Ткач Елена

СТРАННАЯ ФОТОГРАФИЯ

Глава 1

СНОВА В ГОРОДЕ

Едва Сеня переступила порог, как входная дверь с шумом захлопнулась за спиной — сквозняк! На улицах поднималась самая настоящая буря: ветер, не шутя, сбивал с ног и прохожие пугливо прятались по домам — со стихией шутки плохи…

Москвичи не слишком знакомы с разгулом стихий — ни девятибалльных землетрясений, ни жестоких наводнений, ни смерчей, здесь, в столице России, отродясь не бывало. Лишь на исходе ушедшего века Москву слегка «тряхнул» ураган, и тогда её жители с ужасом ощутили как страшны разбушевавшиеся духи стихий.

Сеня подумала, что природа, как видно, гневается, не желая расставаться с летом, ведь сегодня тридцать первое августа — последний летний день. Кто-то там, в небесах, из тех, кому подвластны смерчи и ураганы, поднял их «в ружье», чтобы потешить душеньку…

Девчонка так спешила укрыться от надвигавшейся бури, что здорово запыхалась и взмокла, да ещё по дороге неприятность случилась: разбилась бутылка кетчупа, которую мама просила купить. Она смачно хрустнула, когда Сеня, размахивая на бегу пакетом, с налету вмазала им по стволу дерева в Миусском парке… Теперь в этот пакет страшно и заглянуть — небось сущее кровавое месиво, прямо как в фильме ужасов!

«Дурной знак!» — подумала Сеня и рывком распахнула дверь в мамину комнату.

— Мама, я тут! Ты дома?

Ответом ей был шквальный порыв ветра, он подхватил бумаги с письменного стола и ворохом разметал их по комнате. От сквозняка окно распахнулось настежь, белые листы, словно гигантские одичавшие бабочки, взвились к потолку, с сухим шелестом попадали на пол, один из них ветер с размаху швырнул Сене в лицо, а едва ли не половина всей стопки вылетела в окно, в мир, стонавший от ужаса… День чернел на глазах. Шел ураган!

- Мамочки! — охнула Сеня, уронив свой пакет и пытаясь поймать ускользающие листы бумаги. — Что я наделала?!

Эти бумаги — перевод исторического романа, который мама спешила закончить в срок, — были для Сениной мамы «светом в окошке»: она обожала эту работу! И просиживала над ней ночи напролет, не столько из-за необходимости подработать, сколько из чистой сердечной склонности — Сеня подозревала, что мама скоро вовсе бросит свою основную работу в редакции и со спокойной душой займется любимым делом. И потому было страшно представить, что почувствует мама, увидев на столе вместо аккуратной стопки листов с ровными машинописными строками кучу измятой, жеваной, грязной бумаги…

Сеня выглянула в окно — листы спланировали на тротуар и зябко пошевеливались внизу сиротливыми белыми пятнами. День канул во мгле, по небу зыркали молнии, рыскал грохочущий гром — шла гроза.

— Нет, только не это! — Сеня шарахнулась от окна, когда первые тяжелые капли ударили по подоконнику. — Они же намокнут!

Она сорвалась с места, выбежала из квартиры на лестницу, вихрем пронеслась вниз, — благо, недалеко — второй этаж, — и выбежала во двор.

Старый московский дворик неподалеку от центра — эркеры, арки, проходные дворы, сушь уставшей за лето земли… От Новослободской — там, за проходным двором, тянет выхлопами бензина, пылью и гарью. Гудки, голоса, тормоза — гул Москвы…

«Милый мой, родной старый дом! — всхлипнула Сеня, кривя губы, — как же тебе тут плохо! Ты не знаешь, что такое настоящая зелень лета, что такое простор полей, прелый запах земли в лесу после дождя… И мне не спасти тебя, не взять за пазуху, чтобы, спрятав, тайком увезти за город… И выбравшись за деревню, — у нее, знаешь, такое смешное названье: „Леониха“! — опустить в траву на опушке, у кромки леса. Чтобы ты сам нашел себе место и прирос там, где-нибудь под кустиком земляники. Или на краю поля, где васильки… Но мне не украсть тебя, не увезти, и на дачу больше мы не вернемся — она ведь не наша, мы только снимали ее… А у хозяев денег нет, и они её продают… бедные, бедные! Разве можно продать свою жизнь, — ту которую прожил?!»

И Сеня стала тереть глаза: в них от ветра — сор и песок, ветер колесит по двору, рвет его, бьет наотмашь, все сильней нарастает грохот жести на крыше — полу оторванный лист железа мечется на краю, громыхает, вопит от страха — вот-вот грянет о оземь, сорвется вниз… И пошел, пошел отплясывать «цыганочку» шальной запыхавшийся ливень! И стучит в душе погремушкой гремучей, корчится, злится вопль: лето кончилось! Кончилось лето! Нет, не бывать тому, что загадано, голубые мечты разбиты, размыты шальной осенней дождевою водой… Вот она мчит — вода и сметает бумажный кораблик, забытый кем-то из пацанов на обочине тротуара, и несет его, расшибая о колесо тормознувшего резко такси, и проносится мимо, мимо… в подворотню, куда шмыгнули две полосатые кошки — Томка и Фрося и скрылись в подвале, чтобы там зализать душевные раны и хоть сколько-то свыкнутся с осенью… Бедные кошки: этот ливень смыл их обогретый солнцем покой. Впереди только серая череда неприветливых дней, продуваемых всеми ветрами, равнодушная поступь времени, которому имя РЕАЛЬНОСТЬ.

Жмурясь от пыли, Сеня собирала разлетевшиеся листы. Где-то среди подступавшей зимы затаился четырнадцатый её день рождения, завтра настанет первое сентября, обрамленное торжественной рамочкой: восьмой класс. Жизнь продолжится здесь, в Москве — пустая, никчемная жизнь! Ну, к чему она? Ну, зачем? Разве ждет её что-то лучшее после всех откровений отлетевшего лета… Нет, все лучшее в жизни кончилось, дверца захлопнулась! Дверца, за которой ждали её чудеса! Юность, взрослость — это все, конечно, здорово и хорошо, и не то чтобы ей совсем не хотелось спешить туда — ещё как хотелось! Но почему-то казалось: чтобы быть совсем, до конца счастливой, надо, чтоб эта дверца оставалась открытой. Всегда! Взрослые живут без чудес, их жизнь монотонна, скучна и обыденна, но она, Сеня, так жить не будет, у неё все сложится по-другому, а это возможно, только если успеть протоптать дорожку к чудесному… протоптать сейчас, пока она ещё девчонка-подросток, и пометить её своими тайными метками, чтобы всегда, в любом возрасте отыскать…

Собрав разлетевшиеся листы бумаги, она словно нехотя вернулась домой. А на дворе хлынуло как из ведра — проливной ливень накрыл Москву. И купол дождя восстал над городом, колокольным звоном грозы возвещая конец промелькнувшего лета…

А Сеня… Ксения, Ксана, Ксюшка, Мосина, Сеновал… каких только имен и кличек не надавала ей многочисленная родня! Она поднялась к себе на второй этаж и нашла дверь запертой. Та захлопнулась от сквозняка, а ключи Сеня, конечно, забыла… И за эти минуты успела вымокнуть с ног до головы!

Вот уж точно говорится, что беда не приходит одна. Сколько теперь ей сидеть тут мокрой на лестнице? И куда только все подевались?

Семья у Сени была большая: мама с папой, дедушка с бабушкой и старший брат Костик. И все они жили под одной крышей! Были ещё папина мама бабушка Дина с тетей Маргошей — папиной сестрой, но они обитали отдельно на Ленинградском проспекте. Ни для кого из родных и знакомых не было секретом, что в семье верховодили женщины, вернее сказать, баба Инна. Она вместе с дедом Шурой занимала самую уютную комнату — направо от столовой. Всего в доме комнат было четыре: спальня родителей, столовая, детская и комната бабушки с дедом. Прошлой весной Костик попросил, чтобы ему отвели каморку влево по коридору — там была темная комната, в которой хранился всякий хлам. Взрослые сначала запротестовали: мол, как же мальчик будет жить в комнате без окна? Но, подумав, уступили — дети подрастали и каждый нуждался в отдельной комнате. Тогда темную вымели, вычистили, снабдили торшером, бра и светильником, обклеили новыми веселенькими обоями, и в ней водворился Костик вместе со своим любимым компьютером, а комнат стало пять.

Семья была шумная, беспокойная, то и дело взрослые заводили бесконечные споры по поводу и без повода — инициатором этой бесконечной грызни, как правило, была бабушка Инна. Все-то всегда не по ней, все её раздражало и все кругом виноваты! Быть может, оттого что дом их похож был на ворох сухой соломы, на которую то и дело падали искры из очага и разгорался пожар изнурительной семейной войны, Сеня выросла несколько диковатым ребенком и любому общению предпочитала одиночество с книжкой, лишь бы продлить хоть минуту покоя…

Она сама себе придумала уменьшительно-ласкательное короткое имя «Сеня», не желая отзываться на «Ксюшу» — Ксюши в последнее время прямо-таки наводнили Москву, куда не сунешься — там непременно окажется очередная Ксюша! А Сеня была только одна. По крайней мере, о других молва до сих пор помалкивала… Может, от этого неприятия расхожих стереотипов и рано проявившегося стремления не походить на других, она держалась особняком и сторонилась сверстников. Втайне она мечтала о парне, но только… хорошо бы, чтоб и он тоже здорово отличался от всех, с кем приходилось сталкиваться, а таких что-то пока не наблюдалось.

Ксения была невысокой, худенькой и кареглазой. Когда она смеялась, в глазах под густыми ресницами сияли чудесные золотые искорки, а когда хмурилась и бывала не в духе, Костик шутил, что глаза у неё светятся зеленью в темноте, как у кошки! Густая копна вечно растрепанных светлых волос падала ей на плечи, иногда Сеня прихватывала их на затылке заколкой. Челку, как у всех, она презирала, и высокий свой лоб оставляла открытым, за что получила от зубастых одноклассниц прозвище «дедушка Ленин». Сеня вообще ненавидела эту манеру обезьянничать и подражать — такую распространенную среди девочек её возраста. У неё были длинные ноги с чуть крупноватыми и вечно сбитыми в кровь коленками, потому что Сеня носилась повсюду как ветер! Она редко плакала, потому что с раннего детства люто возненавидела дразнилку «Плакса-вакса-гуталин», которой донимал её старший братец, и только кривила губки и раздувала ноздри, чтоб не заплакать, а Костик прыгал вокруг, гогоча, и орал: «Ну что, сопишь? Сопатка!»

Правда, это было давно, с тех пор уж столько воды утекло… А прошедшее лето, похоже, примирило брата с сестрой и даже сделало их друзьями. И не только их — Сеня страшно сблизилась с папой. Николай Константинович уверял близких, что его дочь с возрастом обещает стать настоящей красавицей и к тому же она очень смелая, но пока эта дочь была довольно угловатой девчонкой-подростком, обожавшей носиться по улицам наперегонки с собой, боявшейся пауков и всему на свете предпочитавшей туманные девичьи грезы…

И вот теперь девчонка восседала на лестнице, обхватив руками облепленные мокрой юбкой колени и прислушиваясь: не послышатся ли внизу чьи-то знакомые шаги… За стенами старого дома бушевала гроза, от ударов грома дом вздрагивал и будто моргал от испуга — хлопали ставни спешно закрываемых окон. От волнения, холода и бесприютности Сеню пробирал озноб: ей почему-то казалось, что пока она здесь сидит, что-то плохое случилось… может быть, с кем-то из близких… ну почему никто не идет?

Понятно, что мама с папой, как видно, ещё на работе, брат пропадает где-то на улице с новым приятелем по кличке Слон, с которым познакомился этим летом, а вот бабушка с дедушкой… Оба они были домоседами и весьма неохотно покидали пределы их большой захламленной квартиры. Может, в гости отправились? В парке она деда Шуру с бабушкой Инной не видела — у них была излюбленная аллея, по которой они, если уж выбирались из дому, бродили взад-вперед, как заведенные. В лучшем случае присаживались на лавочку посередине аллеи, — тоже свою, любимую, — когда выбивались из сил… Нет, ни на лавочке, ни на аллее их не было. Значит ждать ей придется немало. Но что ж они позабыли на улице в такую погоду и где пропадать старикам в такую грозу?

Сеня уселась под дверью на верхней ступеньке лестницы, положила испачканные листы себе на колени и, тяжко вздыхая, приготовилась ждать. Вот уж точно сказал про их семью Проша — непутевая у них семья!

Вспомнив о Проше, Сеня всхлипнула и уронила голову на колени. Проша, миленький, где же ты?

Дело в том, что Сенин друг Проша несколько отличался от обычного её окружения. Проша был домовой!

Обожавшая все загадочное и таинственное, Сеня предпочитала любому общенью с подружками (которых у нее, к слову, не было), мечтать на своем диванчике, свернувшись калачиком и закутавшись в плед. Книжки Клайва Льюиса и Джона Толкиена она читывала и перечитывала десятки раз и знала едва ли не наизусть. Мир «Хроник Нарнии» и «Властелина колец» был её миром, явью, в которой оживала душа, а мир каждодневный, обыденный — сном, который снился ей, что ни день, — нескончаемым, надоедливым сном…

Нет, конечно, это было не совсем так — ничто Сене было не чуждо, ей хотелось того же, чего и любой нормальной девчонке: быть красивой, счастливой, выйти замуж, иметь семью… Но на небе она искала свою особенную звезду, сиявшую только ей, счастливую звезду, которая поможет найти свое счастье, непохожее на удел других… И счастье это Сеня связывала с присутствием в жизни чуда. Чего-то такого, что заставляет сильней биться сердце и верить, что все, написанное о чудесах — правда! Ну, в самом деле, не могли же люди выдумать все те невероятные и загадочные события, которые происходили с ними на протяжении долгих веков и которые описаны в книгах. В детстве Сеня свято верила в фей и эльфов, в людоедов и злых колдунов. Теперь, повзрослев, она знала, что людоеды и колдуны существуют на самом деле и не только в глухом лесу, а вот что касается фей… но ведь есть мать Тереза, есть святые, которые исцеляли людей и творили чудеса на глазах у многих и многих, есть они и сейчас… по крайней мере, ей хотелось так думать. Что же так манило её, притягивало к той грани реальности, которая повернута к непознанному, необъяснимому, к загадкам, на которые человечество до сих пор не знает ответа… Может быть, сама загадочность! Улыбка Сфинкса, от которой холодок по коже и хочется отвести взгляд?! Но Ксения не хотела отводить взгляд — она хотела знать! Понять, в чем разгадка. Может, даже не понять, а почувствовать… да, этого было бы ей довольно. Она хотела жить в мире, который неизмеримо богаче представлений сформированных разумом, поверенных опытом и разложенных на составные части, бесцветные и вялые на вкус… Мир — живой, он знает и помнит о каждом из нас, и стоит только поверить в него — он приоткроет завесу, и жизнь наполнится тайным смыслом, будто мерцанием звезд… Этот тайный смысл — пожалуй, он и был тем магнитом, который её притягивал, костром, который горел в ночи, манил, не давал покоя, ей хотелось, чтоб взрослая жизнь была озарена светом его огня, вот тогда и только тогда она будет радостной, потому что нет большей радости, чем проникнуть в неведомое… Сеня знала — там ждут ее! Там она сможет сделать что-то нужное, важное, такое, чего без неё никто никогда не сделает, и от того, что у неё получится, что она сумеет исполнить свое предназначение, сердце её расширялось от гордости!

Вот такие довольно смутные и запутанные представления роились в её голове. Похоже, Ксения больше всего похожа была на путницу, путешественницу, стоящую на пороге пути. У неё не было в жизни конкретной цели, её не прельщала карьера, богатство, слава… только эти смутные вибрации реальности, которые говорили ей: малый отблеск небесной тайны ярче земного огня! И она грелась возле этого невидимого огня, свято веруя, что реальность и есть — чудо, чудо неотделимо от нее, оно внутри неё и вся она насквозь прошита чудесным, как золотыми нитями, надо только учиться распознавать их скрытый свет за блеском иных огней…

И вот, словно в награду за верность, этим летом мир неведомый приоткрылся ей. Край завесы был приподнят чьей-то незримой рукой, реальность словно расширилась и её впустили туда — в край, где нет ничего невозможного.

Майской ночью, в грозу ей почудился чей-то зов. И, не задумываясь ни на секунду, она поспешила туда — в ночь, в незнаемое, навстречу тому, кто звал её. Навстречу себе! Потому что, как Сеня теперь понимала: только тот, кто способен шагнуть в этот мир, — только он и может найти свой путь и стать самим собой. Потому что только в этом мире можно найти ответ на все те вечные вопросы, которые теребят душу, если она живая… А если не живая она, — если не живешь ты, а спишь, машинально перешагивая изо дня в день и не задумываясь о том, что делаешь и зачем, — тогда ты, бедняга, и не человек вовсе, а сущий жухлик, потому что скоро, очень скоро душа у тебя засохнет!

Так говорил Проша.

И вот, после всех невероятных событий уходящего лета, Сеня обрела друга, которого сама спасала не раз, который не раз спас её, и домовой по имени Пров Провыч, а попросту Проша решил поселиться в её семье. Домовые невидимы для людей и Проша не был из них исключением — он был невидим для всех, кроме Сени. Она помогла ему исполнить давнюю заветную мечту — духом очиститься. Домовые — они ведь духи нечистые, нечисть попросту говоря! А Проша — он по сути исполнял ангельскую работу — старался помочь людям души свои строить, растить, как цветы, которые от земли к небу тянутся. И за это нажил немало врагов среди всякой нечисти — мерзкий бес на него ополчился. Но все испытания с Божьей помощью и не без помощи самой обыкновенной девочки Проша преодолел и сделался чистым духом. И теперь жить бы, да ума наживать, жить, да радоваться, только… только сразу после переезда в город Проша исчез.

Он говорил ей, что отныне в городе будет являться ей только в крайних случаях и обычай свой — видимым быть — отныне оставит, потому что непорядок это, а Проша порядок любил, разгильдяйства не выносил и твердил, что от этого только одно безобразие получается.

«Ну хорошо, — думала Сеня, — в крайних, так в крайних, но нельзя же ни разу, ни единого разика не подать весть о себе!»

С тех пор, как семья перебралась с дачи в город, минуло уж две недели, и за это время ни звука, ни стука, ни шепота! То есть, стуков и звуков было в доме хоть отбавляй, но все это были не те — не Прошины звуки… Он больше не выходил с ней на связь. И Сеня затосковала.

Неужели он не сдержал обещания, неужели бросил её семью, которую назвал своей? Бросил как ту — прежнюю, в которой жил много лет, помогая домашним своим души строить… Не одно поколение в той семье сменилось при нем, росли дети и старики умирали, пока не настал гибельный для семьи двадцатый век, когда угасла она, когда жизнь в ней оскудела, как мелеет и сохнет вода в роднике, который не смогли уберечь от запустения, грязи и сора…

Сеня не верила, не хотела верить, что Проша оставил её — оставил на пороге радости, пообещав новую жизнь…

«Нет, не мог он так поступить, он не такой, мой Проша! — ворочалась Сеня ночами, кусая губы без сна. — Эта новая жизнь, наша семья, в которую ему велено было войти, велено свыше; звание чистого духа, которое он получил — награду, для нечисти просто немыслимую, — все это так его радовало… да он как на крыльях летал! Едва ли не ангелом себя почувствовал! А сколько пришлось ему испытать, прежде чем это случилось? Он ведь искупил свою вину перед прежней семьей, которая по его милости пострадала, спас последыша своего — последнего в том роду — от верной гибели спас, хоть последыш этот и сущий гад, которого и спасать-то не стоило! Ведь по его милости мы с папой в такую передрягу попали — просто ужас, чуть не погибли оба!»

Когда девчонка вспоминала о пережитом, её начинало прямо-таки колотить — зуб на зуб не попадал… Если б не Проша, едва ли сидела она сейчас на ступеньках родимой лестницы!

От волненья Сеня застучала кулачками по сжатым коленкам — нет, не может такого быть, что Проша их предал! Но тогда почему? Почему он не дает знать о себе? Ведь сегодня последний день свободы, завтра — в школу, неужели не мог явиться, чтобы поздравить или, скорей, посочувствовать, мораль прочитать — Проша страх как любил нотации! Был бы он человек — она бы, как пить дать, считала его занудой. Но в устах домового поучения были вовсе не такими уж скучными, уж с кем с кем — а с Прошей скучать ей не приходилось! И теперь она готова была до глубокой ночи выслушивать его воркотню, лишь бы только он появился…

Что такое? Сене вдруг показалось, что в квартире что-то грохнуло. Нет, вроде все тихо… Эге, снова послышалось!

Она поднялась и, на цыпочках приблизившись к двери, приникла ухом к замочной скважине. Там, внутри слышалась отчетливая возня, звяканье, топотанье… В доме кто-то был, это точно! Неужели… неужели же это он, Проша?!

Глупая счастливая улыбка начала расползаться по Сениному лицу, когда на лестнице послышались чьи-то шаги.

— Мамочка! — крикнула Сеня, кидаясь на шею к матери.

— Погоди, милая, дай дух перевести, — отстранилась мама Леля от бурных объятий дочери. — Помоги-ка мне лучше, сумка тяжелая. Думала сегодня пораньше с работы вырваться, не вышло, теперь вот боюсь, не успею… У нас сегодня праздничный ужин по случаю начала ваших с Костей учений-мучений, а у меня ничего не готово. Ужас! А где бабушка с дедушкой? Постой, а что ты тут делаешь? Да ты мокрая вся!

Сеня начала сбивчиво объяснять, каким образом она оказалась на лестнице, пока мама отпирала дверь и, сбросив туфли, надевала мягкие тапочки. Как ни странно, взрыва негодования по поводу испачканных листов не последовало — мама явно думала о чем-то своем, краем уха слушая дочь и кивая рассеянно…. Только велела быстро переодеться в сухое.

Сеня между тем оглядывалась по сторонам: в доме только что был такой грохот, точно вся посуда с полок попадала! Но нет, вроде все было на месте. Получив от мамы отпущенье грехов и поняв, что наказанье ей не грозит, Сеня стрелой влетела в свою комнату… и тут все на местах: диванчик у стены, письменный стол с грудой ещё не разобранных тетрадок и учебников, школьный рюкзак посреди комнаты и любимые книжки, привыкшие сторожить её сон на полочке над кроватью.

Сеня быстро переоделась и, расстроенная, вернулась к маме на кухню: похоже, все эти посторонние звуки ей только почудились.

Никаких чудес, никакой радости и восторга и напрасны все мечты о грядущем неведомом счастье — ей отпущено то же, что и другим: учеба, домашняя канитель, пререкания взрослых и обида, обида… Жизнь поманила её, перекинув мостик в незнаемое — радужный мост, невидимый для других. И едва Сеня вступила на этот мост, он растаял, и она ухнула в бездну обыденности. В болото, из которого нету выхода, в болото, которое не отпустит, и навеки обречена бултыхаться в нем у порога настоящей жизни, в которой каждый день пронизан смыслом и светом!

В этой жизни есть Небеса, и сердце тянется к ним, и улыбка в сердце цветет, а душа танцует от радости!. И этому свету, который переполняет тебя, нет названия, может быть, одно только слово может вместить его — это слово ЛЮБОВЬ. Любовь ко всему на свете: к каждому кустику, к каплям дождя, к вздувшимся венам на бабушкиных запястьях, к тому, что все в мире имеет свой тайный смысл, и этот смысл сам — по капельке, по глоточку проникает в тебя — это твой ангел-хранитель умывает и поит живой водой и говорит тебе: не бойся, иди! О тебе знают там, в Небесах, о тебе помнят, тебя ведут! Путь любви — самый трудный путь на земле, но вступив на него, не ведаешь страха. Потому что это единственный путь Домой — к Отцу Небесному, который верит в тебя и ждет! Не бойся, иди, входи в жизнь и помни: остальные пути — лишь блужданье во тьме, хоровод, который танцует душа в одиночестве… танцует сама с собой.

Эти мысли шквальным потоком пронеслись в её бедовой головушке и Сеня заплакала. Эти мысли подарило ей уходящее лето и Проша — дух, которому ведомо то, что неведомо остальным, — бедолагам, которые окружают её и не знают ответов на те вопросы, ради которых только и стоит жить. А он, Проша, знает! Он взял её за руку и повел — над землею, по радуге! А потом, когда она сделала первый шаг и кое-что поняла… он исчез. И мир ухнул в бездну. И радуга растаяла, а жизнь утратила смысл. Он обманул её — друг, которому она всей душою поверила, который поманил её в путь. А теперь нет у неё ни пути, ни друга… А только…

Хлоп! С шумом хлопнула форточка над головой. Наверное, кто-то пришел, и сквозняк опять начал гулять по квартире. Сеня вытерла слезы. Ей надо идти на кухню, чтобы помочь маме готовить ужин. Праздничный ужин по случаю проводов лета и начала нового учебного года… чтоб он провалился!

Бах!!! С полочки над кроватью свалилась толстенная книга — трилогия Толкиена — и со всего размаху треснула её по макушке. Сеня схватилась за голову и, потирая макушку, подумала: это ещё что за шутки? Книги никогда так непристойно не вели себя со своею хозяйкой — знали, что она их любила…

Странный шум, похожий на сдавленное бормотанье, раздался в углу, дверь распахнулась… на пороге стояла мама.

— Ксаночка, детка, беда у нас — бабушка Дина попала в больницу. Только что вернулся отец — он весь день был у нее. Баба Инна с дедушкой тоже там. Так что, похоже, праздничного ужина сегодня не будет…

— Ой, мамочка, что случилось? Что с бабушкой?

— Милая, пока не знаю. Врачи говорят — инсульт!

— Ох! — Сеня кинулась к маме, прижалась к ней…

Они дождались Костю, мама наскоро накормила детей и умчалась в больницу. Папа закрылся в комнате — он был мрачнее тучи. Бабушка Дина папина мама, как уже было сказано, жила вдвоем с дочерью Маргаритой, по-родственному Маргошей — папиной сестрой. Дедушка Геня, папин отец, умер три года назад от тяжелой болезни сердца. Баба Дина очень переживала смерть мужа, долго болела и вот теперь… нет, даже представить себе нельзя, что и она… нет, Сеня об этом и думать не будет, этого просто не может быть! Ведь всего какой-нибудь месяц тому назад баба Дина с Маргошей приезжали на дачу, которую их семья сняла в Подмосковье на лето. Как они радовались тогда все вместе, как веселились…

Тогда Сеня впервые поняла, какая хорошая у неё семья.

Уходящее лето очень сблизило всех, особенно брата с сестрой. Прежде они… не сказать, чтобы совсем не ладили, — просто каждый жил своей жизнью и каждому дела не было до другого. Костик с утра до вечера просиживал за экраном компьютера, играя в разные игры, Сеня — за книжками… И нужно было случиться просто невероятным событиям, чтобы брат с сестрой поняли как любят друг друга. Костик тогда всех спас: он почуял неладное и помчался ночью на станцию, чтобы вызвать милицию — Сеня с папой оказались заложниками в руках бандитов и, если бы не брат, неизвестно, чем бы все кончилось… И теперь он так переменился к ней, что и сказать нельзя: позволял кататься на своем новеньком велосипеде, а иногда баловал чтением вслух, когда долгими вечерами они просиживали вдвоем в её комнате, а Костик, все более увлекаясь, читал трилогию Толкиена «Властелин колец», которую его сестра готова была слушать бессчетное число раз.

Бабушка Инна тоже изменилась — она теперь не так часто впадала в уныние и старалась радоваться каждому дню — после того как с нею случился сильнейший приступ и она оказалась в больнице, бабушка стала как-то мягче, добрее и не так ополчалась на внуков, как раньше. Все бы хорошо, если б не Проша… И за что она впала в такую немилость?

Ох, кажется голова разбаливается! Боль сдавила виски и пульсировала волнами. Вдруг повезет, и она заболеет? И тогда хоть на неделю-другую продлится желанная свобода!

Сеня маялась, не знала чем бы заняться, и очевидным было только одно: какое-то дурное предчувствие томило душу. Что-то очень плохое надвигалось на их семью — надвигалось из влажного сумрака подступающей ночи.

Дверь в комнату приоткрылось — заглянул Костя.

— Чего поделываешь? Э, Сенька, чего ты такая? Ну-ну, не рохлись!

Это было излюбленное выражение братца, которое он перенял у своего дружка Слона: «Не надо рохлиться!», — то есть падать духом и раскисать.

— Да нет, ничего. Просто в школу не хочется.

— Ага, это точно! О школе просто подумать противно! Ты рюкзак свой уже собрала?

— Вон он, собранный лежит. Глаза бы мои на него не глядели!

— А ты и не гляди. Хочешь, я тебе почитаю?

— Давай! — оживилась Сеня и забралась на кровать с ногами, накинув на себя плед и закутавшись в него так, что только нос, да глаза выглядывали наружу.

— Ну вот, где мы тут остановились? Ага, книга четвертая, глава первая: «Укрощение Смеагорла». «Вот мы и в ловушке, — горестно вздохнул Сэм. Понурив голову, он стоял рядом с Фродо…»

Брат читал с выражением — похоже, ему самому чтение доставляло огромное удовольствие. Благодаря сестре и её увлечению он буквально влюбился в Толкиена и открыл для себя мир, о котором прежде не подозревал. Его ровный спокойный голос подействовал на Сеню успокаивающе, она перестала терзаться всяческими подозрениями и вся обратилась в слух. Хлопнула входная дверь, и брат на секунду прервался, чтобы выяснить, кто пришел. Оказалось, это папа ушел в больницу к бабушке и останется там на всю ночь — удалось договориться с врачами, чтобы ему разрешили побыть с ней в палате реанимации.

Эта новость вновь усилила тревогу, и Сеня не сразу смогла сосредоточиться на чтении. Костик видел, что сестра очень напряжена и не выдержал.

— Слушай, да не переживай ты так, бабушка наша поправится! Вот ведь и баба Инна болела, а ничего — выздоровела.

— Да, я понимаю… Я знаю, что нельзя думать о плохом, потому что мысль воплощается.

— Хм. Какая крутейшая мысль! И кто это тебе сказал?

— Да так… приятель один.

— Уж не Мамука ли?

— Нет, не Мамука.

В этот миг послышался какой-то резкий хлопок, точно шарик лопнул, потом свист, вернее даже не свист, а какой-то тоненький вой! Форточка распахнулась и со стуком захлопнулась, точно выпуская кого-то невидимого наружу.

Брат с сестрой в тревоге переглянулись. Костик встал и выглянул за окно. На дворе было темно — на Москву опустилась ночь.

— Ну и дела! Ты слышала?

— Еще бы не слышать!

— И что по твоему это было? — спросил брат, помрачнев.

— Не знаю… Может, сквозняк? Сегодня весь день сквозняк по квартире гуляет…

— А по-моему… Может, это и глупо так думать, но вдруг это лето в ночь улетело? Попрощалось с нами и вылетело в окно? Ох, чего только в голову не придет после твоего Толкиена?!

— Ладно, давай дальше! — пискнула Сеня и широко, во весь рот зевнула.

Голова у неё кружилась, и мысль о Проше вновь ожила. А вдруг это знак от него?

Костик вновь принялся за чтение, но спустя минут десять заметил, что сестренка спит крепким сном. Он отложил книгу, поправил подушку, подоткнул одеяло — она продолжала спать, и только еле слышно простонала во сне.

Костя поцеловал сестру и на цыпочках вышел из комнаты.

Не было случая, чтобы Сеня засыпала так рано, — было только начало одиннадцатого, да ещё во время любимого чтения! Лето на даче здорово подействовало и на Костю: он теперь с трудом разбирался в собственных чувствах — так их вдруг оказалось много! А хваленая бабушкина интуиция, похоже, и у него прорезалась! Костя прямо-таки нутром чуял, что семью их ожидает что-то дурное… Неладно что-то у них, ох, как неладно! Нужно быть ко всему готовым.

Глава 2

КОСТЯ ВЫРЫВАЕТСЯ НА СВОБОДУ

Сенины надежды на лучшее оправдались, — если только простуду можно назвать чем-то лучшим, — на следующий день она свалилась с высокой температурой, с кашлем, насморком и наивной верой в то, что её болезнь может что-то в жизни переменить. Например, отменить вовсе занятия в школе или помочь скорому выздоровлению бабушки… Сиденье на лестнице в промокшей до нитки одежде не прошло даром: в школу первого сентября она не пошла. Вместо этого пришлось полоскать горло, пить чай с медом и дожидаться визита врача, который поставил диагноз: острый бронхит и прописал постельный режим и антибиотики.

Так началась осень. Не слишком-то весело, однако, по-своему, не так уж плохо — дома все-таки лучше, чем в школе… Первые дни Сеня пребывала в сладостной полудреме, мысли её разбегались, да она не слишком старалась их удержать. Было сонно, знобко и муторно: день качался между явью и полусном, словно жизнь её медлила расставаться с радостью лета и шагнуть в пору осенних печалей — жизнь словно вынашивала что-то там, в самой своей сердцевине: весть ли какую-то, важную перемену… Или просто Сене предстояло разом и здорово повзрослеть — совершить один из тех резких рывков, которыми полнится, пульсирует детство, и её организм готовился к нему, собираясь с силами, а болезнь была просто неким рубежом, остановкой перед этим рывком? Она не знала — лежала, дремала и ждала.

А Костик… он окунулся в жизнь с головой! И этому захватывающему процессу в немалой степени способствовал его новый приятель Слон.

Со Слоном, которого в просторечии звали Петром — Петькой Букреевым Костик познакомился летом на даче. Вместе с дедом Слона мальчишки провели акцию по спасению дачников от травматизма, — как, смеясь, называл их затею Валентин Трофимович — дед Слона. Дело в том, что деревенский алкоголик Валерка на досуге решил заняться весьма оригинальным промыслом — он снимал тяжеленные крышки люков с колодцев канализации и в пьяном угаре предлагал их дачникам по сходной цене — за бутылку, надеясь, что предприимчивые садоводы найдут им полезное применение в хозяйстве… Результатом этого Валеркиного «нового слова в бизнесе» явилось следующее: Сеня свалилась в колодец! И если б не Костик и Слон, та же участь, похоже, поджидала массу безвинных дачников… Ребята под предводительством Валентина Трофимовича отобрали добычу у алкоголика и, погрузив люки на тачку, по очереди водрузили на место. Тогда-то парни и подружились, а после к обоюдной радости выяснили, что живут не так далеко друг от друга — по московским понятиям, можно сказать, по соседству: Слон обитал на Малой Никитской улице — неподалеку от Садового кольца, до Маяковки двадцать минут быстрым шагом! А дом Костика с Сеней от этой самой Маяковки, то бишь, от Триумфальной площади — в пятнадцати минутах ходьбы. Так что, один легко мог пешком в полчаса добраться до дома другого. А уж на троллейбусе-то и подавно!

