Ланецкая Елена

Ночь полнолуния

Часть первая

…И вот наступило время дремы…

Вечер уже начал уставать, он затих и прилег в своем любимом уголочке темного ночного неба. Вечер улыбнулся перед сном и, свернувшись калачиком, закутался в покрывало из легкого весеннего ветерка…

И наступила Ночь.

Глава I

В маленькой комнатке с низким потолком потрескивали поленья в печке. Пламя, мелькавшее из-за приоткрытой дверцы, освещало комнату причудливым светом. Было тепло. Было уютно. Было уже поздно.

Но Скучун не спал. Он очень любил это время — перед сном — называл его «Время расцветать». Он забирался на старый выцветший диванчик в углу у печки, закутывался в плед и начинал «расцветать», а попросту — мечтал.

Скучун был теплый, пушистый и очень зеленый. На кончике хвостика суетилась маленькая кисточка, коготков не было совсем, и беззащитно топорщились чуть вытянутые розовые ушки, которыми Скучун прикрывал глаза, ложась спать.

Но тс-с-с… Не будем так пристально его рассматривать. Ведь он очень чуткий, и мы можем его потревожить. Осмотримся лучше вокруг.

Комната, в которой жил Скучун, выглядела не совсем привычно. Конечно, были тут и дверь, и окно, и стол, и кресло, и даже напольные часы, но все же это была странная комната. На стене в старинной резной раме вместо обычной картины шелестел листьями куст жасмина, сотканный из настоящего шелка. Он был совсем как живой. Зеленые ветки, усыпанные белыми цветами, покачивались и трепетали в неуловимых потоках воздуха. Казалось, они должны сильно пахнуть. Но они не пахли. Ведь все-таки это были неживые цветы…

На тонких золотых и серебряных нитях, свисающих с потолка, кружились звезды всевозможных форм и оттенков. Иногда они застывали в неподвижности, потом снова начинали свое беззвучное движение. Звезды танцевали в тишине, будто мерцающие светлячки в ночном лесу.

У входной двери приютился фонарик. Старенький, с тусклым стеклом, он все еще выглядел красивым, и стеклянные колокольчики, висящие на нем, позванивали нежным, хрустальным звоном.

А самое удивительное — Скучун поселил в своей каморке небо! Над кроватью, у стен, у двери — повсюду он развесил тончайшие покрывала из прозрачных невесомых тканей. Они плыли, подобно каплям акварели в воде… Они парили над головой Скучуна, похожие на облака. И казалось, что комната — это не комната, а целый живой мир, в котором светит Солнце, и звезды сверкают, и ветер гонит облака, и дышит, и поет. И кто-то невидимый, проходя, звенит колокольчиками, и расцветает жасмин, и пахнет, и улыбается…

Вот какое странное жилище было у Скучуна. Он очень любил его и редко выходил из дома. Ах, мы забыли сказать про окно. Оно притаилось, задернутое фиолетовыми зановескамию Скучун никогда не отшторивал занавесок. Ведь за окном ничего не было. То есть, было, конечно. Но только сплошная земля.

* * *

Скучун был обитателем страны, расположенной под землей. Наверху шумел, захлебываясь в автомобильной гари, московский центр. А под фундаментами и подвалами его старинных, не потревоженных временем домов, уже много-много лет жил своей скрытой жизнью Нижний город с его кривыми туннелями улиц, крохотными площадями и полусонными речушками. Жители города никогда не выбирались в Подземную страну дальше укреплений Большой Стены, опоясывающей город. Они жили при свете фонарей, в полумраке, который был здесь таким же привычным, как дневной свет на земле.

Когда Скучун был совсем маленький, мама рассказывала ему о Верхнем городе — о Москве. Там бывали разные времена года, когда все вокруг совершенно изменялось: зимой город белел и мерз от мороза и снега, а летом преображался растворял настежь окна, был зелен, разноцветен и душист.

Родители Скучуна еще застали то время, когда можно было свободно выбираться на поверхность земли и странствовать по ночной Москве. Дело в том, что жители Нижнего города плохо переносили яркий дневной свет и опасались бурного движения московских улиц. Они выходили потихонечку, в таинственное ночное время, когда все становилось возможным и часто случалось такое, что никогда не могло произойти днем.

Выход наверх был один — через старинный подземный ход, выложенный позеленевшими от времени булыжниками. Но он обрушился при строительстве первой линии московского метро, и путь оказался отрезан. Так жители подземной Москвы навсегда лишились чудесной возможности переходить из мира в мир, слышать недра и видеть звезды. Они погоревали, конечно, но быстро привыкли. И стали довольствоваться тем, что осталось.

И только родители Скучуна затосковали всерьез по приволью ночных прогулок, по приключениям, что поджидали их на земле, по изменчивой и благодатной природе Верхнего города. Они с таким волнением описывали маленькому Скучуну утерянный надземный мир, что он стал чувствовать его всем сердцем и представлял себе деревья, травы, кусты, дома и улицы так зримо, будто рос среди них. Он полюбил Верхний мир, котором так много было влекущего, неразгаданного, так много тайн и чудес… И стал придумывать свой Верхний город, и мечтал, мечтал… Он сочинял себе иную жизнь, которая могла бы быть у него там, наверху… И мечтания стали для Скучуна важнее, чем сама реальность.

* * *

Время шло. И жизнь в Нижнем городе шла своим чередом. Текли подземные речушки. Из неведомых молчащих глубин выскальзывал ручеек, что пробивался наружу близ Москвы-реки, где-то в Коломенском. Угасала речка Неглинка, закованная в трубу и ставшая неживой. По узеньким улочкам-тоннелям, вымощенным древними камнями, сновали жители. Тут обитали букары и жомбики, мыши и кроты, Старый Урч и Скучун. Тут были свои тайны и свои будни. И всегда — сыро, сумрачно и прохладно.

Наверху днем светило Солнце, а ночью — Луна. Там суетились люди, они ездили в автомобилях, толкались в магазинах и что-то постоянно обсуждали. Там, в Верхнем городе, от ветра кренились деревья и доносился из пекарни запах свежеиспеченного хлеба.

А еще выше, над землей, были облака. Разные. Спокойные, белые, и темные, грозовые. Над ними небо ширилось, потягивалось лениво, все подчиняя себе. Всюду было небо. И еще время. Небо и время перетекали одно в другое и часто забывали вернуться обратно, в свое прежнее состояние. К ним даже ветерок не залетал — уж больно высоко! Ветерок жил пониже и хорошо знал, что ему можно, а что нельзя. Правда, он был очень веселый и непослушный и страшно любил пробираться потихоньку на небо. Однако оттуда его быстренько водворяли на место. Кто? А вот этого мы не знаем. Небо такое огромное, там столько всего происходит, — ведь мы не можем знать обо всем!

В одном из небесных переулков, там, где потоки воздушной стихии взвихрялись особенно бурно, жила Ночь. В ее царстве, земном и небесном, было множество подданных. Подругой Ночи была Луна. И они обе владели той Подземной страной, где жил Скучун. А он рос и не знал, что владычицы его живут далеко-далеко, там, куда даже жители Верхнего города не могут забраться. И только в полнолуние, когда Земля освещалась зыбким и чуть тревожным лунным светом, Скучун в своем подземном мире зябко поеживался, укутывался поплотнее в плед и начинал беспокоиться. В такие ночи он старался не покидать своего жилища, хотя и не понимал, отчего в его душе возникает смутное волнение… Время шло. Весна в Москве сменяла зиму. С некоторых пор Скучун жил один. Мастерил странные, на первый взгляд, бесполезные вещицы.

Писал стихи. Но самым его любимым занятием было чтение дедушкиного дневника.

* * *

Дедушка Скучуна снискал славу великого путешественника. В те времена, когда жители подземной Москвы выбирались по ночам наверх, он был самый отважный и неутомимый лазутчик. И все потому, что отличался страшным любопытством и хотел знать все обо всем. А еще, обожая надземную природу, не успевал иногда вовремя, до восхода Солнца, скрыться в подземный ход и оставался наверху целый день, стараясь спрятаться от людских глаз как можно лучше.

Дедушка облазил весь московский центр, забирался подчас и на окраины, предпочитая Нескучный сад, Измайлово или Сокольники. Он подробно описал увиденное в объемистом дневнике, который остался единственным свидетельством о Верхнем мире, навсегда утраченном для обитателей Подземной страны.

Глава II

Ужинать Скучун не стал. Понуро шевеля хвостиком, он думал, что и этот уходящий день, как все предыдущие, оказался безнадежно испорчен. Скучун ужасно любил размышлять, и от этих размышлений он вечно расстраивался. При этом вид у него был до того потерянный и унылый, что все думали, будто он просто скучает от нечего делать. Вот и прозвали его Скучуном…

А дела у него были. Да еще какие! Ведь у одного дело — это строить дом, у другого — ходить каждый день на работу, у третьего — печь пироги, а у Скучуна главным делом оказались постоянные его раздумья и мечты. Дело как дело. Но не все это понимали. И от непонимания Скучун вконец расстраивался.

Хорошее настроение, когда бывает весело просто так, без всякой причины, посещало его очень редко. Он чаще всего с самого утра представлял себе, как было бы хорошо, если бы случилось вот что… Или он узнал бы о том-то… Или повстречался с тем-то… Скучун начинал думать об этом воображаемом событии, ждал его, переставая замечать все вокруг, и, когда желаемое не происходило, готов был расплакаться! И даже плакал иногда… Но только этого никто не видел, потому что Скучун тщательно скрывал от всех свои слезы.

Вот и сегодня с самого утра он мечтал о запахе свежесваренного кофе, который доносился иногда из расположенного там, наверху, над домиком Скучуна, маленького кафе. Однако запаха все не было. И Скучун понял, что избежать традиционной вечерней грусти ему не удастся.

Да еще его расстроил шум дождя, стекающего потоком по водосточной трубе старинного московского особнячка. Этот шум изредка, когда дождь в Москве шел особенно сильный, был слышен в жилище нашего героя. А он знал от мамы, что после весеннего дождя на земле все живое радуется, растет и расцветает и что там весело я хорошо… А у него здесь пасмурно, сыро и тоскливо. И никогда-никогда не посмотреть ему на Луну и звезды и не окунуть мордочку в лепестки белого ночного цветка, про который мама сказала, что у него чудодейственный запах, — она называла этот цветок с мясистыми крепкозелеными листьями душистым табаком…

Приступ тоски в эту ночь был какой-то особенно тяжкий и удушливый. Скучун решил изменить своей всегдашней привычке ночного домоседа и, чтобы немного развеяться, собрался погулять чуть-чуть перед сном. Но что за прогулки в Нижнем городе! Разве это прогулки? Булыжники да земля, земля да булыжники! Вот и весь пейзаж… Не то, что наверху.

Скучун на всякий Случаи перекинул через плечо сумочку с бутербродами, надел старенький мамин берет и вышел из дому.

Забыв как всегда запереть дверь, он засеменил по мостовой. Узенькая улочка была пустынна. Призрачный, свет фонарей мерцал сквозь пелену тумана. «Самое обидное, — думал Скучун, шагая по скользкой мостовой, — что я так и не знаю, как пахнут ландыши. Ах, как описал их дедушка! Я уж не говорю о розах… Но ландыши, наверное, ужасно трогательные и милые, — как же скучно без их улыбок и аромата!»

Скучун размечтался. Вспомнив о запахе ландышей, которого никогда не ощущал, он как-то размяк, расчувствовался и, присев на гранитную скамеечку под фонарем, еле заметным в тумане, принялся воображать, какие цветы могут пахнуть сладко, как мед, а какие — нежно, как теплый ветерок…

Наконец, Скучун поднялся и побрел в тумане, щурясь от дрожащего света фонарей и тихонько бормоча про себя: «Наверное, зеленый цвет неплохо сочетается с сиреневым, только нужно взять очень прозрачный, совсем светлый сиреневый и нежный, беззащитный зеленый… А почему, кстати, сиреневый так называется? Мама говорила, что на земле есть такие кусты дивных душистых растений — сирень. Как хорошо! А зеленый — это как я?! Значит, я тут вместо зелени — как трава… Странно, но я же не трава, да и никто здесь не трава… Тут вообще нет травы. А просто…»

Бах! — на Скучуна со всего размаху налетел кто-то, вприпрыжку несущийся с крутой боковой улочки вниз. Это была Букара.

— Ай-ай-ай! Безобразие! Посторониться не могут… Кто это меня чуть с ног не свалил? А, Скучун! Гуляешь? Ну-ну… Тут такое творится, такое, а он разгуливает себе…

— Простите, пожалуйста, я вас совсем не видел из-за тумана, — обиженно заметил Скучун, потирая ушибленный лоб. — И почему бы мне не прогуляться иной раз в тишине, разве я мешаю кому-нибудь? И потом…

— Да ладно тебе, — перебила Букара, — не до рассуждений твоих… Тут беда небывалая и вообще… — Букара совсем запыхалась. Она была вся растрепанная, вспотевшая, из переполненной авоськи торчала надкушенная морковка, бант на хвосте развязался и волочился за ней мокрой тряпочкой.

— Я уж бежала-бежала, вся крупа рассыпалась, не успела даже в лавке спичек купить, лавка-то закрылась уже, а я все мчусь, тороплюсь всем рассказать: ведь ужас, ужас — Личинка пропала!

— Какая Личинка? — Совершенно опешивший Скучун никак не мог прийти в себя. Букара, свалившаяся на него буквально как снег на голову, продолжала выпаливать скороговоркой свои сногсшибательные новости, взъерошенная, полосатая и суетливая. Скучун топтался на месте, чувствуя, что случилось действительно что-то серьезное, но ничего не мог понять из ее сумбурного рассказа.

— Ну вот что, ты, я вижу, совсем бестолковый, — Букара схватила Скучуна за лапку и повлекла его куда-то вниз по боковой улочке. — Он еще спрашивает, какая Личинка! Он о Личинке не знает! Да что ты вообще знаешь в таком случае? Я тут с тобой время терять не могу, мне надо всех предупредить, а тебе, растяпа, пусть лучше все объяснит Старый Урч. Вот уж у кого язык подвешен.

Букара помчалась, высунув язык; ее полосатая черно-желтая шкурка взмокла и топорщилась, с усов на мостовую падали капельки пота. Скучун несся за нею, как приспущенный флаг за кормой корабля, изо всех сил семеня лапками и стараясь не растерять по дороге своих мыслей и бутербродов.

Старый Урч жил не в деревянном домике, как Скучун, а в каменной сводчатой башенке, которую сам сложил из обломков старинного кирпича. Урч был в самом деле стар. Он не только помнил те времена, когда подземные жители разгуливали наверху, по земле, но даже знавал дедушку нашего героя, с которым одно время дружил, а потом рассорился. Урч считал, что пожилому человеку не пристало то и дело мотаться туда-сюда и изображать из себя туриста с пушистым хвостиком, а надо сидеть дома и хранить традиции. Так во всяком случае об их размолвке говорили вокруг, а что было на самом деле — Скучун не знал, потому что дедушка исчез еще до его рождения, а Старый Урч жил отшельником и почти ни с кем не общался.

На пороге башенки Урча Букара поскользнулась и, наступив Скучуну на хвост, со всего размаху бухнулась на крыльцо, выпустив из лап авоську с морковкой и сахаром и усеяв этими продуктами все пространство вокруг. Скучун взвизгнул, поджал отдавленный хвостик и, усевшись на крылечке, тихонько заныл.

— Это еще что такое? — возник на пороге Старый Урч. — Опять ты, Букара, воду мутишь! Одна от тебя суета и неразбериха… Ба, внучок нашего путешественника! Похож, похож… Что скулишь, бедолага? Букарины, небось, проделки? Ну да ладно, заходи. Я тебе рад. А ты куда? — Урч накинулся на сопевшую и мельтешившую Букару, которая, собрав морковь, ничего не могла поделать с сахарным песком, усеявшим все крыльцо. Она, ахая и охая, то заметала его хвостом, то сдувала в кучку и, наконец, махнув лапой, решительно сунулась в дверь вслед за входящим Скучуном. — Тебя, Букара, мне достаточно видеть раз в год по чайной ложке! А как раз сегодня мы уже встречались, и с меня довольно… — Урч захлопнул дверь перед ее носом. — Совершенно невыносимая особа! Всюду сует свой нос, все разнюхивает, сплетничает, то и дело путая все на свете! Ну да это глупости… Проходи, Скучун, устраивайся поудобнее, сюда, поближе к огню, — ты промок совсем.

Старый Урч неторопливо поставил на плиту чайник, пристроил на просушку у камина старенький мокрый беретик своего гостя и, разлегшись в кресле-качалке, принялся рассматривать нежданного пришельца, покусывая длинный седой ус.

