Тамара Михеева

Юркины бумеранги

Рассказы и повести

Лодка в больших камышах

Летние истории

Рядом с детским оздоровительным лагерем «Дружба» есть маленькое озеро. Только об этом почти никто не знает. Оно прячется за лесом, укутанное большими, в мой рост, камышами. Я сюда приходила рано утром, до подъема, садилась на нос старой лодки, наполненной коричневой озерной водой наполовину, и писала дневник. Потому что отчет по практике — дело, конечно, хорошее, только не все для этого отчета подходит. В него про Ваську не напишешь, и про Маринку с Семёном никто читать не будет, а про бойкот скажут: «Как ты допустила? Ты же будущий педагог!» Дневник ничего такого не скажет. Молча стерпит, только страницами прошуршит, если от внезапной волны качнется старая лодка, которая, будто маленький остров, прятала меня от всего света. Под шорох камыша и шепот страниц хорошо пишется о том, что для отчета не годится. Вот я и записываю в тетрадку свои неотчетные истории.

Васька

История первая

Ночные разговоры

Я читала. В открытое окно лился свет огромной луны и фонарей. Фонари стояли у каждого корпуса, высокие, старинные, в чугунном наколпачнике, они делали лагерь похожим на старый город. Больше ничего особенного в этом лагере и не было. От фонарей и луны было светло, и я не зажигала в холле свет. Три часа ночи. Лень читать и спать охота. Пора уже ложиться. Все равно они давно уже спят.

Будто в ответ на мою смелую мысль, на мальчишеской половине скрипнула дверь, и зашлепали босые ноги. Силуэт с растрепанной шевелюрой не узнать было невозможно.

— Далеко собрался, Василий? — поинтересовалась я. Васькина тень на стене дернулась, но он, видимо, тут же понял, что сбегать — себе дороже, а прятаться — бесполезно. Да и зачем? Началась наша привычная игра. Васька вздохнул и соврал:

— А я… это… в туалет.

— Потише, — попросила я. — А что, ваш туалет не работает?

Я знала, что там все в порядке, и Василий это тоже знал.

— Ну Ма-а-аша… Я время хотел посмотреть, а там темно.

«Ну-ну, — мысленно покачала я головой, — не умеешь врать, Васенька!»

— Иди сюда.

— А чего? — ощетинился тут же Васька.

— Да ничего. Я тоже время посмотрю. Мои остановились.

Васька засопел, пряча руку за спину, и пробормотал, почти сдаваясь:

— А мои тоже… ну… тоже сломались.

— Вася, тебя в школе учили, что врать нехорошо?

— Не-а, — дурашливо ответил он и подошел.

— Садись, — сказала я, закрывая окно. Простудится еще, вон какой разгоряченный ото сна. — Не спится?

— Бессонница… — по-взрослому вздохнул Васька.

Попытался пригладить вихры, но безуспешно. Волосы у Васьки черные, кудрявые. За первую смену оброс. Я ему говорила, чтобы подстригся, но он и на вторую смену приехал лохматым. Заявил сразу:

— А я теперь в твой отряд пойду!

Нельзя сказать, чтобы я обрадовалась и от счастья сделала сальто-мортале. Всю первую смену, когда я работала на самом младшем отряде, Васька ходил за мной по пятам, все норовил помочь и пытался быть пай-мальчиком (особенно если я посмотрю построже), но характер у него все-таки не сахар, а темперамент такой, что хватило бы на десять мальчишек. Поэтому к Васькиному заявлению я отнеслась настороженно: одно дело, когда он приходит в гости и за него ни отвечать не надо, ни спать укладывать, и совсем другое, когда он у тебя в отряде. Но все-таки Васька — это Васька, и с первых дней у нас с ним сложились особенные отношения. Он, правда, грустил поначалу, а однажды спросил меня:

— Маша, а почему та девочка не приехала? Ну у тебя в отряде была, Ленка. Помнишь?

Ленка как Ленка. Обычная семилетняя девчонка.

— У нее глаза грустные, — сказал Васька серьезно. — Может, ее обижает кто?

— Да нет, — пожала я плечами. Сдалась ему эта Ленка!

— Я бы ее нарисовал, если б умел. Знаешь как? В красном сарафане и косыночке.

Васька — человек интересный. Он не боялся насмешек, обидчиков бил, а если считал их недостойными противниками (девчонок, например), то просто игнорировал. Щурил синие глаза и презрительно хмыкал. Он вообще-то бывает разным: то насмешливо-независимым, то бешеным — не угонишься, то капризным, то угрюмым, то задумчивым, то таким, как сейчас, — взъерошенным и доверчивым. Сел по-турецки на высокий пуфик, зябко передернул плечами. Я молча бросила ему свою куртку, он также молча накинул ее на плечи, чуточку улыбнулся и посмотрел из-под густой челки. Я знала, что если отправить сейчас Ваську спать, то он весь отряд перебудит. Уж лучше пусть сидит здесь, у меня на глазах.

Мы с Васькой часто разговаривали по ночам. Обо всем на свете. Я любила его слушать. Васька рассказывал про свою собаку, которая бабушку слушается больше, чем его; про то, как он сломал чужой велосипед и от бабушки ему влетело; про то, как он с дворовыми мальчишками строил мостик через широкий ручей в овраге; и про то, кем он хочет стать, когда вырастет. А быть Васька хотел непременно вот кем:

— Этим… ну как его… мне бабушка говорила, только я забыл. Ну понимаешь, Маша, они ходят по всему миру и смотрят, где какие моря расположены, реки, горы, ну и пустыни тоже… А потом рисуют карты.

— У тебя получится, — сказала я.

— Да? — Он сощурил левый глаз, сверкнул синей искрой и облегченно вздохнул, будто я благословила его на трудный путь.

А еще у Васьки получилось бы быть вожатым. В первой смене мне даже говорили, что у нас четыре взрослых на отряде: вожатый, воспитатель, физрук и Васька. Его вожатая то обиженно жаловалась, что Васенька все для моего отряда сделает, а для своего не допросишься, то с облегчением вздыхала:

— Зато не надо волноваться, если долго нет. Всех мальчишек у речки или в лесу ищешь, а Васю — в пятнадцатом отряде!

— И чего он к нам прилип? — недоумевал наш физрук Костя.

Я тоже недоумевала, пока однажды Васька не сказал:

— А ты на мою маму похожа.

Сказал, соскочил с качелей и ушел, насвистывая. Мама у Васьки была археологом и погибла в одной экспедиции. Это знали все вожатые. И отец у Васьки — тоже археолог, вечно в разъездах, на раскопках. Его отец — цыган. От него, видимо, Василию и достались и копна черных волос, и страсть к путешествиям, и горячее сердце.

Мы долго болтали с Васькой, как всегда, и даже спать мне уже не хотелось. И конечно же мы доболтались!

К четырем часам в холл вышел Савушкин. Улыбнулся своей улыбкой, от уха и до уха, и сказал:

— А я слышу, кто-то разговаривает… Маша, я посижу тоже?

Любой другой без разговоров бухнулся бы на диванчик рядом со мной («А чо, Ваське можно, а мне нет?»), но Савушкин — это Савушкин. Он ребенок особенный. Его все звали по фамилии, многие его имени и не знали даже, да и сам он, представляясь, называл только свою фамилию, без имени. Наверное, потому, что ему подошло бы единственное имя — Солнышко (вполне созвучное с Савушкиным), а у него, естественно, другое. Конечно же он был соломенно-рыжий в крапинку, с ясными, широко открытыми и будто удивленными глазами. Савушкин улыбался всему, он жил с ощущением радости и, кажется, совсем не умел злиться. И его любили за это.

Ну как можно не любить Савушкина? Он носил мне охапки цветов из леса, он с радостной готовностью делал все, что ни попроси, он сочинял сказки и рисовал. Рисовал Савушкин замечательно и все подряд. Каждое дерево, каждого жучка, каждого человечка, каждый день. У меня этих рисунков накопилась целая папка. Васька — я видела — завидовал Савушкиному умению рисовать, но они все равно были приятелями.

Савушкин сел рядом со мной и стал тихо слушать, как я пересказываю «Собаку Баскервилей». Я искренне надеялась, что остальные двадцать два человека спят крепко-прекрепко и наши разговоры их не разбудят. Не тут-то было! С девчоночьей половины прискакала Катеринка.

— Ага, не спите! — сказала она, будто это она, а не я была вожатой. Села по другую сторону от меня, прижалась к моему плечу.

Васька тут же нахмурил угольные брови. Катеринка показала ему язык и посмотрела на меня: мол, рассказывай, Маша, дальше.

Мне очень нравится Катеринка, девчонки ее обожают, мальчишки считают «своим парнем». Мальчишки собираются ночью огородничать, кого возьмут с собой? Катеринку. Хотят сбежать с сончаса на рыбалку, кто пойдет их отпрашивать у меня? Катеринка. У Семёна не ладятся отношения с Мариной, кто их помирит? Катеринка. Алина плачет по ночам, скучает по дому, кто ее успокоит? Катеринка. Душа-ребенок!

Я продолжаю рассказывать (вернее, начинаю сначала) и жду, когда появится Дашенька, Катеринкина подружка. И Дашенька конечно же появляется. Закутанная в одеяло, сонная, маленькая, робкая и вся какая-то прозрачная. Я усаживаю ее рядом с собой, стараясь не смотреть на Ваську, и вздыхаю, представляя последующие полчаса. Я оказываюсь права: скоро половина отряда собралась в холле и не сводила с меня заинтересованных глаз.

За что я люблю свой отряд, так это за то, что они могут быть тихими, если нужно. Ночью, когда все нормальные дети должны спать. В холле, недалеко от вожатской, где спит мирным сном наша воспитательница. И как им спать не хочется? Кажется, я никогда не люблю их больше, чем в эти минуты.

Один Васька сердито проворчал:

— Ну опять не дали с вожатой о серьезных вещах поговорить!

Но никто его не услышал. В половине пятого я разогнала всех спать. Я-то смогу до обеда отсыпаться (потому что такой у нас в лагере порядок — дежурный по отряду может спать до обеда), а их, бедняг, наш строгий физрук Олег поднимет в восемь часов — и никаких гвоздей.

Поэтому, как бы они ни умоляли, я отправила их по кроватям, причем пришлось каждого укрыть получше и каждому пожелать доброй ночи.

Васька сунул мне в руку что-то теплое, плоское и сразу же отвернулся к стене. Я подоткнула ему одеяло и в спину пожелала приятных сновидений.

В холле рассмотрела Васькин подарок. Это была деревянная, грубо выточенная дудочка, нет, скорее, свисток, с выжженной, видимо лупой и солнцем, надписью: «Я — Васька!»

Васька сам ее сделал: я как-то застала его за этой кропотливой работой. Он тут же спрятал все и набычился: не подходи! Я тогда обиделась (ну не обиделась, а так, кольнуло что-то: Васька почти все мне рассказывал). Понятно теперь, что у него за тайная работа была. Я дунула — из свистка вырвался стремительный, звонкий звук. Таким иногда бывает синий Васькин взгляд.

И тут же услышала, как с первого этажа несется Валерик, только что вернувшаяся со свидания.