В этом году родители перевели Петра в новую школу — жутко «крутую» по его словам. В ней учились детки весьма обеспеченных и высокопоставленных родителей, и слава об этой школе, как о самой модной и престижной гремела на всю Москву! Петьке на этот престиж было чихать, но родители так решили: будешь тут учиться — и точка! Может, здесь из тебя человека сделают… Дело в том, что Петр ни в одной школе долго не задерживался — видно, судьба была у него такая! Он был страшным прикольщиком и заводилой и, где ни оказывался, тотчас развивал бурную деятельность, за что за ним мгновенно закреплялась слава отъявленного хулигана, и бедным родителям ничего другого не оставалось как искать сыну новое место учебы!

Широконосый и широкоскулый мальчишка с вечной кривоватой ухмылочкой, обнажавшей сломанный в драке передний зуб, Слон шлялся по Москве шаркающей походкой, приспустив ремень своих рваных и тертых джинсов так, что они каким-то чудом удерживались на нем, и повсюду совал свой нос! Результатом этой его наклонности были вечные потасовки, слава задиры и драчуна и веселый боевой дух!

Костик, очкарик отшельник и домосед, вечера напролет проводивший за экраном компьютера и пытавшийся таким способом укрыться от скуки и вечных семейных раздоров, прямо-таки прикипел к Слону! Вместе с этим живым и любопытным мальчишкой в однообразную его жизнь как будто ворвался ветер Костя и не гадал, что жить можно так «нараспашку». В свои шестнадцать он словно проснулся, наконец! И вдруг неожиданно понял, что и сам по характеру вовсе не нелюдим, что просто истосковался по жизни и ему жутко хочется пить эту холодную жизнь большими глотками, не боясь, что простудится, или попадет не в то горло…

В общем, к большому смятению родителей, Костика теперь дома было не застать — целыми днями он пропадал где-то в компании со Слоном. Они носились по сентябрьской Москве с гоготом, что-то выкрикивая и пугая старушек, пыль от их широченных штанов валила столбом. «Все хоккей!»: в руках — по пиву, майка навыпуск, рюкзак на плече, бейсбольная кепочка задом наперед и да здравствует безалаберный воздух юности! — как же сладко лететь по жизни с посвистом, без тормозов, как тогда, в тринадцать, с крутизны на новеньком велосипеде!

Впрочем, велосипеды были до поры позабыты — Слон обожал слоняться пешком и так в этом занятии преуспел, что, кажется, знал наизусть все закоулочки, все проходные дворы пропыленного московского центра!

Костя от него теперь ни в чем не отставал, но — занятное дело! — не забывал о сестре. Как будто его новая жизнь вписывала в свою пульсирующую окружность и её, Сеню. Он всегда притаскивал ей что-нибудь: или ворох опавших кленовых листьев, или найденную красивую пуговичку, или горсть глянцевитых каштанов, а если от родителей что-то денежное перепадало, то чипсы или шоколадку.

Слон не любил бывать у Костика дома — говорил, что там он чувствует себя как микроб под микроскопом: все-то его разглядывают, к каждому слову прислушиваются… Он давно отвык от чрезмерной опеки взрослых: родители его, геологи, подолгу бывали в отъезде, и парень жил с бабушкой. Имя у неё было редкое: Фаина Флавиановна, и сама она была словно сродни его мягкому звучанию: толстенькая и улыбчивая. Они с дедом Валентином Трофимовичем давно были в разводе, и поэтому Слон весь год жил с бабушкой и с родителями (разумеется, когда они баловали близких своим присутствием), а лето гостил у деда на даче.

Баба Фая в своем внуке души не чаяла и сквозь пальцы глядела на его шалости. Зато родители, когда наведывались в Москву, мигом наводили порядок: устраивали Петьке хорошую взбучку и переводили его в очередную школу. Но этот период, к счастью, длился недолго, так что, Слону жилось привольно — ничего не скажешь! И он тащил своего нового друга на улицу, говоря что тот весь пропылился дома и ему давно пора вкусить «пьяного воздуха свободы», который, как известно, сыграл с профессором Плейшнером из знаменитых «Семнадцати мгновений весны» злую шутку!

Как-то под вечер, когда Костик как раз засел за уроки, позвонил взбудораженный Слон и, задыхаясь от возбуждения, сообщил приятелю, что им нужно срочно встретиться, что он узнал нечто потрясное, от чего Костик просто сдохнет, и велел ему ждать его на их обычном условленном месте — во дворе знаменитого дома по Большой Садовой, где жил писатель Михаил Булгаков, описавший «нехорошую квартиру» номер пятьдесят в любимом москвичами романе «Мастер и Маргарита».

Костя тут же начал собираться, но бабушка Инна, поинтересовавшись, далеко ли он направляется, категорически запретила ему гулять пока не сделал уроки. Костя, тяжко вздохнув, позвонил Слону.

— Слушай, ничего не получится — предки «душат», нам на завтра много задали…

— Ну тогда потом, когда уроки сделаешь. Давай часиков в девять?

— Ничего не выйдет — бабушка сильно не в духе. Ты ж знаешь — баба Дина в больнице и у нас все вверх дном.

— Жалко. Тут такое, такое… В общем, балдеж!

— Ну скажи чего такое-то — я ж до завтра не доживу!

— Не, по телефону не могу — весь кайф пропадет! Ладно, терпи до завтра — созвонимся после трех.

И Слон бахнул трубку. А Костя, понурясь, побрел делать уроки, но решил перед этим заглянуть к сестренке в комнату, чтоб хоть ненадолго оттянуть унылый процесс усаживания за письменный стол.

Сеня лежала в кровати и глядела в потолок.

— Сенюха, ты чего — совсем скисла? — участливо спросил брат.

— Ага. Жутко тоскливо. Слушай, ты мне водички не принесешь — во рту пересохло.

— Сейчас!

Костик пулей вылетел из комнаты и рванул на кухню. Пошарив в навесном шкафчике и обозрев содержимое холодильника, он заглянул к бабушке: та покачивалась в кресле-качалке и читала детектив.

— Ба! А у нас минералки не осталось — Ксюха пить хочет.

— Нет, Костик, больше нету. Сбегай купи, я тебе сейчас денежку дам.

— А как же уроки? — сдерживая подступавший восторг, изобразил сознательность Костя.

— Ну, это ж недолго: в магазин — и обратно. Врач предписал Ксаночке много пить, а здоровье прежде всего…

И через минуту Костик кубарем скатывался по лестнице — в жизнь, во двор, прочь от письменного стола и постылых учебников!

На дворе было тихо, солнечно — стояли благодатные дни бабьего лета. После ненастья первых дней сентября Москва охорашивалась как птичка, которая чистит перышки, — трепетала листами вызолоченных садов, овевалась прохладой ветров, вся светилась от сознанья своей торжественной красоты! И свет её, яркий, чуть напряженный вечереющий свет, казался несколько театральным: как будто зажглись над городом лучи небесных софитов, светящих средь бела дня! Точно весь город стал огромной декорацией, сценой, где игрался спектакль о нем — спектакль, который ставил неведомый режиссер, решивший запечатлеть миг полноты жизни — миг осени, когда все уже сказано, сделано, никуда не надо спешить, и можно просто наслаждаться красотой света, формы и цвета, позабыв о привычных волнениях…

Костик брел, не спеша, стараясь растянуть свой путь по затихшим улочкам, стараясь вдохнуть, впитать это несказанное ощущенье покоя, которое дарит прохожему осенняя Москва — Москва, как будто спешащая на какой-то невиданный праздник, но присевшая на миг перед зеркалом, прежде чем выйти из дому — и… заглядевшаяся. Жаль тревожить такую совершенную красоту, такой великолепный живой убор — ведь, кажется: дохни — и исчезнет…

На улице Чаянова возле гуманитарного университета всегда вились стайки студентов. Вот и теперь они заполонили пятачок напротив светлого массивного здания с колоннами — пили пиво, болтали, спорили — в общем, тусовались вовсю. Костик с завистью глядел на них — вот счастливые! Все им дозволено ведь они уже не какие-то жалкие школьники — они студенты! Значит, можно появляться дома когда захочешь, ни о чем особенно не докладывая, можно, не скрываясь, курить, пить пиво и ухлестывать за девчонками…

Правда, сам Костик курить не собирался: попробовал пару раз — так чуть не стошнило! Нет курить противно, а вот пивка выпить — это дело Костик любил. Но вот запах! Его ничем не перешибешь. Так что, даже если перепадал ему лишний червонец и вполне можно было взять бутылочку «Балтики», удовольствие, как пить дать, будет испорчено жутким скандалом, который непременно устроит бабушка. Придется набраться терпения, когда он тоже станет как эти парни: на все сто свободный и взрослый! Тем более, что почти весь путь по школьным ступенькам он благополучно протопал — остался какой-то жалкий последний год!

Парень уже собирался немного прибавить шагу и свернуть в магазин, когда внимание его привлекла тоненькая девчачья фигурка, прятавшаяся за киоском с мороженым. Девчонка эта, сидя на корточках и уткнув лицо в коленки, предавалась занятию, совершенно не вязавшемуся с настроением дня, а именно — плакала!

— Эй, тебя, что, обидел кто, а? Да, не бойся, дурочка, я ничего плохого тебе не сделаю, — сообщил Костя плачущей девице, присаживаясь на корточки рядом с ней.

Она подняла зареванное лицо. Под раскрасневшимся опухшим носом виднелась кровь. Поглядев на Костю, всхлипнула, вздрогнув всем телом, и опять залилась слезами.

— Ну вот, опять двадцать пять! Ты чего, разговаривать не умеешь? Ладно, на вот платок, вытри нос. Кто тебя так?

Костик проговорил это каким-то домашним очень спокойным тоном, точно они не впервые в жизни увиделись, а по крайней мере выросли в одном детском садике. Надо сказать, это подействовало. И уже минут через пять он знал, что девочку зовут Любой, живет она неподалеку отсюда — они с родителями в эти края буквально на днях переехали, а плачет она, потому что дома никто житья не дает — все ругаются, мама на неё вечно кричит, а теперь она взяла и сбежала, потому что мама ударила её по лицу и от этого у неё пошла кровь из носа.

— Ничего себе! — возмутился Костя. — И часто она так… ну, то есть это… по физиономии?

— Нет. То есть, совсем никогда. Это в первый раз, — всхлипывая уже гораздо реже, призналась Люба.

— А из-за чего весь сыр-бор? Ты ей нагрубила? Или натворила чего-то из ряда вон? Это моя бабушка любит так говорить: «из ряда вон»! У неё много всяких таких словечек, — улыбнулся Костя.

— А-а-а, понятно, — улыбнулась в ответ Люба.

И тогда Костя увидел, что она очень даже ничего — классная девчонка. Если правду сказать — просто красавица! А если совсем уж честно себе признаться — то таких он, Костя, ещё не видал и, похоже, втюрился в неё с первого взгляда. По уши!

Распахнутые удивленные синие глаза, — даже не синие, а какие-то лиловые, гиацинтовые — совершенно немыслимые глаза! Прекрасные даже когда покраснели от слез. Ресницы длинные, загнутые плавной волной, точеный носик, чуть капризные припухшие губки, нежная кожа, тоненькие запястья. Густая волна каштановых, слегка отливающих в рыжину волос, перекинутая на одно плечо… И во всем облике устремленность какая-то — точно хочет взлететь…

Чудо какое-то — а не девочка! И кто сказал, что он не может влюбиться? Может, да ещё как! Жизнь только начинается — его настоящая жизнь, и только сейчас, глядя на эту девочку, доверчиво глядящую на него и мявшую в руках его скомканный носовой платок, Костя вдруг понял это!

Глава 3

ВОРОХ ПАЛОЙ ЛИСТВЫ

— Ты понимаешь, у нас в доме что-то странное происходит, — немного успокоившись, рассказывала Костику Люба. — Это не дом, а просто кошмар какой-то!

— Ну, например? — глядя под ноги, проронил Костик.

Они медленно брели по улице к Миусскому скверу. Костик старался подстроиться под Любину походку — обычно он ходил быстрым широким шагом, икая при ходьбе всем корпусом как журавль, а теперь брел, едва переставляя ноги, шаркая стоптанными кроссовками и сметая в сторону опавшие листья.

Он старался не глядеть на Любу, потому что при одном взгляде на нее, его всего опахивало пылающей жаркой волной и, казалось, он весь раскаляется от этого жара. Щеки пылали, страшно хотелось пить, но парень боялся сказать или сделать что-то не так, чтобы не спугнуть внезапный порыв откровенности и доверия, сблизивший их с первой минуты знакомства.

— Например? — задумалась девочка. — Знаешь, я просто не знаю как объяснить, но все, понимаешь, все не так! Родителей словно бы подменили. Особенно маму. Папа с утра до ночи на работе, а мама моя не работает. Я все её привычки знаю. То есть, мне так казалось. А теперь…

— И все-таки, попробуй объяснить. Ты расскажи это вслух, как будто самой себе. И многое станет понятней. Попробуй!

Люба с некоторым сомнением поглядела на своего спутника. Ничего себе! Еще каких-нибудь десять минут назад она о нем и знать не знала, а тут — на тебе! — выложи ему все, как на духу! Костя перехватил её взгляд и в который раз за эти минуты покраснел как рак.

«Не смей паниковать! — приказал он самому себе. — Держи себя в руках ты же мужчина!»

— Ладно, — кивнула Люба. — Попробую. Только давай где-нибудь присядем. У меня чего-то ноги не идут.

Они углубились в дальнюю аллейку парка, где чуть в стороне от других стояла лавочка. Им повезло — она как раз оказалась не занята. Они уселись, Люба глубоко вздохнула, дернула головой, откидывая со лба прядь волос, и начала свой рассказ.

— Это не сразу началось. Где-то в самые последние дни лета — может, числа тридцатого — точно не помню. Мы сюда, в этот дом недавно переехали в середине июля. У нас вообще все в жизни переменилось: и в Москву переехали, — мы вообще-то из Сибири, — и папина эта крутая должность… у меня до сих пор от этого голова кругом, просто с ума схожу, никак не могу привыкнуть… ну вот. Дом новый, его только-только начали заселять, и мы оказались одними из первых жильцов, которые в него въехали. — Она помедлила, будто припоминая, потом продолжала. — Сначала все шло как обычно — всякие хлопоты с переездом, мама с утра до ночи носилась по магазинам: драпировки подбирала, обои и все такое… Наш шофер по-моему от этого аж похудел!

— Ваш шофер? — переспросил Костик.

— Ну да, наш шофер Володя. Это папин шофер — он ему по работе полагается. У нас и свои есть машины и ещё папин служебный «Вольво».

— Машины? — снова переспросил Костик, чувствуя, что земля уходит из-под ног.

— У нас две машины: папина и мамина, — терпеливо пояснила Люба.

— А-а-а, — протянул Костя и совсем скис.

— Слушай, не перебивай, а то я сбиваюсь. Так вот. Маме страшно нравилась наша новая квартира — её папа тоже получил по работе, ну, то есть, ему она по служебному положению полагается. Мне она тоже понравилась — большая, полупустая ещё — мы ещё даже мебель не всю купили. Комнат-то пять, а прежде мы жили в трехкомнатной. И вот в конце августа, где-то под вечер — тогда ещё жуткий ливень прошел — у нас хлопнула створка окна. Знаешь, окно было распахнуто настежь, ливень кончился, ветер тоже — улетел куда-то, наверное… Свежесть такая на улице, хорошо… Ну вот, я сидела возле этого окна и вдруг оно изо всей силы захлопнулось — точно по нему кто-то с улицы изо всей силы двинул! И знаешь, в наружном стекле небольшая круглая дырочка, абсолютно круглая, точно её стеклорезом вырезали… А внутреннее цело и в нем — прямо напротив этой круглой дырки как будто какие-то темные стружки насыпаны. Но стекло-то целое! А они в нем внутри — прямо в самом стекле!

— Слушай, ну ваще, обалдеть! А что за стружки?

— Меленькие, черненькие и противные. Ну вот… Я отскочила, закричала, вбежала мама… А на следующий день папа хотел мастера вызвать — стекло заменить, а мама прямо завизжала: мол, не трогайте, нельзя к нему прикасаться, пускай пока так будет, как есть. А почему, зачем и сколько это «пока» будет длиться она по-моему и сама не знает. Просто как с цепи сорвалась! С этого дня все и началось. Вещи стали пропадать — словно взбесились. Как будто у них своя жизнь и они это прежде скрывали, а тут перестали скрываться и преспокойненько зажили своей жизнью. Вазы со столов падают, чашки, тарелки… И некоторые не бьются, хотя должны бы — а они целехоньки! Словно смеются над нами. Но самое главное даже не это — ужас весь в том, что маму как подменили. Она стала какая-то подозрительная, жутко мрачная, ходит, губы поджав, все время орет на меня и думает, что это я весь этот бардак устраиваю.

— А раньше, до переезда, вы с ней как — ладили? Ну, то есть, я хочу сказать… — Костик замялся, не зная, имеет ли он право задавать такой личный вопрос.

— Я поняла, — кивнула Люба. — Раньше нормально было. Мы, конечно, ссорились иногда, но не так, чтобы… Нет, у нас с мамой все хорошо было. Она у меня веселая.

— И чего? Теперь не веселая?

— Не-а. Она теперь часто плачет. А когда собирается куда-то и не может чего-то найти: ну, духов там или украшений своих, — она кидается чем ни попадя. Жуть сколько всего перебила! Домработницу нашу выгнала — раньше маме она очень нравилась, просто нахвалиться на неё не могла: мол, наша Света такая старательная, такая спокойная, аккуратная — в доме все блестит! А тут и Света стала плохая, причем раньше мама никогда на неё голос не повышала, а тут так накричала на нее, такими словами её обзывала… Я таких слов от мамы никогда прежде не слышала. А сейчас она новую домработницу ищет. Каждый день смотрины устраивает, но никто ей не нравится. Никого не берет! Хочет уехать куда-нибудь, где тепло. Говорит, дом хочу в Испании! Мы там были весной — там и в самом деле здорово, вот бы там поселиться…

— Ты бы хотела отсюда уехать? — затаив дыхание, спросил Костя.

— Не знаю, наверное. Раньше не хотела, а теперь… Все равно куда лишь бы было тепло. А тут холодно. В доме холодно. И меня все время знобит. Я, наверно, тепличная.

— Слушай, надо просто во всем этом как следует разобраться — и тебе снова будет тепло. Хорошо будет, ну… как раньше. Люб, но ты говори, говори — это же важно очень! Не замолкай, хорошо?

Люба минуту помедлила. Ее носик недовольно наморщился — видно, ей все это надоело. Усилие, которое она совершала над собой, рассказывая о себе с такой откровенностью какому-то незнакомому парню, как видно, вконец её измотало. Но помедлив, она все-таки продолжила свой рассказ.

— Понимаешь, раньше мама так радовалась, что папа в гору пошел, что в Москву переехали, в квартиру новую — гордилась так, всем своим подругам звонила, рассказывала… А теперь все не по ней — и квартира ей разонравилась, и я, и даже… даже папа! В общем, все не так! Говорит, что у неё не жизнь, а тоска, что у других мужья вечерами дома и по выходным можно вместе сходить в театр или там в ресторан… А мы, говорит, никуда вместе выйти не можем как приличная семья, потому что у нас папа вечно занят и ему не до нас. Вот так приблизительно.

— Да, дела… — протянул Костя.

— Нет, я её понимаю, — вдруг Люба вскочила с лавочки и принялась кружить вкруг неё кругами. — Хочется, конечно, куда-то всем вместе… но у нас папа очень занят — он работает с утра до ночи.

— А ещё какие-нибудь странности были, кроме этого окна? Потому что, то, что ты говоришь — это нормально по-моему. Знаешь, бывает, что предки бунтуют. Может, мама твоя плохо себя чувствует. Погоди немного — пройдет.

— Да нет, ты не понимаешь! — воскликнула Люба и от нетерпения притопнула стройной ножкой. — Моя мама… она никогда бы прежде меня не ударила! Она могла вспылить, закричать, но так… И потом, она же знает, что я во всем этом не виновата — я-то вижу. Она в глубине души понимает, что в доме творится что-то дикое и я тут совсем не при чем. Ладно, ты видно в таких вещах не разбираешься, а мне показалось…

— Что тебе показалось? — переспросил Костя, холодея, — ещё миг, и его чудо исчезнет, разочаровавшись в нем, — улетит как вспугнутая птичка, и больше он её никогда не увидит.

— Не важно. Пойдем, проводишь меня до дому — поздно уже. Мама начнет беспокоиться. Ох, как же домой идти неохота!

— Люба, ты вот что, — Костя лихорадочно думал, что ей сказать, чтобы продолжить знакомство. — Ты начни вести записи — ну, дневник! И записывай все, что тебе покажется странным, необычным — в общем, все, что из ряда вон! До малейшей мелочи: вот, например, сегодня эта вещь тут лежала, а завтра её нет — завтра она совсем в другом месте находится. И спроси потихонечку маму: не брала ли она её, не перекладывала ли… Начни дом исследовать. В какой комнате этот полтергейст слабее, в какой — сильнее. Поняла?

— И что дальше?

— А дальше посмотрим.

— А что мы посмотрим? И куда посмотрим? Смотреть-то некуда — просто жизни никакой нет! Вот тебе и все смотрины…

Они побрели через парк — не по дорожкам, а прямо по влажной земле, усыпанной палой листвой. От земли тянуло прелью, сыростью, и эти запахи осени навевали щемящую грусть. Косте внезапно захотелось расплакаться как маленькому, потом громко расхохотаться, он почти не владел собой — так подействовала на него встреча с этой длинноногой девчонкой с гиацинтовыми глазами. Внезапно он кинулся от неё прочь, и торопливо, судорожно принялся подбирать с земли упавшие листья. Набрав охапку палого золота и багрянца, он протянул её Любе.

— Ты чего это? Зачем?

— Тебе! — только и смог выдавить Костик немеющими губами.

— Мне не нужно. Отдай это своей девочке — у меня весь дом от букетов ломится! И у нас в вазах не такие цветы, не такая… падаль — у нас розы и орхидеи! А других цветов мы с мамой не признаем. И вообще, очкарик, чего ты ко мне привязался, а? — её голос сорвался на крик, в нем зазвенели истерические нотки. — Отстань от меня, я тебя по-хорошему прошу, а то позову Володю и он живо с тобой разберется!

Люба резко повернулась и побежала прочь. Косте показалось, что она плакала на бегу, жалобно, чуть не навзрыд. Он, не помня себя, инстинктивно рванулся за ней и бежал до тех пор, пока Люба не скрылась в своем подъезде. В этот подъезд ему хода не было — только теперь Костя понял, где она живет: этот дом номер два по Весковскому переулку вызывал у старожилов района глухое, плохо скрытое раздражение. Наводненный охранниками, буравящий прохожих глазками видеокамер, установленных в каждом подъезде, этот светло-кремовый монстр под зеленой крышей с застекленными лоджиями и чугунными решетками, перекрывавшими закрытый двор, населяли «сильные мира сего» — банкиры. Их жители района, люди по большей части простые и небогатые, недолюбливали и побаивались, а на дом поглядывали с плохо скрытой завистью и злобой.

Так значит, его чудо — Люба-Любушка — жила именно в этом доме! А это значило, что их разделяла стена, которую не преодолеть ни приступом, ни прыжком, ни ползком… И расстояние, разделявшее их: парня в стоптанных старых кроссовках, которому не привыкать питаться одними макаронами с кетчупом, и её — девчонку, у которой две машины, личный шофер и в вазах одни только розы и орхидеи, — это расстояние не измеришь обычной мерой длины — ни милями, ни километрами… Его вообще невозможно измерить!

Костик стоял, тупо уставясь на дверь Любиного подъезда, и прижимая к себе разлохматившийся букет. Листья потихоньку выскальзывали из его рук и одно за другим — падали к ногам на асфальт.

— Э, парень, чего стоишь — давай-ка отсюда! — вывел его из прострации дюжий охранник в черном берете.

Костя послушно побрел прочь, продолжая судорожно сжимать свой растрепанный осенний букет. Так он и пришел домой — с этим букетом, позабыв про минеральную воду, за которой его посылала бабушка. И стоял в коридоре, не зная куда теперь идти и зачем… Мысли путались, он был как в чаду.

«Как же так, — проносилось в разгоряченной голове, — мы же нормально с ней разговаривали… все хорошо было.» И вдруг её словно бы подменили. И не хотела она так со мной — это была не она. Она же плакала, плакала — я видел! Но все равно — мне её теперь не видать, она скрылась за этой тяжелой дверью, и навсегда, навсегда… Ее умчит от меня личный папин шофер на личном папином «Вольво» — умчит вдогонку за орхидеями, которые здесь не растут. Она всегда будет мысленно в той стране, где цветут орхидеи, а мой город… он пахнет сыростью, и скоро его запуржит, заметет — он ведь так любит снег! И я — я тоже его люблю, я знаю как он прекрасен в снегу — мой город. А она никогда не узнает. Никогда! Потому что, она живет в городе и не видит его — она мысленно там, где растут орхидеи! Она тепличная Люба-Любушка, а я… я хотел подарить ей его — мой город. Чтоб он стал ей родным, чтоб она загляделась на его красоту… потому что прекраснее его нет! И моя Сеня об этом знает. Ох, что со мной? Надо сесть за уроки… Бабушка… она меня посылала за чем-то. Но за чем?

— Костя? — из-за двери в комнату выглянула бледная осунувшаяся Сеня. Ты водички принес?

— Я? Ой, Сенчик, прости! Прости меня, я такой идиот — забыл…

— Что? Что с тобой?

Сеня выползла из комнаты, шаркая тапками и подошла к брату, вглядываясь в его лицо. Он стоял перед ней, сжимая букет палых листьев, онемевший, застывший, весь сжавшийся, как пружина.

— Ой, какие красивые! Это… мне?

— Тебе, — глухо обронил Костя, сунул букет сестре и, медленно повернувшись, как во сне, пошел в свою комнату.

— Ксенечка, тебе Костя водички принес? — донесся из кухни бабушкин голос.

— Принес, бабуль, все в порядке, — крикнула Сеня и укрылась в комнате.

С её братом что-то произошло — она ни секунды в этом не сомневалась. Достаточно было взглянуть ему в глаза… Но она этого так не оставит — она во всем разберется. Вот только надо скорее выздороветь…

«Прошенька, миленький, что-то неладное у нас в доме творится! Прошенька, где же ты?»

Сеня прижала к груди печальный букет и в ту же секунду почувствовала все происшедшее как-то связано с Прошей. Ему плохо, он в беде, и этот букет — весть от него!

Глава 4

НОЧНЫЕ ПРИЗРАКИ

Сеня шла на поправку. Конечно, это означало конец вольготного времяпровождения и начало ученья-мученья, но с другой стороны… уж больно хотелось на улицу! Так надоело сидеть в душной комнате, тем более, что на дворе такая теплынь, такая благодать… Последние погожие денечки стояли потом в холод и дождь ещё успеешь насидеться взаперти — а теперь надо было ловить каждый миг волшебства, ведь чародейка-осень просто преобразила Москву!

Город расслабился, разомлел в лучах солнца и, как кот, щурился и мурлыкал от удовольствия. Под чистым безоблачным небом земля улыбалась солнцу, от которого во все стороны били снопы света. Только свет этот, ложась на лица прохожих, на стены домов и кроны деревьев, становился мягким и приглушенным, будто теплел, будто хотел убаюкать и успокоить все, к чему прикасался… И всех, кто выходил на улицы города, убаюканные этим мягким прощальным светом, охватывало блаженное тепло — всех разморило, город как будто нежился в праздной неге, хоть по-прежнему на его улицах и бульварах царила обычая суета.

Сеня впервые ощутила на себе этот царственный прощальный покой ранней осени, когда в первый день после двухнедельного пребывания дома выбралась с мамой на улицу. Они медленно пробрались дворами к Тверской, пошли по ней вниз — к бульвару, свернули направо и двинулись к Никитским воротам. Сеню так разморило, что она едва передвигала ноги, мама с улыбкой поглядывала на нее, радуясь, что дочурка вновь на свободе и может наслаждаться всей этой красотой.

Они постояли возле особняка Рябушинского на углу Малой Никитской и Спиридоновки, разглядывая мозаичные орхидеи на его стенах и причудливую лепку оконных рам. Мама Леля рассказала Сене о стиле модерн — в этом стиле был выстроен особняк, один из самых совершенных архитектурных творений в Москве, — о художниках, живших в начале двадцатого века. Теперь век угас, но все, что создано было людьми, влюбленными в красоту, останется на долгие, долгие годы… Все, во что вкладываешь душу, никогда не исчезнет, а станет как бы частицей жизни твоего города, его атмосферой, душой, — так говорила мама. И Сеня глядела на изысканные орхидеи на стенах старого особняка, и чувствовала, что, глядя на них, у неё будто сил прибавляется… Словно мысль давно ушедшего архитектора, его любовь к жизни, к людям, ко всему миру вокруг, передалась и ей.

Она улыбнулась и тронула маму за руку.

— Давай войдем? Интересно, что там внутри? Ты говорила, теперь там музей, значит, мы можем войти?

— Можем, но не сегодня. На сегодня хватит с тебя впечатлений — вон, побледнела даже…

— Мам, но он такой красивый! Мы вернемся сюда?

— Конечно, вернемся. И если хочешь, начнем путешествовать по Москве ходить к ней в гости. Мы будем гулять, не спеша, и глядеть вокруг, и нам такое откроется… даже не представляешь! Город многое таит, но главное угадать его настроение. Тот неуловимый настрой души, который передается тебе — праздничный, волнующий, живой или загадочный, сумрачный… Тебя захватывает его ритм, завладевает, ведет, даже дышишь по-новому! Душа настраивается на особенное тонкое восприятие, и можно почувствовать то, что в обычном течении жизни никогда б не заметила. Вот как бывает!

— Ой, мамочка, давай начнем путешествовать по Москве! Я ужасно хочу и… я думала… — Сеня замялась.

— Что ты думала? — чуть насмешливо поглядела на неё мама Леля. — Что твоя мама занята только покупками, да кастрюльками и ничего другого просто не видит?

— Нет, конечно! — запротестовала Сеня, но в глубине души поразилась: какая же мама у неё проницательная, ведь именно об этом она подумала! — Я думала, что у тебя времени на это не хватит, — выкрутилась она.

— На все хватает времени, было бы желание. А теперь давай-ка домой для первой прогулки более чем достаточно.

Они ускорили шаг, быстро миновали Малую Никитскую, и возле антикварного магазинчика в арке проходного двора Сеня заметила Слона, Костиного приятеля. Он стоял, прислонясь спиной к стенке в глубокой задумчивости. Таким серьезным Сеня его не видела — Слон вечно трепался, не закрывая рта или, чавкая, жевал жвачку. А тут… он явно размышлял о чем-то до ужаса важном. Тень глубокой задумчивости легла на лицо, он совсем взрослым ей вдруг показался.

Сеня хотела окликнуть его, но застеснялась, а Слон вдруг очнулся и заметил её.

— Привет! — буркнул парень невесело. — Куда твой братец запропастился?

Сеня не успела ответить — мама чуть отвлеклась, разглядывая какую-то вещицу, выставленную в витрине, а потом нагнала Сеню, и Слон, заметив её, немедленно ретировался. Он терпеть не мог иметь дело со взрослыми! Но вдогонку Сеня успела крикнуть ему:

— У Кости какие-то неприятности! Заходи к нам!

— Это кто, Костин приятель? — поинтересовалась мама. — Кажется, я его на даче видела.

— Ну да, там мы и познакомились. Он ещё люки, которые Валерка стащил, помогал на место водворить, помнишь? У него такое смешное прозвище — Слон!

— А, как же, помню. Но по-моему, этот Слон — не самая лучшая для вас компания. Держитесь от него подальше.

И больше всю дорогу до дома мама не проронила ни слова. А Сеня не стала ей возражать — её силы в самом деле были уже на исходе.

Однако, эта встреча не прошла даром — поздно вечером, когда Сеня уже собиралась ложиться спать, в дверь раздался звонок. К Косте наведался Слон! Взрослые страшно возмутились таким поздним визитом, но Слона все же впустили, попросив больше так поздно не приходить. Комнатки брата с сестрой отделяла тонюсенькая перегородка: кажется, дунь на неё — и рассыплется! И Сене все было слышно — весь разговор, потому что первым делом она приникла ухом к перегородке и пребывала в таком положении до тех пор, пока Слон не ушел.

Слон сразу взял быка за рога и приступил к Косте с допросом.

— Ты чего, поехал? Я ж тебе два дня назад позвонил, сказал — новости офигенные, а ты того… дурью маешься! Что, зайти не мог? Или хоть позвонить? С чего это твоя сестра брякнула, что у тебя неприятности?

— Да, нет у меня никаких неприятностей. Я это… — мялся Костя, много уроков было.

— Ладно, проехали! Разозлился я на тебя охрененно, конечно, но от всех этих дел у самого чуть крыша не съехала. Если не скажу — лопну, просто всего распирает!

— Да, хватит трепаться — говори толком, что там у тебя за офигенные новости.

— Ну вот, слушай сюда. В общем, попалась мне статейка в газетенке одной дурацкой, «Ступени оракула» называется — бабка моя просто съехала на всякой мистике, с утра до ночи всякую такую фигню читает и по телику смотрит, а мне как-то делать было не фига, вот и пролистнул, не глядя… и споткнулся на этой статейке — зацепило меня, просекаешь? В общем, в статье говорится про какого-то «Призрачного стекольщика» — это штука такая типа полтергейста, когда творится что-то жуткое и непонятное… У нас и в Штатах всякие продвинутые ученые этим делом, ну, феноменом, занимаются: в Академии наук исследовательскую группу создали вместе со спецами из оборонки. Уфологи там всякие и все такое… Ну, типа «Секретных материалов», в общем, врубаешься?