— Да, вылитый дедушка! А ты не стесняйся меня, малыш, я ведь свой, можно сказать, почти родственник — давнишний друг дома! Только вот где теперь этот дом, э-хе-хе… — Урч вздохнул, закашлялся и принялся энергично протирать стекла очков клетчатым носовым платком, огромным как цыганская шаль. — Ну, что там тебе Букара наговорила про Личинку? Небось, глупости какие-нибудь? Ты вот что… Ты, Скучун, зови меня просто дедушкой, так-то будет лучше! — И старик опять закашлялся.

Глава III

Вся эта история случилась Ночью, когда Вечер уже спал, свернувшись калачиком… А перед этим произошло вот что…

* * *

Над Землей воссияла полная Луна. Она нежилась в реденьких пушистых облачках и была сегодня особенно добродушна и игрива.

— Эй, Ветерок! Слетай-ка, братец, к Ноченьке. Что-то она нынче замешкалась… Пора. Уже пора! Ее время.

— Стой, Ветерок, не спеши! Я еще совсем не хочу спать. — Это отозвался Вечер, покачиваясь на дневной Радуге, на которую он набросил покрывало вечерней зари, чтобы ее не было видно. Вечер сочинял поэму о Гармонии Четырех Начал. — Я сейчас переплетаю словесный и музыкальный узоры, и только что отыскал такие красивые сочетания, что сам диву даюсь! Первая часть моей поэмы лиловая. Ах, какая это будет красота…

Луна осветила невесомое ложе Вечера и поняла, что расположился он на Радуге — спутнице Дня, — прикрытой покрывалом. Сделав вид, что настроена вполне серьезно и вовсе не намерена шутить, Луна приблизилась к Вечеру.

— А что это за поэма о Гармонии Четырех Начал? О чем она, а, Вечер? — И Луна окутала свои плечи влажно-пенистой кружевной накидкой из облака.

— Ах, Луна, не стоит притворяться… Будто ты не знаешь, что такое Гармония… И на каких началах держатся наши миры… Утро, День, Вечер и Ночь… Весна, Лето, Осень, Зима — все из них состоит, все им подчиняется. И как это красиво!

Вечер, мечтательно полулежа, стал негромко напевать. Ветерок, всегда такой эмоциональный и впечатлительный, заволновался и полетел: вверх-вниз, вправо-влево. Он порхал в такт мелодии Вечера, позабыв обо всем на свете. А Луна, сделав вид, что заслушалась, вальсируя и кружась в своей дымной шали, подкралась потихоньку к самозабвенно поющему Вечеру и, звонко расхохотавшись, сдернула с Радуги покрывало вечерней зари.

Вот так история! На вечернем небе в переливах лунного смеха, мерцающего и бессонного, вдруг воцарилась дневная Радуга! Ясная, жизнерадостная, полная сил и света. Вечер скатился с нее и, не удержавшись, тоже расхохотался. То-то было шуму…

Луна резвилась среди туч, ныряла в их разноцветную гущу и выскакивала в самом неожиданном месте. Радуга, всегда посылающая на Землю радость среди белого дня, не поскупилась и сияла вовсю, страшно довольная собой. Вечер выручило его природное чувство юмора.

Если бы он обиделся на лунные проделки, то выглядел бы жалким и смешным. А он, довольный приключением, дергал Радугу по очереди за все ее семь цветов и распевал во все горло вновь сочиненную поэму.

Шум и светопреставление разбудили-таки заспавшуюся Ночь. Ее все побаивались, и с появлением этой особы немедленно водворился порядок.

Высокомерная Ночь, надменно окинув взглядом тотчас ретировавшийся Вечер, осмотрела свои владения. Кажется, все в порядке. Теперь, когда все оставили ее в покое, и даже Луна укрылась вдалеке, Ночь присела у края звездного скопления Плеяд из созвездия Тельца и подумала: «Вот. Все меня боятся, а ведь бояться-то нечего… Я — это я, только и всего. И не злая и не добрая. Разная, как, впрочем, и другие… Можно подумать, будто Утро уж такое распрекрасное и одинаково великодушно ко всему вокруг. Ничего подобного! Утра тоже иногда следует опасаться. Особенно когда оно не в духе».

Ночь улыбнулась. И, сжавшись в крохотный комок, вдруг разлетелась во все стороны стремительными лучистыми потоками частиц, сияний и волн. Она понеслась к Земле, она спешила так, что казалась даже немного взволнованной. Ночь поняла, что соскучилась. Как давно не сидела она на краешке неба, совсем по-домашнему подперев щеку кулачком и глядя вниз на простертую перед ней земную жизнь! Ночь знала здесь своих любимцев, имела свои привязанности, и ее избранники чувствовали это. Вот и сейчас, оглядев Землю, она поздоровалась со всеми, давно знакомыми, и с теми, кого узнала недавно, и с теми, кто еще не появился здесь, но уже вот-вот готов был родиться и стать земным существом…

— Это мои, родные! — радовалась Ночь, узнавая своих по мечтательному взгляду и чуть рассеянной улыбке. — Ну, как вы тут, что поделываете? — Она наскоро проглядела надземный преднебесный слой, где обитали Духи Стихий и множество бестелесных душ. Тут все было в порядке и двигалось во времени просто и естественно. — А вот и Земля, люди. С ними я сегодня беседовать не стану. Не их черед теперь… Ну, а что там в подземном мире творится, мы сейчас посмотрим… — И она, пройдя сквозь землю взором, оглядела Нижний город, отыскивая след теплого зеленого существа…

— Ах, вот ты где, мой маленький! — Ночь с нежностью посмотрела на Скучуна, гревшегося у камина и с боязливой робостью глядевшего на Старого Урча, своего новоявленного дедушку. — Ну вот, мой пушистенький, ты и подступаешь к грядущим событиям твоей большой и настоящей жизни. Ты уже почти совсем взрослый стал, гляди-ка! Я, оказывается, не видела тебя лет пять по земному времени… Или семь? Для землян это немалый срок. Время, время… Вечно его в обрез. То Утро обрежет, то Вечер! А ты тут растешь без меня, дружочек, и мама с папой далеко-далеко от тебя, и рядом никого, кто помог бы и подсказал… Я знаю, что будет теперь и что случится потом, не знаю только, всегда ли ты будешь верен себе и своей любви к Красоте. Ведь это трудная любовь… Нелегко приходится тебе одному в подземелье. Но ведь это твое испытание. А я тебе помогу. — Ночь вздохнула. — Что-то я расчувствовалась не в меру. Этак чувства мои не успеют за день вырасти заново!

Скучуна — это маленькое существо с поэтической душой — Ночь почему-то отмечала особо и всегда заглядывала в Нижний город ради него. Будто мало у нее по всему свету городов — и Нижних, и Верхних… Она пролистала свою Книгу земных и небесных судеб, нашла там историю рода Скучуна и прочитала знак его судьбы: «Он поможет Личинке обрести свободу, чтобы она в заветный час исполнила свое предназначение…»

— Ой-ой-ой, ну и достанется тебе!.. — покачала головой Ночь. А потом подумала: не страшно. Так и должно быть. Красоту не даруют просто так. Надо потрудиться. Скучун, как и всякий другой, должен сам найти и пройти свой путь, а иначе он не станет самим собой… Я буду наблюдать за ним и помогу, если только появится настоящая опасность. А уж она-то появится наверняка… Но пока он в добром доме: Старый Урч — это начало пути…

Ночь взметнула над Москвой иссиня-черный шлейф, разметавшийся в Космосе, и в мгновение, недоступное Времени, пронзила пространство Млечного Пути… В этот миг вне Времени она задумалась: «Странно, как все устроено… Когда я на Земле, то все чувства и думы мои становятся земными. А, к примеру, в созвездии Гончих Псов чувств не бывает совсем. И только дома, в своем невидимом для всех иных пристанище, я становлюсь сама собой и существую так, как это свойственно мне от природы. Как же все они, эти разнопланетные обитатели, насыщают меня собою, своими помыслами и свойствами… Просто спасу нет! Надоели!»

И, покинув пространство Вселенной, Ночь заполнила все остальные, чтобы совершать свою работу и там. Вскоре она была уже так далеко, что даже ее звездный шлейф растаял в тумане…

Глава IV

Согревшийся и повеселевший Скучун, устроившись в уголке большого старого дивана с мягкими подушками, рассказывал Старому Урчу о своем житье-бытье. Он описал свое чудесное жилище с кустом жасмина в раме на стене, порхающими облаками и звездами, поведал о раздумьях и мечтах, которые наполняли его дни неясными стремлениями и грустью. Скучун наконец-то встретил собеседника, который слушал его серьезно и внимательно, одобрительно покачивая головой, и не ворчал, что все это пустые бредни.

— Да, сынок, трудновато тебе… Дедушка твой, тот в своей жизни встречался с Красотой, а ты о ней можешь только мечтать…

— Неужели мне никогда не выбраться отсюда? Может быть, никому не ведомый выход наверх все-таки есть, а мы о нем просто ничего не знаем?

— Все может быть. Надо искать, раз уж ты так маешься тут. Но эти поиски сейчас не самое главное. Главное — Личинка, и пора тебе узнать о ней…

Старый Урч уселся поудобнее, протер обшлагом домашней стеганой куртки деревянные подлокотники кресла и начал.

— Личинка, дружок, — это самая большая тайна Подземной страны. Кто она такая на самом деле — никто не знает. Это странное существо, которого никто, кроме ее Хранителя, никогда не видел. Как она живет и зачем, знает только он, Хранитель Личинки. Эта почетная должность существует испокон века и передается из поколения в поколение, от отца к сыну. Но страж Личинки даже под страхом смерти не откроет никому ее тайну, — таков закон, — а иначе он погибнет бесследно, как бы ни пытался спастись… Однако вот что я знаю. Прежний Хранитель приходился мне троюродным братом, и как члену семьи он открыл мне то немногое, что можно рассказать: в Личинке — смысл и цель существования нашей Подземной страны. Если она в сохранности — значит, и у нас мир и покой. Но не дай Бог с ней что-нибудь случится — тогда и с нами может произойти все что угодно…

Теперешний Хранитель — молодой и неопытный. Видно, он недоглядел, и Личинка пропала. А может, еще хуже — ее украли? В Нижнем городе переполох, того и гляди объявят чрезвычайное положение, ведь неизвестно, в чьих она руках… А если в недобрых?.. Тогда не миновать беды!

Вот и все, что я знаю. Мало, конечно. Но ничего другого тебе никто не расскажет: тайна — это тайна и есть… Может быть, только одно живое существо знало о Личинке чуть больше — твой дедушка. Он говорил мне, что как-то раз, в одно из своих бесконечных путешествий, он набрел на древнюю подземную библиотеку — целый склад рукописей, в котором, судя по всему, сотни лет не бывала ни одна живая душа. Это был затянутый вековой паутиной подвал, который обвалился, когда твой дедушка снял с полки одну очень большую и красивую книгу. Он чудом спасся, успев отскочить к выходу. Подвал погиб под обломками, но книгу ту дед спас. Да. Он говорил мне, что это фолиант бордового цвета С золотым тиснением и обрезом, с закладкой из парчи, расшитой лазурными птицами, и с двумя золотыми застежками в форме морских раковин. На обложке была заглавная буква «Р», сделанная из цельного изумруда…

— «Радость мира» — вот как она называлась, «Радость мира», и она у меня! - вскочив с дивана, Скучун подпрыгнул от восторга и кинулся к Урчу на шею. Пойдем ко мне, и вы увидите ее… Это самая удивительная книга на свете! — От волнения Скучун забегал по комнате. Куда подевалась его всегдашняя робость… — Вот только многое в ней написано на непонятном языке, может быть, вы сумеете прочесть, а я не понимаю. И еще дедушкин дневник, — он ведь тоже у меня! Я нашел его на дне сундучка, оставленного мне в наследство, вместе с книгой, и с тех пор не могу оторваться от этих рукописей. Это мое самое дорогое… Листая старинный фолиант, я рассматриваю гравюры и цветные вкладки, а дневник читаю каждый день перед сном. Мне почему-то кажется, что они как-то связаны друг с другом, эти книги…

— Вот оно что! Скорее, Скучун, скорее… Ты прав, они наверняка неслучайно оказались вместе. Здесь все не так просто. Скорее! Мне кажется, что тут кроется разгадка тайны пропавшей Личинки… Не знаю почему, но я в этом почти уверен. Может быть, мы окажемся сейчас единственными, кто, наконец, узнает тайну. А Личинку ты найдешь, Скучун, ты разыщешь и спасешь ее, только скорее, скорей!

Старый Урч был взволнован ничуть не меньше Скучуна. Он засуетился, принялся надевать калоши. Они не налезали на старые рассохшиеся ботинки, и он, крякнув, отбросил их в угол. Напялив кое-как длинный серый дождевик, Урч замотал шею шарфом и, надев шляпу задом наперед, ринулся из дому вслед за Скучуном, который в нетерпении топтался на крылечке и покусывал кончик своего зеленого хвостика, сгорая от желания показать бесценные сокровища вновь обретенному другу.

И они побежали так быстро, как только мог поспевать кряхтевший старик, охающий от каждого камешка, летевшего под ноги, и шаркающий по мостовой оторвавшейся левой подошвой…

Из-за угла низенького кирпичного домика за торопившимися друзьями следили круглые желтые глаза. Эти глаза принадлежали Серому жомбику.

— Так, так… Куда это они торопятся? Несутся, сломя голову… Все это неспроста! Может, про Личинку что разведали? Надо проследить, все выведать и разузнать…

И Серый жомбик, пронырливый и пузатый, крадучись и прячась за фонарями и скамейками, отправился за ними следом.

Глава V

— Наконец-то мы прочтем ее, Урч! Ах, какая это книга, если б вы знали… Сердце сжимается от счастья, когда держишь ее в руках, и даже комната как будто озаряется светом!

Запыхавшиеся, с сияющими от радости глазами, они остановились у порога домика Скучуна.

— Малыш, а почему дверь не заперта?

— Да это все моя рассеянность, вечно забываю закрыть ее на ключ.

Когда друзья вошли в комнату, хрустально зазвенели колокольчики у входа, приветливо зашелестел на стене жасминный куст, прозрачные покрывала под потолком заволновались и дымчатыми облаками заходили по комнате.

— Как хорошо у тебя, Скучун! А звезды! Они светятся…

— Да, и еще кружатся. Мне с ними веселей. Ну вот он, дневник! — И Скучун достал с полочки над кроватью объемистую тетрадь в изрядно потрепанном переплете.

— Так, так, прекрасно… Но книгу, скорее книгу! — Старый Урч, водрузив на носу тускло поблескивающие очки, положил перед собой на столе дневник и выжидательно уставился на Скучуна.

— Сейчас, сейчас, она у меня в сундучке запрятана, под двумя ковриками. Скучун, перегнувшись пополам, рылся на дне старого, окованного медью деревянного сундука. Вдруг он охнул, кинулся к шкафу и принялся перебирать стопки постельного белья и одежды. — Может быть, я ее сюда положил? Нет, и здесь ее нет! — Он метался от шкафа к столу, от стола к сундучку и дивану, но было уже ясно, что книги нигде нет…

— Что это? — Старый Урч наклонился и поднял с пола у двери волшебно мерцавший предмет. Это была буква «Р», сделанная из цельного изумруда. Заглавная буква с обложки «Радости мира»!

— Какой ужас! Книга пропала… — Бросившись на свой выцветший диванчик, Скучун зарыдал, обхватив голову лапками и утирая слезы своей теплой, пушистой кисточкой. — Это я во всем виноват! Я не запер дверь, и вот теперь она исчезла.

— Не плачь, малыш! Ни в чем ты не виноват. Боюсь, что книгу украли. Тут не помогла бы и тысяча замков… Нам предстоит борьба, Скучун, и борьба нелегкая, потому что Радость и Красота — это самое драгоценное, что есть в мире, ими все стремятся завладеть и каждую минуту могут отнять у тебя. Много недоброго творится у нас, злые силы никогда не дремлют, поэтому сокровища своей души надо хранить пуще глаза… Умение это приходит не сразу. Не горюй, Скучун, в жизни случается всякое… Только нельзя сидеть сложа руки! Ох, и нелегко нам будет… Ну да ничего, малыш, мне кажется, на этом пути мы обретем новых друзей.

Урч гладил всхлипывающего Скучуна по взъерошенной зеленой головке и утирал его слезы своим огромным клетчатым носовым платком.