Валерик и другие

Валерик — это длинноногая красавица Валерия Леонидовна, Лера. Ласково мы зовем ее Валерик за ее привычку все называть уменьшительными именами. Валерик работала на третьем отряде, который размещался на первом этаже нашего корпуса. Она была высока, стройна, весела, пила много кофе и постоянно ссорилась с директором лагеря. Валерик была убеждена, что в нее тайно влюблены все мужчины лагеря, в том числе и директор.

Мужчин в лагере было много. Нам повезло: лагерь не напоминал женский монастырь, как это часто бывает. С педсоставом тоже повезло: мы приехали на практику дружной университетской группой и отважно работали вот уже вторую смену. В каждом отряде кроме воспитателя и вожатого работал еще и профессиональный спортсмен, потому что «спорт — дело серьезное», как говорил наш директор. Моим напарником был Олег Рич. С Олежкой мы большие друзья. Особенно нас сближала борьба против А. М.

А. М. — это Антонина Марковна, наша воспитательница. На детей у нее была аллергия. Целыми днями она рассказывала, как замучили ее дети в школе (она преподавала физику), какие они хамы и как она устала и зачем только она позволила подруге себя уговорить поехать в этот кошмарный лагерь, где все такие нахалы, а от детей спасу нет. Что ж, все двадцать четыре «чудовища» из нашего отряда отвечали ей тем же — нелюбовью. Все было бы ничего, но она своей воспитательской властью могла запретить нам с Олегом водить детей за ягодами в лес или собираться по вечерам в нашем штабе-шалаше, который мы сами построили. Каждый день нам приходилось выдерживать сотни баталий с А. М. И если со мной она была еще мила, то Олегу приходилось очень туго. Видимо, как большой ребенок, он тоже вызывал у нее аллергические реакции.

Моя лучшая подруга Нина только поражается моему мужеству и терпению: я живу с А. М. в одной комнате. Хорошо Нине, она живет с Валерик.

Мы с Ниной похожи. Нас часто спрашивают:

— Вы сестры?

— Ага, двойняшки! — смеемся мы.

Странно, но многие верят. Нина — наполовину грузинка. В прошлом году, на каникулы, мы ездили в ее солнечную Грузию. Впечатлений — море! Особенно от ее черноглазого брата Дадхо. Он до сих пор пишет мне трогательные письма, хоть я и не согласилась быть его женой, и если Нина хочет меня позлить, то непременно вспоминает его острый кинжал. Хорошо, что здесь нет Дадхо, он бы всех перерезал. И в первую очередь Митьку-гитариста. Митька — моя первая любовь. Он до сих пор делает вид, что безумно в меня влюблен, но мы оба знаем, что все это — просто игра. Митька поет лирические песни, глядя мне прямо в глаза, и может очень натурально изображать страдания по моей персоне. И все это с искрами смеха в зеленых хулиганских глазах. Ах, Митька, Митька…

В общем, жили мы вожатыми весело и дружно, возможно, потом я расскажу и об этом, а пока…

Утро

Олег-зараза не дал мне поспать, растормошил в восемь ноль-ноль со словами:

— Маша, если ты не уймешь эту мымру, я утоплюсь!

Скрипя костями, я встала. Продрав глаза, взглянула на свет божий. Там сияло солнышко.

— Какого черта, Олег… — пробормотала я, отворачивая его к стене, чтобы одеться.

— Что опять у вас?

— Это у нее опять! Завихрения в мозгах!

— Олег…

— Ну, Маша, я ей вчера полдня вдалбливал, что зарядку буду на берегу проводить с купанием. Она тихо-мирно кивала, соглашалась, как покорная овечка, а сегодня уперлась, и ни в какую! А я уже ребятам пообещал, они ждут…

В течение этой гневной речи я успела одеться и развернула Олега к себе.

— Тебе что, пять лет? Убеди ее.

— Ага, она только усмехается: «Докладная о вашем поведении, Олег Викторович, ляжет на стол директору!»

— Да не ляжет. Ей даже это лень будет делать. Иди, я тебя прикрою.

Умываясь в фонтанчике традиционно ледяной водой, я развлекала А. М. разговорами, а отряд во главе с Олегом тем временем мелкой трусцой бежал к стадиону. Там, я знала, они сделают круг и через заросли проберутся к реке. Я не волновалась. Олег — человек надежный, я ему доверяла. Он наверняка нашел безопасное место, где детям по пояс, и проверил дно. Они бежали мимо нас и махали руками. Кричали мне: «Доброе утро!» — совершенно игнорируя А. М. Впрочем, ей, кажется, все равно.

Васька угрюмо стрельнул синими глазами, я ему помахала, и он смущенно улыбнулся. Ох, Васька, Васенька…

Лагерь просыпался. Из радиорубки гремела «пробудительная» музыка, которая, по Васькиным словам, и мертвого поднимет. Как горох высыпали на площадку перед столовой малыши из пятнадцатого отряда. Многие из них были у меня в прошлой смене и сейчас радостно здоровались. В столовой тоже суета, вот уже и дежурный отряд идет накрывать.

— Что-то долго их нет… — проговорила А. М., справедливо подозревая во мне соучастника.

В этот самый миг из-за деревьев показалась Олежкина голова. Сейчас самое главное — отвлечь А. М., чтобы она не заметила, что у ребят мокрые головы и довольные лица.

— Антонина Марковна, вы мне расскажете, что вчера на планерке говорили?

— Разве я не рассказывала? — удивилась А. М.

Она, конечно, рассказывала, но память у нее, к счастью, была никудышная.

— Надо мне сходить за тетрадкой… Ох, памяти совсем нет, но я все записала. Всегда надо записывать! Маша, только ты не уходи и проверь, чтобы у детей были сухие головы и плавки. Боюсь, твой напарник все-таки повел их на реку. Я последний раз его предупреждаю… — И она выразительно посмотрела на меня. Видимо, эти слова я должна передать Олегу, чтобы он начинал бояться.

— Хорошо, Антонина Марковна, я прослежу. — Мне стало ее даже немного жалко.

А. М. степенно удалилась в корпус. А ребята тут же подлетели к умывальникам и начали чересчур активно умываться. Двадцать четыре умненькие головки спасли Олега от выговора, потому что А. М. всерьез решила, что они успели обрызгать друг друга с ног до головы. Она довольно хмыкнула: «Все равно вышло по-моему!»

Как легко она себя обманывала, чтобы избежать лишних движений!

За завтраком я полчаса уговаривала Олю съесть молочный суп. Оля — вредина: не ест и не уходит. Самое смешное, что она обожает молочный суп и аппетит у нее всегда отменный. А тут она сидит перед тарелкой, руки положила на коленки и чуть ли не ревет. Я билась с ней минут десять (очень уж хотелось понять, в чем дело), и только когда все ушли, она тихо призналась, что это вторая тарелка и ей очень хочется ее съесть. А Сёмка сказал, что она и так толстая, но если она хочет затмить повариху тетю Катю (два метра в высоту и столько же в ширину), то, так и быть, он постарается и принесет ей с кухни третью тарелку и буханку хлеба в придачу.

Я обругала Сёмку балбесом и долго и пространно говорила о красоте, здоровье и мальчишках и так далее и тому подобное, после чего Оля с легкой душой и завидным аппетитом съела этот непонятный суп. Надо вызвать Семёна на ковер: зря он дразнит Олю.

Семёна я нашла в первой палате девочек. Ну конечно, где же ему еще быть! Маринка его ни на шаг от себя не отпускает, а он и рад стараться: носит ей охапками цветы и бисквиты из столовой, так как является родным племянником заведующего хозяйственной частью.

— Семён! — Я указала головой на дверь.

— А что, посидеть нельзя? — возмутился Сёмка-.

— Разговор есть.

Сёмка сразу понял, в чем дело, и заартачился:

— Ой, а сейчас уборка будет…

— Ничего, мы успеем. Быстрый разговор.

Девчонки на него зацыкали: знали, что, когда я так строго говорю, лучше не спорить. Мы вышли в холл.

— Ты зачем Ольгу обидел?

— А что, не так, что ли?!

— Не так… — начала я, но меня буквально с ног сбил Герка.

— Ой, Маша, я не хотел, ай!!!

Ну Герка! Вечно его кто-то догоняет, вечно он носится, сбивая всех с ног, не исключая меня, А. М. и Олега. Он передвигается с такой скоростью, что кажется, все ветры мира дуют ему в спину. У Герки постоянно разбитые коленки, я вожу его в медпункт чаще, чем всех остальных ребят, вместе взятых. Сейчас Герка прятался за моей «широкой» спиной от Славки, у которого, как оказалось, стащил живого ужа и выпустил на волю.

Я ужаснулась:

— Только не говорите, что он жил у вас в палате!

— Нет, Маша, он в холле жил, под креслом.

— И давно?

— Три дня.

Мне чуть плохо не стало. Уж, конечно, змея безобидная, но мало ли…

— Ай, не дерись! Ой, Маша, скажи ему! Уж в лесу хочет жить, а не под креслом!

— Хотел бы — сам бы уполз, чего ты лезешь!

— Славян, ай! Отстань! Ну Маша-а-а-а!

— Слава, Гера, подождите, так вы убрали ужа?

— Вон этот дурак утащил его в лес! — кипел от негодования Славка.

— Слава богу! — выдохнула я.

Герка показал Славке язык, тот набычился. Я взяла его за острый локоть.

— Слава, ну, ты же понимаешь, что ужу не место в корпусе…

— Да-а-а! — обиженно протянул Славка. — А может, я хотел его домой забрать?

— Ну к отъезду еще поймаешь, — растерянно пробормотала я, прекрасно предвидя Славкин ответ.

Он дернул плечом, сипло сказал:

— Мне тот нужен… — И пошел, понуро опустив голову. Потом обернулся и крикнул: — Ну ладно, Герище, я тебе задам!

Я только вздохнула. Ну что мне с этим любителем животного мира делать? Первую неделю он вообще в чемодане ящериц разводил.

Пока я разбиралась со Славкой и его зверинцем, Семёна и след простыл. А. М. и Олег выгнали всех на трудовой десант. Дежурные по палатам лениво заканчивали уборку. Вдруг с улицы меня позвал звонкий Сёмкин голос:

— Ма-а-а-ша!

Я выглянула в окно. Сёмка задрал голову и лучезарно улыбался.

— Маша, я больше не буду. Я извинился перед ней.

Нет, Семён все-таки молодец. Он умеет просить прощения, когда виноват. Вот из Василия этого элементарного «я больше не буду» клещами не вытащишь, даже если его вина очевидна.

Я сидела на подоконнике и грелась на солнышке, изредка поглядывая, как идет уборка территории. Ну конечно, все люди как люди, делом заняты, а Васенька с Савушкиным уселись верхом на старый покосившийся забор за корпусом и мирно беседуют. Я прислушалась.

— Эх, Савушкин, тебя бы в первую смену! В Машином отряде такая девчонка была!

— Понравилась, да? — участливо спросил Савушкин.

— Дурак, что ли?! — возмутился Васька. — Она же в малышковом отряде была. Ей семь лет!

— А-а-а… Хорошая?

