Александра Михайловна Матвеева

Геополитическая концепция истории России П. Н. Савицкого

© А. М. Матвеева, 2016.

© Издательство «Прометей», 2016.

* * *

Введение

Популярность в современной России евразийских идей, во многом, вызвана геополитическим кризисом, начавшимся после развала Советского Союза. Новое российское государство, воспроизводившее своими неустойчивыми контурами средневековую Московию, разъедаемое изнутри мощными дезинтеграционными процессами, нуждалось в геополитической доктрине, которая должна была ликвидировать угрозу его целостности и объяснить механизмы идейно-смысловой связанности не только постсоветского, но и собственно российского пространства. Трагические события последних лет на Украине, возвращение Крыма в состав России спровоцировали начало глубинных геополитических процессов международного значения. В основе их лежит начало воссоздания имперского тела нашей страны, оформленного в XVIII веке, затем воспроизведенного в рамках СССР и как следствие этого, продолжение извечного противостояния с англо-саксонским миром на новом витке.

Поиски идеологии и стратегии восстановления великой державы приводят многих исследователей к анализу событий 1917–1922 гг.: периода от падения Российской империи до собирания ее пространства в советских границах. Тем более что границы современной России во многом напоминают очертания нашей страны в период интервенции (особенно осени 1918 года). В этой связи особую ценность стали представлять геополитические теории того времени, обосновывавшие интеграционные процессы. С другой стороны, потребность в создании адекватной геополитической концепции в условиях складывающегося однополярного миропорядка также актуализировала интерес к их изучению, поскольку явления современного капитализма: глобализация и ее последствия (нестабильность системы международных отношений, обострение геополитического противоборства в мире) имеют свои истоки в исторической ретроспективе, первых десятилетиях ХХ века. Закон диалектики истории таков, что проблемы прошлого имеют свойство усугубляться в будущем. И сегодня, как верно заметила Н. А. Нарочницкая, мир переживает «второй Версаль»[1].

Пожалуй, самой разработанной и систематизированной из отечественных геополитических теорий того времени являлась концепция России-Евразии известного российского геополитика Петра Николаевича Савицкого (1895–1968 гг.). Данная теория разрабатывалась в условиях Гражданской войны, когда еще был не известен ее исход, а затем получила свое логическое завершение в эмигрантском творчестве Савицкого. Представленная в ней в свете определенной логики геополитической традиции имперская модель русской истории, «почвенность» этой теории, а главное, оптимистический вывод ее о России, как о предопределенной природой империи, привлек многих представителей властной элиты. И сегодня геополитическая теория России-Евразии, как формула собирания пространства в пределах бывшего СССР, является одной из самых популярных в платформах многих политических движений, позиционирующих себя, как державные и патриотические (КПРФ, ЛДПР, Единая Россия).

Но многих привлекает только внешняя сторона этой теории – контуры, форма России-Евразии. В подобной парадигме геополитического мышления статус государства очерчивается только «снаружи», а те процессы, которые происходят внутри, имеют второстепенное значение.

Из опыта мировой истории, в частности Германии 1920– 1930-х годов, известно, что такой подход является благодатной почвой для политических спекуляций. Потребность в создании убедительного образа государства, укорененного в его великодержавном прошлом, способствует появлению всякого рода политических целителей или, как выразился И. А. Ильин, «публицистических знахарей или демагогов»[2]. Таковыми в начале ХХ века, русский философ именовал евразийцев Русского Зарубежья.

Сегодняшние «неоевразийцы» (ОПОД «Евразия») называют себя их преемниками. Самопровозгласившись «геополитической партией научных патриотов», неоевразийцы обещают восстановить пространство бывшего СССР в виде «Срединной империи» под названием «Евразия». Они прогнозируют обретение Россией статуса великой державы без видимых усилий, за счет одного лишь географического положения[3].

Определить является ли евразийство «моделью, наиболее соответствующей стратегическим интересам современной России»[4] можно лишь изучив евразийский подход к принципам внутренней организации этого пространства. Тем более что в работах П. Н. Савицкого этот вопрос являлся первостепенным и разрабатывался с учетом изменений в общественной практике Советской власти.

Обращение к исследованию евразийской геополитики имеет большое актуальное значение для науки.

Научное познание, нацеливаясь на объективное исследование действительности, должно быть строго адекватно ее изменениям. Такое многомерное, всеохватывающее явление современного мира, как «глобализация» социально-экономических и культурно-исторических процессов, отразилось и на состоянии науки. Следствие данного влияния – поиски общенаучной системной методологии и актуализация интереса к междисциплинарным исследованиям.

Особенно ярко обозначенные тенденции проявились в отечественной исторической науке. Активный поиск новых подходов к объяснению исторического процесса в нашей стране начался с 90-х гг. ХХ века в связи с так называемым «методологическим кризисом». Тогда пробудился большой интерес к исследованиям «на стыке наук», среди которых особое место занимает геополитика, как область знания, в которой «синтезированы данные об экономическом, социальном и политическом устройстве отдельных стран с данными об особенностях их географического положения (численность, состав народонаселения, территория, природно-климатическая зона, наличие естественных ресурсов и т. д.)»[5].

И по сей день интерес к истории отечественной и зарубежной геополитической мысли не иссякает. Созданы научные центры геополитических исследований, появились учебники и хрестоматии по геополитике[6]. При этом составителями и авторами данных учебно-методических комплексов являются в основном политологи, социологи, даже ученые-естественники. Историческая же наука проявляет недостаточно внимания к этой проблеме, связанной с ней в гораздо большей степени, нежели с другими областями социогуманитарного знания. Ведь изначально в основу первых геополитических теорий, появившихся еще в конце XIX-начале ХХ вв. (до введения самого термина «геополитика» в научный оборот Р. Челленом в 1916 г.) был заложен историко-географический синтез[7]. А это предопределяло предмет геополитики – исследование проблемы взаимовлияний исторической среды и занятого ею пространства[8].

Некоторые современные исследователи определяют геополитический подход к истории как отдельное научное направление – геоисторию, занимающуюся выявлением геополитических закономерностей в процессе изучения пространственно-силового взаимодействия государств и особенностей построения их пространства в исторической ретроспективе[9].

Сложность применения данного подхода заключается в том, что геополитика по своему содержанию многозначна, многослойна. В процессе исторического развития менялось ее назначение, функции, смысл. И по сей день не существует единого представления об ее предметной определенности. Многие формулировки весьма расплывчаты. Так, например, в современной историографии часто определяют геополитику как пространственный подход со своей специфической методологией к анализу исторических, прежде всего, политических процессов[10]. Другие же авторы воспроизводят определения империалистической геополитики начала ХХ в., понимая под геополитикой – процесс созидания именно империй, «мирополитическую экспансию, отправляющуюся от цивилизации к империи»[11].

Для решения данной терминологической проблемы представляется целесообразным рассмотрение геополитики в трех ипостасях-значениях: геополитика-идеология, геополитика-наука, геополитика как практический процесс.

Геополитика, обосновывающая экспансию, колониальные захваты, претензии на мировое глобальное господство, есть форма политической идеологии. Она по содержанию является геоидеологией[12]. Это доктрины, направленные на территориальное расширение и экономическую экспансию, в основе которой лежит эксплуатация населения подконтрольных территорий. К ним можно отнести большинство западных империалистических концепций конца ХIХ – первой трети ХХ века (Ф. Ратцеля, Р. Челлена, А. Т. Мэхэна Х. Маккиндера, Ф. Дж. Тернера), современные «мондиалистские» и «атлантистские» концепции. Как правило, подобные теории основываются на принципах географического детерминизма, социал-дарвинизма и мальтузианства.

К геоидеологии же, на наш взгляд, относятся различные пан-идеи (панславизм, пангерманизм, пантюркизм и т. д.), которые также направлены вовне, на расширение пространственного контроля, прежде всего, с политической целью: созидание или сохранение национальных империй, защита родственных народов и т. д. При этом важно отметить, что данное расширение не подчинено непосредственно целям именно национальной безопасности. Это не следствие стратегической необходимости.

К геоидеологии также следует причислять теории, обосновывающие властные претензии элит внутри страны. То есть, когда в «историко-географическом синтезе» геополитики историческая часть выступает в роли теоретического обоснования-оправдания и не имеет самостоятельного научного значения.

Вторая ипостась геополитики – научная. Здесь уместно определение Э. А. Позднякова, который квалифицирует геополитику как науку, выявляющую и изучающую возможности активного использования политических факторов физической среды и воздействия на нее в интересах военно-политической, экономической и экологической безопасности государства[13]. Геополитика-наука заключает в своем содержании элементы военной стратегии, экономической и политической географии, истории. Последнее слагаемое необходимо для выявления закономерностей формирования пространства государства в процессе его становления и развития. К этому направлению относится отечественная геополитическая традиция. В России геополитическая мысль зародилась на полвека раньше, чем на Западе, вне связи с империализмом. Свои истоки она брала в недрах научного знания, отечественной антропогеографии и экономической географии, военной стратегии и истории. Российская геополитика (или если использовать не этот термин западной политологии, а понятие отечественной военно-географической науки – военная статистика (Д. А. Милютин), высшая стратегия (А. Е. Вандам), стратегия (А. А. Свечин)) исходила из свойств континентальной Российской империи, основной ее задачей являлось обеспечение безопасности государства и, исходя из этого, поиск адекватной геостратегии на мировой арене. В рамках отечественной геополитики можно выделить два научных направления – военно-стратегическое (А. Е. Снесарев, А. А. Свечин, А. Е. Вандам, А. Н. Куропаткин, Н. Н. Головин, Н. П. Михневич, А. Х. Елчанинов, В. Л. Черемисов и др.) и экономико-географическое (Д. И. Менделеев, В. П. Семенов-Тянь-Шанский, П. Н. Савицкий и др.). К этому направлению можно отнести военные геополитические школы других стран, например, школу немецкого генерала К. Хаусхофера.

Геополитика в этой ипостаси представляет собой высшую стадию стратегического планирования, цель которого – безопасность государства, защита оригинальной имперской идеи (территориальной, национальной, многонациональной). Она обеспечивает инструментарий для эффективной эксплуатации и контроля над государственным пространством. В этом ее прикладное или геостратегическое значение, заключающемся также и в разработке рекомендаций относительно поведения государств на международной арене с целью защиты интересов национальной безопасности.

Но представленное выше разделение на геополитику-науку и геополитику-идеологию весьма условно. Поскольку даже геополитика-наука, как правило, нацелена на вычленение мессианской идеологической компоненты в каждой «империи».

Третье значение геополитики – это подход к ней не как к форме общественного сознания, а как к процессу созидания пространства государства, «но не нагромождения владений»[14]. Геополитика-процесс – это также и динамика международных отношений.

Исходя из рассмотренных общественно-политической и научной потребностей, целью данной монографии является системное изучение геополитического подхода Савицкого к анализу исторического развития России первой трети ХХ в.

Для реализации поставленной цели необходимо решить следующие задачи: – рассмотреть истоки и этапы формирования геополитической концепции П. Н. Савицкого;

– проследить эволюцию его идейно-политических взглядов;

– проанализировать учение П. Н. Савицкого о России-Евразии как о континентально-сухопутном империализме, месторазвитии, «микромодели мира», «сердце мировой истории» и «материковом хозяйстве»;

– установить соотношение понятий и исторических субъектов: «государство» и «месторазвитие», «Россия» и «Евразия» в геополитической концепции Савицкого;

– выявить закономерности и методологические принципы геополитического подхода П. Н. Савицкого к истории;

– определить степень адекватности геостратегии П. Н. Савицкого потребностям национальной безопасности России в условиях глобализационных процессов первой трети ХХ века;

– рассмотреть геополитические принципы внутренней организации «евразийского» пространства, выявленные Савицким, в контексте общественно-политической и социально-экономической практики Советской России 20—30-х. гг. ХХ века;

– определить роль идеологии и науки, их соотношение, в геополитическом подходе к анализу исторического развития России первой трети ХХ века.

Объектом исследования в данной монографии является творческое наследие П. Н. Савицкого. Предметом – геополитическая концепция отечественной истории П. Н. Савицкого применительно к периоду первой трети ХХ века.

Хронологические рамки работы связаны с периодом научной деятельности П. Н. Савицкого и охватывают промежуток с 1915 г., времени появления первых публикаций П. Н. Савицкого по геополитической проблематике, по 1960-е гг.

Методологическую основу составляют конкретно-исторический подход к исследованию источников и структурно-функциональный анализ изучаемой концепции.

Ввиду междисциплинарного характера исследования, было применено комплексное сочетание методов исторического анализа и специально-научных методов: сравнительно-исторический, проблемно-хронологический, картографический и синхронный.

Историографический обзор.

П. Н. Савицкий являлся главным идеологом, политическим лидером евразийства, и одновременно разработчиком его концептуальных основ. В этой связи уместны слова самого Петра Николаевича «евразийство, в известной степени, я сам»[15]. Поэтому историография евразийства, во многом, и есть исследование его идей.

При этом, разумеется, нельзя сводить евразийство к творчеству одного автора. Данное движение было внутренне разнородно, поскольку объединяло выдающихся ученых и творческих людей. Отталкиваясь от идей «главного евразийца», некоторые из них развивали собственные оригинальные теории: например, Г. В. Вернадский, который в своих теоретических евразийских построениях, исходил, прежде всего, из своей концепции, сформулированной еще до революции[16] или Я. Д. Садовский, автор учения о «демотии», который во многом не соглашался с П. Н. Савицким. Поэтому в данном историографическом обзоре будут рассмотрены отзывы о евразийстве, связанные только с П. Н. Савицким и созданной им концепцией.

Можно выделить три этапа в развитии историографии данного вопроса:

1. 20-30-е гг. ХХ века. Этот период представлен работами эмигрантских авторов;

2. советская историография;

3. современная историография. Первый этап. Уже первые евразийские публикации П. Н. Савицкого вызвали бурную реакцию в русской эмигрантской среде. Как отмечал он сам, с конца сентября 1921 г. стал складываться «антиевразийский фронт» в эмигрантской печати[17]. В целом, данная реакция выражалась в категорическом неприятии, как самого евразийского политического движения, так и его концепции. Причем в резкой критике евразийства сошлись представители различных, зачастую противоположных политических, историософских взглядов: либералы-западники, традиционалисты-консерваторы и даже социалисты, историки народнического толка.

Уже в самом начале становления евразийского движения на него обрушились с критикой либералы. Г. Ландау, постоянный автор кадетского берлинского «Руля», видел «подлинную пружину» концепции П. Н. Савицкого в «самоутешении в великом бездействии смуты»[18]. Геополитическую теорию Петра Николаевича считал ненаучной, полагая, что в теоретических изысканиях «доказательством служит ему его интуиция, с которой спорить не приходится, и эмпирика, которой он не делится»[19]. Критика в адрес евразийского движения и самого Савицкого была настолько язвительной и жесткой, что однажды Петр Николаевич даже хотел вызвать на дуэль своего оппонента Г. Ландау[20].

Против евразийских идей, и конкретно теорий Савицкого, как главного идеолога евразийства, с разоблачительной критикой выступали авторы парижских «Последних новостей», как одного из рупоров либерального направления эмигрантской общественно-политической мысли и науки. Позиция этой газеты состояла в рассмотрении евразийства, прежде всего, как политического движения, стремящегося захватить власть в СССР, и именно с этой целью разработавшего в своих рамках «лже-самобытную» теорию-идеологию, «льстящую чувству национальной исключительности»[21]. В этой связи «россиеведческая» теория, историческая концепция России-Евразии Савицкого определялась как подбор фактов для идеологического обоснования политических целей. Здесь имелась в виду нацеленность на доказательство исключительности России как особого мира. Поэтому евразийская концепция рассматривалась как ненаучная географически детерминированная теория-идеология, подстроенная под политические цели[22].

Авторы данной газеты отмечали эклектичность концепции евразийства, построенной, по их мнению, на заимствованиях из западной философии и геополитической мысли, прежде всего, из работ О. Шпенглера и Ф. Ратцеля[23].

Эта позиция отражала, прежде всего, точку зрения П. Н. Милюкова, редактора данного издания, являвшегося по признанию П. Н. Савицкого, одним из самых глубоких критиков его идей[24]. Бывший лидер кадетов внимательно наблюдал за его творчеством, изучив, в том числе, и дореволюционные публикации П. Н. Савицкого, подвергнув их серьезному анализу. Павел Николаевич даже составил своеобразный историографический обзор евразийства[25].

Полемика Милюкова с Савицким, во многом, являла собой продолжение дискуссии между Павлом Николаевичем и учителем главы евразийцев П. Б. Струве, который также не принимал историю как единый закономерный поступательный процесс[26]. В этой связи Милюков советовал евразийцам «перестать быть учениками Струве, чтобы исправить ошибки в исходных точках»[27].

Особое внимание Милюков проявил к геополитической концепции России-Евразии, как к своеобразному подходу к отечественной истории. Он видел главную ее «непрочность» в том, что «в своих теоретических построениях евразийство не свободно, заранее имеется задание, к которому притягиваются доказательства. (…) Цель Савицкого найти единственность и исключительное своеобразие, во что бы то ни стало; другой целью является доказательство необходимости поворота от Запада к Востоку»[28]. Причем, если в дореволюционных работах Савицкого, по мнению историка, идея своеобразия была выдержана «во вполне законных пределах»[29], то в эмигрантский период, евразийский лидер начал игнорировать научные факты, например, возрастающий континентальный характер климата России с запада – на восток, из леса – в степь[30].

Милюков не принимал географической детерминированности исторического подхода Савицкого, что являлось, по его мнению, проявлением «метафизического реализма».

Оспаривая евразийскую установку, что Евразия – это область перехода Европы и Азии, ученый утверждал, что весь земной шар являет собой сплошную переходную полосу, сферу синтеза и везде можно найти свою Европу и свою Азию[31]. «Таким образом, – отмечал П. Н. Милюков, – между Евразией наших «евразийцев» и Западной Европой можно вклинить еще одну Евразию, как и на Азиатском континенте»[32].

Следуя логике немецкого географа К. Риттера, П. Н. Милюков подмечал, что с точки зрения антропогеографии, выделение России-Евразии как особого культурно-исторического мира не оправдано, поскольку, таким образом, отсекаются близкие народы Восточной Европы[33].

Среди недостатков геософской концепции «научной системы россиеведения» Милюков выявлял также: «чрезмерное пристрастие к схематизации», ненаучное приложение понятий «периодизации» и «симметрии» к изучению конкретных фактов, миссианство[34].

При этом Милюков принял теорию месторазвития П. Н. Савицкого, считая ее «вполне законной и научно-допустимой»[35]. Более того, историк считал месторазвитие одним из движущих факторов истории[36].

Как представитель либеральной западнической историографии, Милюков подверг критике «восточничество» евразийской теории под «желто-оранжевым знаменем»[37].

Общая оценка творчества Савицкого Милюковым была неоднозначна. По его мнению, П. Н. Савицкий был «единственным из евразийцев, который соединял националистическую фантастику своей политической группы (являясь, в значительной степени и создателем этой фантастики) с задатками настоящего ученого. В его «пафосе», наряду с политической страстью, пробивается здоровая исследовательская жилка»[38].

На близких позициях стоял еще один крупный представитель либеральной историографии А. А. Кизеветтер, отмечавший, что в концепции евразийцев «геополитическая наука замещается мистикой, от которой добрых научных плодов ждать не приходится»[39]. Но сюда же он относил и теорию месторазвития, полностью отказывая П. Н. Савицкому в системности его историко-географических взглядов и их оригинальности[40]. Ориенталистская установка концепции Савицкого рассматривалась как крайнее проявление антиевропоцентризма, а это порождало ее внутренние противоречия, которые иронично описывал Кизеветтер: «Что это за странный русский народ: пока Россия не была Евразией, он мыслил и чувствовал по-евразийски (до конца ХIX в., когда пространство империи стало совпадать с месторазвитием – А. М.), а когда Россия стала Евразией, то параллельно с этим евразийское мировоззрение с него соскочило (речь шла о крайней европеизации культуры – А. М.)[41].

Критика раздавалась и слева. Так, меньшевистский «Социалистический вестник» указывал на научную несостоятельность евразийской историософии, опирающейся на «бездоказательные постулаты и противоречивые утверждения, построенные исключительно на интуиции и мистике»[42]. Эсеровская газета «Воля России» также считала, что «софийские писатели далеко не оригинальны, а главное, совершенно бездоказательны, (…) «Исход к Востоку» построен догматически. Авторы его подходят к России и путям ее развития с заранее уготованной философской меркой»[43].

Другой аспект критики меньшевиков был связан с категорическим неприятием их «восточной трактовки» к отечественной истории и геополитических интересов России. Отмечалось, что идея евразийцев о том, что Россия должна возглавить антиколониальное сопротивление народов Азии, может означать «агрессивную политику на Востоке со всеми вытекающими отсюда европейскими последствиями», а осуществление евразийских идеалов в политической жизни самой России привело бы к превращению ее в Азию: «тень Ленина уступила бы место тени Чингисхана»[44].

Антивосточный аспект критики евразийских идей был, пожалуй, одним из самых широко распространенным на «антиевразийском фронте». Так, И. Ильин называл евразийскую концепцию «“чингисхамством”, уничтожающим русскость»[45]. Он отмечал, что евразийцы решают духовный вопрос через географическое и этнографическое «припадание», что есть само по себе «географический материализм все снижающий и упрощающий»[46]. Ему вторил, отошедший в 1926 году от евразийства теолог Г.Флоровский (кстати, свояк П. Н. Савицкого): «В историософическом развитии по Чингисхану есть двоякая ложь: и крен в Азию, и еще более опасное сужение русских судеб до пределов государственного строительства»[47]. По его верному замечанию, в евразийской историософии «подлинным субъектом исторического процесса и становления оказывается как бы территория, – даже не народы. Поэтому история русского народа и растворяется для них в истории Евразии как своеобразной среды и “месторазвития”»[48].

Но были и положительные отзывы. Историк-медиевист П. М. Бицилли, какое-то время сотрудничавший с евразийскими изданиями, разделял некоторые положения геополитической теории П. Н. Савицкого, при этом критиковал его за «пристрастие к условным речениям, символике»[49]. Он положительно оценивал теорию России-Евразии, в которой, по его мнению, «было схвачено все своеобразие и вся сложность русской национально-имперской проблемы»[50].

Особо большое значение историк придавал теории двух типов империализма (континентального и океанического) Савицкого. Все эти слагаемые, по его мнению, составляли «чистую идею евразийства, несомненно, соответствующую исторической реальности»[51]. Но использовать эту научную идею, геополитику, для подкрепления убедительности политической идеологии Бицилли категорически был против[52].

Историк-востоковед В. П. Никитин, увлеченный евразийскими идеями, отмечал, что «труд Савицкого о географических особенностях России является одним из достижений переплавки русского сознания в горне революционного становления»[53]. Никитин полностью разделял евразийское восточничество.

Интересны своей оригинальностью замечания харбинского эмигранта, историка Вс. Н. Иванова по поводу концепции П. Н. Савицкого. В ее ориентализме он находил «асфальт парижских бульваров», считая, что евразийцы «смотрят на Азию оттуда, из Европы»[54]. Иванов расценивал поиски синтеза, «средней линии» между Востоком и Западом, как попытки «искажения силового образа из физики» в исторической реальности[55]. Историк считал, что евразийцам не хватает воли отказаться от «европейской» составляющей своей геософии, что находило отражение в названии этого движения («евразийство», а не «азийство») и определиться, «к какому же из двух мировых очагов культуры мы чувствуем тяготение»[56].

Неоднозначно к идеям Савицкого относился идейный вдохновитель «сменовеховства» Н. В. Устрялов. В письме к П. П. Сувчинскому (1926 г.) Николай Васильевич заметил, что «историософские категории евразийства слишком все-таки схематичны, рассчитаны слишком большие сроки и нуждаются в прагматических истолкованиях и дополнениях»[57]. Но геостратегическую концепцию России как «континента-океана» Устрялов разделял[58]. Тогда как Н. А. Бердяев подверг ее критике. По его мнению, евразийцы, выступая за создание замкнутого «обособленного мира» в сущности своей являются «антиевразийцами», поскольку «они хотят, чтобы мир остался разорванным, Азия и Европа разобщенными»[59].

Особую оценку историко-географической концепции П. Н. Савицкого давали ученые-естественники. Так, Н. М. Могилянский весьма положительно отозвался в своей рецензии на книгу П. Н. Савицкого «Географические особенности России. Часть I. Растительность и почвы», ставя в заслугу «главному евразийцу» попытку систематизировать географию России[60]. Однако настороженно относился к терминологическим нововведениям евразийца. В частности, это касалось России-Евразии. Могилянский полагал, что внутренняя демаркация в «цельном» третьем мире все же существует, проходя по Енисею, а не по Уралу[61]. Также и Б. Н. Одинцов отрицал физико-географическую целостность России-Евразии[62].

Особый предмет для дискуссий в эмигрантской среде составила проблема научной и практической значимости выводов историко-геополитического анализа советской действительности 20—30-х гг. П. Н. Савицкого, связанная с вопросом о политической действенности самого евразийства.

Очень метко был охарактеризован евразийский подход к анализу советской действительности анонимным автором «Последних новостей» в статье «Два лица евразийства», который указывал на то, что евразийство двусмысленно: первый его смысл, «лицо» – это проповедь идеального государства, а маска – это «тактика», которой евразийство прикрывается по отношению к большевистской власти»[63].

Большой научный интерес, о котором говорилось выше, П. Н. Милюкова к творчеству П. Н. Савицкого подогревался практическими соображениями. Во-первых, Милюков отмечал заимствование евразийцами масонской тактики Республиканско-Демократического объединения – «обволакивания власти»[64]. Во-вторых, он считал, что некоторые евразийские идеи могут быть популярны «при помощи демагогии» среди русского крестьянства[65]. Кроме того, большую ценность для представителей республиканско-демократического лагеря представляли исследования жизни Советского Союза 1920-1930-х гг. и прогнозы «главного евразийца» на счет ее дальнейшего развития. Так, Е. Д. Кускова, известная масонка, сокрушалась в письме к К. А. Чхеидзе, почему Петр Николаевич не дал в своем докладе, посвященном географии СССР, «ни исторической части, ни более или менее близкого к нашему времени прогноза»[66].

По поводу практической значимости концепции П. Н. Савицкого А. А. Кизеветтер в 1925 г. высказывался так: «евразийство вовсе не так невинно как кажется с первого взгляда. Со временем из него могут вылупиться чисто практические выводы и действия, далеко не безразличные с точки зрения актуального общественного поведения»[67].