Они и не догадывались, что разговор их подслушивает гнусный Серый жомбик, который жадно ловил каждое слово, припав безухим, безволосым виском к дверной щели…

— Сейчас я попробую прочесть дневник твоего деда. — Урч, тщательно протерев очки, вновь торжественно водрузил их на переносицу, уселся к столу и погрузился в чтение. — О, как интересно, да ведь несколько страниц в конце зашифровано! А ты не говорил мне об этом…

— Я просто не успел. Да и шифр был известен скорее всего только моему деду — я, как ни бился, не смог разгадать ни строчки…

— Ну, положим, не одному твоему деду знакома тайнопись… — Урч горделиво расправил сутулые плечи и разгладил усы. — Глядишь, и я кое на что сгожусь! Так, так, кажется, вспоминаю… Ну да, этот шифр твой дед передал мне, когда мы вместе работали над старинными рукописями в Академии подземных наук. Я был тогда совсем зеленым юнцом, а дедушка уже имел ученую степень Первой Звезды. Удивительно, что я до сих пор все это помню. Ну-ка, ну-ка, почитаем… Ага! Тут, в дневнике, помечено, что текст «Радости мира» написан на человеческом русском языке и прочесть его может только! человек! Причем, по преданию, отдать древний фолиант можно только человеку с добрым и чистым сердцем, а иначе можно навлечь беду на всех живущих и наверху и здесь, у нас. Там заключена тайна Личинки!

— Тайна Личинки?

— Да, мой милый. Мы все предчувствовали верно. В дневнике указан ключ к «Радости мира», в которой — разгадка тайны Личинки. Твой дед не зря был великий путешественник — он нашел путь к новому знанию. Правда, я всегда считал, что путешествовать можно по-разному, пешком по земле и мыслью по всей Вселенной… Но это уже мои старческие домыслы. Как уж твой дед оказался посвященным в тайну, мне не ясно. Возможно, нам удастся узнать и об этом. Итак, мы на верном пути!

— Хорош путь, когда книга украдена! — Скучун перестал всхлипывать и сидел на диванчике, съежившись и дрожа от охватившего его горя.

— Не стоит поддаваться панике, дружок. Безвыходных положений не бывает мы что-нибудь придумаем! Прочту-ка я дневник повнимательнее. Так… Угу… М-м-м-м… О, вот это новость! — Старый Урч привстал от удивления. Оказывается, есть другой выход наверх, в Верхний город! И твой дед знал о нем и подробно описал здесь. Он пишет, что первым подземным ходом, — ну, тем, который давно обрушился, — он пользовался редко, потому что там и так без конца шмыгали туда-сюда наши подземные жители, а толкаться среди всяких подземных существ и быть одним из многих было не в его характере… Он предпочитал другой путь — тот, который знал только он один и ни с кем не хотел разделять радость уединенного восхождения к звездам и цветам Земли! Ну что ж, Скучун, значит, сама судьба велит тебе отправиться наверх дорогой твоего предка.

— Мне одному? Ах, нет, я не хочу, у меня тут свои облака и звезды, мне так уютно и спокойно среди них… Идти наверх?.. Сейчас?.. Урч, я боюсь, кругом что-то тревожное, страшное… Я не могу, я маленький!

— Дружок, успокойся! Не надо пугаться сразу. Ты чуть-чуть отдохнешь, привыкнешь к этой мысли, и она уже не станет так пугать тебя. Ну, посуди сам, ведь это же исполнение твоей мечты! Ведь еще сегодня вечером ты говорил мне о мечте — увидеть надземный мир, небо и Луну, почуять простор, вдохнуть разноцветные запахи и умыться ночной росой… Пора, Скучун, пора! Тебе нужно отправиться в дальний и сложный путь на Землю, чтобы найти такого человека, которому мы сможем доверить великую книгу, когда отыщем ее. Это тайное знание не случайно досталось именно тебе, и теперь ты должен исполнить свое предназначение… Путь указан — иди! Возможно, в твоих руках судьба Личинки… Помни об этом и не бойся. А я уже стар и в спутники тебе не гожусь.

Старый Урч еще раз крепко обнял Скучуна, снял со стены над входом старый фонарик, отцепил от него грустно звякнувшие колокольчики и передал Скучуну.

— Без света в подземелье тебе не обойтись. Я объясню, как найти ход наверх, а ты слушай и постарайся запомнить все как следует. Только впредь нужно быть более осмотрительным — вдруг за тобой следят? Будь чуток и внимателен ко всему вокруг.

И Урч, наклонившись к самому уху Скучуна, прошептал ему шифр дедушкиных записей, добавив:

— Дневник возьми с собой. Не хватало еще, чтобы и он исчез… Присядем на дорожку. Вот так. А теперь — в путь, и пусть наша встреча с тобой будет более радостной, чем расставанье…

Урч поцеловал Скучуна, пропустил его вперед и, выйдя из дома, сам запер дверь. Скучун засунул дневник, обернутый свежим льняным полотенцем, поглубже в сумочку, где все еще лежали несъеденные бутерброды и, вздохнув, растерянно почесал свой черный влажный носик. Еще раз попрощавшись со Старым Урчем, он отправился в путь, навстречу неведомой новой жизни. Он шел, ошарашенный неожиданным поворотом событий, покинув уютный домашний мир, который не мог больше служить ему защитой. Скучун не знал еще, какая она, Земля, каковы настоящие Луна и Звезды, и Ночь, и Духи Стихий, что витают над Землей во всей Вселенной… Но они ждали его, они уже подступали к нему со всех сторон света, и царящая над Землей Ночь, взглянув на Время, подумала: «Наступает час судьбы Скучуна. Пусть это будет добрый час!»

Глава VI

Подземный ход Скучун отыскал легко. Он был точно описан в дневнике дедушки. Оказывается, этот скрытый путь наверх пролегал неподалеку от домика Скучуна, незаметный за выступом древнего каменного фундамента.

Скучун пробирался подземным ходом, стиснув в слегка подрагивавшем кулачке свой фонарик. Свет фонаря то ярко вспыхивал, то почти угасал и беспорядочно метался по стенам подземелья. От этого казалось, что пространство вокруг постоянно меняется, будто насмехаясь над замиравшим от страха путником.

Душа Скучуна трепетала, а сердце упало куда-то…

Продвигаясь понемногу вперед, Скучун потерял представление о времени. Постепенно он зачем-то убедил себя, что к тому моменту, когда он окажется на Земле, взойдет Солнце и кончится Ночь. А это его наверняка погубит. Как он справится там с новым миром, где совершенно непонятно, что можно делать, а чего нельзя… Как жить? Скучун окончательно поник духом, расквасился, обмяк и, всхлипнув пару раз, разревелся вовсю. Он сидел посреди подземного хода на старинных камнях бывшей московской мостовой и заливался горючими слезами. До выхода наверх оставалось несколько шагов, над Землей в полном великолепии торжествовала Луна, и Ночь, майская и всевластная, ворожила летучими ароматами цветения!

А в двух шагах от Скучуна замер перед прыжком Серый жомбик, неуклюжий и пузатый, со злобно горящими желтыми глазами…

* * *

Конечно, жомбик выследил Скучуна и теперь неотступно крался за ним. Схватить «этого зеленого растяпу» и притащить в узилище вместе во всем содержимым его сумочки было приказано властителем острова Жомбуль Большим Жомбом. Но Серый не слишком спешил, понимая, что такое недоразумение, как Скучун, никуда от него не денется. Ему самому стало интересно, куда бредет впотьмах этот чудак с зеленой шерсткой, и что это за неизвестный ход, о котором не знали даже проныры жомбики…

И тут случилось вот что. Серый жомбик приготовился к прыжку, рассчитав сзади навалиться на Скучуна. Тот, совершенно ослабевший от слез, в этот момент выронил фонарик, который упал на камни и разбился вдребезги. Это его и спасло…

Скучун вскрикнул от страха — тьма, обступившая его, была неожиданна, как удар, — и бросился инстинктивно вперед, туда, где еще секунду назад дрожал лучик света. Жомбик прыгнул за ним, но добыча уже ускользнула, и, оказавшись в полной темноте, он слышал только шуршание легкого Скучуна, пробиравшегося вперед. Жомбик был тяжел и неловок. Переваливаясь и охая, он медленно пополз вдогонку.

Вдруг Скучун, совершенно мокрый от слез и ужаса, замер, как вкопанный: внезапно он оказался на поверхности земли.

Будоражащий и магический, проливался над землей свет Луны, небо расцветало звездами, свежий и влажный майский ветерок обнял Скучуна за плечи и склонил над ним венчики маргариток. Калейдоскоп анютиных глазок закружил ему голову, прямо в сердце кинулся волшебный дурман сирени, и Скучун, запутавшись среди незабудок, бухнулся навзничь, будто растаял, будто захлебнулся всем этим чудом весенней Ночи…

Он не думал теперь ни о чем…

Он был счастлив!

* * *

Ксюн сидела на подоконнике и болтала ногой. Было уже одиннадцать. Но она не спала. Хотя спать ей давно полагалось.

Ксюн была маленькой девочкой, зеленоглазой, веселой и невероятно любопытной. Звали девочку Ксенией. Но все ее независимое, деятельное и лучистое существо отчетливо отражалось в звуке «КСЮН», напоминавшем короткий звон крошечного серебряного колокольчика.

Она решила воспользоваться маминым отсутствием, — мама как всегда пропадала где-то в театре, — и не упустить такую волшебную ночь! Ночь плескалась в палисаднике у ее ног, как огромная фиолетовая рыба, и так была переполнена весенними запахами, что, казалось, их можно попробовать на вкус…

Дом Ксюна в старинном московском переулочке находился поблизости от Патриаршего пруда. Повышенный интерес москвичей к пруду был связан с любимейшим ими романом, в котором пруд этот сыграл немалую роль. И Ксюн, обожавшая тайны, стянула запретную («Тебе еще рано!») книгу из шкафа и с дрожью восторга читала ее по ночам.

Только что Ксюн прочла о фантастическом ночном полете над землей героини книги Маргариты и, радостно возбужденная, с бешено бьющимся сердцем, вся устремилась в призрачно-шелестящую стихию ночи С жаждой чего-то неведомого, несказанного…

«Патриарший поблизости — и хоть что-нибудь чудесное должно же здесь произойти…» — подумала Ксюн, смело распахнула окно и влезла на подоконник. Она не боялась разбудить папу, ибо хорошо знала, что сон был любимым папиным занятием независимо от времени суток… И до маминого прихода можно было всласть поцарствовать! А это значило: подышать, поглядеть и помечтать свободно и неподнадзорно. Такие мгновения вольной жизни Ксюн ценила особо и не променяла бы их ни за что на свете.

Перламутровая ночь так манила, так дурманила, что холодок пробегал по спине от восторга и каких-то неясных предчувствий. Сердце Ксюна замирало, и наконец она решилась. «Пора окунуться», — подумала она и спрыгнула с окна в палисадник: благо, невысоко — первый этаж…

В маленьком московском дворике, под окнами старого дома, ее мама разбила цветник. Это был настоящий крошечный сад с махровой сиренью, гиацинтами, маргаритками и еще множеством других растений, которые сменяли друг друга с течением летних дней и ночей, чередуясь в сезонном цветении.

Ксюн хорошо знала этот садик при дневном свете и очень любила его, несмотря на то, что у нее был другой, настоящий и большой сад на даче, где проводила она каждое лето. А палисадник цвел для тех неудачников, кто и летом не покидал пыльную, душную Москву. Как раз завтра они всей семьей собрались ехать на дачу, и Ксюн решила попрощаться со своей «дамской кущей», — так называл вечно посмеивающийся папа их с мамой зеленый уголок.

Непоседа понимала, что прыгать ночью из окна — это нечто из ряда вон, не просто проступок, а настоящее варварство! «Ты сущий варвар!» — говорила ей мама, когда Ксюн, к примеру, испортила новое шелковое платьице, извалявшись в пушисто-золотой поляне одуванчиков… Она же не знала, что сок одуванчиков не отстирывается, навеки оставляя едкие ехидные пятна! Ее так завлекла эта поляна, что тогда она позабыла обо всем на свете…

Вот и теперь притягивала Ксюна эта лунная влажная ночь, хотя остатки благоразумия подсказывали, что расплата будет неминуема… «Я быстренько, туда и обратно, а мама наверное придет еще не скоро… Здравствуй, Маргарита!» подумала она и на цыпочках прокралась к незабудкам. Они росли плотной куртиной и при ярком свете Луны казались родничком. Ксюн зарылась лицом в незабудки и тихонько засмеялась. Потом уселась в траву, уставилась в небо и совершенно растворилась в этом живом, дышащем ночном мире.

Ее покой нарушило чье-то кряхтенье. Ксюн обернулась и увидела, как из-под крепких корней старой сирени, растущей прямо у дома, появилось какое-то странное существо. Оно с трудом протискивалось откуда-то из-под земли отверстие было для него явно мало. Существо было неуклюжее, страдающее одышкой и, как вскоре выяснилось, пузатое. Оно яростно моргало прозрачно-желтыми керосиновыми глазами и, выбравшись-таки, встряхнулось, огляделось и, усмотрев нечто у самой куртины незабудок, где замерла Ксюн, ринулось туда, сопя и мотая безухой головой.

Раздался слабый писк, и в лапах пришельца забилось что-то зеленое с хвостиком и болтающейся из стороны в сторону пушистой кисточкой. Не раздумывая ни секунды, Ксюн кинулась на помощь…

Глава VII

Золотая Луна притаилась среди туч, погуляла там, попряталась и вынырнула, осветив переливчатым светом темное зеркало Патриаршего пруда. Дух Пруда сразу оживился:

— Привет, Луна! Поболтаем? Я тут помираю со скуки. Такая Ночь, а ничего не происходит… Все тихо, пустынно и бездарно! Все жители куда-то запропастились, хотя не так уж и поздно, можно подумать, это не Москва, а глухая окраина…

— Но это и есть окраина, тебе ли, Дух, не знать об этом. — Луна снизошла до беседы. — Для людей Москва — центр, столица и тому подобное, а ведь с моей, лунной точки зрения, ваш городок — довольно незначительное место во Вселенной.

— Ну ладно тебе, Луна, придираться… Подумаешь, великое светило! Ты и сама не центр мироздания. Найдутся и поважнее тебя…

— Я гляжу, ты уже насквозь пропитан людским сознанием, язвишь как-то неуклюже, совсем по-человечески. Неинтересно с тобой. Загляну-ка я лучше в Царицыно, давно там не купалась…

— Постой, Луна, ну пожалуйста! Я тут в последнее время не общаюсь ни с кем — одичал вконец, ты уж прости, не обращай внимания… А эти люди, они такие смешные — думают, будто все знают и понимают, и мир вокруг существует только ради их удовольствия!

— Ну зачем же так свысока… Люди — это люди. Не больше и не меньше. Разные они. А ты, Дух, вместо того, чтобы попусту насмешничать, лучше помог бы им понять получше, где они живут и зачем…

— Да это им вовсе не нужно! Они втянуты в однообразный и примитивный круг домашних забот по собственной воле. И видят только то, что лежит в пределах этого круга, а на большее их не хватает… Вот если…

Плюх!

Беседа была внезапно прервана. Спокойствие Патриаршего пруда возмутил громкий плеск, бултыханье и чья-то возня.

— Что за безобразие? — взволновался Дух Пруда. — Это кто здесь воду мутит? Я мирно беседую и наслаждаюсь тишиной, а они валятся в мою воду и тонут тут среди Ночи! Луна, будь другом, посвети сюда! Нет, левее, ближе к берегу… Так… Ну вот, еще не хватало! Барахтаются… Не разгляжу никак… Что-то зеленое… Так… Эге, гости из Нижнего города! И, конечно, мерзкий жомбик! Небось опять кого-нибудь ловит… Ба-а-а, Скучун! И еще кто-то… Да это девочка! Луна, помоги-ка…

Дух Пруда взвился над водой, закружился в воздушном пируэте и низринулся на дно, взметнув тучи ила. Гладь пруда в мгновение ока Превратились в шаткую, пружинящую волнами, бурную стихию. Кое-где на гребешках внезапных волн забелели барашки. Такая перемена настроения пруда со стороны казалась совершенно необъяснимой, ибо воздух был тих, Ночь легка, и даже тенистые красавицы-липы, обрамлявшие пруд, застыли в недвижной дремоте своей ночной стражи.

Яркая, как луч прожектора, лунная дорожка закачалась на волнах и высветила троих у берега. Эти трое фыркали, беспорядочно молотили по воде руками и ногами, — похоже, никто из них не умел плавать.

По волнам, поднятым Духом Пруда, к тонущим подплыл маленький деревянный домик на плоту, в котором летом обычно жили лебеди. Дух разгорячился, он вовсю гнал водные потоки, торопясь побыстрее подогнать спасительный плот, и командовал:

— Луна! Ну что ты возишься! Не так, не туда ты светишь, вот сюда надо! Тут они! Видишь вот этого жирного и круглого, без ушей? Его не трогай, пусть сам спасается, а этих двоих тащи на плот. Да пошевеливайся, не то вот-вот утонут…

Луна разулыбалась, глядя, как суетится Дух Пруда. Она была как всегда спокойна, потому что ход земных событий Ночи Полнолуния ей был хорошо известен наперед. Она никогда не тратила усилий на напрасные волнения и спешку, а делала свое дело вовремя и без лишних слов.