— Пока не совсем… Так что это за «Стекольшик» такой?

— Это когда стекло дырявится, шумы всякие непонятные, вроде шагов или стука, и тоска на всех нападает. Чума, в общем!

— Ну? — без особого интереса буркнул Костя.

— Гну! И описываются там всякие случаи странные. Например, такой. Живут, значит люди в доме. Дом деревянный, ну, деревенский или типа того. Да, и они ещё спиритизмом увлекались, ты просекай, старик, это по-моему не просто так — это тут как-то сработало…

— И что?

— Ну и вот. Сидят себе они вечером, никого не трогают. Вдруг — стук в окно. Ну, пошла мать открывать — никого. И на снегу под окнами никаких следов, а дело зимой происходит, сечешь?

— Ну и что? Мало ли, что напишут! — хмыкнул Костя. — Чего-то я никак не врубаюсь, что тут за прикол особый такой. Ты, Слон, летом перегрелся по-моему… Ты б ещё газету «Тайная сила» почитал — там вообще, но это ж на бабулек рассчитано! Вот моя баба Инна — так её хлебом не корми — дай про страшное и про всякое потустороннее почитать!

— Погоди, сейчас врубишься! Ну вот, значит, женщина вернулась в дом, и тут — ба-бах! — стекло в окне взорвалось и в стекле дырка сделалась, такая круглая-круглая.

— Круглая, говоришь? — Костик так и подпрыгнул на месте, глаза округлились, а нос, кажется, даже вырос от возбуждения…

— Ну! И притом дырка только в наружном стекле, внутреннее целехонько, просекаешь? Но в нем, как раз напротив этой дырки, точно кто-то опилки насыпал черные. В общем, отпад! Но это ещё не все, они взяли и дырку эту сфотографировали.

— И чего?

— А того — дальше совсем интересно. На пленке показалось лицо старухи, которая как будто к ним в окошко заглядывает. А за ней — темнота. И никто из домашних её никогда не видел, эту старуху, ни один не узнал её, понимаешь? Значит, это призрак кого-то, кого они вызывали, они ж спиритизмом занимались, вот дух к ним и заглянул в окно и ещё стекло им попортил, чтоб, значит, больше не беспокоили… Я так прикидываю. А ты что думаешь?

— Я? Не знаю… Но это круто, конечно!

— Погоди, старик, это ещё не все! Я сначала подумал: заливает баба, ну, авторша-то, которая эту статейку состряпала. А потом… Потом подгребаю как-то к метро «Новослободская» — от тебя шел как раз, иду себе, по сторонам поглядываю… Гляжу, а в одном окне наверху в стекле — дырка.

— Круглая! — уже обо всем догадавшись, кивнул Костик.

— Как бублик! Ну, ваще, ты представляешь?! Я просто офонарел!

— Потряс! И, конечно, ты разглядел, что в другом стекле — в том, что внутри, чего-то насыпано так? И оно черное!

— В самую точку!

Какое-то время в комнате было тихо — видно Костик переваривал услышанное, а Слон наслаждался произведенным эффектом. Потом брат встал с дивана — тот заскрипел, заохал — Сене всегда было слышно, когда брат ложится или встает, — и заметался по комнате. Его широкие шаркающие шаги раздавались по всем углам.

— Слушай, и что ты про это думаешь? — волнуясь, спросил Костик.

— Я ни фига не понимаю! Но в этом деле надо разобраться, старик, как думаешь? Я так прикидываю, что в окне этот самый «Призрачный стекольщик» и есть. Сидит, гад! Мозги нам выкручивает!

— Ну, не знаю… Ладно, давай это дело разведаем. Ты статью ту принес?

— Что, разобрало? Вот-вот, я с этого дня вообще спать не могу — все это дело мерещится. А ты, дурак, зря два дня потерял со своими уроками. Только что-то вид у тебя какой-то не такой. Очень похоже, что дело тут не в уроках. Ты случайно не втюрился, а? Уж больно ты похож на чахлого этого, как его… на Ромео, который увидел, что Джульетта того — окочурилась!

— А, иди ты! Слушай, давай статью перечтем. Там ещё что-нибудь в ней говорится?

— До фига! Что такое было ещё с одним дядькой из Туапсе. Он почувствовал, что в квартире кто-то есть, стремительно оглянулся и краем глаза увидел за шторой какое-то движение… И ужас его такой обуял, что с места не смог сдвинуться, потом все-таки взял себя в руки, подошел к окну, занавеску отдернул… никого! А потом посреди комнаты половица: скрип! Потом ещё и еще… точно кто-то шел к двери. А он хочет догнать и не может — ноги к полу приросли! Шаги стихли в прихожей, он чуть-чуть оклемался и подумал, что наверно у него крыша съехала. А потом глядь — а в окне в стекле дырка круглая, сантиметров в пять. И ещё такое с одним пилотом было в Тюменской уласти, и куча случаев в Америке, когда стекла в машинах лопались, а в один день в апреле 1954 года в штате Огайо в целой куче городов разом стекла полопались. Ну, и ещё масса таких случаев, и валят это то на шаровую молнию, то на НЛО, в общем, полная неразбериха…

— А она что-нибудь объясняет, журналистка эта? Ну, что это за явление?

— Не, она только пишет, что, информация засекречена, и кто-то хочет все это свалить на проделки шаровой молнии, кто-то — на НЛО, но толком никто ничего не может понять.

— Понятно, — сказал Костик, хотя ясно было, что ничего не понятно. Слышь, Слон, ты давай газетку тащи, прочесть жутко охота.

— Да это-то не проблема, завтра и принесу. Проблема в другом.

— В чем?

— Ты мне скажи, будешь в это дело лезть или как? У меня план грандиозный созрел.

— Ну ты ваще, мы ж друзья!

— А чего ж ты не проявился, когда я тебе отзвонил? Чего в кустах отсиживался два дня? — ехидничал Слон. Ему, как видно, приятно было поиграть у друга на нервах.

— Ладно, кончай, что было — то прошло. Все, заметано, считай я уже в это въехал! С чего начнем?

— Я считаю, что надо нам это окошко с дыркой сфотографировать. И если там чего-то проявится, связаться с этой комиссией при Академии наук или ещё с какой, какие-то же сейчас существуют?! И надо два снимка сделать: и днем и ночью. На ночном, мне кажется, дух охотней проявится.

— Ночью? Ничего не выйдет. Сверхчувствительная пленка нужна и фотоаппарат профессиональный крутой, а откуда мы такой возьмем — он же кучу денег стоит! Не меньше тысячи баксов.

— Ну, положим, это ты загнул. Можно и подешевле найти. Но не в этом суть. Ты говорил, твой папан много снимает и камера у него профессиональная?

— Снимает-то он — снимает, даже начал кое-что в журналы потихоньку пристраивать. Говорят, у него уже уровень не любительский, а вполне профессиональный. Он даже с одним журналом, кажется, договор подписал. Ну, вроде как он теперь внештатный корреспондент и все такое…

— Классно! Возьмешь у него камеру потихоньку — нам и надо-то на один день и на одну ночь, он и не заметит.

— Не, я так не могу. Папа сейчас с утра до ночи в больнице у бабушки Дины — у матери своей пропадает, инсульт у нее. В общем, плохо. И я не могу… понимаешь, папа там, а я буду у него тырить камеру. Нехорошо это!

— Хорошо — не хорошо! — кипятился Слон. — А там эти духи, значит, пускай без нас окна бьют — мы будем ждать, когда у твоего папочки можно будет спросить позволения… Да, если хочешь знать, если съемка получится, мы ж ему первому её отдадим, пускай в журнал свой несет. Это ж будет сенсация! Фото московских призраков! «Призраки в переулках Москвы» — чуешь какой крутой заголовочек?! Да, твой папаша на весь мир прославится! Его фотки во всех самых крутых журналах печатать будут. «Нэншнл джеографик», «Плэй бой»… чего там еще? А нам ничего не надо — ни денег, ни славы — нам бы тайну разгадать. Приключение чтоб… Сечешь?

— Секу. Ладно, уговорил. Попробую фотоаппарат раздобыть — он у папы в комнате, а где — не знаю. Поискать надо.

— Так поищи, не развалишься! Зато кайф какой! Представляешь: ночью… с этой камерой… луна, звуки всякие… и потом: а-а-а!!! Фредди Крюгер из кустов вылезает!

— Ну ладно, кончай! Как договоримся?

— Завтра встреча на Миусах в той аллейке, где мы с тобой прошлый раз пиво пили — этот дом, где дырка в окне, неподалеку совсем…

— Да, знаю я… — протянул Костик.

Слон так и взвился.

— Знаешь?! А чего ж ты молчал? Э, старик, давай-ка, раскалывайся, чего ты знаешь и почему темнил до сих пор, дурика из себя строил…

— Слон, понимаешь, это такое совпадение… отпад! Я просто сам офигел сперва. И сейчас я тебе ещё не могу объяснить, ты не обижайся, старик, потому что это не со мной связано…

— Ага, точно, я угадал: ты втрескался!

— Слышь, кончай, хорош прикалываться!

— Ладно, завтра разберемся. Встретимся, скажем, часиков в пять. Я газетку прихвачу, а ты отроешь камеру — и ко мне.

— Погоди, так мы ж решили и ночью снимать?

— Ну?

— А кто ж меня ночью из дому выпустит?

— Блин, ну ты и рохля! Ты чё, всегда спрашиваешь разрешения?!

— Ладно, разберусь…

— Ну, тогда я пошел.

— Давай!

И друзья на этом расстались. А Сеня осталась лежать без сна с полной мешаниной в голове. Она сердцем чуяла, что мальчишкам недалеко до беды. Все эти дыры в стекле, черные стружки и точки — это проделки демонов, темных духов, никак не иначе! А иметь с ними дело, да ещё в самый глухой час ночи — это ж все равно, что добровольно лезть в преисподнюю! Да у них просто крыша поехала! Но с другой стороны парни не виноваты, что в этих вопросах не разбираются — поговорить-то не с кем, взрослые-то о таких вещах ни гу-гу! Парни ведь не знали всего, что знала она — девочка, чьим другом был домовой! А раз так — ей нужно спасать брата. И этого друга его — Слона! А без Прошиной помощи ей одной с ними не справиться — они просто пошлют её куда подальше… Ох, вот беда, так беда! И бабушке Дине все не становится лучше… Да, пить дать, темные силы на них ополчились. А что делать, чтоб от них отделаться, Сеня не знала. Она вообще не знала, что делать. Ни с духами, ни с людьми! Особенно с этой парочкой: Костиком и Слоном — с этими скудоумниками, как говаривал Проша, — подростками, то есть! Пока ей известно было только одно: она этого всего так не оставит!

Глава 5

БЕДА

На следующий день умерла бабушка Дина. Умерла на заре, так и не приходя в сознание, в палате реанимации районной московской больницы.

Дети ещё спали, когда раздался звонок. Папа позвонил из больницы, где дежурил возле больной днем и ночью, чужим бездыханным голосом проронил коротко: «Мамы нет…» — и их семью разом потопило несчастье. Шквалом обрушилось, закружило и понесло, как кружит, накрывает штормовая волна утлую лодочку…

От детей хотели скрыть страшную весть, но как тут скроешь? Они догадались, конечно. Костя в школу не пошел — поехал к папе в больницу. Сеня маялась дома, не зная как усмирить, унять сердечную боль. Это была первая смерть в её жизни — смерть близкого человека. И она не знала как жить с этой зияющей дыркой в душе, которую не залатать, не зашить никакими увещеваниями, никакими надеждами на добрые перемены: какие уж тут надежды, когда бабушки нет и больше никогда, совсем никогда не будет!

Сеню взяла под свою опеку бабушка Инна — она надавала ей множество поручений по хозяйству: велела сварить бульон, вымыть пол на кухне, прибраться в комнате, стиркой заняться, в общем, успевай-поворачивайся! Дом наполнился тревожными трелями телефонных звонков — начались хлопотные и мучительные приготовления к похоронам.

Конечно, домашние дела отвлекали от страшных мыслей, но мысли эти раскаленным ножом терзали Сенино сердце, и от жгучей боли никуда ей было не деться.

Наконец, не справляясь с собой, девчонка укрылась в комнате, кинулась на кровать, зарылась головой в подушки и завыла протяжно и жалобно, как раненный дикий зверок. Мысль о том, что жизнь не вечна, что настанет день, когда и её, Сени, не будет, вдруг обожгла с такой остротой, что она закричала в голос. Это было так страшно!

В комнату ворвалась мама, кинулась к своей девочке, схватила её в охапку, прижала к груди… И так сидели они, обнявшись, и плакали, пока боль хоть немного не отпустила.

— Ну, маленькая моя, хорошая, что теперь делать, теперь ничего не поделаешь! Отмучилась наша бабушка, царствие ей Небесное! Мне надо в больницу, ты уж держись тут, без меня. Бабушке помоги, хорошо? Скоро дедушка Шура приедет, видишь как — не удалось нашему деду у друга своего погостить! Что-то жизнь не дает нам покоя, но тут можно только смириться… Ну, будь умницей.

И мама, наскоро одевшись, убежала в больницу. Дедушка, гостивший на даче у своего фронтового приятеля, прибыл к вечеру и сразу взял на себя основные хлопоты. И о Сене забыли. А к ночи у неё поднялась высокая температура.

Сеня лежала в жару и звала Прошу. Друга, который принадлежал к миру духов и один из всех знал наверняка, что там, в мире ином, с их бабушкой…

Глухой ночью, когда в дома все наконец притихло, Сеня открыла глаза. Температура спала и она лежала вся мокрая от испарины. А в ногах кровати на одеяле сидел домовой Пров Провыч, сидел как ни в чем не бывало, будто и не было долгих дней разлуки, — Проша, явленный во плоти…

Глаза его ярко горели как две зеленые звездочки, темная мохнатая шерстка встопорщилась и распушилась, маленькие лапки с мягкими кисточками вместо когтей перебирали край одеяла, а личико морщилось, смешно подергивая толстоватым носом.

— Ну что, Колечка, не сладко тебе, да? Да ты лежи, лежи — к утру вся твоя хворь пройдет, как рукой снимет!

— Проша! — только и смогла вымолвить Сеня и заплакала — на этот раз от счастья, едва услыхала ласковое прозвище «Колечка», придуманное домовым специально для нее… — Прошенька, миленький, где ты был? Я так соскучилась! Где ты пропадал? — и хлюп, хлюп носом…

— Где, где? Не спрашивай! Я тут делов натворил, вот что. И теперь мне эти дела расхлебывать надо, а не то не жизнь получается, а сущее безобразие! Явился вот, потому как прознал про вашу беду. Ну, думаю, нет никакие запреты мне не указ, когда Сенюшке моей плохо…

Сеня, услыхав знакомую его воркотню, радостно вздохнула, утерла слезы и приготовилась слушать Прошин рассказ.

А рассказал Проша следующее. С самого переезда с дачи на городскую квартиру для него началась полоса неприятностей. И это ещё слишком мягко сказано — неприятностей, потому что иначе, как бедствием, жизнь такую не назовешь!

Вышло так, что подтвердились худшие Прошины опасения: в доме уже был хозяин — домовой, который преспокойненько проживал в их квартире, ничем особенным жильцам не докучая и не давая о себе знать. Этот домовой по Прошиным словам был сущим бездельником — дрых с утра до ночи, и это занятие было единственным из всех прочих, которому он с радостью предавался.

Ничем этот горе-хозяин себя особо не утруждал, ни домом, ни вверенной ему семьей вовсе не интересовался — словом, по Прошиным понятиям был отъявленным дармоедом и негодяем, каких поискать! И Проша, едва переступив порог, первым делом принялся выяснять отношения с этим бездельником. Беседа ни к чему дельному не привела, согласия они не достигли. Ясно было: вдвоем им не ужиться, да и где это видано, чтоб дом был под началом двоих хозяев, в приличном доме хозяин может быть только один!

Однако, Проша, как существо совестливое, даже не помышлял о том, чтобы выставить прежнего домового на улицу. Он ведь только-только был награжден свыше званием чистого духа! А это обязывало соответствующим образом житье-бытье свое строить и вывертов, да разгильдяйства прежнего уж больше не позволять. Ни каприза, ни самоволия, ни тебе драки какой — ничего этого не моги, если уж ты чистый! Назвался груздем — полезай в кузов! Потому как теперь ты не нечисть никчемная, а существо тонкое и возвышенное. В ином качестве пребывающее. Вот и весь сказ!

Словом, Проша с Тараской, — а прежнего хозяина Тарасом звали, — не достигнув согласия, пребывали в полной растерянности. В самом деле, как быть? Прежний — он законный жилец и все права на квартиру имеет, лет девяносто в этом доме живет, с самого его основания… А Проша — тот семью обитателей здешних призван оберегать, приставлен к ней повелением свыше на самых верхах в иерархии духов такое решение принято! И положен ему испытательный срок: сумеет он в ближние годы званию чистого соответствовать и свой грех искупить, значит так тому и бывать — чистым он на веки вечные и останется. А нет — и суда нет, опять нечистью беззаконной сделается, оказанного доверия не оправдает. Вот ведь какая штуковина получается: решение-то свыше приняли, а про прежнего домового не подумали — как с ним быть?! И выходит, что сами они вдвоем должны из нелепицы этой выход искать.

Ну, искали они недолго: препирались, спорили, да правоту свою доказывали, пока не сдержался Тараска и дух его не взыграл — кинулся он на пришельца незваного с кулаками! В общем, подрались они крепко. Так дрались, что бурю подняли — настоящий ураган с ливнем проливным и грозой!

Эта буря и разметала в памятный день ровную стопку бумаги с маминого стола, когда Сеня кинулась за ними на улицу, вымокла до нитки и заболела. А странный свист и стук форточки, который ей о Проше напомнил, — на самом деле он, Проша, и произвел! Это он Тараску из дому выставил — не удержался, сердечный! Уж больно осерчал на прежнего домового за вздорный его и никчемный характер! И тот метеором пронесся мимо Сени в окно — вон!

— Как он мог семью да такого запустения довести? — ерохтился Проша, вскочив с кровати и в возмущении семеня по комнате. — Как мог в доме вечные ссоры и раздоры терпеть? Людей уму-разуму не научить, а бросить на произвол судьбы и их собственного слабого разумения, что детей малых…

Он до того разошелся, что по старой своей привычке из материального тела своего вышел — развоплотился и метался по комнате, меняясь в размерах. Сеня только успевала глазами хлопать, следя за его мгновенными перемещениями.

— Прошенька, ты сядь, — взмолилась наконец Сеня. — А то у меня в глазах двоится и голова кружится.

Проша мгновенно исполнил просьбу и вернулся в прежнее свое осязаемое состояние. Уселся поближе к ней и положил свою теплую мягкую лапку Сене на лоб.

— Я же говорю — утром будешь здоровенькая! — утешил он свою подругу. Температура спала уже, сейчас мы тебе водицей прохладненькой рученьки и лоб оботрем — сразу, Колечка, легче станет. Ты уж извини меня, дурака, распережевался тут, нашел время!

— Проша, а что теперь с этим Тарасом? — спросила Сеня, чувствуя как раскаленное копие, пронзившее её сердце, больше не жалит огнем — боль отступила. Она лежала расслабленная и тихая, с умилением глядя на своего друга. — Он теперь где живет?

— Где-где? Тут поблизости. В новом доме. Этот дом недавно совсем заселили, и наш брат, домовой, ещё про него не разведал. А этот быстренько сориентировался — углядел, где местечко незанятое имеется. Губа у него не дура: дом-то элитный — хоромы сущие! В квартирах по две ванные с туалетами, шик, блеск… Один кафель импортный чего стоит! Я уж не говорю о ручках бронзовых и всякой ерундовине, которая там повсюду наверчена.

— Значит, получается, что ему от этой перемены только лучше, раз он в таком доме пристроился?

— Да какое там, лучше! — возмутился Проша. — Важно ведь не где ты живешь, а как! А он там такое творит, что аж чертям тошно. Семью эту несчастную не иначе как со свету сжить вознамерился. Они, бедолаги, не понимают, что в доме творится. Он там такую атмосферу мрака и злобы навел, что они, того и гляди, сами друг друга слопают. Сгрызут за милую душу… Злость — она же заразная! А Тараска от обиды и злости просто с винтиков съехал. Совсем помешался — разве ж можно семью, в которой ты поселился, так жутко терроризировать?

— Значит и домовой может стать террористом? — подивилась Сеня. — Что ж делать теперь, никак нельзя на него управу найти?

— Почему нельзя, можно… Только мне теперь не до него — мне надо вашу семью выправлять. Некогда прохлаждаться раз уж с боем тут водворился! Только, если честно, — буркнул он, отводя взгляд, — если честно, Сеньчик, прежде всего надо бы мне, конечно, зло содеянное исправить и этим прогнатым заняться. Потому что, получаюсь я кругом теперь виноватый и нет мне прощенья! Жалко мне домового прогнатого этого. Погорячился я, не хотел, чтоб так вышло… И этих жалко — семью-то несчастную. Получили подарочек, нечего сказать!

Домовой всхлипнул и отвернулся к окну, заслонясь от лунного света лапой. Он, похоже, и сам пребывал в смятении. И Сене, посвященной им в некоторые тонкости жизни души, в неминуемую взаимосвязь многих причин и следствий, не надо было долго ломать голову, чтобы понять, что же произошло…

— Прош, ты считаешь себя виноватым? — робко спросила она. — Думаешь, что из-за этого — ну, что ты Тараса прогнал, — много бед приключится?

— И уже приключилось, и ещё приключится, а как же? За все надо платить! Зло очень просто содеять, Колечка. Очень легко. Это на добро много сил требуется — на каждое душевное усилие по совершенью добра. Чтобы радость кругом цвела и души пребывали в покое, чтоб росли они, а не чахли… да ты сама знаешь. А зло позволишь себе — и как снежный ком оно вслед за тобой покатится, вовлекая в этот темный круг всех, кто рядом с тобой.

— И ты… ты намекаешь, что бабушка… — Сеня недоговорила, боясь до конца додумать эту страшную мысль.

— Нет, милая, этого ты не бойся! Тут я не виноват! Жизнь и смерть человеческая — в руках Божьих, и кроме Отца Небесного никто над вами не властен. Ни темные, ни светлые силы… И в событиях этих не ищи со смертью бабушки твоей никакой связи. Даже мысли не допускай!

— Ох, слава Богу! А то я уж… — Сеня всхлипнула и уткнулась в подушку.

Проша ей не мешал — ждал, пока всласть наплачется. Он только тенью витал над нею, вновь приняв образ духа бесплотного. А когда она чуть успокоилась, опять уселся подле нее, пушистый и теплый, — совсем домашний. Как тому и положено быть!

— Давай-ка спать, утро вечера мудренее, — проскрипел Проша, гладя девочку по головке.

— Прош, а ты не исчезнешь опять? — с испугом спросила Сеня.

— Нет, обещаю. Хотя… — Проша вздохнул тяжело. — Хотя жить мне в доме твоем до поры не можно никак — с души воротит!

— Прош, ну зачем ты так? Почему?

— Ну, сама подумай, после всего, что мы с Тараской тут учинили, лежит у меня душа к дому этому? Никак не лежит! Нет, не жилец я ваш больше. По крайности до тех пор, покуда зло содеянное не исправлю и порядок в жизни своей и Тараски прогнатого снова не наведу. Меня ведь из чистых разжаловали, Колечка! Недолго в чистых пришлось пребывать!

— Так ты теперь снова нечистик? — улыбнувшись, сквозь слезы шепнула Сеня.

— Нет привыкать стать! — утешил её домовой. — Я тут приглядел временное жилище одно… в пустом доме. Вроде, на снос его предполагают. Там, среди мусора и обретаюсь. Но ты не боись — я буду тебя навещать, держать в курсе событий. Только ты без моего напутствия — ни шагу! Очень нехороший узел вкруг твоей семьи опять завязался. Опять, выходит, я людям вместо радости вред несу. Ну, да мы это исправим, ты не тушуйся. Лады?

И, не успела Сеня ответить, как сдунуло её друга — лишь занавеска качнулась возле раскрытой форточки. Только она его и видела!

Глава 6

ПАТРИАРШИЙ ПРУД

Однако, особой мудрости утро Сене не принесло. Ни наступившее, ни те, что своей чередой последовали за ним. Мир расплывался и тлел догоравшим костром — перед глазами стоял образ бабушки Дины. Сеня все вспоминала, какой та была в свой последний приезд на дачу: оживленной, смешливой, заботливой… и плакала, когда в памяти оживал её голос, излюбленные словечки, шутливые интонации… А тут ещё хмурый Костик, слонявшийся по дому длинной угрюмой тенью, Проша, его рассказ, стук форточки, в которую вылетел выгнанный из дому домовой, чья-то разнесчастная семья, в которой он водворился… Мамины потускневшие глаза, сгорбленная спина отца, его севший убитый голос… бабушка Инна, которая опять раскомандовалась и, что ни день, кричала на деда Шуру…

Дни после похорон бабушки растекались в потоках слез и дождя. Бабье лето кончилось и установилась гнилая осенняя хмарь: что ни день — то сырость и морось. Мама Леля страшно переживала за папу: он стал на себя не похож — побледнел, осунулся, не ел почти ничего… Одно хорошо, что он дома: в институте, где папа на службе числился, всех сотрудников распустили в бессрочный отпуск — денег, чтоб зарплату платить, на счету не было. А с другой стороны, если б папа на работу ходил, ему стало бы легче переключился бы на дела всякие и о горе своем меньше думал…

Сеня пошла в школу, там все было по-прежнему: уроки, скука, глупые стычки с девчонками. Не интересно было ей с ними: вечные разговоры о тряпках, да о мальчишках. А чего о них говорить — и говорить-то нечего! Так, один звук пустой…

Правда, один интерес все-таки проявился: у девиц началось повальное увлечение бисероплетением, и Сеня сама этим делом здорово увлеклась. Вот только где было взять столько бисеру, чтоб разные ожерелья, браслеты и фенечки плести — бисер не дешев, а с деньгами в семье было туго. Сеня попыталась подступиться с этим вопросом к маме: мол, хорошо бы немного бисеру… Мама дала ей десятку. А на десятку много ли купишь: всего три малюсеньких пакетика в киоске по три рубля — на браслетик хватало, а дальше что? А дальше — тишина! И к маме Сеня больше с этим не приставала: понимала, что семье сейчас трудно — денег совсем нет.

Мама как-то попросила Сеню немного папу отвлечь.

— Ксюнчик, упроси папу сходить на прогулку, фотоаппарат бы взяли с собой… Он же обещал поучить тебя снимать, вот бы и сам немного отвлекся. А то бродит как тень по комнате — худо ему. Понимаешь, он в загробную жизнь не верит, — понизив голос, шепнула мама.

— То есть, он думает, что ТАМ ничего нет? Душа совсем умирает?

— Ну, да, — с тяжким вздохом кивнула мама. — Мужчины, они, знаешь, как дети — им надо все просчитать, на пальцах доказать. А если твердых доказательств нет — то… сама понимаешь. А вера, она не от разума…

— Мам, а ты… — Сеня запнулась, — ты в Бога веришь? И во все такое: в бессмертие души, в загробный мир, в духов там всяких?..

— Я? — мама задумалась. — Знаешь, когда кто-нибудь умирает или тяжко болеет, в церковь тянет — я иду и молюсь. И верю… А когда жизнь своим ходом идет, забываю об этом. Живу, как живется… а ведь это, наверно, неправильно. Я завидую тем, кто искренне верит, у них в жизни нет хаоса, и даже если случается что-то, они не впадают в панику, не унывают… даже если умер человек, говорят, надо радоваться — душа его в небесных селениях… Только сама понимаешь, чтоб так думать, так жить, надо вначале усилия приложить, чтоб повернуть себя к этому, по церковной колее пойти. А это непросто. Говорят, бесы такое творят, лишь бы человека в храм не пустить, что уму непостижимо! Голову крутят, с пути сбивают… Нет, это раньше, когда жизнь из поколения в поколение по вере шла, без молитвы ни шагу не ступали… А что стало с нашей страной? Безбожная она стала. Все, чем люди веками жили, смела революция, как иные теперь говорят, катастрофа. Чего ж удивляться, что жизнь пошла наперекосяк, что столько в нас злого, темного…

— В нас? — переспросила Сеня. — И в тебе?

— Конечно! В каждом человеке и дурное есть и хорошее. Только верующий — он это зло в себе хочет изжить, исправить. Чтоб даже от малого его усилия свету на земле стало больше. Ох, что-то заговорились мы с тобой, а мне ведь давно в издательство надо бежать — кажется, ещё один перевод наклюнулся, надо договор подписать. Ну так как, попробуешь отвлечь папу?

— Конечно, мамочка!

И Сеня пристала к папе: давай в первый же погожий день куда-нибудь за город выберемся! С фотоаппаратом! Папа не возражал. Вот только погожего денька, как назло, все никак не выпадало. И наконец, в один из последних дней сентября, в пятницу выпал такой: ясный, солнечный. Сеня втихую сбежала с последнего урока — лишь бы солнце не спряталось. Ворвалась в квартиру с воплем:

— Пап, солнышко! Давай пойдем поснимаем!

Папа не стал возражать. Они быстренько пообедали, прихватили зонтик на всякий случай и… надо же, Сеню поджидал сюрприз! Оказывается, папа купил ей фотоаппарат — ещё летом купил, со своего последнего гонорара, который он получил за рекламную съемку для одной туристической фирмы. Хотел подарить ей к началу учебного года, да тут бабушка заболела, папа в больнице день и ночь пропадал и совсем позабыл о подарке… А теперь вспомнил. И очень кстати! Теперь она могла учиться искусству фотографии, снимая все, что захочет, собственной камерой.

За город решили не ехать — пока доберешься, солнышко скроется. Решили поездку дальнюю отложить на ближайшее будущее, а пока просто побродить по городу и фотографировать все, что покажется интересным. И особо не сговариваясь, направились к Патриаршим прудам.

Сеня скакала козой и вспугивала голубей восторженными воплями: «Ой, пап, давай этот фонарик сфотографируем! Гляди, как он выглядывает из-за листвы! Ой, а вот кустик красивый какой!» Но папа остужал её пыл, напоминая, что пленки у них не так много, надо выбрать подходящее место и там поработать как следует. Из одной отснятой пленки иной раз всего один кадр получается выразительный, зато этот кадр стоит целого дня работы!

— Ну, пожалуй, начнем! — прищурился папа, оглядывая ровную гладь пруда и расчехляя свою камеру. — Надо только решить, что будем снимать: жанр или пейзаж.

— А что такое жанр? — поинтересовалась Сеня.

— Жанр — это такой раздел в фотографии, — пояснил папа. — Вообще-то это слово имеет два значения. Есть понятие, которое употребляют искусствоведы для обозначения разных направлений в искусстве — в любом искусстве: в живописи, например. Есть жанр портрета, жанр пейзажа, натюрморт и так далее. А есть понятие жанра в фотографии — оно объединяет разные снимки, где фотограф хочет запечатлеть какое-то изменчивое состояние, действие, в котором есть свой сюжет. Какая-то история, проще говоря.

— То есть, фотограф в одном снимке может рассказать целую историю?

— Точно! У этой истории есть динамика — то есть, развитие во времени. И фотохудожник, показывая нам эту историю, изображенную в кадре, передает свое отношение к ней, отношению к миру, в котором эта история происходит, к людям, которые в ней участвуют. Поняла?

— Ага! — восторженно выпалила Сеня, оглядывая замерший пруд, осененный листвой.

— Так что будем снимать? Пейзаж?

— Ой, я хочу попробовать жанр!

— А что ты видишь?

— Как это что? Пруд, вокруг липы. Аллеи, по ним люди гуляют, собаки бегают. Еще лавочки, на них сидят, пиво пьют. Вон целая стайка — человек десять — студенты наверное. Один видно что-то рассказывает, в лицах изображает. Девчонки ржут.

— А еще? Есть что-то общее во всей картине? Настроение, неуловимое что-то, что отличает именно это место от всех других. Это время суток от любого иного?

— Гм, надо подумать, — Сеня сосредоточилась, даже морщинка обозначилась поперек переносицы. — Пап, я тут похожу, погляжу, а потом скажу, ладно?

— Давай!

И папа принялся не спеша примериваться, проверяя дальность расстояния, светочувствительность пленки и всякие другие хитрости. А Сеня кинулась вприпрыжку в обход пруда. Через минут пятнадцать она появилась запыхавшаяся, сияющая.

— Пап, тут так здорово! Это место — оно… Оно дышит. И всякую секунду тут все меняется. Это невозможно объяснить, просто оно как будто само на нас смотрит. И его выражение изменяется — ну, как выражение лица!

— Молодец! Самую суть ухватила. Теперь подумай как это живое дыхание на фотографии передать. Чтобы душа этого места на снимке ожила. Это трудно, но у тебя получится, не сомневаюсь. Подскажу: образ ищи через освещение свет выразительность кадру дает. Контрастность света и тени. Блики солнца и выступающие из тени очертанья предметов передадут неуловимую прелесть этого дня, закатного солнца, смотри — оно ведь клонится к закату. А самое желанное время для фотохудожника — рассвет и закат!

— Ой, я знаю, знаю! Пойдем туда!

И Сеня увлекла папу в самый отдаленный уголок Патриаршего пруда, где густая листва была вся насквозь прошита лучами солнца.

— Вот оно, чудо! — указал папа на косые лучи, словно ласкающие все вокруг: зеленоватую гладь пруда, подернутую легкой рябью, светлые скамейки, кроны деревьев, кое-где начавшие желтеть, медленно плывущие как во сне фигурки людей… — Свет — он как божественный поцелуй… как зримо явленная любовь. Погляди на мир — разве не волшебство?! Вот она, красота!