«Социалистический вестник» также подмечал реальную опасность евразийских идей: «в переходный период оно (евразийство – А. М.) может стать одной из «идеологий бонапартизма» ввиду наличия необходимых для этого «идеологических кадров»[68]. При этом, отмечалось, что, несмотря на «метафизичность» историко-геополитических построений, в политических выводах, лежавших в центре всей евразийской концепции «советизированного фашизма», по замечанию меньшевика Волина, мистики уже не было[69].

В противоположность либералам и социалистам, Н. В. Устрялов воспринимал евразийство как проявление «философии русской культуры», но не как часть политической идеологии.

Интересны замечания и немецкого геополитика К. Хаусхофера. Он называл евразийцев «закутанными в шкуру панславизма паназиатами», которые в своей геополитической концепции хотят «внушить русским полный разрыв с Европой»[70]. Хаусхофер рассматривал евразийскую геостратегию как разновидность идеологического конструкта Пан-Идеи.

В этот же период появляются первые работы по историографии евразийства, автором которых был сам П. Н. Савицкий[71].

В целом, для данного этапа развития историографии евразийства характерен критический подход к концепции Савицкого. Отмечалась ее ненаучность в силу идеологической заданности, но, при этом, большая идеологическая сила политической концепции евразийства; несамодостаточность (либо рассмотрение евразийства как продолжения славянофильства с претензией на оригинальность, либо как копирование западных геополитических и идеологических концепций конца ХIX – первой трети ХХ вв.), эклектичность; тюркофильский пафос и восточничество.

Этот период, на наш взгляд, является самым ярким в развитии историографии евразийства, поскольку в исследованиях был представлен подробный анализ евразийского учения, сравнение его положений с западноевропейскими теориями. При этом необходимо иметь в виду, что немаловажную роль при оценке исторической концепции П. Н. Савицкого играла идеологическая позиция исследователей, многие из которых были вовлечены в активную политическую жизнь.

Второй этап – советская историография. Она представлена крайне скудно. В малочисленных работах, посвященных эмиграции, евразийство затрагивалось вскользь и весьма кратко, в негативном ключе[72]. Во второй половине 70-х гг. начинает активней проявляться интерес к истории евразийства, усилившийся в перестроечное время[73]. Но отдельных работ, посвященных творчеству П. Н. Савицкого, не было. Это обстоятельство объясняется отчасти и тем, что геополитика была дискредитирована немецкой школой. Кроме того, в исследованиях, как правило, содержалось краткое изложение основных, по мнению авторов, положений евразийской исторической концепции, но научный анализ их отсутствовал.

Третий этап – современная историография. Начавшийся с 90-х годов всплеск интереса к евразийской тематике можно объяснить актуализацией проблемы выработки геополитической доктрины для нового российского государства. Большинство авторов сразу же возвели Савицкого в ранг «первого русского геополитика»[74]. Таким образом, из истории отечественной геополитической мысли выбрасывалось столетие.

Лидер «научно геополитического» общественно-политического движения (ОПОД) «Евразия» А. Г. Дугин придает большое значение геополитическому подходу к объяснению исторического процесса. Так, по его мнению, «только евразийский анализ позволяет понять перерождение в патриотическом, этатистском духе марксизма в СССР. Конечно, только евразийская геополитика объясняет поведение Сталина и Брежнева на международной арене»[75].

Одна из наиболее дискуссионных проблем в исследовании творчества П. Н. Савицкого связана с выявлением истоков его геополитической концепции. В этой связи интересны параллели, которые проводит глава современных неоевразийцев между концепциями западных геополитиков и «россиеведением» Савицкого, ставя последнего в один ряд с западными геополитиками: Х. Маккиндером и К. Хаусхофером. Он выявил совпадение их концепций в теории «хартленда» или «сердца земли», «срединной земли»[76].

А. Г. Дугин и Т. А. Михайлов полагают, что «П. Н. Савицкий с русского полюса выдвигает концепцию, строго тождественную геополитической картине Х. Маккиндера, только «центростремительные импульсы», исходящие из «географической оси истории» приобретают у него четко определенный абрис русской культуры, русской истории, русской государственности, русской территории»[77]. Дугин ставит знак равенства между центральной категорией геософии Савицкого «месторазвитие» и «Raum» («пространство») Ф. Ратцеля, «Grossraum» («большое пространство») К. Шмитта и «Lebensraum» («жизненное пространство») К. Хаусхофера[78]. При этом лидер российского неоевразийства отождествляет евразийское движение с «магистральной линией западного традиционализма, теориями третьего пути Консервативной Революции»[79]. Такой «самобытный» подход вполне созвучен идеям западной историографии. В частности, на схожих позициях стоит немецкий исследователь Л. Люкс и французский историк М. Ларюэль[80]. Люкс полагает, что «идеологические и политические установки евразийцев соответствовали определенным западным влияниям. Даже по духовным устремлениям они были ближе к европейцам, чем к своим соотечественникам»[81]. Таким образом, отрицается связь с отечественной общественно-политической и геополитической традицией. На таких же позициях стоят А. Игнатов, В. Сендеров, А. Янов[82].

При этом, Люкс, выявляя сходство обоих течений (евразийства и консервативной революции) в антизападнических установках, приверженности теории элит, в стремлении к созданию плановой экономики, автаркии, в политической тактике (желании захватить мощную тоталитарную партию изнутри и использовать ее сторонников в собственных целях), – говорит об их параллельном развитии, в том числе, и геополитических школ[83]. Также, например, авторы коллективной работы «Геополитика: сущность и основы теории» отмечают, что Савицкий близок к французскому геополитику Видалю ла Бланшу (1845–1918), который обосновывал неделимость Франции единством культурного типа[84]. А Л. В. Пономарева, выявила аналогии в концепции «Евразии» Савицкого и теории «Испаниад» Рамиро дэ Маэстру, представителя испанской «консервативной революции» 1930-х гг[85]. Такой подход свидетельствует о «параллелях без соприкосновений»[86].

Другая группа исследователей, рассматривающих евразийство в контексте общественно-политических течений постверсальского Запада, пытается найти и проследить влияние западной геополитических традиций на творчество П. Н. Савицкого. Так, М. Ларюэль и авторы коллективной монографии «Геополитическое положение России: представления и реальность» безосновательно полагают, что геополитическая концепция евразийцев испытала сильное влияние теории Х. Маккиндера, центральный компонент которой, представление о «хартленде», был «некритически» воспринят Савицким[87].

Близок к такой точке зрения и И. А. Исаев, который полагает, что, несмотря на то, что евразийцы в своих геополитических рассуждениях в большей степени основывались на национальной почве, в их теориях прослеживается влияние А. де Гобино, О. Шпенглера и Р. Чемберлена. Государственно-правовые же идеи, по мнению исследователя, «носили на себе откровенную печать заимствования»: западные идеи солидаризма и теории элит[88].

При таком подходе, исследователи, как правило, забывают о том, что геополитическая теория разрабатывалась Савицким еще в годы Гражданской войны, в России.

В этой связи большую ценность представляют работы Н. Н. Алеврас, посвященные исследованию раннего дореволюционного творчества П. Н. Савицкого, в которых закладывались основы будущей евразийской геополитики, разрабатывались проблемы, подготовившие формирование таких коренных евразийских понятий, как «Евразия», «материковое хозяйство», обосновывались «проевразийские» идеи восточной геополитической ориентации российского развития»[89].

С другой стороны, ряд исследователей указывают на преемственность русской историософской славянофильской и почвеннической традиции, ее критического переосмысления в теории П. Н. Савицкого[90]. Т. А. Андреева, вслед за П. Н. Милюковым, прослеживает влияние народнических утопических идей на социально-политический аспект исторических воззрений Савицкого[91].

А. П. Полухин в своей диссертации высказывает противоположную точку зрения, отмечая, что концепция Савицкого на раннем этапе творчества «была связана с почвенничеством и не имела первоначально преемственности с народничеством и славянофильством»[92]. Н. Ю. Степанов и Ю. В. Линник усматривают в теории месторазвития и концепции «номогенетического развития мира» влияние учения о ноосфере В. И. Вернадского[93]. А. С. Панарин – влияние традиций русской религиозной философии всеединства и натурфилософии в лице В. В. Докучаева[94]. А польский исследователь Л. Суханек отмечает воздействие идей Н. В. Гоголя, А. Григорьева и Ф. М. Достоевского[95].

Третий подход предлагают авторы работы «Геополитическое положение России: представления и реальность», которые рассматривают евразийскую геополитику как «скоропалительный сплав западных геополитических концепций начала ХХ века и идей русских славянофилов конца ХIХ – начала ХХ вв.»[96].

Историософские, методологические основы историко-геополитической концепции Савицкого среди исследователей единодушно квалифицируются как локально-цивилизационный подход или «концепция цивилизационного развития с ярко выраженной геополитической направленностью»[97]. В этой связи С. Ключников отмечает, что идея о зависимости цивилизации от географического ареала, в котором она развилась, была весьма распространенной и давно известной. Ее можно встретить в трудах того же Й. Гердера, О. Шпенглера, западника В. О. Ключевского и многих других авторов[98].

М. Г. Вандалковская также отмечает обращенность евразийской теории к русской историографической традиции, но прослеживает связь и с западными идейными течениями[99]. Большой интерес для исследования творчества П. Н. Савицкого составляет представленная в ее работах полемика П. Н. Милюкова с евразийской концепцией истории[100].

М. Г. Вандалковская провела комплексный анализ евразийской исторической концепции, исследовав центральные ее компоненты: месторазвитие, теория исторических циклов. По ее мнению, разделяемому некоторыми исследователями, «геополитическая тема – иллюзия основополагающей стороны евразийской теории»[101].

Однако в историографии имеется противоположное мнение о том, что геополитика выступала в исторической концепции П. Н. Савицкого в качестве основополагающего элемента, что «пространственная координата выступала в качестве системообразующего фактора в его исследовательской программе»[102].

В диссертации А. П. Полухина геополитический аспект теории Савицкого рассматривается в ином значении, как частность, «отдельная проблема», а категория «месторазвитие» – как «квинтэссенция междисциплинарного подхода». Автор считает ее более широкой, нежели сама проблема геополитики как подхода к истории[103]. При этом отмечается, что в методологическом плане фактор геополитики у П. Н. Савицкого являлся продолжением теории районирования, принципа нахождения параллелизмов и был примером конвергентности[104].

Относительно значения самой историко-геополитической концепции П. Н. Савицкого мнения также разнятся. О. Д. Волкогонова отмечает, что ценность евразийского подхода заключалась в попытке ввести геополитический фактор в свой прогноз исторического будущего»[105]. А. В. Антощенко и И. А. Исаев, исследуя «периодическую систему ритмов» истории геополитической концепции Савицкого, считают ее адекватной только для современной евразийцам действительности, поскольку природа и общество подвержены изменениям[106].

Исследователи И. А. Исаев, Н. А. Омельченко подмечают, что советская идеология «геополитического изоляционизма» (т. е. «социализм в одной стране») была родственна евразийским представлениям об особенности России-Евразии[107]. Здесь они следуют логике немецкого исследователя 1960-х гг. О. Босса[108]. При этом Босс говорил об идеологической детерминированности исторических построений евразийцев, проявляющейся, в частности, в стремлении рассматривать русскую историю только в ее связи с революцией 1917 г., которая изолировала «большевистский континент» и приблизила его руководителей к отысканию своего самостоятельно историко-эмпирического знания[109].

Такое представление об идеологической сущности геополитических построений евразийцев разделяет И. А. Исаев. Исследователь считает, что главным пунктом всех идеологических программ евразийства являлся вопрос о власти, а «география, территория, почва – вот те факторы, определяющие все особенности этой идеологии, но не ее существо, которое заключается в консервативной политической ориентации», идея-правительница была мифом, стимулировавшим активность масс»[110]. Близкие позиции прослеживаются и в диссертации В. Ю. Быстрюкова, верно заметившего, что «научные взгляды П. Н. Савицкого нельзя рассматривать в отрыве от его общественно-политической деятельности»[111].

В противоположность такому подходу в диссертации С. В. Игнатовой рассмотрение геософской концепции Савицкого сводится к сугубо культурологическим и философским аспектам[112].

Авторы коллективной монографии «Геополитическое положение России: представления и реальность» рассматривают евразийскую геополитику как форму идеологии, которая в объяснении сложнейших явлений ссылалась на «данные от Бога» и вечно неизменные особенности географии и культуры страны[113]. В этой связи евразийская внешнеполитическая концепция ставится в один ряд с панславизмом и западной империалистической геополитикой.

В современной историографии продолжаются споры в русле тех, что велись в Русском Зарубежье 20—30-х гг. ХХ в. – о значении евразийства. Снова возродился «антиевразийский фронт». Так, наиболее яркие его представители: Н. А. Нарочницкая и К. Г. Мяло полагают, что «антиатлантическая версия евразийства служит прикрытием стремления подменить русскую идею и православную вселенскость их антиподом – этноландшафтным мистицизмом, язычеством с претензией на универсализм, смесью космополитизма и фашизма, украшенной риторикой западноевропейской геополитической школы географического детерминизма»[114]. По мнению Н. А. Нарочницкой, П. Н. Савицкий преувеличивал политическую и геополитическую миссию России после революции[115]. Историк разделяет критические замечания Н. А. Бердяева о том, что евразийская философия истории есть чистый натурализм[116].

В. Д. Жигунин отмечает, что историко-географический горизонт евразийцев «замыкался почти исключительно на географической горизонтальной оси «Западная Европа – Россия (Евразия) – «собственно» Азия»[117].

С другой стороны, появились и защитники евразийской концепции. Как правило, эти авторы разделяют евразийские убеждения и геополитическую концепцию как антиглобалитскую доктрину и «идеологему собственной исторической миссии России», причисляя себя к «неоевразийцам». Среди них В. В. Кожинов, Б. С. Ерасов, А. С. Панарин, Ф. М. Гиренок, С. Б. Лавров, Бе Гю Сонг, Абдуразаков Р. А и др.[118]

И. В. Зеленева полагает, что «евразийский геоисторический подход приблизил к пониманию важной роли имперской формы управления обширными территориями и многочисленными народами их населяющими»[119]. В ее трактовке евразийцы выступают своеобразными предтечами популярной в современной историографии империологии[120]. Так, А. Каппелер, следуя евразийской логике, отмечает, что борьба за наследие Золотой Орды, как проявление своеобразной геополитической преемственности в построении российской империи превалировала над идеологическими установками, связанными с идеей «Третьего Рима»[121]. Британский историк Д. Ливен изучает специфику построения российской империи как сухопутной-авторитарной, сравнивая ее с морской-либеральной Великобританией[122].

Оригинальный подход к геополитике евразийцев содержится в диссертации О. Н. Шумаковой[123]. Взяв за аксиому принцип экспансионизма Ф.Ратцеля, исследователь полагает, что основное противоречие евразийских построений заключается в «кардинальном разведении народной колонизации и имперской экспансии», как попытки оправдания методов объединения Российской империи»[124].

Характеризуя общее состояние современной историографии изучаемого вопроса, необходимо отметить ее яркую политизированность, категоричность в оценках. Сегодня, как и в первые десятилетия ХХ века, евразийская концепция исторического развития России и евразийская геополитика рассматривается с двух полюсов: либо с полюса некритического восприятия и полной апологии, либо с полюса принципиального неприятия, характерного, в большей степени, для либералов-западников. Оба подхода обнаруживают недостаток научной объективности.

Поскольку евразийство сегодня популярно среди первых лиц государства и рассматривается, чуть ли, не как национальная геополитика России, ряд авторов используют авторитет геополитической концепции П. Н. Савицкого для построения собственных историко-геополитических имперских теорий, не утруждая себя глубоким анализом идей классика[125].

Часто сбрасываются со счетов и политические позиции Савицкого, что очень важно при анализе формирования исторической концепции.

Рассматривая генезис евразийской концепции Савицкого, нередко в весьма широком контексте отечественной и зарубежной общественно-политической мысли, исследователи игнорируют историю отечественной геополитической мысли. В результате, одной из самых распространенных точек зрения в современной историографии, является позиция, что увлечение Савицкого геополитикой являлось данью своеобразной политической моде, возникшей в 1920-х гг. на Западе[126]. Представления об «оплодотворении» его теории доктринами западных ученых; прежде всего, увлечении противоречащим православной культуре «геополитическим натурализмом», являются удобными для рассмотрения евразийства в зеркале Консервативной Революции.

Кроме того, незнание специфики отечественной геополитики, сужает круг исследовательских интересов, направляя их только в область внешнего пространства, что было характерно для западной традиции. Геополитика «внутреннего пространства» (проблема социально-экономической, административно-территориальной, политической и культурной организации империи) как органическая часть историко-геополитической концепции России-Евразии игнорируется.

Историческая концепция Савицкого рассматривается в проблемно-методологическом, философском ключе, но в отрыве от исторической конкретики ХХ века.

Значительная часть исследований носит повествовательный характер, в них пересказываются основные положения теории П. Н. Савицкого. Но по сравнению с первой половиной 90-х, таких работ сегодня меньше.

До сих пор не изучен огромный пласт творчества П. Н. Савицкого, посвященный анализу внутреннего исторического развития нашей страны, конкретизированный им применительно к реалиям современной ему советской действительности 1920—1930-х гг. До сих пор отсутствуют работы, в которых был бы полностью проанализирован фонд Савицкого (Р-5783 ГАРФ), представляющий большое научное значение для комплексного изучения избранной проблемы.

Учитывая имеющиеся лакуны, в данном исследовании привлечена широкая источниковая база по изучению идейного наследия П. Н. Савицкого, разработанной им геополитической концепции исторического развития России первой трети ХХ века.

Научная новизна монографии состоит в комплексном исследовании геополитической концепции исторического развития России первой трети ХХ века, разработанной П. Н. Савицким. Идеи Савицкого анализируются в контексте развития отечественной и западной геополитической мысли. В данной книге представлен отличный от распространенного в современной историографии подход к самой евразийской геополитике. Она рассматривается не только как метод познания и объяснения внешней политики и контуров пространства, именуемого Россией-Евразией, но и внутренних закономерностей его социально-экономической, политической и культурной организации.

В монографии Савицкий представлен как не только теоретик евразийства, но и как главный его политический идеолог. Такой подход позволил по-новому взглянуть на геополитическую концепцию исторического развития России П. Н. Савицкого как на сочетание научной системы и политической идеологии.

Впервые поднимается проблема эволюции евразийского национал-большевизма и евразийского «идеократического» масонства. Рассматривается проблема формирования основ пореволюционной идеологии Савицкого еще в годы гражданской войны.

При подготовке книги был впервые исследован весь фонд П. Н. Савицкого в ГАРФе (526 дел по первой описи). Выявлены неизвестные ранее псевдонимы Савицкого. Установлено авторство некоторых работ, ранее оспариваемое в историографии.

Впервые введены в научный оборот многие источники из фонда Савицкого, а также из фондов К. А. Чхеидзе, С. Г. Пушкарева и других фондов ГАРФа. Представлены выдержки из следственного дела Савицкого, хранящегося в ЦА ФСБ России.

Источниковую базу исследования составляют как опубликованные, так и неопубликованные материалы.

Опубликованные источники представлены:

1. Произведениями П. Н. Савицкого. К ним относятся:

– Отдельные научные работы П. Н. Савицкого, изданные в годы Гражданской войны и в эмиграции[127]. В них затрагивалась широкая геополитическая проблематика: вопросы типологизации и характеристики империй; вопросы применительно к организации внутреннего пространства российского государства с точки зрения экономической и географической рациональности, геостратегические рекомендации для континентальной Российской империи. В работе «Очерки международных отношений» заложены основы концепции России-Евразии и будущей пореволюционной идеологии евразийства. – научные и публицистические статьи П. Н. Савицкого: дореволюционного периода[128]; работы, выходившие в эмигрантской печати, евразийских сборниках[129], а также – особую группу составляют программные документы и манифесты евразийского движения, в создании которых активное участие принимал П. Н. Савицкий, являясь, в большинстве случаев, их автором. Они характеризуют его как политического идеолога евразийства[130].

– переписка Савицкого с участниками евразийского движения и представителями общественно-политических движений Русского Зарубежья[131].

– 2. Произведениями отечественных и зарубежных экономистов, историков и геополитиков ХIX – начала ХХ вв., а также советских ученых-естественников. Данная группа источников представляет особое значение, поскольку связана с проблемой формирования взглядов Савицкого как геополитика и историка[132].

Ввиду того, что термин «геополитика» был введен в научный оборот только в 1916 г. Р. Челленом (1846–1922), а геополитическая проблематика начала разрабатываться гораздо раньше, с появлением первых империй нового времени, то к геополитикам мы относим тех авторов, которые рассматривали проблемы генезиса империй, взаимоотношения пространства и государства, определения стратегии внешней политики государства с учетом его ресурсов и национальной безопасности. Как правило, это были профессиональные историки, географы (по большей части, антропогеографы) военные стратеги.

К этой группе источников можно отнести работы П. Б. Струве, Н. В. Устрялова и евразийских авторов, которые повлияли на формирование политических воззрений и концептуальных взглядов П. Н. Савицкого[133]. А также произведения, в которых отражается воздействие идей самого Петра Николаевича как главного теоретика евразийства и основоположника евразийской геополитической школы[134].

Основу данной работы составляют материалы Государственного Архива Российской Федерации (ГА РФ) и Центрального Архива Федеральной Службы Безопасности России (ЦА ФСБ России).

Были использованы следующие фонды ГАРФа: личные фонды П. Н. Савицкого, К. А. Чхеидзе, П. Б. Струве, С. Г. Пушкарева; фонды русских университетов и институтов в Праге, где преподавал П. Н. Савицкий (фонд Русского Народного Университета в Праге, Русского Юридического факультета), а также фонд Русского Совета при Главнокомандующем Русской Армией П. Н. Врангеле.

Для того чтобы составить целостное представление о Савицком, как ученом и общественно-политическом деятеле, был полностью изучен его личный фонд (Р-5783) в ГАРФе. Фонд состоит из 2-х описей. Материалы первой описи (526 дел) содержат документы на микрофишах с 1919 – по 1944 гг. Источники по второй описи представлены изданными работами (1923–1936 гг.): евразийскими тематическими сборниками и периодическими изданиями, рукописями опубликованных статей Савицкого.

Учитывая большой объем фонда, в обзоре источников будут представлены только те дела, которые имеют непосредственное отношение к проблеме, рассматриваемой в данной монографии.

С учетом псевдонимов П. Н. Савицкого, в том числе, и установленных в нашем исследовании (Ходот, Петроник, Наблюдатель, Степан Лубенский, П. В. Логовиков, Петр Востоков, Элкин, Эсдерс, Чернов[135]) документы данного фонда можно условно разделить на следующие группы[136]:

1. Доклады, рецензии, рукописи статей Савицкого на русском языке, предназначенные для публикации на иностранных языках в европейских журналах: «Le Monde Slave» (Париж), «Akce» (Брно) и «Socialni problemy» (Прага), «Slavische Rundschau» (Берлин) и других, а также черновые варианты статей с комментариями для публикации в эмигрантских изданиях, в первую очередь, евразийских[137]. Некоторые из этих статей так и не были опубликованы. Сюда же относятся работы, обозначенные по описи 1, как «статьи неизвестного автора», представляющие собой черновики его опубликованных работ или статьи без названия, содержащие в себе выдержки из известных работ Савицкого без кавычек, построенные в их логике, как правило, с комментариями, свидетельствующими о том, что данные произведения принадлежат перу самого Петра Николаевича[138]. Отметим, что большинство из них было напечатано на машинке, а после 1930 г. – все[139].

Многие из этих статей имеют ценные рукописные комментарии Савицкого 1940–1944 гг.(!), по которым можно проследить эволюцию взглядов ученого.

2. Письма, переписка П. Н. Савицкого с родственниками, частными лицами, общественными организациями (зарубежными издательствами, учебными заведениями) евразийцами по редакционно-издательским, агитационным, финансовым, идейно-политическим, теоретическим проблемам и вопросам личного характера[140]. Здесь же содержатся сведения об отношении Савицкого к «Тресту».

Сюда же относятся письма Савицкому от П. Б. Струве, Я. Д. Садовского, П. Н. Малевича-Малевского и др., имеющие непосредственное отношение для данной книги. В них отражена полемика по идейно-политическим и теоретическим и тактическим вопросам[141].

3. Документация политической организации евразийцев, в которой Савицкий играл ключевую роль, как ее организатор, идеолог и лидер, а после раскола, как руководитель Пражской группы: протоколы и постановления съездов и собраний евразийских групп, Центрального Комитета Евразийской Партии, «Совета трех П», «Совета пяти», «Совета Нефти», программы Евразийской Партии, отчеты о работе евразийских ячеек, бюджетные вопросы[142]. Здесь содержатся ценные сведения по поводу кламарского раскола, и прочим внутрипартийным разногласиям, взаимоотношениям с «Трестом».

Эти документы – важный источник по изучению евразийства как политической партии, ее тактики и стратегии, разработчиком которой являлся ее лидер П. Н. Савицкий. В частности, здесь содержатся: «Обращение распорядительного комитета евразийцев к комсоставу РККА», «Информационные секретные сведения от представителей евразийских групп о политическом положении в Италии, о политическом настроении эмигрантских кругов в Берлине во время пребывания там генерала Врангеля» и другие весьма ценные и интересные источники[143].

Документы из фонда одного из ближайших соратников Савицкого по евразийству и последователя его геополитических идей К. А. Чхеидзе (Р-5911) содержат в себе переписку с Савицким, и письма Савицкого в евразийские организации, к частным лицам по вопросам евразийской пропаганды и политической тактики, кламарскому расколу[144].

Особою ценность представляют письма П. Н. Малевич-Малевского к П. Н. Савицкому, содержащиеся в данном фонде. Они раскрывают причины кламарского раскола совершенно с другой стороны. Малевич-Малевский называет главным виновником П. Н. Савицкого[145].

В письме Е. Д. Кусковой к К. А. Чхеидзе отражено ее отношение к идеям «главного евразийца»[146].

Большой интерес для анализа влияния взглядов Савицкого на концепцию Чхеидзе представляет интервью, которое последний дал чешскому корреспонденту в 1933 г. и переписка с Г. В. Вернадским[147]. Эти источники свидетельствуют о существовании евразийской геополитической школы.