Лунная дорожка, сгустившись, стала осязаемой. Она была прохладной и ласкающей, будто вуаль: Лунный мост приподнял над водой тех двоих, что барахтались в воде, пытаясь поддержать друг друга. Светящаяся дорожка обволокла их, словно кашмирская шаль, и удержала на один миг в пространстве над водой. В этот миг Дух Воды подтолкнул под ноги тонущим спасительный плот.

Волнение тотчас угасло, и Патриарший снова замер, покойный и темный, осененный невозмутимой листвой. Памятник Крылову старательно делал вид, будто вовсе ничего не заметил. Кругом было пусто. Москва спала.

Чуть колеблемый густо-зеленой водою плотик с двумя спасенными на борту еле заметно двигался по самой середине пруда к каменным ступеням, спускавшимся к воде у подножия одинокого павильона с колоннами, венчавшего пруд. Лунная дорожка погасла, а сама Луна укрылась в тучах, прихорашиваясь перед новым путешествием. Ночь плыла, долгая и тягучая, и Луне предстояло еще много дел и забот.

Дух Пруда поморщился, глядя, как отряхивается, выбравшись на берег, скользкий и бородавчатый Серый жомбик.

— Премерзкое созданье. Вот ведь, гадость какая, — подумал Дух Пруда. Пусть идет своей дорогой. С этой подземной болячкой лучше не связываться…

Довольный своей работой, он заскользил над водой, насыщая теплом пространство вокруг.

— И чего это я мельтешусь от радости? Ведь эти двое — из разных миров: один из-под земли, а другая — наша, московская! Они же не смогут общаться между собой, не зная общего языка. Надо что-то придумать, тут я бессилен… Луна, ау, слышишь меня? Это опять я, Дух Пруда!

— Ну и надоел ты мне сегодня! У меня же Ночь Полнолуния, работы ворох, и все расписано по минутам. Хотя, уж так и быть, скажу тебе по секрету, что мое расписание — одна видимость… Свои планы я изменяю вмиг по собственной прихоти. Да! Никакого распорядка! И никакого унылого однообразия! Вот уж мне оно никак не свойственно, моя сущность — капризы… Особенно в мою Ночь. Здесь я царица! Обожаю путать всем планы, нагонять призраков и смешивать миры, которые в иное время близко не соприкасаются…

— Да уж, да уж… Только что не хотела со мной и словечком перемолвиться, а тут расщебеталась вовсю… Луна, послушай, ведь именно в твою феерическую Ночь ты всесильна! Помоги этим двум беззащитным существам, что тебе стоит… Дай им общий язык, чтобы они могли разговаривать и понимать друг друга.

— Этим? Ах, ну что за глупости! Букашки какие-то… Один, кажется, из моей Подземной страны. Да, это Скучун. А другая — девочка московская. Ты думаешь, если я такими фитюльками буду заниматься, меня хватит на всех? У меня же целый небосвод работы, бывает, голова кругом идет…

— Ничего, Луна, в обморок не упадешь! Ишь какая… — над прудом по кобальтовой своей спирали спустилась Ночь. И сразу затрепетали взволнованные липы, и два ночных ветра — предгрозовой и беззаботный — замкнули пруд воздушным кольцом. — Тебе ведь, Луна, прекрасно известно, что нигде, ни в чем и никогда не бывает мелочей. Все едино вокруг! И самое, казалось бы, главное сейчас через мгновение может стать неважным и наоборот…

— Ах, Ночь! Права, как всегда, даже противно… (Не обижайся, это я от смущения). А я тут разнежилась, разболталась, думала отправиться потанцевать в Царицыно, искупаться — и в дорогу. Довольно Москвы! Она душная!

— Неправда. Она такая, какой мы ее делаем. Мы я все жители вокруг. Хватит кокетничать, подруга, уймись и принимайся за дело. Надо помочь этим крошкам на плоту, у них очень непростой путь.

— Слушаюсь и повинуюсь, как говаривали в сказках! С твоей помощью — ты знаешь — я на все готова…

И тогда Ночь образовала над тихонько плывущим к берегу плотом невидимый полог в виде опрокинутой чаши. А Луна направила искрящийся, зелено-розовый, жемчужный столб света прямо в центр этой незримой чаши, и двое, сидящие на плоту, оказались в фокусе упругого лунного излучения. Какая-то неведомая сила оплела их, пронизала и насытила собою…

В этот момент плот, стукнувшись о нижнюю ступень лестницы, пристал к берегу. Звезды в гулком небе беззвучно дрогнули, кольцо ветров над Патриаршим разомкнулось, Луна исчезла, и все замерло вокруг.

— Ты кто? — спросила Ксюн, выбравшись на землю.

— Я Скучун. А ты?

— А я Ксения, Ксюн. Ты зверь?

— Не знаю… Я Скучун!

— А ты откуда?

— Из Нижнего города. Это Москва?

— Да. А где Нижний город?

— Тут, внизу. Я шел сюда, наверх, я так мечтал… а тут жомбик, и Личинка, и дедушкин дневник… Ой, он промок, наверное…

— Стой, я так ничего не пойму. Давай по порядку.

Они стояли у светлеющего в темноте портика с колоннами над таинственной гладью пруда, чуть не поглотившего их. У ног образовались две аккуратные лужицы.

— Нам бы надо переодеться и просохнуть. Да, ведь тебе переодеваться не нужно, у тебя же шерстка! Вот только сумка насквозь вымокла… Ой, какой же ты зелененький! Как я тебе рада! Вот что: пойдем ко мне домой, там мы познакомимся по-человечески и чего-нибудь перекусим. Мне почему-то ужасно хочется есть!

Ночь затаилась. Притих Патриарший… По пустынной аллее две мокрые тени пробрались в Малый Козихинский переулок и направились дальше, к дому Ксюна.

Глава VIII

— Ой, как здорово! Оказывается, под нами целый мир… A тут об этом никто не подозревает…

Они сидели в комнате Ксюна при свете старинной бронзовой лампы с атласным абажуром, который Ксюн завесила платком, чтобы в щель под дверью в коридор не пробивался свет и мама ничего не заметила. Мама давно вернулась из театра, но, как видно, в детскую не заглядывала, а отправилась спать, уверенная, что все в доме в порядке. Если бы она узнала, что дочкина кроватка пуста, то поднялся бы ужасный шум и тарарам, и вся московская милиция давно маршировала бы по тревоге…

— Скучун, ты чего нахохлился? Ешь, пожалуйста! — Ксюн, за обе щеки уплетая бутерброд с холодной котлетой, разложила перед Скучуном все доступные ей в доме съестные припасы. Однако ее гость сидел съежившись, сжав хвостик задними лапками, ничего не ел и только благодарно и задумчиво поглядывал на свою спасительницу.

— Я все никак не приду в себя. Столько всего произошло… Когда жомбик схватил меня, я решил, что уже умер… Потом появилась ты и начала щипать его и дергать за хвост и оттаскивать меня в сторону… А после я вообще ничего не помню… водоворот какой-то… и мы все куда-то несемся один за другим, а потом опять сцепились и покатились вниз по склону… Бултых! Вода в ушах, в носу, так противно! И я опять умер…

— Все страшное уже позади. Здесь ты в безопасности. То, что ты мне рассказал, — это просто невероятно, ужасно хочется тебе помочь! А теперь успокойся и приляг сюда, на диван. Тебе надо как следует выспаться.

— Нет, Ксюн, страшное не кончилось, оно только начинается. Я знаю. И мне совсем не хочется спать. Время идет, а я еще ничего не сделал для спасения Личинки. Вот только тебя нашел…

— Но это же так здорово, что мы повстречались, правда? Как ты думаешь, мне можно прочесть дневник и «Радость мира»? Ведь Старый Урч сказал тебе, будто древний текст может прочесть только человек с очень чистым и добрым сердцем, а я не знаю, какое оно у меня…

— Как раз такое, Ксюн. Это уж точно. Вот, читай сперва дедовы записки. — И Скучун извлек из сумочки тетрадку.

Какое горе! Тетрадь была совершенно мокрая! Скучун машинально перелистывал страницы, разукрашенные чернильными разводами, уже поняв, что тетрадь погибла.

— Стой, Скучун! Дай-ка мне — мы попробуем ее хорошенько просушить. — Ксюн положила тетрадь под лампу, чтобы согреть страницы в свете атласного абажура. — Подождем немного и посмотрим: вдруг что-нибудь уцелело?

— Ну, давай подождем. Тут у тебя так тепло… У меня дома тоже тепло. Ты увидишь. — Скучун зевнул. — Как много необычного творится вокруг, как хочется все узнать… — Он свернулся клубочком на ковре у ног Ксюна, которая тоже задремала, укутавшись в пушистый плед. — У вас тут на Земле так чудесно! Так ветрено… Вот только вода… совсем… мокрая… — Скучун положил голову на ксюнский войлочный тапок, потянулся, вздохнул. — Как здесь хорошо мечтается… Совсем как во сне…

И он безмятежно заснул, чуть подрагивая хвостиком.

* * *

Комната замерла, даже старинные часы на стене остановились. Ни комариного писка, ни шелеста занавесок у, приоткрытого окна… Казалось, что все вокруг готовилось к чему-то необычайно важному.

Единственным живым существом, не впавшим в оцепенение, был дедушкин дневник. Он лежал раскрытый под абажуром, и страницы его медленно и бесшумно переворачивались. Они подсохли и согрелись. Комната постепенно насыщалась каким-то особым ароматным теплом, будто исходившим от старой тетради.

Вдруг сами собой вспыхнули свечи на пианино, а лампа тихонько угасла… Теплый воздух в углу детской сгустился и задрожал, обрисовав неясный прозрачный силуэт. Странная тень направилась в сторону кресла, убаюкавшего Ксюна и ее гостя, и остановилась перед ним.

Тишину рассеял голос, промурлыкавший фаготовым соло:

— Полу-сон, полу-явь… Просыпайтесь понемногу… Вы скользите по краешку Ночи… и вступаете в двойное бытие. Вы открываете глаза… так… никакой суеты, все подчиняется темпу ларго (самый медленный темп в музыке. — Авт.)… Дышите ритмично… телесного плена больше нет, душа свободна! Сон сковал ваше тело, но не чувства. А мысль устремляется ввысь, она не спит… не спит… Хорошо… чудесно… не бойтесь вашего нового состояния… Вот вам мелодия на четыре четверти, держитесь за нее — на первых порах вам будет легче. Освоились? Ну, здравствуйте, мои маленькие!

Широко раскрытыми глазами наши герои следили за этим невесомым существом, оставаясь неподвижными. В комнате послышалась странная мелодия, напоминающая звучание струнных, но это был не простой оркестр. Музыка обволакивала и покачивала сознание в такт; казалось, оно расширяется безгранично, ведомое в неизвестность властным дыханием музыкальной фразы.

Огромные тени от горящих свечей на стене заколебались от порыва ветра, приоткрывшего шире окно, и странный их посетитель плавно опустился в кресло напротив.

— Меня зовут Аргаман. Я один из Духов в свите Луны в Ночь Полнолуния. Эта Ночь — время праздничных фантасмагорий, и мы в них — нечто вроде художников-декораторов… Мы каждый раз заново сотворяем и пересоздаем цветовое и музыкальное убранство Космоса, украшаем его гирляндами цветов, фонариками и фейерверками! Возможно, кое-что вам удастся увидеть, потому что Ночь, пославшая меня, велела помочь вам. И сейчас мы отправимся в далекий путь…

— Как? — Ксюн сбилась с внутреннего ритма безмятежности. — А мои родители? Они ведь с ума сойдут, если я пропаду… Если мы пропадем! — добавила она, взглянув на Скучуна.

— А вы никуда для них не пропадете. Вы останетесь здесь. Точнее, не вы, а ваша телесная оболочка. Крепкий и спокойный дочкин сон в кроватке — вот что увидят они, если ненароком заглянут в детскую… И потом, наше путешествие вне закона земного времени, и пока мы будем в пути, здесь пройдет лишь несколько минут! Ведь сейчас мы переходим в иное измерение…

— Вот так, сразу? Как-то это все неожиданно… — Скучун попытался крепко сжать руку Ксюна, но не в силах был пошевелиться. Тело не слушалось его…

— А чего ждать? Ты, Ксения, ложись-ка в кровать. Вот так. А Скучун устроится здесь, за книжными полками, чтобы его не обнаружили. Ну вот. Все улеглись? А теперь доверьтесь мне…

Спящая Ксюн лежала, укрытая одеялом, и дышала во сне ровно и глубоко. Скучун, завернутый в ее плед, укрылся за книжными полками, чтобы родители Ксюна не упали в обморок, обнаружив в детской невиданное зеленое существо с розовыми ушками…

Но так только казалось! Ни Ксюна, ни Скучуна здесь уже не было: души их, освобожденные от телесности, очутились под покровительством Духа Луны — вне времени и пространства…

Глава IX

— Итак, мы одно целое… Ты, Ксюн, — продолжение меня справа, и ты, Скучун, — слева. Двигайтесь в такт со мной — вы ведь чувствуете ритм нашего движения?

Они очутились в мерцающей пустоте, наполненной странными звуками, цветовыми всплесками, чьим-то дыханием. Медленно кружась по часовой стрелке и одновременно колесом через голову, они плыли над миром, не зная, где земля, а где небо…

Вдруг прямо перед ними выросла огромная дымная воронка, которая с равнодушным шипением засасывала все, что находилось поблизости.

— Не бойтесь, это всего лишь ворота. — Аргаман старался быть предупредительным и заботливым как поводырь, переводящий слепого через улицу. — То есть, по-вашему можно сказать, что это ворота, а для нас тут просто место перехода в другое качество. — Какое кач-чество? — дрогнув, спросила Ксюн, увлекаемая шипящей воронкой куда-то вниз. — Ой, как это?.. Я везде… — Они вырвались из потока, мигом исчезнувшего со свистом, и перестали ощущать границы своего «я». — Скучун, ты где? Ты тоже везде?

— Тихонько, не стоит здесь аукаться, как в лесу. Конечно, чувство необычное, но пора бы уже понять, что привычного тут нет и быть не может… И потом, я же с вами! Летящая наперерез бенгальским огнем комета осветила их махнула хвостом, шепнув: «Какие забавные!» — и пропала.

— Сейчас будут следующие ворота. Внимание! — Аргаман проник в самое существо своих земных спутников, втроем они образовали Светящийся шар, который, вращаясь, был притянут к чему-то вроде неосязаемого шлюза и, пройдя через него, оказался плывущим в густом желеобразном течении. Тут шар распался — опять их стало трое…

— Теперь вы снова обрели себя. — Дух поглядывал, добродушно усмехаясь, как Ксюн и Скучун осматривали друг друга с ног до головы, будто впервые видели. Наверное, все плыло у них перед глазами, потому что они пошатывались и трепыхались, словно утиные перышки под ветром на озере…

— Ну, мои цыплятки, мы приближаемся к цели нашего путешествия. Как вам удобнее? Мы можем воссоздать здесь любое пространство, любую форму, которых тут на самом деле нет и в помине… Потому что нет ваших земных измерений: пространства и времени! Но для гостей — пожалуйста — мы с удовольствием развлекаемся, создавая фантомы в подарок. Итак? Вы, наверное, выберете нечто хорошо вам знакомое? Ох, уж эти привычки….

— А мы где?

— Прямо во Вселенной… Мы с вами вырвались из земного притяжения и направляемся в гости к одному твоему родственнику, Скучун!

— Родственнику?

— Ну да, то есть там, на Земле, а вернее под Землей, он был твоим родственником. А теперь — один из космических обитателей. За заслуги своего земного пути он посвящен в звание Волны Лунного Света. Уже вот-вот, мы приближаемся…

— Дедушка! — закричал Скучун и кинулся на шею к большому темно-зеленому и немного даже полосатому существу, ужасно похожему на него самого. Только вот уши были у того не розовые, а малиновые.

— Внучек, миленький, как я рад! — Дед тискал в объятиях повисшего на нем Скучуна, наморщив влажный, асфальтово-черный нос.

В этот момент все оказались в небольшой комнате с низким сводчатым потолком.

— Как же так? Мы же во Вселенной, вне времени и пространства! А тут ты точно такой, как на старых маминых фотографиях, и кресло твое, и тапочки?..

— Я решил не слишком волновать вас и принял свой прежний земной облик. И комната, как видишь, такая же, как была. Ты должен узнать ее по карточкам — ты в ней родился… Это уж потом, когда меня на Земле не стало, вы переехали на окраину города, поближе к Большой стене… Но появился я перед вами не для того, чтобы поделиться воспоминаниями. Отдыхайте, друзья, располагайтесь поудобнее. Ксюн, тебе этот пуфик наверняка понравится! Мне нужно многое поведать вам. Дневник мой пропал, и придется самому раскрыть тайный смысл его зашифрованных страниц, тех, что не успел прочесть Старый Урч… Раз уж Ночь позволила нам повидаться в виде исключения… А ты, Аргаман, покуда свободен.

