилась я не поэтому.

– А почему?

– А потому что ты сказал, что в одну постель мы ляжем только после свадьбы – как у нормальных людей.

– Вот тут я, конечно, дал маху. Ну ничего, потерплю, дольше терпел. А как насчёт поцелуя?

– Ты действительно ненормальный, но, наверно, я тебя такого и ждала так долго.

Губы их прикоснулись, и только тут он вспомнил, что забыл почистить зубы.

– Несёт перегаром?

– А сам-то как думаешь?

– Нехорошо отвечать вопросом на вопрос, но на дурацкий можно. Ну что, Кать, звоню своим, едем знакомиться?

– А что это ты так торопишься?

– А то, что вчера пообещал до свадьбы ни-ни, вот и тороплюсь.

– Ну, понятно, спермотоксикоз.

– А ты откуда знаешь?

– Так ведь ты вчера нам с моим отцом целую лекцию об этом прочитал.

– Ты серьёзно?

– Ну да!

– Да, тогда ты просто обязана через час быть готова к поездке.

– Электричка через два часа, так что пойдём пообедаем и вперёд, на борьбу со страшной болезнью века!

Глава восьмая

Первая бутылка закончилась очень быстро, даже не успели принести горячее. Пили и ели быстро, чтобы потом не отвлекаться по мелочам. Оба знали – разговор будет долгий и непростой. Иван Николаевич просто ел и пил от нервов. В голове всё смешалось, и он думал, что для наведения порядка в мыслях просто необходимо принять определённую дозу. Ну, а Гена просто хотел снять камень с души и попутно решить кое-какие вопросы личного характера. Когда горячее вместе со второй бутылкой принесли, Гена налил и, поднимая рюмку, произнёс:

– Хватит жрать, пора мне тебе кое-что поведать, пока трезвые.

Выпили молча, закусили.

– Ну давай, выкладывай, как ты, сволочь, от меня всё скрывал, – он отложил вилку и нож, уселся поудобней.

– Ты знаешь, Вань, а я себя сволочью и не чувствую. Для начала пойми, что когда дочка твоя переехала в ту квартиру, что ты ей купил, Валька твоя…

– Не моя она мне теперь, – прервал его Иван Николаевич.

– Ладно. Так вот, сестра моя, Таня, ну, одноклассница твоя, рассказала мне, что Валька стала поздно возвращаться с работы. Живёт она в доме напротив и всё видит – кто, когда и с кем. Но поначалу думали, что работает человек допоздна, мало ли – муж в отъезде, сын учится, дочь устраивает свою личную жизнь, что ещё человеку делать? Так вот, когда ты месяц назад уехал, сидели мы с Танюхой на кухне, обмывали премию. Видим, за домом такси в кустах остановилось. Из него выходит Валька и шмыг домой, стараясь не привлекать к себе внимания. А через пять минут из такси выходит водитель и следом за ней. Мы сидим – мало ли, может, забыла баба что-то, вот человек и понёс. Короче, вышел он через два часа, и мы с Танькой поняли, что к чему. Потом Танька рассказывала, что он чуть ли не каждый день так к ней в гости захаживает.

– Кто он? – сжав зубы, выдавил из себя Иван Николаевич.

– Нерусский он, таксует на синей «девятке». Танька говорит, что живёт на квартире с какой-то чумой, в общем, какой-то непонятный крендель, не местный.

– Так это он и заразил её, а она меня, – он взялся наливать.

– Чем заразил-то?

– СПИДом, Геночка, СПИДом!

– Да ты что? Правда?

– А ты думаешь, я просто так к доктору зачастил? – они выпили, и он продолжил: – Случилось, Генка, интересное кино. Я, значит, пашу там на буровой. Без бабы, без водки, без всяких излишеств. За эти годы от воздержания без бабы заработал себе сначала простатит, а потом и рак предстательной железы. Три месяца назад у меня перестаёт нормально вставать на жену, так как спермотоксикоз во время вахты я лечил своей правой рукой. Два месяца назад уезжаю с этой непонятной ситуацией на работу, а жена решает, что ей не надо воздержания и заводит себе какого-то вонючего таксиста, причём так заводит, что заражается от него СПИДом, а потом, когда приезжаю я, то она успешно заражает этой гадостью и меня. В итоге – у меня рак простаты и СПИД, жена потаскуха, всё летит к чёрту. Хорошая комедия получилась, а?

– Вань, ты так говоришь, как будто это я виноват. Я не мог тебе раньше ничего рассказать, пока сам не увидел. Да и вообще – никто у них возле постели свечку не держал. Может, они там в лото играют.

– А СПИД я подхватил от своей правой руки, так, что ли?

Допивали молча.

– Что делать, Гена? Сын приезжает, невесту вроде везёт, а тут такое.

– Да, тут покумекать надо. Сына надо спокойно встретить, а с Валькой – скажи, что доктор на время анализов запретил этим заниматься, будет отмазка, чтобы пока в доме покой был. Завтра, пока Валька на работе, заходи часика в три к Таньке, сестре моей. Она напротив, в тридцать восьмом доме, в восемнадцатой квартире живёт. Во-первых, баба тебе поподробнее всё расскажет, да и подсказать, наверно, что-то сможет. Бабы – они такой народ, как там у классика: «Женщина порой такую гадость придумает, что мужчине и в голову не придёт».

– Не знаю, но пока давай так предварительно и договоримся, а к врачу завтра я сам схожу. Только ты помалкивай.

Глава девятая

В десять часов Иван Николаевич вошёл в кабинет к доктору.

– Здравствуйте!

– Присаживайтесь, я сейчас, – не поднимая головы, врач поздоровался, продолжая что-то писать. Когда закончил, отложил ручку и недоумённо спросил – А где жена?

– Она сегодня не сможет, она зайдёт в другой день.

– До рукоприкладства не дошло? Я так понимаю, источник заразы – она?

– Нет, доктор, что вы, какое рукоприкладство, просто обстоятельства.

– Ну ладно, это меня меньше всего интересует. Вот, возьмите, я тут с коллегами посоветовался, и мы решили лечить две болезни одновременно. Почки и печень у вас в порядке, сердце тоже, так что будем усиленно лечить. Всё, что нужно, я здесь написал, график приёма, процедуры, всё расписано по дням, на две недели. После этого делаем ещё раз анализы и смотрим, а там и решим, как действовать дальше.

– Хорошо, всё понятно. Единственное, что я вас попрошу, – дать мне какую-то бумагу, чтобы я отослал на работу. Я не хочу, чтобы там все всё узнали, так что больничный или как-нибудь ещё, мне нужно эту вахту пропустить. За эти полтора месяца и станет всё ясно. Так ведь?

– Хорошо, завтра зайдёте, я что-то придумаю. И с завтрашнего дня начинайте действовать по той схеме, что у вас в руках.

– Спасибо, доктор, до свидания!

Он вышел, на душе стало спокойней. Вчера вечером было трудно держать себя в руках и не показывать вида, что что-то произошло. Но обошлось – объяснил, что встретил друга, тот уговорил его посидеть. А утром прикинулся, что похмелье, и не встал завтракать. Так она и ушла. Теперь нужно подумать, как же этих скотов поймать на горячем. Может, Танька что-то подскажет. Сейчас одиннадцать, до трёх ещё далеко, хотя, может, она дома, можно и сейчас зайти. В это время зазвонил телефон. Звонил сынок, сообщил, что приедет сегодня к семи с невестой. Зашибись! Тем более надо идти к Таньке, а потом готовиться к встрече – сынок ведь не виноват, что мама…

Дошёл быстро, Танька была дома.

– Привет, красавица, – искренне обрадовался он встрече.

– Привет, – улыбнулась она, – заходи. Генка сказал, что ты в три придёшь.

– А что, я помешал?

– Да нет, проходи, кофе будешь? Или что покрепче?

– Даже не знаю, вечером сын с невестой приезжает, хотя давай, за встречу можно.

Пока Таня вытаскивала закуски и накрывала стол, он осмотрелся. Кругом был порядок, всё обставлено не дорого, но со вкусом. Удивительно, но с годами Татьяна не сильно изменилась, и была ещё очень даже ничего.

– Как живёшь, Танюха?

– Да ничего живу, сам видишь. Дочка, как и твоя старшая, окончила институт, вышла замуж, живет в столице, работает. А я так и не вышла замуж, всё тебя жду.

– Давай, Тань, за встречу, рад тебя видеть.

Выпили, закусили.

– Ну, а у меня сама знаешь – полный песец.

– Да, знаю.

– Ты, наверно, не всё знаешь. Помимо того, что я теперь рогатый муж, так она, сволочь, меня СПИДом наградила. За то, что я там как проклятый. А она тут… – он еле сдержался, чтобы не заплакать от обиды. – Так и это ещё не всё. Я там из-за этих систематических воздержаний заработал сначала простатит, а теперь – рак простаты. Как говорит врач – два туза на мизере.

– Впору вешаться.

– Ты всегда умела успокоить, – и тут они рассмеялись.

– Ладно тебе, не конец света, может, обойдётся?

– Что обойдётся? СПИД, рак или рога отпадут?

– Ты, главное, успокойся. Я тут думала, что тебе нужно лечиться срочно и параллельно застукать их в постели – тогда не отвертятся. А так ты только себя опозоришь, если начнёшь разборки прямо сейчас.

– А как я их застукаю?

– Я уже думала и вот что придумала. Ты сделай вид, что уезжаешь на работу, как ни в чём не бывало, а сам будешь жить тайком у меня. И когда увидим, что голубки собрались спариваться, зайдёшь домой, и всё встанет на свои места.

– Как это – у тебя поживу?

– А молча! Скрытно зайдёшь ночью и тихонько будешь жить. Не волнуйся – долго ждать не придётся. Тем более что если её не будешь трогать до отъезда, она быстро этого приведёт.

– Так, получается, что я завтра беру бумагу у доктора, посылаю её в контору, отпрашиваюсь, а сам собираюсь и уезжаю через две недели. Из аэропорта беру такси, приезжаю к тебе, живу, принимаю лекарства и жду, а там как бог даст. Так?

– Так!

– А я тебя не сильно стеснять буду, всё-таки неудобства, тем более что я болен такой заразой.

– Да ладно. Эта зараза передаётся только половым путём, и то только если без презерватива. А насчёт стеснения – я, Вань, давно тебя люблю, сам знаешь. Помнишь, на выпускном я тебе призналась?

– Помню!

– Так что поживу с любимым мужчиной хотя бы так.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно, Ванечка, серьёзно. И, если хочешь знать, как только у тебя всё разрулится, я с удовольствием за тебя выйду замуж. Возьмёшь?

– Ну ты, Танька, даёшь! Столько лет прошло – конечно, возьму, только когда от заразы этой избавлюсь.

– Ты о Вальке или о СПИДе?

– Об обоих.

Ещё раз выпили, она поцеловала его в щеку. Потом набрала Гену по телефону, сказала, что ему приходить уже не надо, обо всём уже они договорились.

Когда он уходил, обнялись, как тогда, на выпускном вечере, и он быстро ушёл, так как не хотел, чтобы она видела, что слёзы всё-таки потекли из глаз.

Глава десятая

Вечером за столом все были «при параде». Мама сияла своим лиловым платьем, отца нарядили в костюм с галстуком, а сестрёнка была в блузке с таким глубоким вырезом, что мама её погнала переодеваться. Долго рассаживались, наливали, накладывали в тарелки, потом отец начал тост:

– С приездом, сынок, наконец-то ты приехал не один, вздрогнем! – и, не дожидаясь никого, махом перевернул рюмку.

Как обычно в таких случаях, обстановка была натянутой. Было видно, что отец не в форме, мать в недоумении от того, что отец не в форме, а сестричка с огромным интересом изучала Катю, с ног до головы.

– Мама, папа, можно я скажу? – Сергей встал. – Дорогие родители! Хотя мы с Катей познакомились совсем недавно, мы сразу же полюбили друг друга и хотим жениться, ну, то есть попросить вашего благословения на брак. С Катиными родителями мы это уже обсудили, так что теперь слово за вами.

Катя тоже встала рядом с ним, так они и стояли, ждали ответа.

– Ваня, что молчишь? Давай, говори!

Иван Николаевич встал и, вспомнив сегодняшний разговор с Таней, сестрой Гены, вполне спокойно и доброжелательно сказал:

– Мы не против, даже очень «за». Тебе жить с Катей, раз вы так решили, значит, так тому и быть!

Всё встало на свои места. Начали обсуждать – когда и где.

– Пап, мам, я тут когда учился, ещё и подрабатывал, так что на скромную свадьбу у меня есть.

– И сколько стоит, по-твоему, сейчас скромная свадьба? – съязвила сестрёнка.

– Думаю, тысячи три!

– Ха, посмотрите на этого чудака! Да за три тысячи ты разве что только спиртное купишь!

– Нет, не только. Я имею в виду три тысячи евро, дорогая, – по-братски ответил Сергей.

– Ну, тогда конечно.

В общем, предварительно решили праздновать у них в городе, гостей много не звать, а завтра все вместе собрались ехать на машине к родителям Кати – сватать невесту.

Положили их в одной комнате, даже не спрашивая. Сергей даже не знал, что делать. С одной стороны – дал обещание, а с другой – если лягут вместе в постель, боялся, что не удержится. Так, собственно, и случилось. Впервые он ощутил себя мужчиной. Впервые всё произошло с любовью. Впервые с ним искренно и нежно обнималась такая же влюблённая девушка. Впервые он почувствовал, как она по-настоящему получает оргазм. Не было фальши, имитации чувств, не было механического спаривания, а была просто любовь. Не та, которой «занимаются», а та, которая охватывает всё – и тело, и душу, и разум. То, чего он так долго ждал, произошло. Ему совсем не хотелось спать, и он просто смотрел на этот носик, большие ресницы и чуть приоткрытые губки. Она спала, а он просто лежал и благодарил судьбу за то, что с ним произошло.

Разбудили рано, не дав им как следует пообниматься утром. Завтракали, как всегда у них это было, яичницей с колбасой. Отец с детства к этому привык, и они всей семьёй тоже подсели на яичницу. Причём отец всегда её делал сам. Детская колбаска, подрумянившись, переворачивалась и заливалась сверху яйцами, а затем перемешивалась. Подавалось потом это с горчицей, чёрным хлебом, с сыром и кофе. Сергей так давно мечтал о таком завтраке, что когда начал есть, зажмурился от удовольствия.

– Пап, ну расскажи секрет. Я тысячу раз смотрел, как ты это делаешь, тысячу раз пробовал сделать сам, но не получается такая вкусная.

Иван Николаевич расцвёл. И хотя ему сейчас было не до комплиментов, он всё равно улыбнулся.

– Главное, чтобы ты не попал на всю жизнь, как я, на приготовление завтраков в своей новой семье.

– Уже попал, – Катя до того заразительно засмеялась, что её подхватили все.

Доехали быстро, за полтора часа. В дороге много разговаривали о том о сём. Катя позвонила родителям ещё вчера, так что их ждали.

Родители были настолько искренне рады так стремительно приближающейся свадьбе, что без церемоний сразу кинулись обниматься и целоваться. Да и согласовали всё быстро. За обедом, как полагается, выпили, причём Катин папа не преминул рассказать, как зятёк первую ночь очутился на сеновале. Много шутили, как старые добрые знакомые, но ближе к вечеру засобирались домой. Молодых оставили у Кати, чтобы завтра ехать на работу и отпрашиваться в отгулы. А сестра повезла родителей домой.

Родители Кати, несмотря на всю строгость отца, уложили их в одной комнате, принимая уже их свадьбу как свершившийся факт.

Глава одиннадцатая

Катю отпустили в отпуск на целый месяц, и они дружно кинулись в гору забот, без которых не обойтись при подготовке в свадьбе. Кто пережил это – знает. Неделя пролетела как один день.

На роспись приехали к двенадцати. Вошли в зал, и заведующая загсом почти сразу приступила к процедуре. Когда торжественная речь была закончена и все уже были готовы к тому, что сейчас их пригласят для росписи, сзади кто-то громко сказал:

– Стойте! – вышел молодой человек и, встав перед всеми, объявил: – Как жаль, что у нас не спрашивают, как во Франции, нет ли здесь того, кто обладает информацией или знает причины, по которым нельзя заключать этот брак. Я считаю, что пора так делать, и вы, уважаемые присутствующие, сейчас поймёте почему.

– Кто вы такой и по какому праву вмешиваетесь в установленную законом процедуру бракосочетания? – энергично вмешалась заведующая.

– Буквально минуту, и вы поймёте, – он достал планшет из сумки и повернул к присутствующим. – Дело в том, что присутствующая здесь невеста является популярной порнозвездой, смотрите!

С этими словами он включил экран, и все с ужасом увидели ужасные кадры, на которых Катя в окружении трёх смуглых мужиков вытворяла то, за что небезызвестная Саша Грэй получила «Оскара».

Все оцепенели.

– Да это же монтаж, ты кто такой? – Сергей кинулся с кулаками на парня с планшетом.

– А ты у невесты своей спроси – монтаж это или нет!

Все, в том числе Сергей, повернулись к Кате. Она стояла спокойная и, ни капли не смутившись, просто и искренне сказала:

– Он прав, это не монтаж.

Заведующая со своей помощницей, а также кто-то из толпы приглашённых упали в обморок.

– Ты что такое говоришь, Катя? Ты хочешь сказать, что видео подлинное? – Сергея трясло, как больного.

– Это стопроцентно подлинное видео, – с невозмутимым лицом ещё раз повторила она. – Мама, папа, я могу теперь сказать правду?

Вышел отец, опустил голову и кивком головы показал, что он разрешает.

– Дело в том, друзья мои, что… – тут она сделала паузу, слегка, иронично-горько, улыбнулась, обвела всех взглядом и продолжила: – Это позор нашей семьи, и мы в него стараемся никого не посвящать. Но в данном случае мы сделаем исключение. На этом профессиональном видео работает в кадре моя родная сестра, Тоня. Мы с ней близнецы. Она уехала от нас в Санкт-Петербург четыре года назад и стала профессиональной актрисой этого жанра. Мы с тех пор с ней не общаемся, отец её проклял. Я рада, что все об этом узнали до свадьбы, чтобы потом не было всяких пересудов. Мы, конечно, должны были посвятить в этот секрет Серёжу, но сами знаете, у нас всё настолько быстро произошло, что просто не было удобного случая. А ты что, Серёжа, действительно подумал, что это могла быть я? И вы все тоже?

– Да ты что, Катенька, просто сердце чуть не встало от такого, поставь себя на моё место.

Они обнялись, всех упавших откачали и по-быстрому закончили всю церемонию. Только выходя из зала, когда он взял Катю на руки, он вспомнил о парне, который чуть не сорвал их свадьбу.

– Кто же всё-таки этот парень и где он?

– Это мой двоюродный брат. Я специально так сделала, чтобы никогда ни у кого потом не могло возникнуть вопросов.

– Ты это сделала специально? А если бы кого-то в зале инфарктик посетил?

– Не волнуйся, с моей стороны все всё знали, а у твоих, кроме запаха хорошего скандала, никаких ощущений быть не могло.

Решили ехать в кафе на объездной дороге, так как после произошедшего всем захотелось чего-нибудь принять, тем более что до назначенного срока в ресторане оставалось ещё чуть более часа.

Глава двенадцатая

Праздничные дни пролетели быстро. Молодые решили ехать во Францию, в Париж. Пока переоформили паспорта, пока открыли визу Кате, пока оформили все документы, пролетело две недели. Провожали их родители в аэропорту. Так решили, что Катя тоже будет поступать в Сорбонну, на тот же факультет, где учился Сергей. Если получится, им как мужу и жене дадут отдельную комнату в общежитии, и они смогут спокойно жить без лишних расходов на квартиру. Сергей сказал, что за год найдёт работу и попробует подготовить Катю к сдаче экзаменов. Поэтому проводы были невесёлыми – уезжали надолго.