— Не то слово. Глаза на пол-лица, и такие… Эх ты, Савушкин! — махнул рукой Васька, будто Савушкин был виноват, что не знает эту Ленку.

— Други мои, убираться будем или как? — поинтересовалась я.

— Или как, — дерзко заявил Васька, но тут же сообразил, с кем разговаривает, и смутился. Правда, ненадолго.

А Савушкин спросил:

— Маш, у тебя же выходной до обеда, ты почему не спишь?

— С вами, оболтусами, поспишь, — проворчала я и пошла проверять палаты.

Васькины мучения

Ко всем приезжали, а к Ваське нет. Но он ходил веселый, насвистывал что-то себе под нос. Оно и понятно: отца, наверное, все лето не видит, что ему месяц. Хотя нет, Васька все равно скучал и свистел все громче и веселее. Только старался быть рядом со мной. Не отходил просто! А если обзывали прилипалой — колотил обидчиков. Ох и натерпелась я в эти дни с Васенькой!

Однажды он сидел у меня в сончас. Ночью Васька не спит, в сончас тоже. Спрашиваю:

— Ты когда-нибудь спишь, Василий?

— Ага, — отвечает, — на лагерных мероприятиях.

Сегодня жарко, все уморились — спят, а он колобродит.

— Ску-у-учно… Маша, можно я Савушкина разбужу?

— Я тебе разбужу! Сейчас сам быстро в постель отправишься.

— Идиотизм какой-то! — возмутился Васька. — На улице солнце, а ты спи. Ну ведь неправильно же, Маша!

— Это ты неправильный. Все ведь спят.

— Ну и дураки.

— Не ругайся — выгоню.

Васька повздыхал, взял мою книгу. Оттуда выпала и спланировала на пол фотография Дадхо. Васька поднял.

— Это кто? Жених, что ли?

— Это народный артист Грузии — Дадхо Чаурели, — грустно соврала я. Вот бы Дадхо посмеялся.

— Ну-ну! — усмехнулся Васька. Поднес фотографию к глазам: — Как его зовут?

— Дадхо.

— На папу похож.

Я даже поперхнулась кислой ранеткой, кучу которых притащил мне сегодня Савушкин.

— Не веришь, да? — сощурил свои синие глазищи Васька.

Соскочил с кровати и умчался. Я думала: обиделся, но он вернулся через пять минут. Положил передо мной фотографию. На ней была изображена семья, в центре торчала кудлатая голова маленького Васьки. Этакий бесенок…

— Это бабушка.

Бабушка, маленькая и сухонькая, смотрела строго.

— А это папа. Ну что, не похож?

— Ну немножко, — согласилась я, чтобы не обижать его. Хотя, по-моему, совсем они не похожи, просто оба черноволосые, темноглазые.

— А это — мама.

Да, тут Васька прав. Мы действительно чем-то похожи с его мамой. Не сильно, но все же… Тип лица, разрез глаз и что-то еще — неуловимое. Васька выжидательно смотрел на меня. Он первый раз показывал мне свою маму.

Я сказала осторожно:

— Твоя мама скорее на Нину похожа, — и это была правда, — вожатую третьего отряда. Знаешь?

Васька крутанул пальцем у виска.

— У нее же глаза черные, а у мамы — синие. Как у тебя.

«И как у тебя», — мысленно добавила я.

— Я же не виноват, что на фотографии не видно, — внезапно обиженно сказал Васька, забирая снимок, — а рисовать, как Савушкин, я не умею.

Сказал и ушел. И весь день на меня не смотрел. Я чувствовала себя виноватой. Отношения у нас с ним совсем разладились. Он со мной даже не разговаривал. А что я сделала-то?!

Впрочем, Ваське было не легче. Он притих, вечно думал о чем-то или, наоборот, старался не думать, будто боролся с какими-то своими мыслями. А однажды подошел ко мне и, покусывая нижнюю губу, выдал:

— Маша, а ты уверена, что у тебя никогда ребенка не было?

Не знаю, как Васька, но я-то в своем уме и точно знаю, что детей у меня не было.

— Ты что надумал, Вась? — тоскливо спросила я.

— Ну, а вдруг ты моя мама, а сама об этом не знаешь? Ведь ее не нашли тогда под завалом, может, она… ты спаслась, только память потеряла?

Я ему попыталась объяснить, что так не могло быть, но он не стал слушать, крикнул:

— Ты не понимаешь! — И убежал. И опять замолчал.

Но я понимала, как же я его понимала! Но не могла же я в самом деле стать его мамой! Если бы у Васьки отца не было, я бы без разговоров взяла его себе, но…

Он мучился, я мучилась…

И тут к Ваське приехали. Я стояла на крыльце нашего корпуса и видела, как Васька бежит раскинув руки навстречу высокому мужчине в смешной, какой-то детской, панамке. Васька повис на нем, в шею вцепился и не слезает. А отец смеется, что-то говорит ему… И мне захотелось плакать. Конечно, кто я ему? Вожатая, которых у него было выше крыши! Зачем я Ваське, когда у него такой отец?

Васька пришел сияющий.

— Маша, а папа на два дня останется! Ему директор разрешил и ключ от гостиной уже дал. Маша, можно я с ним ночевать буду?

— Ну конечно, — отрешенно ответила я.

Я радовалась за Ваську, но не могла отделаться от чувства, будто у меня что-то отняли. Васька сел передо мной и Савушкиным на корточки (мы на полу отрядную газету рисовали) и затарахтел:

— Представляете, я думал, он в экспедиции, а он взял и приехал. А я в лагере! А он сразу ко мне! Ой, Маша, он мне такой красивый камень привез, говорит, что раскопки ведутся недалеко от моря и там этих камней завались! Они теперь в Грузию поедут.

Что-то я к Дадхо в гости захотела…

— Савушкин, а ты моего папу нарисуешь? Он согласился позировать. — Васька стрельнул на меня синими искрами глаз. — Я его портрет Маше подарю, чтобы она своего народного артиста забыла.

Я огрела Ваську мокрой тряпкой: вот нахал!

Он по-девчоночьи взвизгнул, дернулся. И конечно же пролил стакан с водой на газету! Нам пришлось рисовать все заново, но мне было все равно, потому что Васька сказал:

— Савушкин, ты и меня нарисуй. А то я уезжаю, меня папа с собой берет. Только я позировать не буду, ты — по памяти.

…Ох, Васька-Васенька! Он познакомил меня со своим папой, его звали Сергей Алексеевич. Когда он улыбался, в его карих глазах зажигались золотые искры. У Васьки, наверное, отцовский характер. И тут еще он подходит ко мне и говорит:

— Маша, а вот у меня папа спрашивает, где таких красивых, как ты, вожатых берут? Что ему ответить?

— В огороде выращивают, — мрачно отвечаю я.

Тогда Васька становится грустным.

— Маш, а ты моего папу полюбить совсем не можешь, да?

Я столбенею.

— Что ты выдумал, а?

Васька опустил голову ниже плеч и выдавливает из себя тяжелые, как камни, слова:

— Ну ты бы тогда мне как мама была. На самом деле…

Я чувствую, что зареву сейчас. Особенно если вспомнить, что вещи Васькины уже собраны и после обеда он с отцом уезжает. Как перед маленьким, я сажусь перед ним на корточки, чтобы заглянуть в глаза, и говорю:

— Васька, я в гости к тебе приеду… Хочешь?

Но он отчаянно замотал головой: нет!

— Ты приедешь и уедешь. И опять навсегда. Как мама.

Он вздохнул и ушел. Ох как я ревела!..

Прощаться Васька не пришел. А. М. сделала с бумагами все, что нужно, Олег организовал трогательное прощание с отрядом. Я видела, что Савушкин подарил Ваське один из альбомов, где есть и мой портрет. И отец его торопит…

А потом, в сончас, Васька ворвался ко мне и сказал весело и виновато:

— Маша, я вот тут подумал: папа ведь всего на месяц уезжает, а тебя я до следующего лета не увижу. И чего я в этой Грузии не видел, одни народные артисты с кинжалами… А здесь Сёмка меня на болота обещал сводить, он все здесь знает… Маша, а можно я спать не пойду?

Эпилог

Я перебирала бумаги с первой смены. В окно лился свет осколка луны и фонарей. Стала читать список моего «первосменного» отряда. Мои малышатки… Вот и Васькина Ленка. Савушкина? Вот те раз! Я всегда быстро запоминаю имена, а фамилии в голове толком и не укладываются. Может, просто однофамилица? Надо у Савушкина спросить.

Пришлепал Васька, закутанный в одеяло, хвост которого волочился по полу.

— Не спится?

— Бессонница… — вздохнул он.

— А знаешь, Вась, у твоей Ленки из прошлой смены фамилия Савушкина. Может, она нашему Савушкину сестра?

— Сестра… — опять почему-то вздохнул Васька.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

— А я сегодня его альбом смотрел. Открываю, а на первом листе — она. В красном сарафане и косыночке. И глаза на пол-лица.

У него самого сейчас глаза были в пол-лица. Два синих неба. Васька повозился, посмотрел в окно и вздохнул:

— Если бы я умел рисовать, я бы нарисовал ее так же.

Сёмка принес Марине охапку камышей. Она взяла, сдержанно поблагодарила и пошла в свою палату. Оттуда донеслись восхищенные ахи-охи.

Про любовь

История вторая

Я представила, как Маринка сейчас с сияющими глазами (ведь Сёма не видит, можно и посиять) стоит посреди палаты, подносит к лицу бархатные камыши, которые Семён нарвал конечно же на Гнилом болоте — такие нигде больше не растут, а ходить туда строго-настрого запрещено. От камышей Маринкины глаза становятся еще темнее и таинственнее.

Маринка красивая. Глаза у нее такие, что ничего, кроме этих глаз, не видишь: темные, с поволокой. Цыганские глаза. И грусть в глазах — цыганская. Будто едет она в кибитке и отрешенно смотрит на горизонт. Сёмка был в нее влюблен. И при Маринке Сёма, заводила и душа любой компании, становился тихим, послушным, только хмурил темные брови. Маринка и Семён учились в одном классе.

— Они любят друг друга тысячу лет! — сказала мне по секрету Катеринка, которая тоже с ними училась.

По-моему, Катеринке нравится Сёмка, хоть она и не подает виду и всегда вроде бы переживает, если влюбленные ссорятся. Но часто я замечала ее внимательно-ласковый взгляд, направленный на этого сероглазого красавца. Он-то, конечно, не замечал ничьих взглядов, кроме Маринкиных.

И я улыбалась, вспоминая свою первую любовь, гитариста Митьку.

Однажды Семён подрался с Ванькой. Они сцепились в холле на первом этаже. Дрались молча, зло. Я бросилась в корпус с улицы, когда девочка из одиннадцатого отряда радостно сообщила:

— А у вас в отряде драка!

Но меня опередила Марина. Она не стала смотреть на происходящее, как половина отряда.

— Прекрати немедленно! — Сказать таким железным голосом даже у меня бы не получилось.

Она схватила тощего Ваньку за шиворот и стала оттаскивать к стене. Ух, каким гневом сверкали ее прекрасные «нездешние» глаза.