Содержащиеся в фонде П. Б. Струве (на микрофильмах) письма Савицкого к «наставнику и другу» и его жене, Нине Александровне – важный источник, заключающий в себе не только ценные биографические сведения, но и отражающий эволюцию политических взглядов Савицкого с 1919 г. по 1924 гг.[148] Именно в письмах к Струве 1919 г. впервые упоминается «Россия-Евразия», выражаются основы складывающейся пореволюционной идеологии Савицкого, содержатся сведения об образовании евразийского движения и о первых разногласиях между «отцами-основателями».

В фонде С. Г. Пушкарева (Р-5891) находятся письма к нему родителей П. Н. Савицкого, а также письма самого Петра Николаевича, содержащие ценные биографические сведения о евразийском лидере, его рассуждения о политической ситуации в СССР середины 20-х. гг.[149]

Для конкретизации биографических сведений были просмотрены журналы заседаний белоэмигрантского Русского Совета за период с 4 апреля 1921 г. по 17 февраля 1922 г., хранящиеся в фонде Русского Совета г. Константинополя при главнокомандующем Врангеле (Ф. Р—7504)[150].

В фонде Русского народного университета в Праге (Р-5899) содержатся материалы лекций П. Н. Савицкого по экономико-географическим проблемам[151]. В фонде Русского юридического факультета (Р-5765) находится личное дело приват-доцента Савицкого[152]. Особую ценность представляют экзаменационные программы, которые отражают содержание магистерской диссертации П. Н. Савицкого.

Большое значение для данного исследования имеет хранящееся в ЦА ФСБ России, следственное дело в отношении П. Н. Савицкого[153]. Здесь содержатся: биографическая справка, протокол задержания П. Н. Савицкого и постановление Особого совещания при НКВД СССР (от 20 октября 1945 г.) о заключении Петра Николаевича в ИТЛ; протоколы допросов Савицкого, по поводу его деятельности в правительствах Деникина и Врангеля, в эмиграции.

При всей сложности анализа этого вида источников (проблема определения степени объективности информации, получаемой при допросе), в них представлены ценные сведения о поездке Савицкого в СССР и о деятельности его после распада евразийского движения, в частности, как зачинателя и одного из руководителей оборонческого движения в Чехословакии. В этом же деле находится письмо Савицкого И. В. Сталину (от 5 января 1947 г.), написанное им в заключении, в котором он излагает свою биографию, пытается объяснить и оправдать свою деятельность «сочувствием задачам индустриализации Советского Союза».

Привлечение широкой источниковой базы, прежде всего, архивных материалов, позволяет составить целостное представление о концепции Савицкого, том идейно-политическом и научном контексте, в котором она формировалась, а также об эволюции взглядов Петра Николаевича, как ученого и политического идеолога. Использование разных типов источников (научных трудов и публицистических сочинений Савицкого, его переписки с близкими и евразийцами, общественно-политическими деятелями) дает возможность выявлять конъюнктурные установки в его теоретических построениях.

Глава I

Формирование политических взглядов и научных представлений П. Н. Савицкого

§ 1. Дореволюционный период: первые опыты геополитического анализа

1.1. Понятие империи. Типы империй

Петр Николаевич Савицкий родился 3 (15) мая 1895 г. в родовом имени Савищево[154] Черниговской губернии в семье предводителя местного дворянства, председателя губернского земского собрания (с 1906 г.) Николая Петровича Савицкого (1867–1941) и его жены Ульяны Андреевны (урожденная Ходот). К 1911 г. Николай Петрович дослужился до действительного статского советника, а с 1915 г. являлся уже членом Государственного Совета по выборам от Черниговского земства[155]. Влияние отца на формирование мировоззрения будущего ученого сложно переоценить. Будучи неплохим публицистом, проявлявшим интерес к науке, прежде всего, к аграрной истории России[156], он привил сыну интерес к экономическим вопросам. Николай Петрович был ему настоящим другом, поддерживающим любые начинания своего отпрыска. Позже, в эмиграции он первый поддержал евразийские идеи сына и активно помогал в организации евразийского движения. Мнение отца по поводу его научной деятельности было очень важно для Петра Николаевича. Он интересовался оценкой Николая Петровича по поводу каждой своей публикации, о чем свидетельствуют материалы переписки с родственниками, хранящиеся в ГАРФе.

В 1913 г. П. Н. Савицкий окончил Черниговскую мужскую гимназию и поступил на экономическое отделение Петроградского Политехнического института имени Петра Великого. В числе его учителей были академик В. И. Вернадский и профессор П. Б. Струве (кафедра политической экономии и статистики). Последний разглядел «выдающиеся дарования» в студенте Савицком[157]. За время обучения в институте он (Савицкий) уже имел ряд научных публикаций, в том числе, и в престижных изданиях: в «Русской мысли» (редактором которой был П. Б. Струве) и «Вопросах колонизации» по экономической проблематике и теории международных отношений («Сахарная промышленность в России между 1895–1909 гг.» (1916), «Сметы Переселенческого управления в период Третьей Думы» (1916), «Борьба за империю. Империализм в политике и экономике» (1915), «К вопросу о развитии производительных сил в России» (1916) и др.

П. Б. Струве принял самое деятельное участие в судьбе талантливого ученика. Петр Бернгардович устроил его в Российскую дипломатическую миссию в Христиании (Норвегия) в качестве коммерческого секретаря Посланника Миссии (1916–1917 гг.). Находясь на этой должности, Савицкий подготовил заключение двух «торгово-политических» соглашений между Норвегией и Россией в обход интересов англичан. Здесь же он написал диссертацию «Торговая политика Норвегии во время войны»[158]. По окончании Савицким в 1917 году института по специальности «экономист-географ», и получении степени кандидата экономических наук, Струве оставил его на кафедре истории хозяйственного быта при экономическом отделении Петроградского Политехнического института для подготовки к профессорскому званию[159].

Влияние западника Струве на складывающееся мировоззрение молодого ученого было очень велико. В письмах к Петру Бернгардовичу Савицкий обращался к нему, как «к Наставнику и Другу» или «Учителю». Вплоть до 1921 г., до образования евразийского движения и Петр Николаевич считал себя «струвистом»[160]. Идеи либерального империализма, идеи о необходимости создания промышленно развитой, сильной Великой России, несомненно, отложили отпечаток на все дальнейшее творчество Савицкого.

Отметим, что влияние Струве было в большей степени научного характера, нежели политического. Во многом, это было связано с тем, что молодого исследователя в большей степени интересовали научные проблемы, которым всецело были посвящены его публикации. Как будет показано ниже, уже во время гражданской войны появятся идеологические расхождения в их позициях.

Первые научные работы П. Н. Савицкого, опубликованные в 1915—16 гг. в журнале «Русская мысль» были посвящены одной из самых общественно-востребованных проблем того времени – анализу причин первой мировой войны. Отправной точкой в исследовании империалистических противоречий здесь являлось изучение сущности империи как исторического явления. Исследователь Н. Н. Алеврас полагает, что в этих работах «Савицкий соединил и воплотил черты нарождавшихся тогда в западной науке учений об империализме и геополитике»[161].

Действительно, имперская проблематика являлась стержневой в европейских и англо-саксонских геополитических концепциях того времени. Автор термина «геополитика» (ввел этот термин в 1916 г.) шведский исследователь Р. Челлен считал главной целью одноименной дисциплины «изучение способов созидания Империй и происхождения стран и государственных территорий»[162]. Но с утверждениями некоторых историков о том, что эта тематика являлась в России новой[163], трудно согласиться. Как заметил С. В. Константинов, еще славянофил И. С. Аксаков (которого, как известно, евразийцы считали одним из своих идейных предтеч) в своих работах 80-х гг. XIX в. «исследовал самобытность «государственного телосложения» России (…), провел четкое разграничение между закономерностями образования империй Запада и Российской империей»[164].

Исследование феномена российской империи можно встретить даже в еще более раннее опубликованных работах С. М. Соловьева, Н. Я. Данилевского и К. Н. Леонтьева[165]. К началу первой мировой войны данная проблема была не менее популярна и разработана в России, чем на Западе, о чем свидетельствует большое количество публикаций отечественных геополитиков на эту тему. Среди них следует выделить работы Ю. С. Карцова «В чем заключаются внешние задачи России (Теория внешней политики вообще и в применении к России» (1908); Г. Н. Трубецкого «Россия как великая держава» (1910); И. И. Дусинского «Основные вопросы внешней политики России в связи с программой нашей военно-морской политики» (1910) и Е. А. Вандама «Наше положение» (1912) и «Величайшее из искусств. Обзор современного международного положения при свете высшей стратегии» (1913).

Таким образом, в своих теоретических построениях П. Н. Савицкий опирался на богатую отечественную геополитическую традицию, которая, бесспорно, наложила отпечаток не только на его ранее, но и евразийское творчество.

Савицкий давал многоаспектное определение «империи», при этом, сужая ее предметные рамки.

Во-первых, империя определялась как «объединение наций в политическое, хозяйственное и культурное целое», самой этой триединой связью исключающего существования внутри себя «обособленных национальных цельностей», поскольку данная связь – в многонациональном единстве[166]. При таком подходе из ряда «истинных империй» исключалась Оттоманская империя и царство Тамерлана, как основанных только на политических связях образований.

Во-вторых, понимая под данной категорией такое объединение, в котором «нация, созидающая многонациональную цельность, может дать сама «империализуемым» народам что-либо положительное», Петр Николаевич выявлял в империях «исторически разумное», прогрессивное начало[167]. Савицкий подчеркивал: «Империя лишь там, где для покоренных народов покорение имеет большее значение, чем значение того несчастья, которое воспитывает характер человека и обнаруживает его недостатки»[168]. В этой связи в качестве «созидательного» примера приводился исторический опыт Монгольской империи.

Отмечая, что «лишь татарское владычество могло привести северную Русь к национальному объединению и тем создать фундамент Русской империи», Савицкий как бы предвосхищал созданную им же позднее евразийскую теорию об империи Чингисхана, в рамках которой росла и набиралась опыта будущая русская держава-преемница[169]. При этом, нельзя не отметить, что идея созидательного, собирательного для русских земель, значения ига уже имела место в русской историографии. В частности, в работах Н. М. Карамзина и одного из идейных предтеч евразийства Н. Я. Данилевского.

По мысли Савицкого, «положительное влияние» «империалистического ядра» или «перво-нации», созидающей империю, в политической и экономической сферах часто проявляется с преобладанием одной из них. И это определялось спецификой построения самой империи: расширение с помощью экономических рычагов, торговлю или через политические механизмы. На этой основе Савицкий выделял два типа империализма:

– колониально-экономический, который был присущ «наиболее сильным экономически, наиболее нуждающимся в «в хозяйственном дополнении» народам», в основном, мореходным. «Проводниками их империалистического расширения было море, отсюда их империализм приобретает форму колониально-заморских держав»[170]. «Это многотерриториальное, но не многонациональное единство», «это империализация земель, а не народов»[171]. Самым ярким его представителем являлась Англия, а также Голландия, Испания и Франция.

– континентально-сухопутный, основанный не только на «политическом милитарном» могуществе, но и на «хозяйственном равноправии, равном объединении наций»[172]. Это империи, расширяющиеся по континенту. К такому типу относилась Российская империя и США.

Как видно, данная типология основывалась на принципе географического детерминизма, где решающую роль играло территориальное расположение империи. И в этом, как верно подчеркнула Н. Н. Алеврас, «можно заметить начала геополитического подхода к империализму»[173].

Пространственно-имперский дуализм рассматривался Савицким как геополитическая константа. Он отмечал, что эти типы империализма сложились еще в античности, с появлением Греческой колониальной и Римской континентальной империй. А Россия и Англия являлись лишь их расширившимся продолжением на новом историческом витке.

Такой подход шел вразрез со славянофильской геополитической традицией, где уникальность «процесса государственного телосложения» России противопоставлялась империям Запада прошлого и настоящего. В частности, И. С. Аксаков отмечал, что «процесс образования Российской Империи не представляет никакого сходства с процессом образования ни великих империй мира минувшего – Александра Македонского, Римской, Карла Великого, ни даже какого-либо из современных Западно-Европейских государств. Все они, более или менее, слагались способом завоевания, искусственного сочленения, с помощью насильственной (первоначально) ассимиляции, под воздействием осознанного политического принципа»[174].

Несмотря на это, теория двух типов империализма не была оригинальной: Савицкий с русского полюса пришел к выводам классической западной геополитики. Концепция геополитической бинарности мира, основанной на противоборстве сил-империй Суши и Моря активно разрабатывалась в первой трети ХХ века, как англо-саксонскими, так и немецкими геополитиками, и нашла свое законченное логическое оформление в концепции К. Шмитта, который отмечал: «Вся история планетарной конфронтации Востока и Запада во всей своей полноте сводима к основополагающему дуализму элементов: Земли и Воды, Суши и Моря. То, что мы сегодня называем Востоком, представляет собой единую массу твердой суши: Россия, Китай, Индия – громадный кусок Суши. То, что мы именуем сегодня Западом, является одним из мировых Океанов, полушарием, в котором расположены Атлантический и Тихий океаны»[175].

1.2. Геоэкономическая специфика русского империализма: проблемы промышленного развития и колонизации

Рассматривая русский империализм как континентально-сухопутный, не имеющий на материке Евразия аналогов, П. Н. Савицкий сосредоточил внимание на анализе его специфики. Что нашло отражение в его публикациях 1916 г. на страницах «Русской мысли»: «К вопросу о развитии производительных сил» и «Проблема русской промышленности». В этих работах проблема поиска геостратегических ориентиров для нашей страны определялась задачей обеспечения ее экономической самодостаточности, автаркии, превращения ее в «замкнутое внутри себя хозяйственное целое». Здесь сказалось влияние Ф. Листа, экономиста первой половины XIX века. Именно он, по мнению, Петра Николаевича, «предвосхитил многое, чего вовсе не было в его время»[176]. Прежде всего, это касалось разработанной немецким автором концепции «автаркии больших пространств», согласно которой, империи стремятся к хозяйственной замкнутости, к экономической самодостаточности.

Экономическая независимость Российской империи в условиях войны, по мнению Савицкого, определялась наличием развитой отечественной промышленности, прежде всего, металлургической[177]. В этой связи вставал вопрос о путях индустриального развития России – один из самых дискуссионных в то время. Следует отметить, что и публикация указанных статей была также вызвана научной полемикой, начало которой положила статья известного экономиста М. И. Туган-Барановского «Развитие производительных сил» в «Речи» от 14 февраля 1916 г. Позицию последнего о ключевой роли сельского хозяйства и о невозможности мощного промышленного развития в экономике России Савицкий рассматривал как один из вариантов народнической доктрины, которую резко отрицал[178]. Здесь сказалось влияние западника Струве, критиковавшего народническую идеализацию форм хозяйственного быта, ратовавшего за мощное экономическое развитие страны.

Принципиальное расхождение в позициях находилось в области экономической географии. Если М. И. Туган-Барановский ограничивал промышленное развитие России только ее европейской частью, менее богатой полезными ископаемыми (прежде всего, углем), по сравнению со странами Европы, то Петр Николаевич утверждал обратное: «Не в Европейской равнине, а в горах Азии может обрести русская промышленность богатство естественных ресурсов для своего развития»[179].

Такой подход был детерминирован географическими особенностями Российской империи, среди которых, в качестве определяющей, указывалась цельность, единство большой протяженной территории[180]. В этой связи «идея русского промышленного развития связывалась с идеей мощи всего хозяйственного организма России», в том числе и с зауральской ее частью[181].

Здесь прослеживается влияние концепции знаменитого историка-слависта В. И. Ламанского, которого позже евразийцы провозгласят одним из своих идейных предтеч. В его работах славянофильской направленности «Об историческом изучении Греко-славянского мира в Европе» (1871) и «Три мира Азийско-Европейского материка» (1893) утверждалась идея физико-географического единства русской империи, обусловленного «совершенным почти отсутствием в ней крупных внутренних расчленений»[182]. «Невысокий» и «ненепрерывный» Урал, по мнению Ламанского, не мог претендовать на статус «грани материка», тем более, по сравнению с горными хребтами северного Китая или Гиндукуша в Средней Азии[183].

Аналогичные суждения были высказаны и другим эпигоном позднего славянофильства Н. Я. Данилевским, в известной работе «Россия и Европа» (1871). Сказалось также и влияние формулировок «географической цельности» России в «Заветных мыслях» (1903) и «К познанию России» (1906) Д. И. Менделеева, которого впоследствии Савицкий назовет «евразийцем здравого смысла»[184].

Важно отметить, что данный принцип цельности в русской геополитической традиции славянофильской, почвеннической направленности увязывался с идеей уникальности, неповторимой особенности Российской империи во всех ее проявлениях. Это касалось и экономической сферы. Следуя этой же логике, Савицкий подчеркивал: «В отношении к Российской империи решительно неприменима та экономическая структура, которая вырабатывалась в колониальных империях, созданных западными державами, например, империи Британской, где метрополия сосредоточила в себе огромную мощь и всесторонность обрабатывающей промышленности и хозяйственно, в той или иной форме, властвует над колониями. В России, по естественным условиям, промышленность должна быть как бы рассеяна по всему лицу империи» (выделено мной – А. М.)[185].

Таким образом, геополитическая теория двух типов империализма дополнялась экономическим обоснованием. Если для колониальных империализмов свойственна концентрация промышленности в метрополии, то для России, по мнению Савицкого, экономически целесообразна была бы ее децентрализация.

Основным препятствием для реализации такого равномерного территориального распределения экономических баз являлось «роковое территориальное несовпадение сосредоточий русской культуры с центрами природных ресурсов в России»1. При этом, было верно подмечено, что коренная Россия восполняла недостаток промышленных ресурсов «культурно-хозяйственным расширением», вектор которого был направлен на северо-запад: «Петербург-Петроград являлся как бы символом этих исторических необходимостей и тяготений»[186]. А богатые полезными ископаемыми юго-восточные территории находились в культурном состоянии «пустынности и дикости». Выход из этой ситуации виделся в «промышленном использовании и ином культурно-хозяйственном включении» окраинных областей востока и юга России[187].

Такой подход был созвучен концепции знаменитого политгеографа В. П. Семенова-Тянь-Шанского (ныне считающимся одним из столпов отечественной геополитики), сформулированной им в работе «О могущественном территориальном владении применительно к территории России» (1915). Относя русскую империю к особому типу «систем могущества» держав – «от моря до моря» – великий географ считал главным недостатком подобной организации – неравномерность в культурном и, прежде всего, в хозяйственно-экономическом развитии широтно очень растянутой территории: «В наших же условиях колонизация имеет вид постепенно суживающегося меча, тончающего и слабеющего на восточном конце»[188]. Указывая на стратегическую уязвимость и экономическую невыгодность подобного положения, он также, как и Савицкий, видел выход в выравнивании периферии и центра по плотности населения.

Интересны варианты предложенных путей реализации поставленной задачи Савицким и Семеновым-Тянь-Шанским. Последний предлагал создать в азиатской части России культурно-экономические колонизационные базы на Урале, Алтае, горном Туркестане с Семиречьем и на «Кругобайкалье»[189]. И П. Н. Савицкий также настаивал на необходимости создания промышленных центров в областях «окраинных и малокультурных», прежде всего, Урала и Алтая[190].

Параллели очевидны. Говорить о каком-то заимствовании Савицким у его коллеги представляется лишенным оснований. Тем более что над этой проблематикой Петр Николаевич начал работать задолго до этих публикаций, в 1913 году, будучи еще первокурсником[191]. Это говорит о другом. Как и Семенов-Тянь-Шанский, Савицкий – был продолжателем традиций русской геополитики, исходил из того же накопленного исторического опыта. И так же, как и Семенов-Тянь-Шанский, стремился к максимальной объективности в своих построениях. Это представлялось возможным, через рассмотрение географического фактора в связи с экономическим, играющим решающую роль в процессе формирования территориального господства. А реализация теорий ученых о колонизационных базах как анклавах ускоренного развития в восточной части России, как генераторах и гарантах территориально-политического могущества, в практике Советского Союза[192] – свидетельство того, что рассмотренные выше концептуальные положения были обоснованы научно.

Развивая свою теорию двух типов империализма, Петр Николаевич обратился к вопросу о возможностях промышленного развития России в соотношении со странами Запада. Таким образом, под русскую геополитическую традицию была подведена еще одна научная основа – экономгеографическая[193].

Отталкиваясь от географических особенностей стран Запада и России, он пришел к следующим экономико-географическим и геополитическим выводам. Если европейские колониальные империализмы, опираясь на колонии, по преимуществу сельскохозяйственные области, могут идти по пути промышленной ориентации экономики и превращению в «страну-город», то для Российского империализма «проблему промышленного развития, как проблему «преобладания» промышленности над сельским хозяйством, ставить неправильно»[194]. Причина виделась П. Н. Савицким во все тех же пространственно-геополитических особенностях: «Обширность территориальных масштабов ставит также определенный предел их (России и похожих на нее по географическим характеристикам США – А. М.) индустриализации и превращению в сплошную страну-город»[195]. В итоге, специфика русского промышленного развития, вытекающая из особенностей ее географии, по мнению П. Н. Савицкого, заключалась в равновесии между промышленностью и сельским хозяйством. И в случае, если при таком балансе российская экономика по масштабу и объему промышленного производства не будет уступать европейским колониальным странам, то «промышленное производство России надлежит признать осуществившимся». При этом подчеркивалось, что «толчок к подъему производительной энергии русского народного хозяйства может и должен быть дан мощным развитием сельского хозяйства»[196].

Как покажет история, последний принцип будет одним из ключевых в индустриализации советской экономики, что еще раз подтверждает объективные основания первых геополитических построений молодого экономиста. Следует также отметить, что данную «равновесную теорию», отражавшую, в том числе, и «идею своеобразия» России даже ярый критик евразийства П. Н. Милюков считал «выдержанной во вполне законных пределах» и имевшей научное обоснование[197].

Положение о необходимости равновесия промышленной и сельскохозяйственной составляющих экономики России выводилось из представления о «многозначности ее хозяйственной природы» – уникального качества, которого нет у колониальных империализмов. Эта особенность, по мнению П. Н. Савицкого, определяет то, что континентальная Россия по своей экономической природе является «хозяйством имперским», то есть способным достичь экономической самодостаточности в пределах своих политических границ, что в условиях войны представлялось особенно важным.

Этот аспект теории русского империализма уже тогда, в дореволюционный период, имел в геополитическом мировоззрении молодого ученого принципиальное значение. В дальнейшем, он будет одним из основополагающих в евразийской концепции «россиеведения» П. Н. Савицкого. Об этом неоднократно говорил и он сам. Так, в письме к известному византинисту, академику Ф. И. Успенскому от 1928 г. Петр Николаевич утверждал: «К евразийской концепции России я пришел от экономической географии и вопроса о развитии производительных сил»[198]. А позже, он включил статьи 1916 года в свою монографию «Месторазвитие русской промышленности. Вопросы индустриализации» (1932), отметив, что они подтверждают вывод о стратегической необходимости и возможности «догнать и перегнать» европейские государства[199].

1.3. Проблема образования Российской империи. Геостратегия России в мировой системе империализма: поиски геополитического баланса. Роль восточного направления в геополитике Российского государства

В дореволюционных публикациях П. Н. Савицкого прослеживается и другое направление исследования феномена российской континентальной империи – собственно геополитическое и геостратегическое, основанное на анализе исторического опыта. Такой подход был характерен не только для классической западной геополитики, один из отцов-основателей которой Ф. Ратцель определял ее цель, как исследование «связи географического воззрения и исторического разъяснения»[200]. Глубокий исторический анализ был присущ и русской геополитической традиции. И если западная империалистическая геополитика прибегала к исторической науке для обоснования экспансионистских целей государств и колониальных захватов, то наша отечественная (в большей степени, славянофильская и почвенническая), наоборот, – исходила из исторического опыта. Конечно же, это не исключало и определенного идеологического влияния. Но вектор исследования был другой. В этом же русле построены и работы П. Н. Савицкого.

Одной из важнейших задач, поставленных молодым исследователем перед собой, являлось определение предпосылок и времени становления Российской империи.

Отмечая, что важной вехой в государственно-политическом развитии Росси было воссоединение «обособленных первонаций» Московии и Украины в XVI в. – что привело к созданию «империализующего ядра», «великого русского национального единства», П. Н. Савицкий не усматривал в этом империалистических черт, поскольку Великороссия и Украина не составляли сами по себе «империи»[201]. Также и в последующем периоде «от Петра до конца XVIII века», поскольку Прибалтика рассматривалась как «необходимое дополнение русской национальной территории, дававшее России выход к морю, столь для нее необходимый»[202]. Поволжье, Сибирь и Дальний Восток также имели для России внутри-историческое значение, необходимые, как области для русского заселения. Все эти территории составляли русскую историческую и географическую «цельность».

По убеждению П. Н. Савицкого, когда Россия вышла за пределы расселения русской национальности в конце XVIII века, присоединив Грузию и Крым, только тогда наше государство стало империей. (В этом его позиция была созвучна с идеями В. О. Ключевского). Из этого исторического факта делался геополитический вывод – с названными регионами увязывалось важнейшее, и одновременно, одно из самых слабо защищенных, стратегическое направление геополитической активности Российской империи – южное (каспийско-черноморское).

Определяя круг стратегических интересов Российской империи к началу Первой мировой, Савицкий заметил, что все главные ее сырьевые области (Донецкий и Керченский бассейны, Кутаисская губерния, Апшеронский полуостров и т. д.) расположены «амфитеатром» вокруг Черного моря. Отсюда прослеживалось экономическое и стратегическое тяготение к ним Константинополя, который молодой экономист считал «крупнейшим русским портом», поскольку в его гавань ежегодно заходило русских торговых судов гораздо больше, чем в любой русский порт[203].

Здесь вполне определенно прослеживалось влияние славянофильской традиции, которая рассматривала черноморское направление и борьбу за проливы как стратегически приоритетное для России. Как отмечал эпигон позднего славянофильства Н. Я. Данилевский: «Одно Черное море в состоянии дать России силу и влияние на морях»1. Подразумевалось, что это даст и определенное влияние на страны Востока. А защитить уязвимую южную границу, с точки зрения этого направления отечественной геополитики, могло одно – присоединение Константинополя с последующим превращением его в столицу Всеславянской Федерации или же, как предлагал К. Н. Леонтьев – в административную столицу Российской империи. Стратегически это значительно бы сократило пограничную линию, обезопасив наше южное направление.

Кроме того, такой подход П. Н. Савицкого к столице Византии на начало 1915 г. (т. е. время написания статьи) не был лишен и вполне практических оснований. Известно, что в меморандуме российского МИДа от 4 марта 1915 г. в числе изложенных официальных требований в связи с Оттоманским наследством указывался, наряду с прочими европейскими владениями Турции, и Константинополь[204]. Иными словами, геостратегические ориентиры, определенные Савицким, соответствовали военно-стратегическому курсу правительства.

Главную угрозу в этом направлении России, по мнению П. Н. Савицкого, представляла Германия, которая, угрожая из Константинополя, могла бы «повторить попытку Крымской войны». Такой стратегический расчет представлялся не только нежелательным для нашей страны, но и неверным для последней. По глубокому убеждению П. Н. Савицкого, «направленность войны против России не уничтожает того обстоятельства, что, при известных условиях, идея империалистической Германии гораздо более совместима в мире с идеей империалистической России, чем с идеей империалистической Англии»[205]. Это объяснялось геополитической природой самой Германской империи.

Исследуя проблему совместимости русского и немецкого империализмов, П. Н. Савицкий обратился к опыту немецких исследователей, прежде всего, экономистов. Следует также учитывать, что в теории и практике политической жизни этой страны проблема империи и имперского хозяйства в период конца XIX – начала ХХ вв. была одной из самых востребованных и глубоко разработанных. Ведь, совершив в конце XIX в. умопомрачительный скачок в развитии, в течение жизни одного поколения, Германия сделалась одной из ведущих индустриальных держав мира. Но, когда это сильнейшее в Европе империалистическое государство вышло на арену борьбы за свои «жизненные интересы» – мир был уже поделен…

Не принимая аргументов известного публициста и общественного деятеля Германии П. Рорбаха, отстаивающего «колониально-экономический» характер Германской империи, и объяснявшего его противоречия с континентальной Россией пресловутым противостоянием Суши и Моря, Петр Николаевич тоже обратился к географическим разъяснениям. Исходя из того, что Германия в силу географического положения, имеет «как бы два лика: один смотрит на океан, другой – на континент», он отнес эту страну к «континентально-колониально-экономическому» типу[206]. Этим обусловливалась двойственность ее геостратегии: «Трагедией современной Германии является именно то, что она принуждена против воли сражаться с Англией, в то время как сама мысль о континентальном расширении в сторону Австро-Венгрии и Турции родилась в Германии, вероятно, вследствие желания избежать этого столкновения с Англией в первой стадии своего колониально-империалистического расширения»[207]. Кроме того, Савицкий выявил уязвимое место в стратегии континентального расширения Германии – зависимость от наличия «континентальных гарантий» со стороны сухопутных держав.

Исходя из своей теории двух типов империализма, Савицкий выявил принцип взаимодействия империй сообразно их геополитической сущности. Согласно нему, «при известных условиях «континентально-политический империализм» России совместим, в отдельности, с «колониально-экономическим» империализмом и Германии, и Англии, в то время как империалистические задачи Германии и Англии, благодаря своей значительной однородности, вряд ли могут быть примирены»[208].

Вслед за Иваном Аксаковым[209], Савицкий отмечал, что в противоположность Британской и Германской империям, где в территориальном, а значит, и в экономическом отношении нет единства между «империализующим центром» и «империализуемыми народами», территориально-единой России, «где вся «империя» соединена в одно целое» присуща «экономическая равносильность и равноправность народов»[210]. Это неагрессивный территориальный империализм, и при наличии гарантий от континентальных поползновений Германии, «вопрос Великая Британия или Великая Германия, как преобладающая колониальная империя становится для России принципиально безразличным»[211]. Без этих гарантий Россия, по его мнению, заинтересована в сильной Британии. Как видно, в этом аспекте концепции П. Н. Савицкого прослеживается противоречие с классической западной геополитикой, возводящей в абсолют противоречие империй Суши и Моря. Российский геополитик при определении стратегических интересов государств-империй исходил из принципа приоритета однотиповых имперских противоречий (Континент-Континент, Океан-Океан) над разнотиповыми (Суша – Море или Континент-Океан). Отсюда стратегия дружеского сосуществования России и сильной Германии могла быть осуществима в случае ориентации последней на колониально-заморское расширение, что, разумеется, повлекло бы конфронтацию с Англией. Но это дало бы возможность усилиться в континентальном союзе России, вектор имперского расширения которой, по мнению П. Н. Савицкого, обращен на Восток, «и многое говорит за то, что она может создать здесь органическую империалистическую целостность, сходную иными чертами и заданиями с эллинистическими монархиями Востока и Римской империей»[212].

§ 2. Общественно-политическая и научная деятельность П. Н. Савицкого в годы гражданской войны

2.1. Теория геополитического и исторического оптимизма: анализ событий 1917 года и Гражданской войны. Формирование основ пореволюционной идеологии

В работах, посвященных творчеству П. Н. Савицкого в доэмигрантский период, не принято выделять 1917 год как важную веху в формировании его взглядов. Подобный подход представляется неверным, поскольку после Октябрьских событий, о чем свидетельствуют письма и опубликованные работы Петра Николаевича в годы гражданской войны, стала проявляться его политическая позиция, во многом, отличная от «струвистской». А это, в свою очередь, повлияло и на его научное мировоззрение, на осмысление исторических событий первой трети ХХ века. Этот фактор очень важен при рассмотрении формирования евразийской исторической концепции П. Н. Савицкого.

В одном из писем П. Б. Струве времен Гражданской войны Савицкий охарактеризовал пореволюционный период так: «Сатанинская, но захватывающая наша современность»[213]. В этой фразе отражалась его позиция и отношение к событиям того времени. Понимая, что «России, которая была, уже нет», не приемля революции, ненавидя большевиков, он не собирался уезжать из страны, «не прикоснувшись и не узнав, будет ли Россия и какова она будет»[214].

Он уехал на Украину, свою малую родину, где «силою слова и оружия» защищал черниговский хутор от «большевистских банд». «Видел немецкий режим, (сражался в рядах русского корпуса «как нижний чин»[215]), отстаивавшего Киев от Петлюры, пережил падение Киева и вместе с отцом не то уехал, не то бежал из него, видел и касался французов в Одессе и дождался «славного» конца occupation française»[216]. Позже скитался по разным городам Юга: Полтава, Харьков, Ростов и другим.

Затем вступил в Добровольческую армию А. И. Деникина, где занимал должность помощника начальника управления торговли и промышленности в Особом Совещании, был начальником экономического отделения в Управлении иностранных дел правительства А. И. Деникина. В 1919–1920 гг. находился в заграничных командировках в качестве представителя администрации Деникина в Париже. В правительстве П. Н. Врангеля был помощником начальника отдела Управления иностранных дел П. Б. Струве, начальником экономического отделения Управления иностранных дел при Главнокомандующем ВСЮР, помощником Уполномоченного по устройству русских беженцев при Временном комитете Всероссийского Земского Союза.

Оказавшись в гуще динамичных событий, постоянно изменяющихся перспектив для будущей России, П. Н. Савицкий, как ученый, постоянно размышлял над историко-философской проблемой о геополитическом будущем России. Это нашло отражение в его переписке со Струве, со своими родственниками, но системно было изложено в его работе 1919 г., опубликованной в Екатеринодаре – «Очерки международных отношений». Проанализировав эту брошюру, можно утверждать, что к 1919 г. у Савицкого имелся целостный, концептуальный взгляд на события революции 1917-го и Гражданской войны.

Савицкий рассматривал революцию как проявление «гражданской смуты», ведущей к «погибели национальной силы»: «она означает полный национальный разброд, отсутствие власти и распадение государства на множество грызущихся между собой территориальных единиц и партий, настоящих злых шавок государственной действительности»[217]. В Гражданской же войне через борьбу «двух великих полюсов» «живой силы былой Российской Империи» проявляется созидательное начало: «И разве мы не замечаем, как постепенно исчезают с исторической арены шавки Российской революции, непримиримые белорусские и украинские “самостийности”, сепаратизмы a la Одесский сепаратизм господ Андро и Рутенберга и ублюдочные образования вроде Уфимской Директории»[218].

Рассматривая феномен «идейных» гражданских войн в мировой истории, Савицкий пришел к выводу, что они «предуказывают» великую историческую судьбу народа. Например, после гражданских войн времен О. Кромвеля Британия установила мировое океаническое господство; США после гражданской войны превратились в одну из сильнейших мировых держав и т. д.

Основания для оптимистических прогнозов на итог гражданской войны в России П. Н. Савицкий находил не только в области мировой истории, но и в сфере геополитики.

Продолжая исследование феномена Российской империи, уже в складывающихся условиях нового Версальского миропорядка, Савицкий не мог не обратить внимания на Германию, как и Россию, выброшенную за борт с корабля мировых держав решениями Парижской мирной конференции. Критикуя такой вердикт, П. Н. Савицкий пророчески заметил, что страны-участники этого «международного судилища» «горестно ошибутся в своих ожиданиях и в исторической перспективе уготовят себе несколько смешное положение»[219]. Кроме похожего униженного состояния, эти две страны сближало такое историческое свойство государственности, как великодержавность, существо которого, заключается, по мнению, Петра Николаевича – в том, «что они остаются великодержавными при всех поворотах своей истории»[220]. А это означало, что центростремительные силы снова проявятся в государственном организме и возродят империю. Это утверждалось Савицким как закон «исторической необходимости», который не в силах отменить никакая политическая сила.

Победит ли в России национальный лагерь Колчака и Деникина с лозунгом Единой Великой России или же большевики, геополитический итог будет тот же самый – собирание пространства России-Евразии. Еще в письме к П. Б. Струве от 2/15 марта 1919 г. Савицкий впервые употребил термин Евразия применительно к пространству бывшей Российской империи: «За политическое же величие России я ни капельки не боюсь: не мытьем, так катаньем, не добровольцам, так большевикам, а Россия останется властителем во всем круге наших «евразийских» земель, а может быть и не только в нем, и никакие самостийности, в том числе и финляндско-польские, в исторической перспективе не изменят этого положения» (выделено мной – А. М.)[221].

Уже в 1919 году Савицкий замечал, что «воинствующий интернационализм российской Советской власти перерождается и неизбежно должен переродиться в воинствующий российский империализм»[222]. Эта позиция была принципиальной. Позже, в письме к Струве от 21 января /4 февраля/ 1920 г., Савицкий подчеркивал, что категорически не согласен с убеждениями некоторых представителей антибольшевистского движения, вроде барона Б. Э. Нольде и Б. В. Савинкова, считавших, что большевики могут пойти на заключение мира с Антантой, «симпатизирующей расчленению России», и тогда «Совдепия войдет скромным сочленом в мировое сообщество», как, например, Абиссиния или Персия»[223]. Как только Советской власти перестал угрожать «бронированный кулак» Германской империи, она стала воссоединять Белоруссию, Украину, прибалтийские области бывшей Российской империи. Более того, Савицкий считал, что «если бы Советская власть одолела Колчака и Деникина, то она «воссоединила» бы все пространство бывшей Российской империи и, весьма вероятно, в своих завоеваниях перешла бы прежние ее границы»[224].

Получалось, что пространство «метафизически» само моделирует свою политику и даже хозяйственное развитие, а политические силы как бы надстраиваются, или перестраиваются, в соответствии с его (пространства) «исторической необходимостью».

Так, Савицкий считал, что одной из исторически необходимых потребностей державного организма России является создание крепкого собственника. Отсюда делался вывод, что в случае победы приверженцев «историко-индивидуалистического» пути развития будет идти процесс признания и реформирования собственности; в случае же прихода к власти проводников «абстрактно-коллективистской» линии – результат будет такой же: от «ненависти к собственности» – к ее признанию. Савицкий был уверен, что большевики, в случае их победы, неизбежно придут к осознанию этой внутренней геополитической данности и признают имущественные права среднего собственнического крестьянства. Начала такой эволюции он просматривал уже в 1919 г. в «заискивающих фразах Ленина о крестьянах-середняках»[225].

Причем, шанс победить у большевиков, как бы это не было больно признавать Савицкому, был большой, поскольку у них был перевес в организационном отношении. Он писал Струве: «Насколько добровольцы превосходят большевиков воинской своей доблестью – настолько же большевики превосходят добровольцев в творчестве по части гражданского управления вообще и финансовой «решительности» в частности. Имея за собой все преимущества разума, навыков и современных крестьянских настроений, Добровольческая власть даже приступить не может к разрешению такого вопроса, как аграрный, отданная в узы сохранения безусловного status quo и связанная неправильным пониманием права собственности для ее политиков, perpetuel et absolu»[226].

Савицкий не мог не замечать и последствий «мелкого» хозяйничанья интервентов, и «отсутствие воли» у правительства Деникина в «борьбе с советской валютой». Все это порождало и подогревало социалистические настроения среди интеллигенции Юга. «Стихийное “полевение” приходится наблюдать даже в тех кругах, где его никак нельзя было ожидать. Кто только не изображает теперь собой пророка грядущей всемирной социалистической революции?!», – негодовал он в письме к «Наставнику» от 2 марта 1919 г.[227] Наблюдая эти процессы, и сам Петр Николаевич потерял веру в возрождение России силами Добровольческой армии[228]. Поэтому он чаще писал о возможности победы красных.

Савицкий был уверен, что в случае победы большевиков, сила «праведников» Белого Дела перейдет, «как сила умирающего богатыря в русской былине – к их победоносному врагу. Красный факел запылает в Европе и Азии, и безумием масс, как и безумием раскаленных национализмом не только малых, но и больших наций (Германия!) не будет ли сопротивление сломлено на многих участках» (выделено мной – А. М.)[229] Несмотря на свою ненависть к «большевистской тирании», он отмечал: «”Цепи” большевистских полков идут в атаку, как шли ”цепи” под Эрзерумом» (выделено мной – А. М.)[230].

Эта идея – намек на историческую связь между Советской Россией и Россией имперской, прозвучавшая из уст сторонника белого движения, чтившего «святые имена Каледина и Корнилова» в 1920 г., отражала стремление к объективному научному анализу событий после 1917. Важно отметить, что эти воззрения во многом предвосхитили появление пореволюционной идеологии будущих евразийцев. Геополитическое мышление Савицкого прозревало эту связь в идее сохранения цельной России как геополитического феномена.

Не менее важен здесь и другой момент. При рассмотрении Савицким имперского пространства как некого живого организма, государства как процесса в его истории, проявился подход, характерный для классической западной геополитики.

Принципы географического детерминизма (географической обусловленности политической жизни) и органицизм или органические теории империй (представление о государстве-организме, «жизненном пространстве» у К. Хаусхофера или «Большом пространстве» у К. Шмитта.) особенно активно разрабатывались немецкой школой геополитики, начиная с работ ее основоположника Ф. Ратцеля (конца ХIХ – начала ХХ вв.)[231]. С произведениями этого автора Савицкий был знаком[232]. Но говорить о каких-либо заимствованиях представляется лишенным оснований. Здесь необходимо обратить внимание на то, что органицистские теории в западной империалистической геополитике служили обоснованием для экспансии, были направлены вовне. При рассмотрении же теории Савицкого, видно, что «историческая необходимость» собирает и созидает внутреннее пространство российской империи, она направлена вовнутрь.

Преемственность внешнеполитических форм Российской империи обусловливала и преемственность внутриполитической и экономической ее организации. Таким образом, прогнозировался возврат к принципам хозяйственно-экономической жизни страны, воплощенным, по мнению Савицкого, в столыпинской России.

Здесь сказалось влияние русской геополитической традиции, в большей степени, славянофильской и почвеннической, направленной на изучение «телосложения» империи. Представление об определяющей роли пространства в хозяйственно-общественном развитии государства послужило основой в формировании центральной категории евразийской геополитики П. Н. Савицкого – «месторазвитие».

С другой стороны, прослеживаются параллели с концепцией известного представителя англо-саксонской геополитики Х. Маккиндера, изложенной им в работе «Географическая ось истории» (1904). Отметим, что в 1919–1920 гг. Маккиндер был представителем Великобритании в Белой армии при Колчаке, а затем у Врангеля. А. Г. Дугин не исключает, что «Савицкий, занимавший высокий чин в правительстве Врангеля, был с ним лично знаком (хотя документально подтверждающих это сведений нет)»[233].

Классик атлантистской геополитики выстраивал стратегию мирового господства, ключом к которой являлся «хартленд» («срединная земля»), сердце Евразии. В пространственном отношении большая часть хартленда располагалась на территории Российской империи (плюс Балканы). Именно по русским землям он проводил «географическую ось истории», полагая, что геополитика Российской империи есть концептуализация стратегических интересов этой оси[234].

Похожие взгляды представлены и в одной из глав «Очерка международных отношений» П. Н. Савицкого, которая называется «Сердце мировой истории». Лейтмотивом этой главы являлось утверждение, что от итогов Гражданской войны в России зависит историческое будущее всей Европы: или ее охватит «пожар всемирной революции» – или же победа Белого движения утвердит на Западе «национально-индивидуалистический строй»[235]. Из этого делался вывод о миссианской роли России в мире: «Тем самым русский народ в определенном смысле оказывается впереди Запада и кристаллизует в себе силы как коллективистского, так равно и индивидуалистского лагеря в таких масштабах, в каких Запад их еще не кристаллизовал»[236]. О схожих выводах двух геополитиков часто упоминают в историографии, но применительно к евразийскому периоду творчества П. Н. Савицкого[237].

Еще раз подчеркнем, что теория о ключевой геополитической роли России-Евразии на пространстве Старого Света была рождена Савицким еще в России до окончания Гражданской войны, до встречи с Западом и «пессимистическими» историческими концепциями постверсальской Европы. Позже представление о России-Евразии как о «сердце мира» стало ключевым звеном в евразийской геополитике «научного россиеведения».

2.2. Формирование методологических основ геополитического подхода. Разработка геостратегии для России в условиях Версальского миропорядка

В годы гражданской войны Савицкий продолжал непрерывно заниматься наукой, но жаловался в письме к Струве (Одесса, 2/15 марта 1919) «зимой и весной 1917–1918 гг. мешало то, что я был помещиком и солдатом собственного хуторского гарнизона. Летом 1918 был предпринимателем и вел 4 или 5 промышленных предприятий; ноябрь-декабрь – германским солдатом «особого корпуса и участвовал в сражениях в Киеве»[238]. При этом Петр Николаевич ухитрялся еще заниматься педагогической деятельностью. Так в Киеве, в 1919 гг. он читал лекции на женских курсах, в коммерческом институте и Народном университете[239]. В течение 1918–1919 гг. он написал докторскую диссертацию: «Метафизика хозяйства и опытное его познание», посвященную методологическим проблемам экономической науки[240]. Работа была основана на критическом переосмыслении обширной базы экономической литературы с середины ХIХ века по начало ХХ, как отечественных, так и зарубежных авторов. Большая часть работы была посвящена критике теории К. Маркса (через вопрос о содержании категорий: «труд», «эксплуатация», «прибавочная стоимость» и т. д.), с работами которого Савицкий был хорошо знаком. В дальнейшем это сыграет свою роль при формировании евразийской исторической концепции, построенной как бы на отталкивании от марксизма. При этом, как будет показано ниже, во многих своих суждениях П. Н. Савицкий будет приходить к аналогичным выводам, что и последователи исторического материализма.

Ссылки на Маркса будут присутствовать во многих концептуальных работах Савицкого – они будут играть роль своеобразной компасной стрелки, указывающей угол отклонения для «самобытного» направления евразийской концепции.

В этой диссертации были заложены важные методологические основы будущей евразийской концепции «россиеведения». Заменив термином «метафизика хозяйства» политическую экономию, Савицкий отошел от традиционного определения содержания последней. Политическая экономия – как наука, всецело основанная на эмпирических данных, по его мнению, ограничена в «свободе научного познания». Содержание же «метафизики хозяйства», как «офилософленной» политической экономики, включало в себя элементы и «хозяйственной веры», что расширяло границы познания, поскольку «свобода философского убеждения не знает пределов»[241]. В дальнейшем, идея о метафизической (философской) сути хозяйства, будет лежать в обосновании геополитической (вытекающей из свойств «одухотворенного ландшафта») обусловленности экономической организации государства.

Неприятие как позитивистских, так и марксистских установок, выразилось в стремлении выработать универсальный метод в критико-методологическом исследовании экономического познания, где политическую экономию можно было бы сопоставить с естественными и точными науками, а также с философией[242]. В дальнейшем эта задача, уже в усложненном виде, будет занимать центральное место в евразийских исканиях «синтезной науки» П. Н. Савицкого.

Другое направление интересов молодого ученого лежало в области геополитического анализа международной обстановки послевоенного мира и поисков геостратегически верного выхода для его Родины из «демократических» объятий Версальской системы[243].

Продолжая размышления над причинами Первой мировой войны[244], Савицкий пришел к выводам, во многом совпадающим с положениями теории неравномерности в экономическом и политическом развитии империалистических государств, развитой В. И. Лениным в работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916). Так, он, вслед за Лениным, считал, что участие Германии, как главного зачинщика войны, было связано со слишком поздним появлением ее на арене «международного великодержавия», когда «мир был разделен по кусочкам без ее участия»[245]. Как отмечалось выше, Савицкий полагал, что великие державы способны к восстановлению. Версальский же договор еще более подогревал Германию в этом намерении, которая, несмотря на тяжелые территориальные и экономические потери, сохранила производительные силы, как свою хозяйственную основу. Поэтому, по мнению П. Н. Савицкого, все попытки воспрепятствовать ее политическому расширению не только в прежних пределах, но и за старые границы, тщетны[246].

Двойственность географического положения Германии предопределяла два варианта расширения: западное и восточное. Предвидя угрозу расширения Германии в восточном направлении (еще в 1919 году!) за счет территории России, Петр Николаевич разработал превентивный геостратегический план «континентальных гарантий и океанического равновесия», в соответствии с которым: во-первых, Россия (при этом не имело значение со стороны белых или красных), должна заключить с Германией «соглашение расчета», по которому первая получает гарантии от покушения на нее Германии, заключающиеся в возможности «полного осуществления славянской идеи», а именно: «в укреплении западных и юго-западных славянских государств и союзе с ними России, усилении ее влияния на Балканах и в ненемецких областях бывшей Австро-Венгрии»1. Взамен Россия должна отказаться от интересов в Европе западнее линии Познань – Богемские горы – Триест, в результате чего Германия «бескровно добьется преобладания» в Западной Европе[247]. Савицкий полагал, что в этом случае, Германия может обойтись без войны, создав под своей эгидой вместе с «континентальными странами крайнего Запада и их колониями» (фактически навязав) «западноевропейский таможенный союз», в рамках которого протекционистская политика Франции и Италии была бы ликвидирована, а Германия получила бы доступ к «линии океана, более близкой ко многим центрам ее хозяйственной жизни, чем Любек и Гамбург»[248].

Во-вторых, для устойчивости системы «континентальных гарантий» необходимо ее подкрепить «океаническим равновесием», а именно, поддержкой России Англией, ибо «одоление Германии над одной из этих сторон грозило бы повлечь установление всеевропейской, если не всемирной гегемонии Германии»[249].

По мнению Савицкого, развитие событий вне данного геополитического сценария, то есть, если Германия начнет искать своего «исторического удела» на Востоке Европы, приведет к «новому обескровлению Европы, перед которым побледнели бы даже нынешние бедствия»[250] (т. е. Вторая мировая война – А. М.).

Но основная заслуга П. Н.Савицкого не в том, что он на основе научного анализа еще на заре Версальско-Вашингтонской геополитической эпохи спрогнозировал начало Второй мировой, а в разработанной им геостратегии. Несколько утопичный проект по реализации континентальных панславянской и пангерманской идей при посредничестве «океанической» Британии в основе своей имел очень важное рациональное практическое геополитическое начало. Это идея о необходимости и возможности заключения соглашения между двумя аутсайдерами мировой политики и в то же время политическими врагами. Но Савицкий был уверен, что «народы российский и германский совместно оказались побежденными весьма вероятно, только для того, чтобы в следующий момент совместно же оказаться победителями»[251].

Значение этой концепции наиболее четко проявляется в сравнении с геополитическими планами англосаксонских и немецких геополитиков межвоенного периода.

Так, в 1919 году классик англосаксонской геополитики Х. Маккиндер указывал на то, что возможный союз Германии и России, разумеется, при подключении к нему стран Восточной Европы, создаст мощнейшую континентальную конфигурацию, которая в силах вытеснить с территории материка Евразии любую геополитическую силу, что, прежде всего, касалось «океанической» Британии[252]. Контрстратегия такой геополитической линии должна была заключаться в создании разделительного «срединного пояса» из государств Восточной Европы. Ведь согласно планетарной схеме Маккиндера, «тот, кто правит Восточной Европой, владеет Сердцем Земли» («хартлендом»)[253]. Как известно, такой подход нашел отражение и в «14 пунктах» американского президента В. Вильсона, и, что самое важное, в политической практике – в принципах организации Версальско-Вашингтонского миропорядка.

§ 3. Эмигрантский период творчества П. Н. Савицкого

3.1. Формирование концепции России-Евразии. П. Н. Савицкий как организатор, политический лидер евразийского движения и идеолог «евразийского национал-большевизма»

После поражения армии П. Н. Врангеля П. Н. Савицкий констатировал: «Российская Смута конвертировалась в Российскую гражданскую войну, и эта война закончилась горестным, но не лишенным своеобразного величия аккордом»[254].

После эвакуации в ноябре 1920 г. на корабле «Рион», взятого на буксир американцами, Савицкий оказался в Турции (прибывал в Константинополе и Галлиполи), откуда переехал в Болгарию[255]. В Софии работал директором-распорядителем Российско-болгарского книгоиздательства. Здесь же познакомился с П. П. Сувчинским, который занимал аналогичную должность, а также с Н. С. Трубецким и Г. В. Флоровским – своими будущими соратниками по евразийству[256]. Одновременно вместе с П. Б. Струве участвовал в возобновлении журнала «Русская мысль», в редакцию которого впоследствии входил в качестве технического редактора с начала 1921 г.[257]

Но работа в журнале была недолгой. Как показывают сведения из его писем родным, уже с февраля 1921 г. начались разногласия с «Наставником», которые, увеличиваясь, как снежный ком, привели впоследствии к окончательному расхождению в позициях в ноябре этого года. Причина заключалась в «евразийстве», точнее, в усмотренных Петром Бернгардовичем «ненавистных» ему народнических черт, а также в «постоянных трениях в редакционных вопросах»[258]. Дело дошло до того, что разгневанный «Наставник» высказался против предоставления стипендии своему ученику в Комиссии Академического Совета Софийского Университета, вынудив его просить средства у YMCA[259]. Но, несмотря на все разногласия, общаться они продолжали[260].