Но Дух Луны неожиданно удивил всех, мгновенно преобразившись в золотисто-палевого коккер-спаниэля с волнистой шерстью. Он с удовольствием улегся у горящего камина, смешно вытянув лапы и разложив на полу длинные уши как две аккуратные мохнатые тряпочки.

— Г-р-р-р… Я лучше погреюсь тут да вздремну с полчасика… Давненько я собакой не грелся у огонька! — И он, зевнув и клацнув зубами, прикрыл свои маслиновые глаза.

Глава X

— Вce дело в преображении, мои дорогие, в нем тайна из тайн… И самая действительная реальность! Казалось бы, меня нет больше там, на Земле, в Нижнем городе… А я с вами! Просто я уже не тот, каким был в прежнем своем качестве. Я преобразился. И мой теперешний настоящий облик ничем не напоминает, Скучун, твоего старого дедушку… Вот так и Личинка. Но в ней особая важность, потому что нет ничего важнее на свете, чем Красота. И Радость. Там, где одна — там обязательно и другая. Все связано между собой. А Личинка — это возможность новой Радости и новой Красоты будущего. Сама она ныне — ничто, бездыханная и неживая… Но в ней заложена тайная сила, которая в никому неведомый срок преобразит Личинку. Тогда миру явится сама Красота! И все будут жить в вечной Радости. Наш Подземный мир раскроется, как бутон, и выпустит Личинку на волю… И сам он озарится светом, исчезнут сырость, темень и туман.

— Ах, как хочется, чтобы это произошло поскорее… — Скучун и Ксюн, затаив дыхание, слушали дедушку. Он был взволнован, даже раскраснелся, немного театрально жестикулируя и поминутно принимая картинные позы…

— Весь фокус в том, что ничего этого может вовсе и не произойти. Ведь это только одна возможность из тысячи! Главная, Великая возможность, но отнюдь не обязательная. Все зависит от того, в чьих руках окажется Личинка в тайный срок своего преображения… Если рядом окажется тот, кто мечтает лишь о Красоте и ничто в мире не желанно ему так, как она, — то заветное исполнится… А если злые или корыстные существа — то они насытят эту возможность своими помыслами, своей нечистотой, словно засоренным топливом для ракеты. Ракета, конечно, взлетит, только не на ту планету, где ее ждут… Иными словами, Личинка заряжается мыслями и энергией тех, кто владеет ею в заветный час, и материализует их желания! Поэтому и берегла Личинку Подземная страна как зеницу ока, приставив к ней Хранителя и поместив в потайное укрытие. Слишком велики и несоразмерны ее возможности с сознанием простых землян, которые и без того путаются в своих желаниях и случайных порывах…

— А вдруг рядом с ней окажется кто-нибудь такой, кто пожелает, чтобы Москва обрушилась на Нижний город и все погибло? — Скучун и Ксюн прижались друг к другу, целиком превратившись в слух.

— Значит, Москва обрушится и все погибнет!

— А если в тот заветный час подумают о том, чтобы вернуть старую, ушедшую в прошлое Красоту?

— Красота вернется, но будущего у нее больше не будет…

— А если в мыслях у них будет жареная яичница с колбасой?

— Значит, Красотой мира будет жареная яичница. С колбасой, да! И никто никогда не узнает ничего прекраснее! Все что угодно! С нами может произойти все… Ничего невозможного нет, запомните это… Но пока еще рано пугаться, детки. Дело вот в чем. Тот, кто окажется рядом в час преображения, должен будет троекратно прочитать четыре священных текста из «Радости мира». В этой древней книге заключено все накопленное тайное знание. В ней — путь к Радости и Красоте. И без этой книги преображение не свершится и Великая возможность так и останется вечным Ничто…

— Ох, дедушка, эта книга была у меня! Но она пропала…

— Я все знаю, Скучун, ведь это я отыскал книгу в древнем хранилище, которое тут же обрушилось. Я тогда чудом спас ее. Да и сам чуть не погиб. Ведь надо быть очень внимательным ко всему вокруг, когда речь идет о поисках Красоты… Слишком многие стараются помешать этому. Мне хорошо известно почти все, что происходит у вас в Нижнем городе. И я знаю о пропаже и о твоей встрече со стариком Урчем. Он был прав, когда говорил, что скрытое знание никому не достается случайно. Весть о Личинке и древней книге направлена тебе, Скучун, а это ноша нелегкая… Тебе решать, по плечу ли она… Скажи мне, дорогой внучек, готов ли ты к испытаниям и опасностям? Ксюна я ж спрашиваю сразу видно, что она всегда в ожидании необычайного! А у тебя, внучек, совсем ведь другая натура. Ты существуешь в мечтах и действовать не привык. Можно однажды поддаться слабости — и все: ты уже не сможешь поверить в себя, ты зароешься в своей норке, дни твои застынут в бездействии… Это страшная участь, поверь мне. Может, все же не стоит вступать на этот путь и Личинку спасет кто-нибудь другой?

— Ни за что на свете! Нет, дедушка, я не могу бросить ее… Я мечтатель, да, но я ведь мечтал о ней, о Красоте, только вот даже не знаю толком, какая она… Да я теперь больше ни о чем не смогу думать! И вообще, дед, какой ты! Чего ты меня так? Я могу — и все. Вот.

— Он сможет, дедушка, дорогой, я верю! И я отправлюсь с ним спасать Личинку. Ведь мне можно, правда? Ничего, что я девочка?

— Конечно, Ксюн! Это прекрасно, что ты девочка, и раз ты так поверила в Скучуна — я за него спокоен. Ну что ж… Пора. Отправляйтесь в дорогу. Аргаман проводит вас. Но на прощанье я хочу предупредить: Ночь Полнолуния не вечна, она кончается… А с нею и ее тайна. В три часа пополуночи, хотя Ночь еще длится, тайные силы покидают ее. И она не сможет вот так, как сейчас, помогать вам. Так что не теряйте времени. Вы должны отыскать Личинку до утра… Ай-яй-яй! Как же мне не хочется отпускать вас, мои милые ребятки! Пожалуй, ничего более грустного со мной не случалось в надзвездном мире…

— Дедушка, а мы больше не увидимся? Никогда?

— Кто знает, кто знает… Это, внучок, зависит от очень многих причин и событий. Например, от тебя — от того, как ты пройдешь свой земной путь… Что там станешь делать… Не будем загадывать. Только я буду скучать и надеяться. И не будем прощаться. Вас ждет Старый Урч. Передайте ему поклон от меня и скажите, что там, на Земле, он теперь твой дед, Скучун, и твой, Ксения… Я ему верю…

— Дедушка! И ты ничего больше не расскажешь? Ты ведь и здесь путешествуешь, это уж наверняка! Ты видел много Звезд, а? Какие они? А жители на них есть? А цветы? Дед, ну дедуленька… — Ксюн, встав на цыпочки, дергала деда за рукав. Глаза ее сияли.

— Нельзя, моя хорошая! Сейчас вам рано знать об этом. Время ваше еще не пришло. И потом, вы очень многого хотите сразу. И Звезды, и Личинка — это уж слишком, выбирайте что-нибудь одно.

— Но хочется-то всего! И, конечно, сразу! А почему так нельзя?

— Потому что ко всему этому — к целому миру — нужно пробираться постепенно, а не прыгать сломя голову… Так можно плюхнуться в лужу… Бух! И кругом только брызги, кваканье — и никаких Звезд! Не спешите. У вас многое впереди…

— Р-р-р-разоспался! — Аргаман распростился с собачьим обличьем. Теперь он явился в образе струящейся пурпурной ткани, растворившись в ее складках…

— Укройтесь в мою шелковую прохладу, вот так. Простились? Теперь в путь, на Землю. Мы полетим вместе со светом, который станет завтрашним Днем…

Они мчались бесшумно, проникая из мира в мир. Аргаман летел кругами, скручивая спираль пространства, все ближе и ближе к Земле.

Его спутники забились в складки шелка и ничего не ощущали, кроме трепета ткани.

— Не выглядывать! Мы вблизи Черной Дыры. Если чей-нибудь взгляд попадет туда, то его владельца Дыра затянет навеки. Выхода оттуда нет. — Аргаман пурпуровой стрелой пронизал кольцо Сатурна. — Ну вот, а теперь мигом взгляните и — нырь — ко мне обратно…

Две пары настороженных глаз сверкнули в складках шелка. Мимо проплывала прозрачная жемчужно-радужная Звезда. От нее исходил тихий, завораживающий звук, что был как пение… Звук нарастал, постепенно возникла мелодия, и вокруг поющей Звезды заскользили крошечные светоносные огоньки. Они подпевали ей каждый на свой лад, играли и переполнялись светом, вырастая в искрящиеся шары, которые затем с наслаждением лопались! Медлительное плавание чудесного светила насыщало простор Космоса ликованием. То тут, то там, со всех сторон к звучащей мелодии присоединялись новые голоса. Звезды и планеты исполняли свои небесные арии, оркестр светил подчинил все вокруг мощной и торжественной вибрации звука. И на миг показалось, что эта ускользающая вдаль Звезда, сгусток какого-то неведомого космического праздника…

— Это Музыка Сфер — самая удивительная музыка на свете, — поведал Аргаман. — А та, что всех объединяет — Дэя, совсем крохотная звездочка. Когда вы будете вспоминать ее мелодию, — почувствуете прилив свежих сил. Это мой вам подарок на память!

Дэя быстро растворилась в пространстве, Аргаман со свистом рассекал слои надземной атмосферы, приближаясь к пушистому пологу облаков, скрывавшему Землю.

— Ну вот, сейчас мы окажемся на вашей планете, детишки! Я верну вам телесность и тут же перенесу в Нижний город. До утра не так много времени, надо спешить…

Не успели путники и глазом моргнуть, как души их соединились со спящими телами. Они вновь почувствовали себя заключенными прежнего земного телесного панциря… Теперь он показался им тюрьмой.

* * *

Под ногами заскользила влажная брусчатка мостовой. По замшелой поверхности Большой стены сочилась мутная жижа. А где-то вверху громыхал поезд московского метро.

— Аргаман! Где ты?

— Прощайте! — Эхо раскатилось под сводами подземелья. — Мы больше не увидимся… И запомните: вокруг Личинки днем и ночью порхает стайка лазурно-синих бабочек. А в тайный день преображения они меняют цвет. Ищите бабочек-вестниц и ничего не бойтесь… бойтесь… бойтесь…

Эхо угасло впотьмах.

Часть вторая

Глава I

— Как тут сыро и зябко! Мне страшно, Скучун!

— Держись за меня. Не пугайся, Ксюн, сейчас мы доберемся до дома, а там решим, что делать…

— Бедный город. — Ксюн растерянно озиралась по сторонам. — После того, что я привыкла видеть на Земле, это просто ужас! Как же тут живут, без света и красок? Ох, несчастные…

— Ксюн, давай помолчим. Лучше пробраться в мой домик незаметно, чтобы никто нас не увидел и не услышал.

— А что? Подумаешь, увидят! Не съедят же…

— Не съедят, конечно. А вот помешать могут… Сюда. — Скучун вывел Ксюна на мощенный серым булыжником пригорок, ведущий к его дому. Кругом слышались какие-то шорохи. Света в каморках жителей не было видно. Только тускло мигали подслеповатые фонари.

— А-а-а-пчхи! Ну, наконец-то! Вот и ты, дружок, не зря я тут простудилась, тебя поджидая… — проскрипел гнусавый голос.

Букара, наша старая знакомая, сидела на самом крылечке домика Скучуна, расстелив передник и разложив начнем содержимое своей бездонной авоськи. Конечно, это было съестное. Она только что покончила с квашеной капустой ошметок капусты унылой гирляндой свисал с мордочки — и теперь набивала рот масляным печеньем. — Ага, кого-го привел! Апчхи! Это что же за фрукт такой, да с косичками? Кажется, не из наших… Кто такая? Похоже… Точно! Из Верхнего города! Ну, дождались! А-а-а-пчхи! Своих тут мало шмыгает, так еще верхние повадились. А все Скучун! Тащит кого ни попадя… — Проговаривая свою тираду, она громко чавкала. — Ну да ничего-о-о-хрм! — Букара поперхнулась, закашлялась — брызги и крошки печенья веером разлетелись от нее во все стороны. — Кха-кха, р-р-рехха! Поесть не дадут спокойно! — Она откашлялась, деловито собрала в передник остатки еды и запихала их в авоську. — Ну, пошли. Вот ужо я вас водворю куда следует, чтобы не шлялись тут всякие посторонние и не вынюхивали чего им знать не положено! Там-то уж с вами разберутся. У нас теперь новая власть — во как! — И она схватила Ксюна за руку, пытаясь одновременно подавить приступ чиха. Но не выдержала и расчихалась, приседая, охая и запрокидывая голову.

Тут-то Скучун и куснул Букару за руку, а та, взвизгнув, выпустила Ксюна. И наши герои прошмыгнули поскорее в домик мимо нее, тотчас заперев дверь изнутри. Укушенная заголосила вовсю. Визг и причитания Букары гулко разносились под сводами Нижнего города. Они скатывались по склону мощеного переулочка и тупо ударялись в земляной вал укреплений Большой Стены.

— Ой-ой-ой! Жомби-и-ки-и-и! Сюда, сю-ю-да-а-а! Он здесь, Скучу-у-ун! Он привел девчонку-у-у-укусил меня-а-а-а…

— Вот уж беда так беда! Только жомбиков нам и не хватало… Постой, раз Букара их зовет, значит, они здесь, в городе… Она еще каркнула про какую-то новую власть… Что-то случилось, пока меня тут не было! А вдруг жомбики захватили наш город? — Скучун, страшно расстроенный, в раздумье шевелил ушками, и от волнения начал почесывать хвост.

— Слушай, а ты, оказывается, кусачий! — Ксюн была в восторге. — Как ты ее: хап! — и я на свободе! Хотя, конечно, кусаться нехорошо… Какая же она препротивная, эта Букара! Она кто такая?

— Букара обыкновенная. Прыгает, мечется и собирает сплетни. Обо всем доносит жомбикам, перевирая половину, и все время что-то перепродает, меняет, торгует и прячет. Очень энергичная особа.

— Скучун, объясни мне наконец толком, кто это такие — жомбики?

— Их тут целое племя. Живут они не в самом городе, а за укрепленями Большой Стены, на острове Жомбуль посреди озера Грунтовых Вод. Здесь неподалеку течет речка Сивец, которая, как и Неглинка, заключена в трубу. И только по ней можно добраться до берега, где расселилось это мерзкое племя. Жомбики ужасно воинственные. Они стремятся захватить всю Подземную страну, Нижний город и даже, представь себе, вашу Москву! Нижний город не раз выдерживал их осаду. Мы оборонялись с трудом и наверняка давно бы сдались, если бы жомбики не грызлись между собой. Они настолько агрессивны и мелочны, что между ними на каждом шагу вспыхивают ссоры по пустякам. Они просто тонут в собственной злобе. Упреки, раздоры и раздражение — такая вот у них жизнь. Представляешь, как уныло они живут? Все время одно и то же: нытье и драки, драки и нытье…

— А из-за чего весь сыр-бор? Чего они хотят?

— Каждый хочет доказать другому, что он лучше и умнее, а тот во всем виноват!

— В чем виноват?

— Да во всем… Что нету Солнца, что сыро, а в жилищах надо постоянно топить, что кончились спички, вода невкусная и так далее, до бесконечности… Они так раздражены друг другом и так тоскливо живут, что жажда иной жизни оборачивается у них стремлением расширить территорию своих владений. Жомбики надеются, что в другом месте будет лучше — все изменится само собой… Вот представь себе: в твоем доме злоба и раздражение подчинили себе всех и тебя в том числе… Как ты поступишь?

— Не думала… Наверно, я постараюсь это победить сначала в себе, а потом во всех, кто живет рядом. Мы перестанем замечать свое раздражение, и оно исчезнет… Не так?

— Я тоже так думаю. А жомбики хотят раздвинуть стену своего дома до бесконечности, будто от этого злоба бесследно рассеется… Нет, мне кажется, она способна захватить любое пространство… Я много думал об этом. Мне даже жалко этих жомбиков. Уж очень они убогие — совсем не знают радости… И воюют, и воюют, словно больше нечем заняться!

— Ты, Скучун, зря такой благодушный по отношению к этим «беднягам»! Того и гляди, они захватят ваш город, а может, уже захватили. Тогда все затопит раздражение. И выползет наружу, в Москву, — и до нашей дачи доберется… А там, знаешь, как хорошо? Там все становятся ужасно добрыми, веселыми и ласковыми, — даже злющий пес моей подружки Дины… Она вместе со своим псом его зовут Бриша — приезжает ко мне погостить денька на два… Ты тоже обязательно приедешь ко мне! И вообще, Скучун, почему бы тебе у нас не поселиться?