И папа, больше не отвлекаясь на разговоры, принялся снимать. Он работал с каким-то яростным вдохновением, совершенно преобразившись — таким Сеня отца ещё никогда не видела. Как будто сил в нем прибавилось втрое, да, какое там, — вдесятеро! Глаза горели лихорадочным блеском, все движения были быстрые, точные, всего его переполняла литая мускульная сила. Словно душа обретала зримую форму в каждом упругом жесте, в каждом движении… Душа управляла рукой — и Сеня впервые воочию увидала, что такое вдохновение и как красив человек, охваченный этим порывом…

Она никак не могла оторваться от этого зрелища, а потом, словно опомнившись, начала снимать. Папа ещё дома показал ей, как это делается, тем более, что никакой особой хитрости не было: наводи камеру, да нажимай на кнопочку — вот и вся хитрость! Ее фотоаппарат — обыкновенная «мыльница» — не требовал специальных профессиональных навыков, и Сеню целиком захватил невероятно увлекательный процесс, именовавшийся съемкой!

Они оба опомнились, когда начало темнеть — над мерцающей гладью пруда зажглись фонари, выхватывая из темноты таинственные уголки, казавшиеся островками неведомого мира, слышались отдаленные взрывы хохота, поднялся легкий ветерок, и загадочный трепет листвы зашептал над головой. Мир укрылся во тьме, овеваемый дуновением тайны, и казалось, что духи слетелись к пруду и попрятались до поры в его шелестящей листве…

— Ну что, пойдем? Нас уже дома заждались, наверное… — с явным сожалением вздохнул папа.

— Уже? — с тоской откликнулась Сеня. — Тут так хорошо… не хочется уходить. Будто и не Москва это вовсе. А… — он не нашлась, что сказать, и тоже вздохнула.

— А вот что же это за место такое и почему оно так притягивает, расскажут наши с тобой фотографии, — утешил папа. — А иначе и не стоило огород городить, иначе мы с тобой вовсе и не фотохудожники, а неумехи безрукие, которых к этому делу и близко нельзя подпускать! Вперед, проявлять фотографии!

— Впере-е-е-ед! — подхватила папин клич Сеня и они, чуть не бегом, направились к дому.

После ужина Сеня с папой заперлись в проявочной — бывшей кладовке, оборудованной под фотомастерскую. Красный фонарь, баночки с реактивами, кюветы с прозрачной жидкостью, специфический запах… Сене нравилось в папином закутке, её давно тянуло сюда, но только теперь впервые разрешено было переступить порог святилища и наблюдать за процессом.

Папа священнодействовал: на нем был старый халат, Сене тоже велели накинуть фартук: химия — вещь едкая и приставучая! Пока папа вставлял пленку в увеличитель, разводил в кюветах проявитель и закрепитель, Сеня ждала, затаив дыхание: процесс казался ей на диво загадочным и увлекательным!

— Пошло! — шепнул папа, когда на белоснежном прямоугольнике фотобумаги начало проявляться смутное изображение.

Сеня только что не завизжала от удовольствия — так её взволновало это зрелище.

— Тихо! — велел папа, погрозив указательным пальцем. — Фотография шума не любит.

Первой папа проявил Сенину пленку — первый дочерин самостоятельный опыт. И, похоже, мир фотографии принял её, впустил сходу и без колебаний. Съемка удалась!

— Ну, старушка, — покачивал головой Николай Константинович, выуживая очередную мокрую карточку пинцетом за уголок. — Похоже, это твое — с ходу самую суть уловила! Ты погляди только, какие они живые!

И вновь они пережили вместе мгновенья ушедшего дня, вспоминая его во всех подробностях, во всех деталях…

— Что ж, тебя можно поздравить, дочь! Поздравляю! Высохнут — и предъявим, вот наши порадуются! Ну, теперь поглядим, что там у меня получилось.

Папа заправил в увеличитель свою пленку, установил нужный формат… и о, ужас! Квадратики фотобумаги невесело колыхались в растворе, по-прежнему оставаясь девственно-белыми. Вся пленка была засвечена.

— Как же… как это получилось? — папа, как потерянный, тер пальцами лоб, вздыхал, разводил руками…

— Может, пленка дефектная? — предположила Сеня.

— Да нет, пленка качественная, «Кодак». Я её всегда в магазине фирменном покупаю… Ума не приложу!

Они выбрались из темной комнаты, яркий электрический свет ударил в глаза…

— Папочка, не расстраивайся, завтра снова туда пойдем! — Сеня вертелась вокруг отца, стараясь поймать его взгляд.

Но взгляд отец отводил, покорно кивал, понурился, сгорбился…

— Мать, где там у нас мерзавец-то? — шагнул он на кухню к маме.

— Коль, может не надо?

— Надо, Лелька, надо, дочь у нас — прирожденный фотохудожник. Такое грех не отметить.

Мама достала из шкафчика чекушку водки — «мерзавчик», как её называли, быстро нарезала помидоры с луком и зеленью, маслом заправила, извлекла из банки с рассолом сочные хрустящие огурцы…

— Ну, Лель, за первый Сенькин успех! — папа поднял граненую рюмочку бабушкину, ещё довоенную…

— За тебя, Коленька, дай Бог тебе сил! — отозвалась мама.

Сеня мялась на пороге, не зная, присесть ли к столу или тихонечко ускользнуть восвояси…

— Бог, говоришь… — папа задумчиво глядел на свет сквозь грани стекла. — Хорошо бы, конечно, если б Он был. Только… ох, мама, мама! — он уронил голову на руки, стиснул кулаки, и Сеня заметила круглое гладенькое оконце лысины у него на затылке…

— Ну, Коленька, ну, милый мой! — зашептала мама, обнимая его и глазами делая дочери знаки: мол, уйди, отцу лучше побыть одному… — Мама твоя сейчас вот глядит на нас и сокрушается, что ты все мучаешься. Негоже так сердце рвать, нужно радоваться — светлая она душа была, и сейчас на свободе. Коленька, с ангелами она, ты поверь мне, я сердцем чувствую…

— Ангелы… — глухо проронил папа. — Где они, твои ангелы? А смерть вот она! Хоть бы одним глазком на маму… — и это последнее, что Сеня услышала, — она плотно прикрыла за собой дверь на кухню и на цыпочках пробралась в свою комнату.

Если бы папа поверил, что все есть: и Бог, и ангелы, и вечная жизнь, верил, как верит она, Ксения, которой поведал об этом не кто-нибудь, а домовой — дух, который знает об этом не понаслышке и все это видел своими глазами!.. Знал бы папа, что здесь, в этой жизни, ангел-хранитель всегда рядом с нами — за правым плечом, и Проша видел её, Ксениного ангела, видел своими глазами, сказал ей о нем… а она, Сеня, просто онемела от счастья: знать, что ты под защитой, что тебя никогда, ни на минуту не оставят один на один со злом — это так хорошо! Конечно, беда приходит, но часто мы сами её призываем на свою голову, когда творим невесть что! От нас так много зависит и там, на небе, и здесь, на земле — об этом говорил ей Проша, домовой, который все знал! И Сеня верила ему, верила без оглядки — Проша не врал, он попросту не мог врать, потому что ложь — от лукавого, а Проша нечистиков и все их свойства на дух не переносил, не такая его душа, недаром его чистым сделали… Ну и что, что оплошал он, доверия не оправдал, не беда — выправится, и все будет, как надо, вот только, что же делать с папой, как ему помочь? Ведь Проша ни за что не согласится ему показаться, он только для неё сделал исключение, а папе — ни-ни, ни за что, и как теперь быть, что делать?! Без доказательства папа ни в жизнь не поверит, что жизнь не такая, какой видится, а без этой веры он так и будет жить в полсилы, и сумрачной, пасмурной, хмурой будет эта бездыханная жизнь…

Сеня долго вертелась в кровати без сна и уснула далеко заполночь, а в комнате всю ночь раздавались шорохи, шелест, шаги и тяжкие вздохи…

Глава 7

ПОТОП

На следующий день, едва Сеня вернулась из школы, раздался звонок. Звонили из редакции престижного иллюстрированного журнала, просили папу срочно принести хорошую съемку: какой-нибудь пейзаж с настроением на разворот, как фон для лирических стихов известного автора.

— Прямо сейчас, говоришь? — кричал в трубку папа, повеселев. — Что ж, по-моему есть как раз то, что надо. Только вчера проявил. Что? На Патриках. Да, точно! Еду. Все, старик, жди. Успею, успею! Ну, все…

Отец бросил трубку и кинулся одеваться.

— Ну, Сенька, держись! Попробую сейчас твою съемку в журнал пристроить под своим именем. А потом, когда поезд уйдет и журнал выйдет, мы признаемся, что это твои фотографии. Вот, скажем, новая звезда фотографии, Ксения Мельникова! Так что, это твой шанс, дочь! Держи кулаки. Ну все, побежал! Да, забери свои негативы, они мне пока не нужны…

Папа сунул ей круглую пластиковую коробочку с пленкой и умчался. А Сеня задумчиво вертела в руках коробочку, не находя ответа на вопрос, который назойливо вертелся в её голове с самого утра: случайно папина пленка оказалась засвеченной или нет, и тогда чьи это проделки, Прошины или Тараски прогнатого?

Она решила при первом удобном случае спросить об этом у Проши, только вот когда он теперь появится? С тяжким вздохом Сеня опустила пленку с негативами в кармашек на пузе её любимой игрушки — коричневой мыши. Мышь висела на стене над кроватью, она была грустная, очень старая — ещё мамина и, судя по печальному выражению на умудренной жизнью мордочке, знала все на свете… Сеня застегнула молнию на кармашке, погладила мышь по носу и пошла на кухню обедать.

После обеда явился брат со Слоном, и, ухватив на кухне по две остывших котлеты и по три куска хлеба, они скрылись в каморке Костика.

Сеня уселась делать уроки, математика никак не клеилась, и она бухнулась на диван, укрылась пледом и раскрыла томик Гофмана.

— Да не могу я, не могу, понимаешь? — раздался за стеной истерический вопль Костика. — И дело совсем не в отце — я у него просто так могу фотоаппарат попросить, он даст…

Слон бубнил что-то себе под нос, как видно, убеждая в чем-то приятеля, тот отнекивался, и, наконец, заорал так, что Сеня на своей тахте подпрыгнула, как ужаленная:

— Я люблю её, понимаешь? Люблю!!! А, пошел ты!..

Костик заглох. Сеня приникла ухом к стене: это было уже совсем интересно — брат оказывается влюбился! Последовала длинная пауза — Слон, похоже, выжидал, пока его друг отдышится и придет в себя. Потом спокойно сказал:

— Старик, так это же классно, чего ты раскис-то так? Она, что, на кого-то другого глаз положила? Так мы это быстро исправим — рожу ему начистим, чтоб забыл как её зовут, и все дела… А как, кстати, её зовут?

— Люба, — тихо ответил Костик каким-то вымученным голосом.

И беседа двух друзей-приятелей зашуршала и потекла в мирном русле, без шума и выкриков. А Сеня так и приросла ухом к стенке и, чем больше слушала, тем более удивительная и целостная картинка начала вырисовываться в её голове из разрозненных фактов, как панно из разноцветных кусочков мозаики. Все, происшедшее с Костиком, самым непосредственным образом было связано с враждой домовых!

Костик, вконец обессиленный и измученный своей неразделенной любовью, не мог больше сдерживаться и поделился с другом своим сокровенным: как он встретил плачущую девчонку, как попытался её успокоить, как в порыве откровенности она рассказала ему обо всем, что творится у них в семье, как он проводил её до дому, и она вдруг рассердилась на него, оттолкнула букет и назвала палые листья «падалью», как его погнал прочь охранник и как он, Костик, понял, что ему до нее, как до Луны — их разделяет пропасть, которую с лету не перепрыгнуть… А он пропал, погиб, он не мог без нее, в ушах все звучал её гибкий капризный голос, перед глазами сияли её глаза, гиацинтовые, сиреневые, — и вся её ладная и тоненькая фигурка стояла перед ним, как несбыточный образ из голливудской сказки…

От обиды за брата Сеня, раздувая ноздри, сопела за стенкой и сжимала кулаки. Она так разволновалась, она готова была, кажется, поколотить эту любительницу орхидей, да так, чтоб та надолго запомнила и забыла как нос задирать! Подумаешь, у её отца — личный шофер! А сама-то эта выскочка многого стоит? Сама она что умеет? Чем может похвастаться, кроме смазливой мордочки, каких теперь в Москве пруд пруди, сто шагов не пройдешь, а они тебе уже все глаза намозолят…

«Ну, ладно, с этим мы разберемся, — думала Сеня, грызя ногти. — Что у нас получается? А вот что: судя по всему, прогнатый Тараска водворился в доме этой противной Любы. Все сходится, тут и думать нечего, он это! Сидит там и оттягивается, мучает всех почем зря. Значит, скорее всего, и встреча Любина с нашим Костиком не случайна, она подстроена этим злобным Тарасом! Этот мерзкий нечистик таким способом Проше мстит, точно! — Сеня сводила концы с концами и хмурилась — эта история начинала ей все меньше и меньше нравиться. — Ага, что дальше? Слон хочет сфотографировать дыру в стекле, которое в окне этой Любы, а Костик не хочет возле её дома светиться — если она его увидит, ещё подумает, что он её караулит, мол парень по уши втрескался и теперь она из него может веревки вить! А он не хочет, чтоб она так подумала, — он гордый, Костик! И молодец, так и надо! Но это ещё не все…Слон все же подговорил брата окошко сфотографировать, только ночью, тогда их никто не увидит. Мой дурень-брат согласился, и сегодня ночью они отправятся в этот гадский Весковский переулок, а перед этим вечером Костя фотоаппарат у папы потихонечку стащит… Да, дела! Но это бы ещё полбеды, больше всего мне не нравится, что прогнатый явно хочет нашу семью втравить в какую-то историю. И история эта, похоже, очень поганая, да! Не зря Проша сказал, что вокруг нашей семьи узел нехороший завязался… Надо бы срочно с Прошей связаться, а он вздумал сам себя наказать и в дом — ни ногой до тех пор, пока зло не исправит и порядок в своей жизни не наведет… А как он, спрашивается, его исправит? Прогнатый, похоже, совсем поехал и на уговоры всякие умные-благоразумные не поддастся, ему вожжа под хвост попала и он теперь от злости сам себе горло готов перегрызть. Эдак он теперь совсем темным сделается. Как Проша говорил: домовой — он от чертей отстал, к людям не пристал. А Тараска — прямо-таки сущий бес и все его выкрутасы — это уже не шутки, а самые настоящие злые бесовские выходки… Ох, как же этот узел распутать? Без Проши мне ни за что не справиться. Надо бы…»

Ее размышления прервал мамин испуганный возглас. Сеня выскочила в коридор… и угодила в темный вонючий ручей! Черная жидкость, в которой плавали какие-то сгустки, весело растекалась по коридору, с угрожающей скоростью завоевывая метр за метром. От ручейка исходил зловонный запах застоявшихся нечистот. Сенины тапочки разом промокли насквозь, и, вереща, она потащилась на кухню, где, похоже находился источник стихийного бедствия.

— Сеня, хватай скорее совок! — крикнула мама.

Она стояла на перевернутом тазике, как на спасительном островке, зачерпывала воду глубокой тарелкой и выливала её в другой таз, побольше, который покачивался на середине кухни, как поплавок. Из переполненной раковины через край хлестала мерзкая жижа, которую и водой-то не назовешь…

— Вычерпывай воду совком и лей её в таз, — командовала мама, — а из таза — в ванную, в ванную! Где там Костя?

— Плыву! — послышался Костин крик.

За братом в кухню проник ухмылявшийся Слон. Он вытаращил глаза и прыскал в кулак, глядя на всю эту картину. Вот гад — нашел повод повеселиться!

— Слон, ты давай, двигай, — буркнул брат. — Видишь, что у нас тут? Последний день Помпеи! Потом созвонимся.

— Не-е-е, — изрек Слон, закатывая до колен джинсы, — вы лучше дайте мне орудие производства! А насчет Помпеи ты, старик, перебрал, до Помпеи вам ещё далеко!

— Слон… ой, прости, Петя! Возьми ту тарелку, ничего другого в качестве черпака предложить не могу. Ох, только бы бабушка не пришла — она же с ума сойдет! — сетовала мама Леля.

— А где она? — спросил Костя.

— В магазин пошла. А дедушка к твоему деду, Петя, на дачу поехал. В гости. Костя, вызывай аварийку, я в диспетчерскую звонила, там никто не отвечает…

Костя вызвал аварийную бригаду, вчетвером они принялись вычерпывать воду, дело спорилось, и к прибытию слесарей потоки воды были блокированы на подступах к гостиной и к спальне родителей.

Однако, окончательная победа над разбушевавшейся стихией была достигнута только к вечеру, когда подоспевший папа со свежими силами включился в работу… Хорошо, что бабушка встретила в магазине старинную подругу и зашла к ней на чашку чая. Они проболтали весь день, так что вернулась баба Инна, когда в квартире уже не бурлили потоки, и все было более или менее прибрано… С порчей любимого ковра бабушка на удивление быстро смирилась и вообще встретила происшедшее с не свойственным ей хладнокровием.

— Главное, все живы! — изрекла она с олимпийским спокойствием и направилась на кухню печь оладушки.

Как выяснилось, причиной кошмара оказался забитый стояк, который давно следовало поменять, но у местного домового руководства все руки не доходили… Затопленные соседи с первого этажа рвали на себе волосы и требовали чудовищной компенсации, бабушкин ковер, похоже, следовало признать безнадежно погибшим — он весь размок, краски вылиняли и потекли, а кроме того, от него воняло, как от общественной уборной… Линолеум на кухне вспучился, паркет в коридоре набух и ходил ходуном под ногами, и некуда было деться от стойкого зловонного запаха, которым пропиталась вся квартира…

Поглощенные сражением со стихией, Сеня с папой толком и не поговорили, он только буркнул ей на ходу: «Порядок, Ксюха! Завтра все расскажу…» — и заперся в своей кладовке. Папа часто уединялся там, когда хотел удалиться от мира и о чем-то подумать. А может, почитать, помечтать… Папа, как и она, в душе был отшельником, с шумной и суетливой действительностью у него было мало общего.

От Проши — ни звука! Он, что, не знает, что у них в доме творится?! Что бы он там не напридумал себе про то, что в доме теперь не жилец, — это только эмоции, а суть остается сутью: он — их домовой, и точка! Никто его от этого не освобождал.

Сеня злилась, маялась, тосковала и полночи опять провела без сна. Неужели же он такой эгоист, что самокопания для него дороже семьи?! Дороже её, Сени?! Нет, она не верила, не хотела верить. Такого не может быть! Он не жухлик, Проша, — этим презрительным именем называл он всех, кто сам по себе по жизни болтается, оторванный от семьи, от людей, живущий без мыслей о том, что он делает, как живет и зачем… Нет, Проша не жухлик, он живой! У него душа чуткая. А раз так, раз он не явился на её мысленный зов, не пришел, когда в семье плохо, значит с ним что-то случилось!

Ладно, она, Сеня, сама начнет действовать! Ждать и терпеть больше нельзя ни минуты — ей казалось, что на них надвигается глухая скала, которая вот-вот столкнет в пропасть. И до края пропасти осталось совсем немного…

Глава 8

НЕОБЫЧНЫЙ СПОСОБ ЗНАКОМСТВА

На следующий день после школы, даже не забежав домой пообедать, она отправилась в Весковский переулок, углядела круглую дырку в одном из окон на четвертом этаже, довольно хмыкнула, перешла на противоположную сторону, нашла относительно спокойное место возле решетки, отделявшей палисадник громадного сталинского дома от улицы, уселась на свой разбухший от книг и тетрадок рюкзак и стала ждать.

Честно говоря, девчонка слабо себе представляла, зачем ей нужна эта встреча и о чем они с этой выскочкой Любой будут говорить… Ей было жутко обидно за брата. Сеня даже не представляла, насколько он дорог ей, как близко к сердцу она приняла его поражение на любовном фронте. Первая любовь — и надо же, какая подлюка попалась! Интересно, сколько ей лет? В любом случае, больше чем Сене… Но ничего, она этой мерзавке покажет!

Сеня сидела, поглядывала на прохожих и растравляла свою злость. Милый Костик, он ведь ночами не спит, ей слышно как он ворочается, как скрипит его старенькая кушетка… Оказывается, она немножко его ревнует, ей неприятно, что в его жизни теперь существует кто-то еще, кроме сестры… И потом, ужасно за него больно — его отвергли, да ещё не просто отвергли, а унизили, подчеркнув, какой он жалкий и бедный…

Возле подъезда дома Костиной пассии тормознула машина — новенький «Вольво». Из неё выпорхнула тоненькая девица в короткой юбочке и коротенькой кожаной куртке болотного цвета, выделанной под змеиную кожу, с пушистым меховым воротником. Ее высокие каблучки застучали по мостовой — до подъезда её отделяло расстояние не больше пяти-шести метров.

Сеня пантерой прыгнула на мостовую, бросив свой рюкзачок. В миг она была возле девицы — встала перед ней, как вкопанная, преградив путь к подъезду. Охранник лениво повернул голову, окинул обеих взглядом и снова впал в спячку: напрягаться не стоило — девчонка подружку встретила, дело обычное… Но если Люба сейчас поднимет шум и начнет орать, этот охранник выйдет из спячки!

— Эй, ты чего? — Любины глаза округлились от изумления.

Конечно, это была она! Хоть Сеня не знала как выглядит предмет Костиных мук, ошибиться было невозможно — от такой и вправду можно с ума сойти!

Прямая, стройная, самоуверенная, густые темные волосы блестят, как на рекламе шампуня «Сансилк», на длинной изящной шее — платочек колышется, ароматом тончайшим веет, и так он завязан, что у Сени от зависти покраснели уши — ей никак не удавалось освоить эту женскую хитрость — научиться красиво завязывать шейный платок… Ноги — как у Джулии Робертс, колготки обалдеть, и рисунок на них такой, какого Сеня нигде не видела, да ещё цвет с переливом! На тонких длинных пальчиках — маникюр, в ушах какие-то искристые раковины, а в центре — жемчужинки… Но это бы ещё ничего, глазищи у неё огромные — обалдеть! — да ещё фиолетовые какие-то, Сеня таких в жизни не видела, только в журналах… Правда, говорят, в журналах глаза у актрис и моделей фотографы делают прямо-таки неземными и фантастическими при помощи специальных светофильтров и всяких других ухищрений, и ещё актрисы линзы вставляют супердорогие, ну и плевать, как это достигается, зато от них глаз не оторвать!

А эта Люба — она тут, не в журнале, а на московском раздолбанном тротуаре стоит, тонким каблучком черного замшевого сапожка его попирает…

И Люба эта живая, и такая, ну такая красивая!!!

Стоит, ноздри узкие раздувает, глазами зыркает, ножкой притоптывает, нетерпеливая, нравная, избалованная… но хороша — сил нет!

Сене стало не по себе, она почувствовала себя маленькой и жалкой в своей потертой старенькой курточке, в стоптанных туфлях, в зашитых на лодыжке колготках, с растрепанными, как всегда, волосами и прыщиками на лбу…

— Давай отойдем на минутку, — решительно выпалила она, — дело есть!

Люба губки надула, пожала плечиками, но возражать не стала и послушно пошла вслед за незнакомой девчонкой в сторону Миусского парка.

Сеня шла быстро, высоко задрав подбородок — это придавало ей уверенности в себе, хотя, честно сказать, этой самой уверенности у неё сейчас не было ни на грош.

«Что ж, если нет, значит сделаем вид, что есть!» — приняла она мудрое решение и продолжала выступать в роли Сусанина, с ужасом ощущая, как ноги слабеют и начинают дрожать колени… Любе было не меньше пятнадцати, и даже смешно подумать, что она станет слушать её, тринадцатилетнюю пигалицу!

«Погоди, что ты собираешься делать! — прервала она шалый поток своих мыслей. — О чем говорить? Она же пошлет меня через минуту… Не драться же с ней… А больше ничего и не остается! — тут же подсказала вторая её половинка — внутренний голос, который всегда приходил на помощь в трудную минуту. — Ладно, поживем — увидим…»

— Эй, куда ты меня тащишь? — вспыхнула Люба, дернув незнакомку за руку. — И что это все вообще значит?

— Погоди, мы уже пришли, — стараясь выглядеть как можно спокойней, ответила Сеня. — Вот тут тихо, никто нас не заметит.

Они остановились возле густых высоких кустов неподалеку от детской площадки. На площадке всегда возились малыши под присмотром зорких мамаш, но сегодня здесь было пусто — Сене, кажется, повезло. Она потянула Любу в кусты за собой, и обе укрылись под сенью ещё густой желтевшей листвы.

— Ну? — нетерпеливо и раздраженно воскликнула Люба. — Ты вообще кто такая?

— Я Ксения. Живу неподалеку отсюда. Можно сказать, мы с тобой соседи…

— Ну и что? — вскинула бровки Люба. — Что-то я тебя раньше не видела!

— А ты вообще кого-то вокруг замечаешь? — отпарировала Сеня и ещё выше вздернула подбородок. — Ладно, проехали. Дело в том, что… у меня есть брат.

— О, какая новость? И что? Он президент республики Буркина Фасо?

— Понятно, что кроме президентов и королей тебе остальные по фигу, но мой брат из всех исключение.

— Это почему?

— Потому что… он влюбился в тебя.

— Ого! — развеселилась Люба. — Класс! В первый раз слышу, чтоб в любви за брата объяснялась сестра… да еще, как я понимаю, младшая…

— Ты погоди, послушай! — занервничала Сеня, понимая, что и в самом деле несет жуткую чушь и, кажется, только окончательно портит дело. Понимаешь, Костя — он настоящий! У него — душа… а где ты сейчас увидишь парня с душой?! Они же все жухлики! Я, например, ещё ни одного не встречала…

— Это потому что ты ещё сопля зеленая! — презрительно улыбнувшись, заявила Люба. — Подрастешь немножко и встретишь. И скажу тебе по секрету… — она доверительно понизила голос, — что в мужчине душа — совсем не самое главное! А знаешь, что главное?

— Как ты сказала? — Сеня вся покрылась краской, её напряжение становилось взрывоопасным. — Как ты меня назвала?

— Сопля зеленая! — с готовностью повторила Люба. — А что, думаешь, ты уже что-то смыслишь? Во-первых, ты по-моему дура, а во-вторых, уродина самая настоящая. Нормальная девчонка постыдилась бы такое надеть. Чучело гороховое! Ты на себя посмотри, а потом лезь к таким, как я. А братика своего…

Но она не договорила — разъяренная Сеня изо всех сил влепила ей растопыренной ладонью по физиономии, — Люба даже увернуться не успела. Послышался громкий шлепок, Люба вскрикнула и схватилась за щеку… Но её замешательство длилось секунду, не больше… Мгновенно придя в себя, она размахнулась и изо всех сил въехала Сене кулаком по уху. Собственно, её удар не был нацеленным — била, куда придется… Сеня качнулась, охнула, на глазах выступили слезы… но она сдержалась, не заплакала и, в одну секунду собравшись с силами, обрушила на врагиню град беспорядочных, молниеносных ударов. Та ответила тем же…

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы прогуливающийся поблизости пожилой мужчина не окликнул их и не кинулся разнимать.

— А ну, прекратите! — он подскочил, схватил за шкирку обеих и резко встряхнул. — Какой стыд, вы же девочки! Позор какой!

От рывка воротник Любиной куртки треснул и оборвался. Она вырвалась и пнула миротворца ногой по коленке. Тот взвыл, ожесточился, оскалился и, ухватив девицу за плечи, размахнулся и, уже не шутя, ударил кулаком в челюсть. Люба полетела на землю и, падая, сильно ударилась затылком о ствол дерева.

Сеню все это доконало: она никогда не видела, чтоб взрослый мужчина нападал на девчонку… Тоненько взвизгнув, она ринулась к мужику и впилась зубами ему в запястье. Тот заорал и рубанул её ребром ладони по шее. Сеня отскочила, но мужик, сопя, пошел на нее, сжав кулаки… Похоже, от злости он уже ничего не соображал.

Вдруг Сеню кто-то резко дернул за руку и потянул за собой. Люба!

— Бежим! — крикнула она и помчалась сквозь кусты, не разбирая дороги.

Сеня кинулась за ней. Мужик топотал следом, вопя: «Милиция! Милиция!» Наконец, он отстал, а девчонки, пробежав ещё пару проходных дворов, бросились на скамейку, задыхаясь и затравленно оглядываясь назад.

— Ох, отстал, кажется! — шумно выдохнула Люба. — Здорово ты его — цап за руку… молодец!

— Это ты молодец! — Сеня все никак не могла отдышаться. — Вовремя сообразила, что пора сматываться. Мужик-то совсем бешеный. Какой стыд, какой стыд! — передразнила она мужика. — А сам? Ф-фу, ну и хороши мы! Ужас какой! Слушай, у меня шея совсем не ворочается. И ухо немеет.

— А у меня наверно на подбородке будет здоровенный фингал! — Люба осторожно коснулась кожи на скуле. — И здесь тоже…

— Покажи-ка! — Сеня придвинулась к ней поближе. — Да, все красное и распухло. Потом посинеет, наверное… Здорово он тебя!

— Ох, как дома-то показаться в таком виде? — Люба достала из сумки пудреницу и принялась разглядывать понесенный урон.

— Люб, ты меня извини… это я виновата! — тихо сказала Сеня, не глядя на нее. — Не знаю, с чего я так озверела — я никогда на людей не кидалась. Прости…

— Ничего страшного, это моя вина. Любая бы озверела, если её уродиной обозвать! И ещё соплей зеленой, и чучелом… Так что я тоже хороша! Ты тоже меня прости.

— Мир? — Сеня с надеждой взглянула Любе в глаза. Та начинала ей здорово нравиться.

— Мир! — Люба быстро нагнулась и чмокнула Сеню в щеку.

— Здорово! Понимаешь я просто… Ладно, давай сейчас немножко в себя придем, а потом я все тебе спокойненько расскажу.

— Давай лучше завтра встретимся. А то меня мама дома к обеду ждет. Ей ещё предстоит как-то пережить мои синяки! Не знаю, что и сказать — она жутко расстроится.

— Понятное дело, а кто б не расстроился? А ты скажи, что парень во дворе приставал, ты ему по морде съездила, он — тебе и все такое…

— Да ты что, пока я родичам этого парня не предъявлю, они не отстанут. Во дворе! Да, у нас во дворе все знакомые и таких, которые бы по морде, там нет. У нас двор знаешь какой, все из себя таких важных строят… жутко крутые! А парня где я возьму? Они ж его заживо съедят, из Москвы вышибут… не знаю, что…

— Слушай, я знаю! А Костик на что? Он это возьмет на себя!

— Костик? Это который…

— Ну да, который в тебя влюбился! Пускай на деле докажет, как много ты для него значишь. Ой, знаешь, Люб, он правда влюблен в тебя по уши. Я знаю, нехорошо за брата решать, но я решила про все тебе рассказать, потому что парень совсем пропадает. Он тебе букет осенних листьев подарил, а ты его высмеяла, мол, у вас с мамой в доме одни розы и орхидеи, а других цветов вы и не признаете… Тоже хороша, зачем мужика унижать?! Ты что, первый день живешь, не понимаешь, что в стране делается? Что не все дураки, у кого денег нет, просто время такое, его пережить надо. Не всем же воровать или сваливать за границу…

— Ксенчик, не напрягайся, ты, конечно, права! Зря я тогда… с этим букетом. А эти листья мне ужасно понравились, я потом дома даже заплакала так мне их было жалко! И их и парня этого — Костю. Он мне понравился, правда.

— А чего ж ты тогда невесть что вытворяла?

— Сама не знаю… Что-то в последнее время странное со мной творится, кажется, весь мир против меня.

Люба закрыла лицо руками и жалобно всхлипнула. Сеня обняла её, прижалась щекой к теплым душистым волосам и тоже шмыгнула носом. Еще и еще… Так и сидели они в чужом дворе и плакали — эти две ещё полчаса назад совершенно незнакомые девочки, выбравшие столь необычный способ для знакомства…

— Ну что, пошли, я тебя провожу, — первой поднялась Сеня, когда они выплакались всласть и чуть-чуть успокоились.

— Ужас, как я в школе теперь покажусь? — Люба в отчаянии закусила губу, в глазах застыла растерянность.

— А ты вызови врача, скажи, что тебя толкнули на улице, у тебя жутко болит голова и подташнивает, — затараторила Сеня. — Они сразу поставят диагноз: сотрясение мозга и от школы освободят недели на две, — я знаю, у меня было такое…

— Ох, не знаю, — вздохнула Люба. — Может быть… Главное — как успокоить родителей. Слушай… — она на секунду задумалась, потом решительно тряхнула головой, — ты думаешь, Костя меня прикроет?

— Уверена! — Сеня для пущей убедительности даже с лавки вскочила. — Он от счастья с ума сойдет!

— Ну, не слишком большое счастье попасться в лапки моей милой мамочки! — невесело усмехнулась Люба. — У нас дома теперь черт-те чего делается.

— Я знаю… — так же невесело кивнула Сеня.

— Откуда? — Люба быстро вскинула заплаканные глаза.

Сеня чуть было не ответила: «От домового!», но вовремя прикусила язык.

— А, тебе, наверно, Костя сказал, — догадалась Люба. — Я ему немножко про все рассказала: и что вещи у нас пропадают, и что родители цапаются, и вообще в доме все вверх дном…

— Нет, он ничего мне про тебя не рассказывал! — твердо сказала Сеня. Он не такой. Если ты что-то доверила ему по секрету, он никому… и вообще, разве он может тебя предать?!

— Ну вообще-то это ещё не предательство, — возразила Люба, но Сеня заметила, что она страшно обрадовалась при этих её словах. — Но раз твой брат не трепло, это только к лучшему, значит, ему можно довериться. Ладно, мне правда пора. Не провожай меня, раз уж мы эту байку придумали, я лучше пойду одна. А то ещё кто-нибудь из соседей маме про нас доложит.

— У вас, что, в доме одни доносчики?

— Мужчины с утра до ночи на работе, а бабы со скуки маются. И, конечно, как старухи, на лавке подглядывают: кто, с кем и куда… Жуть! Да, запиши мой телефон и брату его передай. Пускай позвонит, я… буду рада. И потом, нам надо все подробности согласовать.

Она вырвала из тетрадки листок бумаги, написала свой телефон и протянула Сене. А та в её тетрадке записала свой.

— Ну что, завтра встретимся? — с надеждой спросила Сеня.