– Да не волнуйтесь вы, – успокаивал их всех Сергей, – через полгода увидимся. На рождественские каникулы приедем домой.

– Вы, уж если надумаете рожать, то приезжайте сюда, вместе легче будет, – мама Кати не скрывала слёз.

– Хорошо, мама, не плачь, всё будет хорошо.

И они улетели. Домой Иван Николаевич и Валя ехали молча. Завтра он улетал на работу, и она пыталась его отговорить:

– Бросил бы уже эту работу, как-то бы прожили.

– Да, как-то бы, наверно, прожили. Поеду в последний раз, а там посмотрим.

Утром попрощались дома, и она проводила его, как обычно, до автобуса.

– Из аэропорта перед отлётом позвоню. Потом туда не звони – роуминг, дорого, я через недельку сам позвоню. Пока!

Они обнялись, как обычно, и Иван Николаевич уехал. Доехав до аэропорта, он подошёл к стойке регистрации и спросил у девушки, нет ли каких-то изменений по вылету самолёта. Затем пошёл в туалет и, убедившись, что никого поблизости нет, выскочил на улицу через запасной выход. Там его уже ждал на своём «УАЗике» Генка. Он прыгнул в кабину:

– Погнали, вроде никого не было.

– Да, я тоже следил – ни его, ни её не было.

– Значит, парочка уверена, что всё это правда. Тем легче нам будет их застукать тёпленькими. Гони, Генка, как бы нам не опоздать на праздник ненасытной любви.

– А чего ненасытной?

– А того, что я после того как узнал, ни разу к этой твари не прикоснулся. Так что тётенька очень соскучилась по мужской ласке и не будет откладывать встречу в долгий ящик.

– Ты просил меня напомнить, чтобы ты позвонил ей.

– Ах, да! – он вынул телефон и стал набирать. – Валя? Ну всё, регистрация заканчивается, времени мало, пока! До встречи!

Дорога показалась очень долгой. Когда подъехали к подъезду Татьяны, был глубокий вечер. Прошмыгнули в подъезд, зашли в квартиру.

– Ну что, Танюха, ещё не было гостя?

– Нет, не было. Я, как ты, Ваня, просил – следила не отрывая глаз.

– Это хорошо. Будем ждать.

– Я так думаю, что сегодня его не будет. Побоятся, что рейс отменят или чего-то ещё. Хотя всё может быть. Сестрёнка, может быть, соберёшь что-то на стол, а то есть хочется?

– И выпить, – добавил Иван Николаевич.

– Всё готово, сейчас разогрею, я готова ко всему.

Сидели долго, до часу ночи. Хорошо сидели, по очереди наблюдая за подъездом напротив. Генка решил идти домой, а Татьяна погасила свет, чтобы лучше видно было.

– Как думаешь, придёт сегодня?

– Уже нет. Он всегда к часу уже уезжал, дома ведь тоже баба не дура у него сидит. А ему от неё пока деваться некуда, квартира на неё снята, так что нет, сегодня уже кино не будет. Пошли спать.

Легли в одной комнате на разных кроватях.

– Как там лечение, Вань?

– Да так себе. Доктор говорит, что за две недели не могло произойти кардинальных изменений. Но анализы хуже не стали, и это обнадёживает.

– Да, хорошо бы.

– Как молодые?

– Да ты уже слышала, как свадьба чуть не сорвалась?

– Да, тут такое рассказывают.

– Что именно?

– Да что невеста сама это всё подстроила, чтобы потом не объясняться каждому встречному.

– Так и было. Отчаянная девка. Ты знаешь ведь, сейчас половина мужиков в Интернете сидит, да и порнушкой не брезгуют, рано или поздно кто-то бы и нарвался на то видео, и тогда уже никому ничего не докажешь. Облили бы грязью с ног до головы.

А так – всем языки прищемила. Да и в Европу решили поехать правильно. Пока молодые – пусть мир посмотрят, может, и приживутся там.

– Ну, а ты как для себя решил, Ваня?

– Да никак! Пока надо стерву эту проучить, развестись, а там жизнь подскажет.

– Правильно, Ванечка! Знай, что теперь я всегда с тобой буду. Спокойной ночи!

Глава тринадцатая

Пришёл он к ней на третий день. Татьяна заметила его сразу.

– Вон он. Видишь, как крадётся. Осматривается. За пазухой бутылку прячет. Шмыг – и всё, уже в объятьях нашей общей знакомой. Вань, не торопись. Сядь, пусть минут десять пройдёт.

Иван Николаевич еле высидел пять минут.

– Всё, пошёл, а то с ума сейчас сойду.

Выйдя из подъезда в Генкиной синей куртке с капюшоном, в тёмных очках, он быстро юркнул в свой подъезд. Перед дверью своей квартиры остановился, выдохнул, достал ключи и очень осторожно провернул защёлку замка. Дверь, которую он перед отъездом тщательно смазал, так же как и замок, бесшумно открылась. Было тихо. Очень медленно, на цыпочках, он дошёл до спальни и увидел то, что и предполагал. Верхом на таксисте скакала его голая Валька. Бесстыдно, с вздохами, закрыв глаза. Увядающая грудь, которую он так любил целовать, качалась, как уши спаниеля.

Мужик заметил его первый и скинул её с себя в сторону, прикрываясь простынёй. Поднявшись с пола, она громко застонала от досады и ужаса.

Все замерли.

Первым прервал затянувшуюся паузу таксист.

– Слушай, – начал он с характерным акцентом, – я не знаю ваших дел, но она меня сама попросила, говорит, что ты – импотент.

– Так, уже интересно, продолжай, – Иван Николаевич присел.

– Я тут ни при чём, сам разбирайся со своей бабой, а я пошёл, – с этими словами он стал спешно одеваться.

– Ни при чём, говоришь, а как же быть с тем, что ты её, а затем она меня заразила СПИДом?

– Каким ещё СПИДом?

– Болезнь такая есть заразная, которая совсем не лечится. Так вот, дядя, ты сначала её заразил, потом она меня, и в скором времени у нас в городе будет трое внеплановых похорон. Так что быть ни при чём у тебя не получится. Ты, тварь, приговорил нас с ней не просто к разводу, это можно пережить, а ты приговорил нас к неминуемой скорой смерти.

Валька заплакала и стала одеваться.

– Так вот, ребятки сексуальные, за то, что вы сделали, решил я вас наказать. Я бы мог вас здесь обоих пристрелить к чертям собачьим, и мне бы дали годика три, но я решил, что сидеть в тюрьме из-за каких-то тварей мне не понравится. Поэтому тебя, сволочь, – тут он достал из-за пазухи пистолет и направил на таксиста, – я решил кастрировать. Не только за то, что ты со мной и с нею сделал, а ещё для того, чтобы ты, скотина нерусская, больше никого не смог заразить.

Иван Николаевич взвёл курок и выстрелил. Таксист упал, Валька заорала.

– Не ори, дура, это газовый пистолет. Открой форточку. А теперь одевайся.

Он вышел на кухню, взял самый острый нож, который наточил перед отъездом, и спокойно вернулся в спальню. Из кармана достал тонкую капроновую нить и кинул ей.

– Бери, перетягивай ему член у основания.

Она взяла жгут, посмотрела на него и поняла – спорить не надо. Присела и стала вязать. Иван Николаевич достал из кармана телефон и стал снимать происходящее на видео. Когда она всё сделала, он остановил съёмку.

– Теперь, когда я включу камеру, ты возьмёшь и со словами: «За то, что ты меня изнасиловал», отрежешь со злостью ему это дело. После чего мы позвоним в «скорую», а я уйду. Поняла? Я не хочу, чтобы дети знали, какая у них мать. Давай!

Она всё поняла. По его сигналу она сделала, как он говорил. Крови было немного. Таксист от боли очнулся. Валя вызвала «скорую», и Иван Николаевич выключил камеру.

– Заявление в милицию она на тебя писать не будет – ты своё уже получил. После того как выйдешь из больницы, немедленно уезжай. Если увижу в городе – пристрелю по-настоящему.

Он быстро собрался и вышел. Через несколько минут они с Татьяной наблюдали из окна, как врачи выносили на носилках человека.

– Ты что с ним сделал?

– Ничего. Человек просто присутствовал на процедуре нашего развода. Вот, посмотри! – и включил ей видео.

– Тебя не посадят?

– Не знаю, наверно, нет.

– А с Валькой что будет?

– Завтра у доктора договорились встретиться.

Глава четырнадцатая

К доктору Валентина не пришла. Он зашёл сам. Врач констатировал улучшение анализов по раку и отсутствие результатов по СПИДу. Прописал ещё лекарств и попросил прийти через месяц. Выйдя из кабинета, услышал, как звонит телефон. Ему звонили сообщить, что она вскрыла себе вены.

– Она жива?

– Да, и просит вас к ней прийти, в тринадцатую палату.

В палату к ней заходил с жалостью. Всё, что осталось от прежней его жены, – это глаза. Сегодня она их не прятала, а жадно всматривалась в него. Он молчал, даже не поздоровался. Она поняла, что ненависть и отвращение, которое он питает к ней, уже ничем не исправить.

– Спасибо тебе, Ваня, за всё. И за вчерашнее спасибо. Знаю, не простишь, поэтому не буду умолять, скажу лишь, что жаль, мне не удалось уйти тихонько. Второй раз я не смогу. Дай Бог тебе выздороветь, это будет несправедливо, если ты из-за меня умрёшь. Возьми – это завещание на всё на тебя. А это заявление на развод, занеси в ЗАГС.

– Всё?

Она кивнула и отвернулась, так как слёзы брызнули у неё из глаз. Он вышел. То, что произошло, куда-то уплыло. Без всякого сожаления он зашёл в ЗАГС, затем в горисполком, к мэру, и попросил его куда-нибудь пристроить на работу. Они были с ним знакомы давно, ещё до того, как он стал сволочью и вором. Тот пообещал что-то придумать.

Татьяна его ждала.

– Всё, Танюха, заявления в ЗАГСе, скоро разведусь и будем играть с тобой свадьбу! Согласна?

Она кинулась ему на шею и расцеловала.

Вскоре они расписались в тихой деревушке, подальше от людских глаз. Иван Николаевич получил должность инженера по технике безопасности на местном заводе. А Татьяна, так же, как прежде, продолжала шить на дому своим клиенткам. Зарабатывала, между прочим, больше, чем он.

Прошло полгода, и они стали ждать в гости сына. Созванивались редко, поэтому новостей было мало. Он так и не смог сообщить о матери, что она ушла в монастырь, который находился за тысячу километров от их дома. Дело замяли, никто не пострадал. Квартира, в которой они раньше жили, пустовала. Он не хотел там жить, но заходил, проверял, всё ли нормально. Продавать не хотел, надеялся, что сын вернётся и будет жить рядом. Дочка иногда приезжала, но, как ему казалось, во всём винила его, хотя всей правды ей никто не рассказывал. Таксиста посадили за убийство молодой девушки. Было понятно, что он вычислил, кто его заразил, и поквитался.

Болезнь не уходила. Рак отступал, а вот со СПИДом всё было сложнее. Хотя до СПИДа ещё было далеко, так как его диагноз был «ВИЧ-инфицированный», но он понимал – это неизбежно, и тогда, если произойдёт поражение иммунитета, он будет беззащитен против любой инфекции, как и те десятки миллионов человек, которых этот вирус уже убил. И хотя они с Танюхой жили полной жизнью, предохраняясь от заразы, мысль о том, что его жизнь скоро закончится, не давала покоя. По глазам врача он понимал: это не лечится. Горы перелопаченной информации – и тот же результат. Множество примеров, в которых сообщалось об исцелении, в большинстве своём были или рекламным ходом какого-то производителя лекарств, или уловки шарлатанов. За полгода он испробовал почти всё – не помогало. И тогда он решил рассказать всё сыну. Именно поэтому в этот раз он ждал его с особым нетерпением и какой-то призрачной надеждой.

Глава пятнадцатая

Сын его не понял. Вернее, категорически отказался верить тому, что ему рассказал отец. После того вечера, когда они сидели вдвоём до утра, он собрался и уехал к матери в монастырь. Иван Николаевич очень переживал по этому поводу, хотя Татьяна ему твердила:

– Не мог нормальный сын сразу в это поверить. Всё правильно он сделал. Он в данной ситуации единственный, кто может встать на защиту чести своей матери. Так было во все века, и хорошо, что это есть и сейчас. Любая мать, пусть трижды будет пропащей женщиной, всегда останется самой лучшей для сына, так же как и любой сын всегда для матери будет самым лучшим. Теперь всё зависит от неё. Если она захочет тебе отомстить – она легко это сделает. Расскажет ему, что заразу ты привез, что у тебя там были женщины, а эпизод с таксистом и твоё видео спишет на видеомонтаж. И ничего ты уже ему не докажешь. Так что будем ждать, Ванечка.

Ждать пришлось долго – почти неделю. Сын не позвонил, а приехал неожиданно, вместе с Катей. По его виду стало понятно – разговор будет сложный. Решили разговаривать в квартире, где они счастливо жили многие годы. Всё в ней напоминало о тех годах. Сергей обвёл взглядом комнаты – всё было как прежде. Присели на кухне. Отец ждал, что скажет сын, и жадно ловил его взгляд.

– Я не знаю, что тут у вас произошло, мать наотрез отказалась об этом говорить, но то, что произошло что-то очень страшное, это факт. Она попросила больше её не тревожить своими приездами и письмами. Она хочет забыть прошлую жизнь и посвятить себя служению Богу. Я не хочу верить в то, что ты мне рассказал и показал, так как… – тут он запнулся, – так как это моя мать. За последний год это уже вторая попытка отобрать у меня самого близкого человека. В прошлый раз не получилось, и в этот не получится. Я всё равно должен вернуть мать к нормальной человеческой жизни.

– А почему это ты считаешь, что в монастыре ненормальная и нечеловеческая жизнь? Пути Господни неисповедимы.

– Прекрати, отец. Ты понимаешь, что я имею в виду. Я буду настаивать, чтобы ты мне помог в этом. Если ты являлся причиной, по которой она туда ушла, то ты и будешь причиной, которая вернёт её оттуда.

– Сынок, это храм Божий. Туда нельзя приходить и уходить по чьей-то прихоти. Только сам человек может это для себя решить. Только так, и никак иначе. И пожалуйста, не делай меня виноватым. Я тебе всё рассказал, как было, и не думаю, что ты можешь меня судить. Не дай Боже тебе пережить то, что пережил я. К сожалению, я неизлечимо болен, поэтому дни или месяцы мои сочтены. Я хочу, чтобы мы сейчас поговорили о другом. О квартире, о вас и ваших планах.

– Для меня сейчас главное – это мама. Остальное меня пока мало интересует. Я ещё раз настаиваю – помоги мне вернуть мать, и тогда всё будет по-прежнему.

– По-прежнему – это как?

– По-прежнему – это значит, что у меня, как и прежде, будут отец и мать.

– А если я скажу ещё раз тебе, что в этом деле я тебе не помощник?

– Тогда я не смогу спокойно, как прежде, видеться и общаться с тобой.

– Вот оно как. Значит, ты считаешь нормальным, что я десять лет пахал вахтовым методом, чтобы тебя выучить, и заработал в итоге рак простаты – от систематического спермотоксикоза. Что из-за того, что я заработал этот рак, и начались сбои в нормальной половой жизни у нас с твоей матерью, а затем она заимела себе любовника, который заразил нас СПИДом. И вот я, который всё это пережил, теперь готовлюсь к неизбежной смерти, а сын ради которого я работал, заявляет мне, что не хочет со мной видеться? Я всё правильно понял, сынок?

– Пойдем, Катя! – Сергей встал и направился к выходу.

– Уходить никуда не надо. Я в этой квартире жить не смогу, поэтому – она ваша. Вот ключи, делайте что хотите.

Иван Николаевич вылетел из квартиры и бросился на улицу. От обиды ему не хватало воздуха и защемило сердце. Он медленно дошёл до подъезда, где они жили с Татьяной, и присел на скамейку. Выскочила Таня и вынесла в рюмке корвалол:

– Быстро выпей, и давай не будем сейчас умирать от сердечного приступа. Для тебя в этой жизни написан другой сценарий.

Минут через пять отпустило. Они зашли в квартиру, и он ей всё рассказал – чтобы стало легче.

– Ничего, Ваня, вспомни себя в двадцать семь лет. Ещё «Пионерская зорька» в одном месте играет. Ничего, время всё лечит.

– Нет его у меня. Да и не всё оно лечит, к сожалению. Не, ну ты представляешь, это он намекал, чтобы я поехал к ней и ещё просил прощения за то, что она сотворила, а потом ещё уговаривал вернуться, а? Каково тебе?

– Ладно, ладно, успокаиваемся – и за стол. Коньячку пару рюмок, пельменчиков тарелочку и теплая постель с любимой вылечат тебя очень скоро, пошли!

Глава шестнадцатая

Сергей приехал снова только через год. У Кати неожиданно скончался отец от инсульта. После похорон приехали решать вопрос с квартирой. Сергей позвонил и сухо сказал:

– Я хочу продать квартиру.

– Ну, во-первых, здравствуй, сынок! Во-вторых, передай Кате наши соболезнования, мы только вчера узнали от случайных людей. Хотели приехать, но решили, что если бы вы захотели, то позвонили. Вот, дождался от тебя звонка. Квартира твоя, дарственная на твоё имя готова, но я думал, что ты хотя бы из приличия поинтересуешься моим здоровьем. Но, если тебе важнее квартира, приходи, забери документы и делай с ней что хочешь.

– Мне будет удобнее, если ты передашь документы мне сегодня.

Трубку повесили. Таня уже стояла с корвалолом возле него.

– Давай, для профилактики.

Он выпил механически. Взял телефон и позвонил Гене:

– Гена, привет! Ты сегодня во сколько можешь заехать к нам на десять минут?

– Привет! А чего только на десять минут? Я и на пару часиков заеду, с собой прихватить?

– Не надо, всё есть. Так во сколько?

– В пять заканчиваю, в пять пятнадцать у вас.

– Годится! – он положил трубку, повернулся к Тане и убитым голосом объявил: – Приготовь хороший стол на пять часов.

– Что, Серёжа с Катей зайдут? – взволнованно встрепенулась она.

– Нет, мы с Генкой сегодня будем сделку обмывать.

– Да, а какую?

– Вечером узнаешь! Пойду, к врачу схожу, может, чудо случилось, анализы позавчера ведь сдал, сегодня будет результат.

Чуда не случилось, всё по-прежнему было без улучшений. Хотя врач успокаивал, что организму трудно одновременно с двумя такими болячками бороться, он понимал: дела его плохи. По себе он ничего не чувствовал. Они с Танюхой жили в своё удовольствие, много бывали на природе – собирали грибы, рыбачили, охотились. Много ездили по знакомым и одноклассникам в другие города, отдыхали на море. Однако мысли о скором конце всегда его тревожили и не давали покоя.

Вернувшись домой, он поел и уснул. Таня незаметно выскочила на улицу и побежала к Сергею. Дверь открыла Катя.

– Катенька, прими наши соболезнования. Царство небесное твоему папе.

– Спасибо, заходите.

– А Сергей дома?

– Нет, ушёл давать объявление о продаже квартиры.

– Катя, – начала Татьяна, – ты понимаешь, не по-человечески это всё. Отец места себе не находит. Ты должна ему помочь всё-таки встретиться с отцом, ведь неизвестно – свидятся ли ещё.

– Я понимаю, но делать ничего не буду. Это его дело, и я не собираюсь вмешиваться.

– А ты изменилась. Так ты хочешь сказать, что Сергей не собирается с ним встречаться?

– Я хочу сказать, что вам пора. Если придёт Сергей и застанет вас здесь – будет скандал.

– Я поняла, Катя. Мне плевать на скандалы. А вот то, что вы добиваете всем этим и так смертельно больного близкого человека, это не по-людски. Бог вам судья.