— Ксюн, ты очень странная. Ну, сама посуди, разве о том надо сейчас беспокоиться? Какая-то Дина, собака, — это все осталось совсем в другой жизни… Вокруг нас опасность, вот-вот появятся жомбики… Что-то надо делать, скорее, я чувствую, что мы сидим тут, как на пороховой бочке!

— Ты знаешь, а я почему-то совсем не боюсь… Когда мы очутились здесь, в Нижнем городе, я жутко испугалась. Кругом мрак, каменные стены того и гляди обрушатся. Здесь даже дышать тяжело, а смеяться вовсе не хочется… Мне кажется, Скучун, что черный и коричневый — это цвета болезни. Я вдруг поняла, что каждый цвет и оттенок что-нибудь обозначает. Какое-то чувство. Или мысль. Ведь только побывав здесь, можно понять, какая радость — многоцветье! Как хорошо живется среди зелени на воздухе… Я потому и заговорила про дачу — ты уже это понял, наверное. Я ведь очень веселая и счастливая, а это оттого, что до сих пор у меня была самая настоящая разноцветная жизнь!

Скучун ничего не ответил. Он сидел за столом и сосредоточенно водил пальцем по вышитым на скатерти лотосам. После слов Ксюна о разноцветной жизни он взглянул на нее полными слез глазами и улыбнулся грустно-грустно, отчего одна слезинка не удержалась и капнула ему на нос. Он прерывисто вздохнул и сник, положив голову на скатерть.

Ксюн вскочила и уселась за стол напротив.

— Ну вот, ты совсем расстроился. Это я виновата — расхвасталась, ты и горюешь…

— Я просто задумался. И представил себе, что пока мы тут будем разыскивать Личинку, на земле кончится лето. И я не увижу твоей разноцветной жизни, а мои мечты о летнем Солнце, траве и звездах, наверное, никогда не сбудутся… Знаешь, Ксюн, я тоже понял, почему я вырос такой задумчивый и невеселый… Потому что я рос без цветов и звуков радости! Видишь, свой домик я украсил как смог. Но это все не настоящее. Это мой театр. А ведь прожить всю жизнь среди декораций невозможно… Я устал, Ксюн, я очень устал! Я наконец увидел, как прекрасен мир… Лишиться его теперь и оказаться здесь вновь — о, это жестоко…

— Перестань ныть, Скучун, ты что, забыл о Личинке? Ты же можешь превратить это подземелье в цветок небывалой красоты… Или в изумительный замок! Ты можешь все — только найди ее! А он тут бормочет об усталости… Не хочешь — не надо, я сама разыщу ее и притащу сюда, чтобы ты больше не распускал нюни…

Скучун даже отпрянул от такой резкости.

— Ну зачем ты, Ксюн, ты же не такая…

— Скучун, Скучушечка, миленький, не обижайся, ну прости меня, я просто хочу, чтобы ты не мучался так. Я все понимаю… начала понимать. Ну не я же виновата, что жила под Солнцем, а ты здесь… А твоему прозябанию в этой безысходности пришел конец. Ты же уйдешь со мной наверх, правда?

— Как ты не понимаешь? Только если мы сумеем спасти ее, Красоту…

— А если нет?..

— Тогда я останусь здесь. Я не смогу радоваться звездам, потому что душа моя угаснет…

— Не говорив так! Что за глупости! С чего это ей угасать? Ты невозможный пессимист, Скучун, и тебе нужно с собой что-то делать… Ты вянешь поминутно, как черемуха без воды, а что мы обещали твоему дедушке? Что ты преодолеешь свой характер и начнешь действовать, а не рохлиться… И где же все наши обещания?

— Но ведь самое сложное — это когда непонятно, что делать… Неизвестность меня обессиливает. Если бы хоть что-то прояснилось: что делать и куда идти…

— А ты помнишь, как в сказке: «Пойди туда — не знаю куда… Найди то — не знаю что…» Вот и мы теперь в таком же положении…

— Но мы же не в сказке, Ксюн. Мы-то в жизни!

— Вот и хорошо! Вот и давай попробуем… Подумай, что нам может помочь? В сказке герою дарили волшебный клубочек, который вел прямо…

Вдруг домик вздрогнул и будто заплясал на каменной насыпи — так сотрясались его стены. Грохот рассыпался по крыше, рвался в дверь. К нему прибавились визгливые выкрики: «Сдавайтесь! Вы окружены. Вылезайте на крыльцо поскорее, не то вам конец!»

— Это жомбики! Что делать, Ксюн?

— Сейчас… О чем я думала? Ах, да: кто может нам помочь? Ну, конечно! Ведь она еще не кончилась!

— Кто?

— Да Ночь же! Ночь Полнолуния! Помнишь, твой дед предупредил, что она велела силам природы помогать нам, пока длится ее время. А оно?..

— …пока еще есть. Да, но как позвать ее? М-м-м… Давай зажжем свечу. Вот. — Скучун снял с полочки над диваном старинный бронзовый подсвечник в виде рыбы, изогнувшей хвост, поставил его на стол и зажег свечу.

— А почему ты думаешь, что нужна свеча?

— Эй вы! — Грохот усилился. — Мы знаем, что вы там!

— Они там, они там! — Букара прыгала вокруг крыльца, приседала, чихала и мотала головой, тыча пальцем в дверь. Ясно, что это она привела сюда жомбиков.

— Почему свеча? Не знаю… Я чувствую, что тут нужен живой огонь…

— Ой, дверь поддается! А если Ночь не услышит нас? Скучун, я боюсь. Мама!

— Тихонько, Ксюшечка… Смотри на пламя и думай о Ночи изо всех сил. Зови ее мысленно, зови всей душой… И я буду тоже…

— Ш-ш-ш-хр-р-ом-м-м… — огромные напольные часы будто шевельнулись, трижды сдавленно прохрипев. Качнулись на цепях тяжелые гири… Заметался, зароптал огонек свечи, рванулся ввысь и угас… Кончилась ночная власть, оборвалась. И застыли двое в маленькой беззащитной комнате с летящими под потолком ткаными облаками… Они застыли и ждали.

И поддалась дверь, и оборвались засовы. С визгом и воем обрушились на них жомбики. И, не помнящие себя, оглушенные, немые, они покатились в бездну, где нет уже памяти и страха…

Таким пришло Утро. И наступил плен.

Глава II

— Синьк-синьк-синьк — тон-н-н-тон-н-н… — унылые падали капли. Падали в воду с округлого свода трубы. В каменной той трубе когда-то давным-давно заперли речку Сивец, и, покорная, неспешно плелась она теперь московским подземельем. Тоскливо тут и боязно было. Река не говорила — молчала, лишь попискивали изредка крысы, а вода пахла гнилью и еще чем-то, наводящим ужас, и горло судорогой противилось вдыхать этот смрад. Тяжелая, мертвая была эта вода.

Лодка, в которой везли пленников, освещалась багровыми всполохами факела. Его тревожного света едва хватало, чтобы разглядеть осклизлые стены туннеля. А что там впереди, позади — того уж не видно было…

В отсветах факельного огня плыла лодка и в ней плененные пассажиры, с головы до ног опутанные сырой тухлой сетью. Замерли они, закоченели от привкуса беды, запекшейся на губах. И только-только очнулись от беспамятства, потирая саднящие ушибы и озираясь по сторонам с отчаянной безнадежностью.

Вот факел наклонили пониже, и свет его настиг другую лодку, шедшую впереди. Она полна была жомбиков. И в той, где сидели наши герои, были жомбики, целых трое. Они сопели, глядели хмуро, — худо глядели, исподлобья, молчали. Только веслами вскапывали покорную речушку да слушали монотонное: тон-н-н — тон-н-н — тон-н-н — синьк-синьк…

Долго ли плыли они — не знали. Спертый воздух и горькая сеть, пахнущая рыбой, отнимали силы, волю и мысли. Мертвенный холод — был их путь. Путь по гибельной, умершей реке.

* * *

Вот и озеро Грунтовых Вод. Коричневое, вялое. Даже тины не видать не озеро и не болото — вязкая жижа бездонная, отрава. Колышется, булькает кое-где. А уж смердит…

Ксюн поскорей зажала нос и глаза зажмурила, будто и глазами — нюхать… Скучун передернул плечом, попробовал пошевелиться — не вышло, сеть крепко вцепилась в них, прижавшихся друг к другу.

Жомбики всё молчали.

Неожиданно лодку обхватили громадные чугунные крючья, спустившиеся сверху на лебедке. Лодка оторвалась от воды и, поднявшись метра на три, двинулась над озером.

Впереди завиднелось что-то, напоминавшее забетонированный холмик.

— Скучун! Ты видишь? Это, наверное, остров Жомбуль…

— Точно, это он.

— А почему лодка плывет не по озеру, а над ним, по канатной дороге?

— Это озеро как зыбучий песок — бездонное и гнилое. Все, что ни попадает в него, — тонет сразу. А остров держится вот уже сотни лет. Но и он может ухнуть в пучину — так сказано в древней летописи… Жомбики потому еще такие отчаянные, что эта их земля — предательская и неверная. Сейчас она терпит их, а завтра — возьмет да и опрокинет в зыбучее озеро…

— А как же мы? Как страшно, Скучун, что же будет с нами?

— Поглядим, Ксюшечка, помнишь, как в сказке: «Двум смертям не бывать…»

— Кр-р-рех-х-х! — Лодка, подпрыгнув, опустилась в специальное гнездо на колесиках и дальше покатилась по рельсам. Она въехала в бетонный туннель, зиявший раскрытой пастью посреди серого куполообразного бункера, и, подергиваясь, с лязгом и скрипом, вползла в кромешную тьму.

— Эй вы, пригнитесь! — Жомбики слегка пристукнули своих пленников по головам.

Лодка вдруг выкатилась в огромный зал, выложенный кафельной плиткой, в котором висели заржавленные цепи, сходящиеся в центре к просторной стальной клетке.

Пузатые коротышки вытащили из лодки свою добычу и повлекли к скрежещущей на цепях клетке. Они все скопом набились в нее, огрызаясь и шипя друг на друга. Ксюн и Скучун, притиснутые изнутри к ледяным стальным прутьям, едва дышали, когда клеть начала сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее вращаться. Скоро все поплыло перед глазами, тошнота заволокла сознание бесцветной паклей…

Когда узники очнулись — странной клетки уже не было. Лишь где-то неподалеку слышался лязг цепей.

Ярко освещенный узкий коридор то и дело петлял как в лабиринте. Вдруг чудовищный сноп света будто клинком пронзил мозг, и все остановились как вкопанные, невольно прикрыв глаза от боли.

В голом квадратном бункере с чугунными стенами, под пологом, напоминающим стальную паутину, на глыбе застывшей черной смолы им померещилась громадная коричневая бородавка, бесформенная и плотоядная. Из-за головы страшилища бил, ослепляя, необузданный луч неживого, дикого света…

То был Большой Жомб и его святилище.

— Несчастные! — бубнил он в медный рупор отрывистым контрабасом. — Куда полезли вы, жалкие, слабейшие созданья! Личинка вам не по зубам! Сидели бы тихо по своим норкам еще много-много лет… Ан, подавай им саму Красоту! Несчастные… Теперь крышка!

Рупор утробно квакал, и неестественно гулкий голос бултыхался в невысоких стенах, подобный одинокому огрызку гнилого яблока на дне ведерка…

— Личинка у меня, но ни одна живая душа ее не сыщет… И в назначенный час она исполнит мое — только мое — заветное желание. Красота моя — красота великого Большого Жомба — затопит все: и Нижний город, и Верхний, и соседние земли, и даже небо… А какова моя красота — взлелеянная, хе-хе, обмусоленная в мечтах — этого никто не знает! И не узнаете, вы… — Жомб привскочил с места на неожиданно волосатых хилых ножках и потряс кулаком над головами, распростертых ниц соплеменников. — Не для того я приказал выкрасть Личинку, чтобы доходяга-Скучун с московской девчонкой вернули ей свободу… Кальденпупер! — крикнул Большой Жомб, и тотчас откуда-то сверху шмякнулась огромная сороконожка, размером чуть больше таксы… Она топотала задними тридцатью ногами, приподняв переднюю часть туловища и раскачиваясь, словно кобра.

— В узилище их, в узилище, тащи их, Кальденпупер! — Жомб тыкал пальцем в сторону связанных друзей, потрясая безволосой головой без шеи… если только можно было назвать головой бугристую студенистую кучку бородавок с двумя пуговками красных глаз…

— Стоять, Кальденпупер! — Жомб приостановил жуткий спектакль и, обернувшись, нажал какую-то потайную кнопку.

— А теперь все — вон!

Тотчас тугие ледяные струи воздуха смели жомбиков в угол, где их поглотил замаскированный люк. Живым градом просыпались они куда-то вниз и исчезли…

Наши окоченевшие герои избежали этой участи и, одинокие, стояли теперь перед разъяренным Жомбом, опутанные омерзительной сетью…

* * *

— Ну что вы, детишки… — Жомб неожиданно сполз со своего возвышения, наступив на голову послушно сдохшему Кальденпуперу. — Не надо меня пугаться. Я ведь нежнейшее существо — вы сами убедитесь. А это все, знаете ли, так маскарад! Он наклонился, придерживая то место, где обычно бывает поясница и, кряхтя, извлек из-за глыбы вара серые велюровые тапочки. Затем, шаркая задниками без пятки, прошлепал к остолбеневшим своим узникам и принялся не спеша распутывать сеть. — Я вот что вам хочу сказать: уж очень у меня бессердечный народ. Жомбики мои — это просто ужас, что за жомбики! Боюсь я их — да, боюсь, и не буду перед вами прикидываться властелином. Ты, Ксюн, небось по вечерам телевизор смотришь? Так вот я этот телевизор люблю до крайности! У меня тут небольшая антенночка московская сверху проведена, — тайком, конечно, — и надо вам сказать: прилипаю… Все смотрю подряд, особенно мультики! Вот уж там повелители: леший — так леший, водяной — так водяной, а я так себе… ни рыба, ни мясо, а просто жомбик какой-то…

Шлепая вокруг Ксюна и Скучуна и тараторя без умолку, он постепенно освободил их от пут и, присев на корточки, довольно и преглупо улыбаясь, с умиленным видом поглаживал по головкам… Жомбова ладонь была липкая и назойливая, как муха.

— Ну вот, детишки, значит, такой-то я и есть — Большой Жомб. Совсем ведь не страшный? Ни капельки?.. — Он поковырял носком тапка в щели между плитами пола, и оттуда выскочил стульчик, словно черт из табакерки. — Сяду — ослаб! Жомб утрамбовался в стул и продолжал:

— Потому я и напускаю кругом всяких ужасов, что побаиваюсь крепко болванов-то моих… Оттого и сам хожу страшилой эдаким, ору вот… А душа у меня тонкая, прозрачная даже душа! И очень я этою самою душой всякую красоту возлюбил. Много у меня тут красот и редкостей волшебных, так много, что голова кругом идет… Цепкая она, красота моя: увидишь раз — и ухнешь с головой, будто в омут! Хочется мне уж больно, чтобы поняли вы, что такое красота, и не гонялись впустую за несбыточным… А то все: Личинка да Личинка, — а ее и нету, Личинки-то… И у меня ее нет — обманул я вас давеча! Выдумки все это. Вы эту Личинку хоть однажды видали? То-то же! И никто ее не видывал. А вот сейчас-то что будет, у-у-х…

Жомб начал проворно перебирать ногами, стульчик кружился все быстрее и быстрей, Жомб поджал под себя ноги — тапки слетели и двумя серыми жабами плюхнулись по углам бункера… ан, бункера-то и нету!

Из четырех углов его с тихим шелестом змейкой извился желтенький дымок. Змейкой прополз к недвижно стоящим друзьям, обвил и закачался. И сладко так стало им, приторно и туманно… Разомлели, убаюканные тем туманом и песенкою дудочки какой-то странной, что пролилась откуда-то, мутно-жалобная, и вяжущая и золотистая…

…И вот растеклись дымком чугунные стены, канул в небытие черный трон, угас искусственный свет…

Шли втроем: и Жомб, и Скучун, и Ксюн. Шли по хрустящей тропинке средь порхающих звездами орхидей берегом изумрудного озера. Птицы беззастенчиво-синие трепетали над орхидеями, будто причесывая кружевные цветки своими крылышками, и что-то ласковое им нашептывали и шутливое…

А впереди, в солнечных брызгах мрамора, им улыбался розовощекий дворец!

Глава III

— Куда мы попали? Ты что-нибудь понимаешь?