— Давай. И будем действовать по обстоятельствам. Может, я попрошу Костю зайти к нам… ну, чтоб у моих попросить извинения: мол, так и так, я не хотел её бить, просто был не в себе и все такое… если они уж очень на него бочку покатят. А нет — и не надо. Я наверное в самом деле недельку дома пересижу, пока синяки не сойдут.

— Э, неделькой не обойдешься, две — не меньше! У нас как-то Костик пришел такой изукрашенный — так он знаешь как долго фонарями своими светил?! Ох, слушай, как мы с тобой друг на друга накинулись… Как с цепи сорвались! Даже странно, что это на нас нашло? А знаешь, какое у тебя было лицо?

— Какое?

— Крысиное! У тебя зубы, как у вампира, вперед торчали!

— А у тебя, думаешь, лучше? Знаешь, какая морда была перекошенная?

И они, обнявшись и заливаясь смехом, двинулись к выходу из двора.

Глава 9

СЕНСАЦИЯ

Вернувшись домой, Сеня обнаружила самый настоящий переполох. Папа шагал по комнате из угла в угол, а вся семья молча наблюдала за этими его передвижениями с самым мрачным видом.

— Привет, я… ой, а что случилось? — Сеня брякнула на пол свой рюкзачок и насторожилась — что-то у всех лица какие-то вытянутые…

— Наш папа попал в десятку! — развела мама руками. — Откопал, понимаешь, сенсацию! Не было печали — черти накачали!

— Ладно, не пугайте ребенка, — резко обернулся отец. — У вас у всех вид, точно в городе — военное положение. Ничего страшного не произошло…

— Ладно, Коля! — вступила бабушка. — У тебя все не страшно. Один раз нарвался уже…

— Иннуся, не стоит об этом, — дедушка прикрыл бабушкину ладонь своею. — У нас…

— А ты мне рот-то не затыкай! — возмутилась бабушка и стряхнула дедову руку. — А детей в это посвящать вовсе не стоит. Как так можно…

— Мама, не расходись! — умоляющим тоном воскликнула мама Беля. — А дети должны знать обо всем, что происходит в семье. Целая история с папиным фото…

И мама рассказала о том, что произошло. Утром позвонили из редакции звонил худред, художественный редактор, который отвечал за оформление номера, и вся съемка проходила через него. Когда один из кадров папиной пленки, принесенной вчера, увеличили, чтобы дать на разворот, один из редакторов, восхищаясь закатом на Патриарших, стал внимательно разглядывать снимок и узнал двоих мужчин, сидевших на скамейке на заднем плане.

Тихий вечер, закат, Патриарший, шелест пожелтевшей листвы, тишина, легкий ветер — все это ожило на фотографии. И в тишине беседа двоих казалась такой мирной, такой безмятежной… Только эти двое, снятые вместе, на одном кадре, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Один из них был депутатом государственной Думы, председателем комиссии по расследованию деятельности ряда коммерческих банков, в которых по подозрению отмывались деньги наркомафии, а другой… главой одного из банков, тем самым, который и стоял во главе всего дела.

Их встреча могла свидетельствовать об одном — о сговоре с получением взятки! Банкир подкупал депутата, и комиссия, которую тот возглавлял, сделает соответствующий вывод… Нужный вывод!

Оба сидели в отдаленном уголке пустынной аллеи, возле каждого — по дипломату. Еще бы, деловые ребята! На одном из снимков, который не пошел на разворот, но был вполне четким, заметно, что банкир вынимает из дипломата небольшой сверток. Вполне возможно, на снимке запечатлен сам факт получения взятки, а это скандал! И не простой, а государственного масштаба.

— А если все подтвердится, то что будет этому… ну, который комиссию возглавляет? — поинтересовалась Сеня.

— Депутату? Позор и отставка. Лишение депутатской неприкосновенности, суд… я не знаю, вся жизнь под откос! — задумчиво проронил папа.

— А из-за чего вы все так трясетесь-то не пойму?! — удивилась Сеня.

— Ну ты ваще, Сеновал, с луны, что ли, свалилась? — подскочил Костик и вслед за папой заметался по комнате. — Папа невольно оказался в центре жуткого политического скандала, а в этом деле такие люди и такие деньги замешаны, что… — он закатил глаза и рухнул на диван, взбрыкнув ногами.

— Что колеса этой машины могут стереть отца в порошок, — спокойно закончила мама. — А ты, Кот, не паясничай.

— И что ж теперь будет? — посерьезнев, спросила Сеня.

— Что будет, то будет! — закончила мама, вставая. — Пойдемте обедать, разговорами сыт не будешь. Все равно сколько не мели языком, ничего не изменится: пленка в редакции, слух пошел, об этом теперь небось вся Москва знает… н-да, только этого нам не хватало — встрять на пути у мафии!

Все сели за стол с вытянутыми лицами и ели молча, даже бабушка не выступала, только слышалось звяканье ложек и вилок. В этой гнетущей тишине вдруг раздался резкий телефонный звонок.

«Бандиты!» — подумала Сеня и чуть не подавилась рыбьей косточкой.

— Коля, сиди! — остановила мама отца. — Я подойду.

— Алло! — за столом все затаили дыхание. — А его нет. Что передать? Хорошо, я передам.

Мать положила трубку, но рука дрогнула и трубка, соскользнув с рычагов, упала на пол. В ней послышались частые нудные гудки.

Началось!

— Леля, кто это? — бабушка даже привстала со стула.

— Не пойму… — мама подняла с пола трубку и положила на место. Тебя, Коля, спрашивали. Сказали, с работы. Перезвонят через час. Но мне кажется, это не из института. И не из редакции…

Мама села за стол и задумалась, подперев щеку ладошкой.

— Послушайте, перестаньте паниковать! — взорвался папа и вскочил, смахнув со стола свою вилку. — О, черт! Что вы все, как полоумные, ничего ведь не происходит! Ну да, вот уж сошлось так сошлось, мирное фото оказалось бесценным свидетельством, такое даже в детективе не придумаешь… Только какое это к нам имеет касательство? Почему это должно как-то нас задеть?

— Господи, неужели ты не понимаешь? — с тоской взглянула на него мама. — Потому что это фото ТВОЕ! Ты оказался невольным виновником всей этой заварушки. И я уверена, кое-кто очень хотел бы, чтобы некий Николай Мельников, никогда не существовал на свете! И этот звонок… я уверена, они потребуют забрать из редакции пленку, замять скандал… я не знаю, что! Вот увидишь. Ох, мало нам горя без этих депутатов… — она быстро поднялась из-за стола и ушла к себе в комнату.

— Дети, это взрослый разговор, ваше дело кушать и никого не слушать! подвела черту бабушка.

— Ба, какие мы дети! — усмехнулся Костик. — Пап, а может, и в самом деле…

— Что?

— Ну, забрать эту пленку… Сказать, никакой пленки не было. Это ж правда бомба!

— Ты всю жизнь предполагаешь отсидеться в кустах? — жестко спросил отец. — С меня, например, довольно, всю жизнь сидел — не высовывался.

— Ага, а теперь высунулся, да? — не унимался Костя. — Это ж случайность, ты же не хотел разоблачать этого депутата продажного, ты же у нас вообще вне политики…

— Костя, не лезь в дела взрослых! — перебила брата бабушка.

— Ба, что ты меня затыкаешь?! — взорвался Костик. — Сколько можно?! А, надоели вы все!

Он отшвырнул тарелку, выскочил из-за стола…

— Костя, вернись! — крикнула бабушка.

Но он не слушал, быстро натянул куртку, кроссовки и ушел, хлопнув дверью.

Бабушка схватилась за сердце, дед обнял её и увел в комнату, отец молча стоял у окна, глядя во двор.

— Убери со стола! — бросил он Сене и, торопливо одевшись, сорвался из дома.

Сеня послушно собрала со стола грязную посуду, перемыла, сложила в сушку и поплелась к себе в комнату.

Это не жизнь — это бред какой-то!

«Проша, зачем ты меня обманул?! — она забилась под плед, насупилась и впала в уныние, перебирая в уме отлетевшие летние дни, мечтанья, надежды… — Жизнь противная. Я не хочу такую! Я думала, что с тобой жизнь переменится, ты обещал чудеса, приключения, мы мечтали о кладе… А что получается? Бабушка умерла, в доме потоп, невесть что творится, а теперь ещё история с этим взрывоопасным фото… И ни чудес, ни приключений — ни капельки радости, а ведь я так ждала, так надеялась! Проша ведь говорил, что мысль воплощается, о чем думаешь, то и происходит с тобой, так почему ж происходит одно плохое, ведь я об этом не думаю!»

«А о чем же ты сейчас думаешь, если не о плохом?! — прорезался ехидный внутренний голос. — Чуть что — и целый мир у тебя в черном цвете, куксишься, ноешь, скулишь… Никакой Проша такой зануде ни в жизнь не поможет, от такой все хорошее разбегается и прячется, как от чумы!»

— Ну и ладно! — решила Сеня, совсем раскиснув. — Ну и пусть. Вот умру — тогда они все узнают!

Кто конкретно и о чем узнает, если она умрет, Ксения не слишком хорошо представляла, но перспектива грядущего переполоха в рядах её близких, горя, слез и тоски, несколько её успокоила и, погоревав ещё немного, она задремала, провалившись в дрему внезапно и глубоко, как в яму с мутной водой…

Когда она уже засыпала, ей почудился Прошин голос.

«Худо мне, Колечка! Я запутался. Тошно — сил нет! Слово сказано — не поймаешь, — а сказал я, что не вернусь пока зло не исправлю. А как исправишь его? С тех пор, как меня из чистых разжаловали, все мысли — из головы вон! Пустая моя головушка, вот ведь как… Ой, не знаю теперь, что и делать. Прости меня, Сенюшка, совсем я плохой! Прощай…»

Она было попыталась очнуться, вырваться из вязкой паутины сна, но та одолела, прилипла, потянула в темный глухой провал… Сеня спала.

Встала поздно, совершенно разбитая, в комнате душно, темно…

— Батюшки, семь часов!

Выскочила, умылась… Есть ли новости, звонил ли кто папе и что вообще происходит?

Выяснилось, звонили несколько раз, брала трубку мама, голос звонившего один и тот же — уверенный, резковатый, густой… Папа появился недавно все бродил по городу, думал… Костика ещё нет, бабушка с дедом у себя телевизор смотрят.

Вроде бы, ничего особенного не произошло, но Сеня нутром почувствовала, как в воздухе сгущается напряжение, как вибрируют неслышные но явственные сигналы тревоги: «Жди беды, жди беды!»

И она стала ждать, хорошо понимая: все самое худшее впереди, это только начало!

Вся семья словно укуталась в саван беды и застыла в немом ожидании худшего, оцепенела, обмерла, затаила дыхание… и сдалась прежде срока, зная — поражение неизбежно. Только папа ещё сохранял в себе тягу к борьбе, улавливал и взращивал разрозненные импульсы гнева, чтобы сконцентрировать в нужный момент и направить в нужное русло…

С кем бороться, против кого — неясно… Кто их враг?

Звонок. Папа у телефона.

— Слушаю…

Они!

Глава 10

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Папино лицо потемнело, резче обозначились складки, морщины на лбу, как же он постарел в эти последние дни!

Слушает. Провод терзает. Молчит.

Судя по напряженному лицу, по стиснутым пальцам, говорят о чем-то весьма неприятном.

— Да, я понял! — папа тяжело дышит, но сдерживает дыхание, чтобы на том конце провода не поняли, как он взволнован… и испуган, да!

Испуг ясно читается на лице. Испуг и гнев. Он взбешен! И гнев прорвался наружу.

— Послушайте, бросьте вы это! В самом деле, снимок получился случайно, я никакой подобной акции не хотел, но и играть с вами в эти игры мне вовсе не хочется. Противно, можете вы это понять?! Оставьте меня в покое, никаких ваших денег мне не нужно: жил без них и теперь проживу! Все, хватит, по всем вопросам обращайтесь в редакцию… и забудьте мой номер телефона!

Он швырнул трубку. Чертыхнулся. Взъерошил волосы. В комнате бабушки с дедушкой тихонечко приоткрылась дверь, мама застыла в дверях на кухню…

— Лелька, выпью я водки!

— Коль, что? Чего они хотят? И кто они?

Папа — рывком на кухню. Мама — за ним. Сеня — под дверь, подслушивать…

— Это люди банкира, который депутату взятку совал. Предлагают деньги за негативы. Много…

— Сколько? — помертвевшим голосом прошелестела мама.

— Пять тысяч долларов! Столько, Лель, моя совесть стоит.

— Коль, но ведь ты и правда всего этого не хотел — это случайность. При чем тут совесть, ты же…

— Не смейте меня уговаривать! — заорал вдруг отец страшным голосом. Политика, деньги, власть… тошнит от этого! Я всю жизнь ненавидел всю эту мразь! Всех этих продажных тварей, у которых за душой ничего святого… Триста миллионов рублей только что выделено из бюджета на содержание городской Думы. Из них семьдесят с лишком — на оплату одного только транспорта. Семьдесят миллионов рублей! — папа потряс кулаком. — А вы знаете, как живет наша провинция? Что с людьми делается? Страна нищая… а! — от махнул рукой, налил себе водки и выпил. — Леля, это не моя территория, я сознательно держусь от неё подальше, не хочу быть причастным никоим образом… Ни с какого боку, понятно?! Противно мне, понимаешь? Рвотно! Вся эта сволочная свора чинуш и бандитов, в которой ничего человеческого… Мы с тобой с самого начала решили: пускай будет трудно, но мы не будем возиться в дерьме за лишнюю сотню долларов…

— Коля, как ты не понимаешь, — закипела мама, — что ты УЖЕ причастен к этому, УЖЕ! И как ты ни поступишь, возьмешь или не возьмешь деньги, поздно — ты вляпался в самый эпицентр дерьмотрясения, мой дорогой! В самый! И будешь причастен к этому, ко всем этим разборкам и в том и в другом случае. Только…

— Что только? Скажешь, детям надеть нечего? Устала от нищеты? Надоело копейки считать?! Значит, все, во что веришь, все, чем живешь — это только вопрос выносливости, насколько терпения хватит? Потерпели немного — и в кусты. «Ах, наши бедные дети, ах, наши лучшие годы!» Тошно было толкаться в корыте со свиньями, мы с тобой плевали на это корыто и говорили о стойкости о достоинстве… а теперь выходит, чуть подул ветерок, сменим курс? Пошлость какая!

— Коля, не говори так! — мамины глаза потемнели от волнения. — Ты можешь сколько угодно произносить громкие фразы и щеголять своей обособленностью от мира, но не забудь об одном: мир мстит за это! У тебя дети, что будет с ними, если ты им не отдашь негативы? Этот тип сказал тебе, Коля, сказал? Он угрожал? Скажи мне?

— Сказал, — папа рухнул на стул и опрокинул ещё рюмку водки. В глазах его заметалась тоска. — Они… в общем, он сказал: нам будет плохо.

— Немедленно отнеси негативы! — мама вскочила, казалось, она выросла на глазах. — Немедленно, слышишь? Да как ты смеешь тут в благородство играть, когда твоя семья в опасности? И он ещё думает, он ещё хорохорится, интеллигента из себя строит! Интеллигенция давно вымерла, мой дорогой, её истребили как класс! Никто сегодня права не имеет называться русским интеллигентом, и не тебе соваться со свиным рылом, да в калашный ряд! Где эти негативы?

— М-м-м…

— Где, я спрашиваю?!

— У Сени, кажется…

— Ксения! — загремела мама, отворяя дверь с кухни.

Сеня вовремя отскочила, а то дверь долбанула бы её по носу.

Резкий продолжительный звонок в дверь поверг маму в шок. Она застыла, побелев как полотно, потом заметалась по коридору… потом, плотно прикрыв дверь на кухню и затолкав туда высунувшегося было отца, пошла открывать.

— Из РЭУ комиссия, — возвестил толстоватый чернявый мужик с хитрым взглядом, проталкиваясь в коридор.

За ним за порог шагнула усталая тетка с бессильно повисшими вдоль лица прядями обесцвеченных хилых волос и другой мужик — маленький, верткий, у которого в руках был вспухший журнал для записей и папочка с документами.

— А вы, стало быть, хозяйка квартиры, Мельникова Ольга Александровна?

— Ну да! — подтвердила мама.

— Жалобы на вас, затопили соседей снизу! — обрадовал довольный толстяк. — Позвольте осмотреть помещение, мы должны акт составить.

— Пожалуйста, составляйте, — отступив с порога, мама пропустила комиссию. — Только мы тут при чем, я уже второй год вам названиваю с просьбой стояк поменять. У нас ведь потоп-то уже не первый! Вы проверьте по журналу диспетчера, там ведь все зафиксировано, а стояк старый как стоял, так и стоит. Так что мы пострадавшие, а не виновники, и никаких ремонтов мы с мужем оплачивать не будем — сами оплачивайте!

Сообщив все это невозмутимой комиссии, мама встала, скрестив руки на груди, как боевой генерал, и гордо вскинув голову. Из кухни выглянул папа и, не уловив с её стороны никаких протестующих жестов, присоединился к ней. Сеня ретировалась к себе. Комиссия двинулась исследовать размеры ущерба, до Сени доносились отдельные приглушенные реплики: кажется, все относительно тихо, драки не намечалось.

Звонок в дверь. Соседи! Растревоженная Мила Ивановна, любительница антиквариата, сиамских кошек и азербайджанского мужа, поджала клубничные губки, готовясь к бою. Ее встретил папа и мирно, без боя повел в гостиную, где совещались с мамой члены комиссии. Бабушка с дедом укрылись у себя и держали оборону. Милу Ивановну бабушка на дух не переносила, визит соседки стал последней каплей, переполнившей чашу её терпения — бабушка слегла!

Дверь снова хлопнула — Костик! Да не один, со Слоном… Вот жалость-то, а Сеня думала обрадовать брата, вручив ему некий нежданный номерок телефона, который, по её подозрениям, разом излечит его от хандры… А при Слоне она этого делать не станет — все-таки дело интимное!

Парни — в каморку, Сеня — ухом к стене.

— Слышь, старик, — бубнил Слон, — мы ведь с тобой дело одно не сделали… Думали окошко с дыркой сфотографировать, а тут твоя бабушка… похороны, то се… Ну и я, конечно, с этим к тебе не лез, а теперь время прошло, я думаю можно. Ты как?

— Я-то… не знаю, — Костик пребывал в расслабленном состоянии и явно не был готов к совершению каких-либо резких действий.

— Слышь, давай: хватай папанин «Никон» и рванем в Весковский, я жутко на это запал, все парюсь на тему: чего там на фотке получится, а вдруг морда страшная — у-у-у!

Сеня тихонько прыснула в кулачок, представив рожу, состроенную Слоном. Нет, в этом парне что-то есть, по крайней мере, веселый, а не зануда по жизни, каких в её классе и вообще кругом пруд пруди, от таких скулы сводит, тоска…

— Старик, меня что-то сегодня ломает, — продолжал нудеть Костя. Может, завтра?

— Не, завтра напряг — родичи приезжают. Давай сегодня, а то упустим, факт! Или стекло поменяют или ещё что, а такого случая больше не подвернется — это я точно тебе говорю.

— Ладно, попробуем. Только у нас сегодня черт-те что творится, сам видишь: и комиссии с соседями шастают, и уроды всякие отцу названивают и вообще… мои предки просто офонарели, могут просечь, что я на ночь глядя из дома сваливаю…

— А мы осторожно. Сеструха твоя побудет на стреме, она ж вроде девчонка нормальная, не откажется ведь, как думаешь?

— Да нет, не откажется. Сейчас я её позову.

Сеня отскочила от стены, как ошпаренная, схватила книжку и уселась в кресло с таким умным видом, будто весь вечер сидит тут — читает…

— Ксюха, зайди на минутку, — просунулся Костик в дверь.

— Иду, — она вспорхнула и мигом перелетела в его комнатушку. — Привет, Слон!

Ребята посвятили её в свой план, и Сеня с радостью согласилась помочь: посторожить, пока Костик проникнет в проявочную и заберет фотоаппарат, и отвлечет родителей, когда Костик со Слоном по-тихому просочатся из дома…

Но план не удался.

— Эй, бездельники, все на кухню помогать маме готовить ужин, — повелел папа, возникший на пороге каморки Костика. — У неё был сегодня трудный день, так что не рассыплетесь, если немного поможете. Петр, если ты не торопишься, поужинай с нами, посиди пока здесь — почитай, пока эти двое совершают трудовые подвиги…

— Не, я тоже пойду помогать.

— Ну, как знаешь…

Сене мама поручила чистить картошку, Костику — провернуть мясо через мясорубку, Слону натереть морковку. Они принялись за дело, стараясь все сделать как можно быстрей, чтоб поскорей отмучиться и исполнить задуманное.

В самый разгар работы на кухне появилась бабушка.

— Ксения, ну кто же так чистит картошку! — бабушка весь вечер сдерживала раздражение, только и ждала, к чему бы придраться, и теперь, выбрав жертву, ринулась на нее, как коршун на полевую мышь. — Ты погляди, сколько ты срезаешь, у тебя в отходы полкартофелины уходит, разве так можно?! Ни одна уважающая себя хозяйка этого не позволит, это расточительство, нужно быть экономнее… Вот, гляди как надо: чтобы шкурка была потоньше…

— Хорошо, я постараюсь…

— Мам, нас тут очень много на кухне, ты пока передохни, когда все будет готово, мы тебя позовем… — просительным тоном сказала мама Леля.

— Ах, вас много! — бабушка уперла руки в боки, распаляя свой боевой пыл. — А я, значит, лишняя! Мне и слова сказать нельзя!

— Мама…

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не телефонный звонок. Все сразу насторожились, притихли, папа подошел к аппарату и снял трубку.

— Слушаю…

В трубке что-то сказали резко и коротко, и папа медленно опустил трубку на рычаг.

— Коля, они? Что? — мама стиснула руки.

— Последний срок — завтра в десять утра. Я должен быть на той же скамейке на Патриаршем, на которой эти двое сидели… принести негативы.

— Господи, что же делать, надо идти!

— Я никуда не пойду! — загремел папа. — Я не позволю каким-то… мерзавцам диктовать мне условия! Я живу своей жизнью и не позволю в неё вмешиваться…

— Коля, пойдем-ка! — мама решительно ухватила отца за руку и повлекла за собой. — Дети, вы тут сами хозяйничайте. Картошку — отварить, из фарша слепить котлеты и пожарить, морковку заправить майонезом и все это слопать! Справитесь?

— Конечно! — в один голос бухнули все трое, глядя, как мама тащит в комнату брыкающегося отца.

— Чего у вас тут творится? — выпучил глаза Слон.

Глава 11

МАМИН ВЫБОР

Все-таки эти двое сорванцов смылись из дому, прихватив с собой папин фотоаппарат — приспичило им, понимаете ли, добыть фото «Призрачного стекольщика», а на остальное плевать. Вот гады!

Мама с папой страшно поцапались, мама даже тарелку разбила и потом горевала ужасно: под руку ей попалась не простая тарелка, а знаменитый Кузнецовский фарфор с нежными голубыми цветочками… Папа лег спать на диване в гостиной, мама заперлась в ванной и долго там плакала — Сеня слышала, и ей было ужасно жаль маму. И папу тоже — он был весь такой белый, жалкий, худой, у него даже руки тряслись — Сеня видела… Его, как говорится, заклинило — ни в какую не хотел уступать, хотя, наверно, мама права: разве стоят какие-то там фотографии покоя семьи? Ведь эти уроды всей семье угрожали! Правда, папа считал, что не в фотографиях дело, а в принципе… Сеня решила, что в своей семье ни за что не пойдет на принцип всем от этого плохо, и папе — первому…

Перед сном мама заглянула к дочери.

— Не спишь?

— Читаю… — Сеня отложила книжку и села в кровати. — Мам, ну как ты?

— Да, так себе… Похоже, нам отсюда придется переезжать: эти из комиссии сказали, что дом аварийный, в фундаменте трещина и перекрытия кое-где проседают… Так что наша история со стояком — это ещё цветочки, они говорят, всех заливает! Весело, да? Оказывается, наш дом уже года два, как выселять хотели, все руки до нас не доходили, а сейчас вроде что-то в высших инстанциях стронулось, вот они и ходят по квартирам, жалобы собирают, чтобы дело ускорить.

— И что будет?

— Дом поставят на капитальный ремонт, а мы переедем.

— Куда? — насторожилась Сеня.

— В этом все дело. По закону, если квартира приватизирована, то не могут выселить в другой район и должны предоставить равноценную площадь в своем районе. Но у нас закон — это ж фикция, плюнуть и растереть, поди доказывай свое право…

— И что, нас могут выселить куда-нибудь к черту на куличики?

— Будем биться! Наше право, не захотим ехать в Тьмутаракань, будем тут сидеть до победного… Правда хорошего мало: ведь в таких случаях и воду отключают, и электричество, так что это уж будет война самая настоящая… Долго такой жизни не выдержишь!

— Мам, а может нам с тетей Маргошей объединиться?

— В смысле?

— Ну, она же одна осталась в трехкомнатной после смерти бабушки Дины, ей там ужасно грустно и одиноко… А если ей предложить съехаться? Ну, эту нашу квартиру или то, что нам за неё дадут, соединить с Маргошиной? Сменять на какую-нибудь шикарную в центре? Интересно, сколько комнат может из этого получиться?

— Много, но дело не в этом. Захочет ли Маргарита? И отец… они ведь с ней не слишком-то ладят.

— Ой, по-моему все это ерунда! — горячо запротестовала Сеня. — Они приживутся и… ой, как это я сказала, как будто они растения!

— Вот именно, они из разных семейств, отец наш нежный и редкий цикламен, а Марго — сущий эхинокактус. Она боится холодов, он — жары!

— Мам, а почему ты так о папе сказала… что он нежный и редкий. Он, что, изнеженный по-твоему? А по-моему совсем нет.

— Не в этом дело, — мама в задумчивости глядела в окно: занавески Сеня ещё не задернула, и яркая круглая луна висела в чернильной густой пустоте… — Просто он из редкой породы мужчин, умудрившихся сохранить свой юношеский максимализм. Романтик! Не выносит, когда локтями толкаются, лезут по трупам… всей этой возни, понимаешь, без которой мужик ну никак не может, если у него честолюбие. А у папы на первом месте не честолюбие, а охи и ахи, духовные ценности и прочая требуха… Ох, Сенька, это я так со злости говорю, я это в нем ужасно ценю… и люблю его, ты же знаешь… Но вот уперся, что твой верблюд, ни тпру, ни ну! Это ж очень опасно! Но, как видно, Бог мужчину обидел, обделив его гибкостью, сдохнет, а с места не сойдет! Что ж нам делать, а?! Ума не приложу…

— Мам, не волнуйся, все обойдется! — Сеня прижалась к маме, крепко-крепко обвила шею руками…

— Ой, задушишь! — мама смеется, а в глазах — растерянность, грусть… — Ладно, милая, пора спать, утро вечера мудренее. Прорвемся, как думаешь?

— Конечно, прорвемся, мамочка, все будет хорошо, вот увидишь. Я… мне знаешь что пришло в голову? — и Сеня кинулась к своей коричневой мыши, преспокойно висевшей на стене. — Мам, негативы-то у меня! Просто папа отнес в редакцию мои снимки, потому что его пленка оказалась засвеченной. И выдал их за свои. Он сказал, у меня здорово получилось! Снимки отнес, а негативы отдал мне. Вот, возьми их.

Она расстегнула молнию на пузике мыши, вынула круглую белую пластиковую коробочку и протянула мама. Та взяла, задумчиво повертела в пальцах…

— Я все думаю, Ксенечка, отчего мы так плохо живем? Ну, не плохо, а… непутево как-то. Ссоримся, суетимся, места себе не находим. И в душе — мало радости. Может оттого, что без веры? Живем точно тяжкую повинность отбываем… И многие так. А у других не так — у них глаза светятся. А ведь те же тяготы, те же заботы… Замечала ты?

— Замечала, — вздохнула Сеня. — Я сама об этом иногда думаю.

— Ну вот, значит ты меня поймешь! — обрадовалась мама. — Это взрослый разговор, но ты уже выросла, девочка, я хочу, чтоб ты знала… — мама продолжала внимательно изучать маленький футляр от пленки. — Я об этом думала — ну, чтоб пленку потихоньку от папы забрать и самой связаться с этими… деятелями. И поняла: да, по логике так и надо было бы сделать, я должна уберечь семью. Если у отца в голове что-то заклинило, значит, мне и карты в руки! Но подумала и решила — ни за что! Пускай нам всем будет плохо… в конце концов, не убьют же нас! А между нами с отцом сломается что-то. Порвется ниточка. Такая тонкая, хрупкая, сразу и не разглядишь, а на этой нити все держится. Это ж обман, предательство! Пусть с моей точки зрения он не прав — для него-то это важно, это его жизненный принцип, то, на чем он стоит! Пускай стоит он на шаткой, неверной почве, придуманной…

— Ох, мам! — Сеня затаила дыхание.

— И потом, я тут все наш с тобой разговор вспоминала… ну, о вере. Худо мне без нее. Ищу, ищу, а не знаю, где искать, как искать… в общем, подумала, нужно самой сделать шаг. К Богу, к вере. Сделать что-то такое… что в привычные рамки логики не укладывается. Понимаешь?

— Ага!

Сеня сидела на кровати и во все глаза глядела на маму. Мама впервые говорила с ней о таком…. как со взрослой. И это было так хорошо! Трудно и хорошо.

— Вот я и решила: не буду я эту проклятую пленку брать, пускай будет, что будет. Не стану я своевольничать и творить, что хочу, пусть исполнится воля Божья. Сказано ведь: «Да будет воля Твоя!» — вот я и буду молится и просить Господа, чтобы помог, защитил…

— Ой, мамочка, — восхищенно Сеня. — Какая ты…

— Что, глупая, да? — мама краешком простыни утирала слезы, выступившие на глазах.

— Нет, что ты! Ты умная. Нет, не то… ты по-моему нашла ту дорожку, о которой мечтала. И у тебя все получится! Я бы вот поступила по-своему, а ты — нет. И раз ты идешь поперек нормальной житейской логики, все будет хорошо, мам, Бог услышит тебя, я знаю! — она прошептала это тихо-тихо, но для обеих эти слова прозвучали так громко, что, казалось, их слышит весь дом.

— Да, понимаешь, в этом все дело, — завелась мама, — живем, как хотим, делаем, что хотим, а потом удивляемся, что не жизнь, а кошмар получается. Сплошная путаница! А сказано между прочим, что жена должна мужу уступать, терпеть его, какой бы он ни был. Сама ведь выбрала, так что ж потом верещать — терпи, голубушка!

— Но терпеть так трудно! Конечно, проще все делать, как хочется… и проще и приятнее. Но получается, что это неправильно, да?

— Я где-то читала, что современный человек в рабстве у разума. И это страшно далеко увело его от небесного Иерусалима с его верой в возможность невозможного. И нужно спасаться верой — забыть о всяких привычных правилах, о том, что очевидно с точки зрения обыденной логики… подняться над этим.

— Ой, мам а где ты это читала? Кто написал? — завопила Сеня и в испуге зажала рот ладошкой. — Я тоже хочу прочитать. У меня все время вертится что-то в голове, а ухватить не могу. Только жить по этим самым убогим правилам мне чего-то совсем не хочется!

— Значит тоже ищи свой путь, говорят, он у каждого свой. А кто написал… не помню. Но вспомню, поищу и тебе дам прочесть. Обязательно! Там ещё говорилось… — мама поднялась и с улыбкой взглянула на дочь, чтобы вознестись, надо потерять почву под ногами… Хорошо, да?

— Вот ты и теряешь? — Сеня взяла мамину руку в свои и прижалась щекой.

— Пробую… — кивнула мама. — Заболтались мы с тобой! — она поцеловала девочку в нос. — Поздно уже, пойду, а то прямо с ног валюсь. Костик не спит, не знаешь?

— Спит, спит давно, он уже полчаса назад засопел, я слышала! — Сеня поспешила прикрыть брата, которого давно след простыл…

— Ну ладно, спи, детка! Спокойной ночи!

И мама прикрыла дверь. А Сеня все не спала, все думала… Как ей хотелось, чтобы мамины молитвы исполнились! Чтобы они оказались под покровом высшей защиты… Чтоб никто не ссорился, не нервничал, и в доме воцарился мир и покой…

Какая же мама смелая! Вот так понадеяться на высшую помощь — на журавля в небе и отпустить синицу в руках… Она представила себе, как мама мучилась, сколько ей пришлось пережить, прежде чем решиться, сделать шаг… И она отважилась. Шагнула в неизвестность. В пустоту… Стоит на ветру одна-одинешенька с открытой душой и просит о помощи, не зная, ответят ей или нет… Не зная, что станет с мужем, с детьми… Их собственная судьба будет ответом: услышал её Бог, или там, в небесах, пустота…

А вдруг надо не молиться, а действовать? Решительно, смело, — может, только в этом и есть дерзновение?! История с фото — не шутка! И что будет завтра? Ведь эти бандиты, люди банкира или депутата, кто там их разберет, всерьез угрожают папе, его семье, а такие не шутят! Только ночью, в темноте, после всех волнений отшумевшего дня, она поняла, насколько все это серьезно. Прямо как в гангстерском фильме! Да, они играют с огнем!

Странно, отчего вдруг сомнения в маминой правоте её одолели. Ведь как ей хотелось, чтобы неверующий папа, узнал обо всем, что знает она, его дочь, — узнал и ожил, поверил в царство небесное, в бессмертье души, чтоб он не боялся смерти… А мама без всяких подсказок, без всякого домового к Богу пошла. Зажмурилась, протянула руки и пошла… на ощупь, одна, в темноте.

И надо за неё радоваться, так отчего ж дочь не рада? Нет, рада, конечно, только… боится за маму. А вдруг мама разочаруется, вдруг с кем-то случится беда, ведь мама себе не простит! Говорят, пережить можно всякое, вот только как жить потом, когда знаешь, что все надежды напрасны и ТАМ ничего нет… Это убьет её.

«Господи, пожалуйста, помоги маме! — молила она, стоя перед не занавешенным окном, сложив руки и глядя в темное грозное небо. — Она так хочет поверить, что Ты хранишь нас, что Ты ей ответишь… немо, без слов. Она ждет ответа, а для неё он в том, что вся эта заварушка с фотографией как-то сама с собой рассосется. Но это же чудо — если так будет! Одно из малых чудес, каких не счесть на земле, они каждый день, каждый миг приключаются, только не все это понимают. А я уже поняла. И тоже жду, Господи! И все это на моей совести, потому что из-за меня в доме у нас водворился Проша и выгнал старого домового вон… Вот дура-то! Тайн ей захотелось! Чудес…»

Сеня вздохнула и неумело перекрестилась. Молитва её окончена, это ведь уже не молитва, когда злишься на себя и ехидно себя подкалываешь!

— Будут тебе тайны, когда с кем-то из нас что-то случится! — бормотала она, забираясь в постель. — Мало тебе, ведь уж побывала в заложницах, так понравилось, что решила повторить, да?! Идиотка! Кретинка проклятая! Что теперь делать, как семью спасать?!

Теперь, когда Сеня осталась одна, ей страшно хотелось поверить, что мама права, что Бог им поможет, но страх и сомнения грызли сердце. Она мучилась, не зная кто прав, а кто виноват и дошла до того, что пожалела о встрече с Прошей.

Эти мысли всю ночь молотом стучали у неё в голове, бедняга заснула только под утро, когда уже стало светать… Заснула и приснился ей сон.

Баба Дина с улыбкой шла ей навстречу по Миусскому скверу. Уселась на лавочку и жестом предложила внучке рядом присесть. Сеня присела, глядит — а местность вокруг совсем другая какая-то, незнакомая. Церковь, рядом старинные плиты надгробные, а вокруг никого… чуть поодаль длинное деревянное строение вроде барака. Ветхое, хлипкое, окошечки махонькие, в палисаднике на ветру белье на веревке полощется. Бабушка стоит, запрокинув голову, на небо глядит. Плывут облака…

«Здесь хорошо, — говорит баба Дина. — Хорошо! Я тут подругу встретила. Говорим с ней и не наговоримся. Приходи сюда к ней. Она тебе тоже расскажет… Надо же, я здесь прежде никогда не бывала. Самый центр, а кажется, будто ты далеко, далеко…»

Звонок будильника оборвал её сон.

Глава 12

МАТУШКА

Бабушка позвала ее! Но где это место, куда идти? Сеня схлопотала от училки по инглишу запись в дневнике: «Не слушает учителя, рассеянна на уроке!» — потому что мысли её витали далеко-далеко…

Церковь с маковками, старинные мраморные надгробья, старый деревянный барак… где это может быть? Судя по словам бабушки, где-то в самом центре Москвы. И что за подруга такая, у бабушки в последние годы не было подруг, они все умерли…

А что если… Смутная идея забрезжила в голове. Проша… Его прежняя семья, в которой он жил и которую не уберег… Варвара-монахиня… она была казначейшей. Какой был её монастырь? Ясно, что женский. Какие в центре Москвы женские действующие монастыри?

Она подошла к историку.

— Илья Викторович, а какие в Москве были женские монастыри в самом центре?

Историк с изумлением покачал головой:

— Не думал, Ксения, что ты монастырями интересуешься. Новодевичий, можно сказать, почти в центре, Скорбященский на Новослободской, Марфо-Мариинская община на Ордынке, Алексеевский — первый женский монастырь в Москве, возле бурного ручья Черторыя построенный в Х1У веке… Теперь там восстановленный храм Христа Спасителя. Очень интересная у этого места история: когда Император решил возвести на месте Алексеевской женской обители храм Христа Спасителя в память о победе 1812 года, игуменью силой заставили покинуть обитель, и она прокляла это место. Дескать, отныне ничего здесь стоять не будет. И ведь сбылось проклятье: стали строить Дворец Советов — он стал оседать, строительство было остановлено, потом соорудили бассейн, — так это же пустота! Теперь вот храм стоит, только не любим он москвичами… Так, что еще… а, ну как же, Покровский на Абельмановке, Рождественский…

— Ой, точно — он, а где это? — так и подскочила Сеня.

— Возле Рождественки на спуске к Трубной площади — там его и ищи. Я тебе могу список книг составить, если тебя так монастыри интересуют… ты, случайно, не в монашки ли собралась?

— Ой, Илья Викторович, спасибо вам! Я за списком к вам подойду, обязательно! А в монашки — да, нет пока…

И после уроков девчонка рванула на Трубную.

Место тихое, пустынное, двухэтажные строения, в которых, наверно, раньше были кельи монашек, а может и трапезная… Ох, как глубоко в землю церковь осела — вкруг неё траншея прорыта чуть ли не двухметровая… Сеня вспомнила, что когда уровень земли с долгим течением времени медленно поднимается, это называется возрастанием культурного слоя: не церковь осела, а земля за столетия вокруг наросла. А прежде уровень земли был значительно ниже, там, где фундамент церкви стоит.

Все точно: вот и старинные надгробия со стертыми надписями. Плиты со сколами посерели от времени, и стоят одни-одинешеньки, никто не придет, не присядет, не вспомнит… грустное зрелище. А, вон чуть подальше и деревянное строение вроде барака. Все как во сне, значит сон вещий! Бабушка не зря её позвала. Осталось только найти ту, с кем баба Дина велела поговорить…

— Я знала, что ты найдешь дорогу, — раздался негромкий голос у неё за спиной. — Ты пришла вовремя.

Сеня стремительно обернулась. Сухонькая, почти бесплотная старушка стояла подле нее, и как только подобралась так неслышно?! Хотя, чего удивляться: шаги её мелкие, легкие, на ногах мягкие боты из войлока, вот и не слышно… Волосы гладко зачесаны и забраны под черный платок, он повязан почти по самые брови, только у глаз на ветру колышется белая прядка. Спина круглая, согнутая, руки трясутся, пальцы узловатые, скрюченные, кожа на них, как у черепахи…

«Прямо черепаха Тортилла!» — мелькнуло у Сени. Ей показалось, старуха-монахиня её видит насквозь — такой у той был пристальный взгляд…

— Вы меня ждали? — спросила девочка, немного робея, но чувствуя себя так, точно они с этой женщиной давно знали друг друга.

— Я тебя позвала, — ответила та и пошла, жестом приглашая следовать за собой.

Старица шла, вернее плыла по земле, почти не касаясь её. Ростом она едва ли была выше Сени — ну, может, только чуть-чуть. И несмотря на согбенную спину, на дрожащие пальцы, Сеня и не подумала бы назвать её дряхлой. И уж совсем трудно было сказать о возрасте шедшей впереди, когда она на ходу оглядывалась и ободряюще улыбалась Сене, потому что глаза ее… нет, таких глаз старость не знает!

У неё были детские глаза. Широко раскрытые и чуть удивленные, они светились ясным и ровным светом. Казалось эти глаза, окаймленные сетью морщин, были плотью от плоти небес, раскинувших свой прозрачный осенний шатер над их головами. Но этот свет был проникнут мудростью, любовью и добротой, которые вместе явлены на земле только в образе человеческом…

Скоро они подошли к дощатому длинному домику, чьи окна были едва ли не вровень с землей — так глубоко этот домик врос в землю. Вошли… Низенький потолок, на окошках — горшки с геранью. В углу — деревянный топчанчик, прикрытый вытертым байковым одеялом, у стены — деревянный стол, по сторонам — лавки. На стенах несколько полочек, где стояли старинные книги в кожаных переплетах, глиняная посуда, да стопки льняного белья и полотенец. Ни шкафа, ни комода в комнате не было. На столе стояла керамическая вазочка с отбитым краем, в которой цвели васильки, по стенам на гвоздях висели пучки сухих трав и кореньев. В углу против входа в загадочном свете лампадки на Сеню смотрел Спаситель. Под этой большой иконой была другая поменьше Божья матерь с младенцем. Ризы этой иконы млечно светились отблеском жемчугов.

Вошедшая села на лавку возле стола и пригласила девочку сесть напротив. Та уселась и поглядела на васильки, стоявшие на столе — ей никогда прежде не доводилось видеть таких синих и таких крупных. И откуда ж они здесь в Москве, да ещё в октябре…

— Осень нынче теплая, вот они и не хотят с землей расставаться, ответила старица на немой вопрос своей гостьи, перехватив её взгляд. — Тут в канавке цветут. Чудо!

Она улыбнулась какой-то детски-наивной улыбкой, и на душе у Сени стало покойно и хорошо. Робость её пропала, страх и подавно. Эта старушка казалась знакомой, родной…

— Ну вот, Ксанушка, ты и в гостях у меня. Зови меня просто матушкой. Хочешь поесть, ты наверное после школы проголодалась?

— Нет, что вы, матушка! Я в столовой пиццу взяла…

— Ну, пицца — это одно, а у меня — другое. Вот — этот хлеб я сама пеку, он ещё теплый. И мед липовый, летнего сбора, его мне из деревни привозят. Настоящий мед — он продукт самый вкусный. Смотря на чей вкус, конечно, а на мой уж точно!

Она вышла в закуток за стеночкой — видно, там у матушки было нечто вроде кухонки, и вынесла светлый пахучий калач с рыжеватой корочкой. В одном из горшочков на полочке оказался мед. Сеня боялась признаться, что мед она сроду терпеть не могла, — не хотела обидеть хозяйку. Но удивительное дело! — краюха хлеба, намазанная прозрачным золотистым медом, оказалась такой вкуснятиной, что Сеня и не заметила как уплела два ломтя, запивая их горячим душистым чаем с какими-то травами.

«Почти как у Проши!» — подумала она, жуя за обе щеки, не совсем правда отдавая себе отчет, что значит — почти. У него ей было уютно, спокойно и все съестное было немыслимо вкусным, но здесь… нет, она не могла бы этого объяснить: впечатление было такое, что здесь она дома и сидит рядом с бабушкой, только та ни за что на неё не станет сердиться, поэтому сердце оттаивает и млеет, а душа мурлычет, будто соседский кот Тимофей. Вначале ей хотелось задать монахине кучу вопросов: как давно они дружат с бабушкой, почему она от бабушки ничего об этом не слышала… Но отведав чудесного мягкого хлеба и душистого чая, позабыла про них — говорить не хотелось, кажется, сидела бы так и сидела… Давно девчонке не было так хорошо.

— Давно у меня гостей не было… — пока Сеня ела, матушка сидела задумавшись, глядя куда-то вдаль перед собой. — Ну что, поела? Вкусно? И слава Богу!

Теперь она глядела на Сеню, и лучики морщин разбегались по лицу от этой улыбки. Сене особенно нравились в этом лице пухловатые треугольнички возле щек, образованные складочками и выпуклостями кожи, когда матушка улыбалась, — а на лице её все время светлела улыбка. И эти выпуклые улыбчивые треугольнички делали матушку ужасно родной, домашней, в них словно воочию явлена была та теплота, которая греет сердце при слове «бабушка»! Сеня и воспринимала свою новую знакомую как родную бабушку — как будто природа, изменив закону, по которому всякому дается только две бабушки, одарила Сеню ещё и третьей! Но по воле случая они встретились только сейчас. И жаль было, что столько времени потеряно зря пока они не знали друг друга, хотя… да, Сене казалось, что матушка знает о ней все, даже то, чего Сеня сама о себе не знает… И это её всеведение — оно не пугало, нет! — а просто не позволяло увиливать и лукавить, что частенько было для неё до сих пор делом привычным… И ещё одно вдруг подумалось ей: что встреча эта первая и последняя и другой не будет. Но мысль эту Сеня гнала и радовалась ощущенью близости и родства с доселе совсем незнакомым ей человеком. Оказывается, и так бывает!

Когда, поев, Сеня смахнула в ладошку рассыпавшиеся на столе крошки хлеба, матушка кивнула на дверь: мол, птичкам вынеси. Та так и сделала, а вернувшись, почувствовала как сжалось сердце — время угощения да баловства кончилось, сейчас она узнает зачем матушка позвала ее… И угадывала, что разговор им предстоит нелегкий.

Матушка, подойдя к ней, прижала к себе её голову и стала гладить легкой иссохшей рукой.

— Садись, Ксения, поговорим. Время у нас короткое, а успеть надо много. Лишних расспросов, да разговоров вести мы с тобой не будем, ведь так? — испытующе глядя на нее, спросила матушка.

— Так… — выдохнула едва слышно Сеня и опустила голову.

— Тогда слушай меня, девочка. — Матушка села и привлекла Сеню на лавку рядом с собой. Обняла её и продолжала. — С бабушкой твоей очень в последние дни мы сдружились. Много она мне поведала, многое я ей. О встрече твоей с домовым мне известно.

— Ой, так значит, бабушка знала об этом?! — Сеня, как ужаленная, подскочила на лавке.

— Слушай и не перебивай. Будем отвлекаться — о главном поговорить не успеем. Так вот, скажу ещё раз, что знаю о встрече твоей с домовым. И хоть не скажу, что очень ей рада, но что ж теперь толковать: дело сделано — не воротишь… Всяко бывает! Надо нам с тобой эту путаницу теперь исправлять. Потому что оба вы так напутали, что и сказать нельзя!

— Мы… с Прошей?!

У Сени сердце оборвалось: да, она верно угадала — матушке все известно! Впрочем, её вины в этом нет, слово, данное Проше, она до сих пор держала и никому об их встрече не рассказывала. Так кто она — матушка? Ясно, что не простой человек, если ей все ведомо… Но спросить Сеня не решалась. Знала: если надо, матушка сама ей скажет.

— Ты ведь уже догадалась, что угодила в очень неприятную историю, так?

— Так, — призналась Сеня, чувствуя как у неё холодеют руки. — И что теперь делать?

— Расхлебывать! Понимаешь, выгнав из дому прежнего домового, Проша твой завязал очень плохой узел, в котором сошлось множество судеб… Сделал это он по своей воле. И только его добрая воля поможет этой истории разрешиться добром. Или злом… Как уж постарается! Проша захотел чистым сделаться, отстать от нечисти, к которой по рождению принадлежит. Он много старался, тебя спас, отца твоего, клад монастырский помог вернуть, — это он молодец, кто же спорит?! Но сил у него ещё мало, а для того, чтобы добро людям нести, большая сила нужна. Зло всегда рядом. Оно повсюду здесь, на земле — в царстве Князя мира сего, то есть… не хочу даже называть его имени… Ты ведь догадалась, о ком я?

Сеня, сжавшись, кивнула.

— Так вот, рано радовался твой Проша. И своим необдуманным действием словно нажал невидимую пружинку, дверца захлопнулась и вся ваша семья, и чужая, и сам он оказались в ловушке. Знаешь, как в калейдоскопе складываются цветные картинки? Вот он и повернул невидимый калейдоскоп и картинка сложилась. Очень плохая картинка! И теперь надо снова повернуть невидимый механизм, чтобы все изменилось. А для этого понадобится много сил. Но сам он не сдюжит — совсем раскис, твоя помощь нужна. Ты готова?

— Да, — снова кивнула Сеня, все ещё не решаясь взглянуть на матушку.

— Хорошо. Тогда я тебе ещё кое-что скажу. Не страшно, когда совершаешь ошибку — это со всеми бывает. Страшно, когда дурное повторяется снова и снова, а ты уже не чувствуешь этого. Когда душа к нему привыкает… Тогда она костенеет, черствеет и перестает болеть. Ведь боль — это знак беды. Знак того, что творим мы что-то не то… Болит душа — значит живая! А когда уж не чувствует ничего — значит так засорена, что и не хочет очиститься. Опутали её злые силы…

Матушка примолкла, а потом спросила, не выпуская Сениной руки из своей.

— Скажи, когда ты раньше что-то скрывала от мамы, ты ведь делала это с удовольствием и без всяких укоров совести, так?

— Так… — шепнула та, чувствуя как краска заливает лицо.

— Видишь, твоя душа начала к этому привыкать, это стало для тебя нормой. А теперь, после того, как мама была с тобой так откровенна, когда ты поняла, что она верит тебе, ты сможешь ловчить с ней как прежде? Пускай в мелочах? Думаю, нет, не сможешь.

— Не смогу, — кивнула Ксения.

— Я знаю. А теперь скажу тебе очень важную вещь. Всякий из нас существует не сам по себе — он звено в единой цепочке рода. Каждой клеточкой, чертами характера и даже судьбой человек обязан этому роду. В этом он не свободен. Но свободен в другом: всякий день выбирать свой путь. Как выбрала твоя мама. Она поднялась на ступеньку выше в своем роду, чем её мать и твоя бабушка. Но бабушка другими своими поступками, тем, что сама наработала, сделала этот шаг твоей мамы возможным. Ты понимаешь, о чем я?

— Кажется, да…

— Не одно поколение готовит явление большого таланта, гения и просто духовно чистого человека. В таких — отблеск божественного огня. Им дано уловить частицу высшего знания, отблеск высшей красоты, они светят, как звезды! В их роду может быть цепочка ничем не примечательных людей, которые отличаются только тем, что думают о душе, трудятся над ней. Их невидимый труд приносит плоды — не сегодня и даже не завтра… они плодов не увидят. Но труд их вписан в священную книгу жизни. Это высокая честь — перевернуть в ней страницу! К таким относится твой отец.

— Но папа очень талантлив, матушка! — воскликнула Ксения.

— Это хорошо, что ты так его любишь. Талантлив, конечно! Человек может перешагнуть через одну, две ступени, рвануться вперед… если сумеет перепрыгнуть через самого себя. Если твой папа сам себе поможет… его талант проявится очень ярко, это повлечет за собой и успех… Тогда его жизнь изменится.

— Как это… сам себе поможет?

— У каждого из нас — свои слабости. Они проявляются в похожих жизненных ситуациях, которые повторяются снова и снова, чтобы мы могли их увидеть, понять, в чем наша слабость. Ага, вот оно! — осеняет вдруг человека, — тут опять та же ловушка, тот же тупик, в который я угодил! А почему? И он начинает думать и следующую похожую ситуацию разрешает иначе, по-новому. Значит, он освободился, изжил какой-то свой грех… Я понятно говорю?

— Очень понятно, матушка!

— Часто грех отца или деда передается сыну, но уже удвоенным, утроенным, — знаешь, как снежный ком, — потому что отец или дед не сумели его отработать, изжить… передается, чтобы тот поработал за них обоих. И опять повторяются похожие ситуации, ему как бы указывают: будь внимателен, вот твое испытание, взгляни на себя со стороны. А подумай, не повторяется ли с отцом что-то похожее, не угодил ли он в ту же самую западню, что и недавно?

— Да, да, точно! Сейчас, сейчас, я почти уловила… Да, летняя история, когда дедушка просил папу не связываться с Валетом, его приятелем, тот предлагал отцу за срочную съемку большие деньги. Папа все же связался, и мы жутко влипли.

— Ну вот. А теперь? То же самое. Мама просит его отдать негативы, не лезть на рожон, а он?

— Уперся и ни в какую! Значит, ему нужно научиться уступать?

— Да, не упрямиться. Упрямство делает человека слепым, и он почти наверняка проигрывает. Во всяком случае, заметно слабеет. А всякая битва требует силы. А как думаешь, какая наша самая главная битва?

— Н-е знаю…

— Жизнь! Пойми, Ксаночка, моя помощь — только нужное слово, поддержка, подсказка — действовать-то придется самой. Никто за тебя твой путь не пройдет — а иначе это будет уже не твоя жизнь. Ты сама должна научиться вышивать свой незримый узор, в нем душа отражается. И вышивать надо так, чтоб узор получился осмысленным и красивым. К несчастью у многих он только путаница узлов и рваных ниток… Но я верю, что у тебя получится. Ну что, попробуешь?

— Да… попробую, — Сеня взглянула в глаза своей собеседнице, их взгляды встретились, и она поняла, что матушка любит её, как свою, родную и… надеется на нее. И этой её любви, этой вере она никогда не изменит!

Что-то как бы перевернулось в ней — словно до сих пор вся она была покрыта каким-то невидимым панцирем, который сковывал и мешал дышать, а теперь он треснул и выпустил душу на волю. И Сеня рассмеялась — так, как будто впервые увидела мир, светлый и радостный, — мир, который принадлежал ей…

— Ну вот, видишь — все у тебя получится. Если сама сумеешь развязать этот узел, значит, уже начала вышивать. Это и будет твой первый стежок первый шаг к себе настоящей! Увидишь, какие силы появятся, как хорошо будет жить… Но теперь — главное. Проша!

Матушка нахмурилась и взмахом руки как будто бы отстранила невидимую тень, павшую ей на лицо. И лицо её вновь прояснилось.

— Я тебе говорила, что не рада этому вашему союзу. Не детское дело лечить домовых…

— А что, Прошу нужно лечить? — Сенины глаза округлились от удивления.

— Еще как! Он нуждается в помощи.

— Но ведь он столько знает… Он же дух! Разве духам нужна чья-то помощь — они же всевластны!

— Ну, не все и вовсе уж не всевластны. Любая сила, в том числе и духовная знает свой предел. Он ведь говорил тебе об иерархии сил, о том, что домовые — низшие духи.

— Да, говорил.

— Ну вот, каждому — свой удел, своя работа дана. И на этой своей делянке — ох, сколько потрудиться надо, чтоб что-нибудь путное получилось… А Проша — он скакун! С одного на другое перескакивает. Твердости в нем нету. И зазнайства много.

— Но ведь… он же светлым хочет быть! Хочет очиститься! Разве это плохо?

— Что ты, девочка моя, это прекрасно! Но нельзя, бросив свою делянку, не пропахав её в поте лица, кинуться на другую, да ещё — почище, получше! Это не путь, а так — одно пустое мечтание.

— Значит, Проше не достичь того, чего он хочет? Не примут его снова… светлые? Не простят?

— Детонька, да с радостью приняли бы! И простили. Только он сам этой возможности не дает. Ведь любой результат когда получается? Когда работа идет. Так — и в делах мирских, так — и в мире бесплотном. Ведь любое просветление, искупление — это работа души. Невидимая работа. Самая главная! В ней — суть всего, чем земля держится. Для того она и создана наша земля!

— Для этой невидимой работы?

— Для нее. Весь мир, видимый и невидимый — это только движение по лестнице. Вверх или вниз. Как уж душа пожелает! А Проша… он не может подняться, потому что даже на своей ступенечке едва-едва держится. Подвел он своих — семью, которую ему доверили. Подвел, потому что не удержался взял на себя слишком много, и ноша эта ему не по силам пришлась…

— Это когда последний в той прежней семье Прошу с собой в новый дом не позвал? А Проша обиделся и сам от него отвернулся?

— Еще раньше. Когда семья разделилась и Варвару-монахиню казначейшей назначили. Это её служение великих сил требовало. Множество бесов ринулось к ней, чтобы душу её погубить и завладеть святыми реликвиями Рождественского монастыря. Развеять их в прах, потому что в них сила великая, а для демонов — неминуемая погибель. Началась эта битва давным-давно и длится она до сих пор…

— И душа ее… она погибла?

— Слава Богу, выстояла! Высоко она взошла по невидимой лестнице душенька Варина! А в миру смерть она приняла мученическую.

— И в этом виноват Проша?

— Отчасти да. Раз уж взял на себя заботу — души людские строить, так с него и спрос! Взялся за гуж, как говорится… а он и не сдюжил! Это ведь удел ангелов — души хранить. А Проша полез, не зная броду, вот и влип как кур в ощип! Теперь мается, не знает нигде покою… И тебя будоражит.

— Да нет, матушка, он хороший! Он…

— Это хорошо, что ты друга своего защищаешь. Но раз ты от него не отрекаешься — берись за дело. Решай: по силам тебе не человеку даже, а духу помочь? Справишься?

— Я не знаю… — Сеня закусила губу. — Матушка, я очень хочу помочь, но…

— А раз хочешь — сможешь! И потом без помощи свыше тебя не оставят. Разве эта наша встреча случайная?

Сеня изо всех сил замотала головой. Глаза её с надеждой глядели на матушку.

— Вот видишь, сама все знаешь. Наше время кончается, поэтому скажу тебе очень коротко. Проша часто говорит одно, а делает другое. Мечется его душенька, места себе не находит. Поэтому, раз уж он выбрал твою семью, так тому и быть! Пускай успокоится и при доме будет. Но ты должна помочь ему очнуться, в себя прийти. Действовать, а не ныть. Мысль, а вслед за нею действие — только тогда толк будет. Конечно, если мысль не безумная, а сердцем поверенная — той искрой живого огня, который тебе всегда правду укажет…

— Матушка, с чего ж мне начать?

— С самого простого. На себя тебе поглядеть нужно. Ты вот винишь своих домашних, что в доме безрадостно, а от тебя-то самой много радости? Или все тебе её должны как на блюдечке подавать — радость-то… С себя всегда начинай, не с других — увидишь как все добром повернется. А своих — их не осуждать, их любить надо. Просто любить! Только этому делу всю жизнь учатся.

— Какому делу? — не поняла Сеня.

— Любви, — улыбнулась матушка и рассмеялась, глядя как опешила девочка.

— Но ведь это же самое простое! Это все могут. Разве я своих не люблю?

— Пока не очень. Ты хочешь любить, но ещё не умеешь. Говорю тебе, это наука трудная. Чтобы постичь её, нам жизнь и дается. Вся жизнь! А ты помаленечку, потихонечку начинай. Пытайся своих получше понять и не винить их за то, что они не такие как тебе бы хотелось. Что у них свои представления обо всем — не такие как у тебя… Вот это будет твой первый шаг.

— Матушка, но как же мне с этим узлом-то невидимым быть? Папе ужасная опасность грозит, вы же знаете!

Матушка молча кивнула, лицо её сделалось строгим.

— А как быть с негативами? С Любой, в которую Костик влюбился, — это ж её семью мучает изгнанный домовой… Как папе помочь? И Проше? Ой, я совсем запуталась!

— Пойдем-ка, я тебя провожу, — поднялась матушка.

Они вышли во двор и двинулись к выходу на Рождественку. Возле старой лестницы, чьи покосившиеся каменные плиты спускались вниз меж разросшимися кустами сирени, матушка остановилась и снова крепко обняла Сеню.

— Не волнуйся, девочка, все будет хорошо! Иной раз кажется, все так худо, что выхода нет, а глядь — он тут как тут! Само собой все разрешается… хотя ты уже понимаешь, что в жизни ничего не бывает просто так и само собой, — значит, и сама постаралась, и помощь свыше пришла… И все же предупреди отца, чтоб ни в коем случае не связывался с этими людьми. Скажи, сердце твое беду чует… Найди Прошу. Он сам тебе не явится — он совсем раскис, силы его покинули. Ты его встряхни хорошенько и скажи, что новая его семья, которую он назвал своей, в большой опасности. Все повторяется! Перед этим он не устоит. А теперь слушай внимательно. Это самое важное.

Матушка заглянула Сене в глаза и та вздрогнула, встретившись с её нездешним, загадочным и в то же время по-детски открытым взглядом…

— Что ж вы о бабушке вашей позабыли?

— Как позабыли? Папа только о ней и думает, высох весь, мается, места себе не находит. Мне кажется, что и упрямится он из-за этого. Дескать, что теперь, — когда мамы нет, все равно… И моя мама мучается, переживает за бабушку.

— Ну вот, все мучаются, вместо того, чтобы радоваться…

— Радоваться?!

— Конечно! Бабушка Дина теперь свободна, ей привыкнуть к новому нужно, а её отвлекают. Грех это!

— В чем грех? — не поняла Сеня. — В том, что мама с папой горюют?

— Ну да. Смерть — это освобождение, начало пути, а вовсе не конец. И путь тот долгий… почти бесконечный. Наш земной — только короткое путешествие, полное горестей и испытаний. Как учеба, что ли… А тот путь связан с тем, чему здесь на земле научились, насколько высоко сумели подняться… не в смысле достатка и успеха — в духовном смысле. От того, что ты здесь наработал, зависит, откуда ТАМ свое путешествие начнешь… Много у Бога селений небесных. А близкие, те, что тут на земле остались, путнику помогать должны.

— Как?

— Молиться за него, поминать, молебны в церкви заказывать. Чтоб помочь переходу свершиться, облегчить душе путь… А вы думаете о поминальном столе, еде и питье больше, чем о самом умершем. Он же не умер! Он помощи ждет. На вас надеется, а вы бездействуете. Одни рыданья, сопли и вопли… Так не годится! Бабушка уж и так, по мере сил там за вас хлопочет, а вы думаете, её больше нет. Просто её нет рядом с вами, а она как была, так и есть, только иная, преображенная…

— Я знаю, что бабушка не умерла, то есть… умерла, но только для этой жизни. А вот папа…

— Бабушка твоя и сейчас заботится о твоем отце, думает, как помочь ему, чтоб глаза у него открылись… Ну ладно, не будем об этом, главное ты поняла? Бабушка твоя была верующая, а вы её самой верной помощи лишаете. Действуй, девочка!

— Ох, так все сложно! Не знаю, получится ли у меня…

— Об этом даже не думай — все у тебя получится. Ведь тебе поможет твой ангел хранитель. И еще. Слушай голос своего сердца. Оно тебе всегда правильный выбор подскажет. Доверься душе своей светлой и ничего не бойся. Тогда тебе все будет по силам! Как говорят, на Бога надейся, а сам не плошай! У Него нет других рук, кроме твоих…

— А вы… Матушка, мы ещё встретимся?

— Я всегда буду тебе помогать. А встретимся ли… Бог знает. Сейчас крайний случай. Потому мне и велено было помочь тебе. Но хорошо бы, чтоб в такие передряги ты больше не попадала!

Матушка поцеловала Сеню и слегка подтолкнула вперед — к Трубной.

Глава 13

ЖАР

Сеня добралась до дома, как во сне. Все вокруг плыло, голова гудела, город, прохожие расплывались, словно в густом тумане. Похоже, у неё начинался жар, вирусный грипп или что-то ещё в этом роде… Ксения была сама не своя, все чувства смешались, мысли спутались, она сейчас плохо соображала, точно её мыслительный аппарат перекалился от сверхусилий и излишнего напряжения.

«Что я должна сделать? Что я должна теперь сделать?» — назойливо стучало в висках, и мысль эта была привязчивой, как оса.

— Найти Прошу, — шевелила она еле слышно припухшими губами, — а как его найти? Ой нет, я сейчас ни на что не способна, надо сначала переварить услышанное… Да, а Люба?! Я о ней совсем забыла. Как она там — побитая, вся в синяках… Я же сказала, что дам Косте её телефон, он позвонит и поможет, а до сих пор не дала. Не сдержала слово, не сделала главное, ох, вот балда! Колода бесчувственная!

«Ну да, — продолжала она уже про себя, кое-как дотащившись от метро до дому и медленно, через силу поднимаясь по лестнице, — вчера целый вечер у нас проторчал этот Слон. А парень он в общем-то ничего себе: веселый, не злой. Странно он как-то на меня вчера поглядел, когда я картошку чистила… может, юбка задралась? Да нет, вроде все было в порядке. Мама бы сразу сказала, если б что-то было не так… Ну и что, что Слон — нечего себе искать оправдания, нужно было Костика отозвать в сторону, рассказать про Любу и передать её телефон. Что теперь Люба подумает? Что я — трепло, а Костик вовсе её не любит — вот что! И будет права. Я по крайней мере, так бы подумала… И потом Слон вообще не помеха — он свой, и потом он от Костика знает, что тот в Любу по уши втрескался! Ох… кажется, дошла!»

Она достала ключ и стала ковырять им в замке — руки так ослабели, что ключ все никак в скважину не попадал… вдруг дверь сама собой отворилась и на пороге возник папа, мрачный как туча.

— А, пришла, проходи… — буркнул он, не глядя на нее. — Только не пугайся!

Сеня шагнула… и ахнула! Все в доме было перевернуто вверх дном.

Вся мебель сдвинута, картины сброшены на пол, содержимое шкафов и ящиков письменного стола разбросано по всей квартире, посуда перебита, книги порваны… Жуткое зрелище, страшно смотреть. Значит, пока в доме никого не было, к ним проникли и все перерыли.

Негативы! Сеня кинулась в свою комнату, расстегнула молнию на пузе у мыши… есть! Значит, в детской комнате поискать потщательней не догадались. Ну и дела, что же дальше?! У Сени мурашки побежали по коже. Ведь на этом гады не остановятся! Какой их следующий шаг? Ей захотелось куда-то спрятаться, зарыться подальше, но она хорошо понимала, что это не выход.

Понурясь, ссутулившись, она двинулась по коридору, собирая по дороге разбросанные тряпки, безделушки и книги. Да, жалко квартиру, любимые вещи, но особенно жалко родителей. Мама рыдала на кухне, возле неё суетился дед. Бабушка стонала, лежа на диване в гостиной. Папа метался между обеими. На нем лица не было.

— Мамочка! — Сеня рванулась к маме, прижалась к ней, обняла.

— Милая моя, вот ведь как… — мама всхлипывала, как девчонка, губы её дрожали.

Она рассказала, что взломали замок, когда в доме никого не было: мама была в издательстве, папа — в родном институте, а бабушка с дедом поехали в гости к Марии Леонидовне и Наташе — двум замечательным женщинам, маме и дочке, с которыми познакомились летом на даче. Сеня с Костиком — в школе, так что бандиты все рассчитали точно. Интересно, откуда узнали о планах семьи: у них, что, в доме подслушивающее устройство? Мама металась, как пойманная птица. Но Сеня видела: ей плохо даже не из-за этого обыска, мама в ужасе оттого, что молитвы её — без ответа.

— Мамочка, все хорошо, ты не волнуйся, это ещё ничего не значит, просто хотели найти эту пленку проклятую… никто ведь не пострадал, все живы! Значит, твои молитвы услышаны, — прошептала девчонка маме на ушко.

Она ужасно боялась, что мама подумает, что Бог не принял её молитвы! Нет, только не это. Все можно исправить, со всем можно свыкнуться подумала Сеня, — но если мама сложит крылья, потеряет надежду, её душа скорчится. Засохнет. А разуверившуюся душу не оживишь…

— Ну че делать будем? — в дверях кухни вырос мрачный угрюмый Костик. Я предлагаю всем перебраться к тете Марготе. А тебе, отец, надо как-то связаться с этими фотолюбителями и отдать свои хреновы фотки. Мало, что одна бабушка умерла, так сейчас и другой не будет — баба Инна там хрипит уже…

— Не смей так разговаривать! — зашелся в крике отец. — Фотки! Да, как ты смеешь…

— Смею! — заорал Костик. — Кого ты из себя корчишь, чистоплюй, правдоискатель хренов! Тебе хорошие бабки предлагали, можно было спокойно взять, ведь этим ты никого бы не предал… так нет! Сдохнем, но ни пяди своих убедений не отдадим, — так, да?! Ты погляди только на мать! На бабку… Ведь они от тоски усохли уже! Так и будем сидеть в дерьме по уши, картофельные шкурки считать и на блошином рынке одеваться?! Это же стыдно… Стыдно, пап! Ну зачем ты, зачем?! — Костик не выдержал — зарыдал и выбежал вон из кухни.

Папа медленно осел на табурет возле мамы. Обнял её. Опустил голову к ней на плечо. И глухо, каким-то неживым голосом обронил:

— Он прав!

Сеня не могла больше на это смотреть и выбежала из кухни. Ворвалась к брату.

— Зачем ты так, это подло! Отец… он не такой как все! А ты хочешь, чтобы он стал, как все эти морды. Хочешь, да? Ур-род! А я ему… я еще… на, подавись! — и Сеня вынула из кармана джинсов и швырнула брату в лицо заветную бумажку с номером.

Он медленно развернул её, поднял глаза… Сеня плакала, сидя на полу, уткнувшись лицом в валявшуюся подле неё вышитую подушку.

— Это чей… телефон? — краска медленно заливала его лицо.

— Чей-чей? Сам не догадался?

— А ты… откуда он у тебя?

— От верблюда! — мрачно бросила Ксения, не глядя на брата. — Мы с Любой твоей теперь подруги. То есть, сначала я ей хотела мозги вправить, чтобы не задавалась и мы… ну, немножко поцапались. А потом подружились. Вот так. И ей твоя помощь нужна. Так что ты ей позвони — она тебе все расскажет. Зашел бы к ней, она ждет.

— Я! Ты… — Костик вскочил, заметался. — Откуда ты про неё узнала?

— Слушай, братик, не бери в голову! Лучше подумай, как помочь Любке, она в передрягу попала. По-моему, сейчас время какое-то дико передряжное, у всех одни неприятности. И пойди извинись перед папой. Разорался как свинья, лучше подумал бы, что нам делать…

— Слышь, Сеновал… ну ты ваще! — Костик не находил слов. Чуть успокоившись, он смог связно выражать свои мысли, правда с большим трудом. — Ты можешь толком мне объяснить, что у вас было с Любой? Что она думает… и вообще.

— Ох, ну ладно. Только сначала пойди извинись, а то ничего говорить не буду.

Воистину это был день переговоров. Сеня рассказала брату о своей встрече с Любой, умолчав о прогнатом домовом, который в её семье воду мутит… Мама с папой и бабушка с дедушкой совещались на кухне. Костик позвонил Любе и проговорил с ней не меньше часа… Только Сеня ни с кем не разговаривала — из головы не шел сегодняшний разговор с матушкой, от которого она до сих пор не могла толком прийти в себя.

Она сказала, бабушка ТАМ за них хлопочет. А откуда матушка знает? Откуда она вообще о них столько знает, — Сеня только теперь задала себе этот вопрос. И про Прошу, и про папу с мамой… Разве бабушка Дина знала о Проше? Ну, положим, каким-то чудом узнала: или Сеня проговорилась во сне или бабушка случайно Прошу увидела в её комнате… Но ведь для других он невидим! И потом, она никогда от бабы Дины не слыхала о матушке. Не было у той знакомой монашки, не было, хоть убейся! Когда же они познакомились? И почему в таком случае бабушка эту дружбу от всех скрывала? Нет, просто голова кругом, ничего не понятно!

Она решила отложить выяснение всех этих странностей на потом, когда в голове немножко прояснится. Матушка велела ей как можно скорее разыскать Прошу. Сеня и сама больше всего на свете хотела бы этого, только как его отыскать? Он сказал, сидит в каких-то развалинах, так пойди-ка найди это место! Скорее всего, оно где-то неподалеку, поблизости. Что ж, остается ухватиться за эту единственную зацепку.

Розыски Проши пришлось отложить — нужно было помочь родителям в доме прибраться. Костик с удвоенным рвением взялся за дело — в душе он чувствовал себя виноватым и старался, как мог, искупить вину перед отцом.

— Ксана, Костя, кладите в этот чемодан все самое необходимое! — отец притащил в Сенину комнату старый потертый дедушкин чемодан и брякнул на пол посреди комнаты. — Все, хватит испытывать судьбу, едем к тетке!

— Коля, погоди! — мама мягко остановила отца, подняла чемодан. — Сам подумай, это ничего не изменит. Нас найдут и на краю света, если уж на этой пленке свет клином сошелся! Зачем подставлять Марго? Нет, мы останемся здесь.

— Леля, нельзя же так, мы должны обезопасить детей. И я… ты пойми, после всего уступать этим тварям совсем позорно! — отец проговорил это уже не слишком уверенно, голос дрогнул и, обхватив голову руками, он рухнул на Сенину кровать.

Мама кивками велела детям испариться, и принялась утешать папу. Костя плотно прикрыл дверь в комнату и пожал плечами.

— Н-да, тут сам черт ногу сломит! Ладно, пока суть да дело, я сваливаю. Позвонит Слон, скажи, чтоб вечером приходил — пленку проявим.

— Да, я так тебя и не спросила: как ваша съемка? Сфотографировали окно?

— А то! Думал вернусь после школы и сразу займусь проявкой, а тут — на тебе… Ну все, побежал!

— Ты к Любе? — Сеня встревоженно поглядела на брата.

— Ну, ясно! Пока, Сеновал, не тушуйся, прорвемся не глядя! — брат набрал в легкие воздуха, как перед прыжком в воду, резко выдохнул, напялил куртку, кроссовки и помчался по лестнице вниз.

Дробный топот ног… тишина… Ох, что с ним будет? Как-то встретят его разъяренные Любины родичи? Ведь брат собирался взять вину за её синяки на себя… Да ещё там, в той квартире этот отморозок-домовой… Еще вздумает отомстить Проше, сделав Костику какую-то гадость особую… ногу ему сломает или заикой сделает — с него станется…

Нет, так жить нельзя! Сеня, опустив голову, поплелась на кухню пить чай. Об обеде, ясное дело, не могло быть и речи — не до обеда сейчас! Голова раскалывалась, даже чуть-чуть подташнивало, видно, сказывались перегрузки этих последних дней. Или в самом деле она где-то грипп подхватила? Мужик сегодня в метро всех вокруг обчихал, от него все пассажиры шарахались! Но не может быть, чтобы вирус прижился так скоро ещё и двух часов не прошло. Нет, тут что-то другое. Может в школе на днях заразилась? Эпидемии гриппа вроде нет еще, но первые заболевшие пташки уже появились. Сене болеть не хотелось — совсем недавно столько времени провалялась в постели, только выздоровела и опять двадцать пять… Нет, нельзя раскисать, кто сказал, что она грипп подхватила, — нужно надеяться на лучшее…

В кухне появились мама с папой какие-то тихие и просветленные. Интересно, что они в итоге решили? Сеня хотела было их расспросить, но с радостью исполнила мамину просьбу — потопала к себе в комнату. Ох, как же жарко натоплено! Батареи жарят вовсю! На улице теплынь — пятнадцать градусов, а топят как в январе!

Душно… Окно бы нараспашку открыть… Она зевнула, прилегла на кровати, укрылась пледом. Подумала, что хорошо бы помочь родителям в ванной прибрать — там такой бардак! И ещё пособить маме на кухне… Глаза у неё слипались. Через минуту Сеня спала.

Проснулась она оттого, что кто-то ласково гладил её по головке, как маленькую.

— Мама? — девчонка сонно заморгала глазами, попыталась приподняться на локте, но без сил снова вытянулась в кровати.

— Лежи, лежи, Колечка, — зашелестел над ней знакомый надтреснутый голос. — От таких волнений и здоровый мужик с ног повалится. Да уж, досталось тебе! Ты меня уж прости, беспутного…

Проша! Он колыхался в воздухе подле её кровати, охал, постанывал, всплескивал ослабевшими ручками, а по сморщенной кожице на щеках катились крупные голубоватые слезы.

— Прошенька! — Сеня рванулась к своему другу и свалилась бы на пол такая слабость вдруг её охватила, если б он вовремя не поддержал и не водворил на подушки.

— Э, ты не дергайся! — велел он ей, грозя кривеньким пальчиком. Ослабла ты очень. Эка, температура какая высокая у тебя! Лежи, а я тебе сказочку расскажу.

— Прош, ну какие сказочки, смеешься ты, что ли?! Мне уж скоро четырнадцать! Ты лучше скажи, что делать, какие новости и вообще…

— Новости, говоришь… Ох-хо-хонюшки! — домовой вздохнул и с хрустом почесал за ухом. — Честно сказать, не знаю, что и сказать… вот видишь, даже говорить разучился. Плохо у нас, Сенчик. Совсем плохо. Прогнатый ни в какую мириться не хочет. Уж я и так с ним и эдак, все хожу — прощенья прошу. Вьюсь вкруг него кругами, словно птах какой… а он… а! — Проша махнул лапой, отвернулся и шмыгнул носом. — Раздулся весь от обиды, распух, как пчелиный укус, а я, видишь, что ни день, только все больше сдуваюсь. Прямо как шарик. Он из меня силы пьет! Не домовой, а вампир форменный. От меня уж почти ничего не осталось, ты только посмотри — весь усох, скорчился, кожа висит, как тряпочка. Ужас! Говорю ему: я, мол, перед тобой виноват и прими мои смиренные извинения, а место твое — квартира, то есть, свободно, возвращайся и живи как и прежде… А он пыжится, дуется и — ни в какую! Уж не знаю, как его ублажить теперь.

— Хватит его ублажать! — решительно заявила Ксения. — Когда ты его из дому выгнал и он пострадал, его было жалко, а ты перед ним виноватый был это ясно. А потом что? А то, что из прогнатого он отморозком сделался — ни на какие уговоры не идет, домашних душит, тебя извел, извинений не принимает, простить не желает… а чего он желает, собственно? По-моему одного: всех подряд извести! Ему уже не квартира важна, не дом свой исконный насиженный, — ему важно силу свою показать. Прош, пойми, он куражится. Что, я не права?

— Права… — обречено вздохнул Проша.

— А раз так — он уж и не домовой вовсе, а чистый бес! То есть, совсем нечистый. А с бесами у нас простой разговор — мочить их надо, не глядя… то есть, биться до победного. По-моему только так и не морочь себе голову. Ты, Проша, этим чувством вины уже так себе голову заморочил, что форменного беса от обиженного домового отличить не можешь. Все мы меняемся, преображаемся, разве не так? Ты ведь мне говорил?

— Ну, говорил…

— А значит, прогнатый окончательно преобразился в темную сторону. Ты к чистым лезешь, а он в демоны затесаться хочет. Ну, сам посуди, разве я не права? Это ежу понятно! А что мы против демона можем? Думай, соображай!

Проша вдруг захныкал, поджал лапки, колобком скатился с кровати на пол, скукожился, свернулся калачиком и весь затрясся от горьких рыданий. Сеня кинулась к другу, забегала, засуетилась вкруг него, не зная, как его успокоить. Наконец, решилась, и бережно подхватив под голову и задние короткие лапы, подняла, прижала к себе, как ребенка, и стала укачивать. Проша затих, уткнулся носом в её плечо и засопел, довольный и успокоенный. А Сеня укачивала его и думала, как помочь незадачливому бедолаге нечистику, который водворился в её семье, чтобы жизнь в ней наладить, а сам так запутался, что сохнет теперь на глазах. Того и гляди развоплотится… Ну уж нет, она этого не допустит, на то они и друзья!

— Я вот думаю, — Проша высунул голову из-под её руки, — может, мне перемолодиться, а?

— Это как? — опешила Сеня.

— У нас так принято. Когда кто-то из домовых доживает до глубокой старости, — а стареем мы жутко медленно, ты же знаешь, — его силы слабеют, энергия иссякает… ну, как у всех! И тогда собирается целое скопище бесов, ведьм и нечисти всякой и домового перемолаживают. Это целый обряд сложный такой. Не все через это проходят — многие и погибают. А те, которые благополучно прошли, на особом счету: поручают им юных воспитывать. Вот я и думаю, может, мне выскочить из петли этой, попросить, чтоб перемолодили, а то иссяк я совсем…

Домовой соскользнул на пол, заложил лапы за спину и засеменил по комнате, одним глазком прищурившись, а другим поглядывая на девочку острым блескучим глазком.

— Прош, ну что ты такое несешь! — возмутилась Сеня. — Зачем от своего предназначения увиливаешь? Сам же мне говорил, что свыше тебе предназначено к людям вернуться. И не просто к людям — в семью! А ты что? Мы тут, можно сказать, того и гляди окочуримся, невесть что в доме творится, мафия наезжает, весь дом вверх тормашками, а ты — перемолаживаться… Нехорошо это… плохо! Перемолаживайся на здоровье — скатертью дорожка, только больше меня не мучай! Я же так привязалась к тебе, беспокоюсь за тебя… У меня от этих волнений температура поднимается!

И Сеня рухнула на кровать, зарылась лицом в подушки и слабо отбивалась от Проши, который рванулся к ней, чтобы её успокоить.

— Сенечка, лапушка, все, не буду, не буду! Сама знаешь, заносит меня! Я и не подумал бы перемолаживаться, пока вашу семью в порядок не приведу… ох! А температура у тебя — точно от волнения. Коловрещенье ума! Сроду оно никому пользы не приносило…

— В порядок приведешь, как же… — из-под подушки вынырнуло Сенино зареванное лицо. — Какой тут порядок, когда родичи скоро от волнений помрут наверное! Ты папу видел? Маму видел? И что? Вот именно — смотреть страшно! А ты сидишь, сложа руки, и думаешь, как бы сбежать.

— Колечка, ты… пфу-пфу-пфу, — зафырчал домовой, — ты это — того, загнула! Я понимаю, ты вся изволновалась, измучилась… Ладно, ты пока подремли, а я буду думу думать.

Сеня послушно кивнула и уронила голову на подушку. Температура у нее, похоже, на самом деле здорово поднялась. Проша сидел на краю кровати, положив лапу на её пылающий лоб, фырчал, сопел, чмокал губами, подскакивал… и наконец с победным воплем так подскочил, что Сеня от испуга шарахнулась в сторону и здорово приложилась лбом об стенку.

— Нашел! Ура, Сененыш! Ты не тушуйся, прорвемся, всех гадов прогнатых и прочих подавим!

— Правда, Прош? Ты не придумываешь?

— Не пойму только, как мне раньше это в голову не пришло — это ж самый простой и известный способ! Правда, я все думал, Тарас мне простит и сам одумается, думал все добром разрешить…

— Ох, Прош, индюк тоже думал… Ну, извини, извини, — Сеня поспешила загладить свою оплошность — домовой весь встопорщился от этих слов про индюка, даже шерсть на нем потемнела… — Говори скорей про свой способ, а то мы и так уже уйму времени потеряли.

— Способ такой: надо найти плакун-траву. От неё любая нечисть морду воротит и с воем улетает прочь. И от клада можно нечисть отогнать плакун-травой, и от жертвы, на которую нечисть нацелилась… в общем, бесы жутко её боятся. А мы, домовые, в особенности. Так что… ну, в общем, сама понимаешь, я неправду тебе сказал: помнил я все время про способ этот, только травы боялся.

— А как же быть? Она и тебе навредить может?

— Еще как может! Это растение всех нечистиков в страх приводит. Что ж поделать, рискну! Я ж, как никак, чистым был и совсем недавно… Эх, недолго музыка играла! Н-да.

И домовой опять пригорюнился. Сеня, как могла, его утешала, по головке гладила и говорила, что если Проша этот вредный узел развяжет и грех свой исправит, его опять чистым сделают.

— Да нет, Сенчик, видать, не дорос я до чистого… — сетовал Проша. Силенок на это у меня не хватает, а дури голове много… Ладно, чего там, пойду-ка плакун искать. Его корень копают в Иванову ночь, а потом в церкви в алтаре тайком заговор над ним произносят. Так что теперь в октябре я травы на найду, придется по знакомым колдунам поспрашивать, есть у меня в Москве пара таких. Да, чтоб ты не скучала… не хотел говорить, но скажу надо же мне моего Сененка порадовать. С протечкой стояка — это я постарался, я потоп учинил!

— Ой, ну нечего сказать — порадовал! — ахнула Сеня.

— Так я ж это не спроста учинил, а с умыслом! Чтоб, значит, на новом месте новую жизнь начинать! Ага… Да, а ещё наверху у соседей ваших крыша протекает, в фундаменте трещина и стена поехала… видела в ней щель змеится?

— Видела…

— Ну вот! — с самым довольным видом сообщил домовой. — Так что готовьтесь к переезду — дом ваш уже аварийным признали, через недельку-другую его выселять начнут. Поедешь в новый дом, Колечка! Чистенький, новенький, весь блестит! Это я для вас расстарался… Ну все, ты это дело пока переваривай, а мне за травой в город надо. Покедова!

И немыслимый Проша, чмокнув Сеню в нос на прощанье, фыркнул гнусаво и исчез без следа.

Глава 14

НА КРАЮ

Нет, от всего этого просто свихнуться можно! Сеня посидела с минуту молча, потом тряхнула головой и решительно поднялась. Какая-то важная мысль стучалась к ней, будто птенец, который вот-вот проклюнется из скорлупы, но ему ещё не хватает сил, чтобы её раскокать!

— Так, ладненько — проговорила вслух Сеня, прикладывая руку ко лбу. Температура кажется спала. Проша сказал, она от волненья, значит пора кончать истерить и делом заняться.

Она вышла из комнаты и заглянула на кухню — никого… Бабушка задремала, дед подле неё пригрелся под пледом в кресле-качалке и что-то читал. Родители? Она тихонько к ним постучалась и осторожно приотворила дверь в комнату. Спят! Вот и хорошо…

На цыпочках, стараясь никого не разбудить, Сеня прокралась в гостиную и уселась у телефона. Она должна караулить тут до тех пор, пока эти гады не позвонят. А они позвонят, куда денутся?! И она передаст им пленку.

Папу «заклинило», он не пойдет на попятный, мама не хочет его подставлять и просит Бога о помощи… но она-то, Сеня, на что? Она и сделает так, чтобы их оставили в покое, а иначе… нет, об этом лучше не думать. Только бы ей не помешали и не отогнали от телефона…

Тихо. В доме темно… На улице странные звуки — точно доносится издалека чье-то недовольное грозное ворчание. От этого тишина в полумраке комнаты только слышней. От ночника в комнате бабушки в приоткрытую дверь на пол ложится полоска света. Здесь в гостиной Сеня света не зажигала, сидела подобрав ноги, на тахте, не отрывая глаз от телефона… Только бы позвонили сейчас! Только бы… Ух ты, как громыхнуло! Неужели гром?

Сеня прислушалась… точно, гроза! Надо же, в октябре — так не бывает… Она приближалась, теперь за окном ясно были видны всполохи света, они мерцали один за другим, точно взбесившаяся иллюминация. Да, как видно, погода взбесилась! Только бы гроза всех в доме не перебудила…

«Бандиты, ну миленькие, звоните скорей, сейчас у вас будет ваша вожделенная пленка… будь она неладна!» — заклинала Сеня… и вдруг в голове что-то щелкнуло.

Пленка, шантаж угрозы, треснувшее стекло в доме у Любы… Прогнатый, который мстит Проше… Зло проникло в обе семьи — и в свою родную, и в Любину… Сеня вспомнила слова матушки о том, что выгнав из дому прежнего домового, Проша завязал очень нехороший узел, в котором много судеб сошлось… Сошлось! А не связаны ли все эти события? Не имеет ли история с негативами какого-то отношения к семье Любы? Она живет в доме для новых русских… соседи банкиры… А кто на фото, если не банкир, а?

У Сени от волнения даже зубы заныли. Неужели же… да, похоже, птенец проклюнулся! Вот она, мысль, которая не давала покоя, но девчонка никак не могла её ухватить… Кстати, она ведь толком эту злосчастную фотографию не рассмотрела! Где она? Ну понятно, в редакции. Но у папы должен оставаться ещё хоть один экземпляр, он ведь много их тогда отпечатал, — она помнит, штуки по три с каждого кадра, наверное… Одну ей на память, одну в свой архив и ещё для печати, если понадобится… Вот и понадобилось!

Чуть не опрокинув стул, Сеня рванулась в проявочную. Включила свет… где же нужный конверт? Так, это не то, не то… вот он! Дрожащими руками Сеня открыла черный конверт с надписью: «Вечер на Патриках. Ксения!» Вот они, голубушки, все тут. Она даже теперь не могла удержаться от восторга, разглядывая сочные, полные света и цвета фотографии. Тени на свету… причудливая лепка узора ветвей… Скамейки. Люди на них. Пространство словно дрожит, трепещет в бликах закатного солнца. Вот она! Точно — она. Именно эту фотографию взяли на разворот: папа ей подробно рассказывал и показывал, что именно и почему в редакции так восхитило худреда…

В отдалении на лавочке — двое мужчин. Беседуют. У одного в руках дипломат. Кожаный, дорогой, таких немного… Сеня прямо-таки впилась взглядом в фото. Нет, она никого из этих мужчин не знает…

«Дура! — осенило её. — Так я и не могу знать-то, я ж Любкиного предка в глаза не видела…»

Тут так ударило, точно крыша треснула над головой — видно, эпицентр грозы совсем близко и где-то рядом, — в дом ли, в дерево, — ударила молния. От испуга Ксения подскочила и уронила фотографию — та с легким стуком слетела на пол. И вслед за этим — резкий, внезапный, как выстрел, звонок телефона. У неё точно выросли крылья — одним скачком оказалась в гостиной, прежде чем раздался третий звонок и кто-то из взрослых очнулся…

— Алло!

— Позови папу, девочка! — мерзкий противный голос.

— Его нет… ой, подождите минуточку. Вы можете подождать? — голос дрожал, но Сеня изо всех сил старалась говорить спокойно и убедительно, чтоб на том конце провода не бросили трубку.

Она положила трубку на стол, а сама со всех ног кинулась к аппарату на кухне. Сняла трубку. В ней глухое дыхание…

— Вы слушаете? — она зажала рот рукой и говорила приглушенным голосом, но четко и ясно. — Негативы у меня. Я могу их вам передать.

— А ты не шутишь?

— Нет, не шучу. Это моя съемка. Где и когда?

— Вот это номер! — эти слова были явно обращены к кому-то, Сеня их еле расслышала, видно, говоривший зажал трубку рукой. — Хорошо. Предположим так… но ты понимаешь, что после всего о прежней сумме не может быть речи. Время потеряно, слухи уже поползли…

— Нет, что вы, деньги мне не нужны. Возьмите фото и оставьте нас всех в покое… Так где?

Небольшая пауза… Голоса…

— Сегодня сможешь? Сейчас?

— Д-да, смогу. А где?

— На Миусах. Через час — в двадцать один тридцать. Возле детской площадки. Ты придешь одна?

— Да.

— А как ты выглядишь? В чем одета?

— На мне будет серая курточка с надписью по нижнему краю «Happy club» и джинсы.

— Хорошо. Тебе сколько лет?

— Тринадцать.

— Волосы?

— Они такие… распущенные. Светлые.

В трубке глухой смешок.

— Хорошо.

— Подождите! А как я вас узнаю?

— Не беспокойся, к тебе подойдут. Через час, не опаздывай. И не вздумай шутить, поняла? Ты ведь уже поняла, что с вами не шутят?

— Я поняла.

Частые гудки. Ноги подкашиваются, коленки слабеют… Она бухнула трубку на рычаг и села на пол.

«Господи, что я делаю! Куда я лезу? Господи…»

Скорей положить ту трубку в гостиной, чтобы никто не догадался. И Костика как назло нет… Кто ж её отпустит гулять на ночь глядя? Что же придумать, что?!

Телефонный звонок. Кто там ещё?..

— Алло?

— Сень, ты? Это Слон. Ты… э-э-э, дома, да?

— Естественно, раз ты со мной разговариваешь! — и откуда только силы взялись язвить…

— Слушай, я сейчас к тебе подойду.

— А Костика нет.

— Ну и фиг с ним, я к тебе — дело есть.

— Ладно. Только давай по скорому, а то мне выходить надо.

— Лечу!

Этого ещё не хватало! Она заглянула к бабушке с дедом, к родителям все по-старому, кто дремлет, кто читает… намаялись, бедные!

— Ну ничего, потерпите ещё немножко, скоро все кончится! — шепнула Сеня улыбаясь и утирая слезы, которые отчего-то так и лились дождем по лицу. — Я не дам вас в обиду каким-то там… жухликам! Хорошее слово придумал Проша!

Глава 15

ФОТОГРАФИЯ

Тут в коридоре послышался шум, дверь хлопнула… Костик и Люба! Оба какие-то вздернутые, взъерошенные… У Любки бедняги фингал под глазом и верхняя губа вспухла. Но все равно видно — красавица! Бледная, взволнованная, но держится молодцом. Костик от волненья с виду даже похудел, глаза таращит, не знает, куда руки девать… в общем, кавалер, что надо!

Ох, несчастные! — подумала Сеня. — Вот что значит влюбиться… Нет, ни за какие коврижки она не попадется на эту удочку. Во всяком случае, в ближайшее время…

— Ксюха, где эта чертова фотография? — страшным шепотом зашипел Костик.

— Привет, — Люба чмокнула её в щеку. — Как ты?

— Я — ничего, — ответила Сеня. — А фотография… пошли покажу. А в чем дело-то? Да, как насчет избиения младенцев, как знакомство с родичами прошло? Сделали из Костика отбивную?

— Да нет, как ни странно, все было достаточно мирно, без членовредительства, — невесело улыбнулся Костя. — Мне просто велели к Любе не приближаться — и все дела!

— Им просто не до меня сейчас, — пояснила Люба. — У отца крупные неприятности. А ваши предки где?

— Отдыхают, — Сеня провела их в папину каморку, подняла с пола фотографию. — Вот она.

Люба прямо-таки впилась глазами в фотографию… охнула, рухнула на стул и уронила голову на руки. Хрупкие её плечи вздрагивали, темные волосы упали на лоб, рассыпались по плечам душистыми шелковыми волнами. Костик застыл возле нее, боясь прикоснуться, утешить… Он всерьез опасался, что его нежность сейчас не к месту.

— Люб, ты что? — склонилась над подругой Сеня.

— Это… — Люба подняла голову. — Это мой отец!

Она поднялась, в глазах застыла такая боль… казалась эта боль раскалила их изнутри. Она стиснула пальцы, закусила губу, но все же не могла удержаться — предательские слезы блестели в глазах. А как ей, наверное, не хотелось плакать при парне! Сеня сразу поняла, что Костик Любке тоже нравится, — поняла, едва они вместе в дверях показались…

— Ребята, мне нужно поговорить с вашим отцом, — твердо сказала Люба, доставая из сумочки носовой платок и вытирая слезы. — Это очень важно.

— Я… — Сеня сглотнула ком в горле. — Я, кажется, понимаю, в чем дело. Костик тебе рассказал, что у нас тут творится, да? Ну, о заварушке с фотографией? И ты сразу поняла, что твой отец шантажирует моего?

— Он не сам! Его заставили! — всплеснула руками Люба. — Он… он депутат парламента от Горно-Валайского округа. Мы раньше в Змеиногорске жили, потом в столицу округа перебрались, потом в Москву… два года назад. Папу выбрали депутатом от нашего округа… сами понимаете, сильные люди края ставят на нужное место своего человека, у них деньги большие и в Москве им нужна своя рука. А недавно его назначили председателем комиссии по расследованию деятельности нескольких коммерческих банков. У них там выявили какие-то нарушения и решили все это расследовать. Ну вот. Все было хорошо… если бы не шум вокруг фотографии. На ней папа с президентом правления банка… это очень большая шишка в банковском деле… вот.

— И его банк — в числе тех, которые проверяет твой папа? — догадался Костя.

— Ну да… — Люба высморкалась, поправила волосы и стояла, уставившись взглядом под ноги — в пол, застеленный потертым паласом, и не поднимая глаз. — Тот ему предлагал большие деньги… очень большие!

— А твой отец… согласился?

— Ребята, вы нас не познакомите? — послышался негромкий папин голос он стоял у приоткрытой двери каморки.

— Пап… это моя подруга Люба, — представила Сеня подругу.

— Нет, пап… это МОЯ подруга! — выпалил Костик, краснея.

— В общем, ваша подруга… я рад. Николай Константинович, — он протянул Любе руку и та её крепко пожала.

— Николай Константинович… я… мне нужно с вами поговорить. Наедине! — голосом, прерывавшимся от волнения, сказала Люба.

— Пойдем на кухню, там нас никто не побеспокоит.

Они уединились на кухне, а Костик обрушился на Сеню с вопросами — он никак не мог разобраться во всей этой кутерьме…

— Что значит, её отца заставили? — сдавленным шепотом, делая большие глаза тарахтел Костя. — Кто может заставить человека пойти на шантаж?! Значит, он не человек, а дерьмо!

— Слушай, братец, остынь, — говорила Сеня. — У взрослых все сложно, сам знаешь, и не надо делать поспешных выводов…

— Ладно, чего там, ты…

— Ребята, идите сюда, — позвал их отец. — Сеня, захвати негативы. Они у тебя?

Сеня в миг смоталась к себе и отдала отцу негативы. До назначенной встречи оставалось сорок минут.

— Вот, братцы, какая штука… — папа обвел невеселым взглядом троих подростков. — Без вас я решения не приму. Люба, пусть они знают все, это и их касается, угрожают не только мне…

— Понимаете, получилось так, — захлебываясь от волнения заговорила Люба, — что те люди, которые папу депутатом в Москву отправили… когда узнали, что вокруг его имени может разразиться большой скандал из-за фотографии, на которой он снят с этим банкиром… так вот, эти люди велели папе любой ценой замять скандал. Потому что они большие деньги в него вложили, — ну, чтоб он стал депутатом, — и ещё больших денег лишатся, если в Москве их округ будет представлять чужой для них человек. Он же слетит, если все это вскроется — ну, что он с банкиром какие-то разговоры вел… в общем, ясно какие! Ну вот, папа и попросил банкира, чтоб тот натравил на вас своих людей… их называют секьюрити, но на самом деле они самые настоящие уголовники. И они… они у вас обыск устроили, а потом… — она запнулась и заплакала.

— А потом нас бы всех по очереди грохнули, чтоб отец негативы отдал, так? — зло сквозь зубы процедил Костик.

— Костя, подожди… — папа вскинул ладонь, успокаивая сына. — А как ты обо всем этом узнала?

— Я… у нас в доме скандал за скандалом — мама с папой грызутся… она хочет купить виллу в Испании, а папа… он поэтому и пошел на такое согласился деньги от этого банка взять, потому что мама его просто достала! А я слышу о чем они говорят — они же просто орут, на Миусах слышно, наверное… Нет, о таком не орут, конечно… просто я подслушала папины разговоры по телефону, кое-что соединила в уме и все поняла. Да тут и понимать-то нечего!

Тут послышался звонок в дверь. Все вскочили, Сеня взвыла, ударившись коленкой об угол стола…

— Все сидите на месте. Я пошел открывать! — заявил папа и вышел. — К нам гости! — весело возвестил он через минуту, пропуская в кухню Слона.

— Привет, — буркнул Слон. — Картина Репина «Не ждали!»…

— Здорово, Слон, ты садись. Тут у нас такая история… прямо гангстерский боевик в лучшем виде, — скривившись прокомментировал Костя.

— Но я… — задохнулась Люба.

— Ничего, пусть послушает, от Слона у нас нет секретов. Правда, Слон?

— Если она возражает, — кивнул тот, указывая на Любу, — я выйду.

— Нет, останься, все равно все узнаешь, — покорно сказала Люба. — Так вот, я прошу Николая Константиновича отдать негативы. Это моя личная просьба, отец ничего не знает. Сегодня, когда ко мне пришел Костя и рассказал, что у вас тут творится, я поняла… в общем, все поняла. Тут и ребенок бы догадался, что наши семьи втянуты в эту историю. Их просто замкнуло, спаяло… не знаю, как поточней сказать! А папа… он не плохой, он не хотел этого, знаете, как он мучается?! Но если все это выйдет наружу, нам придется вернуться в Змеиногорск. А мама не выдержит этого и она… они с отцом разойдутся, она из Москвы не уедет! И я… я тоже. Я не могу там! Прошу вас, пожалуйста, не печатайте фотографию! Умоляю вас, я сейчас на колени встану…

— Возьми, — папа протянул пластиковую кассету с пленкой, которую ему отдала Сеня. — И… не горюй. Всяко бывает. Не суди отца, он сам себя судит. А ты… ты подумай, стоит ли жизнь в Москве той цены, которую твоя семья за неё заплатила. И долго ещё будет платить! Очень долго… — он примолк, опустил голову.

— Спасибо, — еле слышно выдохнула Люба и кинулась в коридор.

— Люба, подожди! — Сеня кинулась за ней. — Подожди, я тебя провожу.

— Ага, сочувствующая нашлась! — Костик преградил им дорогу. Правильно, пожалей бедную девочку, у которой домработницы розами половики натирают, а шоферы в лужу кидаются, чтоб она ножки не замочила! Эх, Люба-Любушка… значит, нос задирать мы умеем, а терпеть поражение, удар держать — нет? А как без этого, а? Без этого в нашей жизни никак! Так что, придется подучиться… А кстати, Москва — она, знаешь ли, этому здорово учит, без этого здесь никак нельзя!

— Костя, прекрати! — крикнула Сеня. — Это гнусно!

— Ага, это у тебя получается гнусно, а из отца куклу делать тряпичную, за спиной у него подаяния просить: ой, спасите, ой не хочу в Тьмутаракань, я не выдержу… это как по-твоему? Значит, все эти цацки — тряпки, машины ей важнее отца? У неё отец — шкура продажная, и вместо того, чтобы честно сказать: пап, ты гад, не хочу твоих гадских денег, а хочу, чтобы ты был человеком и честно людям в глаза глядел! — вместо этого она канючит про то, что вместе со своей мамашей не хочет с насиженного местечка обратно в Гавногорск возвращаться, да? — наступал на девчонок разъяренный Костя.

— Ксения, пусти! — Люба, наконец, вырвала свою руку, — Сеня в неё просто как клещами вцепилась, — и помчалась по лестнице вниз.

— Ты свинья! — завопила Сеня, наскакивая на брата. — Это жестоко, зачем так?! Он же её отец! Отец, понимаешь? Да, он взяточник, гад, шкура продажная, а ты… ты, выходит, готов от отца откреститься, плюнуть на него, если он твоим принципам не соответствует? А я плюю на тебя вместе с твоими принципами, подавись ими, тьфу! Да, чем ты лучше Павлика Морозова? И вообще, ты Любке просто мстишь! Листочки ей твои не понравились, значит, теперь девчонку надо с грязью смешать, да? Кретин!

Она так разъярилась, что ещё немножко — и в самом деле оплевала бы брата, но тут вмешался Слон.

— Э, народ, вы того — охолоньте немного. Сень, я тут тебе это мороженого принес. Будешь?

И Слон с каким-то непривычно смурным и угрюмым видом достал из кармана своих необъятных джинсов Сенино любимое мороженое с клюквой и, смущаясь, протянул девчонке. Та взяла, зарделась как маков цвет, потупилась… и совсем новыми глазами поглядела на парня.

«Неужели Слон?..» — но даже про себя она эту фразу договорить не осмелилась. Мысль о том, что в неё кто-то может влюбиться, Сене до сих пор в голову не приходила…

— Ты хотела выйти куда-то, — переминаясь с ноги на ногу, пробубнил Слон. — Хочешь, я тебя провожу?

— Да, мне в общем-то уже никуда и не нужно, — вздохнула она с облегченьем. — Все само собой разрешилось, так что я никуда не пойду. Да, а что у тебя за дело ко мне?

— Э, народ, может хватит шептаться, а? — возник Костя, который успел немного отдышаться и прийти в себя.

— Старик, ты это… отлезь! — заявил вдруг Слон и глупо разулыбался. Мы тут как-нибудь без тебя разберемся.

— Да-да, — хитро прищурилась Сеня, оглядываясь на брата. — Ты бы лучше, дурак, Любку догнал. Ты ей нужен. Или у тебя и в любви тоже принципы? Как насчет любви к дочери «врага народа», а? Таких мы, чистоплюи, обходим стороной, да? Урод, давай, дуй живо за ней! — рассмеялась она, глядя на его расстроенную и покаянную физиономию.

Костик не заставил себя упрашивать — пулей скатился с лестницы догонять Любу. Где-то она сейчас? Каково ей теперь, как сложится у них в семье после такого жуткого испытания?.. А эти гады ждут небось в пустынном Миусском сквере… Пускай подождут, им это полезно, никого они не дождутся! Все кончилось, страшный узел разрублен одним ударом и что-то страшное, грозное, наступавшее на них, как скала, распалось, рассыпалось в дым, будто и не бывало…

— Н-да, покачала головой Сеня, — жизнь — штука сложная… Сколько в ней всего перемешано!

— Это точно! — вздохнул Слон. — Сень, я тебе кой чего хотел показать. Я не знаю, ждать Костика или нет, — это наша с ним пленка. Верней, фотографии. И на одной… в общем, сама увидишь.

— Давай, показывай скорей, Костик теперь неизвестно когда придет! Сеня подтолкнула Слона к двери своей комнаты. — Так это та самая пленка, которую вы с Костей сегодня ночью отсняли? Призрачный стекольщик, да?

— Откуда ты знаешь? Это Костя тебе сказал, да?

— Нет, не он. Просто я так уж устроена, что много чего на свете знаю. И знаешь, иногда мне от этого как-то совсем не весело, думаю: лучше бы и не знать совсем!

— Ага, познание умножает скорбь! — бухнул Слон с умным видом.

— Ух ты, сам придумал?

— Нет, это из писания. Бабушка моя часто эти слова повторяет.

— Слон… то есть, Петя… можно я тебя Петром буду звать?

— Валяй! — расплылся довольный Слон.

— А почему ты решил мне показать фотографии? Даже ещё раньше Кости?

— Ну, я когда пошел их проявлять, мне показалось, что тебе это будет особенно интересно. Ты же интересуешься всяким таким… ну, духами там, миром потусторонним…

— А откуда ты взял? — оторопела Ксения.

— Ну… это уж моя тайна! Вот знаю — и все! Так будешь смотреть или нет?

— Буду, буду!

Слон вынул из другого кармана плотный зеленый конверт, в каких выдают готовый заказ в фото центре, что неподалеку от Маяковки, и извлек из него небольшую пачку отпечатанных фотографий, а одну незаметно выдернул и спрятал за спину.

— Вот гляди… Мы решили, что Костик отщелкает, а я в проявку отдам. Получилось, конечно, не ахти… видишь, смазано тут и вот здесь нечетко.

— А чего, все видно: рама окна, стекло, дырка круглая… В самом деле, как будто её циркулем нарисовали!

— А ты вот на это погляди! Что скажешь?

И Слон жестом фокусника вынул из-за спины фотографию и бухнул посверх остальных.

— Ой, мамочки… — ахнула Ксения, да так и застыла с открытым ртом.

На фото за стеклом с отчетливой круглой дырой посередине был виден женский силуэт, только как бы неясный, расплывшийся. Напротив круглого отверстия в стекле как раз находилось лицо незнакомки и, может быть, из-за этого оно выглядело значительно четче, чем фигура.

Это была бабушка Дина!

Глава 15

ПЕРЕЕЗД

— Папа! Папа… иди сюда скорее! — не своим голосом закричала Сеня, едва оправилась от шока.

— Что случилось? — влетел в комнату Николай Константинович. — Сеня, что?

Она молча указала ему на цветной прямоугольник бумаги, лежавший на столе поверх других снимков. Отец подошел к столу, глянул на фото… и схватился за сердце.

— Мама! — глухо вымолвил он посеревшими губами. — Мама…

Фотография затрепетала, зашелестела, как осиновый лист — так дрожали его пальцы. Отец медленно опустился на стул.

Из неведомого, откуда не возвращаются, мать посылала ему весточку. Она хотела подбодрить его, чтобы не убивался, не горевал — с ней все хорошо! И с ним, и со всеми родными и близкими — с ними тоже!

Смерти нет, — говорила она с фотографии, — значит, бояться нечего. Страх — это пустое, темное, — та сила, из которой вырастает зло.

Посмотрите, — немо, без слов говорила бабушка, — поглядите на меня! Видите? Я здесь, с вами. Я вижу вас, помогаю вам, мы никогда не расстанемся. А потом… позже — встретимся снова.

Она стояла, высоко воздев руку, как будто для приветствия… да, она помахивала рукой. И улыбалась. Она посылала им весточку, свой привет.

Милая, милая бабушка… ты жива!

Сеня не в силах была справится с захлестнувшими её чувствами. Она кинулась к отцу, обняла, потом, видя, что ему нехорошо, бросилась к маме. Они прибежали в комнату, мама быстро сунула отцу валидол… и, перегнувшись через папино плечо, не отрываясь, обе смотрели на фотографию. Подошел дед, бабушка, все сгрудились вокруг чудесного снимка. Толчею усугублял Слон, который топтался вокруг и довольно хмыкал. У него был такой вид, точно он был волшебником, только что приоткрывшим для этих жалких непосвященных завесу тайны.

— Господи, благодарю тебя! — мама не выдержала — заплакала. Недостойна я такой радости, за что милуешь меня?! — она уже знала от папы, что все кончилось и никто им больше не угрожает…

Сеня прижалась к маме, обняла её, стиснув изо всех сил. Они будут вместе долго-долго и всегда вот так — тесно-тесно. В кругу самых близких. В семье… И ничто на свете не разомкнет этот круг!

— Мамочка, ты достойна! — зашептала Сеня матери на ухо. — Это все из-за тебя… Бог ответил тебе. Он нас спас. Я думала… знаешь, думала, что все-таки надо жить по логике и не сидеть сложа руки, а действовать. Я даже уже решилась отдать негативы и договорилась с этими, да! — Сеня перехватила удивленный мамин взгляд и потупилась. — А мне показали, как это происходит… ну, чудо. Просто раз — и все! И никакой логики, а в небе радуга. Из ничего. Повисит-повисит, покрасуется и растает. И счастливые те, которые успели её разглядеть. А другие ходят под тем же небом, а её не видят. Просто они… шарят взглядом по земле.

— Может, кто кошелек потерял, да? — смеясь, подхватила мама.

— Ага! Я теперь знаю, что все будет хорошо и с нами ничего не случится. Это такое… так здорово!

— Да! — кивнула мама, вытирая слезы. — Даже не верится, что так жить хорошо!

Они не скоро успокоились — все говорили, говорили… как будто встретились после долгой разлуки. Сели на кухне пить чай и засиделись допоздна, а Слона не отпустили — посадили чай пить, Слон стал героем дня!

— Так это твоя бабушка? — сказал он, когда первые волнения улеглись. Я почему-то так и подумал. Я ж её не видал никогда, но прям как увидел все, думаю, это она своим весть подает! Тут какая-то с духами катавасия вышла, чую я… Ну, типа того: какая-нибудь астральная сущность в стекле дыру пробуравила, а проход между мирами так и остался открытым, — вот бабушка им и воспользовалась — показалась. Я, по крайней мере так думаю…

— Ты… ты в ТАКОМ разбираешься? — Сеня открыла рот, да так и стояла, ошеломленная.

— Ну, не то чтобы… но мне это по кайфу! Я гляжу, ты тоже в этом сечешь?

— Чуть-чуть… — потупилась Ксения.

— Слышь, а давай вместе снимать попробуем, может, нам ещё удастся что-нибудь этакое уловить! Я так думаю, фотография XX1 века как раз в этом деле сильно продвинется: ну там, появятся снимки всяких элементалей, стихийных духов и всякого такого в этом роде. Может, и души снимать научатся… А мы будем первые, классно, да?

— Да! — энергично закивала девчонка. — Представляешь, фотография, на которой духи леса, духи воды?! Обалдеть!

— Ну ваще! Только у меня фотоаппарата крутого нет, буду копить, может, к концу года поднапрягусь и куплю такой. Давай завтра куда-нибудь пойдем поснимаем?

— Давай. Я знаю куда: в центре есть один монастырь, там живет старушка монахиня. Если она разрешит, вот бы её поснимать — у неё такие глаза… и вообще она очень красивая!

— Старушка красивая?!

— Ты дурак, конечно, красивая! Если ты фотохудожник, ты красоту везде должен видеть. Во всем, что вокруг…

— Н-да, задачка… — Слон почесал в затылке. — Ладно, попробую, почему бы и нет?

Костик вернулся поздно, когда в доме все уже спали… кроме мамы, конечно. Сеня тоже ещё не спала — ей ужасно хотелось узнать, что там у Костика с Любой, помирились они или нет… Папашка у Любы, сволочь, конечно, порядочная, но девчонка-то не при чем, она сама по себе… Любка ей нравилась, Сеня хорошо понимала, каково это — когда в доме неладно…

Костик явился какой-то весь невесомый и тающий. Сене не нужно было его ни о чем расспрашивать — достаточно взглянуть на сияющие глаза и рожу, расплывшуюся в глупейшей довольной улыбке…

Что ж, совет да любовь!

Она сама засыпала с блаженной улыбкой — мама права, даже не верилось, что все может быть так хорошо! Сеня вспомнила, как совсем недавно прямо-таки до ужаса разочаровалась в жизни и говорила себе: «Жизнь противная! Я не хочу такую…» Вот глупая! Жизнь прекрасна! Надо только отрешиться от привычного и вглядеться в её тайный узор…

— Матушка, я обязательно научусь вышивать! — засыпая, прошептала девчонка. — Вот только Проша… опять… испарился куда-то…

На следующий день рано утром мама, приготовив всем завтрак, собралась уходить.

— Ты куда? — ещё толком не проснувшись и сонно моргая, спросила Ксения.

— В церковь, — улыбнулась мама. — С самого дня похорон не была. Хочу поминальный молебен по бабушке заказать.

— А… папа?

— Он уже во дворе меня ждет. Понимаешь, — зашептала мама доверительным шепотом, — папа стесняется. Не хочет, чтобы вы про это узнали.

— А чего же стесняться?

— Ну… не знаю. Ты же знаешь папу — все у него не просто… Ничего, думаю, скоро это пройдет. Все, кушай, удачного дня, а я побежала.

Мама повязала на голову шелковый синий платок и, чмокнув дочь, выбежала из дома.

Днем явились из РЭУ с бумагами — дом решено выселять! Срочно! Без отлагательств! Он и впрямь был в чудовищном состоянии, балки и перекрытия прогнили настолько, что вот-вот могли рухнуть.

По закону им должны были предложить три квартиры на выбор, но времени не было, и власти решили пойти выселенцам навстречу: выделили им целый подъезд в только что отстроенном элитном доме близ Покровских ворот. Дом с ума сойти: с зеркальными окнами, с башенками, с кухней в шестнадцать метров! Да место какое: старая Москва, Чистые пруды рядом, в общем, полный отпад…

Квартиру отправились смотреть всей семьей, и результат этого осмотра привел к тому, что мама расплакалась, папа заявил, что с этого момента начинает копить на машину, дед слова не смог вымолвить, а бабушка разразилась нервной тирадой на тему: живут же люди… В её сознании никак не вмещалось, что в число этих людей входят теперь они сами… А Сеня… она ликовала! И только отсутствие Проши портило жизнь.

Проша с их последней встречи и носа не показывал — исчез далеко и надолго! Сеня подозревала, что он может быть где-то рядом — больно уж подозрительно иногда с нужных мест исчезали вещи, а потом возникали там сами собой, точно и не вздумывали пропадать! Да и звуки некие подозрительные раздавались, особенно по вечерам: стуки, сопенье, пыхтенье… и под столом в углу скребся кто-то.

Сеня упрашивала Прошу не дразнить её и появиться, а он, — если только, конечно, это был он, — ни в какую! Наконец, она разозлилась на него не на шутку: что за дела, мог бы и навестить подругу, тем более, как никак, он помог этой самой подруге пережить пару не слишком приятных минут…

Однако, как Сеня ни боялась себе в этом признаться, Проша теперь занимал её гораздо меньше, чем прежде. Всем её вниманием завладел прикольный веселый Слон и… фотография! Вместе со Слоном они носились по городу с фотоаппаратом наперевес и снимали, снимали… Папа уговорил маму не препятствовать этому новому дочериному увлечению и закрыть глаза на то, что она по словам бабушки «болтается невесть где и не пойми с кем»… Ей выделили некоторые финансовые средства на покупку пленки. Слон худел на глазах — карманные деньги, которые парень обычно тратил на чипсы, булки и пиво, он теперь откладывал на приличную камеру. Костя вначале напрягся: как это так — друг ему с сестрой изменяет! — но потом расслабился, ведь ему самому теперь было не до Слона — роман с Любой, что ни день, разгорался все жарче!

На следующий день после того великого дня, когда бабушка Дина подала им весточку о себе, Сеня со Слоном отправились на Рождественку — навестить матушку. Они шли пешком от Тверской по Страстному бульвару, и палые листья устилали им путь. Слон без остановки ей что-то рассказывал — о своих любимых музыкантах, о том, как правильно жарить шашлык на углях, о том, куда он больше всего хотел бы отправиться путешествовать и о всяком прочем — интересном для неё и не очень… Сеня слушала вполуха и улыбалась: сам факт, что она гуляет по Москве с парнем, был таким необычным, что к этому ещё надлежало привыкнуть… Было немножко нервно и все вокруг казалось каким-то новым, особенным, точно она впервые видела и этот бульвар, и дома вокруг и людей, спешащих мимо нее… Вот старушка на лавочке проводила их взглядом, улыбнулась доброй и немножко грустной улыбкой и задумалась о своем… Вот двое парней, шедших навстречу, смерили её пристальным оценивающим взглядом, а один восхищенно присвистнул…

Неужели она и в самом деле может нравиться? Это же просто революция в сознании — никак не меньше! Вот Люба — да, красавица, слепому ясно… А она? Маленькая, худенькая, волосы вечно растрепанные (хоть в последнее время она их щеткой чесала утром и вечером, чтоб не выглядеть разгильдяйкой неряшливой…), глаза, вроде бы, ничего себе — большие и светятся, а вот общее выражение глуповатое… Как Сеня ни поглядит на себя в зеркало оттуда какая-то неуверенная физиономия на неё смотрит и моргает испуганно. А вообще-то она не трусиха и совсем не рохля — это ей Слон сказал! Он все восхищался, как она с Любкой дралась — Любка сама парням рассказала, как они с Ксенией познакомились… А что решилась бандитам негативы отдать это его вообще приводило в священный трепет. Он ей говорил иногда: «Сень, ты не девчонка, а эльф заколдованный!» Она могла бесконечно думать на эту тему, но они подошли к Трубной, и Слон спросил, куда дальше.

Свернули направо, на Рождественку, поднялись по неровным ступеням старинной лестницы… Вот и двор, и церковь, надгробия каменные, деревянное строение вроде барака… Где-то здесь келья матушки, только Сеня никак не могла вспомнить, в какую именно из дверей они вошли. Помнила, на окне стояли горшочки с цветущей геранью.

— Где же её окошко? — они медленно шли вдоль ряда махоньких окон. Тут кактус, здесь бегония, тут вообще ничего — пустой подоконник. Где же герани-то?

— А может, это вообще не тот дом? Ты уверена, что мы пришли, куда нужно? — Слон расхаживал по дорожке взад и перед, покусывая пожелтевшую травинку.

— Тот, другого такого и не было. Странно как… Я же тут накануне была.

— Тогда давай постучим наугад в любое окно и спросим, — предложил Слон.

Так и сделали. И окна выглянуло маленькое востроносое лицо пожилой женщины. Она болезненно сморщилась на вопрос о старушке-монахине:

— Никаких монашек здесь нет давно. Да, монастырь восстановлен, служба идет, монахини проживают, но в этом доме монашек нет. Жили раньше, давно, ещё в советское время. А теперь мы, грешные, свой век доживаем…

— А где живут монашки? — спросил Слон.

— Там, в кельях, — женщина кивком указала на двухэтажные каменные строения ограждавшие монастырский двор.

— Скажите… а не помните, как звали монашек, которые здесь в советское время жили? — спросила Ксения, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Не было среди них случайно Варвары?

— Варвара? — женщина клюнула носом. — Была Варвара, точно была. Как раз по соседству с моей её комнатка. С ней история была жуткая — убили её. Кажется в семидесятых годах это было… да, точно, в семьдесят восьмом. В двадцатых годах монастырь закрыли и отдали под жилье. Клуб тут был милицейский, а в одно время даже заключенные жили… а некоторые монашки остались тут доживать. И в этом домишке Варвара жила, я её помню: славная старушенция. В чем душа держится, а все что-то делает, вертится, трудится… и откуда силы брала? Прежде была она казначейшей и хранила иконы бесценные. А угробил её сосед, он с другой стороны от её келейки проживал — вон там. Оказалось, он был членом банды, которая на церковных ценностях наживалась — ещё дело было громкое, когда через два года на таможне задержали коллекцию церковных сокровищ из ризницы Рождественского монастыря. А вы, что, родственники ее?

Сеня со Слоном уверили женщину, что они не родственники, а просто интересуются историей монастыря, поблагодарили и пошли прочь.

— Петь… а я ведь с призраком разговаривала, — вскинув горящие от возбуждения глаза, призналась Сеня.

— А чего, дело нехитрое, — вовсе не удивившись, ответил Слон. — После той фотографии я вообще ничему не удивляюсь. Меня удивляет, почему некоторые вопят, когда речь заходит о чем-то таком необычном, — дескать, глупости, ничего нет, это всякие шарлатаны людям головы дурят… тупость вот эта, сечешь? Если чувак сам не видел, руками не трогал и в учебнике про это ни одного абзаца не сказано, значит, этого нет и точка! — так у нас народ думает. Не, такой взгляд давно устарел, сейчас наука с религией в одной упряжке идет. Пора просечь, что все, что прежде казалось мистикой, на самом деле та же реальность, как вот этот камень или вывеска на стене… Просто реальность сложнее, чем думают, и нечего убегать от неё в кусты, просто надо свое сознание пропахать, расширить, что ли… я по крайней мере так думаю.

Сеня во все глаза глядела на своего приятеля: он впервые говорил с ней не в обычном шутливом тоне, а взволнованно и серьезно, и она поняла, что проблема реальности волнует его не меньше, чем её. Они единомышленники! Это было так здорово, что у неё прямо выросли крылья. Ведь теперь рядом с ней человек, с которым можно поговорить о том, что её так занимало — о мире тайном, о скрытом… Для кого-то он так же прост и понятен, как волновая природа атома, о которой прежде люди и понятия не имели… Вот бы во всем разобраться! Ведь теперь она может путешествовать в этот мир уже не одна…

— Петь, а знаешь… я думаю точно так же! — выпалив это, Сеня вся залилась краской — это признание далось ей так нелегко, точно она признавалась в любви…

— Классно, будем вместе копать в этом направлении. Глядишь, нароем чего-то такое, что у всех от удивления просто крыша съедет! Ладно, пошли я тебя провожу, помогу манатки собрать — вы же завтра переезжаете…

Да, этот день был последним на старой квартире. Сеня с грустью обошла дворик, заглянула в беседку детского садика… Сбегала домой за фотокамерой, выскочила во двор и принялась щелкать, стараясь сохранить на память любимые уголки детства. Ветер рвал с деревьев последние вялые листья, кое-где деревья стоически боролись с неизбежностью, отстаивая до последнего свой золотистый нежный убор… Из раскрытой форточки квартиры на первом этаже рвался надсадный голос Шевчука, певшего мамину с папой любимую «Последнюю осень».

Последняя осень детства! Что-то сжалось в груди, Сеня едва удержалась, чтоб не разреветься. Прощай, двор, квартира на втором этаже, сумрачные проходные дворы, суматошная Новослободская и тихий приют Миусского парка…

Прощай, детство! Она знала, что неудержимо, с какой-то пугающей скоростью стала взрослеть, зимой, в январе ей стукнет четырнадцать… интересно, а когда Петя впервые её поцелует? И как это будет? Жуть как интересно… и страшно, да!

Сеня поплотнее запахнула полы своей куртки, кивнула двору и вернулась домой. Всю мебель, кроме кроватей, уже перевезли с утра, оставались узлы и коробки. К вечеру, когда мама с папой, измученные до предела, вернулись после очередного рейса с партией узлов, сели ужинать. Костик все ещё дулся на сестру, но хлопоты переезда и предстоящая новая жизнь сгладили все: все обиды и острые углы…

За столом помалкивали: новая жизнь — это прекрасно, но как-то ещё она сложится? Старый дом, хоть и обшарпанный, дряхленький, не позволявший скучать: то потолок осыплется, то потоп сделается, то обнаружится утечка газа, был родным, — сколько всего здесь пережито, сколько воды утекло… Он всегда защищал, пригревал их и что бы ни было, как бы тяжко ни приходилось, все в конце концов оканчивалось хорошо. Жизнь здесь текла потихонечку, помаленечку, ни шатко ни валко, и всех, в общем-то это устраивало. Главное, чтоб беды не было, а остальное — устроится… Перемены требовали немалых сил. И теперь семья в последний раз собралась за столом в этих старых стенах, чтобы попрощаться с ними, со старой жизнью, поблагодарить этот дом и поклониться ему…

Сеня улегшись в постель, все-таки не смогла удержаться от слез. Дом он как живое существо, жалко с ним расставаться! Сколько здесь прожито целых тринадцать с половиною лет! Что там ждет впереди? Ей казалось, воздух здесь как бы застоялся, застыл и они начали задыхаться. Им всем нужны перемены, свежий воздух, движение… что-то новое, что поможет каждому не топтаться на месте, сделать шаг вперед. Смелый шаг! Да, Сеня знала: начинается новая жизнь… и все-таки плакала. Она не могла понять, как Проша мог оставить её, бросить на перепутье — ведь он даже не пришел попрощаться! Почему, за что, для чего, — она терялась в догадках.

Она уже засыпала, как вдруг что-то теплое, мягкое коснулось руки.

— С новосельем, Колечка! — проскрипел знакомый гнусавый голос.

— Проша! А я уж думала… куда ты пропал?

— Приболел я, — и домовой разразился хриплым надсадным кашлем. Простудился. Не хотел тебя заражать…

— А разве от домовых вирус людям передается? — изумилась Ксения.

— Еще как! А если честно, — он понизил голос и говорил теперь свистящим шепотом, — стушевался я. Стыдно мне стало. Столько бед я вам причинил… ох, и сказать нельзя!

— Прош, перестань, все хорошо! Ты лучше подумай, какая у нас квартира шикарная!

— Все равно, не домовой я, а гнус! Знаешь ведь, что от зла содеянного остается сгусток плохой энергии, как бы темное поле, которое просто так не уйдет, не исчезнет… Получается, что я могу только темные следы оставлять на земле… худо это. Вот я и хотел того — развоплотиться. В жертву себя принести.

— Проша, зачем? Вспомни, сколько ты сделал хорошего?

— Это да, этого не отнять. А хотелось-то больше! Значит, большего не дано, вот и ладно, вот и урок мне: нечего заноситься, в чистые лезть, сидел бы на своем месте и не высовывался! Ох, и переживал я, Сененыш, слов нет! Плакун-траву-то я не достал, исстрадался весь… И только когда матушка тебя позвала — моя Варварушка бедная, меня угрызения совести начали мучить. Что ж это, думаю: сижу сложа руки, а другие за меня мою работу делают семью мою из ямы вытягивают?! Да ещё в яму-то они по моей милости угодили… Тут так разозлился я на себя — страшно сказать! — и попер на прогнатого. Хорош, думаю, моих мучить, всему есть предел! Схлестнулись мы, только клоки шерсти летели! А тут — гроза! Ну и… в общем, нету теперь прогнатого — убило его.

— Как это? Неужели гроза?

— Молнией его поразило — только мокрое место осталось. Понятное дело: кто ж такого домового, который последнего беса злей, терпеть долго будет вот Бог его и покарал!

Проша сидел в углу пустой комнаты, нахохленный, как птенец, кашлял и утирался мохнатой ладошкой.

— Прошенька, давай я тебе чайку горяченького принесу, — засуетилась Сеня. — Ты скажи, что тебе для обзаведенья хозяйством в новый дом надо, может, посуду какую, чашки, ложки — я все сделаю.

— Этого всего у меня завал! — отмахнулся Проша. — У меня тут, — он постучал себя по груди, — неполадки, а насчет хозяйства полный порядок.

— Прош, ну миленький, отчего неполадкам-то быть? — развела руками Ксения, — В новый дом поедем, ты теперь с чистой совестью можешь в нем водвориться — узел-то ты развязал… Ну, хорошо, не ты, но все равно он развязанный, значит, нечего дурью маяться, надо новую жизнь налаживать. Брось дурить, Проша, я прямо не знаю, у кого из нас переходный возраст: у тебя или у меня?

— Ох-хо-хонюшки… Ладненько, Сененыш, ты спи, поздно уже. А я все-таки себе простить не могу. Да. Так что… — он снова тяжко вздохнул и закашлялся. — И потом твоя мама уверовала, да и отец тоже, — вон как вам бабушка-то помогла! Так что тебе помощь моя теперь не нужна. Да ещё парень этот… не до меня тебе теперь. Не нужен я никому! — и он зафыркал так сердито и громко, что Сеня подумала, не плачет ли…

— Проша, Прошенька, глупости не говори! Мои — это одно, Петя — другое, а ты — это ты! Тебя мне никто не заменит.

— Ну, будет придумывать, тоже мне… фантазии в тебе много. Ладно, спи, а я лечиться пойду.

Кашель стал глуше, глуше… Сеня спала.

Рано утром, когда девчонка, умывшись, зашла на кухню, она застала маму за странным занятием: мама сметала пыль из углов в старый лапоть и приговаривала:

— Дедушка домовой, властитель дворовой, вот тебе сани, поезжай с нами!

— Мам, ты чего делаешь? — воскликнула Сеня.

— Я… да, вот видишь — домового зову.

— А где ты этому научилась, и лапоть откуда у нас? — у Сени в голове не укладывалось, что мама вдруг вспомнит о домовом…

— Лапоть? В Измайлове на толкучке нашла. А заговор этот из фильма, я его с детства помню: кажется, это трилогия про детство Горького. Там его бабушка потихоньку эти слова нашептывает — у меня в памяти очень ясно все отложилось. Давай быстренько хватай тостик горячий, вот тебе чай, уж вот-вот машина придет.

И точно — через две минуты раздался звонок в дверь. Машина пришла, последний рейс! Все забегали, засуетились… Притопал Слон, чтоб помогать грузить вещи, все погрузили, присели в опустевшей гостиной… поднялись, тронулись, мама в дверях не выдержала, обернулась… и не смогла сдержать слез.

Бабушка с дедом уже уехали на такси, чтобы не видеть этих голых стен, этого гулкого пустого пространства… не рвать сердце в последние минуты прощанья.

— Как человека хороним! — обронила тихонько мама, когда машина тронулась со двора.

— Лелька, выше голову! — крепко обнял её папа. — Считай, все плохое кончилось, все хорошее впереди. Дом у нас теперь светлый, большой, просторный, такая будет и жизнь. Ты мне веришь?

Вместо ответа мама папу нежно поцеловала, Слон с Сеней весело поглядывали на них: ужасно приятно было смотреть… Слон поглядел на Сеню с таким видом, будто нацелился последовать папиному примеру, она смутилась и отвела взгляд… Мимо них проносилась Москва… Москва!

Прибыли, перетаскали вещи, кое-как побросали в просторных комнатах и сели чай пить. Всех ждал сюрприз: рядышком с Костей на новой кухне сидела… Люба. Она появилась, едва все приехали, ужасно стеснялась, все не решалась войти, но Костик ухватил её за руку и решительно втащил в комнату.

— Мам, вы ещё не знакомы… Это Люба.

— Очень рада, Люба, — мама и в самом деле радовалась: Костик выглядел повзрослевшим и несказанно счастливым. — Пойдемте чай пить.

А Сеня потихоньку улизнула от всех и пробралась в свою новую комнату. Из окна внизу виднелась серебристая гладь пруда, по бульвару ползли машины, как разноцветные жучки, — высоко, двенадцатый этаж! Она поднялась на цыпочки и закружилась по комнате — радость переполняла ее… Внезапно, точно напоровшись на незримую стену, девочка остановилась. А Проша? Как он, где он? Решился ли переехать с ними?

Внезапно ей на глаза легли чьи-то ладони.

— Петя?

Он! Подкрался неслышно, притянул к себе и… поцеловал. У неё даже голова закружилась — так это было непривычно и неожиданно. Она никак не думала, что первый поцелуй случится в пустой залитой солнцем комнате, а не вечером где-нибудь в парке, когда ничего не видно, в том числе её сияющих глаз…

— Ох! — Петя вдруг дернулся и схватился за голову.

Один из плафонов люстры, которую дедушка повесил с утра, отчего-то рухнул Пете на голову. Тюкнул его по затылку в самый неподходящий момент от такого запросто заикой сделаться можно! При этом плафон соскользнул на пол и притих там, покачиваясь, — целехонький, без единой трещинки!

Оба замерли ошеломленные, глядя на это диво. На голове парня, как на дрожжах, росла здоровенная шишка. Он стоял, потирая больное место, растерянный и смущенный. А Сене не нужно было долго раздумывать, чтоб догадаться о виновнике этого странного происшествия.

— Надо же! Дед его плохо закрепил, наверное… она потрогала шишку на голове парня и покачала головой. — Пошли, я тебе лед приложу.

— Да, не надо, ерунда, само пройдет.

— Ну, хоть йодом намажу. Иди в ванную, Петь, ну пожалуйста… я сейчас приду.

Он с неохотой поплелся выполнять указание, а Сеня, фыркнув, уперла руки в боки.

— Ну и что, ты думаешь, это хорошее начало, да? Зачем парня калечить? Он, что, тебе козел отпущения? Будешь на нем вместо прогнатого тренироваться?

— Не сердись, Колечка, — прогнусавил совершенно простуженный голос. Не удержался я. Чего он руки распускает? Ты за него не боись, я его трогать не буду, только знай, что если он чего лишнего будет себе позволять, я того… не сдержусь. Домовой я все-таки или кто?

— Сеня, что с Петей случилось? — заглянул в комнату дедушка. Говорит, плафон соскочил. Странно, я же люстру как надо прилаживал. Дай-ка посмотрю.

— Погляди, дедушка. А с Петей… здорово его приложило, конечно.

— Ничего, до свадьбы заживет! — появился сияющий Слон, от которого за версту несло йодом — мама уже поработала!

— Все к столу, пирог разогрелся! — крикнула мама.

Дед приобнял Петра за плечи и повел дегустировать фирменный мамин пирог с рыбой. Сеня на минутку задержалась в комнате. Она достала из своего рюкзака небольшой сверток, развернула… это была фотография бабушки Дины в красивой старинной рамке с подставкой. Она глядела на внучку и улыбалась. Сеня поставила её на подоконник, вздохнула…

— Неужели же так бывает? — шепнула она в пустоту. — Я и не думала, что жизнь такая чудесная!

— Что ты, Ксенечка… — прошелестел простуженный голос, — на самом деле в ней больше чудесного, чем в самом волшебном сне!

Content

Ткач Елена
СТРАННАЯ ФОТОГРАФИЯ

Глава 1 СНОВА В ГОРОДЕ

Глава 2 КОСТЯ ВЫРЫВАЕТСЯ НА СВОБОДУ

Глава 3 ВОРОХ ПАЛОЙ ЛИСТВЫ

Глава 4 НОЧНЫЕ ПРИЗРАКИ

Глава 5 БЕДА

Глава 6 ПАТРИАРШИЙ ПРУД

Глава 7 ПОТОП

Глава 8 НЕОБЫЧНЫЙ СПОСОБ ЗНАКОМСТВА

Глава 9 СЕНСАЦИЯ

Глава 10 ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Глава 11 МАМИН ВЫБОР

Глава 12 МАТУШКА

Глава 13 ЖАР

Глава 14 НА КРАЮ

Глава 15 ФОТОГРАФИЯ

Глава 15 ПЕРЕЕЗД