— Марина, не лезь! — крикнул разгневанный Семён.

Но тут подоспела я и окончательно разняла дерущихся.

Драки в нашем лагере под большим запретом. Я ничего не сказала А. М., а Олега предупредила, что на сегодняшнюю дискотеку Иван Кустов и Семён Арсеньев не идут. Олег даже не спросил почему, только сказал рассеянно:

— Хорошо, я останусь с ними… — и тяжело вздохнул. — Конечно, ради тебя, Маша, я готов на такие жертвы, но знай, что из-за этого может быть разбита моя личная жизнь!

Я рассмеялась, а Олег посмотрел на меня грустными глазами.

— Тебе хорошо смеяться, а, может, я влюбился первый раз по-настоящему? Может, только сегодня у меня есть шанс? Что тогда?

— Скажи хотя бы, кто она?

— Клянешься никому не говорить?

— Эту тайну я унесу с собой в могилу, — торжественно пообещала я.

— Нина.

Я улыбнулась: расстраивать личную жизнь своего напарника — это еще куда ни шло, но лучшей подруги — это уж слишком!

— Ладно уж, иди — выпросил.

Олег просиял:

— Машенька, я знал, что ты одна способна понять молодое, горячее сердце!

— Иди уж, «молодое, горячее»… Но укладываешь ребят тогда ты!

— По рукам! А из-за чего была драка-то?

Весь день Сёмка хмурил свои темные, будто нарисованные, брови, а Маринка демонстративно не обращала на него внимания. Когда они «случайно» оказывались рядом, она громким шепотом требовала:

— Скажи немедленно: из-за чего вы подрались?

«Немедленно» — любимое Маринкино словечко. Но Семён упрямо мотал головой и был непреклонен.

Полчаса я промучила этих «рыцарей», не поделивших неизвестно что, заставив чертить бланки для анкет, но потом отпустила. Пусть веселятся. К тому же они, кажется, помирились. Оживленной наша беседа не была, но друг с другом они были предельно вежливы. И то ладно.

Настроение у меня было лиричное. Мне правда очень хотелось посмотреть, как Олег собирается очаровывать неприступную Нину, но на дискотеку я не пошла. Это время — единственное, когда в лагере ни души. Малыши уже спят, все остальные отрываются на дискотеке. Можно побродить, подумать о своем. Или сесть в беседку и заняться наконец-то отчетом по практике. Я облюбовала себе беседку в зарослях шиповника и открыла блокнот.

Но ничего записать не успела. Тяжелая дверь актового зала открылась, и вышла Марина. Она села на ступеньки, обхватила руками коленки и замерла в ожидании. Через минуту нарисовался Семён.

— Ты чего ушла? — Сёмка встал рядом.

— Надоело. Там скучно, — ответила Марина, не поднимая головы.

— Здесь веселее?

Маринка неопределенно повела плечами. И видно было, что она ждет приглашения погулять вдвоем, и понятно было, что он не знает, как предложить.

Я смотрела на них и немножко завидовала, забыв, что вообще-то подслушивать и тем более подглядывать нехорошо.

Наконец Семён решился:

— Может… тогда… пойдем погуляем?

— Ну пойдем, — почти равнодушно согласилась Маринка.

И они пошли. На пионерском расстоянии. Несколько раз Семён порывался взять ее за руку, но так и не решился.

Я не тревожилась за них: придут к отбою, тем более его объявляют так, что слышно на весь лагерь.

…Но к отбою они не пришли. А. М. ушла на планерку, Олег куда-то запропастился, видимо все-таки с Ниной, потому что с первого этажа доносился зычный голос Валерик:

— Света, долго тебя ждать? Я не собираюсь всю ночь стоять над вами жандармом, тем более мне на планерку пора! Я уже опаздываю. Что тебе, Саша? Я не знаю, где Нина. Толик, ну это беспредел! Курочкин, я кому сказала?! Оставь подушку в покое! Ты русский язык понимаешь?

Да, не повезло нам сегодня с Валерик.

Первую мальчишескую палату, которая именовала себя «Мафия», я быстро уложила. Просто Васька сказал, что я могу не беспокоиться. Через три минуты все лежали в кроватях, а из-за приоткрытой двери доносился его приглушенный голос: Василь — мастер рассказывать страшные истории.

Но — увы! — не в каждой палате есть такой Васька. (Васька — он вообще один-единственный в целом свете!) Алина с Ольгой, как всегда, до умопомрачения долго умывались, раздевались, причесывались. Их медлительность сведет меня в могилу! Леночка полчаса летала на крыльях любви, потому что ее целых два раза пригласил на танец мальчик из первого отряда. Антон подошел ко мне и попросил прочитать стихотворение, которое он написал для Анджелы — как, мол, оно, ничего? Герка сорвал кран в туалете, и я побежала за слесарем. Ромка забыл свитер на дискотеке, пришлось его отпустить за ним… И так далее, и так далее… Наконец, поработав почтальоном («Ой, Маша, ты не отнесешь эту записку Кате? Только не читай! И не говори от кого!»), я их уложила. Вздохнула с облегчением. Но тут на «Камчатке» (в дальней палате девочек) грянул взрыв смеха.

— Девчата… — начала было я и осеклась: увидела пустующую кровать.

— Где Марина?

— А она в туалете. Сейчас придет.

— Доброй ночи, девочки.

Про Семёна мне сказали то же самое. Дружно так, хором.

Ну что прикажете тут делать? Что думать? Одиннадцать часов! Час после отбоя прошел! Даже если они не слышали сигнала, то уже стемнело — догадаться можно! Я ходила по холлу из угла в угол, отгоняя плохие мысли.

А. М. вернулась с планерки.

— Машенька, я завтра все расскажу, хорошо? Что-то я устала сегодня. Все в порядке?

Наверное, она и правда устала. От нелюбимой работы и одинокой жизни. Мне даже стало ее жалко.

— Да, все в порядке.

— А где Олег?

— Его попросили помочь… стулья в актовом зале расставить.

Почему я должна всех прикрывать? Ну где шатаются эти двое?! Хоть бы Олег пришел, обошел лагерь… Еще пять минут — и я бью тревогу.

Через пять минут я вышла на крылечко.

И сразу увидела их. Два детских силуэта в конце центральной аллеи. Ничего не боятся! Вот увидит сейчас директор… Так, половина двенадцатого. Спокойно, Маша, спокойно!

Они приближались. Сёмка держал Маринку за руку, но расстояние все же соблюдали. На Маринкиных плечах Сёмин свитер; она прятала лицо в скромный букетик полевых цветов. Как трогательно! Ну держитесь, голубчики!..

— Та-ак… Ну и как это называется?

Они стояли передо мной. Сёма опустил голову, Маринка смотрела в сторону. А глаза от колокольчиков — с сиреневым отливом.

…Я сама была маленькой. Я сама сбегала в сончас и по ночам гулять с Митькой, я сама была влюблена, и мне знакомо чувство, когда кажется, будто мир создан для вас двоих. И я тоже не предупреждала вожатых…

— Спать! И если еще раз…

Сёмка вскинул на меня счастливые глаза. Такие откровенно счастливые, что я улыбнулась. И Маринка тоже.

Они не стали прощаться при мне, разошлись, как чужие.

Проходя мимо «Камчатки», за дверью которой только что скрылась Маринка, я услышала многоголосый шепот:

— Ой, Мариша, вы где пропадали?

— Тут Маша извелась вся!

— Ну рассказывай!

— Ой, девочки!.. — вздохнула Маринка. — Я такая счастливая!..

Но всех перебил совершенно не сонный Катеринкин голос:

— А может, спать будем?!

— Ой, Катька, отстань, дай послушать!

— Рассказывай!

— Вы… целовались? — вдруг напрямик спросила Лерка.

Конечно, жизненно важный вопрос! Видимо, Маринка отрицательно покачала головой, потому что слышится разочарованное:

— Как — нет? Почему?

— Ну вы даете!

Всё, пора Маринку спасать. Я открываю дверь со словами:

— Девочки, сколько можно болтать?

Маринка отскочила от двери — наверное, у самой двери стояла. Тут же воцаряется мертвая тишина.

— Ты почему еще не в постели, красавица моя?

Взгляд у Маринки становится умоляющим.

— Машенька, можно я воду наберу для цветов? Ну пожалуйста! Завянут ведь до утра!

Это, конечно, совсем наглость, но что я могу? Ведь и правда завянут.

— Бегом!

Я сажусь в холле. В Васькиной палате еще шепчутся, в других — тишина. Хочется послушать, о чем шепчутся, но я сдерживаюсь. Внизу булькает вода. Это Маринка набирает в фонтанчике воду для Сёмкиных цветов. А Нина и Олег еще не пришли. И мне становится грустно.

Я не злопамятная, но утром мы все-таки поссорились с Олегом. Поднимать отряд, оказывается, тоже должна я. А зарядку не провести? Может, вам еще и завтрак в постель, Олег Викторович?

Наверное, мой взгляд был все еще гневен, когда я влетела в холл, где ждал меня весь отряд. Васька вопросительно приподнял бровь. Сёмка с Мариной приняли все на свой счет и до самого обеда ходили виноватые.

Саня Иракин, вожатый первого отряда, шепнул мне в столовой:

— Ого, Мария, поосторожнее, а то пол-лагеря поубиваешь взглядом.

Я не ответила, только еще активнее заработала челюстями. Злилась на весь мир, в том числе и на Нину, которая смотрела виновато на меня и на Валерик.

А тут еще этот Герка! Ни секунды на месте! И конечно же добесился — опрокинул тарелку молочного супа. (Сколько можно его есть? Каждое утро!) И естественно, на Алину, которой вечно ото всех достается!

Алина — в крик, мальчишки — в хохот, девчонки утешают Алину, и кто-то уже побежал за тряпкой. А Герка испуганно притих на своем месте: к столу грозно приближалась А. М.

Я устала спорить и доказывать. Устала защищать. Устала прикрывать Олега и скрывать ночные прогулки Марины и Семёна. Я устала укладывать их по вечерам, а потом полночи общаться с Васькой, потому что ему не спится. Они сели мне на шею! Хватит! А. М. накажет Герку — и правильно сделает…

Я бросаю ложку и иду к Герке, который смотрит на меня, как на последнюю надежду. А потом — умывать и успокаивать Алину.

Обожаю свою работу!

Нина поймала меня перед «Веселыми стартами».

— Сердишься? — Черные глаза-миндалины смотрят в самую глубину моей души.

Вот точно так же смотрел на меня Дадхо. И она, и ее ненаглядный братец прекрасно знают, что у меня не получается долго сердиться, когда так смотрят.

Но все-таки я сказала:

— Да, сержусь.

— И Валерик тоже сердится… — вздохнула Нина. — Это я виновата. Маша, ты Олега не ругай.

— Ну-ну! — усмехнулась я.

— Машка, а ведь ты завидуешь! — засмеялась вдруг Нина.

А я откровенно призналась:

— Конечно, завидую! Все вокруг влюбляются, гуляют ночью, а ты как дура сиди и жди, когда их сиятельства соизволят вернуться!

— Ты о чем?

— Да уж не о вас! Нужны очень.