Притихшая Ксюн обеими руками вцепилась в зеленую кисточку на хвостике Скучуна, шедшего впереди. Они будто плыли беззвучно, проваливаясь по щиколотку в шерстяной мох белоснежного ковра. Словно русло реки, он прокладывал путь между стен, задрапированных златотканным штофом. Потоки блестящей ткани водопадами изливались к полу и тихонько вздыхали, облитые терпкой амброй курящихся благовоний. Их головокружительный аромат колыхался в воздухе, вырастая из глубоких нефритовых чаш.

Вот стены коридора раздвинулись. И зала, просторная, будто степь, явилась взору. Ксюн не удержалась от восторженного: «Красота какая!» — и выбежала к высокой зеленоватой струе фонтана, постояла там, задрав голову, и запрыгала от восторга. А восторгаться было чему!

Малахитовые чаши замыкали кольцо вокруг фонтана. Терпкие жидкие смолы пофыркивали в них разноцветными родничками. Колонны из горного хрусталя поддерживали прозрачный свод, пропускающий неведомые лучи, которые, освещали двенадцать знаков Зодиака. Выложенный огненными бриллиантами, Зодиак ослепительно сиял, освещая всю залу вместо светильников.

Гирлянды живых цветов обвивали хрустальные колонны, и множество невиданных тропических растений теснилось в узорных вазах вдоль зеркальных стен. Залу пересекал выгнутый, словно арфа, ручей. Чистейшая вода просвечивала перламутром, ибо крупные раковины выстилали русло радужной чешуей. А по беззвучному течению ручья скользили фиалки.

Жомб провел своих маленьких не то пленников, не то гостей, зачарованных убранством залы, чуть подальше, в глубину перелеска колонн. Причудливый ряд редких образцов мебели разных эпох и стилей прятался в уголке за ширмами и праздновал там именины красного дерева.

Изысканный бронзовый канделябр с зажженными свечами на овальном столе освещал этот странный уголок.

Гигантский буфет, украшенный резными цветами и плодами, переполнявшими рог изобилия, был истинно королевский буфет! Выполненные из разноцветной прозрачной мозаики розовые бутоны украшали его створки. Они были подсвечены изнутри, и Скучун стоял завороженный, глядя, как перекликаются там, веселясь, звонкие рифмы граненой поэмы стекла…

Большой Жомб протопал мимо царствующего буфета к инкрустированному ореховому комоду, что стоял по соседству. Ксюн машинально ступала за ним след в след. Жомб приоткрыл нижний ящик, и оттуда вынырнула волна золотой парчи, шитой жемчугом. Ткань, улегшись на фигурном паркете живою грудою, пошевеливалась, шурша и подмигивая золотыми ресницами. Ксюн, ахнув, присела перед ней и осторожно прикоснулась к прохладе парчового островка.

Там, наверху, в ее пыльной Москве, она никогда не видала ничего подобного. И чудесное шитье, раскидавшееся жемчугами, ужалило стрелами золотых нитей ее память о Москве, и память эта погасла…

Большой Жомб, подхихикивая, открыл второй ящик, и тот вспыхнул сиянием драгоценных камней и украшений, насыпанных без счета. Ксюн наклонилась над россыпью самоцветов, беспорядочно переплетенных браслетов и ожерелий, жгучий их отблеск озарил зачарованное лицо, пролился в глаза… И глаза Ксюна, хранящие цвет маминых глаз, забыли о маме…

Тройным кольцом свилось на шее ожерелье из черного жемчуга. Жомб упрятал ее запястья в кандалы тяжелых золотых браслетов. Он увенчал ее голову диадемой из аметистов — и подогнулись безвольные колени, и закружилась, сникла головка, побежденная магической силою камней…

Как сомнамбулу, увлек Жомб Ксюна в кресло-качалку. Она откинулась, и мерное движение кресла — тик-так, тик-так, — будто ход часового механизма, отмеряло новое время — время наваждения…

Тогда Большой Жомб, расквасившись гнилой улыбкой, выдвинул третий, верхний ящик комода. Дремотной невесомостью ворса теплились там надушенные меха. Голубкою белой вспорхнул палантин горностаевый и укутал хрупкие ксюнские плечики. А чернобурая шубка лунно-серебряной тенью упала ей в ноги. И обняла…

В этот миг в скрюченной жомбовой лапе перед склоненной к плечу головкой Ксюна выросла росистая черно-пунцовая роза и выдохнула свои бархатистые чары прямо в ее дыханье…

Заскрипела, приоткрывшись на миг, зеркальная дверца платяного шкафа, и в ней Ксюн увидела прекрасную девушку, дремавшую в качалке. На коленях у нее лежал фолиант бордового цвета с золотыми застежками в форме морских раковин… Дверца тотчас захлопнулась.

— Ты видела, ты видела! Вот твоя красота, больше тебе искать нечего! Жомб, гримасничая, прыгал вокруг качалки и, потирая руки, думал: «Ну вот она и попалась! Что может быть дороже для девчонки, чем в мгновение ока стать взрослой, да еще писаной красавицей… А мои меха и драгоценности? Да они кого хочешь сведут с ума, полонят навеки! И пути к душе своей чистой, к детским своим мечтам никто уж не сыщет… Ксюн теперь моя! Ни о Личинке, ни о Скучуне не вспомнить ей, не вспомнить ни за что! Одурманенная моими приманками, околдованная их властью, она теперь исполнит то, для чего нужна мне, и прочтет заветный текст из „Радости мира“. Никто больше не знает здесь человеческого языка… А прочтет она книгу тогда, когда для упрятанной мною Личинки настанет заветный срок преображения…» Жомб скакал обезумевшей лягушкой, пританцовывая и торжествуя. А Ксюн в блаженстве бездумного покоя, слегка покачиваясь, тик-так, тик-так, — вздохнула: «Так вот какая я буду, когда стану большая… Нет, почему буду, — уже стала! Я выросла и навсегда, навсегда… Детство прошло. А грезы… все мои смутные грезы о взрослости — они исполнились! Они воплотились вмиг. Так вот что мерещилось часто во сне, — я не помнила этих снов, а теперь их узнала… Я стала большой, взрослой, совсем как мама, даже еще лучше мамы, красивей…

Правда, это только одна мечта, а были еще и другие… Да, были, кажется… Но их не нужно теперь! Не хочу больше ничего, хочу быть взрослой и прекрасной, и чтобы так было всегда! А иной красоты мне не нужно, иной не бывает. Не бывает, нет… Ах, как ты хороша стала, Ксюшечка! Нет, не Ксюшечка, К-с-е-н-и-я! А ты, Ксюн, глупая малышка, прощай навсегда… Мне не жаль тебя… Такой редкой красавице, как я, не может быть жаль ничего…» И душа ее впала в беспамятство. Потерялась душа.

* * *

А что же Скучун? Он бродил в перелесках мебельных джунглей и звал: «Ксюн, где ты?» Он искал ее и каждый раз снова и снова натыкался на огромный королевский буфет, что вставал перед ним как привидение.

Чары Жомба разъединили друзей. И Ксюн уже поддалась наваждению, когда Жомб подскочил к Скучуну. Теперь оставалось погасить и его душу, лишить воли и сил, и тогда ничто не смогло бы помешать Большому Жомбу завладеть тайной Личинки…

— Сейчас ты забудешь об всем, забудешь… — Жомб, прищурив красные глазки, бородавчатой квашней выглядывал из-за двери буфета. Сняв с полки бокал густой коричневой жидкости, он поднес его Скучуну. Королевский буфет, будто грозный шаман, вдруг качнулся, заскрипев, и распахнул свои створки. Хрустальный мир, заключенный в нем, зазвенел чудесными курантами, и свет бесчисленных его граней ослепил Скучуна. Он заморгал и глянул вперед, в раскрытое чрево буфета. То был уже не буфет, а межзвездный корабль с кормой из красного дерева. Корабль отплывал, он звал, он ждал, шагни на корму, и кажется — полетишь к звездам на поиски высшей Красоты.

— Ну что же ты, пей скорей — и все твои заветные мечты сразу исполнятся… — Жомб в нетерпении барабанил пальцем по хрустальной мозаике.

Будто в полусне Скучун протянул ладонь и принял бокал из лап Жомба.

— Да… Мечты… Исполнятся… Все сразу? А потом? Что я буду делать потом, когда все исполнится? Скучать?! Нет, нет, не надо. Все сразу — это так скучно… Я сам! Я хочу все сам. И ты… а где Ксюн? Где я?

Скучун, будто проснувшись, рассеянно озирался по сторонам, расплескивая бурую жидкость в бокале. Он топтался на месте, переступая несмелыми лапками, и, ойкнув, налетел спиной на бронзовое жало канделябра… Бокал, выпрыгнув из рук, разбился о сверкавший паркет. Жидкость зашипела, вспенилась и стала всасываться в фигурные ромбы паркета. Мокрое маслянистое пятно источало удушливый запах — то гибель была Скучуна… Испарения поднялись, протанцевав бурым облачком, и растворились в воздухе, лишь слегка задурманив голову…

— Ах ты, гадкая лягушка! — Скучун, протирая глаза и встряхиваясь, сбросил последние чары наваждения. — Говори, куда спрятал Ксюна!

— Так я тебе и сказал! А найдешь — и не узнаешь ее!

Большой Жомб, сбросив маску добродушия и свирепея на глазах, с пеной у рта наступал на Скучуна, сжав лапы в цепкие кулаки. Перед Скучуном тряслась от гнева распухшая, шипящая, студенистая бородавка.

— Мерзкая слизь! — Скучун напружинился и распушил свою зеленую кисточку. Его хвостик метался и стучал по полу, словно боевой барабан. Прыжок! И Скучун — мангустой на змею — бросился на Большого Жомба. Он опрокинул его прямо в распахнутую пасть буфета, и звон бьющегося хрусталя сопроводил падение жирного тела. Скучун, задыхаясь, захлопнул створки и привалился к ним всем телом. Хруст, звяканье и стук слышались изнутри.

— Ключ! Где-то должен быть ключ! А, вот он! — Ключ от буфета лежал на овальном столике за канделябром, что так чувствительно напомнил о себе…

Скучун запер дверцы буфета, сотрясаемого возней и ударами изнутри, и кинулся прочь. Он скакал по мебельным закоулкам, проворный, точно белка, торопясь поскорее найти Ксюна. И чудилось, что кресла на гнутых ножках и горбатые диваны, оскалившись, неслись за ним вскачь…

Скучун выбежал в залу, ослепившую его фейерверком бриллиантов Зодиака, побежал, закружился, заплутал меж колоннами и, обессилевший, бухнулся у радужного ручья.

— Ксюн! Где ты? Почему тебя нигде нет? Как найти тебя?

— Иди за нами… Следи за нами… Тише… Тише… Молчи. Не произноси ни слова… Слова здесь гибнут… Здесь все мертво, все ложно. Одни мы живы. Мы живые и движемся по воде, защищаясь водой от времени наваждений… Тише, Скучун… Иди…

Скучун услышал прозрачный лепет. Лепетали лиловые лепестки. То фиалки, в молчании плывущие по ручью, прожурчали для него тихим шелестом. Печальные, плыли они. Печальные и таинственные. Многое знали, о многом молчали. Исполненный надежды, Скучун двинулся вслед за ними по течению ручья.

Глава IV

Ручей путешествовал, петляя по зеркальным залам дворца. Скучун семенил вдоль берега, и загадочные перламутровые отблески прозрачной воды заглядывали ему в лицо. Вот еще поворот, еще — и огромный дубовый шкаф, как будто грот, возвышавшийся над ручьем, преградил дорогу… Его дверца была чуть приоткрыта, и в зеркале Скучун увидал прелестную девушку, дремавшую в кресле-качалке.

— Кто это? — Скучун замер от странного предчувствия. — Нет, не может быть! Она ведь совсем другая…

— Тихо, Скучун, — прошелестели фиалки, — ты не ошибся. Это твоя подруга. Только не ходи туда, к ней, за створку… Окликни ее отсюда.

— Ксюн! Ксюшечка! Это я, Скучун! Что с тобой? Ты была не такая, ты не можешь быть такой… ты ведь совсем еще маленькая… Очнись, Ксюн! Нам надо бежать. Я запер Жомба, но он обязательно выберется. Очнись скорей, не бросай меня одного… пожалуйста!

Тик-так… тик-так… — качалось гибкое кресло. Дрема и тяжесть жемчугов… Дрема в меховом уюте… Дрема наваждения!

— Кто там тревожит меня? Ступайте прочь Красота моя не терпит беспокойства. Ах, как хороша я! Хороша…

— Скучун, — затрепетали на воде фиалки, — она не узнает тебя. И не узнает теперь никого, даже маму… Она не помнит себя, потому что душа ее потерялась. Чары Большого Жомба приманили душу Ксюна, и та покинула ее. А ты должен спасти своего друга.

— Но я не умею… Как мне помочь Ксюну, подскажите, фиалки…

— Ах, этого мы не можем. От волнения мы теряем цвет, а цвет — это наша душа… Мы указали тебе путь, Скучун, и, быть может, укажем еще многим заплутавшим путникам. У каждого свое предназначение, ему нельзя изменять. Мы только выводим на дорогу, а идти по ней надо самому, без провожатых… Иди своим путем, Скучун, у тебя прекрасный путь… Прощай! — Фиалки, описав неслышный круг, погрузились в воду и исчезли.

Дверь шкафа с тяжелым скрежетом качнулась на петлях. Застывшее виденье в кресле чуть дрогнуло…

— Что же делать? Кто поможет? Какая она стала самовлюбленная и безжалостная!.. — Скучун закрыл глаза, сжался в комок, обхватив голову лапками. Он тихонько раскачивался из стороны в сторону и бормотал:

— Опять я один остался… Но я не верю, что Ксюн сама покинула меня. Она просто не сумела выстоять перед искушением — она ведь совсем еще маленькая девочка… Бедная Ксюн! Я не знаю, как вернуть тебя. Душа так болит от страха за тебя, что не хочется больше плакать. Вот и не буду! Не стану больше хныкать… Личинка, дорогая Личинка, похищенная радость, я связан с тобой какой-то невидимой нитью и чувствую, что ты где-то рядом. Услышь меня, я твой друг! Неужели ты оставишь нас с Ксюном без ответа? Откликнись…

Скучун сам не понимал, отчего в нем поднялась волна сил, горячая и светлая, и теперь ясно знал, что он на верном пути… Легкое дуновение коснулось его щеки. Потом еще и еще… Он открыл глаза, выпрямился. Словно ожившие орхидеи, порхали перед ним лазурно-синие бабочки!

— Бабочки, синие бабочки, спутницы Личинки! Ксюн, мы спасены, мы нашли ее, слышишь, она где-то рядом!..

Скучун ошалевший от радости, принялся скакать по берегу ручья, смеясь и плача одновременно. Он зачерпнул пригоршню свежей воды и погрузил в ладони мордочку, потом фыркнул, закашлялся, принялся пить жадно и ненасытно, будто первый раз в жизни! Он брызгался и плескался, словно крошечный зеленый слоненок, а бабочки резвились вокруг.

Но вот, не рассчитав, Скучун не удержал равновесия и с шумным всплеском ухнул в воду.

Целый водопад брызг пролился из ручья на дверцу шкафа и, оттолкнув ее, обрушился на спящую красавицу…

Вскрикнув, она вскочила, мокрая с ног до головы, теряя треснувшие нити жемчуга, аметисты, и меха, сползавшие к ногам облезлой тряпочкой!..

— Ксюн! Ксюн! — Скучун помчался к ней, переваливаясь по колено в воде, словно гадкий утенок. — Ты живая, ты настоящая, какая радость!

Ксюн, совершенно опешившая и сонная, молча отряхивалась, когда налетевший Скучун, сбив с ног, стал окунать ее в воду.

— Вот так! Промокни еще! Эта вода — спасение, я понял, понял, это она разметала чары, растворила туман. Эта вода — живая, добрая. Ксюн, Личинка где-то тут, с нами… Смотри, всюду синие бабочки!

— Ой, Скучун, миленький! Что-то случилось со мной! Голова чугунная и душа болит… А все тело ноет как-то странно, будто и не мое… Что же произошло со мною?

— Потом, Ксюн, потом! Надо поскорей выбираться отсюда. Обсохнем по дороге. Давай руку, идем!

И, помогая друг другу, маленькие друзья отправились вперед по течению ручья.

В этот миг запертые дверцы королевского буфета с треском лопнули, раскрошившись в щепки, и оттуда весь в мыле пулей вылетел Большой Жомб.

Глава V

Ручей становился все шире. Перламутровые раковины, выстилавшие дно, похрустывали под ногами. Стало холодно. Ксюна знобило, и очень хотелось есть.

— Интересно, что сейчас там, в Москве, утро или вечер? Бедные мои родители! Наверное, с ума сходят…

— Сходят, конечно. Но мы же ведь не нарочно… Так получилось Вот уж чего мы не хотели, так это… ой! Что это?