Она вышла как оплёванная. Никогда её ещё не охватывал такой ужас от человеческой жестокости. В тот же миг она силой воли вычеркнула этих людей у себя из памяти и спокойно пошла домой. Между домами они столкнулись с Сергеем. Он приостановился, а она прошла мимо, сделав вид, что проходит мимо пустого места.

Придя домой, спокойно стала накрывать на стол. От звона тарелок проснулся Иван Николаевич. Умылся, начал ей помогать.

Гена пришёл, как и обещал, в пять пятнадцать. Зашёл, хотел раздеваться, но Иван Николаевич его остановил.

– Гена, у меня к тебе просьба, не раздевайся. Делона пять минут.

– Ну, давай.

– Вот возьми, занеси в мою бывшую квартиру и отдай эту папку Сергею.

– А почему я, сам, что ли, не можешь?

– Гена, – оборвала его Таня, – тебя попросили как человека, чего выкобениваешься? Сбегал, передал и бегом назад, за стол. У меня уже мясо в горшочках с грибами стынет и водка греется.

– Ладно, чё накинулись, уже и спросить нельзя. Так что, просто отдать и всё?

– Да, просто отдать Сергею и всё, за стол. Давай.

Через десять минут они дружно чокнулись, и Иван Николаевич произнёс как тост:

– За мою бывшую квартиру, пусть новые хозяева в ней живут долго и счастливо.

Выпили, потом ещё и ещё. Таня не уступала мужикам, так как решила сегодня тоже напиться. С каждой следующей рюмкой за столом становилось теплее и спокойнее. Утихала душевная боль, уходило, не оставляя следа, прошлое. Всё затянулось туманом. Хорошим туманом, без которого было бы намного хуже.

Глава семнадцатая

Сергей с Катей на сорок дней решили не оставаться. С денег, которые получили от продажи квартиры, оставили две тысячи долларов на памятник и оградку.

– Сходишь, мама, закажешь, а через год поставят.

– А вы что, через год не приедете?

– Не знаем, мам, это мы тебе на всякий случай.

– Ну, спасибо! Хорошо зарабатываете, если такие деньжищи водятся.

– Да, уже хорошо. Мам, а что ты говорила, что Тоня должна приехать?

– Да, позвонила и сказала, что сегодня будет. А что, не хочешь видеться?

– Ну почему же, приедет – свидимся, сёстры как-никак.

– Привет, сестрёнка, здравствуй, мама, – за спиной неожиданно появилась Тоня.

Сергей с удивлением смотрел на милую симпатичную девушку, которая поразительно была похожа на Катю.

Поздоровались, сели за стол, помянули отца. Потихоньку разговорились.

– Вы когда назад?

– Тонь, ты знаешь, наверно, завтра. Хорошо, что ты приехала, с матерью побудешь, а то нельзя её ещё одну оставлять.

– Нет, ребята, у меня съёмки на послезавтра. Поэтому я тоже завтра улетаю, я уже и билет купила, так что сиделка из меня не получится.

– И что, бросим так её одну?

– Почему бросим? Просто у каждого своя жизнь и никто не собирается подстраиваться под обстоятельства. Ничего страшного, так ведь, мама?

Мать кивнула, встала из-за стола и пошла, чтобы никто не видел наворачивающиеся слёзы.

– Как вы там живёте?

– Да ничего живём. Серёжа устроился на работу, помощником коммерческого директора. Зарплата приличная. Приедем, будем снимать квартиру, а то от этой общаги уже тошнит – там одни чёрные живут. Так сказать, афроамериканцы. Я тоже скоро пойду на работу.

– Слушайте, а можно я к вам через полгодика приеду? У меня как раз перерыв между съёмками. Или вы актрис интересного жанра не хотите видеть в своём доме?

Катя посмотрела на Сергея, а он, в свою очередь, на Тоню.

– Я не против, только мы заняты целыми днями, сама там будешь.

– Да вы мне особо и не нужны. Я Париж хочу посмотреть, да и дельце там у меня небольшое есть. Обузой не буду, деньги у меня есть. Пришлёте приглашение?

– Хорошо, сестричка, приезжай. Там и поговорим. А сейчас я пошла собираться.

– А я пойду посплю. Кать, ты бы сгоняла, где-то купила на вечер вискарика или текилу, а то пить это пойло уже не могу.

Вечером собрались близкие знакомые. Посидели немного и разошлись. Мама пошла спать, а молодёжь продолжила веселье. Поминками это было трудно назвать, так как много смеялись и шутили. Отца вспомнили только один раз, и то мимолётно, невзначай. Засиделись допоздна. Утром позавтракали и поехали в аэропорт. Через два часа каждый летел в свою сторону, со своими мыслями. Катя думала о том, как она обставит квартиру. Тоня думала о скорой поездке в Париж. Сергей думал и о Тоне, и о Кате. Причем мысли были очень сумбурные и непонятные. Только одно удивляло его. Он сам себя ловил на мысли, что ему было абсолютно всё равно, чем занимается Тоня. И даже при воспоминании о том видео его не охватывало отвращение к этому человеку. Наоборот, она оказалась вполне нормальным человеком, приятным в общении. А что до её работы – так ведь это работа. Кто-то чистит туалеты, кто-то выносит «утки» из-под больных, кто-то лечит геморрой, ковыряясь в задницах… Так он думал и в конце полёта уже сам себя переубедил в том, что порноактриса не самый худший вариант, тем более что там хорошо платят. А это, как ни парадоксально, очень важный, если не самый главный аргумент.

И при размышлении об этом ничего ему его сердце не подсказало. А ведь именно в это время в страшных муках в далёком монастыре умирала его мать. Умирала долго и громко. От боли она сорвала голос, и уже в изнеможении не кричала, а хрипела с выкатившими от боли глазами. И в этих муках она думала только о нём, о своём любимом Серёженьке. Перед глазами пролетело всё: и тяжёлые роды, и кормление грудью, и воспаление лёгких, когда она чуть не сошла с ума. Вспоминалось всё до мельчайших подробностей. Никого никогда она больше него не любила. И даже то, что он её не ослушался, не приехал ещё раз забрать, – а она бы уже согласилась, – не могло изменить её чувства к нему. В последнем вздохе, с полными от слёз глазами она прошептала только одно: «Серёженька, мой любимый сынок, прощай!»

Похоронили её тихо, по монастырским правилам. Согласно предсмертной воле усопшей, сообщать никому не стали, да и не было ни адресов, ни фамилий, ничего. Только и осталось-то от человека – холмик и крест с надписью: «Здесь покоится послушница Анастасия».

Глава восемнадцатая

Тоня, как оказалось, родилась раньше Кати, и поэтому старалась всё в доме взять под своё руководство.

– Спасибо, что встретили, родственнички. Без приглашения меня бы не пустили. В аэропорту пять девчонок сняли с рейса – заподозрили, что те едут сюда заниматься проституцией. И меня бы не пустили – не замужем, молодая, красивая – значит, проститутка.

Она по-хозяйски обошла все три комнаты, посмотрела, какая из них для неё и, довольная, плюхнулась на тахту.

– А я тут у вас, по ходу, задержусь. Вас не стесню, а вместе веселей.

После ужина сообщила:

– Знаешь что, сестричка, я не хочу сидеть у вас на шее, поэтому хочу взять на себя всю кухню.

– Да на здоровье!

– Нет, ты не поняла, я хочу полностью всё взять на себя – от покупки всех продуктов до мытья посуды.

– Да брось ты, Тонька, что мы, тебя не прокормим? Правда, Серёжа?

– Я не знаю, разбирайтесь сами, только я хочу быть уверен, что мой желудок не пострадает.

– Вот и решили. Ты как, Катя, готовишь ему – по заказу или удивляешь каждый раз?

– Только по заказу. Его желания предугадать трудно, особенно это касается еды.

– Ну, сейчас вообще заинтриговала. Короче, рассказывайте – где берёте продукты и что готовить на завтра?

Готовила она очень хорошо. Кате стало намного легче, да и по деньгам всё складывалось как нельзя лучше, тем более что она была уже на четвёртом месяце беременности.

Тоня и этот момент учла и через пять дней после своего приезда соблазнила Сергея. Не то чтобы он этого хотел, но Катя уже чисто технически не могла его полностью удовлетворять. Случилось это как-то буднично. Он пришёл раньше с работы, а Катя сдавала вечером зачёт. Тоня сразу же предложила:

– Может, помочь снять спермотоксикоз, а то, смотрю, скоро штаны порвёшь.

– Ты понимаешь…

– Да понимаю я всё, не дурочка, – оборвала она его, – но лучше так, чем будешь втихаря бегать к вонючим проституткам.

– Ты так говоришь, как будто тебя только с иконы сняли.

– Так, Серёжа, давай договоримся на берегу. Порно – моя работа. Там настолько жёсткие требования к чистоте, что даже при малейшем намёке на какую-то заразу актёра вышвыривают на улицу без выходного пособия. Ещё вносят в базу данных, и ты уже никогда не сможешь работать в этой сфере. Поэтому в этом отношении там всё идеально чисто. А что касается морально-этического аспекта, то тут просто нужно на всё смотреть с правильного ракурса. Тебе ведь впихивают в голову вещи, которые ты считаешь недопустимыми? И что? Ты ради денег, ради карьеры всё терпишь и позволяешь им это делать, несмотря на свои принципы. Так и тут. Мне никогда не нравилось то, что я делаю, но я просто актриса, которая вынуждена играть отрицательные роли. Понятно? Тогда давай быстро в постель, лечиться.

Вечером как ни в чём не бывало они дружно ужинали и строили планы на будущее.

– Представляешь, Кать, у меня же здесь есть знакомый. Он давно уехал сюда, а мы с ним вместе работали. Правда, он по другому профилю – он гей. Я с ним созвонилась, и он нас всех пригласил завтра в ресторан, вот, я записала.

– «Икра», – прочитал Сергей, – это на бульваре Распай. Русский ресторан. Там в основном икра и водка, но качество отменное. Как, Кать, сходим?

– А почему нет? Правда, я очень отрицательно отношусь к этой категории так называемых мужчин, но в данном случае можно сделать исключение. А кто платит?

– Тут платит каждый за себя. Поэтому икру ложками не жрать, водку стаканами не пить.

Ресторан был уютный, современный, без намёка на русское. Сразу бросалось в глаза фортепиано потрясающего алого света.

– Вообще это не ресторан, а модерновое бистро с великолепной кухней. А основал его уроженец Санкт-Петербурга Михаил Андреевич, – объяснил сразу Жан-Пьер, которого все в России звали Женя.

Познакомились, выпили, поболтали о том о сём. Тоня и Женя ушли на перекур, а Серёжа с Катей остались слушать живую музыку. Когда они вернулись, Женя тут же бросился расспрашивать о беременности Кати, сроки, когда рожать. Потом попросил разрешить сфотографировать. Фотографировал долго, в разных вариациях. Через час попрощались.

– Что значит русский человек – заплатил за всё сам. Знала бы, что так будет, я бы всё здесь попробовала.

– Ладно, и так хорошо, тебе на ужин не надо ничего готовить.

В воскресенье решили просто бездельничать. Идти после вчерашнего ресторана никуда не хотелось, а для прогулок погода была неподходящая. Лежали все на одной тахте и смотрели какую-то сопливую мелодраму. Неожиданно раздался звонок. Тоня взяла свой телефон.

– Привет, нормально. Спасибо за ужин, всё было хорошо. К нам? Сейчас? Не знаю, сейчас спрошу, – она прикрыла телефон рукой. – Женя звонит, хочет с нами встретиться.

– Так иди, прогуляйся, мы тут при чём?

– Серёжа, он говорит, что хочет со всеми нами встретиться, есть разговор. Он уже возле дома, с бутылкой коньяка.

– Ладно, пусть заходит, пошли, переоденемся. А ты накрывай на стол, подружка гея.

Женя вошёл, осмотрелся, присел.

– Мило тут у вас. Не помешал?

– Нет, мы тут бездельничали – кино смотрели, – Тоня поставила сыр и колбасу на стол, – сейчас бокалы принесу.

– «Камю Элеганс», – прочитал Сергей. – Не пил ещё.

– Это не из сильно дорогих, но выдержка – не менее 10 лет.

Попробовали, восхитились, стали ждать – когда Женя скажет, зачем припёрся. Тот молчал и говорил о чём угодно, кроме того, зачем пришёл. Когда бутылка наполовину уже была пуста, поинтересовался:

– Дорого сейчас за квартиру в этом районе берут?

– Дорого, но нам здесь удобно.

– Хотите через год купить такую же?

– Я не думаю, что ты допускаешь, что мы скажем «нет», – Тоня присела. – Ладно, хватит задрачивать, говори, зачем пришёл?

– В общем, так, – он поставил бокал. – Я вчера охренел от вашей похожести, сестрички. И от того, что Катя беременна.

– Хорошо начал, не останавливайся на мелочах, – Тоня с нетерпением ждала продолжения, предчувствуя что-то хорошее.

– Так вот, у меня давно уже лежит в столе классный сценарий. Если кратко, то порноактриса беременеет и затем рожает. Вычислив день, она понимает, что отцом может быть один из трёх, которые снимались с ней в тот день. Дальше интриги, поиски, любовь и хэппи энд.

– Слишком кратко, но ладно. Мы при чём?

– А вот тут как раз и интересно. Беременная нужна натуральная, и роды натуральные. А где я вам найду такую актрису, которая будет сниматься до, во время и после беременности? Нет, конечно, ничего невозможного нет, но при этом бюджет фильма будет космическим, съёмки будут длиться больше года, и так далее. А тут, если предположить чисто гипотетически, то мы снимаем вас двоих – одна снимается беременная и рожает, вторая играет порноактрису, вас же родная мать не различит, то мы за три месяца запустим фильм в прокат, причём вы заработаете очень неплохие деньги.

– Ну и ты, соответственно, тоже не сильно обеднеешь, – Тоня встала и принесла ещё сыр. – Всё это хорошо, но есть три «но».

– Слушаю.

– Во-первых, для этого нужно на это уговорить Сергея с Катей. Во-вторых, нужно знать сумму. А в-третьих, у меня виза через неделю заканчивается.

– Во-первых, продюсер сказал, что вопрос визой решит. Во-вторых, для того чтобы получить согласие Кати и Сергея, я и сижу здесь. А в-третьих – триста тысяч евро, а это, между прочим, неплохие апартаменты в пригороде.

Глава девятнадцатая

Мария Никитична, мать Кати и Тони, уже привыкла к новому расписанию своей жизни. Утром вставала, кормила двадцать кур, которых оставили, чтобы были яйца, затем шла в церковь, стояла службу и потом возвращалась домой. Садилась возле окна и смотрела, как идут люди с электрички. Нет, непросто смотрела, а жадно всматривалась в силуэты и лица спешащих людей. «А вдруг захотят неожиданно приехать?» – думала она. Затем она кушала и ложилась отдыхать. Потом, в четыре часа, встречала вторую электричку и только потом шла во двор. В частном доме всегда есть работа во дворе, а с тех пор, как не стало Саши, все заботы по дому легли на неё. Вечером она опять ходила в церковь и потом ждала третью, последнюю, вечернюю электричку. Она специально съездила в город, в аэропорт, чтобы узнать расписание самолётов оттуда. Потом сравнила с расписанием электричек и решила, что приехать молодые могут только на трёх: в одиннадцать, шестнадцать и в двадцать один тридцать. На могилку ходила в воскресенье. Сидела подолгу и плакала. Как жить дальше – она не знала. Просто жила и ждала чуда. Чудо не приходило. Но сегодня к калитке подошла какая-то девушка, позвонила. Мария Никитична быстро вышла.

– Вы мама Кати?

– Да, а что случилось? – не узнала её Мария Никитична.

– Здравствуйте! Нет, не волнуйтесь, ничего не случилось. Можно я войду?

– Ох, дура старая, совсем из ума выжила, человек пришёл, а я его за порог не пускаю, – стала причитать она. – Проходите, как вас величать?

– Я Света, сестра Серёжи, вашего зятя. Мы на свадьбе виделись, не помните?

– Да, дочка, садись. Чайку поставить?

– Спасибо, я ненадолго, обратно электричка через сорок минут, так что хочу до вечера домой попасть.

– Да, оно и понятно.

– Мария Никитична, а я ведь к вам с посылочкой от Кати.

– Да? – было видно, как засияло лицо пожилой женщины. – А что ж это она тебя решила погонять по электричкам, адрес, что ли, забыла мой?

– Нет, не забыла. Просто это деньги, а на почту отправлять она не захотела. Мне перевела на карточку, и вот я здесь. Вы не волнуйтесь, мне не сложно.

– Деньги, говоришь?

– Да, вот здесь тысяча долларов. Если хотите, я поменяю на наши.

– Вот, значит как! Я её жду тут каждый день, глаза все проглядела, а она не звонит, не пишет, решила деньгами от матери с отцом откупиться?

– Что вы, Мария Никитична, просто они там работают, учатся целыми днями, наверно, не всё получается, вот и решила вам помочь.

– Тебе сколько раз звонили?

– Раза три, – соврала Света, разговаривали они каждую неделю.

– Вот видишь, а со мной ни разу. Вот и получается, что родители для них – ничто. Наверно, своим папе с мамой Сергей частенько позванивает?

– Сергей не общается ни с мамой, ни с папой, – Света опустила глаза.

– Ах, вон оно как, не общается. Так это он и дочь мою заставляет не общаться. Вы что, молодёжь, совсем с ума посходили? Как это можно – с родителями не общаться? «Почитай отца твоего и мать», – это первая заповедь с обетованием, «Слушайся отца твоего: он родил тебя; и не пренебрегай матери твоей, когда она и состарится», – это не я придумала, так Господь велит, а кто этого не делает, тот грех страшный на себя берёт. Вот что, милая, забери-ка ты эти деньги, отошли назад и скажи, чтобы купили билет и немедленно прилетали – он к своим, а Катя с Тоней к своим родителям. Не для того мы их рожали и воспитывали, чтобы всякие морды на поганых купюрах созерцать вместо личиков детишек наших родненьких. Уходи и больше с такими поручениями ко мне не приезжай. Приедешь – не пущу. Прощай, Света, и прости, может, ты тут и ни при чём.

В тот же день Света вечером позвонила Кате. Она выслушала молча, пожала плечами и сказала ей, чтобы та деньги оставила у себя – мало ли что, на всякий случай.

Глава двадцатая

Пробы прошли успешно. Съёмки шли полным ходом. Катя оказалась неплохой актрисой и вполне устраивала всю съёмочную группу. О Тоне вообще никто ничего не мог сказать – она играла все свои эпизоды на «ура». Пять месяцев пролетели незаметно. Катя уже с трудом ходила, но нужно было доснимать эпизоды и в таком состоянии. Для достоверности её снимали по пояс оголённой. Эти сцены ей особенно давались с трудом, и она целыми днями пропадала в павильонах. Тоня в это время помогала Сергею пережить вынужденное воздержание, что у неё получалось совсем не плохо.

Через неделю всё было снято, и все ждали только родов, съёмки которых были обязательным пунктом контракта. Катя боялась этого момента больше всего. Тоня её успокаивала как могла. Женя нанял хорошего врача, который был готов в любой момент принять роды. В палату, где она должна была рожать, завезли аппаратуру и начали репетировать.

В предполагаемый срок у Кати начались схватки. Её срочно перевезли в клинику и начали снимать.

– Дублей не будет, сама, Катенька, понимаешь, от тебя сейчас зависит успех фильма, – Женя нервничал больше всех. Сергею запретили присутствовать, так как по сценарию героиня рожала без присутствующих.

Через три часа вышел Женя. Футболка на нём была мокрая. Из палаты доносился детский крик.

– Всё нормально, старик, у нас девочка.

Через полчаса ему разрешили зайти. Катя лежала измученная, красная и мокрая.

– Какой кошмар, – только и сказала она. – Если бы знала, что так всё будет, ни за что бы не согласилась.