И я опять вспоминаю, как Маринка смотрит на Сёмку, и будто слышу ее голос: «Ой, девочки! Я такая счастливая!..»

Нина порывисто меня обняла:

— Маша, тебе срочно надо влюбиться!

Я хмыкнула, а глаза у Нины вдруг стали хитрые-прехитрые.

— А между прочим, Митька вчера очень долго выпытывал у меня, правда ли, что ты хранишь фотографию Дадхо.

— Знаешь ведь. Правда. Но это ничего не значит.

— Маш, а Митька-то в тебя влюблен!

Тут уже засмеялась я.

— Нина, у тебя бред! Тебе вредно гулять всю ночь. Митька в меня с детского сада влюблен, а толку-то? Все это игра, понимаешь? Шутка.

Но Нина не понимала, как можно шутить и разыгрывать страстные чувства. Она пожала плечами:

— Глупо!

А мне вдруг очень-очень, ну просто безумно, захотелось, чтобы у нас с Митькой было все серьезно, как тогда, в тринадцать лет, и согласилась:

— Очень!

…Не нравится мне все это! Не нравится, что совсем перестала Катеринка общаться с мальчишками, никуда не ходит с ними, если только Семён не позовет. Не нравится внезапная вражда между Сёмой и Ванькой. Не нравится, что Иван находится постоянно рядом с Маринкой.

— Ва-ась, я уже ничего не понимаю! — нарочно притворяюсь я.

Я почти все понимаю, но мне хочется получить информацию из первых рук (ибо что бы ни происходило в отряде, Васькины уста и руки — всегда первые).

Василий снисходительно вздохнул и объяснил:

— Это же ясно как день, Маша! Сёмыч любит Юшину, а Юшина любит Сёмыча. Но ее тоже любит Куст, а Катря втюрилась по уши в Сёмыча. Про Куста Сёмыч знает, а про Катрю не подозревает. — Васька подергал чуб. — Хотя, конечно, все он подозревает, только себе не признаётся. Ну подумай сама, Маша, чтобы Катря в кого-то влюбилась?!

Для них это, конечно, невозможно! Катеринка, Катька, Катря — это друг, товарищ, свой парень. Она не может ни в кого влюбиться, просто не имеет права — так они считают. Где им, эгоистам, понять, что она тоже человек?

И этот человек сидел и плакал в беседке. Был вечер длинного дня, все на дискотеке в клубе, а она сидела, собравшись в горький комок, и плакала.

— Катенька…

Я не смогла подобрать слова. Вырвалось напрямик:

— Тебе Сёма нравится, да?

Ее плечики замерли, но тут же опять вздрогнули от плача.

Сволочь я все-таки! Может, Катеринка любит его примерно ту же «тысячу лет» и на уроках смотрит на него украдкой, а когда он выходит к доске, замирает за партой. Если они случайно попадают в одну команду, когда убирают класс или готовятся к празднику, сердце у нее замирает, а при виде того, как он провожает на почтительном расстоянии Маринку, оно ноет и ноет непонятной болью. И сама не знает Катеринка, как это все называется, и сама себе не может признаться, потому что «они любят друг друга тысячу лет»… А тут я со своими вопросами!

Катеринка плакала все горше, и от своей беспомощности я бухнула еще одну глупость:

— Может, тебе в кого-нибудь другого влюбиться?

Катеринка подняла заплаканное лицо:

— В кого?

И я будто слышу продолжение ее мыслей: «Разве есть еще хоть кто-нибудь на всем белом свете, кто бы сравнился с ним? Разве я смогу когда-нибудь полюбить другого? Нет, никогда!»

Иногда и в тринадцать лет кажется, что жизнь закончилась.

— Ну в кого?!

— В Ваньку, — шепчу я.

— В Куста? Я что, совсем балда? — искренне удивилась Катеринка и снова утыкается в колени.

Сёмка и Ванька опять подрались. Я стала допрашивать Васю.

— Маша! — возмутился он. — Ну зачем тебе это? Их дела, сами разберутся!

— Нисколько не сомневаюсь, — спокойно ответила я. — Но все-таки я вожатая и должна знать, из-за чего они разбивают друг другу носы.

— Можно подумать, кто-то не знает… Из-за Юшиной, конечно. Куст — дурак…

— Василий! — одернула я мальчишку.

— Ну если дурак! Потребовал, чтобы Сёмыч перестал с Юшиной дружить, ну и вот…

— Что?

— Побил его Сёмыч, вот что. Честное слово, еще раз такое скажет — я его сам побью, — пообещал Василь.

— Василий!

Вася окатил меня синими искрами из глаз и убежал.

Ванька Куст ходит злой. Все зовут его Куст, потому что он Кустов, но сейчас он и вправду похож на куст, колючий и взъерошенный.

На планерке я не могу сосредоточиться: слишком долго все собираются, слишком громко распевает свои песни Митька, слишком заливисто хохочет Настя, слишком нудно об одном и том же говорит Василий Николаевич… Слишком, слишком, слишком…

Кажется, я просто устала. Надо взять себя в руки (а лучше взять выходной). Митька вдруг бросает гитару, встает напротив меня и говорит:

— Нет, Маруся, это просто форменное издевательство какое-то!

Я отрываюсь от своих записей: что опять?

— Это нечестно с твоей стороны!

— Что?

— Иметь такие синие глаза, — заявляет этот нахал.

Я продолжаю писать.

Катеринка плачет тайком. Дашенька ходит за ней как тень. Сёмка, окрыленный своим счастьем, совершенно ничего не хочет замечать. Маринка тоже. В счастье люди, даже маленькие, становятся большими эгоистами.

А Ванька сделал попытку сбежать из лагеря.

Мы спокойно обедали. Наш отряд галдел за столами, поедая гречневую кашу. Митька не сводил с меня напряженного взгляда и молчал, что совсем ему несвойственно. Меня это озадачило, и я почти поверила Нине.

— Ваня, ты куда? — спросил Олег.

Ванька чуть шевельнул плечом, но не обернулся.

— Я уже поел. Я на балконе всех подожду. — Голос послушный-послушный!

Почему я не насторожилась?

Через минуту к вожатскому столу подлетела запыхавшаяся Света.

— Маша, а Куст с Ивановым домой пошли!

— Куда? — не понял Олег.

— Домой, — пожала плечами Света.

Мы вскочили как по команде.

— Машка, бежим! — Митька дернул меня за рукав, и мы сломя голову сбежали по лестнице.

От ближних ворот дорога ведет на дачи, а там и до города недалеко, но сколько здесь тропинок, просек, путей! Хорошо, что у Борьки красный рюкзак — издалека видно.

— Не зовите их, — предупредил Олег, — дёру дадут — не догонишь.

Но мальчишки нас заметили очень скоро и «дёру дали».

Конечно, Ваньку понять можно: из-за его любви к Маринке на него пол-отряда ополчилось. (Это все Васенькина работа, я уверена. Кто-то получит у меня по загривку, никакие синие глаза не помогут.) Но Борька-то куда бежит?

Это его третья попытка сбежать из лагеря. Он, что называется, «трудный ребенок из неблагополучной семьи». Отец сидит, мать пьет, младших братьев и сестер воспитывает старенькая бабушка. Хорошо еще, что Борька не лидер по натуре, а то превратил бы отряд в праздник для вожатых. Он единственный у нас всерьез курит, а на все просьбы только презрительно щурит глаза и говорит:

— Я чо, нанимался?

И я всегда теряюсь: не знаю, что ему ответить.

Мы бежали без остановки через заросли, бурелом, овраги. Мальчишки пытались петлять: то уходили далеко в лес, то возвращались на дорогу. У них — рюкзаки, мы — налегке. Они — дети, мы — взрослые, и все ведем здоровый образ жизни.

Вот они!

Митька схватил Борю за рюкзак, Олег — Ваньку, а я развернула его к себе, и…

— О господи! Кто тебя так?

Впрочем, могла бы и не спрашивать. На Ванькином лице красовался огромный фингал, красно-синий, классический. Глаз заплыл, нос распух.

Ванька всхлипнул и опустил голову. Сразу перестал сопротивляться.

— Ваня, пойдем в лагерь.

Он шмыгнул носом и послушно повернулся.

— Эй!

В эти секунды я совсем забыла про Борьку, а он метнулся в сторону и замер на краю оврага. Сказал:

— Маша, я все равно убегу, ты меня лучше так отпусти.

— Боря, ну как я тебя отпущу, если тебя не забирают. Ведь мы это уже обсуждали.

— А ты напиши, что я чего-нибудь натворил и социально опасен. Ну вот, может, это я Кусту фингал поставил!

— Не мели чепухи. «Социально опасен»… — устало вздохнула я. — Пойдем в лагерь, там разберемся. Обещаю.

Я развернулась и пошла в лагерь. У Борькиной матери телефона нет, но он есть у какой-то его тетки, может быть, ей позвонить? И в эту секунду Борька сорвался и ухнул в овраг. Митька, не раздумывая, бросился за ним.

Что за несчастный день?!

Медсестра Илона дала нам пузырек с йодом и сказала, чтобы мы сами продезинфицировались, пока она занимается Борей и Ваней.

— Не маленькие, справитесь.

Конечно, справимся. Митька сильно исцарапался: левую скулу рассекла упругая ветка. Я осторожно провела по этой царапине ваткой с йодом, и мы с ним встретились глазами.

Ох, Митька-Митька! А ведь когда-то и мы с тобой были такими, как Сёма с Маринкой. Но никогда ты из-за меня не дрался. Или дрался?

У Митьки глаза упрямые, зеленые, лучистые. Люблю я его глаза.

— Маша… У меня на лице сейчас дырка от йода будет, — сказал он тихо, с хрипотцой.

Я, наверное, стала красной, как кушетка, на которой мы сидели, и начала быстро-быстро смазывать йодом все остальные царапины.

А Митька сказал серьезно:

— И ты еще удивляешься, что я тебя до сих пор люблю? Эх ты, Машка-ромашка…

Я застыла, а Митька взял у меня из рук вату и йод и начал деловито, аккуратно смазывать мои царапины…

За Борькой приехала вполне цветущая тетка и сказала, что «если Бореньке не нравится», то она, конечно, его заберет.

— Жаль, жаль, что он не прижился, — скорбно заметила она, позвякивая браслетами, бусами и серьгами. Взгляд ее был очень красноречив: формула «Три „В“» — «всегда виноват вожатый».

Ваньку перевели в другую палату, и там он неожиданно сдружился с молчаливым Стасиком. И хотя с Семёном они по-прежнему были на ножах, но с остальными ребятами отношения вроде бы наладились. Мне он пообещал больше не драться и Семёна не провоцировать.

— Ты все знаешь, да? — спросил он.

— Да.

— Маш, ну вот а ты? Ты стала бы со мной дружить, ну если бы была как мы?

Я посмотрела на него, подумала. Он был хороший, наш Ванька Куст, особенно если без фингала. Обаятельный и смелый.

— Наверное бы, стала. Думаю, что да, стала бы.