— Не что, а кто! Это я! — Толстая и унылая рыба, лежа на боку и безвольно шевеля плавниками, перегораживала ручей. Хвост она поджала, скрыв от посторонних глаз, потому что он был совершенно неприличного для рыбы ярко-розового цвета! Рыба лежала, грустная-грустная, а из-под желтоватых чешуек по бокам стыдливо выглядывали коротенькие мохнатые волоски…

— Ну нигде не отлежаться спокойно, просто ужас какой-то! Приходят, топают тут, разглядывают со всех сторон, да еще в носу ковыряют… Жуткая бесцеремонность!

Рыба засопела и, кряхтя и бултыхаясь, перевернулась на другой бок.

— Эй! — Ксюн тут же вынула палец из носа… — А ты кто?

— Кто, кто… Не видите — Рыба я. Рыба Рохля.

Рыба зачавкала, втягивая жабрами зарозовевшую воду и пережевывая ее обиженно надутыми губами.

— А что ты тут делаешь?

— Не видите — ем. Поесть не дадут спокойно…

— А что ты ешь?

— Все-то им расскажи… Пудру!

— Что-что?

— Пудру вот ем. «Рашель». Это у нее название такое — на коробочке было написано…

— Миленькая, да ее нельзя есть!

— Нельзя, а я что, не знаю? — Рыба заплакала. — Мне ее сыпят и сыпят, и говорят: «Жуй, волосатик!» Я и жую! Жую и все пухну, пухну… Ручей вот запрудила. Хвост уже совсем розовый стал, видите? Так стыдно… Ой, боюсь я этого всего безобразия, я так боюсь…

Рыба уже не плакала — она икала, сотрясаясь всем телом и мигая совершенно круглыми, испуганными, карими глазами.

— Слушай, Ксюн, мне ее так жалко! Давай заберем с собой, а?

— Конечно, заберем. Только вот поднимем ли? Она ведь не маленькая…

— Заберите, крошки, заберите меня, пожалуйста! — Рыба Рохля вытащила из-под себя хвост, и тот шмякнулся о берег ручья, словно щипаный гусь на прилавок. — Вы не пугайтесь, не такая уж я и тяжелая… А когда вся пудра во мне переварится — обязательно похудею!

Ксюн подхватила Рыбу под голову, а Скучун сунул ее хвост под мышку, и странная троица двинулась дальше.

* * *

— Хе-хе, эти чахлики думают, что смогут освободиться из-под власти Большого Жомба!

Жомб корчился от гнева. Ему хотелось скрыть свой гнев даже от себя самого, но это чувство оказалось сильнее его…

— О-о-о! — Жомб сновал кругами, заложив руки за спину. — Меня, властелина, запихнуть в мою же тайную ловушку!.. Презреть мой дворец, с его убранством, этот фантом, призрак, который я вызываю к жизни при помощи чудодейственного газа, чтобы сбивать с верного пути всех, кто ищет подлинную Красоту… Но я отомщу! Я жестоко отомщу… Хватит, побродили по ручейку, поплескались в водичке — пора бы и честь знать!

И Жомб нажал известную лишь ему тайную кнопочку. И вновь извился тающими кольцами желтенький сладковатый дымок.

И где-то вдали почудилась мелодия песенки — какая-то странная, мутно-жалобная, и вяжущая, и золотистая… Дымок рассеялся, обнажив бункер с чугунными стенами, где на глыбе черного вара восседал Большой Жомб. Перед ним в луче дикого искусственного света стояли насквозь промокшие Скучун и Ксюн, еле удерживая неуклюжую Рыбу Рохлю. А вокруг них непринужденно и весело порхали синие бабочки!

— Ну, путешественнички, потопали — и хватит! Настал час погибели! Ах ты, гаденыш! — Квакающий контрабас Жомба охрип от ярости при виде мокрого худенького Скучуна. — Мало того, что ты каким-то непостижимым образом сумел противостоять искушению и не поддался моим чарам, — но еще и девчонку спас от соблазна! И это в тот миг, когда она, безвольная, уже готова была открыть заветную книгу, которую я ей подсунул… Вы и Рохлю мою прихватили, которая одна в этой фантасмагории была не ложный призрак. Она, да еще фиалки в ручье. Напоследок, перед смертью вашей открою: ручей, по которому шли вы, — живой, он течет здесь, под полом. — Жомб постучал чугунным жезлом по плитам пола. Ручей вытекает из недр намного глубже озера Грунтовых Вод. Озеро гнилое, мертвое, а ручей, поднырнув под ним, пробивается наружу где-то там, в Москве, под древней горою. И не спохватись я вовремя — выбрались бы вы наружу. Да еще прихватили бы с собой… но этого вам лучше не знать, даже перед смертью! И покуда ты, Скучун, будешь помирать в страшных мучениях, — я отправлюсь в свой призрачный дворец и буду наслаждаться его красотой, пока мои верные жомбики не выжмут из Ксюна по капле все до единого тайные слова из «Радости мира»… Я заставлю тебя, паршивая девчонка, прочесть текст не соблазном, так силой! Ну а с Рохлей мы разберемся позднее…

Жомб вытащил из-за своего бесформенного трона чудную книгу с золотым обрезом и золотыми застежками и швырнул ее прямо в Ксюна. Девочка умудрилась поймать ее на лету и крепко прижала книгу к груди.

Большой Жомб шесть раз стукнул по полу своим тяжелым жезлом. Стукнул изо всех сил, так, что даже чугунные стены дрогнули.

— Жо-о-о-мбики! Сюда, ко мне! — От его рева сотрясалась глыба вара. И что-то гигантское и невидимое вдруг утробно заурчало где-то вдали в ответ… Так жутко, что мороз пробежал по коже самого Жомба.

— Властелин, беда, беда! — Пузатые пучеглазые жомбики посыпались в дверь горохом. — Наш остров тонет! Спасайтесь, бегите, сбылось древнее пророчество! Гнилая пучина больше не держит его на плаву…

— Нет, нет, неправда, вы лжете, жалкий народец! — Жомб плюхнулся с трона, распластавшись по полу толстой лепешкой, и пополз к дверям. Но тут стены со страшным скрежетом стали крениться набок, дверь перекосило и заклинило. Большой Жомб с тупым остервенением бился в дверь. Он ничего не видел и не слышал вокруг. Желание вырваться наружу ослепило его — о пленниках своих он позабыл…

— Скорее, крошки, скорее, забирайтесь под мои широкие плавники, закряхтела Рохля. Она выскользнула из рук своих новых друзей, шлепнулась на пол и поползла, переваливаясь с боку на бок и помогая себе хвостом, к тому месту, где минуту назад стоял черный трон Жомба, а теперь зияла дыра. Наклонившись над ней, наши герои увидели призывно мерцавший прозрачный ручей. — Не раздумывайте, лезьте сюда, прячьтесь скорее, под моими плавниками вы сможете дышать, пока я не выплыву по ручью наверх, в Верхний город.

Помещение содрогалось и стонало, как тонущий корабль. Жомбики, как слепые котята, с визгом и воплями кидались и карабкались на гибнущие стены. Большой Жомб лежал, придавленный стальной балкой. Ритмичное могучее дыхание взбунтовавшегося озера казалось погребальным пением неведомого живого существа…

Ксюн, крепко обхватив руками «Радость мира», забилась под просторный рыбий плавник. Скучун забрался с другой стороны, и Рохля, булькнув, соскользнула в дыру под троном, словно в лунку рыболова.

В этот миг рухнули стены серого бункера, а секунду спустя не стало и острова Жомбуль. Он сгинул в бездонной пучине озера Грунтовых Вод…

Глава VI

В сырой предутренний московский туман вынырнула Рыба, в знобящий, сиреневатый туман. Ручей-спаситель, пронизав недра земли, вздыхал тут свободно, расплескивая свою водичку серебристым шепотком родника в лесистом овражке у подножия Коломенского холма.

Коломенское гористым куполом вздымалось над чудесным источником, и чуткие деревья веками впитывали с его живой водой все тайны подземелья…

Рыба Рохля, протиснувшись в отверстие родничка, заохала и в изнеможении распласталась на мелководье.

— Вылезайте, приехали! — Она слегка шлепнула по бокам, плавниками, едва не оглушив своих пассажиров…

Чихая и протирая глаза после полной темноты, наши герои выбрались на бережок. Из-за тумана не было видно почти ничего вокруг, кроме смутных громадных деревьев и крутого холма с ползущей по нему наверх деревянной лестницей.

— Рохля, а где мы?

— В Москве, Ксюн, в твоей Москве, правда, довольно далеко от центра…

— Какая радость, Скучун, мы дома, мы на свободе, ура!

Ксюн подпрыгнула и, точно ошалевший от весеннего половодья щенок, начала носиться в овражке по пояс в тумане, кружась, приплясывая и перескакивая через ручей…

Скучун молча присел на бревнышко у края родника, рядом с Рохлей, печальной улыбкой поглядывая на ксюнские дурачества. Наконец Ксюн притомилась и, запыхавшись, уселась на корточки у ручья, утопив в воде тонкие кисти.

— Скучун, ты что, совсем не рад?

— Ну что ты, рад, конечно. Только… — Скучун прерывисто вздохнул. Только вот ты забыла о Личинке. Она ведь погибла вместе с островом Жомбуль…

— И правда, я как-то на радостях… — Ксюн помрачнела и насупилась. Личинка… Слушай, а может, ее и правда не существует, может, это просто древняя легенда, сказка, а, Скучун? Рохля, ты как считаешь?

Рыба заерзала на песке и, почесывая спину изогнутым хвостом, собралась было ответить, как вдруг из-под ее волосатой чешуи выпорхнула стайка синих бабочек!

— Ксюн, Ксюн, смотри, бабочки! Они живы, они выбрались сюда вместе с нами! Значит, и Личинка жива, и она где-то здесь, рядом со своими лазурными вестницами… Рохля, дорогая, ты настоящая спасительница! Ты чудесная, чудесная Рыба, ты самая удивительная, ты просто ангел, а не рыба — вот ты кто!

Рохля от гордости надулась, распушила мохнатые волоски и, довольно прикрыв глаза, забубнила:

— Вот и хорошо, вот и бабочки спаслись, пускай себе летают, скоро лето… А Личинка… Я уж не знаю, про что вы там с Ксюном толкуете, но какую-то штуку Большой Жомб запихнул мне в рот вместе с розовой пудрой. Эта пудра, сказал он, защитит ее от рохлиного желудка! И я, знаете ли, так икала от этой гадости, что до сих пор горло болит…

Скучун, как ужаленный, вскочил на ноги и набросился на Рохлю. Обхватив ее руками за жабры и глядя ей в самые глаза, он завопил:

— Это Личинка, это Личинка! Рохля, пожалуйста, поскорее, надо как-то достать ее оттуда… Выплюни ее, рыбонька, выплюни, сделай что-нибудь! — Он принялся трясти Рыбу за плавники, позабыв о правилах хорошего тона…

Ксюн подскочила мигом и умоляюще запричитала:

— Ой, рыбка, ты даже не представляешь, что у тебя внутри… Там тайна, невероятная тайна: вот, вот, посмотри сюда! — Ксюн раскрыла книгу перед носом Рохли. — Тут все сказано, все описано… Личинка превращается… а общем, это сама Красота будущего, которая явится на Землю в назначенный срок и преобразит eel Так сказал нам дедушка Скучуна…

— Кто там у вас должен преобразиться, ничего не понимаю… Ой-ой-ой, не трясите меня так! Совсем задергали… Лежала себе в ручье тихо-спокойно, жевала пудру — мерзость, конечно, но ничего, бывает и хуже… А тут налетели! Отойдите от меня! Тьфу! — Рохля выплюнула довольно большой комок пластилина, потом несколько ключей, мыльницу, солдатский ремень и небольшой китайский термос. — Бандитская жаба Жомб кормил меня вчера этакой дрянью и, запихивая в рот термос, с идиотским смехом заявил, что чай горячий! Ой! — Рохля вдруг замолкла, потому что вокруг началось нечто необычное…

Внезапный порыв ветра разогнал туман, и несказанное, безмерное небо во весь рост распрямилось над оврагом, над лесистым холмом с церквями, над всею весенней Москвой… Прозрачно-лиловое, предрассветное, оно голубело на глазах, будто улыбалось чуть-чуть, одними губами… Совершенно беззвучный дождик соскользнул с этой голубизны в овраг, — и над ручьем перегнулась невесомая радуга!

Скучун замер, затаив дыхание, он ведь никогда не видел ничего подобного… Розовый плотный туман сгустился на бережке, где прямо под радугой лежала Рыба. Туман трепетал живым облачком синих крыльев. Мириады бабочек, которых появилось вдруг видимо-невидимо, образовали плотный пульсирующий клубок.

— Мои маленькие друзья! — в оцепенении рассветной тишины прозвучал певучий и нежный голос. — Вы избавили Землю от страшной опасности. Ведь если бы в час преображения я оказалась в руках Большого Жомба — весь мир был бы обречен видеть Красоту будущего лишь такой, какой представлял ее себе Большой Жомб… Благодаря вам я свободна. Я принадлежу всем и никому. Я — частица единого Космоса, как и вы. Мы все принадлежим этому единству, мы связаны в одно целое, все и вся… Не забывайте об этом! Вам многое приоткрылось теперь, в начале пути. Постарайтесь не отступить от него. Постижение Красоты — это тайна, которая поможет преобразиться и вам самим, если вы останетесь верными ей на всю жизнь. Ты, Скучун, преодолел все искушения и соблазны, поборол свою робость и спас Ксюна. Ты вырос, малыш, душа твоя окрепла. Я рада за тебя. Но жизнь на этом не останавливается… И если ты не успокоишься на достигнутом, то будешь расти еще многие годы и станешь совсем большим! Это не значит, что вырастешь физически, нет. Тело — только оболочка, скрывающая то, что незримо в обыденном… Это помог вам узнать Аргаман. И живет в нас именно это незримое, способное дорасти до звезды… Таким большим стал твой дедушка. Может быть, вы еще встретитесь. Вообще, все может быть! И прежде всего то, во что веришь… Я верю в тебя, Скучун! И в тебя, Ксения! Тайны мира ждут вас… А я возвращаюсь в Подземную страну — Рыба доставит меня обратно в Нижний город, а новым Хранителем моим станет Старый Урч. И «Радость мира» — книга земных откровений — отныне воссоединится со мной навсегда. Прощайте!

Трепетанье бесчисленных синих крыльев вмиг погасло, и звучный всплеск рыбьего хвоста в роднике сверкнул напоследок серебристым аккордом…

В молчании лежал овраг. Исчезла радуга. И будто не было ничего: ни голоса, ни бабочек, ни чудаковатой Рыбы…

Притихшие стояли Ксюн и Скучун, взявшись за руки, и впервые в жизни встречали весенний майский рассвет. Они вдруг отчетливо увидели, как распускаются ландыши, разворачивая упруго-зеленый глянец листов и лелея своих белоснежно-фарфоровых цветочных младенцев… Ручей вновь журчал приветливо и спокойно, качнулись под несмелым ветерком заспанные деревья, и в отдалении блеснула гладь Москвы-реки.

Плакать им или смеяться — друзья не знали… Личинка исчезла, так и не поведав о том, какою будет преображенная Красота грядущих дней… Но теперь они знали: Личинка существует! Именно с их помощью будущая Красота обрела сейчас свободу!

Невыразимые, неясные и новые чувства переполняли их. Сердце Ксюна сжалось от тоски перед унылой будничностью предстоящих дней, лишенных чудесной прелести только что пережитого…

— Неужели наша настоящая, самая интересная жизнь уже позади, а, Скучун? По щекам Ксюна текли слезы. — Я не смогу теперь без этого мира, где, оказывается, все живое: и Ночь, и Пруд, и Луна…

— Мне кажется, Ксюн, она, эта жизнь, только начинается… Взгляни!

Они подняли головы и прямо над собою увидели Утреннюю Звезду. Она подмигнула им и улыбнулась — только им двоим в целом свете…

И тогда они поняли, что никогда не будут одиноки, что о них помнят, за ними наблюдают повсюду и, наверное, не оставят в беде, как не оставила их прошедшая Ночь Полнолуния. Теперь-то она была уже далеко, эта Ночь, приоткрывшая им глаза на мир, который отныне навеки приворожил их своею безмерностью и красотой.

Все еще только начиналось. И наши маленькие герои даже не подозревали, какое множество удивительных событий ждет их впереди…

Ночь задремала в уюте непостижимой для нас Галактики и, мерцая покоем, подумала: «Какие они все же славные, эти земляне… Один мой любимец Скучун чего стоит! Только вот ужасно наивные и, конечно, еще маленькие… Но это ничего, они же растут!»

Она сладко потянулась и забыла о Времени. А Время заботливо укрыло ее одеялом. Пускай спит! Ведь наступило Утро!

Content

Ланецкая Елена
Ночь полнолуния

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI