Памяти пламенный цвет

ВИКТОР ФЕДОРОВИЧ КОРЖ

В данной статье важно то, что автор выхватил из предисловий, написанных Любовью Борисовной к своим сборникам, самое главное, составляющее суть и предназначение Великого Мастера: «…мне не по душе прямые толкования, хочу гиперболы, каких-то нездешних образов». И спасибо Виктору Федоровичу за это, за внимательное прочтение и за глубокое понимание творчества Любови Борисовны.

Возможно, сама Любовь Борисовна возражала бы против такого частого употребления слов «исповедь», «исповедальный» — потому, что говорит не о чем-то в себе наверняка обнаруженном и однозначно осуждаемом (ведь исповедуются в грехах, а не в добродетелях), а об открываемом в человеке вообще. Хотя многое из открываемого ей лично не присуще, а коснулось ее косвенно или опосредованно. И я бы ее в этом возражении поддержал.

Речь тут по сути сводится к вопросу о мере греховности в познании мира, а значит, о мере вещей вообще, о нравственности познания. Но эта философия уведет нас далеко от поэзии. Уж если исповедоваться Любови Борисовне, то в одном: препарируя мир, она пользуется перчатками и пинцетом. Иначе говоря, она успешнее многих других учится и изучает мир не на своих ошибках, а на ошибках окружающих ее людей.

Юрий Гах

***

Поэзия, по утверждению сегодня, к сожалению, полузабытого русского поэта Л. Ошанина, существует в трех ипостасях. Она всегда — исповедь, в то же время — проповедь, иногда — отповедь (тогда, когда возникает необходимость дать отпор черной энергетике, посягающей на святыни бытия земного). Знакомство с творческими наработками Любови Овсянниковой (в ее активе три поэтических издания (два сборника — «С любовью на ‟вы”» и «Восторженная любовь» — написаны русским языком, третья — «Мої світи» — украинским) утвердило меня в убеждении, что поэтесса свободно чувствует себя в триединстве энергетической сути поэтического слова. Она исповедуется, она и проповедует, она и дает отпор всему античеловеческому, что омрачает бытие наше (не прибегая, однако, к ораторским способам обнаженной публицистики или риторической полемики. Утверждение собственных, судьбой выстраданных, идеалов и есть ее отповедью злодейству темных сил).

Мастерски написанные авторские предисловия к каждому из изданных сборников свидетельствуют о глубоком понимании поэтессой таинств природы поэтического творчества, а это значит, что имеем вполне сформировавшийся поэтический талант. Перед нами — профессионал, знающий законы художественного творчества, согласованные с индивидуальным мировоззрением.

Вот что, например, пишет поэтесса в «Слове к читателю» в своем третьем сборнике: «Мое отношение к миру — изысканное, утонченное, высокое, и поэтому для передачи своих мыслей или чувств мне мало только слова, мне хочется гармонии, созвучия слов, мне не по душе прямые толкования, хочу гиперболы, каких-то нездешних образов».

Это доверительное изложение эстетической программы, признание в самом сокровенном — в жажде реализации своей творческой энергии в формах совершенных, наиболее соответствующих природе поэтического таланта, стремящегося к самому доказательному образному самовыражению.

Еще одна цитата из упомянутого предисловия поэтессы к сборнику: «Стоит хоть на миг оторваться от обыденности и, погрузившись в себя, полететь в какие-то абстракции, как тут же где-то там возникают строки — строки ритмичного рифмованного текста. И уже льется жалоба или признание, ощущение или прозрение. Возникает настоятельная потребность исповедоваться. Кому? Конечно, тому, кого любишь всеохватной любовью…»

Это удивительно точная разгадка тайн творчества и одновременно это авторитетное признание в способности контролировать стихию творческого мышления, когда ощущения трансформируются в зрительные образы незримого.

И еще одно откровение поэтессы: «… я уделяю внимание воспоминанию, памяти о прошлом. Воспоминание само по себе бесцветно, оно — только абстрактная констатация фактов того, что осталось за пределами набегающего времени. Но, навещая мысли, оно расцвечивается теми оттенками, в которых пребывает в это время душа, и это чудесно. Ведь в таком случае имеется возможность пережить свое прошлое множество раз, в бесконечности иных его восприятий…»

И вновь перед нами сама истины. Она не придумана, она — результат осмысления пережитых моментов творческих озарений, когда поэтесса, словно пользуясь фантастической машиной времени, свободно путешествует в трех диапазонах времени как текущей субстанции — прошлом, настоящем, будущем.

Это — свойство совершенной памяти, владеющей способностью ничего не забывать, а в мерцании удивительных видений прошедшего находить самое примечательное, самое дорогое душе отзывчивой и тревожной. Поэтесса в своей лирической исповедальности демонстрирует художественную способность видеть реальное. Для нее это значит не забывать виденные картины и ощущения прошлого. Даже там, где необходимо сиюминутное видение, поэтесса обращается к глубинам пламенеющей памяти. Поэтому в ее лирических этюдах такой живой колорит переживания мгновений, уже удаляющихся в вечность. Детализированное живописание у нее такое конкретное и непосредственное, что создается впечатление собственного контакта с миром, созданным воображением поэтессы.

Моя собственная метафора для определения совершенной художественной памяти, возможно, несколько конкретизирует чудо цветения памяти автора сборника «Мої світи». Собственно, что такое память? Это способность смотреть в зеркало в сплошной темноте и видеть там не свое лицо, а облик своего далекого предка и в его чертах удивленной узнавать себя. Это память абсолютная. Она редкостна. Возможно, на миллион сознаний одна-единственная.

Такая память у автора «Моїх світів». Художественной способностью она противостоит так называемой «дистрофической, вывернутой» памяти, не вспоминающей прошлое, но забывающей настоящее. Это, как правило, память людей с особенным психическим складом, унаследованным от тех, кто привык «жить, жить и жить» проблемами одного дня. Любовь Овсянникова своими стихами противостоит этой химере однодневного бытия, ибо кто при здравом уме может так бездарно прожить судьбу свою? В этом противостоянии поэтесса исповедально проповедует более совершенный способ переживания реалий мира. Особенно в стихах о самом святом чувстве — любви (раздел «Невдіяний гріх» и поэма «Зоряний корсар», кстати, в предыдущем издании есть ее русскоязычный вариант, но украиноязычная была написана раньше и поэтому это не перевод, а качественно отдельное произведение). Исповедальность и откровенность в сонетах (а именно эту форму поэтесса освоила, создав венок сонетов «Роздуми про тебе», поэма тоже имеет сонетную композицию, хотя и скрытую, так как автор поломала цельность строк и не акцентируется на изысканности канонической структуры сонета в четырнадцать строк) имеет самый высокий уровень.

Пересказать тонкие нюансы изменения эмоций в этих лирических исповедях невозможно — их надо читать и реально ощутить живительный и целительный поток чувств, освящающих настоящее и отрицающих инобытие хамелеоновой бесчувственности.

Отвага, с которой поэтесса защищает величие и неповторимость любви, творит культ единственной любви, убеждает меня еще в одном качестве художественной памяти автора — в ее одержимости.

На чем базируется одержимость памяти? На сути неизменного. Вера всегда опирается на себя самое. Потому что она (вместе с Надеждой и Любовью) — это убежденность в самых противоестественных и одновременно в самых естественных вещах, которые свято и трепетно бережет память. Доказательство этому — все содержание поэтической книги Любови Овсянниковой «Мої світи». Прочтите ее — и ваша память обновится от светлой энергии и настоящей поэзии.

Content

Памяти пламенный цвет