Труднее всех было Катеринке. Ведь никто, кроме меня и Васьки, про ее любовь к Семёну и не знал. Она переживала свое чувство глубоко, всерьез, так, как можно переживать только в детстве. Нелегко ей будет в жизни. Но зато за нее я спокойна: Катеринка — настоящий человек, с горячим, живым сердцем.

Ну а Маринка с Семёном по-прежнему сбегали куда-то после ужина и приходили за полночь, сидели на ступеньках корпуса ночью и не сводили друг с друга влюбленных глаз. И за них я тоже была спокойна.

Я и Митька сидим в холле. Я жду эту влюбленную парочку и нервничаю. А Митька… ну так, заодно.

— Маруся, хватит в окно смотреть, я тоже здесь! — требует Митька.

— Прекрати немедленно!

Ой, кажется, я заговорила, как Маринка.

Надо не забыть вернуть Нине фотографию Дадхо…

День начался как обычно: я повела Герку в медпункт. Он лез через забор и свалился. Порвал рубашку, гвоздем расцарапал пузо и разодрал коленки. Я сдала его медсестре Илоне, а сама пошла в корпус и тут встретила Свету Троцкую, вожатую седьмого отряда, которая сказала, что видела, как четверо моих ребят вышли за территорию лагеря через ближние ворота и направились в лес.

Раз-два-три!

История третья

Так, спокойно. Скорее всего, на Гнилое болото за камышами пошли. Или за земляникой. Или огородничать на ближайшие дачи. Надо бежать за ними, потому что лес у нас дремучий, но еще хуже, если они попадутся директору или старшей вожатой Алёне.

Кто именно ушел в «леса», я сразу увидела, как только зашла в отряд. Катеринка, Васька, Семён, Ромка — ну эта команда точно огородничать или за камышами отправилась. От ближних ворот три тропинки: на дачи, на Гнилое болото и в спортлагерь. И никакого камня: «Налево пойдешь… Направо пойдешь…»

Я прямо пошла, то есть на дачи. До дач бегом — минут двадцать. Если я их там не найду, то в любом другом месте с ними за это время может случиться все, что угодно. Но что-то я слышала краем уха, мол, клубника уже поспела. Ох! Кто-то получит у меня по первое число! Останется у меня кто-то без дискотеки, кино и костров. Вот я им…

Выстрел прогремел будто над всем лесом. Я застыла как вкопанная. Воображение тут же услужливо нарисовало: медленно и красиво, как в старых фильмах, падает, прижав загорелые ладони к груди, Васька, и буйные его кудри смешиваются с травой. А Катеринка опускается рядом с ним на колени, и от ужаса глаза ее темны. Нет, ерунда, кто же будет стрелять в детей? Но ведь могли и случайно попасть, захотели припугнуть, и… Да мало ли психов на этом свете? Я бросилась на выстрел. Я убью кого бы то ни было, если хоть пальцем…

— Дурак, брось цветы!

— Не брошу!

— Сём, быстрее!

— Катря, не отставай!

— Да не отстаю я!

— Ро-о-ма!

Ромка плакал. Первым делом я увидела, что Ромка сильно хромает и плачет и что у Васьки порвана футболка, а на плече алеет глубокая царапина.

— Ой, Маша…

Сёмка так это сказал, будто мы в парке на прогулке встретились. Будто они не пропадали где-то целое утро, будто это не лес, будто только что не стреляли!

— Это солью, — со знанием дела сказал Васька.

— Ой, а в Ромку попали, — жалобно сказала Катеринка.

— Будет ожог, — уверил Семён, прижимая к груди огромный букет прекрасных пионов: розовых, белых, вишневых. Для Мариночки своей ненаглядной, конечно!

У меня ни слов, ни музыки, ни сил. Я развернулась и пошла к лагерю. Почему дети, которых я особенно люблю, доставляют мне столько хлопот? Почему они вечно ищут неприятности? Неужели я их за это и люблю?

Эти любимчики догнали меня (Василий нес Ромку на закорках), Катеринка виновато заглянула мне в глаза, Семён завздыхал у меня за спиной, а Васька пыхтел, не отвечая на периодическое Ромкино: «Вась, я сам пойду…» — и шмыгал носом.

Все их попытки что-нибудь сказать разбивались о мое каменное молчание.

В лагере я сдала Ромку медсестре Илоне, которая удивленно приподняла брови:

— Что это у вас сегодня?

Остальных отвела в столовую. А в сончас меня вызвал к себе директор. Неужели узнал? Неужели Илона рассказала?

— Проходите, Машенька, присаживайтесь. Ну как у вас дела в отряде?

Мне нравится наш директор. Он хороший. Но я его боюсь. Я вообще до сих пор боюсь учителей и врачей. А сегодня я особенно боюсь нашего директора, потому что если был выстрел, то и делегация от дачного поселка могла быть. И тогда мне попадет. Но главное, ребят за такие дела запросто могут выгнать из лагеря. А этого мне не хочется. Лучше я сама с ними поговорю, объясню им, что огородничество — это в общем-то то же воровство.

— У нас хорошо в отряде, — ответила я, а сама гадала: «Знает — не знает?»

— Отрядные дела проводите?

— Проводим.

— С Антониной Марковной общий язык нашли?

— Нашли.

— Ну а ребята как?

— Отличные ребята.

Куда же он клонит?

— Я тебя вот по какому делу вызвал, Машенька, — ласково промурлыкал Василий Николаевич. — К вам в отряд новая девочка приедет. Ты уж ее прими как надо… Ну ты знаешь.

— Василий Николаевич! Полсмены прошло! С чего вдруг мы с полсмены детей принимаем?

Прямо гора с плеч! У-у-уф!

— Ну-у, Маша… Во-первых, не полсмены, не преувеличивай. Говорю тебе: прими ребенка. У тебя же один выбыл? Ну и вот.

— В третьем отряде пятеро выбыло!

— Мария Сергеевна! Не спорь, сделай одолжение. Лучше тебя с этим ребенком никто не справится. Она тебе понравится, вот увидишь. Ну всё?

— Всё, — тускло ответила я и пошла к двери.

Нет, ничего, новенькая так новенькая, но у нас уже такой слаженный коллектив, а девчонки так неохотно принимают новеньких. Да еще насторожили слова Василия Николаевича, что никто лучше меня не справится. Опять какая-нибудь трудновоспитуемая?

Когда я уже занесла ногу над порогом, Василий Николаевич сказал:

— И еще, Маша. Поговори со своими оболтусами. Пусть на дачи больше не суются. А то я лично в город отвезу и родителям сдам. Понятно?

— Да. Понятно, Василий Николаевич. Конечно.

Я не знаю, как другие двенадцатилетние дети, но мои совершенно не умеют слушать. Они говорят все хором, на полную громкость, и у них найдется масса неопровержимых доводов, почему им необходимо было идти за пионами на дачи и что это не воровство вовсе, «а совсем другое», что и взяли-то они всего по цветочку на одиннадцати дачах и, вообще, у них есть причина, все объясняющая.

— Да, и какая же? — насмешливо спросила я.

И, как ни странно, они впервые смутились. А когда я зашла к себе в комнату, на столе у меня лежала охапка разноцветных пионов. Машинально я их пересчитала. Одиннадцать. Я вздохнула и больше не могла сдерживать улыбку.

А на следующий день приехала эта новенькая.

Ее звали Алёна Акинирова. Она была «девочка-супер» — так отозвалась о ней Валерик. Круглолицая, пухлогубая, темные глаза с прищуром. Очень загорелая. Шортики, стильная рубашечка, фенечки-браслетики, темные волосы завязаны небрежным узлом… Васька оглядел ее оценивающим взглядом, хмыкнул и стал насвистывать какой-то марш. А мне Алёнка понравилась. Этакий бесенок.

— Тебе всегда черти нравятся… — вздохнул Олег и покосился на Ваську.

— Да ладно тебе, все будет хорошо. Лучше кровать принесите ребенку со склада.

Через два дня в ночной беседе Васька сказал мне:

— Ох она и задавака!

— Кто?

— Да новенькая эта…

— А по-моему, ничего девочка…

— Ага, сто раз! Вчера звали ее в пионербол играть, она знаешь что ответила? Терпеть, мол, не могу ваш дурацкий пионербол, и, вообще, у меня есть дела поважнее!

— Так прямо и сказала? — удивилась я.

— Ну… почти… Но знаешь, Маша, по ее лицу и так все было понятно.

— А вы?

— Мы играть пошли. Выиграли.

— А она?

— Она… — Тут Васька будто споткнулся, будто он чего-то недопонимал, и ему было неловко. — Она в пятый отряд пошла.

Он шмыгнул носом и посмотрел в окно.

В пятом отряде отдыхали ребята из интерната для глухих и слабослышащих детей. Отряд был большой и разновозрастный. Ребята жили в лагере все лето, и у них была своя отдельная жизнь и, конечно, свои, интернатские, воспитатели — Марина и Алла. Ребята собрались хорошие, целыми днями они гоняли мяч на поле или играли в пионербол на площадке. Смотреть на это было жутковато. Потому что над площадкой стояла тишина. Только мячик: туп, туп, туп! Марина и Алла держались особняком и ребят своих к нашим не подпускали, будто боялись, что кто-то их обидит неосторожным словом или замечанием. Оно и понятно…

И вот приехала эта Алёнка. Сначала девочки приняли ее очень хорошо. Помогли устроиться, засыпали вопросами, показали, что где в лагере находится. Деятельная Катеринка попыталась взять ее под свое крыло, но Алёна спокойно так отстранилась, восторгов девочек не разделяла, отвечала сдержанно, и взгляд — скучающий. Я тоже попыталась к ней пробиться:

— Ты откуда такая загорелая?

— Меня папа на Таиланд возил на слонах кататься.

— Ну и как слоны?

— Большие и сильные.

И тут же отошла, давая мне понять, что расспрашивать не стоит. В общем, вживаться в коллектив она и не собиралась, будто не жила в лагере, а вынужденно пережидала время, чтобы опять поехать к «большим и сильным». Поэтому я не очень удивилась, что Васька назвал ее задавакой. Но то, что она ходит в пятый отряд, слегка озадачило. Потому что, согласитесь, это совсем другое дело.

Честно говоря, мне было некогда разбираться в ней, потому что на следующий день начинались малые олимпийские игры, большое общелагерное мероприятие, а я была ответственной. На планерке я раздала всем сценарий открытия, порядок игр, рассказала, как что будет проходить и кто за что будет отвечать.

— Маша, — остановил меня вдруг Василий Николаевич, — мне хочется внести предложение. Не возражаешь?

— Конечно, Василий Николаевич, вносите.

Василий Николаевич развернулся к Марине и Алле, воспитателям пятого отряда, и сказал:

— Мне кажется, ваш отряд должен принять участие в олимпийских играх.

Василию Николаевичу очень хотелось, чтобы этот отряд жил в лагере наравне с другими, и он постоянно пытался втянуть Марину и Аллу в общую работу. Но те были неприступны. На все наши доводы они упорно отвечали одно и тоже:

— Это особенные дети, и подход к ним нужен особенный. Вы ничего не знаете про специфику работы с детьми-инвалидами.

Что мы могли им возразить? Мы действительно не знали.

Но сегодня Василий Николаевич настоял на своем. Он сказал твердо:

— Это не спектакль и не концерт, это спортивное мероприятие. А как ваши ребята в футбол играют, я видел. Лично мы с Жорой и Лёшей обыграть их не смогли.

Физруки Жора и Лёша согласно закивали.

— И не надо мне про специфику! Все я знаю! Я шесть лет работал с детьми-инвалидами. Маша, расписание игр переделай, пожалуйста. Включи во все виды спорта сборную от пятого отряда.

Марина и Алла одинаково поджали губы, но спорить не решились.

И вот игры начались! Мои самые лучшие на свете дети упорно лидировали в эстафете, на туристической тропе и в пионерболе. У нас были все шансы собрать все золото в своей возрастной категории, пока по жребию нам не выпало играть с пятым отрядом.

Первой игрой был пионербол. Матч длился пять минут. Молчаливо, сдержанно они забили нам пятнадцать голов подряд в первом тайме. И столько же так же хладнокровно — во втором. Мои шли в корпус после игры унылые и сердитые. Мне было и жалко ребят, и смешно: такие были звезды, а сдулись при первом же поражении. Они шли молча, но стоило мне сказать что-то типа «ничего страшного», как все взорвались.

— Ты, Маша, ничего не понимаешь!

— Теперь нам первого места в жизни не видать!

— Нет, ну кому проиграли — пятому отряду!

— Да с ними играть невозможно: лупят и лупят! Как роботы!

— Один мне по руке как вмазал — до сих пор больно!

— А главное, — как будто даже удивленно сказал Ромка, — так на психику давит: всё молчат и молчат.

— Глухие тетери, — буркнул Славка.

— Слава! — крикнула не только я, но и девочки, и даже Семён.

— Просто они играют лучше вас, — бросила Алёнка, не обернувшись.

Весь отряд замер, как один человек. Они смотрели ей вслед, а она уходила, кажется, даже не заметив, что вокруг нее стало пусто.

— Вот крыса! — зло проговорил ей в спину Славка, и никто уже не прикрикнул на него. Даже почему-то я.

Алёнка сказала чистую правду. Играл пятый отряд лучше всех. Они заняли первое место в малых олимпийских играх. Надо было видеть их счастливые лица! Василий Николаевич ликовал. А в нашем отряде начались неурядицы.

Всю злость и обиду за поражение ребята вымещали теперь на Алёнке. Бросали ей шуточки в спину, демонстративно замолкали, если она подходила, никто не хотел вставать с ней в пару, а вчера ей в кашу подбросили лягушонка.

— Бедный!.. — усмехнулась Алёнка. — Не повезло тебе. Но с другой стороны, хорошо, что хоть каша, как всегда, холодная.

Она выловила увязшего в овсянке лягушонка, вымыла его под краном и отнесла в траву.

Мы устроили сбор отряда для выяснения отношений. Алёнка демонстративно ушла.

— Это подло, — сказала я отряду.

— По отношению к лягушонку? — глядя мне в глаза, спросила Катеринка.

Все захихикали. Но не успела я и рта раскрыть, чтобы ответить им как следует, как на меня обрушилась лавина упреков. Оказывается, я ничего не знаю! Алёна Акинирова «достала всех в отряде», а я потакаю ей во всем! Она здорово играет в пионербол и настольный теннис, но только не за свой отряд! Она лучше за пятый сыграет! А вчера она сказала, что такая зарядка — бесполезная трата времени. Нет, чтобы аэробику преподавать или тренажерный зал открыть. А в столовой на дежурстве? Она же палец о палец не ударила! И на уборке территории ни бумажки не поднимет! Ей говоришь — а она делает вид, что не слышит, будто сама из пятого отряда!

Поток упреков был неиссякаем. И что мы, вожатые, могли им ответить? Все было так, как они говорили.

— Мы поговорим с Алёной, — сказала наконец А. М. — Но я запрещаю вам портить ей еду. Она должна полноценно питаться, как и любой из вас.

Разговаривать с Алёнкой предстояло, конечно, мне. Мы ушли с ней в беседку за нашим корпусом. Я говорила, она слушала опустив голову. Бывает иногда, что потеряешь какую-нибудь вещичку и вроде бы точно помнишь, что положил ее вот здесь, весь дом обойдешь, а найти все равно не можешь. И чем дольше ищешь, тем больше раздражаешься. Вот что примерно я испытывала, разговаривая с Алёнкой по душам.

И наконец не выдержала, выпалила в сердцах:

— Если тебе не нравятся наши ребята, ты же можешь перейти в другой отряд!

Честно говоря, я очень надеялась, что она скажет: «Да, переведите меня!» — мы ее переведем, и мои ребята, которые до ее появления были такими добрыми, открытыми, чуткими, снова станут такими, как прежде.

Но она сказала:

— Какая разница, в каком отряде? Везде одно и то же, — и усмехнулась.

Я вдруг почувствовала совсем не педагогический приступ бешенства. Да что она о себе возомнила? Правы были ребята, во всем правы! Ладно, пусть! Лягушек в тарелках больше не будет, приказы А. М. не обсуждаются, а объявят бойкот — поделом, будет знать, как себя вести!

— Маша, я пойду, ладно? — И, не дожидаясь моего ответа, она соскочила с высокой скамейки.

Я смотрела ей вслед, пытаясь поддержать в себе раздражение на нее, но ничего не получалось. На душе было скверно.

…Бойкот объявили. Молчаливый и единодушный. Я спрашивала у Васьки как у человека свободолюбивого и умного:

— Имеет право человек быть самим собой или нет? Ну не хочется ей с вами в пионербол играть, вот она и не играет! Она не подделывается под вас, она честно говорит, что не хочет, потому что не обременена стадным чувством.

— Она в коллективе? — спорил Васька яростно. — Вот пусть и подчиняется закону большинства! А не нравится — проваливай в лес и живи там, как тебе хочется!

— Васька! — сказала я тогда жалобно. — Ну позор-то какой: бойкот в отряде! Ну помоги ты мне, а?

— Не буду! — буркнул Васька и надменно вскинул голову. — Я… это… «обременен стадным чувством».

И ушел, гордый и независимый.

Вечером того же дня, перед дискотекой, меня поймал Василий Николаевич.

— Что, Маша, не ладится с новенькой?

Я покачала головой.

— А ты знаешь, что она с ребятами из пятого отряда дружит?

— М-м-м-м… — растерялась я. — «Дружит» — пожалуй, громко сказано, в гости ходит — это да, сама видела.

— Интересная девочка, — взлохматил волосы Василий Николаевич. — Она, кстати, бальными танцами занимается. Знаешь?

— Н-нет.

— Вот-вот. Захожу сегодня в актовый зал, а она на сцене какую-то самбу танцует. И так здорово, сразу видно профессионала: без музыки, для себя, но так четко — глаз не оторвать! Меня увидела, смутилась, конечно, глаза в пол. Ну поговорили немножко. Интересная девочка, самодостаточная.

Сказал и пошел. Я чуть ему в руку не вцепилась. С криком: «Спасите-помогите!»

«Интересная девочка» всюду ходила теперь одна. В столовую шла на расстоянии, и на зарядку, и купаться. На отрядных мероприятиях сидела в стороне, а в свободное время убегала к пятому отряду. На сончасе отгораживалась от всех книжкой. И молчала. Всегда. Она тоже объявила нам всем бойкот.

Однажды я увидела Алёнку в обществе очень красивого мальчика: смуглого, синеглазого, с длинными и тонкими, как у скрипача, пальцами. Они качались на качелях. Молчали. Только изредка поглядывали друг на друга и прятали улыбки. Мальчик был смутно знакомый. То ли из третьего отряда, то ли из спортлагеря.

Через два дня после начала бойкота у меня был выходной. Сначала я не хотела никуда ехать, но потом вспомнила, что обещала Савушкину показать его рисунки своему другу детства, Сашке, а Сашка через два дня уезжал. Он был редактором детского журнала и жил в Москве. Я показывала ему рисунки, рассказывала о Савушкине, а сама все время думала об Алёнке. Она, конечно, может быть, и самодостаточная, но не может же ее, в самом деле, не задевать этот бойкот!

Переночевав дома, рано утром я возвращалась на лагерном автобусе с тяжеленной сумкой, полной всяких маминых вкусностей: пирожков, варенья, самодельных ирисок, сушеной вишни и яблок. С удовольствием я думала, как встретит меня у ворот веселая компания: Васька, Катеринка, Семён с Мариной, Савушкин, Ромка… Они меня всегда встречают, хоть автобус приходит в лагерь до подъема. Мальчишки будут весело драться за мою сумку, и потащит ее, конечно, Васька, мой «преданный рыцарь», так зовет его Валерик, а в сончас мы устроим в отряде сладкий пир под укоризненные взгляды и поджатые губы А. М.

Но никто меня не встретил. Автобус остановился у дальних ворот, высадил всех и снова умчался в город. Я растерянно оглянулась: может быть, прячутся? Или проспали? Ни разу не было, чтобы они меня не встретили! Я вскинула сумку на плечо и пошла в лагерь. Что-то случилось. Но тут же одернула себя: рано еще, полчаса до подъема, набегались, вот и дрыхнут, они ведь не обязаны меня встречать! Тетя Катя, Танечка и Галина, наши поварихи, улыбнулись, обгоняя меня, и свернули к бане. А я увидела в конце аллеи одинокую фигуру. Это был Васька, и он был один.

Он подошел медленно, сказал хмуро:

— Давай помогу.

Взял у меня одну ручку сумки. Нести так было неудобно, но я промолчала.

— А остальная шайка-лейка где? Спят как сурки? — фальшиво-весело спросила я.

Васька вскинул на меня глаза и тут же отвел взгляд. Так ничего и не сказал. Молчали до самого корпуса.

— Спасибо, Вась, одна бы я не дотащила.

— Не за что, — снисходительно буркнул он и ушел в свою палату. Где, кстати, не спали.

Кажется, мне тоже объявлен бойкот.

— Маш, Маш, а мы новенькую выбрали…

— Куда выбрали? — Уже неделю она в отряде, а все «новенькая»…

— В конкурсе красоты участвовать! — Бесхитростный радостный Герка преподнес мне новость, как пирожное на блюдечке.

Я схватилась за сердце и посмотрела на стоящего рядом Ромку.

— Рома… Ну зачем вы так уж?

— Так ей и надо! Пусть не задается!

Я бросилась к А. М. и Олегу.

— Ну как вы могли допустить? Куда вы смотрели?

— Маша, я не понимаю… — растерялась А. М. — На планерке сказали выбрать одну девочку от отряда, что это главный конкурс…

— Вот именно!

— Мы стали выбирать, а они все хором: «Алёну, Алёну! Она самая красивая!» Я бы не сказала, но раз они так считают…

Я живо представила, как они кричат, а глаза у них ехидные, злые. В нашем отряде почти все старожилы, они знают, что такое конкурс красоты! Будь ты трижды раскрасавица, не выполнить тебе ни одного задания без поддержки отряда и зрелищных номеров. Но на сцене-то стоять только ей, и позор, свист и улюлюканье зала принимать тоже ей одной. Прославится сразу на весь лагерь! Как самая «классная» девчонка или как самая… сами понимаете.

— Если у участницы нет поддержки, она будет выглядеть… ну как полная дура! А ее, думаете, наши поддержат? Подставили девчонку!

— Но, Маша, она сама согласилась! Помолчала с минутку, оглядела всех по очереди и говорит спокойно так: «Я согласна».

Представляю, какими глазами она «оглядела всех»! А ведь могла бы отказаться! Запросто! Но она все поняла, гордая девочка Алёна Акинирова, и назло им не отказалась.

— Значит, так, — сказала я решительно. — Понятно, что от ребят помощи мы не дождемся — они будут всячески ей вредить. Поэтому мы должны приложить максимум усилий, чтобы помочь человеку.

— Да, Маша, — сказала А. М. послушно.

— Хорошо, Маш, — серьезно кивнул Олег.

На столе в банке медленно вяли пионы.

Я поговорила с Юлей, вожатой, которая готовила конкурс красоты, все ей объяснила, но чем она могла мне помочь? Не убирать же из программы самые зрелищные номера, не нарушать же многолетние традиции лагеря из-за какой-то Алёнки, которая не поладила с отрядом! Я бегала, суетилась, волновалась, ночами не спала, пытаясь придумать ей интересную визитную карточку без отряда… А ей, кажется, и дела не было!

— Она, наверное, думает, что она такая неотразимая, — хихикали девчонки, — выйдет на сцену и всех покорит своей красотой!

— Все сразу попадают и дадут ей первое место!

— Ничего подобного она не думает, — вдруг вступился за Алёнку Васька. — И вообще… Она, может, даже не знает, что надо номер готовить, и танец, и группу поддержки? Она же первый раз в лагере.

— Конечно, она же только на слонах катается! — фыркнула Маринка и стрельнула глазами в Семёна.

После этого (случайно услышанного) разговора я попыталась объяснить Алёнке, что такое конкурс красоты в нашем лагере, что от нее требуется, но она слушала нетерпеливо и рассеянно и наконец сказала:

— Маша, вы хотите кого-нибудь другого поставить? Ну пожалуйста, мне все равно…

Но поставить другого — значит поддержать бойкот. Потом вдруг Алёнкины глаза наполнились слезами, и она сказала сердито, с вызовом:

— Думаешь, я без них не справлюсь? Очень надо! Справлюсь и без них! Вот увидите.

И я поняла: надо справиться во что бы то ни стало.

Готовили Алёнку всем вожатским миром. Даже А. М. нам помогала. Даже Нина с Валерик, хотя Аня из их отряда была главным Алёнкиным конкурентом.

— Самое главное — это образ создать, понимаете? — сказала Валерик. Обошла вокруг Алёнки, подумала и произнесла: — «Слоны» — говорите…

Хотя никто ничего не говорил — это я давно им рассказывала, какая девочка на меня свалилась.

— Надо достать слонов, а из нее сделать принцессу Индии. Она вон какая…

— Какая? — улыбнулась Алёнка, которая в нашей взрослой компании совсем не робела, даже наоборот.

— Смуглая, темноглазая, волосы прямые и длинные, сошьем ей шаровары, бус насобираем и браслетов.

— Я танец живота танцевать умею, — просто сказала Алёнка.

— Еще и танец живота! Да она просто клад, Маша! Нужны нам очень твои поросята! Ничегошеньки они не понимают…

— А слоны? — уныло спросила я и подумала: «Из Славки хороший слон получился бы и из Ромки…»

— Ну… слоны… Мы Жору попросим. Он у нас большой, мы его одеялом накроем, никто не увидит, что вожатые ей помогают. И Митьку. Он ради тебя не только слоном, но и бегемотом станет.

— Легко! — отозвался сидевший тут же Митька. — Только деткам моим не говорите, а то они меня живьем съедят за то, что конкурентам помогаю.

— Можно ребят из спортлагеря попросить, чтобы конфликтов не было…

Так мы и сделали. Принцесса из Алёнки получилась что надо.

— Мне бы такую артистичную девочку в отряд… — вздохнула Валерик.

Но был еще один номер, который меня сильно беспокоил. Танец. Я помнила, как директор говорил, что Алёна занимается бальными танцами, но Юля по секрету сказала мне, что партнера нужно будет выбрать прямо в зале, из зрителей. Похоже, она сказала это по секрету всему свету, потому что все партнеров заранее уже нашли и даже репетировали.

— Маша, я танец сама подготовлю. Мне не нужно помогать: я умею.

— Алёнка, — ответила я грустно, — по секрету всем рассказали, что танец этот будет вальс. Конечно, можно и одной, ты же профессионал («А Аня из третьего, Вика из первого и Лера из шестого — тоже», — подумала я), но вальс в паре все-таки будет лучше…

— Вы же знаете: никто не пойдет со мной танцевать… Ну из нашего отряда.

— А если кого-нибудь из «слонов»?

— Да ну, — отмахнулась Аленка, — они под одеялом-то еле на сцену согласились выйти — стесняются! Представьте, я их приглашу, а они откажутся. — Алёнка покраснела, представив это.

И тут меня осенило:

— А ты пригласи Олега! Точно! Этот номер спонтанный, все всегда вожатых приглашают!

Алёнка грустно улыбнулась, как будто я говорила такие глупости, что даже сердиться на них смешно.

— Маш, Олег танцует, как… ну как медведь, я же видела. Уж лучше я сама.

— Баллы снимут, если без партнера.

Алёнка пожала плечами.

«Ладно, — решила я тогда. — Пусть будет как будет. В конце концов, это просто конкурс».

Наконец этот день настал. Мы не успели выпустить газету про Алёнку, и наше место на стене актового зала сияло дырой. Кто-то написал на нем мелом: «Уродка!»

— Паразиты! — пробормотал Олег и стер надпись своей широкой ладонью.

Зал был полон. Каждый отряд нарядился в соответствии с образом своей героини, репетировали кричалки и речовки, разворачивали плакаты, разноцветные флажки, пробовали на громкость свистки и дудки…

Наши «паразиты» сели на свой ряд и демонстративно положили руки на колени, давая понять, что даже хлопать не будут.

— Ничего, — сказала я Алёнке, когда мы пошли с ней за кулисы, — просто не обращай на них внимания.

Перед самым выходом на сцену она посмотрела на меня и сказала:

— Мне ни за что не выиграть, но я хотя бы не струсила, да?

Весь конкурс я пробыла за кулисами: помогала Алёнке переодеваться, подавала реквизит, поправляла прическу, подбадривала — поэтому почти не видела, что происходило в зале. Первые два ее выхода сопровождались страшной тишиной, ведь каждый отряд болел за свою участницу. Но потом стали хлопать и ей. Наверное, она все-таки очень хорошо выступала, потому что один раз забежал Олег и показал нам большой палец. В него тут же запустили чем-то увесистым: девочки все-таки переодеваются! Алёнка тоже с каждым конкурсом все больше веселела. А еще я подумала: «За нее, наверное, пятый отряд болеет».

И вот последний конкурс. Танец. Я пошла в зал. Встала тихонько у дверей. Восемь красавиц выстроились на сцене, одна другой прекрасней. Зал неистово скандировал имена своих героинь. Только наш отряд сидел в каменном молчании. И почему же у наших такие мрачные лица? Я посмотрела на сцену.

Алёнка стояла в моем подшитом вечернем платье, тоненькая, грациозная, улыбалась так искренне, открыто, и было видно, что волнуется, а глаза ищут кого-то в зале и горят, горят, как звезды. Алёнка была самая красивая сейчас, и я бы, пожалуй, не удивилась, если бы она выиграла этот конкурс! Вот бы утерла нос и Маринке, и Катеринке, и Ромке со Славкой, и всем остальным! И так отчаянно мне этого захотелось, что я решила все-таки уговорить ее пригласить на вальс Олега, ведь, как бы хорошо она ни станцевала, жюри баллы снимет за то, что одна. И наши придут в восторг: вот, мол, полюбуйтесь, с ней даже танцевать никто не захотел!

Но я не успела ничего сделать. Когда ведущая Юля объяснила задание последнего конкурса, Алёнка спорхнула в зал, улыбнулась кому-то и сразу же поднялась на сцену. С тем красивым мальчиком, с которым я видела ее на качелях однажды. Конечно! Как я могла про него забыть!

Мальчик стеснялся. Но Алёнка взяла его за голову, повернула к себе и что-то сказала, твердо, резко, будто приказала. Мальчик кивнул. Включили музыку. Это был красивый вальс из старого фильма. Хитренькая Юлька! Ну кто из современных детей умеет вальс танцевать? Конечно, Аня из третьего, Вика из первого и Лера из шестого подхватили своих партнеров и закружились по сцене. Получалось у них очень красиво, но остальные просто топтались на месте.

А Алёнка была лучше и Ани, и Вики, и Леры! Она не отрывала глаз от лица своего мальчика и все время ему что-то говорила, говорила не переставая, а он слушал так внимательно, будто на уроке. На лбу у него блестели капельки пота. Он не сводил с нее внимательных глаз. Но они не сбились ни разу. Ух, как им аплодировали!

Потом жюри совещалось. А. М. с Алёнкой и ее партнером ждали за кулисами, а я подошла к своему отряду.

— Ну как? — спросила я.

Катеринка, сразу сделав безразличное лицо, пожала плечами.

— А по-моему, она здорово утерла вам нос, — сказала я. — Сделала, проще говоря.

— Подождем, — вполне мирно сказал Славка.

— Результаты еще не объявили, — поддержал его Ромка.

— Если победит, я с ней помирюсь, — мужественно сказала Маринка и с вызовом посмотрела на Катеринку.

Та снова пожала плечами. А Васька пробормотал:

— А что за парень с ней был?

Она победила! И вот что странно: ей аплодировал весь зал и кто-то даже кричал «браво».

Победительницам вручили диплом, цветы и подарки. Толпа вылилась из зала на улицу. Маринка подошла к Алёнке тут же. Что она говорила, я не слышала, но Алёнка слушала внимательно, чуть наклонив голову, потом кивнула. Маринка оглянулась на отряд, и тогда все стали подходить к ним и что-то говорить, но не думаю, чтобы кто-нибудь догадался извиниться.

Потом двигали стулья, собирали реквизит, потом началась дискотека. Мы с Алёнкой сели на скамейку у актового зала.

— Рада? — спросила я.

— Да, — улыбнулась Алёнка.

Вечером поднялся ветер. Его порывы раздували Алёнке волосы. Она смотрела вдаль и так глубоко, полно дышала, так счастливо улыбалась, что мне захотелось ее обнять крепко-крепко и поцеловать в макушку. Но я только спросила:

— Алён, а что ты мальчику все время говорила?

— Ну… — смутилась Алёнка, потом улыбнулась чуть-чуть, уголками губ. — Он же из пятого отряда, он не слышит ничего, только по губам читает. Вот я и считала ему: «Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!»

Content

Тамара Михеева
Юркины бумеранги
Рассказы и повести

Лодка в больших камышах Летние истории

Васька История первая

Ночные разговоры

Валерик и другие

Утро

Васькины мучения

Эпилог

Про любовь История вторая

Раз-два-три! История третья