– Всё, Катенька, всё уже позади. Отдыхай. Я утром приеду.

В студии все собрались на фуршет. Материал был отснят, и все были счастливы. Подошёл Женя.

– Слушай, Тонька, у меня родилась мысль. Давай в случае успеха теперь ты будешь беременной, а Катя будет играть ту, что до и после. Сделаем вторую серию, продолжение, только уже усложним. Тонька беременная будет сексом заниматься, ну и так далее, а? Представляешь?

– Представляю! Только давай сначала за это рассчитаемся.

– Да ладно, в контракте чётко написано – на шестой день после окончания съёмок.

– Ладно, поговорим потом, нам с Серёжей пора, надо всё приготовить к приезду Кати.

– Только не беременей без моего разрешения, ладно?

– Ладно, будь спок!

Дома традиционно сначала были процедуры для снятия напряжения, потом ужин. В первый раз легли вместе в постель.

– Серёжа, а ты не думал, что через месяц Катя отойдёт, и как мы дальше?

– Думал. Кате всё расскажем и будем жить втроём, как шведская семья.

– Ты думаешь, Катька согласится?

– А куда она денется?

– Возьмёт психанёт и уедет к маме.

– Не уедет, мать её уже не примет, обиделась.

– Запомни, мать всегда примет своего ребёнка, особенно в беде, так что я не уверена, давай пока не будем ничего ей говорить.

– Хорошо. Давай ещё разок, больно ты хороша сегодня, чертовка.

– Я всегда хороша с тобой, потому что ты мой первый по-настоящему желанный мужчина.

Неожиданно зазвонил телефон. Звонила Света:

– Привет, поздравляю, папаша!

– Спасибо, сестрёнка!

– Мама умерла.

– Когда?

– Точно не знаю, но уже давно.

– А почему не сообщили?

– А ты им адрес оставлял?

– А ты?

– За себя отвечай, сынок. Я хоть позвонила, поинтересовалась, а вы там вообще с Катькой охренели. Не звонят, не приезжают, весело вам там, да? Ты знай, Серёжа, тебе такое не пройдёт даром. Я очень не хочу, чтобы эти твои грехи по отношению к родителям отложились на судьбе твоих детей, но так, к сожалению, бывает, подумай.

– Только не надо меня делать ещё и виноватым. Это они намутили – пусть им бог будет судьёй.

– Ну-ну. Библию почитай или в Интернете набери, что такое почитание родителей, может, очки твои розовые и спадут с твоего носа.

– Ладно, хорош мне нервы трепать. Сообщила, и на том спасибо.

– Не нужно мне твоё спасибо, как Марии Никитичне – ваши вонючие деньги. И вообще, пошёл ты…

Трубку повесили.

Глава двадцать первая

Иван Николаевич узнал о смерти Валентины от Светы.

– Ты поедешь на могилу матери?

– Конечно, пап, поеду!

– Когда?

– Собиралась в следующую пятницу.

– На машине?

– Нет, поездом.

– Сама?

– Да!

– Я поеду с тобой. Вернее, поедем на машине, вместе. За выходные обернёмся туда и обратно, чтобы не отпрашиваться. У нас сейчас завал. Договорились?

– Хорошо, пап.

Вечером он сообщил о смерти Валентины Татьяне.

– Мы поедем вместе со Светкой съездим.

– Она согласилась?

– Да!

– А Сергей?

– Ничего не говорила.

– Конечно, поезжай, ведь сколько прожили вместе, детей вырастили, да и с дочкой пообщаешься, столько не виделись. На день рождения свой её пригласи.

– Хорошо, я знал, что ты меня поймёшь.

Ехали долго. Дороги были отвратительные. Добрались в субботу утром. После того как они показали свои документы, их запустили вовнутрь. Это был старый закрытый монастырь. Их провели на кладбище и показали могилку. Ничем не примечательный холмик с обычным деревянным крестом, каких было там десятки. И только надпись указывала, что тут покоится именно она. Положили цветы и стояли молча. Слёз не было ни у него, ни у дочери. Каждый думал о своём. Единственное, что объединяло их мысли, – это Сергей.

– Она ведь его больше всего любила.

– Да, но я, пап, не обижалась.

– Он знает?

– Да!

– Обещал приехать?

– Нет!

– Почему?

– Он очень изменился. Главное для него – деньги. Всё, что денег не приносит, на это он не обращает внимания.

– А Катя?

– Да ну их, пап! Как думаешь, хорошо ей там, на небесах?

– Я думаю – хорошо! Грехи все свои она замолила, а остальное не важно. Так что, будь уверена, ей там очень хорошо, и бог даст, увидимся.

– А ты что, хочешь, чтобы там вы были опять вместе?

– Наверно, да. Мы ведь, дочка, прожили очень хорошую жизнь, и то, что так случилось – это, наверно, для всех нас испытание. Очень тяжёлое, очень сильное испытание. Бес попутал, и теперь вот мучаемся все.

– А ты в церковь ходишь?

– Нет, не хожу. У меня не как у всех. Я считаю, что Бог у меня в сердце, он всегда со мной, поэтому мне не надо никуда ходить. Когда хочется, я мысленно обращаюсь к нему со всем, что у меня на душе.

– Пап, неужели ты скоро умрёшь? – Света заплакала и уткнулась в его грудь.

– Не знаю, наверно, да! Но ты не плачь, доча, мы всё равно с мамой будем возле вас, наших любимых маленьких детишек. Пойдём, я думаю, мама нас слышит и не надо омрачать нашу встречу с ней.

Всю дорогу назад Света спала, а он не мог понять, что же произошло. Там, в монастыре, на могиле Вали, он говорил то, что ему и в голову не приходило. Губы сами всё рассказали, как будто кто-то другой, а не он всё это говорил. Теперь нужно было это всё понять, переосмыслить и очень многое для себя решить.

Глава двадцать вторая

Сказать, что у фильма был грандиозный успех, было нельзя. Успех заключался в том, что его бюджет окупился и даже получился небольшой плюс. Случилось это не сразу. Поэтому проект второго фильма сразу отложили. Деньги им заплатили, но опять жене сразу. Они стали подыскивать домик или квартиру на окраине. Оказалось, что цены на более-менее приличное жильё даже в пригородах Парижа начинались с трёхсот тысяч евро. Вариантов было мало, съёмки отложили, так что решили ждать.

Сегодня исполнилось полгода маленькой Машеньке, и все вместе собрались вечером за праздничным столом. Машенька уже спокойно сидела в своём стульчике, с интересом рассматривая всё вокруг. Веселье как-то не складывалось. Мечты о скорой покупке своей квартиры не оправдались, на работе у Сергея повышения не предвиделось, Тонька была без работы. Только у Кати было всё нормально – она защитила экстерном диплом и теперь могла спокойно искать работу, а пока получала пособие.

В конце вечера Катя как бы невзначай сообщила:

– А я ведь, ребятки, завтра улетаю.

– Куда это мы улетаем, в сказку? – Сергей даже не понял того, что она сказала.

– Я вместе с Машенькой улетаю к бабушке, вот билеты, дорогие мои родственнички.

– Ты чего это вдруг? – Тоня подошла и пристально заглянула в глаза Кати.

– А мне просто надоело ваше скотство. Уже почти год вы оба мне изменяете, причём нагло и подло. Можете не возражать. Я женщина и знаю, как часто мой муж хочет «спустить пары». Так вот, когда мне стало уже неудобно прыгать на нём, я заметила, что он ко мне охладел. Я перечитала кучу советов на женских форумах и выяснила, что любящие свою жену мужики, у которых нет никого на стороне, даже в беременность, до самых родов уговаривают своих жён им «дать». Серёжа молча переносил воздержание, и я решила проверить. Вот здесь, – она показала на горшок с искусственным кустарником, – я установила видеокамеру. Всё самое интересное я переписывала, и у меня уже скопилось достаточно хорошего видео с вашими забавами. Вы даже спали вместе, когда я рожала. Как это мило с вашей стороны! Так вот, сейчас вы вдвоём по-быстрому оденетесь и уйдёте до восьми часов утра. К этому времени я спокойно соберусь и уеду. А вы потом делайте что хотите. Ни ты, Тонька, ни ты, Сергей, меня больше не интересуете. И, пожалуйста, без уговоров, соплей и просьб о прощении. Не прощу ни одному, ни другому. А тебе, Серёженька, я советую до десятого числа каждого месяца присылать мне треть своей зарплаты. Если же кто-то из вас не выполнит того, что я говорю, я немедленно вызываю полицию. Вы же не забыли, что Машенька родилась во Франции и является её подданной. А французы умеют заботиться о своих подданных. Я не шучу – в случае чего затаскаю по судам. Понятно? А теперь десять минут – и чтобы духу вашего здесь не было, твари. Да, кстати, половину гонорара я забираю, ты же понимаешь, Сергей, что там твоих денег нет, мы эти деньги заработали с Тонькой, так что сто пятьдесят тысяч я уже перевела на свой счёт. Всё, спасибо за внимание и прощайте.

С этими словами она зашла в детскую и плотно закрыла за собой дверь.

Глава двадцать третья

Мария Никитична сегодня шла домой улыбаясь. Первый раз на вечерней службе батюшка трижды осенил её крестом и благословил. Лил проливной дождь, она вся промокла, но всё равно шла и улыбалась. Зайдя домой, она первым делом зажгла свечку, ту, которую её дети привезли из Иерусалима, из Храма Гроба Господня. Разделась и тут же кинулась к окошку, чтобы не пропустить электричку. На улице стали появляться первые люди, которые бежали под дождём домой. Всё было как обычно, она присела и стала жадно вглядываться в силуэты. Резкая вспышка света ослепила её. Глаза плохо видели, но она пристально стала вглядываться и увидела, что возле калитки остановилась машина. Двери открылись, и из машины вышла Катя. Она бы узнала этот силуэт из миллионов. Ей не обязательно было видеть её лицо, ей не обязательно было уже смотреть. Она не бежала, она летела к своей маленькой девочке, которая на руках держала крохотного человечка, её кровинушку, маленькую Машеньку. Обнявшись, они не заметили, что дождь прекратился, они не слышали, что таксист спрашивал, куда занести чемоданы, они просто плакали от счастья, и ничего вокруг в этот миг для них не существовало.

Когда уложили Машеньку спать, сели на кухне пить чай. Разговаривали долго. Катя ничего не скрывала от матери и всё, что у неё накопилось на душе, рассказала.

Ничего не могла ей сказать мама, ни плохого, ни хорошего.

– Что ты молчишь, мама?

– А что говорить, доченька? Я после того как Света мне рассказала всё про родителей Серёжи, уже и не знаю, что и думать. Всё в этом мире перевернулось, и судить обо всём этом мне уже никого не хочется, да и незачем. Жизнь всё равно расставит всё по своим местам. Об одном тебя попрошу, Катенька: позвони отцу Серёжи, пусть приедут, внучку увидят. Как бы там ни было, а они имеют на это право. Ты же знаешь, ему недолго осталось, пусть хоть какая-то радость у человека появится.

– Хорошо, мама, завтра позвоню и приглашу их в гости.

– Спасибо, милая, пойдём спать, завтра к папе на могилку сходим, поговорим.

После обеда, когда сходили на кладбище, Катя позвонила Ивану Николаевичу:

– Здравствуйте! – она специально не представилась и не назвала его по имени, чтобы проверить, помнит ли он её голос.

– Здравствуй, Катенька, что-то случилось?

– Нет, Иван Николаевич, а почему вы спрашиваете?

– Просто когда вы не звоните, я знаю, что у вас всё хорошо. А раз позвонили, значит, что-то случилось.

– Нет, не волнуйтесь, – она решила не говорить пока об их разрыве с Серёжей. – Просто я приехала к маме с Машенькой, вашей внучкой, хотим пригласить вас в гости.

– Ой, спасибо, дочка. Так неожиданно. Конечно, приедем, в пятницу или субботу, как вам удобнее?

– Приезжайте в пятницу с ночёвкой, посидим, поговорим, рюмочку выпьем, а в субботу на могилу к папе сходим.

– Договорились, Катенька, мне одному приезжать?

– Ну почему одному, возьмите Свету с собой, я буду рада видеть вас обоих.

– Хорошо, спасибо, Катюша, до встречи!

Мама одобрительно кивнула:

– И от меня тебе спасибо, доченька. Это по-нашему, по-человечески. Пойдём по магазинам, а то у меня, сама видишь, и мыши повесились.

– Пойдём, это я люблю. А ещё я соскучилась по кухне, хочется самой всё приготовить, хорошо?

– Да ради бога, готовь на здоровье, а я тогда комнату гостям приготовлю да в доме приберусь. Совсем всё паутиной заросло.

У женщин закипела работа, причём обычную, рутинную работу по дому они обе делали с необыкновенным удовольствием, припевая каждый свою песенку.

Когда приехали гости, всё в доме блестело, а стол ломился от всяких вкусностей.

Встретились как родные. С радостью. Так встречаются, когда хотят этой встречи обе стороны. Так встречаются, когда рады видеть друг друга. Так встречаются, когда долго не встречались. Дедушка был без ума от Машеньки. Он привёз целую гору игрушек, и теперь сидели на полу вдвоём и, счастливые, игрались. Мария Никитична сидела и улыбалась. Девчонки пошли поболтать в Катину комнату. Потом сели за стол, много пили, так как, пока не виделись, скопилось много тостов. За внучку, за приезд, за Свету, которая была беременна, в общем, пили от души и для души.

Разошлись далеко за полночь. Девочки легли у Катив комнате, а Ивана Николаевича уложили в зале на диване. Когда Света с Машей уснули, Катя выскользнула из спальни в зал и увидела, что Иван Николаевич не спит. Она поняла, что он ждал её.

– Садись, Катюш, расскажи всё-таки, что случилось, не томи душу.

– Разошлись мы с Серёжей. Изменил он мне с моей сестрой. И не просто изменил, а предал. Всё время, пока я была беременной, и после того как родила, они постоянно, много мне изменяли.

– Ты уверена в этом?

– Полностью, я установила видеокамеру и всё тайно сняла.

– Понятно. И что теперь?

– А теперь я буду жить у мамы, а они там. Будет деньги высылать мне на дочку, как-то проживём.

– Развелись официально?

– Пока нет.

– Ну и правильно. После того, что случилось, нужно обязательно пожить подальше друг от друга, а там сердце всё подскажет. Это я тебя не успокаиваю, нет. И переубеждать тебя нет смысла, ты пострадавшая, делаешь всё правильно. Просто не рви по живому. Нашу с Валей историю вспомни. Измена, конечно, это грех и предательство, но… Ты всё-таки не торопись. Я не говорю, чтобы ты его прощала, нет. Но помни, что когда проходят годы и меняются обстоятельства, очень часто на всё в прошлом смотришь по-другому. Даже церковь учит, что раскаяние – это путь, который может, а иногда и должен, пройти каждый. Ибо все мы грешны. Ну, это я своё мнение сказал, так сказать, опираясь на свой горький опыт, а решать, конечно, тебе. Иди, доченька, спи спокойно, у тебя теперь есть стимул жизни – Машенька, расти её и радуйся, да нас не забывай.

– Хорошо, Иван Николаевич. Мы теперь будем часто видеться, когда-нибудь и мы к вам приедем.

– Милости просим, очень буду рад. Спокойной ночи!

Глава двадцать четвёртая

Прошла неделя, а у него не выходила из головы та поездка к внучке. Это был один из самых счастливых дней в его жизни с тех пор, как всё случилось.

– Круг замкнулся, наверно, скоро меня не станет. Ты уж, Танюха, меня прости, но прошлая жизнь не отпускает.

– Я понимаю, только что-то ты рано собрался. Никакой круг ещё не сомкнулся, в нём не хватает ещё пары звеньев, так что не торопись.

– Да, ты права, хотелось бы, чтобы всё закончилось как в хорошем сериале, но боюсь, что не получится.

– Не бойся, всё получится, вот увидишь.

Через неделю он слёг. Всё шло к развязке. Врач, который его наблюдал все эти годы, подтвердил: организм потерял иммунитет и вскоре всё закончится.

– Спасибо, доктор, за всё.

– Мне очень жаль, но медицина пока бессильна, а чудес не бывает. Прощайте, Иван Николаевич. Постарайтесь быть самим собою и молитесь, это сейчас именно то, что вам нужно.

Он ушёл, и вместе с закрывающейся дверью ушла последняя надежда.

– Конечно, Танюха, он не должен был мне этого всего говорить, но я уже давно взял с него обещание, что он мне не будет врать. Он молодец. А ты не реви, ещё, может, месяц проживу, слышала? Мне сейчас только слёз твоих не хватает. Давай будем подниматься, накрой стол, выпить хочу, поговорить с тобой хочу.

Приехала Света, которой позвонила Татьяна.

– О, привет, а ты какими судьбами?

– Да проезжала мимо, дай, думаю, заеду, видишь, какой у меня нюх – прямо к столу.

– Нюх, говоришь? – тут он внимательно посмотрел на Татьяну. – Ну-ну. Как дела, давай по стопочке?

– Пап, мне же нельзя!

– Я тебе тысячу раз давал читать эту книжечку, «Алкоголизм», где чёрным по белому написано: «Детям с четырнадцати лет, как и беременным, ежедневная норма потребления вина не должна превышать двести граммов». Ты понимаешь слова – «ежедневная» и «двести граммов»?

– А что, вино есть?

– Танюша, тащи вино! Как твой, не пьёт?

– Нет, пап, сказал: «Пока не родишь – не буду!»

– Видишь, а ты его бросать хотела. Человека надо понимать и помогать. Он нормальный мужик, живи с ним, главное, что он тебя любит. Видишь, как у Серёги всё перевернулось?

– Да, ну давай, пап, за здоровье!

Как только Света уехала, Иван Николаевич упал и потерял сознание.

«Скорая» приехала быстро. Его привели в чувство и дали снотворное. Таня позвонила Свете.

– Так, я, наверно, у вас заночую, хорошо?

– Хорошо, возвращайся.

Света смотрела на уснувшего отца и думала, что это всё. Но он неожиданно проснулся и спросил в бреду:

– Серёга ещё не приехал?

В этот момент зазвонил телефон.

– Дай, Таня, трубку, это мне, – он еле говорил. – Да, сынок, ты где?

Света с Татьяной переглянулись, понимая, что это бред.

– Конечно, жду, конечно, дождусь, постараюсь, – трубка упала из рук, и он опять потерял сознание.

Врачи молча переглянулись, когда зашли, и сообщили, что уже не надо ничего колоть, всё уже за пределами их возможностей.

Две женщины сидели и плакали, так как понимали, что, возможно, уже никогда его не увидят.

Прошёл час. Иван Николаевич опять очнулся, оглянулся, сам сел на край кровати и удивлённо, спокойно сказал:

– Девчонки, а почему вы ещё стол не накрыли? С минуты на минуту Сергей приедет, а мне даже с сыном и посидеть не дадите?

– Ой, Света, действительно, что это мы, совсем забыли. Давай помогай.

Они всё делали как он хотел, понимая, что в последние минуты спорить нельзя. Когда всё было готово, он сам налил всем, и в рюмку, где должен был быть Сергей. Он улыбнулся и приложил палец к губам:

– Слышите, такси подъехало. Иди, Света, открывай.

Света встала, подошла к двери и открыла. На пороге стоял Серёжа. От неожиданности она чуть не упала.

– Привет! – он бросился к отцу.

– Так это что, он действительно час назад звонил? – Таня тоже от неожиданности присела.

– Ну да, я из аэропорта позвонил и сказал, чтобы меня подождали к ужину, – он повернулся к отцу. – Ну, как ты?

– Ты знаешь, бывало и получше, но сейчас тоже неплохо.

– Что врачи говорят?

– Да всякую ерунду, садись, давай за встречу. Девчонки, вы что замерли?

Света отозвала Татьяну:

– Что это было?

– Не знаю, но мне казалось, что я схожу с ума.

– Я тоже. Смотри – вроде отошёл, я, наверно, поеду. Если будет плохо, звоните.

– Хорошо.

Света попрощалась и уехала. Татьяна пошла спать в соседнюю комнату.

– Пап, ты прости меня за всё. Я не знаю, как это получилось, но уже ничего не вернуть.

– Всё нормально, сынок. Я на тебя уже давно не держу зла, я ведь всё прекрасно понимаю и переосмыслил многое, но что толку, как ты говоришь, уже ничего не вернуть. Внучка у меня такая красавица. Недавно был у них в гостях, приглашали.

– Да? И как там они?

– А вот ты с утра возьмёшь мою машину, вернее, нашу машину – я тебя сразу в техпаспорт вписал, – поедешь и сам всё узнаешь. Только выбрось всё из головы. Только ты, она и дочка. И говори сердцем, не думай, не подбирай слова, просто скажи, что хочется, а там будет всё зависеть от того, поверит она тебе или нет. Потом приедешь, всё расскажешь, а сейчас спать, утром рано вставать.

Глава двадцать пятая

Утром Иван Николаевич не захотел вставать, а скорее всего, не смог. Сказал, что у него больничный и он имеет полное право лежать целый день в постели. Когда Сергей уехал, он позвал Таню.

– Присядь. Мне кажется, теперь уже все звенья на месте.

Таня отрицательно покачала головой и заплакала:

– Нет, ты должен дождаться внука.

– Ну ты даёшь, Танюха. А потом правнуков, а потом ещё что-то придумаешь, нет. Не гневи бога, всё и так хорошо. Я хочу тебя попросить об одной вещи.

– Проси!

– Давай я поеду в больницу. Я не хочу, чтобы весь этот ужас происходил у тебя на глазах. А потом заберёшь меня в день похорон, возле подъезда полежу, чтобы как положено все простились, и на кладбище. Пожалуйста, пойми, так будет для всех лучше. Я с доктором договорился, а ты будешь приходить и кормить меня, так как я не смогу ту баланду есть. Выполни, ты ведь всегда меня слушала.

Таня по телефону всё рассказала Сергею, и они все вместе приехали к нему.

– Помирились? – спрашивал он их обоих.

– Да! – отвечала Катя.

– Если ещё раз такое произойдёт, ты ему, дочка, отрежь яйца, говорят, помогает.

И они уехали. А он спокойно, без мучений, той же ночью умер. Хоронили всей семьёй. На поминках Света рассказала Серёже и Кате, как они ездили к матери на могилку.

Таня на сорок дней отдала Серёже коробку, где были сложены его вещи.

Разбирал коробку он сам. Разбирал и думал: «Вот так проживёшь жизнь, закопают в землю, и только память близких и содержимое коробки будет иногда напоминать о том, что когда-то давно жил такой человек, но потом его не стало, и всё!»

Перебирая фотографии, вспоминал всё об их прошлой жизни. Всё хорошее, конечно, плохого не помнилось, да и кому оно нужно сейчас, это плохое. Пересмотрев альбомы, достал награды отца. Медаль «За освоение Севера», медаль «За трудовую доблесть» и орден «Знак почёта», которым он очень гордился. На дне коробки лежал конверт, в котором была небольшая фотография, на которой позировала полуголая Деми Мур. Он очень долго держал её в руках, рассматривал, пытаясь понять – зачем и почему она здесь? Но так и не понял. Сложил всё обратно в коробку и заснул, пытаясь хотя бы на время забыть всё то, что с ними всеми произошло.

Эпилог

Идея «уважения к месячным» уже давно довольно-таки популярна. Во многих странах ПМС рассматривается как болезненное состояние и даже иногда как смягчающее обстоятельство. Так и апеллируют – «состояние аффекта, вызванное ПМС». Мужчины негодуют: «Необходимо ввести аналогичные «мужские» защитные и оправдательные понятия.

Необходимо как можно скорей легализовать понятие «спермотоксикоз». Предлагается незамедлительно начать кампанию в прессе. Нанять авторитетных учёных. Расписать все ужасы спермотоксикоза. Объяснить человечеству, насколько он опасен, как он давит на психику, сводит человека с ума и т. д. Подключить лучших юристов, которые докажут: мужчина, который пережил воздержание более месяца (лучше недели), за себя не отвечает, при этом во всеуслышание напомнить про грех рукоблудия и про грех Она на. Необходимо объявить спермотоксикоз общенациональной проблемой. Продавать лекарства, не снижающие потенцию, но при этом смягчающие муки абстиненции. Поднять во весь рост проблему недостаточного количества кукол и резиновых вагин для бедных. И так далее.

Можно, конечно, не принимать всё это всерьёз, но… кого касалось – тот знает, что смешного в этом очень мало!

Убитая пятница

Рассказ

Трудно было предположить, что вечерняя электричка в пятницу встретит меня ароматом цветов, красивыми дамами с шикарными причёсками и неповторимыми запахами дорогих духов. Всё было ожидаемо: прямо с порога в нос ударил букет свежего перегара с примесями как дешёвого вина, заслуженно окрещённого в народе «бормотухой», так и более дорогих сортов палёной водки и самогона. Пикантность аромату добавляла примесь запахов человеческих тел после тяжёлого трудового дня. Как обычно, о том, чтобы присесть, мечтать не приходилось, и я встал возле двери, чтобы иногда прерывать наслаждение царившей атмосферой. Электричка останавливалась возле каждого столба, и это впервые меня радовало, так как поток свежего воздуха с перрона возвращал мне способность не терять связь с реальностью. Порция очередного глотка свежего воздуха вернула мне способность оперировать всеми чувствами обоняния и осязания. Мой телефон разрывался.

– Привет, дорогой, – радостно защебетала жена, – ты уже едешь?

– Да, – старался я быть немногословным, так как все присутствующие в тамбуре настроились на прослушивание.

– Хорошо, – как-то безрадостно сообщила супруга, сделала паузу и продолжила: – Мы тут уже собрались с подружками выпить по бокальчику шампанского, так мы начнём, а ты приедешь и продолжим вместе, хорошо?

– Да, конечно, не ждите, – согласился я, так как последнее её слово «хорошо?» было сказано таким тоном, что не предполагало другого ответа.

– Ну тогда до встречи, любимый, – на том конце разговор закончили так, чтобы я больше ничего не мог вставить.

Ехать оставалось около часа, плюс пешком до дома – итого полтора часа. Я улыбнулся, предчувствуя скорое наслаждение от приятного провождения временив обществе трёх красивых дам, включая мою прекрасную жену. Невольно улыбнувшись, я ввёл в недоумение окружавших меня людей. Последние мои слова «не ждите» и улыбка были, по их мнению, несовместимы. К счастью, внутри вагона стали появляться свободные места, и я бодрым шагом кинулся занять одно из них. Нельзя сказать, что мне повезло, но выбора не было: на всех местах в отсеке, где я «приземлился», расположилась многодетная семья. Состояла она из трёх детей, пары молодых людей и, как впоследствии выяснилось, тёщи. Моё присутствие возбудило, по-видимому, у всех аппетит, и они дружно решили перекусить. Как человек голодный, могу сообщить всё в подробностях: сало с чесноком, варёные яйца, чёрный хлеб и селёдка с луком – что ещё нужно человеку для счастья? Желудок от запахов начало сводить, но деваться было некуда, пришлось переживать это действо. Дети аппетитно чавкали, тёща икала, а супружеская пара запивала всё это пивом из горла. «Вечеряли» долго, минут тридцать, после этого у всех появилась благородная отрыжка, с чем мы все благополучно доехали до моей станции.

Домой дошёл быстро и, в ожидании приятной встречи и ужина, с улыбкой отворил дверь.

– Привет, – обозначил я своё присутствие в доме.

– Все вы, мужики, одинаковые, – вместо приветствия сразу сообщила мне жена и, демонстративно отвернувшись, присоединилась к подругам, сидевшим за столом: – Выпьем, девчонки!

Надо сказать, что присутствовавшие на этих посиделках девочки даже не повернули в мою сторону головы. Они молча выпили, ну а я стал разуваться, чтобы как-то присоединиться к празднику.

– Не заходи! – в голосе жены прозвучала угроза. Затем уже ласковее: – Иди, подкинь дров в котёл, я разожгла, потому что у нас девочкам холодно.

Уходя, я глянул на градусник – плюс двадцать пять. Делать нечего, пошёл подкидывать. Надо сказать, что, учитывая цены на газ, мы параллельно врезали в систему отопления дровяной котёл и иногда подтапливали для экономии.

Вернувшись, застал их опять с поднятыми бокалами. Выпив, жена повернулась ко мне:

– Ну заходи, коль пришёл, – чем вызвала безудержный смех подруг.

В памяти всплыли её слова, которые она два часа назад говорила: «Мы тут уже собрались с подружками выпить по бокальчику шампанского». Подходя к столу, поздоровался, и мой взгляд нечаянно упал нашесть пустых бутылок из-под шампанского, валявшихся возле их ног. Сразу захотелось уйти под любым предлогом, но строгий голос жены резонно меня спросил:

– А почему ты не принёс солёных помидоров?

– К шампанскому? – невольно вырвалось у меня.

– А что, сало будешь предлагать? – и опять они все вместе принялись безудержно хохотать.

В данной ситуации я принял единственно верное решение – не перечить.

– Каких? – ласково спросил я.

– Не знаю ещё, неси всех!

Когда выходил, чтобы идти в погреб, мне напомнили:

– Дров подкинь, нам холодно.

Выходя в погреб, оглянулся и увидел три пары ухмыляющихся глаз на раскрасневшихся от жары лицах.

Когда помидоры были принесены, открыты и разложены по сортам в три различных тарелки, мне наконец налили пятьдесят граммов кальвадоса. Вы себе представить не можете, что такое домашний кальвадос после тяжёлого дня. Через минуту он уже растекается теплотой по всему телу и расслабляет разум. Зажмурив от блаженства глаза, попытался расслабиться, но получил удар кулаком в плечо:

– Почему у нас в доме так мрачно? Девочки хотят танцевать! Быстро ищи музыку.

– Какую? – глотая на ходу кусок сыра, спросил я.

– Как какую? – ответили изумлённо все трое. И тут они одновременно сообщили: Серова, Аллегрову и Стаса Михайлова.

Спорить и выяснять очерёдность было нельзя. Решил найти «Я люблю тебя до слёз» Серова, что, по моему мнению, должно было их растрогать. Зазвучала песня, все дружно принялись подпевать, причём каждая свою песню. На всякий случай решил выйти на улицу, сказав, что иду подкинуть дров. В доме было жарко, поэтому я решил закинуть мокрую листву в котёл, чтобы хоть как-то скинуть жар. Собаки, слыша то, что творилось в доме, начали подвывать. Всё вместе это звучало зловеще. Вернувшись, я под шумок налил себе рюмочку и мгновенно выпил. Когда начал закусывать, меня взяли в оборот:

– Вот почему такие мужики, как Серов, достаются всяким шалавам? – начала воспитательную речь одна из подруг.

– Не говори, Жанка! – подхватила другая. – А нам достаются такие вот, – и все посмотрели с презрением в мою сторону.

– Мы им готовим, стираем, рожаем, а они даже колготок не могут нам купить. Вот, смотри, – с этими словами она раздвинула ноги и стала демонстрировать небольшую дырочку на колготках прямо возле интересного места. При этом она нисколько не стеснялась, а даже чувствовалось, что гордилась этим.

– И вот рожай им после этого, – с этими словами они дружно опрокинули бокалы.

– А он придёт с работы, – продолжила тему моя жена, – и вместо того чтобы обнять и поцеловать жену, спросить, как сын, – сразу начинает пялиться под юбку других женщин.

– Кобели, – подытожила Марина, вторая подруга, и начала плакать.

– Иди, приляг немножко и не думай о всякой ерунде, – сказала Жанна, имея в виду, видимо, меня.

Моя Света принесла одеяло, и они дружно начали укутывать Марину, которая и так пылала жаром.

– Подкинь дров, видишь, её знобит, – уже ожидаемо приказала жена.

Я опять вышел на улицу, прихватив с собой телефон.

– Привет, Серёга! – позвонил я мужу Марины, которого хорошо знал по работе.

– Привет! Как там наши красавицы?

– Очень хорошие.

– Я думаю! Два раза меня за шампанским гоняли.

– Так это ты им привёз все шесть пузырей?

– Шесть? Я им привёз одну, а через полчаса, попросили ещё одну, сказали, не хватило, так я им привёз две, чтобы потом не говорили: «Пошли чудака за бутылкой, так он одну и привезёт».

– Получается, что три они припасли заранее. А мне моя говорит: «Посидим с девчонками, поболтаем, может, по бокальчику шампанского выпьем».

– Нехилые у них бокальчики. А сейчас что делают?

– Твою укладывают на диване, чтоб отдохнула.

– Ещё унитаз не обнимала?

– Вроде нет, хотя в туалет бегают по очереди часто.

– Ладно, как начнёт рыгать – звони, приеду заберу, а раньше бесполезно. Хорошо, что ещё в кабак их не потянуло танцевать.

– Ну давай, до встречи.

– Давай, держись.

Зайдя домой, обнаружил, что из телевизора орала Аллегрова: «Привет, Андрей», а три девицы под окном спали тихо на диване валетом. Причём все были укрыты тёплыми пледами. Когда кто-то из них начинал храпеть, остальные недовольно что-то бормотали невнятное.

«Какая красота», – подумал я и сел с бокалом кальвадоса смаковать в кресле футбол. Сынок, надев наушники, чтобы не слышать душевных песен мамы с подругами, спокойно смотрел мультики по компьютеру в другой комнате. Собаки успокоились. Я приоткрыл дверь, чтобы освежить комнату, и, допив до дна, принялся убирать со стола. Апельсины лежали в майонезе, а киви плавали вместе с солёными помидорами в рассоле. Решил запечатлеть на фото этот изысканный стол с великолепной сервировкой. Посуду мыть не стал, чтобы не превращать спящих красавиц в ужасных монстров. Часы неумолимо двигали часовую стрелку к двенадцати. Я уже подумывал идти ложиться спать, наивно предполагая, что девицы до утра не встанут, как вдруг Жанна, которая лежала возле стенки, сорвалась и побежала в туалет. Побежала так, что проснулись две другие участницы мероприятия.

– Что так тихо, – испуганно прошептала Марина, – где это мы, интересно?

– Наверно, у меня в доме, – приоткрыв один глаз ответила моя ненаглядная.

– Ты уверена?

– Да, – ответила она, посмотрев на меня, – вон мой сидит в порванной домашней футболке.

– Привет, – наконец-то со мной поздоровались.

– Здравствуйте, выпить не желаете по бокальчику шампанского? – предчувствуя отрицательный ответ, спросил я.

– А что, разве осталось? – застёгивая джинсы на ходу, живо поинтересовалась Жанна, выходя из туалета.

– У нас в погребе есть домашнее, красное, – не открывая глаз, сообщила моя.

– Так тащи, – это, по-видимому, относилось ко мне. – А какой придурок убрал мою тарелку с порезанными апельсинами?

– Нести? – спросил я безнадёжно.

– Конечно, неси, – ответили все хором, – и дров не забудь подбросить.

Когда я занёс две бутылки, чтобы не лазить ещё раз, меня похвалили, впервые за вечер.

– А то одного уже просили привезти одну, так он, чудак, одну и привёз. А твой начинает соображать, – отблагодарила меня Марина.

Открыл, налил, они выпили.

– А ты что не присаживаешься? – удивилась Жанна.

– А он у меня стеснительный, – сообщила всем моя любимая.

– Ага, стеснительный, дырку на моих колготках не постеснялся рассматривать.

– Кобели, – опять все хором заключили они.

Настроение к дамам начало постепенно возвращаться, и я с ужасом стал ждать, что будет дальше. Спиртное меня в этот вечер не брало, и я опять не мог попасть в колею их юмора.

– А что, девчонки, – торжественно произнесла Марина, отчего я невольно вздрогнул, – а не поехать ли нам куда-нибудь потрясти своими шикарными попками? Произвести впечатление на публику, а?

– Может быть, на меня произведёте? – робко вставил я.

– Нет, ты для нас не мужик, ты свой, и твои восторги нам на фиг не нужны. Вот в кабаке, когда на тебя пялятся десятки мужлановских глаз, это что-то!

– Ага, – возразила Жанка, – а потом разборки на полночи, как тогда, помнишь?

– Да, тогда не очень получилось.

– Не очень? Да вы потом еле замяли дело, когда твой отметелил судью. Не, ну его на фиг. Хорошо сидим, шампанское не заканчивается, только зябко немного, – Марина посмотрела на меня.

Я поднялся идти подкидывать дрова, но меня остановили.

– Сиди, – пожалела меня моя ненаглядная, – дома тепло, это её отходняк долбит.

– Смеркалось, – глянула в окно Марина.

– Ага, уже час ночи, скоро рассвет, а у неё всё смеркается, – Жанна встала, потянулась и объявила всем: – Пора под мужика.

Я встал и пошёл к выходу.

– Куда? – все насторожились.

– Огурцов принесу.

– Пивка захвати, – жена не унималась.

– Ты что, сейчас развезёт, – Маринка тоже встала, – а хотя… неси.

– Мне-то пофиг, я дома, коль никуда нас не везут, значит, будем удовлетворяться тем, что есть.

– Что, сегодня намечается ночь любви? – подруги с интересом присели.

– Ага, в обнимку с унитазом, – сказал я и выбежал, так как вслед летели оскорбления, типа «неблагодарные сволочи, мы для них, а они нам», ну и так далее.

Сразу стал звонить Серёге.

– Что, рыгает?

– Нет, но дело идёт к тому. Выжрали ещё две шампанского, теперь потребовали пива.

– Не давай ни в коем случае – заблюёт весь дом и двор.

– Ага, тебе легко говорить «не давай», они тут меня тут же кастрируют, если что не так. Приезжай и сам «не давай».

– Ладно, лечу, а ты потяни время.

Пиво домашнее – это сказка. Во-первых, никогда не заканчивается, потому что в погреб закладывается по 20 литров каждую неделю. Во-вторых, после него нет «бодуна». Ну, а в третьих, просто очень вкусно. После того, как мы однажды отравились с женой «козырным» немецким пивом, я решил варить его сам. Трудно, конечно, четыре часа над ним колдовать, потом неделю ждать, чтобы перебродило, потом мешать с глюкозой и каждый день взбалтывать, но двадцать литров отборного пива в погребе, под рукой, – это того стоит. Все знакомые покупали его у нас.

Перед тем как зайти в дом, я пиво взболтал, зная, что будет сильно пениться, но надо было тянуть время.

– Надеюсь, у тебя хватило ума не подбрасывать дров, а то дома дышать нечем? – ласково встретила жена.

Так хотелось ответить по-взрослому, но сдержался, – пусть повыпендривается перед подругами. Глянул на градусник – двадцать три. Двадцать пять холодно, а двадцать три жарко: женская логика – это конец мужской психике».

Расставил бокалы и резко открутил крышку. В бокалы потекла пена. В это время посигналила машина возле дома.

– Марин, это Серёга, он мне звонил, я его пригласил, – сообщил я, чтобы не успели опомниться, – пойду встречу.

Девки засуетились, стали поправлять причёски, всеми своими действиями показывая, что я для них уже не мужик, а они ещё женщины.

– Здравствуйте, девочки, – он окинул их взглядом и не удержался: – Ого, какие вы красивые.

– Вот, полюбуйтесь, ещё один прибыл, сейчас мне будут портить праздник и забирать домой, на самом интересном месте, – Маринка не скрывала своего раздражения.

– Нет, дорогая, самое интересное место будет, когда ты два литра выпитого шампанского запьёшь литром пива. Тут тогда всем будет интересно, даже очень. Поэтому давай собирайся домой, а там уже пей своё пиво, или водку – всё равно. Утром сама будешь мне выносить мозг: «Почему не запретил мне смешивать, надо было не давать и так далее», в итоге я всё равно окажусь виноватым, так, может, избежим более тяжёлых последствий, а?

Марина фыркнула, сделала очень обидчивое лицо, затем улыбнулась, подмигнула обоими глазами подругам и стала обуваться.

– Жанка, поехали с нами, я тебя подвезу. Зачем тебе с каким-то непонятным таксистом добираться, вдруг приставать начнёт? – резонно предложил Сергей.

– А я ещё пиво домашнее не попила!

– Так попроси Светку, она тебе с собой даст. Всё-таки уже полвторого.

Жанна пыталась соображать, но, видимо, не получалось.

– Она у нас переночует, – решила помочь ей моя жена.

– Не, Светка, я на чужой кровати не могу, а вдруг мне мужика захочется, ты же своего не дашь попользоваться?

– Нет, не дам, вдруг ему понравится, – сказала жена и одарила меня презренным взглядом, как будто я уже в чём-то виноват.

– Ладно, будем ехать, – нехотя встала и начала собираться Жанна.

Вечер, плавно переходящий в ночь, заканчивался. Гости уехали, жена принялась мыть посуду, потом резко бросила и со словами: «Завтра помою, никуда она не денется», поплелась в спальню. Когда я прилёг рядом, она во сне пробормотала:

– Ребёнок спит?

– Спит, – оживлённо ответил я, вспоминая разговор о ночи любви.

– Ну и ты спи. Насмотрелся на ляжки чужих баб, наплевал мне в душу, – это уже во сне, по инерции, говорили её красивые губки правду, которая у пьяного, как известно, на языке.

Пятница умерла вместе с начавшимся тихим храпом моей ласковой жены, обещая нам в субботу утром ещё более незабываемые ощущения и впечатления. Компот, рассол, газированная вода, супчик, цитрамон, кефир, корвалол и, конечно, постельный режимна весь день. Представив это, я решил, что не буду усугублять её утренние ощущения, и пошёл мыть посуду, чтобы хоть как-то облегчить утренние муки моей любимой Светочки.

Суббота началась так же рано, как и поздно закончилась пятница. Звонок в дверь в семь утра не предвещал ничего хорошего. На пороге стоял Серёга.

– Привет! Ты вернулся или надо чего? – спросил я спросонья.

– Привет, дай двушку пива, а лучше две!

– А в семь утра не поздно? – резонно спросил я.

– Нет, в самый раз. А то «пуще прежнего старуха вздурилась!» – процитировал он Пушкина.

– Что, так всё плохо?

– Просто песец!

– А с чего это, вчера вроде нормально всё закончилось?

– А с того, что мне уже третий день мозг выносят.

– По поводу или так, критические дни?

– Прикинь, чувак, – решил он мне вылить душу, – три дня назад иду из магазина и встречаю одноклассницу. Десять лет не виделись. Классная девчонка. Она и говорит: «Давай в кафешку зайдём, поболтаем, кофе попьём». Ну, не буду же я отказываться. Зашли, пьём кофе, болтаем, вдруг вижу – через стекло, с улицы, моя Мариночка нас просверливает своими глазищами. Я бегом попрощался, выбегаю ей навстречу – чтобы кафе из ревности не разнесла в пыль, начал всё объяснять, но куда там – губы надула, два дня не разговаривала, вот – вчера пили, а сейчас мне говорит: «Сегодня тоже буду пить, только пиво и только Светкино». И вот я здесь.

– Понятно теперь, что означает вчерашнее: «Все вы одинаковые, и рожай им после этого», и так далее.

– Во – во. Ну что, выручишь?

– Ладно, сейчас принесу из погреба.

Когда я принёс пиво, моя Света уже сообщила Сергею, что мы тоже едем к ним.

– Маринка звонила, плачет, надо ехать, одевайся быстро, – скомандовала жена.

– Дров не подкинуть?

– Нет!

– Серёга, только я машину не буду брать, сам понимаешь – «выхлоп», так что ты нас и туда и обратно.

– Да не вопрос. Лишь бы буря улеглась.

Когда мы приехали, Жанка уже сидела у них, и они вместе рыдали. Не обращая на нас внимания, Маринка с иголкой в руках сквозь слёзы жаловалась:

– Вот, подруги мои ненаглядные, наверно, уже и дружить со мной не будете, потому что ходить мне придётся в штопаных колготках.

– Да, – я повернулся к Серёге, – это тебе сейчас не только мозг вынесут напрочь, но все остальные твои принадлежности.

– Марин, я пиво привёз, как просила!

– Да на хрен мне твоё пиво, тут судьба вся ломается, – громко с выражением прочитала она. И повернувшись к подругам: – Вот, девочки, я ж ему лучшие годы отдала, а он…

Уткнувшись в заштопанные колготки, она затряслась в истерике. Света села рядом, а Жанка вдруг опомнилась:

– Ну, всё, прекращай, концерт без нас продолжишь, а мы пришли пива попить, так сказать – облегчить утренние муки. Давай, Сергей, наливай и беги за колготками, а то она тебе точно башню снесёт.

Серёга быстро поставил бокалы, налил пиво и тихонько спросил у дам:

– А какие колготы покупать и какого размера?

– Самые дорогие, на меня! – они дружно чокнулись, и, забыв обо мне, лихо опорожнили бокалы.

– Класс! Не думала, что пиво с утра – это вещь! – произнесла моя Светочка и, как вчера, сообщила мне: —Заходи, коль пришёл!

Я уже не знал, что с ними делать, поэтому налил всем по бокалу и предложил выпить за любовь. Как оказалось, не ко времени и не к месту. Получив от каждой порцию ненавидящего взгляда, я узнал, что мы все одинаковые и готовы заглядывать под чужие юбки с утра до вечера.

Через час пиво было допито, колготки примерены, всё, что о нас, мужиках, накипело – высказано и решено вечером идти в кабак в честь примирения Марины и Сергея.

Напоследок, когда прощались на пороге, девочки меня одарили дружественными поцелуями и вскользь сообщили, что Светке повезло с мужем. Я очень этим возгордился, но меня опустили на землю:

– Тебя любить нужно только за то, что хорошее пиво делаешь! И много!

Надо ли говорить, что вечером три великолепные попки в ресторане устроили такое шоу, от которого у мужской половины зала слюнки текли. Ну, а нам с Сергеем и мужем Жанны только и оставалось, что охранять их от посторонних вторжений и гордиться тем, что нам в жизни очень крупно повезло.

Сомнения сквозь года

Рассказ

Известно, что пьющие люди не дают скучать ни себе, ни людям. Дядя Паша был как раз таким человеком, не давал скучать нам всем и на работе, и дома, но на всех праздниках он был душой компании.

Каждую субботу зимой мы с отцом ходили, а чаще ездили на охоту. Дичи в округе было много, так что всегда возвращались с добычей. В ту субботу дядя Паша с нами не поехал – приболел, а мы отправились втроем – я, отец и его водитель Женька. Ездили много, но до трех часов так ничего и не подстрелили. Солнце уже начало садиться, как вдруг Женька резко затормозил и рукой показал нам на сидящего метрах в 150 глухаря. Птица сидела на высокой ели посреди болотца, так что подойти к ней незамеченным было невозможно. Решили стрелять из мелкокалиберной винтовки. Женька после десятого выстрела передал винтовку отцу, так и не попав по глухарю, отец тоже попробовал, но не попал, дали мне и, как в кино, я с первого выстрела, конечно, случайно, попал. Птица рухнула вниз, мы бегом побежали к дереву. Глухарь был жив и, расставив крылья, набросился на меня, когда я подошел к нему. Мне в мои 12 лет, конечно, было страшно приближаться к огромной агрессивной птице, да и взрослые не без труда с ним справились.

– Добьем? – спросил Женька

– Нет, покажем дома живого, у него только крыло перебито, – ответил отец, на том и порешили.

Глухарь важно ходил по дому, все изучил и… обосновался в туалете на унитазе. Сначала это было забавно, но когда отца не было дома (а кто был на Севере, знает, что там работали по 12–14 часов), то мы с мамой не могли сходить, извините, по нужде.

– Так, хватит издеваться, забирай свою птицу и не заставляй меня каждый день ждать тебя с нетерпением, – возмущалась мама.

– Тома, ну потерпи еще два дня, в понедельник завезу в зоопарк, а на выходные мы никуда не поедем, дома будем, – все-таки уговорил маму отец.

Разговор был в пятницу, а в субботу к нам в гости пришел дядя Паша – обмывать с отцом свое выздоровление. Сидели на кухне долго, судя по увеличивающейся громкости разговора, были уже прилично «теплые», и тут отец, извините за подробности, сходил в туалет и спокойно, как ни в чём не бывало, сел за стол.

– Я тоже, – бодренько побежал туда же дядя Паша, но быстро вернулся уже обутый и одетый. – Андреич, я пошел, мне срочно домой, – протянул руку и быстро вышел из квартиры. Отец не имел привычки расспрашивать, на том и забыли.

В понедельник утром отец отвез глухаря в зоопарк, а вечером пришел домой явно в хорошем расположении духа. Сели ужинать, тут позвонили в дверь. Пришла жена дяди Паши, тетя Оля.

– Андреич, я не знаю, радоваться или горевать, короче, Пашка сказал, что бросает пить и собирается ехать лечиться. В субботу, придя от вас, он только и сказал: «Ко всем приходит белочка, а ко мне пришел глухарь». Сегодня пришел трезвый с работы и сказал, что послезавтра уезжает лечиться на месяц, так что ты отпусти его, Андреич, с богом.

Отец молча выслушал, а потом все тёте Оле и рассказал, как сидели пили, как у нас в туалете глухарь оказался и что Пашка об этом ничего не знал. В общем, порешили дяде Паше ничего не говорить, пусть лечится, пусть не пьет, а про глухаря решили смолчать и всем, кто знал, строго-настрого запретили об этом говорить.

Со временем дядя Паша стал хорошим руководителем, дома всё наладилось, жена и дети были просто счастливы. Недавно меня пригласили на его 60-летие и выход на пенсию. Гуляли хорошо, а после ресторана все самые близкие поехали к ним домой. Сидели, веселились и тут, вместо тоста, я решил всё рассказать. Произносил речь в гробовой тишине. Когда я закончил, дядя Паша налил себе полстакана водки и со словами: «Вы мне всю жизнь испортили!» – выпил и ушел. Мне тоже пришлось уйти.

С тех пор дядя Паша со мной не общается, а тётя Оля звонит часто, говорит: «Иногда чуть выпьет, закурит и приговаривает: «Ну сволочи, ну гады». Но ты, Андрюша, не расстраивайся, всё образуется. Он считает, что вы ему жизнь испортили, а мы с детьми – что вы нам её подарили».

А я теперь и не знаю, что это мы сделали – благо для человека или украли у него что-то?

Палач в юбке. Новогодняя сказка с хорошим концом о кастрации

Рассказ

Итак, я окончательно осознал, что судьба связала нас с моей Зиночкой навечно, и нет у меня альтернативы этому счастью. Убегал – ловила, игнорировал – брала силой, пытался флиртовать с другими – предупредила, что отрубит «все выступающие части тела». И я ни на секунду в этом не сомневаюсь, так как судьба меня уже предупреждала, причём трижды…

Первый звоночек

Познакомились мы с ней на очистных сооружениях, куда нас привезли на экскурсию. Она была из параллельной группы, а факультет наш назывался очень солидно – «Водоснабжение и канализация». На этот факультет родители записывали своих детей по двум причинам – или не было денег, или тупой как валенок. Я относился к первой категории, ну а она говорила, что ей без разницы, где учиться, лишь бы родители не приставали. Слово за слово, поцелуй за поцелуем, в общем, через месяц наступили каникулы, и мы поехали к нам на дачу знакомиться с моими родителями. Дача – это дом в деревне, где жила моя бабушка и держала огромное хозяйство, чем мы и кормились. Зинуля деревню видела только из окна автомобиля, поэтому ей всё было прикольно: и как растут тыквы, и как зарубить курицу. От всего этого она приходила в неописуемый восторг. Она взяла с нас обещание, что теперь мы всегда её будем брать с собой.

Со своими родителями она меня не знакомила, а я особо и не настаивал. Наш бурный роман перерос вскоре в очень близкие отношения. Шли дни, недели, быстро пролетели каникулы, пришла осень. Мы опять пошли в институт. Учиться мне приходилось теперь за двоих, так как Зина даже и слышать не хотела про «гамняшки». В один из выходных родители сказали, что едем в деревню собирать урожай и рубать птицу. Зина напросилась с нами. Кто в курсе, тот знает, как тяжело в один день переработать 50 голов птицы. Отрубить голову у курицы из нас могла только бабушка. Делала она это за сараем и вскоре принесла первые десять тушек. Обработать кипятком, ощипать, обшмалить, вспороть и очистить внутренности – это была наша работа. Бабушка села отдохнуть, сославшись, что очень устала. Но минут через десять с кряхтением поднялась и пошла делать свою работу дальше. Зинуля попросилась ей помочь.

– Куда тебе, барышня, ты там щас в обморок плюхнешься, и что потом мы родителям твоим рассказывать будем, а?

– Не плюхнусь, – уверенно сказала она.

– Ну, пошли, коль такая смелая.

Всем нам было интересно, чем закончится эта экскурсия, и мы через минут пятнадцать пошли тихонько подсмотреть. Заглянув за угол, мы увидели сначала бледную бабушку, а потом Зинулю, которая с диким азартом в глазах отрубала голову очередной курице.

– Всё, бабуль, десятая, – доложила она.

Бабушка, увидев нас, только и проронила:

– Упросила попробовать. Это она их всех, сама.

Отец посмотрел на меня как-то с жалостью, у мамы потекла слеза, а Зиночка, весело размахивая топором, засмеялась:

– Бабуль, тащи следующую партию!

В своём азарте она разрумянилась, стала просто неописуемо красивой. Я влюбился в неё окончательно.

Второй звоночек (начало)

Прошёл год. Нам родители уже снимали квартиру в центре города, в пяти минутах от вокзала. Нам было хорошо и весело. Мои родители и бабушка нас кормили, её родители одевали, так как мама её держала магазин одежды и обуви. Кое-какие деньги я зарабатывал тем, что делал ребятам курсовые и контрольные. Мы обжились, в квартире было всё необходимое, даже завели кошку, с которой красавица моя постоянно воевала. В детстве, как она мне рассказывала, ни кошку, ни собаку ей не разрешали заводить, потому что первую же кошку она выбросила из окна девятого этажа – проверить, что кошки никогда не разбиваются. Наша кошка была милым созданием, но я сразу заявил, что убирать за ней не буду. Зиночка ответила, что убирать ничего не придётся, так как она быстро её научит ходить в туалет. Научить не получалось, а убирать приходилось много и часто. Зинуля нервничала, тыкала её мордой, била, уговаривала, но подлая кошка всё равно не хотела справлять нужду там, где надо было. В общем, нашла коса на камень.

Был обычный вечер, мы только поужинали и собирались смотреть какой-то фильм. Вдруг с кухни донёсся душераздирающий крик кошечки. Я пошёл глянуть на очередной урок для кошки от Зины. Войдя в кухню, увидел, что она держала кошку за хребет и орала ей в морду:

– Я тебя предупреждала, что это будет в последний раз? Ты опять наложила в мои тапки? Всё, моему терпению пришёл конец!

С этими словами, абсолютно не обращая внимания на меня, она открыла шкаф кухонного стола – раз, быстрым движением достала топорик для рубки мяса – два, со всей дури махнула рукой – три, и отрубленная кошачья голова покатилась по полу – четыре. Я онемел, и хотя у меня была короткая стрижка, всё, что оставалось на голове, встало дыбом. А Зинуля бросила на пол тело кошки без головы, и… оно побежало, метра два, затем начало биться в конвульсиях. Прыжки тела бедного животного так развеселили мою будущую жену, что она совершенно преобразилась, разрумянилась и повеселела, как это было в деревне.

– Ну, чего стоишь, неси тряпку и швабру из ванной, – улыбаясь, попросила она меня.

– Ты чего наделала? – проронил я с ужасом.

– Наказала непослушную кошечку. Теперь я убедилась, что домашние животные не для меня! Милый, я положу всё это в помойку, заверну в пакетик, так что вынеси, как будет настроение, – сказала она и продолжила мыть посуду, мурлыкая себе под нос какую-то песенку.

Решение бежать пришло не сразу, минут через пять. Прихватив документы, я оделся и пошёл выносить помойку.

– Ты что так вырядился? – окинув взглядом меня, спросила моя рыбка, как я её ласково называл.

– Так спортивный костюм весь в крови, что попалось под руку, то и надел, – сказал я и понёс помойное ведро к выходу.

– Фильм классный скоро начнётся – «Зловещие мертвецы», не задерживайся.

– Да я его уже видел, подышу немного, – ответил я и, обувшись, быстро вышел.

До вокзала пешком было пять минут, но добежал я до него значительно быстрее. Я всё рассчитал правильно, и уже на следующее утро звонил двоюродному брату с Курского вокзала.

– Ты откуда? Тебя все ищут, – сразу сообщил мне он.

– Я знаю, позвони родителям, успокой, что со мной всё в порядке, и приезжай на вокзал, как сможешь, только возьми тысяч 10–15, мне надо уехать. Только никому ни слова!

– И Зинке?

– И особенно Зинке ни слова!

– Ладно, через полтора часа возле касс.

Прошло два часа, как он подъехал.

– Я сказал всем, что тебя замели на 15 суток, – начал он с хороших новостей, – Зинка не поверила, а отцу сказал, что ты у меня.

– Ладно, не важно, мне действительно надо уехать на некоторое время, чтобы хорошо всё обдумать.

– Ну и куда?

– В Новосибирск, у меня там одноклассник фирму держит, у него перекантуюсь.

– Смотри, дров не наломай.

– Не учи отца кататься.

Мы попрощались, а я уже через два часа ехал в поезде навстречу новой жизни, как мне тогда казалось…

Второй звоночек (окончание)

Ночью требовательный голос приказал мне быстро одеваться. Открыв глаза, я увидел двух милиционеров, которые объяснили мне, что я задержан по подозрению в жестоком обращении с животным и мне необходимо выйти с ними на станции для оформления. На нижней полке запричитали: «А ведь по виду и не скажешь, что садист».

– Поезд стоит мало, так что давай, не чешись, – коротко и ясно объяснил мне майор. – Проводник, если что, выкинь красный флажок.

Сняли меня на станции с нежным названием «Шахунья», и уже скоро я лежал на больничной койке в отдельной палате нашего городского психоневрологического диспансера. Как мне объяснил врач на осмотре, уголовное дело по статье 245 «Жестокое обращение с животными» прекращено, но мне назначено принудительное лечение от зоофобии и айлурофобии. От дальнейших разговоров он отказался, сказав, что всему своё время. Весь этот и следующий день мне что-то кололи, давали таблетки и купали в хвойных ваннах. Вечером, когда я уже собирался спать, дверь тихонько распахнулась, и ко мне в палату зашла моя рыбка, ненаглядная Зинуля. Я очень обрадовался, когда она безо всяких вопросов юркнула ко мне под одеяло, тихонько сказав, что в течение часа к нам никто не войдёт.

На следующий день она мне всё рассказала.

– Когда поняла, в чём дело, после твоего исчезновения, я решила не тратить время зря на поиски, а просто написать заявление в милицию, что так-то и так, жених мой страдает болезнью, опасной для окружающих, что его нужно найти и лечить. Ко мне отнеслись сначала с недоверием и откровенными ухмылками, но когда я вывалила им на стол бедную кошечку нашу с отрубленной головой, которую вытащила из помойки, то двоих из троих присутствующих при этом милиционеров стошнило, а третий сразу стал энергично куда-то названивать. Ну и через день ты уже был здесь.

– Зинуля, ты меня очень напугала, – начал оправдываться я.

– Я понимаю, милый, но ты должен понять, без меня у тебя жизни не будет, я слишком тебя люблю. Никогда ты уже не будешь жить без меня, – голос её дрожал. После небольшой паузы она рассмеялась: – В конце концов, всегда вспоминай нашу кошечку.

Третий звоночек

Через три месяца мы расписались. Её родители подарили нам трёхкомнатную квартиру, так как Зинуля была беременна тройней и через два месяца должна была родить. Я получил хорошую должность, родители наши подружились, жизнь, как говорится, наладилась.

Роды прошли нормально, но родила моя рыбка не трёх, а четырёх деток – два мальчика и две девочки. Как это они в животе потеряли ребёнка – непонятно. Городские власти подарили нам микроавтобус и выделили за счет города няню, помощницу моей жене. Жили хлопотно, но справлялись.

Зина часто не высыпалась по ночам. Няня бывала только днём, поэтому, когда та приходила, рыбка тут же засыпала. Няня была хорошая, но с одним «недостатком» – четвёртым размером груди. Не то что я слюни пускал, но на фоне нашего второго с натяжкой было как-то некомфортно, скажем так.

Прошёл год, малыши начали ходить, Зинуля часто оставляла их на няню, а сама ездила по делам. В тот день она поехала к бабушке за курочками, для бульона малышам. Как назло, мне пришлось возвратиться домой, так как меня обляпала проезжающая мимо машина. Костюм был испорчен, и я прибежал домой переодеться, чтобы к двенадцати попасть на совещание. Малышня спала. Я зашёл в спальню, объяснив няне, почему я такой грязный. Когда я разделся, дверь приоткрылась и ко мне зашла эта пышногрудая бестия. Её глаза горели желанием, и я не отклонился, когда она полезла целоваться. Её тело обмякло, и я, предчувствуя страсть, мало что соображал. Внезапный звук прервал мои мечты, и я открыл глаза. Напротив стояла моя Зинуля. В руках у меня висело тело няни, а в руках у моей рыбки была чугунная сковородка. Связав эти два наблюдения в кучу, я сразу вспомнил нашу бедную кошечку.

– Что ты стоишь, милый, беги в соседний подъезд за Сонькой из пятьдесят шестой квартиры, которая работает в больнице. «Скорую» вызывать нельзя.

Я бегом добежал до соседнего подъезда, поднялся пешком на 7 этаж и начал звонить в дверь. Звонил минуты три. Наконец дверь открыл её муж:

– Ты чё, мужик, не понимаешь, что если люди не открывают, значит, они или заняты, или не хотят открыть, или их нет дома, – прочитал он мне коротенькую лекцию о правилах хорошего тона.

– Соню надо в тринадцатую квартиру, там человеку плохо, – запыхавшись, объяснил я.

– Звони в «скорую», Сонька выходная.

– Знаю, но в «скорую» нельзя.

– Сонь, – прокричал мужик, – иди, к тебе.

– Я побегу, а вы приходите побыстрей, хорошо? – сказал я ей после того, как всё объяснил.

– Хорошо, сейчас буду, – пообещала Соня.

Назад бежал ещё быстрее, предчувствуя беду. Зайдя домой, понял, что предчувствие меня не подвело. Сверху на связанной няне сидела моя рыбка и детским прибором для выжигания по дереву тщательно выводила на лбу бедняги слово «Б***ь». Женщина пыталась кричать от боли, но рот её был предусмотрительно заткнут.

– Ну вот и всё, милый, – сказала она, слезая, закончив работу, – получается так, что няня к нам больше приходить не сможет.

Появилась Соня.

– Сонечка, посмотри, тут женщина теряла сознание, упала на моего мужа. Может быть, ушиблась, а?

Соня быстро осмотрела пациентку, сказала, что есть ушиб на голове, но не страшный, так что причин для беспокойства нет.

– А вот надпись на лбу я не видела, и появилась она после того, как я ушла, – строго предупредила она. – Выздоравливайте и больше не теряйте голову, – обратилась она к нашей бывшей няне.

– В следующий раз, – это уже Зиночка говорила мне, – отрублю все выступающие части тела. А за то, что пытался мне изменить, получаешь срок – 25 лет строгого режима, без права апелляции, но условно, – её милая улыбка только подчёркивала серьёзность угроз.

Освобождение

– Да, двадцать пять лет совместной жизни – это уже редкость, – начал свой тост мой двоюродный брат, который специально приехал на наш юбилей. – Главное, что ваша любовь помогла вам перенести все невзгоды семейной жизни. Давайте выпьем за мудрость Зинаиды, которая помогла сохранить такую замечательную семью.

Пили на нашей серебряной свадьбе много и долго. Ресторан был заказан до двух ночи, но еле-еле разошлись к четырём. Гости и дети разъехались, а мы вчетвером пошли к нам домой. Жили мы уже в своём доме, дети жили отдельно. Когда сели пить «на посошок», Зинуля расчувствовалась.

– Вот уже сколько лет у меня есть одна мечта, которая неизвестно когда сбудется. И всё зависит от тебя, милый, – она немного задумалась, затем продолжила: – Вот пообещай мне, что выполнишь мою просьбу, и тогда моя мечта исполнится.

– А что, мой срок строгого режима уже закончился? – попытался я неуклюже отшутиться.

– Дашь обещание, освобожу!

– Ну, тогда я тебе обещаю выполнить любую просьбу, чего бы это мне ни стоило, – торжественно пообещал я, – говори!

– Ты действительно хочешь это услышать? – она сказала так, что я сразу отрезвел.

– Уже нет, – сказал я честно, – но, судя по всему, придётся.

– Я хочу, – она улыбнулась и сделала паузу, – чтобы ты, – шаловливые её глаза не сулили ничего хорошего, – после того, как у тебя не будет вставать «это дело» на меня, – взгляд её обозначил то, что она имела в виду, – позволил мне его отрубить!

Я, наверно, упал со стула в обморок, потому что очнулся, нюхая нашатырь.

– Милый, ну что ты так реагируешь на мои маленькие капризы. Я сколько раз видела это в фильмах ужасов (надо заметить, что другие она и не смотрела), что зря ты так принимаешь близко к сердцу, – прощебетала она мне на ушко.

Давно я не видел её такой милой и красивой, но сама мысль о её просьбе подымала шерсть на всех местах, где она росла. И только Танька, наша бывшая няня, с которой они дружили после того случая все эти годы, со своим зажившим шрамом на лбу, подмигнула мне, намекая, что это розыгрыш. Врат мой, его жена Танька и моя рыбка разразились бешеным смехом, а я, так до конца не веря, что я буду жить дальше без принудительной кастрации, смеялся больше за компанию с ними, нежели от того, что мне было весело.

Наступал Новый год, пришло время исполнения желаний. На вопрос жены, что мне подарить, я ответил: хочу маленькую собачку – чихуахуа. Зинуля помолчала, подумала, а потом ответила, загадочно улыбаясь:

– Не вопрос! Представляю, как прикольно будет этим чихуахуёнышем в футбол поиграть.

Мы вместе долго смеялись от этой её милой шутки.

Вечерело. Мы гуляли в парке. Не обращая ни на кого внимания, я её нежно обнял за плечи. Нам обоим стало тепло и хорошо, так же, как тогда, в первый раз, на очистных сооружениях.

Стихи

Философская лирика

Карандашом заштриховал я пустоту

Карандашом заштриховал я пустоту

И маркером границы обозначил,

Я знаю точно – это много значит

Для тех, кто часто покоряет высоту.

Глаза твои я нарисую на песке

И постараюсь, чтобы море их не смыло,

Забыть нетрудно, но ведь всё же это было,

Я понял это с сединою на виске.

Твою улыбку буду мелом рисовать,

И до тех пор, пока асфальт не моет ливень,

Не стану я, как прежде, зол и агрессивен,

А ты не будешь к моей совести взывать.

Я вспоминал, как будто что-то пропустил

И не заметил, что весною осень стала,

Ты не смогла, ты только повод лишь искала,

И я за это тебя так и не простил.

Моей душе уже давно неведом страх,

Прошли давно совсем ненужные обиды,

Быть матадором трудно даже для корриды,

Или лжецом с застывшей правдой на устах.

Извини, но сложность жанра…

Извини, но сложность жанра

Не оставила мне шансов,

Я не буду в роли мавра

В дополнительных сеансах.

И типичности концовка,

Предугаданная залом,

Как похмелье от перцовки,

Будет мне позором малым.

Суета и безразличие

В жизни, как на этой сцене,

Унижение, величие

В комплиментах Мельпомене.

Как уйти не попрощавшись?

Как зайти и не снять обувь,

Сотни раз, не извинившись,

Попросить занять в дорогу.

И играть концовку скучно,

И в репризах отличаясь,

Просто жанр мне несподручный,

Я не вру, я извиняюсь.

И без предупредительного выстрела

Пустые звуки просто обязательны

При встречах и, конечно, при прощаниях,

Они порой настолько проницательны,

Что не нужны слова и обещания.

И тем сложнее ракурс восприятия,

Чем вызванная паузой нелепость,

Так становясь из друга неприятелем,

Беззвучием мы воздвигаем крепость.

И без предупредительного выстрела

Стреляем сразу мы на поражение,

Молчанием, увы, порой убийственным,

Без всяческих эмоций искажения.

Но для поступков и для понимания

Достаточность безмолвия сомнительна,

Пустые звуки – как для расставания,

Так и для встреч, с эффектом поразительным.

Меня пугает пропорциональность

Меня пугает пропорциональность

И независимость от множества причин,

Когда со взглядами меняется тональность

И вдох от выдоха едва лишь различим.

Подвластно всё математической стихии,

И кратность дел определяет наш успех,

Черты неравенства мечты и ностальгии

Распространяются всегда, везде, на всех.

Ошибки юности стираются сквозь годы,

Рубцы оставив незаметно на сердцах,

Терзая сон при переменчивой погоде,

Что, соответственно, вселяет в души страх.

Но, к сожалению, всему свои пределы,

И бесконечность только в теоремах есть,

Пессимистический прогноз, как шаг умелый,

Как тест – реакция на будущую месть.

Случилось так, что прожил всё я без тебя

И вот, не попрощавшись, ты ушла

И никогда потом не возвращалась,

Хотя Земля, как прежде, все вращалась,

Ты даже в снах ко мне не подошла.

Предательски молчал твой телефон,

И было мне совсем не безразлично,

Что остальное стало всё вторично,

Хотя для нас и надрывался саксофон.

Случилось так, что я прожил всё без тебя,

Так было нужно для кого-то в этом мире,

Я проиграл на этом рыцарском турнире,

Хотя любил того, кто смог жить не любя.

Неинтересным стало то, кем стала ты,

И от кого ты для себя детей рожала,

Дела свои все мыслью ты опережала,

Лишь для того, чтоб достигать своей мечты.

Ну, а в итоге – сожаления и грусть,

Сомнений прошлых неизмеренное поле,

Тебя забуду я, не нужно это боле,

Хотя тревожно это, грустно, ну и пусть.

Эхом жизнь тут навеки наполнена

Я в горах не искал что-то новое,

Я за прошлым поднялся над миром,

Не бывает там солнце багровое,

И не видно нигде конвоиров.

Там понятно становится многое,

Там дышать можно не опасаясь,

Познаётся цена там дороги,

И просить можно всё не стесняясь.

Всё осталось здесь как при создании,

Неподвластно сомнение времени,

Здесь не стыдно за жизни незнание,

Несмотря даже на поколение.

Не имеют значения месяцы,

И года тут не сильно меняются,

Бесполезны карьерные лестницы,

Принадлежности растворяются.

Эхом жизнь тут навеки наполнена,

И что было здесь, вновь повторяется,

Тут всегда вспоминается Родина

И понятия не подменяются.

Я не зря поднимался над миром,

Здесь узнал настоящие ценности,

Обозначенные ориентиром,

В состоянии безмятежности.

Всегда защита лучше нападения

Возможно, это просто совпадение,

Но жизнь всегда диктует свои правила,

Всегда защита лучше нападения,

Когда ошибка результат исправила.

И попросить о милости заманчиво,

Иначе не исполнятся мечтания,

Сомнения – они, когда обманчиво,

Где нет границ от знания к незнанию.

Простить такое можно только искренне,

И потому забвению не придано,

Всё потому, что было это издревле,

Всё потому, что это всё невиданно.

И радость превалирует в сознании,

И бездна от мечты до совершения,

Мы все больны тем вирусом незнания,

До времени итогов оглашения.

Какой бы ценной ни была награда

Какой бы ценной ни была награда,

Я знаю точно, что такому не бывать,

Туда, где пошлости не стоят даже взгляда,

Где невозможно про тактичность забывать.

Я не умею прятать все свои желания,

Когда и гордость-то не стоит даже грош,

Туда, где признаки ушедшего сознания,

Неосязаемы, пока всё не поймёшь.

Дарует всё и ничего твоя улыбка,

Но не наградою я многократно рад,

И слов прощение – как грубая ошибка,

И для значимости – словесности парад.

Приходят трудности, и хочется обидеть,

И невозможно всё забыть, что не простить,

И даже зрячему не можно то увидеть,

Когда до краю можно всё и вся испить.

Так пожалей меня, пришедшая усталость,

И для свободы не смыкай на челе век,

Ты для меня вся жизнь, увы, такая малость,

Прожить которую обязан человек.

Память – лучший склад тревог

Память – лучший склад тревог,

Где востребованность – фактор,

Уходящих вдаль дорог,

Вдоль полей, где пашет трактор.

Вдоль застенчивой мечты

И надуманного блага,

Где играешь роль не ты,

Без отечества и флага.

Замечая только фарс,

Издевательства и силу,

Слуги ждут команду: «Фас»

И готовят всем могилу.

Нет там пошлости и сна,

Там давно исчезли слёзы,

Не наступит там весна,

И слова там – только грёзы.

Я оттуда, просто так,

Заглянул лишь за ответом,

Почему мой лучший враг

Мстит мне каждый день за это?

Что желания влекут,

И обязанность, и сила,

Что трактовка там и тут,

Для того лишь, что красиво.

Не для праздности спросил:

«Ты пришёл, чтобы остаться?»

Не хватило моих сил,

Чтобы взглядом повстречаться.

И не смог ответить я,

И не смог позвать с собою,

Там в цене только друзья,

Те, которые с мечтою.

Трудно мне и трудно Вам

Вспоминать о том, что честно,

Потому что в тех словах

Только то, что слуху лестно.

Память – лучший склад тревог,

Чтобы там с собой остаться,

Чтобы множество дорог,

Чтоб уйти и не прощаться.

Писать об этом как-то неприлично

История без всяких повторений,

Ключом разгадки тайны мироздания,

Не может быть заложником решений,

Где меряют ошибкою незнание.

Там истина – всеобщее мерило,

Там грубость восприятия – не в моде,

Там всех однажды верой озарило

И привело к неведомой свободе.

Писать об этом как-то неприлично,

Ведь счастье – это хрупкая химера,

Поступки, что бывают нелогичны,

Во всём не знают значимости меры.

И подразумевается нелепость,

Истории без всяких повторений,

Разрушенная проблесками крепость,

Не требующих жертвенных решений.

Давать советы – очень сложная работа

Давать советы – очень сложная работа,

Ведь выбор сделанный решает всё порой,

Или распахивает в таинства ворота,

Или захлопывает их перед тобой.

Я в ситуациях таких помощник скверный,

Вникать в нюансы даже силой не хочу,

Хотя мой трезвый ум порядочности верный,

Но не могу уподобляться палачу.

Порой развилками стирают предпочтительность,

Аргументированно в плюс идут года,

Неверный шаг – итог примеров поучительных,

И нерешительность в сомнениях всегда.

При всём при том, что тупиков нет в ситуациях,

И совершая выбор, смысла нет гадать,

При всех возможных безупречных вариациях,

Советы просто лучше вовсе не давать.

Там имитация спасения от бед

Прошедший ливень в темноте не стал испугом

И породил мои сомнения и страх,

В тот миг он был мне и врагом, и лучшим другом,

И всё хорошее – теперь лишь только в снах.

Уходит робость, ведь теперь я беззащитен,

И на атаки все отвечу лишь потом,

Тогда не бойтесь вы, а просто трепещите,

Срывая маски под спасительным мостом.

Там ливень меньшее из зол оставил миру,

Там имитация спасения от бед,

Подобно выпитому на ночь эликсиру,

Который меньше лечит, чем даёт ответ.

И всё, конечно, проникает прямо в душу,

Туда, где капли с неба порождают мрак,

Туда, где море чувств окатывает сушу,

И где понятнее, кто друг, а кто мне враг.

Хотя случается такое только летом,

Когда сильнее день и безупречна ночь,

Мне очень часто вспоминается всё это,

Когда не хочется и некому помочь.

На что потратилась веками эволюция

Обычность импульсов инстинктов недосказанных,

На что потратилась веками эволюция,

Мы заковали в цепь событий очень связанных,

И независимых от правил контрибуции.

След уходящих тех событий поступательных,

Не приносящих в жертву память и сомнительность,

Катализатором процессов обязательных,

Вдруг обернётся как простая снисходительность.

Но по шаблонам трудно мерить исключительность,

И понимание при всяких обстоятельствах

Имеет шансы на успех и поучительность,

При невозможности подлога и предательствах.

Пророком трудно быть без имени и отчества,

Когда не связан ты порядочности правилом,

Любой рецепт полезен в муках одиночества,

Когда ошибка всё же может быть исправлена.

Тогда, возможно, недосказанность – доскажется,

И для инстинктов, может быть, всё образуется,

Пусть всё неправильное – правильным окажется,

А все желания – материализуются!

С добрым утром, ты ведь Света?

Стал разглядывать с рассветом

То, во что вчера влюбился,

Следуя друзей советам,

Не ушёл, остановился.

Закружил, теряя разум,

Целовал, теряя силу,

Смог воспользоваться сразу,

Ты об этом ведь просила?

Не дождавшись разговора,

Думал не душой, а телом,

Подчинился всему скоро,

Очутившись под прицелом.

Ночь – как пуля пролетела,

Сном накрыла наши лица,

Ты уйти не захотела,

Чтобы навсегда проститься.

И сложилось, как хотелось,

И хотелось, чтоб навеки,

Чтоб друг к другу прикипелось,

Чтобы не смыкались веки.

Я разглядывал с рассветом

То, во что я так влюбился.

С добрым утром, ты ведь Света?

Ты прости меня за это,

Что давно тебе не снился.

Я просто слушал и ловил фальшь в криках «Браво!»

Мы как в театре, где начало – в гардеробе,

В пальто и в шляпе ведь нелепо слушать Баха?

В дань в Лету канувшей изысканной породе,

Пусть зачеркнёт восторг и инстинктивность страха.

По принуждению рождалась в муках мода,

И стиль нелепый изумлял лишь дилетантов,

Никто не думал, что для зрелищ, для народа,

Взрастить пытались мы непризнанных талантов.

И вкусом горечи, с глотком вина в антракте,

В недоумении, предсказанном в финале,

Улыбкой вежливости, взрощенной на такте,

Сюжет пытались оценить в оригинале.

Невольно строишь временные параллели,

И мысль не может оценить всё адекватно,

Наброски таинства мазками акварели

Как безвозвратны, так и маловероятны.

Я просто вглядывался и не видел слёзы,

Я просто слушал и ловил фальшь в криках «Браво!»

Для гениальности болезненны прогнозы,

И исключительность – простительное право.

В обречённость пациент

Исчерпав запасы слов

И совсем забыв про жесты,

Стал бояться странных снов,

В них лишь горе и невесты.

В платье чёрном, без фаты,

Из цветов – две красных розы,

Без людей, в тишь пустоты,

На глазах – испуга слёзы.

И без музыки, без танцев,

Без улыбок и тостов,

Под восторги голодранцев —

Разрушителей мостов.

Без колец и без бокалов,

На ногах – лишь сапоги,

И дыхание вокзалов

Да с горохом пироги.

И мгновенная разлука,

И любовь – не аргумент,

На лице – сплошная скука,

В обречённость пациент.

И всё глупо, непонятно,

На стене висит ружьё,

Кажется, что безвозвратно,

И кружится вороньё.

Без присутствия мотива

И без радости побед,

Тупиковость перспективы —

Для готовности, для бед.

Я уснуть хочу в покое,

Не хочу с намёком снов,

Как же может быть такое?

Как жить дальше без основ?

Кто-то гонит нас отсюда,

Залезает к нам в постель,

Быть свободным – это чудо,

Только ведь – не как теперь.

Эмпирические хлопоты

Как убедительны порою доказательства

Несовершенства интеллекта для познания,

Притом, что все фальсификации – предательства,

От наших дней и до истоков мироздания.

Мне непонятно, почему простые истины,

В облагороженной оправе достоверности,

Лишь потому для гениальности убийственны,

Что подчиняются не всем закономерностям?

И понимание, что мысли отражение

Парадоксальностью лишь может быть проверено,

Обречено на изначальность поражения,

Где глубина его не может быть измерена.

И проводя для убедительности опыты,

Мы изначально будем побеждать сомнения,

Хотя, по правде, – эмпирические хлопоты,

Лишь для иллюзий бесполезного кормления.

Мне захотелось улыбнуться на рассвете

Мне захотелось улыбнуться на рассвете

И всё забыть, что не давало ночью спать,

Вдохнуть хорошего, и много, так, как дети,

И безвозвратно оптимистом сразу стать.

Не слышать грубости и позабыть обиды,

Не видеть слёз от горя иль от неудач,

Чтоб никогда не появлялись инвалиды

И чтобы дома редким гостем был бы врач.

Не знать о подлости, предательстве и гневе,

Забыть о жадности и злости насовсем,

И сосчитать все звёзды в нашем мирном небе,

И подарить их по одной, но чтобы всем.

Познать любовь такую, чтоб не разлюбилось,

Друзей таких, которым всё бы рассказал,

Хочу, чтоб это всё и с вами так случилось

И чтобы мир такой от нас не исчезал.

При всём желании итогов не предвидеть

А за ошибки иногда бывает стыдно,

И очень сложно в прошлом что-то изменить,

Сомнений груз меняет то, что очевидно,

И невозможно это к жизни применить.

Хотя способность забывать свои обиды

Не измеряется ни силой, ни умом,

В любой душе есть всё же правила Фемиды

И справедливость с невозможностью вдвоём.

Какие действия – такие и итоги,

Какой вопрос – такой же будет и ответ,

Как остановки, так и долгие дороги

Нам позволяют жить с бедою и без бед.

При всём желании итогов не предвидеть,

И запись в очередь на самый главный суд

Нас убеждает, что не нужно ненавидеть,

И это, может быть, наш самый важный труд.

Нарисуй на небе бесконечность

Нарисуй на небе бесконечность

И забудь, чему учили столько лет,

Это просто, если знать, что значит вечность,

Это нужно, чтоб запомнить как ответ.

Если путь сомнений не приносит,

Если разум не умеет жить без бед,

Просто надо быть готовым: кто-то спросит —

Для чего ты приходил на этот свет?

И тогда, конечно, сбудутся тревоги,

И тогда для всех откроется секрет,

Что не просто так нам выпали дороги,

Что не просто их на картах мира нет.

И не деньги, и не сила правят миром,

И совсем порой бессмыслен тот обман,

Ложность ценностей, указанных кумиром,

Как бездарно кем-то созданный роман.

Я не думаю, что будет только хуже,

Я не знаю, сколько нам осталось лет,

Если ты рождён, так значит, ты здесь нужен,

В этом, может быть, и есть ответ.

Я на чужбину вёз три горсточки земли

Стучала ложка где-то по стакану,

И плакал мальчик тихо лет семи,

Мы отправлялись от перрона на вокзале,

Я на чужбину вёз три горсточки земли.

И что тут дивного? – Пора, видать, настала,

И нет сомнения, что этот ритуал,

Как на могиле корка хлеба на стакане,

Так горсть земли родной на холм, где дед мой пал.

Случилось это в день тринадцатый в апреле,

И год победный был, последний на войне,

В местечке Пайербах под Веной, свято веря,

Что он родных спасал и всех-всех на Земле.

И даже падая, пронзённый в сердце пулей,

Он видел мать, отца, жену и всех детей,

И славный сад, и поле, пчёл, летящих в улей,

Свою страну в цветах, где нет уж лагерей.

Он падал, зная, что их подвиг не забудут,

Он закрывал глаза как в сладком добром сне,

И горсть земли легла на сотни разных судеб,

И это надо было деду, как и мне.

Пускай напишут для истории другое,

Но память выжечь невозможно никогда,

Ведь день Победы – это навсегда святое,

И не изменят нас прошедшие года.

Из лучших слов порою строятся обиды

Из лучших слов, порою, строятся обиды,

И лучше нет желаний, чтобы никогда

Не возвращались на весы самой Фемиды

Ни наши действия, ни прошлого года.

И равновесие, скорей всего, не чудо,

Но на весах порой не важен слова вес,

Как мысли смысл, пришедший к нам из ниоткуда,

Как взор прощения, пришедший из небес.

Простые истины – как молодости сила,

И опыт жизни – как экзамен навсегда,

В котором все вопросы время уж спросило,

Расставив на свои места твои года.

Про сожаления никто уже не спросит,

И понимать труднее станет с каждым днём,

Свой вклад в решение пусть соразмерно вносит,

Кто не пугается дружить с таким огнём.

Трудней всего в конце желанного дождаться,

И всех увидеть с доброй грустью на лице,

И ни на что и никогда не обижаться

При расставаниях на жизненном крыльце.

Неповторимость – уникальности оттенок

Меня использовали не по назначению,

И потому срок моей годности истёк,

Пришла пора услышать все разоблачения,

И это самый непредвиденный итог.

В моей инструкции записано о радости

И о возможности её всем подарить,

Но получалось лишь пособие для жалости,

Которым было невозможно возразить.

Там также было о правдивости и верности,

И это главное, что важно соблюдать,

Ведь это в шаге от преступности и мерзости,

Что в жизни нашей очень трудно оправдать.

Особый пункт об испытаниях и трудностях,

И об умении всё искренне прощать,

О невозможности высказываться в грубостях,

Как невозможность беспричинно восхвалять.

Ещё там сказано о вере и о совести,

И про родителей, про Родину, про стыд,

Про смерть и горе, и про то, что будет вскорости,

Про то, кто вечно будет жить, а кто забыт.

Тот список долгий и не требует оценок,

И трудно сделать, чтобы было всё как в нём

Неповторимость – уникальности оттенок,

Мы с тем приходим и, наверно, с тем уйдём

И неизменно лишь условие задачи

Всегда сочувствую всем тем, кто на подъёме,

Ведь на вершинах тяжелее сделать вдох,

И пусть неискренность на жизненном приёме,

Как соразмерности, заставшие врасплох.

Недооценка, как причина поражения,

Всегда имеет обстоятельности шанс,

И недостаточно порою лишь везения,

Чтоб завершить достойно начатый сеанс.

И неизменно лишь условие задачи,

По вертикали отложить весь свой успех,

Чтобы проекции на линию удачи

Было достаточно для будущности всех.

И пусть масштабность соблюдаема условно,

Я непременно повторяю вновь и вновь:

При всех победах, совершаемых дословно,

Важнейшей самой есть и будет лишь любовь.

Расклад приборов в сервировке мироздания

Самостоятельность пронизана сомнением,

И вероятно, что цена ему не грош,

Простой задачи с предсказуемым решением,

Где неизвестны только истина и ложь.

При турбулентностях привычного течения

Особый смысл обретает пустота,

И неуверенность возможного прощения,

И постулат, что всё прощает красота.

По истечении отмеренного срока

Парадоксальностью меняется итог,

И что того, что в этом очень мало проку,

Капризный случай не хотел и не помог.

Расклад приборов в сервировке мироздания

Не так изменчив, как угрозой ставший быт,

Причиной ставшей совершенное незнание,

И, как расплата за содеянное, стыд.

Героев много отдающих нафталином,

И неуместно славить одой их дела,

Их благородство заливают формалином,

Как точно так же заливают их тела.

И толку нет в самостоятельности тоже,

Как в новых лозунгах, где смысла больше нет,

На ширму истина становится похожа,

А ложь для правды – очень скудный, но ответ.

На дне свои законы – как в стакане

На дне свои законы – как в стакане,

В осадок выпав раз – тебя сольют,

И предадут публично, на экране,

И в душу непременно наплюют.

Пусть выбор мал, но с трезвостью проблемы,

И неизбежность ставит всё на кон,

Неверный шаг – условие дилеммы,

Как верный путь – возможностей закон.

Для выдержки всегда найдётся место,

И вдох оценит чудный аромат,

Возникший из дубового ареста,

Как неизбежность, много долгих лет назад.

И будут и восторги, и ухмылки,

И трепет губ, и вкусовой букет,

И томные глаза, жар тела пылкий,

И утро, всё сведущее на нет.

И только обязательность похмелья

Расставит по своим местам сюжет,

В котором есть задачи и решения,

Но выхода оттуда всё же нет.

На дне свои законы, как в стакане,

И не определить – кто виноват?

Сгорают судьбы на костре желаний,

Как было много долгих лет назад.

Мне не с кем поделиться хромосомами

Мне не с кем поделиться хромосомами

Как минимум последних восемь лет,

Хоть ночи все проходят и со стонами,

А нужного хранилища всё нет.

Я поиски расширил основательно,

От стоек баров до библиотек,

Сменил меню и имидж основательно,

Перелопатил кучу картотек.

В процессе понял, что нужна блондинка

С размером главным около пяти,

В глазах зелёных чтоб была грустинка,

И весом, чтобы мог я унести.

Здоровый дух в здоровом чтобы теле,

И зубы чтоб блестели белизной,

Чтоб шлюхою со мной была в постели,

А в остальное время – преданной женой.

Я рассчитал параметры дотошно

И в поиск ввёл их, чтоб наверняка,

Для претенденток адрес свой нарочно

Оставил и сел выпить коньяка.

Ответ читал с надеждою во взгляде,

Предчувствуя во члены кровь приход:

«Чтобы иметь такую тётю, дядя,

Ты должен предоставить свой доход».

И день, и ночь на ней оставили печати

И день, и ночь на ней оставили печати,

Так получилось, но контраст тот взгляду мил,

И стройность стана, и предчувствие печали

Создатель с нежностью в неё для всех вселил.

И превосходство красоты над совершенством,

И преклонение, всегда лишь для души,

Для русских духом, как безумное блаженство,

И как призыв – добро ты должен совершить!

Меняет жизнь пейзажи, брезгуя рассудком,

Но никогда не изменить, что было вновь,

Берёзок чистый шёпот в сердце каждом чутком,

В котором вера есть, надежда и любовь.

Ассортимент твоих услуг заставил вздрогнуть

Ассортимент твоих услуг заставил вздрогнуть,

Хотя прожил я много славных, долгих лет,

Начав читать, я прейскурант хотел захлопнуть,

Но любопытство стало ждать на всё ответ.

Происходило всё как в тренажёрном зале,

Был задан ритм и скорость, чтобы всё успеть,

Вопрос технически был подготовлен в идеале,

Хотелось плакать, ну а больше всё же петь.

Мои стеснения остались где-то в прошлом,

Не возникал вопрос: «А как же без любви?»

И всё казалось не таким уж страшно пошлым,

И слух готов был, чтоб запели соловьи.

Но пролетела пятьдесят одна минута,

Оставив в памяти трагический финал,

Где ты играла роль забытую как будто,

А я в ладоши хлопать не переставал.

И, как в театре, труд актёра стоит денег,

Пусть недоигранной осталась красота,

Ты опускаешься на несколько ступенек,

Где пахнет дурно и приходит тошнота.

Оставим тезисы о поиске причины,

Оставим критику и правильный совет,

Плохое в жизни оставляет лишь морщины

И, как пощёчину, неправильный ответ.

Креативность бестолковой ситуации

Маниакальность кроет матом все приличия,

И каждый третий тем диагнозом клеймён,

Когда нетрезвый ум не чувствует отличия,

Стирая пласт историй, жизней и имён.

Жить без ума и принимать притом решения

Не тяжело, когда похмелье навсегда,

Для отрицания, для мысли отрешения,

Предать забвению истории года.

И в пустоте, рождённой приступом бессилия,

Всегда рождается немыслимый урод,

Так было в прошлом, от Блаженного Василия,

Так есть и будет, несмотря на век и год.

И креативность бестолковой ситуации

Лишь порождает то ли слабость, то ли стыд,

Давая повод для любых инсинуаций,

Народу, что навеки может быть забыт.

Когда сомнения – пустой и лишний труд

Устал объектом быть стороннего вмешательства,

Где слоем лжи сокрыты подлость, зло и страх,

Где подгоняют всё под жизни обстоятельства,

Забыв о совести и правде на устах.

Менять советами моё мировоззрение

Не удалось, но каплей дёгтя иногда

Вносили правки в сущность важного решения,

Что часто портило мне лучшие года.

И пусть эмоции всегда мутили разум,

Когда сомнения – пустой и лишний труд,

Не удавалось мне по совести ни разу

Себя испытывать на пряник и на кнут.

И это слабое, конечно, утешение,

Когда подвержен ты атаками извне,

Последствий трудное для веры дуновение,

При неприятии поклонам новизне.

Всем в жизни хочется

Всем в жизни хочется немножечко тепла,

Чтоб без обид друзей года копили радость,

Чтобы размеренно кровь в теле всём текла,

И чтобы горечь никогда не стала в сладость.

Всем в жизни хочется не плакать, не болеть,

Чтоб сердце билось чаще только от удачи,

И чтобы проще всё, чтоб многое успеть

И без проблем решить все нужные задачи.

Всем в жизни хочется любимым быть всегда,

И чтобы раз и навсегда, без изменений,

Чтоб вместе жить, не расставаться никогда,

Растить детей и никогда не знавать сомнений.

И умереть без боли, в доме, где покой,

Долги свои все погасить сполна, до срока,

И слёзы радости смахнуть с щеки рукой,

Что не узнал, какой бывает жизнь жестокой.

Простить врагов и замолить чтоб все грехи,

Не сомневаться, что тебя уж все простили,

И прочитать на память лучшие стихи,

И с миром в мир иной с поклоном отпустили.

Меняя на ходу перчатки после встречи

Судить других нельзя, пусть даже есть причины,

И пусть сомнений груз по жизни не забыт,

Прощение всегда – предчувствие кончины,

Осадком лишь на дне, когда бокал испит.

Пусть думы о себе сравнимы с наказанием,

Которое когда-то, пусть с болью, пережил,

Но выводы для тех, кто с логикой незнания

Последствия в себе, не осознав, сложил.

Ошибки иногда последствия недуга,

И несомненно то, что всё не изменить,

Но жизнь она всегда – неверная подруга,

И то лишь потому, что некого винить.

Простое, как восторг, не выразить словами,

И взгляд не панацея и не помощник такт,

Пространство совершенства, не познанное нами,

Не признаётся чувствами, как нерушимый факт.

И только суд причины, над следствием вершимый,

И только неподсудность, как непрощённый грех,

И в добром стаде есть душок овцы паршивой,

Который непростителен для большинства утех.

Меняя на ходу перчатки после встречи,

Нельзя не до конца приветствовать итог,

Судить других нельзя и сквернословить в речи,

Всё потому, что есть всему всегда порог.

Мне б добром засеять поле

Исчезает ровно в полночь грань меж завтра и вчера,

Для кого-то – это помощь, для меня – лишь вечера.

Я не сплю сейчас помногу, боюсь что-то пропустить,

Чаще стал молиться Богу, реже стал кому-то льстить.

И встаю я тоже рано, чтобы свежесть мне в лицо,

Чаше ноют сердца раны, избегать стал подлецов.

Зависть редким гостем стала, а недавно умер друг,

Люди смотрят все устало, чаще радости – испуг.

Всё невольное на воле, и звучит всё реже смех,

Мне б добром засеять поле, урожай раздать на всех.

И тогда не будет граней и уместным будет всё,

Что хотел порою ранней и что старость принесёт.

Очень просто в дождь весной гулять по крышам

Очень просто в дождь весной гулять по крышам,

Люди спешно прячут взгляды под зонты,

И не думают о главном, и не слышат,

Как под небом исполняются мечты.

Пусть закрыли тучи свет и бесконечность,

И затихли птицы, чтобы слушать мир,

Пусть знакомый, пусть не безупречный,

Где вошедший – просто пассажир.

И внимая каплей стук на остановках,

Вспоминая о забытом и былом,

Понимаем, всё вокруг – транспортировка,

Неизведанным, единственным путём.

И смывается ненужное с крыш в землю,

Где гуляю я, пока забыт для всех,

Просто то, что с неба первый всё же внемлю,

Не задумываясь – может, это грех?

И не знаю, может, я давно здесь лишний,

И улыбки мои людям невпопад,

Я сегодня осознал, что всех их выше,

Потому что не боюсь любых преград.

Мы жизнь сознательно меняем на фрагменты

Мы жизнь сознательно меняем на фрагменты

Их сортируем очень тщательно потом,

Подальше пряча неприятные моменты

И маскируя так: «Не нужно о былом».

В активе – радость и успех, за что не стыдно,

А посему – там только нужный позитив,

И это выглядит смешно и безобидно,

Притом, что многое идёт, увы, в пассив.

И, согласитесь, так ведь легче и понятней,

Зачем тревожить разум свой ошибкой той?

Когда и так в архиве много и невнятно,

Того, что было предназначено судьбой.

А опыт жизни учит нас всему и сразу,

И опирается он только на пример,

Как погружаемая в повседневность фраза,

Где не имеет смысла громкость и размер.

И избирательная, в совершенство, прихоть,

И поступательность, и совращённый дух

Такую вносят в жизни ритм неразбериху,

Что каждый третий стал по жизни слеп и глух.

Тогда зачем ошибки призваны судьбою?

Тогда зачем так часто сердце гложет грусть?

Не проще ль быть всегда везде самим собою?

Без сортировки, так, как в жизни, наизусть.

Content

Андрей Шаргородский
Спермотоксикоз

Андрей Вадимович Шаргородский

Проза

Спермотоксикоз Роман

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Эпилог

Убитая пятница Рассказ

Сомнения сквозь года Рассказ

Палач в юбке. Новогодняя сказка с хорошим концом о кастрации Рассказ

Первый звоночек

Второй звоночек (начало)

Второй звоночек (окончание)

Третий звоночек

Освобождение

Стихи Философская лирика

Карандашом заштриховал я пустоту

Извини, но сложность жанра…

И без предупредительного выстрела

Меня пугает пропорциональность

Случилось так, что прожил всё я без тебя

Эхом жизнь тут навеки наполнена

Всегда защита лучше нападения

Какой бы ценной ни была награда

Память – лучший склад тревог

Писать об этом как-то неприлично

Давать советы – очень сложная работа

Там имитация спасения от бед

На что потратилась веками эволюция

С добрым утром, ты ведь Света?

Я просто слушал и ловил фальшь в криках «Браво!»

В обречённость пациент

Эмпирические хлопоты

Мне захотелось улыбнуться на рассвете

При всём желании итогов не предвидеть

Нарисуй на небе бесконечность

Я на чужбину вёз три горсточки земли

Из лучших слов порою строятся обиды

Неповторимость – уникальности оттенок

И неизменно лишь условие задачи

Расклад приборов в сервировке мироздания

На дне свои законы – как в стакане

Мне не с кем поделиться хромосомами

И день, и ночь на ней оставили печати

Ассортимент твоих услуг заставил вздрогнуть

Креативность бестолковой ситуации

Когда сомнения – пустой и лишний труд

Всем в жизни хочется

Меняя на ходу перчатки после встречи

Мне б добром засеять поле

Очень просто в дождь весной гулять по крышам

Мы жизнь сознательно меняем на фрагменты