Позже, когда Савицкий переехал в Прагу (в конце 1921 г.), Струве привлек его к преподавательской работе на Русском юридическом факультете Карлова университета, образованного в 1922 г., предварительно заставив пройти испытания на степень магистра политической экономии и статистики[261]. После успешной их сдачи, Савицкий стал приват-доцентом кафедры экономики и статистики в 1922 г. А с 1923 г. работал на этой же должности в берлинском Русском народном университете. В Праге читал также лекции в Институте коммерческих знаний (начиная с 1923 г., когда это еще были коммерческо-бухгалтерские курсы) и Русском народном университете (в 1929 г. он стал председателем его обществоведческого отделения)[262]. А с 1928 г. П. Н. Савицкий был уже заведующим кафедрой экономической и сельскохозяйственной географии Русского института сельскохозяйственной кооперации.

В этих вузах был сосредоточен цвет русской эмигрантской науки. Наращивая связи в академических кругах, Савицкий старался привлечь многих известных ученых к сотрудничеству с евразийцами. Так, 10 августа 1922 г. к евразийцам примкнул историк Г. В. Вернадский, позже известный правовед Н. Н. Алексеев, некоторое время в евразийских сборниках будет печататься историк-медиевист и искусствовед П. М. Бицилли и не менее именитый историк С. Г. Пушкарев.

Как было рассмотрено выше, евразийские идеи в творчестве П. Н. Савицкого появились еще в России. В эмиграции же они будут развиваться и очень скоро найдут первых своих приверженцев, поскольку проблема осознания причин катастрофических явлений первого десятилетия ХХ в. отечественной и мировой истории для эмигрантов являлась сущностно важной.

Прологом к появлению первого евразийского манифеста послужила рецензия П. Н. Савицкого на работу Н. С. Трубецкого «Европа и Человечество», опубликованная в «Русской мысли» (1921. № 1–2). Книга Н. С. Трубецкого была во многом созвучна знаменитому «Закату Европы» О. Шпенглера (1918) и отражала культурно-пессимистические настроения постверсальской Европы. Представление о конце западной цивилизации было характерным явлением духовной сферы западного общества, разделяемое, как немецкими органи-цистами, позже консервативными революционерами, так и романскими традиционалистами[263]. Основной лейтмотив книги Трубецкого также состоял в категорическом антиевропоцентризме и идее борьбы против «кошмара всеобщей европеизации» всего остального Человечества, к которому была отнесена и Россия.

В своей рецензии «Европа и Евразия (по поводу брошюры кн. Н. С. Трубецкого «Европа и человечество»)» П. Н. Савицкий представил свое, качественно иное видение взаимоотношений исторических культур. Критически переосмыслив «неясные» и «наивные» идеи Трубецкого, о «качественной несоизмеримости культур», принципиальное неприятие всех достижений Европы, Савицкий утвердил иной принцип: «своя идеология – безразлично, свои или чужие техника и эмпирическое знание»[264]. Такой прагматический подход отличался от славянофильской традиции. Впоследствии этот принцип ляжет в основу евразийского принципа «поотраслевого исследования культур».

В негативном, универсализующем европейском влиянии на духовную культуру России Савицкий видел ряд положительных моментов: в процессе «европеизации» происходило «самоутверждение» России, дававшее стимул к ее развитию. Например, в области художественной литературы и изобразительных искусств к началу ХХ века «духовный экспорт» России, был не менее ее «духовного импорта»[265]. Даже в области политической идеологии, пришедшая с Запада марксистская теория трансформировались на русской почве в практике большевиков в своеобразный протест против «романо-германского культурного и иного “ига”»[266]. Это выражалось, по мнению Савицкого, в стремлении большевиков «перекроить» капиталистическую Европу по российскому социалистическому образцу, но не наоборот.

Идея о глобальном противостоянии Европы и абстрактного «Человечества» в критическом переосмыслении Савицкого приобрела вполне конкретный исторический и географический смысл. Он свел его суть к противостоянию России и Европы. Но эта система, по мнению Петра Николаевича, имела «неудобства» с точки зрения географии. Ведь часть России расположена в европейской части материка. В этой связи он предложил именовать Россию – «Евразией». Но под этим термином крылось иное, чем у А. Гумбольдта содержание – понятие особого географического мира, «континента в себе», отличающегося по своим географическим особенностям, как от Европы, так и от Азии[267]. Основой для такого выделения Савицким третьего континента на пространстве Старого Света послужило уникальное географическое свойство территории бывшей Российской империи – континентальность и цельность: это единый «наиболее континентальный мир из всех географических миров того же пространственного масштаба», «почти на всем своем протяжении она обладает климатом, единым во многих основных чертах и в то же время существенно отличным от климата “Европы” и “Азии”»[268]. При этом разделение Евразии на европейскую и азиатскую части отрицалось.

Как видно из вышесказанного, предложенный Савицким подход почти в точности воспроизводил схему трех миров В. И. Ламанского, выделенных им по географическому признаку в пределах «Азийско-Евразийского» материка: Европы, Азии и «среднего мира, то есть ненастоящей Европы и ненастоящей Азии», пространственно в большей степени совпадавшим с границами Российской империи[269]. Но этот «средний, особый, самостоятельный, отличный от Запада и Востока, в постоянном антагонизме с тем и другим» мир Ламанский именовал «Греко-славянским»[270].

Таким образом, «Россия-Евразия» Савицкого органично вписывалась в русскую геополитическую традицию – славянофильский подход к Российской империи. Но, в то же время, была созвучна идеям классической западной геополитики, поскольку была построена по принципу географического детерминизма.

Выдвинутые в этой рецензии положения, обосновывающие концепцию России-Евразии, как самодостаточного культурно-исторического и географического мира, созданную еще в годы Гражданской войны и конкретизированную в полемике с Трубецким, составят стержень исторической концепции формирующегося евразийского движения.

Оригинальная концепция, с яркой славянофильской окраской, привлекла к Савицкому нескольких единомышленников, которые образовали в 1921 г. Праге «научно-идеологическое» движение евразийцев[271]. Среди них, помимо самого идейного вдохновителя, были лингвист и этнолог Н. С. Трубецкой; теоретик музыки, искусствовед П. П. Сувчинский; религиозный философ Г. В. Флоровский.

Новообразовавшееся движение провозгласило о себе, опубликовав тематический сборник «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» в Софии, 1921 г. Предисловие к нему «Предчувствия и свершения» было опубликовано отдельно в Праге и рассматривалось, как первый коллективный манифест, где кратко и весьма неопределенно, размыто, излагались основные принципы нового движения. Среди них надо выделить приверженность славянофильским идеям, антиевропоцентризм, представление о кризисе западной цивилизации и о грядущей с Востока ее замене. Причем культурным сосредоточием Восточного мира должна была быть Россия-Евразия («не европейская и не азиатская»)[272]. В этой связи евразийцы выходили за рамки панславизма, поскольку «перед судом действительности понятие «славянства» не оправдало тех надежд, которое возлагало на него славянофильство»[273], и обращали свой взор на Восток – к народам Азии.

Эти общие положения вписывались в контекст многих культурно-идеологических веяний постверсальской Европы. Последствия Первой мировой войны и установление нового миропорядка восходящего «атлантизма», погружающего всю Европу в сумерки; распад империй, победа большевиков в России и тот общественный резонанс, который имела Октябрьская революция, пробудившаяся Азия – все это порождало среди интеллектуальной элиты Запада представление о необходимости найти какую-то опору в новом непрочном мире.

Идея обращения к Востоку, как миру традиций, хранящему свою самобытность, являлась неотъемлемым компонентом – следствием европейской философии «гибели Запада». Например, представитель романского традиционализма Рене Генон писал, что обращение к «восточному духу» – «единственное средство выхода из настоящего кризиса»[274]. А один из ведущих идеологов немецкой «консервативной революции» К. Шмитт считал, что справиться с «враждебной живой жизни» западной традицией сможет «пролетариат больших городов и русские», как носители восточного начала, «отвернувшиеся от западной Европы»[275].

В «Исходе к Востоку» содержалось идеологическое обоснование принципов, утвержденных в манифесте. П. Н. Савицкий включил в этот сборник работы, посвященные геополитической проблематике, геостратегии: «Поворот к Востоку», «Континент-океан (Россия и мировой рынок)»; а также геополитическому анализу процесса всемирно-исторической эволюции: «Миграция культуры». Созвучие «Поворота к Востоку» с темой сборника было неслучайно. В этой работе П. Н. Савицкого содержалась концепция России-Евразии – ключевая в евразийской идеологии[276].

При этом первый евразийский сборник сложно назвать органичной системной коллективной работой полных единомышленников.

В письме к Струве Савицкий писал: «Лично я несу ответственность за общее направление «евразийства», но остаюсь чужд некоторым взглядам Трубецкого и Флоровского в духе специфического “славянофильства”»[277]. Эта рыхлость, проявившаяся изначально, прежде всего, в области идеологических и научных пристрастий со временем будет только усиливаться.

Роль Савицкого как идейного вдохновителя и как практического лидера (организатора) данного движения обозначилась сразу. Он даже привлек своего отца к распространению сборника в Константинополе[278]. Николай Петрович Савицкий на тот момент, с августа 1921 г., был членом Русского Совета при П. Врангеле[279]. Позже отец Савицкого будет выступать на евразийских семинарах с докладами по аграрной проблематике[280].

Сам же Петр Николаевич считал себя «главным евразийцем», так же называли его в эмигрантских кругах[281]. В письме родственникам от 15 декабря 1921 г. он заявлял: «Из «струвиста» я стал «евразийцем», и «евразийство», в известной степени, я сам»[282] (выделено мной – А. М.).

Именно он писал большую часть евразийских манифестов, определял планы и темы изданий, организовывал конференции, был главным редактором большинства евразийских издательств. Савицкий координировал и контролировал разбросанные по всей Европе евразийские ячейки (Париж, Прага, Белград, Берлин, Лондон, Брюссель, Кохтла-Ярве, Режицы). Он очень активно отстаивал позиции движения, откликаясь практически на все критические статьи.

П. Н. Савицкий являлся главным политическим идеологом евразийства.

В своей статье «Идеи и пути евразийской литературы», опубликованной в 1933 г. в польском переводе, Савицкий отмечал, что «определенная политическая идея заключалась уже и в исходном тезисе евразийцев»[283]. Здесь имелось ввиду признание евразийцами революции 1917 г.: «Евразийцы критиковали белое движение, но это приводило к постановке политических задач: уяснение тех начал, во имя которых можно бороться с коммунизмом»[284]. В протоколе следственного дела П. Н. Савицкого содержатся такие его показания: «…Проживая в Софии, в начале 1921 г. я познакомился с эмигрантами ТРУБЕЦКИМ и СУВЧИНСКИМ, с которыми, часто встречаясь, вел беседы на политические темы. В одной из бесед ТРУБЕЦКОЙ заявил, что борьба против Советской власти еще не окончена и, что ее необходимо продолжать за границей. Причем он прямо предложил нам создать антисоветскую организацию, приступив, таким образом, к активной борьбе с Советской властью. На это предложение ТРУБЕЦКОГО мы согласились и по его указанию стали издавать в Болгарии антисоветский сборник «Исход к Востоку», непосредственно через который призывали эмигрантов объединиться в одну организацию для борьбы против Советской власти»[285]. Отметим, что в 1938 г. Трубецкой умер, скорее всего, поэтому Савицкий возлагал всецело на него вину.

Еще в годы Гражданской войны (уже в 1919 г.) Савицкий высказывал идеи о необратимом перерождении советской власти в буржуазную в случае победы красных, подмечал переход в политике большевиков от интернационализма к «воинствующему российскому империализму». Основы пореволюционной идеологии будущего евразийства были заложены уже тогда.

Находясь уже в эмиграции, Петр Николаевич конкретизировал свои политические убеждения, прежде всего, отнеся их к национал-большевизму. Этому в немалой степени способствовало влияние идей Н. В. Устрялова. В своем письме «Еще о национал-большевизме» (ноябрь 1921 г.) П. Б. Струве Савицкий причислял себя к единомышленникам Николая Васильевича[286].

В поисках обоснования данной формы идеологии Савицкий и Устрялов исходили из одних исторических предпосылок: потеря веры в созидательные потенции, «политическую годность» всех антибольшевистских течений и Белого дела. Устрялов еще в сентябре 1920 просматривал в нем черты «обреченности», считая дело Врангеля «фатально бесславным»[287]. Также и П. Н. Савицкий считал все крымское предприятие «бесплодною, обреченной растратой сил»[288].

Находясь уже в эмиграции, Савицкий считал дело Врангеля «честным, но мертвым», и очень переживал, что его отец Николай Петрович с ним связан (письмо от 7 мая 1921 матери)[289]. Кроме того, белое движение дискредитировало себя связями с интервентами и попустительством распаду страны. В августе 1921 г. Савицкий отмечал: «Если Россию кто-то выведет из затруднения – это не эмиграция, а кто-то другой»[290]. Этой другой силой оказались большевики, чья «политическая годность резко контрастировала с неспособностью их соперников»[291]. Об этом же писал и Н. В. Устрялов, замечая стремление большевиков воссоединить центр с окраинами, воссоздать пространство бывшей империи[292], о чем еще раньше говорил П. Н. Савицкий в «Очерках международных отношений».

Устряловские тезисы о превращении интернационалистской советской власти в «национальный фактор русской жизни»[293], о глубокой исторической связи догм большевизма с русской общественно-политической и культурной традицией, а в этой связи, и о диалектическом возрождении русских культурных «струй» через революцию в большевизме[294], были близки, даже, по большей части, аналогичны представлениям П. Н. Савицкого о «своеобразно российском большевизме»[295]. Оба теоретика прогнозировали неизбежное перерождение советского строя в национал-большевистский. В отличие от собственно большевистского, он не содержал в своей идеологической основе принципов интернационализма и коммунизма, отход от которых, по их мнению, уже начался[296]. Так, анализируя советскую поэзию, как идеологическое отражение коммунистического строя, на период начала 1921 г. П. Н. Савицкий отмечал, что «они (поэты, прежде всего, Блок и Клюев – А. М.) не славят интернационал, не отрицают Родину – и в этом – их не просто поражение большевизма, но стихийное его преодоление. Родина, спаленная на костре коммунистической разнузданности – как феникс, воскресает из пепла. И крепнет, как драгоценное вино, – хмельной любовный напиток патриотизма»[297]. Он был уверен, что, поскольку «белые мысли» «перелетают» из национального лагеря в большевистский, поэзия славит «живой образ России» как «географическое единство великодержавных пределов» – «все это признаки возникающего и возникшего национального возрождения России»[298].

Новая система власти по Устрялову и Савицкому сводилась к формуле: изменение экономической политики большевиков, в сторону «обуржуазивания», при сохранении их политического аппарата, государственной «надстройки», продемонстрировавшей в годы Гражданской войны, свою созидательную силу[299].

Но если Н. В. Устрялов полагал, что основной причиной этого перерождения советской власти в национал-большевистскую будет «экономический Брест большевизма», который потом повлечет эволюцию «стиля государственных устремлений» советской власти к «наполеонизму»[300], то П. Н. Савицкий считал это всего лишь следствием. Как было показано выше, еще в 1919 г. он представил уникальную геополитическую теорию, обосновывавшую неизбежность термидора в Советской России, а потом и в СССР. Основная причина такого перерождения заключалась в географически обусловленной «исторической необходимости» определенной внутренней организации пространства бывшей Российской империи. Собирая имперское пространство, большевики были вынуждены подчиниться этим законам, в частности, создать себе социальную опору, по примеру столыпинской России, в виде крепкого собственника[301]. Именно эта геополитическая основа в оценке исторического процесса будет выделять евразийство на фоне других пореволюционных течений, в том числе и от сменовеховства; разграничивать взгляды Устрялова и Савицкого.

Сам Петр Николаевич это подчеркивал всегда. Так, в одном из писем своему единомышленнику А. А. Суркову, он отмечал: «Особенность евразийства заключается в сочетании (вообще говоря, смело сказать, редком в истории) напряженного мистико-историософского порыва с не менее ярко выраженной конкретно-исторической, даже географической установкой»[302].

Термин «большевизм» Савицкий, как и Устрялов, считал подлинно народным, определяя его как «систему, имеющую упор в большинстве и удовлетворяющую его потребностям»[303]. В этой связи, национал-большевизм евразийцев, по его мнению, проявлялся в стремлении к восстановлению национального образа России в большевистском лоне[304]. Путь к достижению данной цели проходил через устранение интернационалистических компонентов в политике советской власти, «при сохранении конкретных задач международной политики», и через восстановление прав «лично-хозяйственного начала» в рамках государственной социалистической экономики[305]. В этой связи, Савицкий за 3 года до кламарского раскола позиционировал себя как одного из самых левых национал-большевиков[306].

Отношение к позиции «Смены Вех» у идеолога евразийства было иным. Савицкий изначально не хотел «примазываться» к «сменовеховцам», поскольку не был уверен в «бескомпромиссности» всех представителей этого движения[307]. В письме к Н. С. Трубецкому и П. П. Сувчинскому 1926 г. Савицкий выделил принципиальные отличия между особенным «евразийским национал-большевизмом» и сменовеховским его вариантом. Так, он подчеркивал, что евразийцы не являются сменовеховцами, поскольку «Вехи» 1907 г. для них не имеют значения: «в том, что «Вехи» обличают в фантастическом (но в то же время, и героическом) революционном интеллигентстве, имеются черты, которым в некотором формальном смысле, должны поучиться евразийцы»[308].

Отношение к более поздним пореволюционным движениям было несколько пренебрежительным. Считая, что «подлинно, существенно, пореволюционно» лишь евразийство, он рассматривал другие общественно-политические группировки этого же направления (национал-максималистов, группы «Третьей России», «Нового града» и т. д.), как второстепенные, точнее, производные от «хронологически первого среди пореволюционных течений» (т. е. евразийства)[309]. Савицкий подчеркивал, что все эти движения вышли из евразийства, поскольку их программы построены на заимствованных у евразийцев идеях.

Пожалуй, только Н. В. Устрялов был единственным теоретиком, чьи пореволюционные установки Савицкий воспринимал, как национал-большевистские, близкие евразийству. Но евразийство эволюционировало очень прогрессивно. Оно переходило от задач познания и осмысления исторических процессов к цели участия в них, управления ими.

С марта 1923 г. евразийство начинает оформляться как политическая организация, начинаются первые евразийские съезды и через П. С. Арапова, племянника Врангеля, устанавливаются связи с «Трестом»[310]. П. Н. Савицкий будет входить в состав всех управляющих органов: «Три П» (куда также входили еще два тезки Савицкого П. П. Сувчинский и П. С. Арапов), с 1924 г. в «Совет Пяти», затем «Совет евразийства», «Совет нефти». Как будет показано ниже, решения именно Савицкого в этих организациях играли ключевую роль, определяя вектор политической и идейной эволюции всего разнородного евразийского движения.

Как отмечал сам П. Н. Савицкий, перед евразийством были две альтернативные возможности: первая – «укрепиться в образе немноголюдного общения избранных», разрабатывать «новые ценности русской культуры» и «добиться личного влияния на тех или иных деятелей современной России»; второй путь – превращение евразийства в мощную организованную группу, став основой широкого социального движения[311]. Первый вариант был путем Устрялова, но Савицкий, как политический лидер евразийства, избрал второй. По этому поводу позже Савицкий подчеркивал, что «евразийцы» не являются «устряловцами»: Устрялов – человек сегодняшнего, мы – люди завтрашнего дня»[312].

Во многом, этому способствовали контакты с «Трестом», мощной военной организацией, с которой евразийцы стали связывать надежду на возможность захвата власти в СССР. Связь с «Трестом» повлияла на изменение не только собственно политических установок Савицкого, но и его исторического мировоззрения. Он, будучи политическим лидером, хотел принять участие в «пластическом процессе истории». А для этого, необходимо познать ее закономерности.

Неслучайно Савицкий подчеркивал, что «проблема русской революции есть тот основной стержень, около которого движется их (евразийцев – А. М.) мысль»[313]. Анализируя события 1917–1922 гг., П. Н. Савицкий выявил «основные закономерности революции»: «Процесс осуществившейся революции связан со сменой правящего строя. В первой фазе революции происходит эта смена, во второй – протекают перегруппировки в пределах уже сложившегося слоя»[314]. Но при этом, своеобразная «эволюция» революции должна была получить импульс извне, от внешней силы, которая должна проникнуть в ряды правящих верхов. Такая историческая конструкция имела вполне очевидную идейно-политическую заданность.

С середины 20-х гг., евразийцы меняют свою национал-большевистскую установку – теперь капиталистическое перерождение советского строя их не устраивало. В письме Н. С. Трубецкому (сентябрь 1925), Савицкий утверждал следующую политическую установку евразийства: «Конечный результат произведенной коммунистами «революции» евразийцы признают подлежащим ниспровержению»[315].

В 1925 г. Совет евразийства, куда входил Савицкий, выработал новую концепцию тактических действий и стратегию по захвату власти в СССР. Согласно ей, евразийство позиционировалось как «движение революционное, культурные задания которого могут быть выполнены лишь промышленным[316] путем» и брало установку не на борьбу с революцией, а на «использование ее для своих целей» при условии устранения коммунистической верхушки»[317].

В своей программе 1927 г. евразийцы подчеркивали, что под воздействием этого процесса «компартия оказалась бессильной и выпустила из рук дело широкой социальной помощи и оставляет низшие слои одинаково городской и сельской бедноты в самом беспомощном и бедственном состоянии»[318]. «Прозревая глубокий смысл революции», Савицкий вместе с евразийцами собирался «готовить следующую ее фазу»[319]. Так, в письме В. В. Дейтриху от 5 января 1928 Савицкий заявлял, что «включенность во внутренние процессы есть действительно первейшая задача, и мы имеем шансы ее разрешить, ибо поняли закономерность второй фазы революции[320]. «Естественный» процесс «саморазложения» компартии предлагалось ускорить, организовав в советской России «противокоммунистическое движение», но при «экономии народных сил»[321].

Таким образом, от пассивной политической позиции ожидания самостоятельной внутренней эволюции большевистского режима в национал-большевистский Савицкий пришел к идее о необходимости внешнего воздействия на политическую верхушку Советской России, идее о своеобразной евразийской прививке национал-большевизма. Этот процесс очень метко охарактеризовал П. Н. Милюков, в своем докладе, сделанном в Праге в 1927 г., когда заметил, что «устряловщину национал-большевистская стихия уже переросла»[322].

Борьба с коммунизмом в русских условиях, по мнению П. Н. Савицкого, должна была носить не силовой, а идеологический характер. Но для этого необходимо было «противопоставить ему систему идей, не меньшего, чем он размаха». И этой идеей, по его убеждению, была именно евразийская, как «единственная возможная для любого течения, которое желает оказывать влияние на ход русских событий»[323]. Такая «избранность» обосновывалась в политической программе евразийцев 1927 г. тем, что тезисно можно выразить в трех положениях: современный коммунизм перерождается в «капитало-коммунизм»; капитализм как основа западных политических форм и коммунизм как «порождение романо-германской культуры чужды русской традиции»; в этой связи возможен только «третий путь» – евразийство, «выходящее на путь широкой социальности», «сознающее евразийское своеобразие в форме понимания России-Евразии как особого мира и отвергающее господствовавшее доселе западнопоклонничество»[324].

Вопрос об идейной базе политического действия и политической власти в евразийской концепции был связан с разработкой новых политологических понятий, которые подчеркивали уникальность движения «третьего пути».

Так, евразийский политический идеал связывался с представлением об идеократии. Ключевые принципы этой концепции Савицкий выдвинул еще в работах «Два мира» (1922) и «Подданство идеи» (1923), употребляя вместо термина «идеократия», введенным в оборот позже Н. С. Трубецким, понятия: «идеалоправство» и «Идея-правительница».

В основе теории идеократии лежало религиозно-философское представление Савицкого об историческом процессе как о «творимом» не по причине изменений «объективной обстановки», а в силу «наследства вдохновений и водительства, ведущих мир», то есть неких идей «народного духа»[325]. В этой связи, смена исторических эпох обусловливалась сменой идеологических установок общества. Отсюда русская революция трактовалась как «осуществление прилагаемо к России европейского “просветительского обличительства”»[326]. Ведь любая форма правления определялась Савицким как «форма осуществленного идеалоправства»[327]. А определяющим началом в исторической жизни провозглашалась надгосударственная вечная Идея-правительница, которая усваивается интеллигенцией, как «духовно-интеллектуальными предстоятелями народа», и через некоторое время «доходит» до народа[328]. Та часть интеллигенции, которая осознает смысл Идеи, цементирующей все общество и государство, становится политической элитой. Так, по мнению, П. Н. Савицкого большевики пришли к власти, поскольку осознали идею «русского мирового призвания»[329]. Представление о «мировом чувстве», сверхгосударственной сущности Идеи по сути, делало ее имперской.

Подход к рассмотрению интеллектуальной элиты, как правящего слоя, который образуется и пополняется по признаку исполнения Идеи, нашел отражение в теории «ведущего отбора». Развивая ее, Савицкий отмечал: «Российско-евразийская государственность, в силу географических и исторических условий, а также, быть может, психологическом отличии населяющих Евразию народов, нуждается в особой скрепе общественно-государственного здания, какой является существование отбора общественно-государственно-годных деятельных и организованных элементов. Наличие такого отбора было и неизбежно будет первейшим фактом каждого государственного строя в пределах России-Евразии»[330].

Позже, Савицкий использовал теорию идеократии в качестве идейного обоснования практических политических потребностей евразийского движения, совместив ее с геополитической и исторической концепцией России-Евразии. Правящий отбор, по мнению П. Н. Савицкого, исторически присущ русской государственности. Более того, он считал, что в основе исторического развития государства лежит смена «ведущего слоя»: дружина первоначальных князей, служилый класс московских государей, дворянство императорского периода и компартия[331].

Переход от одного правящего отбора к другому объяснялся утратой им значения «лиги действия», которое брал на себя новый ведущий слой. В этой связи пятым этапом должен был стать евразийский правящий отбор, в состав которого могли входить люди всех социальных слоев и классов как «служители Идее Национального призвания России-Евразии»; причем принадлежность к «отбору» не могла иметь наследственных привилегий[332]. Таким образом, подчеркивался «учет евразийством исторических обстоятельств».

К 1927 г. под идеократией понималось правление Евразийской Партии, «как служительницы идеи», «как активного нумена нации или группы наций», «как выразительницы потребностей и воли великой «партиемунди» Евразии»[333]. Эта «Партия» рассматривалась как выразительница самобытности нации и ее «жизненного пространства». Отсюда Идея-правительница как бы привязывалась к пространству страны, вырастала из него.

Связь Идеи с Землей выражалась еще в одном проявлении идеократического государства – автаркии, самодостаточности[334]. Здесь сказалось раннее творчество П. Н. Савицкого, который отождествлял принцип сильной российской империи с «самодовлением».

По мнению евразийского геополитика, не всякое государство способно к экономической независимости. Стремление России-Евразии к автаркии предопределено ее географией, поскольку естественно-промышленное одарение ее «близко к идеалу самодовления», то есть заключает «все то разнообразие природно-экономических данных, которое содержит в себе планета» в рамках «геополитического пространства более трех десятков миллионов км кв.»[335]. Для достижения этой цели полагалось необходимой организация экономики лишь в форме планового хозяйства, поскольку «только государство в силах охватить все народнохозяйственное целое»[336]. Кроме того, широкое государственное регулирование рассматривалось как исторически присущая России форма хозяйствования, которая начала проявляться еще в торговых операциях русских князей, потом в государственном предпринимательстве московского и императорского периодов[337]. Но основа этой традиции имела геополитические корни: отрезанность России от океана и системы экономической конкуренции с ним связанной, предопределяет монополистические тенденции, что влечет государственное вмешательство.

Относительно организации политической системы идеократии Савицкий не изобретал каких-то особых принципов, считая, как и в начале 20-х гг., что советский строй «несомненно можно и должно рассматривать как особенную, приспособленную к российско-евразийским условиям форму представительства и управления»[338]. Советская система, в «организационно-правительственном значении», устраивала евразийцев полностью. В письме Малевичу-Малевскому (1924) Савицкий находил, что политическая форма, найденная коммунистами, «самая гибкая и совершенная» для осуществления евразийской идеи[339].

Евразийский рецепт власти был прост: придти к власти в Советском Союзе можно «заменив идею диктатуры одного класса на идею господства одного народа, то есть подменить классовый субстрат государственности субстратом национальным»[340]. Эта идея основывалась на предположении, что «националистические инстинкты» у «биологических особей», то есть у рабочих и крестьян, выражены сильнее, чем классовая солидарность[341]. Главное – это смена верхушки, как носителей определенной идеологии («идея – в верхушке»), которая повлечет за собой смену в содержании всего строя[342]. Таким образом, сущность «второй фазы» революции сводилась к вопросу о персональном укомплектовании верхушки.

Здесь проявились гносеологические принципы евразийской концепции, заложенные Савицким еще в начале 20-х гг., согласно которой борьба «организационных идей», «философий», а не качественные изменения в социально-экономических отношениях определяют ход истории.

Идеократический слой рассматривался как «высшая интеллигенция», выражающая интересы всего народа и приводящая его хозяйственную деятельность в гармоничное единство[343]. Такая форма управления называлась демотической, то есть истинно народной[344].

Понятие демотии ввел в евразийскую литературу Я. Д. Садовский в статье «Оппонентам евразийства»[345]. Замена слова «демократия» на «демотия» была для евразийцев принципиальной: ведь демократия – это один из принципов дискредитировавшего себя либерализма. Данная замена не была терминологической формальностью. По сути, евразийцы заменили демократическую идею «народовластия» на идею «народности», раскрывающуюся через власть элиты, «правящего отбора»: «демотия есть государственный порядок, при котором власть принадлежит организованной, сплоченной и строго дисциплинированной группе, осуществляющей власть во имя удовлетворения потребностей широчайших народных масс и проведения в жизнь их стремлений»[346]. А стремление у этих масс в представлении евразийцев одно – «жить с идеей Бога», то есть по законам «Идеи-Правительницы»[347].

Основная идея демотии заключалась в «органической связи между массой народа, которая обладает (…) лишь бессознательной стихийной волей, и вырастающим из народа правящим слоем, который находится с народом в постоянном взаимодействии и, порождая правительство, формулирует народное миросозерцание и народную волю»[348]. При этом, евразийцы признавали, что правящий слой «раскрывает свою идеологию, осуществляет свою волю», но это определялось как “индивидуализация народного сознания”»[349].

Демократическая же форма правления, по мнению Савицкого и его коллег, для России не может быть применима, поскольку, «пассивные малограмотные и на 50 % совершенно неграмотные, не знающие иных интересов, кроме непосредственно их касающихся», крестьяне не могут принимать участие в управлении государственными делами[350]. В этой связи приводился пример с Учредительным собранием.

Такой подход имел не только глубинный историософский смысл, поскольку народ, как представители физического труда, не рассматривался как активный субъект исторического процесса (а как «чернь», «биологическая особь»); но и политическое значение, что выразилось в разработанной Савицким стратегии и даже тактике захвата власти, сначала в «Тресте», а потом и в СССР.

Как отмечал сам П. Н. Савицкий, еще в 1924 г. евразийцы взяли курс на идеологический захват верхушек белого движения в «Тресте»[351]. Роль этой организации в реализации политической цели евразийцев – власть в СССР – была решающей: «эта организация проникает в поры советского аппарата, невидимо контролирует инстанции коммунистического действия, является осведомленной о важнейшем, что происходит в стране»[352]. А позже, эта же организация должна была проводить отбор будущей правящей элиты – ведущего евразийского слоя[353].

В 1925 г. случился разлад в отношениях между Сувчинским и Савицким, вызванный расхождениям в тактических вопросах по поводу «Треста», который впоследствии послужил одной из причин кламарского раскола. В упомянутой евразийской программе, тактика захвата власти в СССР выстраивалась на основе идеологического подчинения руководства «Треста» евразийским задачам[354]. Такой идеологический захват должен был происходить через создание евразийской фракции в «Тресте»[355].

Принятая по отношению к «Тресту» тактика «обволакивания» власти, которая также распространялась и на захват власти в Советском Союзе была заимствована у масонов по предложению П. С. Арапова[356]. Хотя среди евразийцев, в масонской ложе состоял только А. В. Карташев[357].

Очень важно отметить, что такая же тактика, по мнению П. Н. Савицкого, применима и по отношению к СССР: «влить новое вино евразийства и старые мехи марксизма» – смысл его евразийской пропаганды[358]. В письме к коллеге по евразийству от 3 декабря 1926 г. Савицкий, конкретизировал смысл такой формулы своеобразного идеократического масонства: Евразийская Партия «как двойник коммунистической партии, который в удобный момент сменил бы последнюю, инкорпорировав в себя ее определенные элементы»[359].

Савицкий рассматривал «Трест» не более, как «орудие производства с вполне ограниченной целью», причем как одно из возможных орудий[360]. При этом он полагал, что военное руководство, проникнутое евразийскими идеями, должно подчиняться кому-нибудь из основоположников евразийства, намекая на себя[361]. В этой связи предложение П. П. Сувчинского о создании автономного от влияния евразийского политического руководства «евразийского военного дейкома» вызвало негодование у «главного евразийца», который в этой связи заявил: «Конец эпохе моих «идиллических» отношений с Сувчинским»[362].

Но дело было не только в проявлении «диктаторских замашек». П. Н. Савицкий был, пожалуй, первым из евразийцев, кто еще в 1925 г. начал догадываться об истинной сущности этой организации. Он стал замечать, что именно «Трест» контролирует все действия евразийцев, а не наоборот; при этом, истинные политические цели его не ясны[363]. А уже в 1933 г., Савицкий был уверен, что евразийцев пытаются превратить в советскую агентуру[364].

Помимо надежд на «Трест», евразийцы пытались реализовать свое идеологическое влияние, действуя непосредственно в самом СССР. Причем этот вариант не должен был пересекаться с действиями через Национальную Организацию[365]. Так, в секретной программе евразийцев (июнь 1925), предназначенной только для руководства, говорилось, что задача евразийства состоит в установлении связей с советскими людьми, «заведомо непригодными для Треста и поэтому для Треста совершенно неинтересными»[366]. Здесь имелись в виду представители интеллигенции, ученые, прежде всего, советские экономисты, и писатели, а также «враги коммунистов»[367]. С этой целью предполагалось переселить в СССР на постоянное местожительство своих людей и совершать регулярные поездки. На допросе 27 августа 1945 г. Савицкий показал, что «Белогвардейская организация «Евразийской движение» вела широкую подрывную работу против Советского Союза, перебрасывая в СССР своих членов для создания антисоветских ячеек и распространения антисоветской литературы»[368].

В 1927 г. в СССР поехал сам П. Н. Савицкий. Цель его поездки была изложена в письме, написанном Савицким от третьего лица. В нем говорилось: «надо чтобы Эсдерс имел возможность войти в широкий круг общения с аргентинскими нефтяниками, чем тот, в который вошел Шмидт (…) Надо узнать народные нужды, не учтенные или поставленные под угрозу коммунистическим режимом»[369]. Причем, эта «укорененность в народные нужды» требовалась не для идеологического влияния на массы, что, сообразно евразийской стратегии, было неосуществимо и ненужно, а для «критики в верхах»[370]. Эта нелегальная поездка проходила под контролем советских спецслужб[371]. В интервью радиостанции «Свобода» от 22 августа 2005 г. сын П. Н. Савицкого Иван Савицкий рассказал, что его отец «знал, что за ним в Москве следили, но ему казалось, что ему удалось уйти от слежки. Но он пришел на собрание, которое организовывалось соответствующими «органами» и до конца верил в то, что на его Родине есть мощная евразийская ячейка»[372]. По возвращении П. Савицкий уверял своих однопартийцев в существовании в СССР евразийской группы. Так, несколько позже, в письме Н. Н. Алексееву он заявлял, что влияние евразийской идеологии в СССР «велико, но подпольно (…). В СССР евразийство имеет и последователей и врагов. Политическое влияние евразийства было особенно велико в СССР в эпоху «правой оппозиции». Затем оно уменьшилось ввиду разгрома ячеек»[373]. В 1929 г. в письме к Сполдингу (Ольду) Савицкий заявлял, что есть средства доводить до сведения влиятельных лиц в СССР евразийскую литературу[374].

Попытки превратить «Трест» в евразийский орган на практике осуществились с точностью до наоборот. Со второй половины 20-х гг. среди некоторых евразийцев кламарской группы, которым были поручены отношения с пребывающими в Париж советскими людьми и «агентами коммунистической власти», стала наблюдаться тенденция к «большевизации»[375]. По мнению П. Н. Савицкого, все началось с «некритической» публикации в 1928 г. «Информационного Бюллетеня», основанного на подборке из «всем доступной» советской прессы для сведения евразийцев о процессах, происходящих в СССР[376]. Таким образом, евразийцы знакомились с данными коммунистической пропаганды. Савицкий сразу же после выхода «Бюллетеня» высказался против дальнейшей его публикации без «евразийского отбирающего отношения к действительности», то есть без соответствующих комментариев. П. П. Сувчинский, заведовавший евразийским книгоиздательством в Кламаре (под Парижем)[377], тогда отнесся к критике Савицкого прохладно. Это вызвало опасения у П. Н. Савицкого, который через какое-то время направил в Кламар «своих» людей (К. А. Чхеидзе, Н. Н. Алексеева и Н. А. Дунаева), которые должны были собрать сведения о настроениях группы Сувчинского, позже сплотившихся вокруг газеты «Евразия». Из их донесений стало ясно, что эти «евразийцы рассматривают евразийство как особый вид марксизма-ревизионизма», что для них «евразийство не столько система догматических положений, сколько метод для подхода к современным событиям»[378].

22 октября 1928 г. в Кламар наведался и «главный евразиец», по словам П. Н. Малевич-Малевского, «в тревоге и в настроении спасения погибающих»[379]. Желая доказать всем, что «евразийство – это я»[380], Петр Николаевич стал устраивать «провинившимся», не желавшим сознаться в своем «отступничестве», очные ставки. Но и эту меру Петр Николаевич позже будет считать недостаточной, сокрушаясь по поводу того, что не поступил в свое время, как предлагал В. И. Ленин (!) в своей работе «Что делать в условиях кризиса партии»: например, допрос при свидетелях обеих сторон и тщательная проверка документов»[381].

Ситуация накалялась. Савицкий все более ужесточал контроль над кламарцами. В ноябре 1928 г. он запретил публиковать в «Евразии» «Приветствие» М. Цветаевой Вл. Маяковскому: «в номере нет ни слова о религии и помещать в нем приветствие автору известных атеистических вещей – это создавать ложное представление»[382].

Думается, что, таким образом, П. Н. Савицкий сам стремительно шел на разрыв, желая избавиться от конкурирующего лидера. Религиозная же составляющая его концепции была второстепенна, точнее, несла идеологическую функцию – представить евразийство как движение, отвечающее русской национальной православной традиции. Это было всего лишь орудие, которым Савицкий мог спокойно пожертвовать во имя главной политической цели. Так, в письме А. К. Вышеславцеву от 12 ноября 1933 г., по поводу «летучки» для советских граждан, Савицкий заявлял, что необходимо отказаться в обращениях к советским гражданам от фраз вроде «Да здравствует православная Россия», ведь «церковное дело не может и не должно делаться на политическом уровне»[383]. При этом, нельзя отрицать, что у других евразийцев, религиозный аспект являлся основой их идеологии (например, у Г. В. Флоровского и А. В. Карташева).

Савицкий же был достаточно прагматичным политиком, и он не мог не замечать рост авторитета в евразийской среде Сувчинского и его «коммуноидальных идей»[384]. Последний, в свою очередь, боролся с «савицкизмом» в евразийской работе уже с 1925 г., о чем сообщал в письме этого года Н. С. Трубецкому[385]. К этому времени он разочаровался в той вселенской роли евразийской идеи, которую ей пророчил «главный евразиец». Сувчинский считал, что «либо мы (евразийцы – А. М.) сами дурачим себя, либо одурачиваем людей»[386].

П. Сувчинский, на чье имя было записано издательство в Кламаре, опубликовал письмо М. Цветаевой. В ночь с 20 на 21 ноября 1928 г. произошел окончательный раскол[387]. Для того, чтобы проявить его сущность, отметим, что поводом послужил именно факт неповиновения Сувчинского, а не проявления левого уклона. Ведь еще раньше Савицкий не принимал никаких решительных мер, когда слышал от кламарцев фразы, вроде: «марксизм необходим», «Покровский и его школа есть лучшая русская история»[388].

Этот же вывод подтверждает случай с провалом Съезда евразийского Политбюро в конце 1928 г – начале 1929 гг. (или как его называли евразийцы на монгольский манер, «Курултая»), на котором должны были решаться вопросы о дальнейшем сосуществовании двух течений евразийства и о реформировании газеты «Евразия». Причиной тому послужила неявка на него членов Политбюро из группы «левых» евразийцев. Петр Николаевич объяснял товарищам это болезнью П. С. Арапова («врачи запретили ему деловые переговоры») и странными переездами по всей Европе П. Н. Малевича-Малевского, который как будто скрывался от жаждущего с ним переговоров Савицкого[389].

Сам же Малевич-Малевский в письме к Савицкому указывал, что именно Петр Николаевич просил его приехать накануне съезда в Лондон, что означало опоздать в Париж на Курултай[390]. По мнению Малевич-Малевского, Савицкий «выполнял заранее решенный и разработанный план»: «Вы, – писал он, обращаясь к Савицкому, – использовали метод интриги и лицемерия, который фактически сводил на нет или крайне затруднял мои усилия к примирению»[391]. Малевич-Малевский возлагал вину за раскол всецело на П. Н. Савицкого. Так, в письме к Н. С. Трубецкому (3 ноября 1928 г.) он отмечал: «Нас пугала его похоть к власти. Мания величия, переходящая в острую подозрительность и какая-то непонятная мелочность (…). Все это, постепенно раскрываясь, несло в нашу среду ощущение какой-то охранки (…) «Двух» евразийств нет, а есть опустошающее настроение П. Н. Савицкого, которое его побуждает к подпольной работе. Личное честолюбие же заслоняет ему реальность, и он никак не может примириться с мыслью, что в данном деле (газета) не он самое главное»[392].

После раскола Савицкий стал Председателем Распорядительного Комитета Евразийской Партии и возглавил группу «истинных евразийцев» в Праге. Но евразийство стало затухать. Савицкий объяснял это провалом в СССР антисоветской организации и последовавшим за расколом выходом из «Евразийского движения» Трубецкого и Сувчинского, а вместе с ними и большей части ее членов[393]. На наш взгляд, во многом это было связано с утратой связи с одним из важнейших источников финансирования данного движения – англичанином Ольдом (он же мистер Сполдинг, он же Гольдшмидт)[394], осуществлявшаяся через П. Н. Малевич-Малевского (уже «левого» евразийца). Ольд финансировал кламарскую группу[395].

Но П. Н. Савицкий пытался вывести движение из кризиса: «С целью продолжения борьбы против советской власти, руководство антисоветской белогвардейской организацией «Евразийское движение» я взял на себя и организовал взамен «Евразийского Совета», «Евразийский распорядительный комитет», в состав которого вошли помимо меня, Алексеев и Клепинин»[396]. По сути, в 30-х гг. «правое» евразийство держалось на Савицком. К тому времени Петр Николаевич был титулованным ученым: профессором Русского института сельскохозяйственной кооперации членом-корреспондентом географического общества в Белграде[397].

Он составил новую программу евразийства «Евразийство. Декларация, формулировка, тезисы 1932» (Прага, 1932 г.).

В 30-е гг. превращение Советской России в евразийскую идеократию – являлось уже программой-минимумом в политических установках П. Н. Савицкого. Миссианское значение России, как объединительницы Запада и Востока, по его мнению, должно было проявиться в «идеократическом интернационализме». Идея «бескровной мировой евразийской революции» составляла программу максимум[398]. «Не забывайте, что мир русеет, – писал Савицкий В. А. Стороженко в 1932 г., – и что многие могут использовать русский опыт»[399]. При этом, Савицкий отмечал, что «уже сейчас вне России имеются группы, стремящиеся к целям, очень близким к нашим» и допускал мысль о сотрудничестве с ними, полагая, что они могут создать «местную базу» евразийства: «То сотрудничество, которое намечается революцией в Идеократическом Интернационале, для нас интересно и важно, хотя нет никаких оснований предполагать, чтобы наши иностранные друзья уже сейчас могли прийти к своим целям. Этот путь им укажем мы»[400]. В этом отношении П. Н. Савицкий пытался установить контакты с иностранцами, прежде всего с некоторыми немецкими группами консервативно-революционного движения и отдельными учеными. С этой целью он активно в 30– е гг. сотрудничал с журналами: парижским «Le Monde Slave», «Akce» (Брно) и чешским «Socialni problemy», «Slavische Rundschau» (Берлин)[401]. Движения «третьего пути» или «консервативной революции» в 20-30-х годах были распространены на Западе повсеместно. Они также основывали свою политическую платформу на имперской идее, (поскольку возникали, как правило, в бывших империях) критике либерализма и «умирающих» западных ценностей. В этой связи, в западной и отечественной историографии и евразийство часто рассматривают как ответвление движения «консервативной революции»[402].

Были попытки и опубликоваться в журнале «Гегнер», печатном органе одноименной немецкой консервативно-революционной организации[403]. Но она не удалась. По данным американского историка М. Байссвенгера, вместо нее в журнале была помещена небольшая редакционная заметка под названием «Евразийцы», в которой сообщалось, что журнал получил программные тезисы евразийцев, и далее давалась краткая характеристика евразийской группы, как «пореволюционного эмигрантского движения, отмечалось также стремление евразийцев к установлению автаркии и «идеократического государственного строя»[404].

После самороспуска евразийского движения в 1938 г., после смерти князя Трубецкого, Савицкий продолжал заниматься геополитическими исследованиями советской общественно-политической и экономической практики. Так, в марте 1939 г. он выступал с докладом «О новом в экономической географии СССР», разбирая «некоторые черты современности» в «описательном и критическом плане (и притом в сопоставлении с историей)»[405]. Он вел и активную общественную деятельность. Еще с 1932– по май 1945 гг. он являлся основоположником и одним из руководителей «Русского оборонческого движения» (РДО; с марта 1939 г., т. е. после оккупации Чехословакии Германией, участники движения действовали подпольно). В марте 1932 г., пред лицом наметившейся угрозы со стороны Японии, он публично заявил в Праге: «Каждый русский, оказавший, какую бы то ни было помощь антисоветским агрессорам, является изменником своему Отечеству»[406]. Занимался наукой и преподаванием. В 1940–1944 гг. он директор русской гимназии в Праге, сотрудник Археологического института им. Н. П. Кондакова. Являлся активным членом Русского научного общества ученых при Русском свободном университете.

Во время Второй мировой войны П. Н. Савицкий работал директором русской кооперативной гимназии в Праге. В 1944 г. был уволен немцами «за сопротивление мобилизации наших русских мальчиков в гитлеровскую армию – и стал чернорабочим»[407]. В годы оккупации Чехословакии германской армией несколько раз арестовывался гестапо. После освобождения Праги частями Красной Армии 12 июня 1945 г. арестован сотрудниками Управления контрразведки «Смерш» 1-го Украинского фронта «за принадлежность к контрреволюционной организации», а затем отправлен в Москву[408]. Из лагеря 5 января 1947 г. Савицкий направил письмо И. В. Сталину с раскаянием и просьбой о помиловании. Он писал: «… Я приношу свое самое глубокое, искреннее и полное раскаяние в своих контрреволюционных установках и действиях. Всем своим существом я отдаю себе отчет в преступности и ложности наших установок и действий. (…) В течение всех последних 15 лет история и жизнь учили меня патриотизму. Их уроки были для меня особенно внятны в сфере тех вопросов, над которыми я работал специально. Уже в 1916 г. в споре с проф. М. И. Туган-Барановским, ставшим к тому времени «аграристом», я отстаивал необходимость индустриализации России (мои статьи 1916 г. «К вопросу о развитии производительных сил» и «Проблема промышленности в хозяйстве России», впоследствии перепечатанные также в книге моей 1932 г. «Месторазвитие русской промышленности»). Глубокое сочувствие задачам индустриализации Советского Союза, поставленных в Сталинских пятилетках, было одним из факторов, приведших меня с начала 1930-х годов к оборонческим, а затем к советско-патриотическим установкам»[409].

В 1955 г. Савицкий вышел на свободу, вернулся в Прагу, где работал в качестве члена государственной комиссии по аграрной географии.

В 1960 г. под псевдонимом П. Востоков он издал в Париже сборник стихотворений русской патриотической направленности «Посев», что повлекло за собой арест в мае 1961 г. и приговор к тюремному заключению сроком на три года. Через год его освободили[410].

В конце жизни судьба свела П. Н. Савицкого с Львом Николаевичем Гумилёвым. Как рассказывал Лев Николаевич, познакомил их М. А. Гуковский – профессор, который сидел с П. Н. Савицким в мордовских лагерях и был там его другом[411]. Между двумя учеными завязалась долгая переписка.

Петр Николаевич Савицкий скончался в 13 апреля 1968 г. в Праге, где и был похоронен. По заключению Прокуратуры СССР от 7 мая 1990 г. П. Н. Савицкий был реабилитирован.

3.2. Геополитическая концепция П. Н. Савицкого как основа евразийской идеологии и форма историософии. Основные категории и методологические принципы «научной системы россиеведения»

Понятие «евразийская концепция» весьма условное, поскольку само движение было идейно и политически разнородным. По мнению В. М. Хачатурян, среди евразийцев можно выделить две группировки, представители которых по-разному оценивали роль тех или иных факторов в историческом развитии: одну, представители которой выдвигали на первый план «религиозно-нравственное начало»: Г. Флоровский, Л. Карсавин, М. Шахматов и другую, состоящую из евразийских теоретиков, «тяготеющих к анализу геоэтнических и геополитических аспектов культурного развития»: П. Савицкий, Н. Трубецкой, Г. Вернадский[412]. Как было показано выше, противоречия в евразийском движении были более глубокими. Например, фундаментальное противоречие было между концепциями отцов-основателей Н. С. Трубецким и П. Н. Савицким, о чем говорилось ранее.

Тем не менее, в рамках евразийского движения была выработана стержневая теория, качественно определявшая его и отличавшая от всех других пореволюционных течений. Таким стержнем в евразийских построениях являлась геополитическая теория, разработанная П. Н. Савицким. Основы ее, как было отмечено выше, были заложены еще в годы Гражданской войны.

Основополагающая роль геополитики в евразийской концепции определялась через цели данного движения: «выработать новое географическое и историческое (по сути геополитическое – А. М.) понимание всего того мира, который они (евразийцы – А. М.) именуют российским или евразийским»[413]. Это имело не только большое научное, но и идеологическое значение, поскольку, как было отмечено выше, познание исторических процессов, в представлении Савицкого являлось необходимым условием для того, чтобы манипулировать, управлять им: «Отражая эпоху, евразийство желает и повлиять на нее»[414].

И. А. Ильин отмечал, что «евразийство есть прежде всего некоторая философия истории»[415]. В концепции П. Н. Савицкого историософские выводы совпадали с геополитическими, поскольку евразийцы претендовали на статус «обоснователей в русской науке геополитического подхода к русской истории»[416]. Этот подход П. Н. Савицкий изначально назвал геософским, где под геософией понимал «синтез географических и исторических начал»[417]. Такое определение почти полностью воспроизводило понятие политической географии Ф. Ратцеля (1814–1904)[418], как «науки, исследующей связь географического воззрения и исторического разъяснения»[419].

Кроме того, в послевоенной Европе наблюдался настоящий геополитический «бум», вызванный потребностью познания механизмов мировой политики, приведших к глобальным территориальным трансформациям. Это способствовало расцвету геополитических школ, как континенталистских, во главе с Р. Челленом, позже К. Хаусхофером, так и англо-саксонских, во главе с Х. Маккиндером. В этой связи ряд историков считает, что увлечение П. Н. Савицкого геополитикой – следствие влияния постверсальской идеологической атмосферы, и говорят об «оплодотворении» его теорий доктринами западных ученых[420].

Подобные высказывания не совсем корректны. Говорить о заимствовании нет оснований, поскольку, как было показано выше, в своих теоретических изысканиях П. Н. Савицкий опирался изначально именно на богатый опыт русской геополитической традиции. Свои истоки она брала в недрах не немецкой, а отечественной антропогеографии, точнее ее раздела – социальной географии[421]. Сами евразийцы указывали в числе своих геополитических предтеч А. П. Щапова, Л. И. Мечникова, Н. Я. Данилевского, В. И. Ламанского, А. А. Крубера, Д. И. Менделеева[422].

Подчеркнем, что Савицкий не являлся основоположником отечественного направления геополитической мысли, но, суммировав предшествовавшие теории российских геополитиков, которыми являлись профессиональные географы, историки, военные стратеги, экономисты, с разных ракурсов подходящие к геополитическому знанию – он впервые попытался системно применить данную область знания к объяснению российской истории, создав своеобразную геософскую концепцию. П. Н. Савицкий отмечал, что попытки применить «географическое истолкование истории» наблюдались в творчестве востоковеда В. В. Бартольда, но они были применимы к истории Ирана и Средней Азии[423]. Евразийцы же претендовали на статус «обоснователей в русской науке геополитического подхода к русской истории»[424].

Кроме того, в своих теоретических исканиях западная геополитика исходила из совершенно других предпосылок и ставила себе иные цели, чем российская, к которой, безусловно, принадлежит и эмигрантское творчество П. Н. Савицкого.

Процесс зарождения западной геополитики верно охарактеризовал немецкий геополитик А. Грабовски: «Для того чтобы геополитика могла появиться на свет, должна была наступить эпоха империализма, в которой, как в области политики, так и в области экономики господствует стремление к пространству»[425]. Обоснование экспансионистской политики, территориальных захватов колониальных государств империалистической эпохи – являлось причиной зарождения западной геополитики, которая по сути своей, была геоидеологией[426], то есть формой контроля над внешним пространством, обоснованной идеологически, но не всегда исходящей из материальной необходимости.

Отечественная геополитика, как было показано выше, исходила из свойств континентальной Российской империи, а потому была направлена, прежде всего, на внутреннее пространство, и была лишена экспансионистских целей. В центре внимания русской геополитики стояли проблемы рациональной хозяйственно-территориальной организации пространства России и поиск адекватной геостратегии (по сути, военной стратегии, с учетом географических особенностей) в условиях «Большой игры»[427]. В этом же русле, как было показано выше, развивал свои теории и П. Н. Савицкий до эмиграции.

Нельзя утверждать, что евразийская геософия П. Н. Савицкого являлась лишь своеобразной познавательной системой. Здесь также имелся геоидеологический аспект, являвшийся частью политической идеологии евразийства.

Савицкий постоянно подчеркивал, что цель его познавательной системы – «объясняя определенным образом мир – стремиться изменить его»[428]. Это, прежде всего, нашло отражение в его концепции идеократии, о чем уже говорилось. Как верно заметила М. Ларюэль, геософия потому занимала центральное место в евразийском учении, что она «легитимировала и придавала смысл всей идеологии евразийства»[429].

Окончательное оформление геополитическая концепция П. Н. Савицкого получила именно в посткламарский период, с 1929–1938 гг.[430] Геополитический подход к истории предстал в виде целостной системы, что нашло отражение в докладе П. Н. Савицкого «Евразийская концепция русской истории», с которым в 1933 г. он выступил на VII Международном конгрессе историков в Варшаве. Этот период являлся пиком научного творчества П. Н. Савицкого. За это время он написал самое большое количество статей, монографий. В этот же период оформляется геополитическая школа евразийства. Появляются последователи его геополитической концепции: К. А. Чхеидзе, В. П. Никитин, А. П. Антипов, некоторые положения геополитической теории П. Н. Савицкого берут на вооружение Н. Н. Алексеев (проблема взаимоотношения государства и территории) и Г. В. Вернадский. К книге последнего автора, историка от евразийства, выпущенной еще в 1927 г., «Начертание русской истории», Петр Николаевич дал свое приложение «Геополитические заметки по русской истории».

В своей книге «Теория государства» (Париж, 1931), Н. Н. Алексеев предложил использовать термин геополитика, что П. Н. Савицкий взял на вооружение.

Содержание геополитики в его теории, по сути, ничем не отличалось от геософии: «геополитика – это наука, которая занята изучением тех связей, которые существуют между политической деятельностью, в широком, общеисторическом смысле этого слова, и природой географического поприща, на котором развертывается эта деятельность[431]. В центре ее, по-прежнему, – выявление и анализ историко-географических закономерностей. Причем, наличие односторонней зависимости истории от географии в этом синтезе Савицкий отрицал: история и география должны были независимо друг от друга придти к схожим выводам – «параллелизмам», например: «Россия как особый географический мир» и «Россия как особый исторический мир»[432].

Эта связь выражалась в ключевом понятии геософии / геополитики П. Н. Савицкого – «месторазвитие» – «категории синтетической, понятии, обнимающем одновременно и социально-историческую среду, и занятую ею территорию»[433]. При этом, месторазвитие рассматривалось как, «географический индивидуум», который предопределяет, «территориализирует» судьбы народов.

Установки географического детерминизма очевидны, несмотря на неприятие их Савицким: «не зная свойств территории, совершенно немыслимо хоть сколько-нибудь понять явление того или иного состава и «образа жизни» социально-исторической среды»[434]. В этой связи в историографии часто проводят аналогию между евразийским месторазвитием и сходными категориями в немецкой геополитической мысли – “Raum” («пространство»), понятием, появившимся впервые еще в трудах Ф. Ратцеля, а позже преобразованным в “Lebensraum” («жизненное пространство» в трудах К. Хаусхофера. Но здесь был ряд отличий. Как верно заметила исследователь М. Ларюэль «географический детерминизм евразийства не являлся механическим, как это часто бывало в немецкой антропогеографии»[435]. Месторазвитие рассматривалось, как некое «естественно-историческое» целое, в рамках которого есть общие «тенденции» для территории и народа, постоянно подчеркивался двусторонний характер связи исторических и географических факторов. В этом Петр Николаевич следовал концепции историка В. В. Бартольда, отмечавшего, что «историческая эволюция играет роль активного начала: она берет из географической среды то, что наиболее соответствует ее требованиям на данной стадии развития. Если необходимых географических предисловий не оказывается – историческая эволюция в данной стране и в данном направлении замирает. Если они налицо – возникает законченное и яркое историческое явление, выражающее собою соответствие географических условий требованиям эволюции»[436]. В этом же ключе подразумевалось, что социально-историческая среда, народ «выбирает», для себя внешнюю обстановку, а, включившись в нее, образует «географическую соборную личность».

П. Н. Савицкий считал, что с концепцией месторазвития «согласуема» теория Н. Я. Марра о выборе народом среды местожительства[437]. Теория взаимовлияний «земли» и «народа» была развита Г. В. Вернадским в его концепции «давления-и-сопротивления», а еще позже обрела вторую жизнь в концепции «вызова-и-ответа» А. Дж. Тойнби.

Отметим, что ярый оппонент П. Н. Савицкого П. Н. Милюков принял это понятие как научное, рассматривал его как один из основных факторов истории еще в 1927 г.[438]

Роль народа, производительных сил в истории месторазвития и сводилась, по сути, всецело к выбору географической среды своего обитания. Ведь народ в представлении евразийцев обладает лишь «бессознательной стихийной волей»[439].

По мнению П. Н. Савицкого, к определенным типам пространственных географических сред приурочено конкретное социально-историческое развитие. Здесь он «смыкал» границы между категорией «месторазвитие» и категорией «культурно-исторический тип» Н. Я. Данилевского: «каждому культурно-историческому типу соответствует свое месторазвитие»[440].

На данном положении основывалось евразийское учение о множественности культур, соответствующих многообразию типов месторазвитий. Однолинейная схема исторического процесса отрицалась, что было в духе славянофильской исторической традиции. Вполне уместно назвать такой подход «концепцией цивилизационного развития с явно выраженной геополитической напряженностью»[441].

При этом утверждался принцип классической западной геополитики, что «есть непреложный закон: величина территории есть одно из условий мощи государства.(…) мощное государство, не обладая территориальной величиной, теряет одно из существенных условий, обеспечивающих силу[442]. В этой связи, рост империй рассматривался как необходимое условие поддержания «жизненных сил» государства-организма.

При этом государство не может растекаться по всей планете, ибо существуют некие «естественные пределы» пространственной экспансии. Они укладывались в «часть света», в рамках которой империя становится государством-миром, «живущем на определенной территории и совпадающим с определенным культурным типом, имеющим самой природой и культурой поставленные границы», то есть в естественные географические рамки месторазвития государства[443].

Таким образом, государство рассматривалось как «общественный индивидуум», «вырастающий из тела своего, из земли, и многие черты государственной жизни определяются особенностями территории, из которой вырастает государство»[444]. Получалось, что государство – как политическая форма надстраивается над месторазвитием, и «подгоняется», впитывая «культурные традиции», «как бы вросшие в географический ландшафт» под его «внутреннюю логику», расширяясь в нужном направлении[445].

Таким образом, идея о производности политической власти от характера империи, выдвинутая Савицким еще в доевразийский период, была преобразована в теорию месторазвития как «географической культуро-личности» и государства как ее процесса. Именно месторазвитие будет выступать в роли субъекта истории в геополитической концепции П. Н. Савицкого.

В 30-е гг., продолжая заниматься исследованием историко-географических закономерностей, Савицкий выделил отдельную геополитическую отрасль – «научную систему россиеведения», в рамках которой должен был создаваться «синтетический образ России-Евразии»[446]. Содержание новой «синтезной науки» должно было включать в себя данные «экономической науки и географии с данными хозяйственного быта, этнографии, археологии, лингвистики»[447]. Для систематизации этих данных предполагалось руководствоваться определенной «установкой, которая охватит разнообразные явления с точки зрения одной закономерности, поможет многое свести к немногому», что выразилось впоследствии в принципе географического детерминизма. Так, Савицкий предлагал создать геоэкономическое, геоэтнографическое, геоархеологическое, геолингвистическое учение о России-Евразии[448].

Для реализации этой цели в евразийском движении предусматривалось «плановое соединение» труда представителей самых различных специальностей: географа и экономиста П. Н. Савицкого, правоведа Н. Н. Алексеева, историков Г. В. Вернадского и П. М. Бицилли, этнолога и лингвиста Н. С. Трубецкого, а также других специалистов различных областей науки. Данные различных наук в таком «интернаучном» сотрудничестве должны были соединиться в единую формулу, «картину-систему» России-Евразии.

При этом, «россиеведение» являлось отправной точкой, от которой научное познание, в представлении П. Н. Савицкого, должно двигаться к «мироведению», как от части к целому, но по принципу качественного подобия[449].

Руководствуясь миссианской установкой, что «Идея все-человечества, выдвинутая русской литературой и более всего Достоевским, должна получить свое научное оформление», Савицкий предложил своеобразную пропорцию: «совокупность евразийских явлений находится в таком же отношении к мировому целому, как отдельное евразийское явление – к целому Евразии»[450]. Таким образом, был провозглашен «самобытный» евразийский «универсализм особого рода», который был противопоставлен «отвлеченному универсализму» Г. Гегеля или О. Шпенглера, утверждающему в качестве критерия оценки развитости той или иной культуры европейскую цивилизацию[451].

Стремление П. Н. Савицкого найти общие законы существования, свести их в одну «картину-систему», создать универсальную синтетическую науку, было свойственно отечественной естественнонаучной мысли первых десятилетий ХХ в. Еще В. В. Докучаев, основоположник знаменитой школы «почвоведения», которого П. Н. Савицкий считал своим учителем, в статье «К учению о зонах природы» (1904) отмечал, что «ядро истинной натурфилософии, высшую прелесть естествознания» составляет изучение «генетической и закономерной» связи между растительными, животными, минеральными царствами и человеком, «его духовным миром»[452].

Большое влияние оказала на Савицкого и теория «номогенеза» советского географа и биолога Л. С. Берга, представленная в работе «Номогенез, или Эволюция на основе закономерностей» (Пг., 1922). Согласно его концепции номогенез есть эволюция организмов протекающая без случайностей, предполагаемых Ч. Дарвиным, основанная на развитии уже существующих задатков. Причем это развитие идет мутационно, скачками[453]. Савицкий заимствовал эту теорию, распространив ее действие и на общественные закономерности – применительно к эволюции человечества. Номогенез рассматривался им «как единство мироздания», «где человеческое сопряжено с природным» в единую «картину-систему»[454].

Данный принцип и лег в основу «самобытной» евразийской методологии, под названием «научный монизм»[455]. В то же время, номогенез в представлении Савицкого являл собой «заданность, предопределенную способность материи к организации и самоорганизации», которая обуславливает наличие общих закономерностей в историях цивилизаций, указывая единое направление исторической, точнее, культурно-исторической эволюции. Однако, как верно заметила Н. А. Нарочницкая: «Правда так и непонятно, кто тот Предопределитель, которым предопределено «номогенетическое развитие мира»[456].

Принципу «научного монизма» логически соответствовала выявленная Савицким закономерность в процессе перемещения «руководящих культурно-географических центров из областей с более теплым климатом в области с более холодным»[457]. Им была установлена схема «нижних термических пределов тех областей, в которых в соответствующие эпохи располагались центры культуры». Сообразно с ней, руководящие культурные центры имеют тенденцию в процессе исторического развития к зональному перемещению на север. В результате «холод является фактором эволюции»[458].

Важно подчеркнуть, что данный процесс «культурно-географической» эволюции идет, по мнению Савицкого, в одном направлении с эволюцией органического мира: «Как более «поздние» виды живых существ порождены охлаждением планеты, так и более «поздние» культуры рождаются во все более холодных странах»[459].

На основании этой схемы, Савицкий еще в начале 20-х гг. прогнозировал, что «в третьем тысячелетии культурные сосредоточия мира передвинутся в сторону климатических зон со среднегодовой температурой около нуля градусов Цельсия. А это среднегодовые температуры России-Евразии (ее европейской части), а также США[460].

При этом европейская культура должна была «мигрировать» в США, «перепрыгнув» через Атлантический океан, оторвавшись от своего месторазвития, поскольку «культурно-географическая эволюция идет географическими «прыжками»[461]. Здесь проявлялось некое противоречие концепции, ведь, согласно принципу месторазвития «культурные традиции вырастают из ландшафта». Теория «миграции культуры» не учитывала также историческое изменение климатических условий[462].

Все качественно несоизмеримые цивилизации в едином процессе номогенетического развития, а также «природное с человеческим», по мысли Савицкого, связывает организационная идея, как «дух», пребывающий в материи. Она же рассматривалась как некий «закон», предопределяющий бытие, и «невероятность»[463].

В теории организационной идеи были развиты представления об Идее-Правительнице.

Генезис организационных идей евразийский теоретик не объяснял, указывая лишь, что их «высвобождение происходит взрывами, как в физике, не сплошным потоком»[464]. Позднее Л. Н. Гумилев даже «подыскал» среду для таких «пассионарных» взрывов в космосе[465].

Организационная идея рассматривалась, как «основной движущий фактор или эйдос исторического процесса», некая «властная», государственническая, а для России-Евразии имперская идея, «владеющая материей и движущая ею»[466]. В этой связи, исторический процесс рассматривался, как материализация этих организационных идей. При этом Савицкий не давал объяснения, почему материализуется одна организационная идея, а другая нет. Так, «каждый социальный строй есть воплощение организационной идеи», «класс создается идеей класса», «идея Маркса, в возникновении своем независимая от факта существования пролетариата, впоследствии воплотилась в пролетарском движении»[467]. Большевики пришли к власти, в условиях «уничижения Идеи Отечества», когда кстати пришлась Идея Интернационализма[468].

В этой связи евразийцы ожидали скорейшего утверждения своей организационной идеи – идеократии. Для реализации этих планов, необходимо было, по мнению П. Н. Савицкого, обратить внимание на изучение социальной истории, как истории борьбы социальных организационных идей[469]. Отсюда вытекал принцип евразийской эпистемологии: познать процесс, чтобы управлять им[470]. В силу политической заданности этой цели Савицкий стремился к всеобъемлющему синтезному знанию, которое обеспечило бы успех евразийской идеологии на практике.

В этой связи особое внимание у него вызывала история организационных идей – история науки. Она рассматривалась как «закономерный «номогенетический» процесс, притом неразрывно связанный с общей историей»[471]. Эта связь выражалась в том, что «выводы науки становятся двигателями исторического процесса»[472]. Прежде всего, это касалось историографии.

Савицкий выявил сопряженность разработки исторических проблем в русской науке с периодами в историческом развитии. В качестве примера он приводил дискуссию в партийных кругах в конце 20-х гг. по поводу «термидора», которая вызвала появление большого количества соответствующей литературы по термидору, как факту французской истории. Эта работа, по мнению П. Н. Савицкого проводилась с целью повлиять наукой на историю, в частности, «доводами «от науки» настоять на осуждении троцкистской оппозиции[473].

Глава II

Россия-Евразия – имперская модель государственного пространства

§ 1. Россия-Евразия как месторазвитие и «микромодель мира»

1.1. Проблема границ, «монгольское ядро континента»

Теория России-Евразии является стержневой в геополитической концепции «научного россиеведения» П. Н. Савицкого. Как было рассмотрено выше, она разрабатывалась им еще до эмиграции и в основе своей опиралась на выводы русской геополитической славянофильской и почвеннической традиции, а также на данные отечественной географической науки первых десятилетий ХХ века.

Использование названия «Евразия» применительно к территории бывшей Российской империи объяснялось П. Н. Савицким следованием «географической логике», поскольку Россия расположена одновременно в европейской и азиатской части материка[474]. Но эта «терминологическая» замена имела более глубокий смысл и значение. Принципиально новым являлось рассмотрение Евразии не как государства, а именно как месторазвития, «традиции» которого определяют свойства «надстраиваемого» над ним государства.

Россия-Евразия определялась как особый «срединный» географический мир, «по своим пространственным масштабам, так и по своей географической природе, единой во многом на всем ее пространстве и в то же время отличной от природы прилегающих стран», как «континент в себе»[475]. В этой связи территориально Россия-Евразия рассматривалась, как переходная полоса между Европой и Азией, с признаками восточного и западного географических миров. Но, как верно заметил П. Н. Милюков: «Беда только в том, что из таких переходов состоит весь материк Европы. Таким образом, между Евразией наших «евразийцев» и Западной Европой можно вклинить еще одну Евразию, как и на Азиатском континенте»[476].

О неуместности такого разграничения гумбольдтовской Евразии на три субконтинента говорили и географы, современники П. Н. Савицкого. Так, Б. Н. Одинцов в статье «Пределы Евразии» привел развернутую аргументацию в защиту того, что «не только в климатическом, но и в ботаническом и почвенном отношении Европейская Россия и Западная Европа имеют много общих черт» и что «европейская и азиатская части России связаны, как друг с другом, так и с остальными областями Европы и Азии постепенными переходами климатических и других физико-географических условий»; а в этой связи он не видел оснований для сужения термина Евразия до «географизма» «Россия-Евразия» Савицким[477]. Аналогично и историк П. Н. Милюков считал, что, выделив этот «переход» в самостоятельный тип, евразийцы, «испортили хороший научный термин, не ими созданный»[478].

Уникальным качеством, отличавшим от «раздробленных» Европы и Азии, «срединный мир», по мнению П. Н. Савицкого, являлась его «обособленная целостность»: «Россия-Евразия есть замкнутое и типичное целое»[479]. Как было отмечено выше, здесь П. Н. Савицкий следовал логике отечественных географов, в частности Г. И. Танфильева[480], отрицавших уместность деления России на восточную и западную, не считавших Урал такой демаркационной линией: «На рубеже Урала мы не наблюдаем существенного изменения географической обстановки»[481]. Россия в географических описаниях П. Н. Савицкого представала как сплошное равнинное пространство, состоящее из «Беломорско-Кавказской», Сибирской и Туркестанской частей, с единым климатом практически на всем протяжении, не похожим ни на европейский, ни на азиатский, с почти одинаковым количеством осадков на всем пространстве, что также не характерно для «периферийных миров», со сплошной уникальной полосой черноземов от Подолии до Минусинских степей[482].

Цельность, «всеединство» данной территории выражалась в ее качестве – синтезности. Это географическое свойство имело сообразно геософии П. Н. Савицкого «параллелизм» в истории месторазвития. Равнины России-Евразии, как большой ассимиляционный природный котел, приучают к «широте геополитических комбинаций»: они не мешают миграции населения, что способствует интенсивному этническому взаимодействию и скрещиванию[483]. Получалось, что сама природа Евразии обусловливала необходимость экономического, политического и культурного объединения.

Таким образом, «четкая и простая» географическая структура России-Евразии связывалась с важнейшим геополитическим обстоятельством: «Природа евразийского мира минимально благоприятна для разного рода «сепаратизмов» – будь то политических, культурных и экономических, в то время как «мозаически-дробное» строение Европы и Азии способствует возникновению «небольших, замкнутых, обособленных мирков»[484].

Геополитическое свойство – стремление к экономической, политической и культурной унификации – имело свое историческое обоснование, и определялось как «традиция месторазвития». Савицкий отмечал, что эти тенденции начали проявляться еще в эпоху бронзового века, когда вся евразийская степная зона была занята культурами «скорченных и окрашенных костяков»[485]. Государства, которые проводили объединительную политику, имели общеевразийское значение и соответствовали «логике» месторазвития. В этой связи первыми государствами в истории Евразии провозглашались Скифская и Гуннская империи. Но в большей степени реализовать унификационные тенденции месторазвития удалось, по мнению Савицкого, Монгольской империи: в «монголосферу» была втянута большая часть континентального массива Старого Света[486].

Таким образом, история Евразии не всегда совпадала с историей России ни по географическому, ни по временному признаку. Эти положения впоследствии развил в «Начертаниях русской истории» (1927) Г. В. Вернадский.

Совпадение истории государства с историей месторазвития Савицкий обосновывал принадлежностью первого к исторической миссии последнего. Исходя из «логики месторазвития», до ХV века русская история, «была историей одного из провинциальных углов евразийского мира»[487]. История России-Евразии, таким образом, начинается не с Киевской Руси, которая «возникла на западной окраине Евразии» и не имела «общеевразийского значения», а с «Монгольского завоевания, которое втянуло Русь в общий ход евразийских событий»[488].

Савицкий утверждал, что Россия родилась в лоне «монголосферы», не Киевской Руси: «геополитическая плоть России-Евразии в значительной мере есть географическая плоть монгольской державы»[489]. Отсюда делался вывод, что «татарское иго – горнило, в котором ковалось русское духовное своеобразие»[490]. Такой подход, как отмечалось выше, имел свои истоки в теоретических построениях еще Н. М. Карамзина и Н. Я. Данилевского. Но в большей степени, здесь сказалось влияние В. В. Бартольда, который, как отмечал сам П. Н. Савицкий, дополнял геополитическое обоснование подтверждениями «социальной истории», что после распада Орды Русь стала продолжательницей «татарской государственной идеи», русского царя стали называть белым ханом[491].

Важно подчеркнуть, что именно этот компонент теории П. Н. Савицкого, связанный с установлением историко-географических связей, по его собственному мнению, являлся, основополагающим в «обосновании в русской науке геополитического подхода к русской истории»[492]. Согласно ему, российское государство рассматривалось как процесс в истории месторазвития, сумевший обозначить этап в развитии Евразии в силу того, что оно зародилось на почве бывшей Скифской империи[493].

В письме к другу Савицкий пояснял этот принцип геополитики: «Государство есть признак преходящий, мало устойчивый», – отсюда главным являлась, – «общность месторазвития, географии и истории, а значит, и культуры», «поэтому нашими братьями являются не только славяне, но и финны, турки, монголы и т. д.»[494].

Само же государство, в представлении П. Н. Савицкого, не связывалось ни с определенной территорией, ни с национальностью, «оно определяется культурными заданиями и властью», сосредоточенной в руках «правящего отбора»[495].

Расширив историю России до истории всего месторазвития Евразии, П. Н. Савицкий перечеркивал традиционную российскую историографию как ущербную, половинчатую, которая, игнорируя Восток, зауральское геополитическое пространство, «ввиду невнимания к геополитической стороне русской истории», занималась исключительно историей запада Евразии, то есть историей Европейской России[496].

Савицкий настаивал, что «история Дальнего Востока, Сибири, Туркестана, Поволжья – и при том не с XVII 1-го или Х1Х-го века такая же составная русской истории, как и прошлое коренных русских земель. Это главы в истории Евразии»[497].

В этом отношении показательна его критическая статья «Проблемы русской истории», опубликованная в «Славише рундшау» (Прага, 1933) по поводу первых томов «Histoire de Russie» («Истории России») под редакцией П. Н. Милюкова. Авторский коллектив данного издания был представлен выдающимися историками Русского Зарубежья: помимо П. Н. Милюкова, В. А. Мякотиным, чешским славистом и археологом Л. Нидерле и т. д. Упрекая авторов в игнорировании истории Сибири, гуннской проблемы, Савицкий назвал их представителями «антивосточной тенденции» в отечественной историографии. Особое негодование евразийского геополитика вызвало «отсутствие упоминаний имен татарских ханов»[498].

Итак, согласно евразийскому геополитическому подходу, история Евразии материализуется – в почве, месторазвитии. Отсюда специфические географические особенности Евразии являются ключом к пониманию русского исторического процесса, разворачивающегося на его просторах.

Савицкий-географ находил великое множество «доказательств», свидетельствующих о «чертах грандиозности, присущих русской природе, которые развили чувство грандиозности в народе, который осваивал это месторазвитие»: «территория Евразии представляет собой наибольшее сухопутное пространство», с «обширнейшими равнинами», «здесь находятся одни из наиболее высоких гор мира», «многие крупнейшие ледники мира»; «реки, величайшие в мире, обширнейшее из озер земного шара, величайшее в мире пресное озеро»[499].

Обоснование уникальности «самого континентального из миров» имело своей целью доказать величайшую миссию России-Евразии, ибо «черты грандиозности русской истории соответствуют чертам русской природы»[500]. Эта миссия имела вселенские масштабы.

Объединительная «традиция месторазвития» обусловливалась также его центральным расположением на материке. «Россия-Евразия есть центр Старого Света. Устрани этот центр – и все остальные его части, вся эта система материковых окраин (Европа, Передняя Азия, Иран, Индия, Китай, Япония) превращается как бы в “рассыпанную хламину”»[501]. Россия рассматривалась как системообразующий элемент всего континентального пространства, «микромодель мира», «уменьшенное воспроизведение совокупности Старого Света»[502]. Данная концепция являлась логическим продолжением теории «сердца мировой истории», созданной Савицким еще в годы гражданской войны, о чем говорилось ранее.

Такой подход был созвучен концепции «хартленда» («сердца земли»), «географической оси истории», разработанной Х. Маккиндером еще в 1904 году, воспринятой немецкими геополитиками, в частности Ф.-В. фон Бергхофом. Согласно ей, «центральная ось истории» древних степных империй включала в себя территории, которые Савицкий относил к России-Евразии: «пространство между образуемой Чудским озером – Неманом и Днестром западной границей, азиатскими складчатыми горами и Северным Ледовитым океаном с четырьмя большими длинными полосами – тундра, лес, степь и пустыня»[503]. Но к пространственному телу «Евразии» классик британской геополитики относил еще и территорию восточной части Германии и Австрию, ибо полагал, что это территории славянские, завоеванные тевтонцами[504].

Подобные совпадения послужили поводом некоторым исследователям заявлять, что «П. Н. Савицкий с русского полюса выдвигает концепцию, строго тождественную геополитической картине Х. Маккиндера, только «центростремительные импульсы», исходящие из «географической оси истории» приобретают у него четко определенный абрис русской культуры, русской истории, русской государственности, русской территории»[505]. На наш взгляд, подобные суждения неуместны. Поскольку, как было рассмотрено выше, здесь сказалось влияние отечественной геополитической традиции. Так, еще Д. И. Менделеев, на которого ссылался сам П. Н. Савицкий, отмечал, что «страна ведь наша особая, стоящая между молотом Европы и наковальней Азии, долженствующая их помирить»[506].

Такой статус предопределял «вселенские» объединительные задачи России-Евразии как «центра мира»– примирить и объединить Запад и Восток в пределах Старого Света[507]. Сообразно геософским принципам, центр мира должен стать центром его истории. Это предполагало определенное политическое действие.

Отметим, что свойство срединности, центральное расположение империи на материке в классической западной геополитике, особенно в немецкой, использовалось также для обоснования ее макрорегиональных объединительных тенденций и глобального господства. Так, в планетарной модели мира по Х. Маккиндеру, Россия как центральный регион Евразии (в общепринятом значении), представляла собой жизненно важное значение для контроля над континентом: «Кто правит Хартлендом, тот владеет Мировым островом (часть суши, «искусственно» разделенная на Азию, Африку и Европу – А. М.), кто правит Мировым островом, господствует в мире»[508]. А геополитики III рейха внушали немецкому народу, что Германии, Срединной Европе, в силу уникального положения в центре Европы, между ее Западом и Востоком, предназначено объединить под своим началом всю Западную Европу и воссоздать Священную Римскую империю германской нации под названием «Пан-Европа»[509]. Здесь речь шла об обосновании экспансии.

Савицкий же исходил из континентальных свойств месторазвития России-Евразии, «которое, по основным свойствам своим, приучает к общему делу» на основе сотрудничества и культурного творчества»[510]. Отсюда делался вывод, что «назначение евразийских народов – своим примером увлечь на эти пути также другие народы мира»[511]. Это имело практический смысл.

Подчеркивая, что русскому империализму, совершенно чужды агрессивные европейские методы экспансии, что «Евразия есть область некоторой равноправности и «братания» наций, не имеющая никаких аналогий в международных отношениях колониальных империй»[512], евразийский геополитик указывал на особую роль России как главы освободительного движения всех колониальных стран Востока против европейского колониального империализма, но за восторжествование империализма континентально-евразийского. Таким образом, большая часть Азии, включая Индию, Иран и Китай оказывалась в сфере геостратегического влияния России, входя в единый геополитический антиевропейский континентальный блок: «противостояние Европы и Евразии вовлекает в свое лоно и народы Азии»[513].

В концепции Савицкого Евразия – это не только географическая основа, но и «сжатая культурно-историческая характеристика» России, определяющая внешние и внутренние принципы ее организации[514]. Географический фактор влияет, по мнению Савицкого, и на менталитет народа. Например, свойственная российскому климату широта амплитуд температурных колебаний нашла отражение в присущем «российско-евразийской» душе «сочетании такой душевной темноты и низости с такой напряженностью просветления и порыва, которое недоступно европейской душе»[515].

Выделяя Россию-Евразию в особый «замкнутый в себе» мир, Савицкий заключал его в границах от Польши до Великой китайской стены[516]. Таким образом, пространственно Россия-Евразия в целом совпадала с границами Российской империи конца ХIХ века, а позже с СССР. При этом, согласно геополитическому подходу П. Н. Савицкого, понятия «политические границы» государства России и границы месторазвития Евразии, как особого историко-географического мира, не являлись тождественными. Обратим внимание, что в западной геополитике, как правило, пределы «жизненного пространства» устанавливались «естественными границами».

Термин «естественные границы» – вошел в политический тезаурус задолго до появления терминов «геополитика» и «месторазвитие» – во второй половине ХVII века, при дворе Людовика ХIV, когда были провозглашены «естественные и справедливые» границы Франции «Рейн – Альпы – Пиренеи»[517]. В современных Савицкому геополитических концепциях, западных и отечественных, под «естественными границами» понимались «крупные природные разделы, существующие на земной поверхности и резкою, трудно проходимою чертою рассекающие лицо земли. Естественная граница – это серьезное и трудно преодолимое для человеческих сил препятствие, созданное природою на поверхности земной коры и могущее быть использованным тем или иным народно-государственным организмом для более совершенного и надежного обеспечения своих интересов и своей безопасности»[518]. Такой естественной демаркационной линией могли быть высокие горные цепи, океаны, пустыни. Реки классическая геополитика 20-30-х гг. ХХ века сюда не относила.

Исходя из этого, Савицкий не мог отыскать «естественные» границы между Европейским миром и Евразийским в силу их отсутствия, поэтому считал условно географической Европой – земли, лежащие на запад от Пулковского меридиана, в сторону Атлантики (на 1914 г.)[519]. В этой связи он констатировал, что «пределы Евразии» не могут быть установлены по какому-либо несомненному» признаку, посему и провел западную границу по культурно-историческому принципу. Конкретней, по религиозному – границы латинской и христианской цивилизаций – и по «структурным чертам распространения русского говора»[520]. Такой подход практически полностью воспроизводил принципы разграничения культурно-географических миров В. И. Ламанского – по преобладанию русского населения и русского языка и православия[521].

Таким образом, на северо-западе политические границы Российской империи со Швецией и Норвегией совпадали с культурно-историческими и этнологическими, а южные сухопутные границы – с Пруссией, Австрией и Румынией, даже с европейской Турцией, могли трактоваться как «искусственные», поскольку эти земли были в большей степени «единоплеменные», «единоверные» России. В результате, обосновывалась панславистская концепция российского пространства, согласно которой граница «Среднего мира» с Европой проходила по черноморско-балтийской перемычке в том числе, по Адриатическому и Ионическому морям («окраинно-приморские европейские территории»), вбирала все территории западнославянские. Еще в 1919 г., Савицкий ограничивал линию стратегических интересов России в Европе по линии Познань – Богемские горы – Триест[522]. Таким образом, Галиция, Волынь рассматривались как органические части Евразии.

В 30-е гг. Савицкий изменил свою позицию. В своем докладе «Россия, Германия и Дальний Восток», он, ратуя за развитие восточного направления советской колонизации указывал, что Прибалтика и Польша, будучи устремленными к Европейскому миру, «находясь в составе Российской империи, осложняли позицию старого режима»[523].

Относительно пограничной линии с Азией в большей части естественные границы тоже отсутствовали. Савицкий обозначил лишь границу двух миров по Дальнему Востоку, где она переходила в «долготы выклинивания сплошной степной полосы при ее приближении к Тихому океану, т. е. в долготах Хингана[524]. В целом же, с миром Азии у России-Евразии были прочные историко-географические связи еще со времен монгольского периода евразийской истории. В этой связи Савицкий говорил о «геополитическом наследстве» географической плоти «монголосферы» применительно к восточной политике России[525].

Савицкий заявлял, что Россия – «наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиса и Тимура, объединительница Азии»[526] (выделено мной – А. М.). Поэтому своей геополитической теории он не устанавливал четкого предела пространственного роста России-Евразии в восточном направлении: pax rossica имел геополитические права на пространство pax mongolica[527]. В этой связи евразийцы часто повторяли: «Мы не захватчики в Азии, а у себя дома в Евразии»[528].

Здесь опять прослеживалось влияние традиций русской геополитики, где проблема Россия – Восток со времен «Большой игры»[529] была не менее значима, чем вопрос о взаимоотношениях нашей страны с Западом.

Это объяснялось стратегической важностью в условиях борьбы за сферы влияния в Средней Азии с Англией, а также определяющей ролью восточного направления в широтной геополитической активности Российской империи. В этом отношении показательны слова геополитика-публициста И. И. Дусинского (публиковался под псевдонимом Арктур), отмечавшего в 1910 г., что «для нашей национальной политики азиатские части восточного вопроса представляются еще более существенными, чем части европейские. Более того: национальные задачи нашей внешней политики, за исключением лишь Царьграда и его области, всецело сосредоточены именно в Армении, Курдистане и Малой Азии»[530].

О необходимости присоединения Туркестана для обеспечения безопасности страны после потерь в Крымской войне писал создатель военной школы отечественной геополитики генерал-фельдмаршал Д. А. Милютин[531]. На схожих позициях стоял И. И. Дусинский, считая, что продвижение русской колонизации в глубь Азии должно обезопасить наше государство от «исторической неизбежности натиска Китая» и предлагал провести границу российского государства до Куэнь-Луня с пустыней Гоби[532]. О естественно-исторической обусловленности продвижения русской колонизации на Восток с целью обретения «удобной и прочной границы» писал и И. С. Аксаков в 80-е гг. XIX столетия, подчеркивая, что «ни в одном шаге своего движения и распространения на Восток не подлежит Россия упреку; она лишь исполняла закон необходимости, – органический закон нашего государственного телосложения, не нарушая ничьих законных прав, не к ущербу, а к выгоде занимаемых ею стран и подчиняемых народов»[533]. Славянофил считал, что продвижение России в сторону Средней Азии «законно, естественно и неизбежно»[534]. Подобной точки зрения придерживался и В. О. Ключевский, мотивируя это открытостью восточных российских границ и отсутствием серьезных препятствий для углубления в Азию[535].

Еще дальше, по пути углубления этой идеи пошел генерал А. Е. Снесарев, указав на необходимость укрепления наших государственных позиций в Афганистане в противовес британской Индии[536].

Проориенталистские настроения имели место даже в художественной литературе последней четверти ХIХ – начала ХХ вв. Достаточно вспомнить «Скифов» А. Блока или «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского, в котором утверждалось, что «поворотом в Азию, и с новым на нее взглядом нашим, у нас может явиться нечто вроде такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку…С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил»[537].

Проблема значимости восточного направления геополитической активности в жизни Российской империи, как и проблема взаимоотношения России с азиатскими странами в отечественной геополитической мысли была достаточно глубоко разработана, причем с разных позиций: геостратегических (по сути, военно-стратегических и военно-географических), исторических, даже естественно-исторических, политико-географических. В этой связи тезисы некоторых исследователей о том, что восточный дискурс русской истории был привнесен в отечественную геополитику П. Н. Савицким, представляются неуместными[538].

Н. Я. Данилевский и В. И. Ламанский относили некоторые части Малой Азии и Сирии к Среднему миру на основании культурно исторического принципа: сирийские христиане, азиатские арийцы[539]. Савицкий также подчеркивал этнографическую связь евразийских турок с иранцами и народами Передней Азии, связь монгол и населения Восточной Азии[540]. Но, прежде всего, обосновывал необходимость продвижения России на Восток экономическими, военно-стратегическими потребностями России и здесь он был ближе к выводам ярчайших представителей военной школы отечественной геополитики А. Е. Снесарева и Е. А. Вандама. Последний, рассматривая русское государство как геополитического преемника Монгольской державы, отмечал: «Заняв место Татарии, мы унаследовали и ее отношения к южной половине Азии, т. е. главным образом к Китаю и Индии»[541]. Это подразумевало и включение в состав Российской империи «остатков» территории Золотой Орды, как «нашего исторического наследства». Прежде всего, это касалось Маньчжурии[542].

Здесь Вандам и Савицкий заочно вступали в полемику с представителями западнического историко-геополитического подхода к этому вопросу. В частности, с С. М. Соловьевым, который также указывал на важность восточного направления с другого ракурса: «Не вследствие мнимого влияния татарского ига, а вследствие могущественных природных влияний: куда течет Волга, главная река новой государственной области, туда, следовательно, на Восток, обращено все»[543]. В этой же логике строились геополитическое обоснование территориальных прав России.

Наследие «монголосферы», по мнению П. Н. Савицкого, касалось, прежде всего, исторического «степного» мира, центральной области «старого материка» – Монголии и Восточного Туркестана, а также среднеазиатского, сопряженного геополитически с «иранской сферой»[544].

Географическая принадлежность Внешней Монголии к миру России-Евразии определялась близостью почвенно-ботанической, климатической – резкий континентальных климат был характерен для русской полосы степей, которая тянется до Большого Хингана; непосредственной связью горной системы Внешней Монголии с Алтаем, Саянами и Забайкальем. Эта близость особенно подчеркивалась ярким географическим контрастом с Китаем, где «нет ничего, сходного с монгольскими явлениями»[545]. Также дело обстояло и с Синьцзяном (Восточный Туркестан).

Савицкий констатировал единство трех Туркестанов (Западного или Русского, Афганского и Восточного), которые расположены на южной окраине внутриматериковой Евразийской полосы. Таким образом, геополитическая «естественная» граница евразийского месторазвития упиралась в горы Гиндукуша и Тибета, отделяя, тем самым, «срединный мир» от Индии и от берега моря на расстояния на 1000–2000 км[546]. Эта «нарочитая «континентальность» сближает Монголию и Синь-Цзян с Россией и кладет разделяющую грань между ними и Китаем (тем более – между ними и Японией)[547].

Географическая принадлежность подкреплялась и исторической взаимосвязью. Так, Савицкий ссылался на данные советской археологии, которые доказывали наличие культурной общности еще во времена античности на пространстве от берегов Черного моря по Южной Сибири, вплоть до Китая включая Поволжье, Монголию, Синьцзян[548]. А собственно Азия и Европа «резчайшим образом отличались от нее»[549].

Савицкий использовал также данные М. И. Ростовцева, приведенные в его книге «Средняя Азия, Россия, Китай и звериный стиль» (Прага, 1929). В ней утверждалось, что население тогдашней Монголии было в культурном отношении ближе к далекому степному Причерноморью, чем к соседнему Китаю. Эта кочевая культура, которая сложилась на пространстве от Карпат до Великой китайской стены послужила основой для «великого объединительного» дела Чингисхана, таким образом, «основным ядром политического объединения явились территории нынешней Монголии», а та культура, на которую опирались чингизиды, «дали, в лице уйгурской культуры, области нынешнего Синь-Цзяна»[550].

Савицкий утверждал, что Синьцзян и Монголия составляли «монгольское ядро континента» – обладание которым являлась геостратегической и геоэкономической необходимостью, обусловленной исторической связью с «pax mongolica».

Ценность «ядра» была многоплановой, «синтезной». Савицкий подчеркивал, что «не в коренных русских областях, но в «монгольском ядре континента» (алтайско-енисейско-байкальский географический регион между Алтаем и Большим Хинганом – А. М.) может найти и находит Россия всю полноту и разнообразие естественно-промышленных ресурсов», которые здесь очень «густо сконцентрированы»[551].

Отсюда делался вывод, что только ориентацией в сторону Востока, может быть осуществлено «великопромышленное развитие России»[552].

Геополитическое значение этой территории было связано с созданием самодостаточной экономической системы.

Итак, только имея в своем составе степной центр «монголосферы», как свой геополитический и исторический центр «Евразии», Россия может превратиться в подлинно евразийское целое[553].

При таком геополитическом подходе, территории, связанные с «геоисторической» сферой держав, не имевших «общеевразийского» значения, рассматривались как периферийные. Например, Крым и Кавказ – как «основные средоточия» бывшей Византийской империи: «Для геополитического бытия России-Евразии географическая сфера Византии есть сторонняя сфера»[554].

Таким образом, месторазвитие Россия-Евразия простиралось, в представлении П. Н. Савицкого, «к северу от тибетско-иранских нагорий и имело в основании пустынно-степную область, простирающуюся непрерывной полосой от Китайской стены до пределов Галиции»[555].

1.2. Колонизация как историко-географический процесс формирования имперского пространства России. «Ритмы» русских географических открытий

Степь, которая расположена на стыке двух колонизационных волн (западной – великое переселение народов и восточной – продвижение русских в сторону Маньчжурии и Берингова пролива), составляющих историю Евразии, по мнению Савицкого, являлась ее геополитической границей. Здесь, между ней и «лесной» зоной, проходила ось месторазвития, «вокруг которой вращается историческая жизнь» России-Евразии[556].

«Лес» и «степь» – это не только две почвенно-ботанические зоны. В геополитической концепции Савицкого они выступают в значении двух ландшафтно-исторических «формаций» «в совокупности их природного и исторически-культурного значения»[557]. На основе смены различных форм взаимоотношений между элементами данных противоборствующих «формаций» и самими «формациями» евразийцы трактовали историю России-Евразии как единую систему. Подробнее эта историческая схема представлена в трудах Г. В. Вернадского, который составил периодизацию русской истории (из пяти периодов)[558].

По мнению Савицкого, представление об одновременно географическом и историческом «становом хребте Евразии» открывало путь к «установлению небывало тесных связей между исторической и географической науками»[559].

Именно на границе между черноземной степной и нечерноземной лесной зон расходились волны распространения степных влияний на север и лесных на юг. Указанный рубеж выступал также в качестве линии перелома «срединной оси» для очень значительного числа «естественно – исторических признаков»[560].

Этот вывод П. Н. Савицкий подкреплял данными советской географии, ссылаясь на работы В. В. Алехина «Основы ботанической географии» (М-Л. 1936). Советский ученый указывал, что на границе, которую проводил в качестве «оси истории» П. Н. Савицкий, – «наиболее богатые и наиболее сложные по своему строению леса сталкиваются вдоль оси симметрии с наиболее сложными северными степями, а к северу и югу идет постепенное упрощение в строении растительных почв»[561].

По мнению евразийского теоретика, это замечание «бросало скоп яркого света на геополитическую роль тех исторических центров нынешних российских пространств, которые приурочены к границе леса и степи»[562]. А именно: на границе «леса» и «степи» отмечалось наибольшее разнообразие природных ресурсов и одновременно наибольшая внутренняя насыщенность их. Поэтому геополитически закономерным считалось, что именно здесь находились важнейшие исторические центры: Киев и Великие Болгары.

Но «Ось» подвижна в пространственно-временном отношении. Со времен татаро-монгольского ига она «переместилась» на Среднерусскую возвышенность, и центром евразийской истории стала Москва.

В этой связи Савицкий предлагал, исходя из геополитических особенностей России, в 30– е. гг. перенести столицу страны на границу леса и степи, конкретней, на среднюю Волгу, туда, где эта река выходит из леса в степь – и назвать ее Евразийском[563]. Здесь Петр Николаевич следовал логике своего идейного вдохновителя Д. И. Менделеева, который считал, что для экономического развития России «исторически необходимо», чтобы «центр ее населенности» перемещался к «центру ее поверхности», который великий ученый находил в районе между Обью и Енисеем, «немного южнее города Туруханска»[564]. Подобные суждения перекликались с предложениями В. П. Семенова-Тянь-Шанского о переносе столицы в Екатеринбург, дабы приблизить культурно-экономический центр государства к его географическому центру[565].

Важно отметить, что выводы Савицкого были восприняты К. Хаусхофером, известным геополитиком III рейха, который «географическую ось истории» «центральной степной империи Старого Света проводил по той же линии: «Ход развития его (США – А. М.) главного поборника – Советов проходит в условиях удивительного смешения вытесненных в Восточную Европу византийского и варяжского влияний, великорусской зоны скудной земли (подзол) и плодородных почв (чернозем), выкованного монголами и татарами панславизма и царистского мышления[566].

Таким образом, история формирования российско-евразийского месторазвития связывалась, прежде всего, с восточной колонизацией. Здесь Савицкий следовал логике В. О. Ключевского, который отмечал: «Колонизация России – основной факт русской истории; история России есть история страны, которая колонизируется»[567].

Сам процесс колонизации Савицкий рассматривал как естественно-историческую необходимость. Ведь в силу территориального расположения в глубине материка, Россия, запертая со всех сторон на суше, могла в XV–XVI вв. расширяться только на Восток, тем более что этот путь «указали» татаро-монголы.

В этой связи Савицкий отходил от отечественной геополитической традиции, согласно которой процесс формирования российского пространства был подчинен императиву выхода к морю, к мировому простору. По его убеждению, такая «шаблонная точка зрения» «упускает из вида то обстоятельство, что половина земной суши собрана в России и вокруг ее границ[568]. Прежде всего, здесь имелась в виду Азия. Савицкий полагал, что именно это огромное сухопутное пространство и составляло континентальный «мировой простор» для континентальной России, но не океан.

Особую роль восточное направление, по мнению П. Н. Савицкого, приобрело во внешней политике Петра I, составив ее «нерв», когда на поиск «Еркети» (Яркенда – столица Восточного Туркестана) посылалась не одна экспедиция[569]. Максимум же влияния России здесь приходился на самое начало ХХ в, перед русско-японской войной, когда вся фактическая власть сосредоточилась в руках русского генерального консула Покровского.

Савицкий считал, что исторически Россия имеет право на Маньчжурию, ссылаясь также на данные историка М. И. Ростовцева, который доказывал общность древних культур от Великой Китайской стены до Причерноморья[570].

Еще одним геополитическим регионом «предопределенным» к Среднему миру, по мнению П. Н. Савицкого, являлись территории Северной Америки, открытые и освоенные русскими в течение периода с 40-х гг. XVIII по первую треть XIX в.: Северная Калифорния, Вашингтон, Орегон, Аляска[571]. Тогда Тихий океан фактически был превращен в «Русское озеро». Сохранение этих территорий, или хотя бы Аляски, как важнейшего опорного пункта в Америке, предопределило бы «планетарный» размах России-Евразии, сделав Сибирь центром евразийского мира. Потеря же этих позиций развила в русских «океанобоязнь», привела к тому, что ее «океаническое» наследство было разделено между США и Японией[572]. Савицкий сопоставлял продажу Аляски с потерей Россией Западных окраин в годы Гражданской войны[573].

Колонизация, и предваряющие ее географические открытия, как «подъем географической энергии» народа, в представлении Савицкого, была сопряжена с образованием у этого народа нового «правящего слоя», как правило, в результате того или иного важного исторического события[574]. Яркими примерами таких «катаклизмов», по мнению евразийца, были новый «правящий отбор» при Петре I и революция 1917 года, поскольку они «имели своим следствием прокладывание новых путей», стратегически и торгово-экономически важных[575].

Причем, эти открытия, как составная часть «подъема», подчинялись «ритмическим законам» – впадение страны в «депрессию» сопровождалось ослабеванием «географической энергии» русского народа. Но, поскольку здесь вступали в силу относительно постоянные географические факторы, в «периодической системе» русской колонизации были определены некоторые геополитические закономерности и свой геополитический цикл, укладывавшийся в исторический «ритм» месторазвития, но определявшийся не во временных показателях, а в географических.

Прежде всего, это определенные в ходе развития государства векторы геополитических интересов. Савицким была подмечена их диалектическая устойчивость, а именно: проявляющееся в периоды подъема «повторение геополитических фактов»[576]. Так, стержнем восточной политики во время «петровского подъема» (Петра Великого) был вопрос об овладении Восточным Туркестаном («Еркети»), куда посылались несколько военных экспедиций. Во время подъема 1893–1899 гг., как отмечал Савицкий, русские там достигли «максимума влияния», когда Синьцзян фактически управлялся главой отечественного консульства Покровским[577]. А в конце 1920-х, с началом уже советского «подъема», 90 % синьцзянского экспорта шло в СССР[578].

Или же другой пример, относительно океанического направления отечественной геополитики, приводимый Савицким. Во времена расцвета империи, Петр Великий направил большую географическую экспедицию поисков пути в Америку с Дальнего Востока. Несколько позднее, в 1741 г. эта задача была решена во время плавания Беринга и Чирикова (тогда был открыт западный путь в Америку от Камчатки). А в 1937 г., также в «подъемное» время становления могущественной советской державы эта «русская традиция» привела уже северным путем к берегам Нового Света В. Чкалова с товарищами. Савицкий даже подметил, что «советские авиаторы вышли как раз на тот участок Тихоокеанского побережья, вдоль которого плыл Чириков в июле 1741 года»[579].

Таким образом, 1741 и 1937 годы, «в промежутке между которыми географическая и техническая энергия русского народа слабела», образовывали хронологические рамки некоего замкнутого географического цикла, сопряженного, согласно концепции Савицкого, с геоисторической «ритмикой». Но основным критерием его выделения, как отмечалось выше, являлись не временные, а пространственные характеристики, главной среди которых была колонизационная направленность. В этой связи, Савицким прослеживалась прямая связь между «эпохой вселенских океанических открытий» Российской империи (примерно 1803–1835 гг.) и «достижениями СССР в Арктике»[580].

Но следует отметить, что океанические открытия были «преходящим эпизодом», поскольку Аляску вместе с фортом Росс и Алеутскую гряду продали «за ненадобностью» Соединенным Штатам, а открытая Чкаловым «воздушная дорога» не могла сравниться со значением океанических открытий первой трети ХIХ века, когда, согласно указу Александра I от 1821 года, территориальными водами России объявлялось все пространство моря и заливы по северо-западному берегу Америки. Тем не менее, с отказом России-Евразии от «океанических» пространств началась эпоха внутриконтинентальных открытий. По мнению Савицкого, «русская стихия связана с континентальным массивом и севером, причем, континентальный массив не только северный, и север не только континентальный»[581].

Важно подчеркнуть, что в отношениях между направленностью русских географических открытий и развитием географических исследований, зачастую сопряженных с колонизацией, западных путешественников наблюдалась та же обратная пропорциональность, «перемежающаяся ритмика», которая, по мнению Савицкого, устанавливалась применительно к «экономическим волнам» и «историческим кривым» Запада и России. Например, в 1830-х годах, когда русские (как представители континентальной империи) были активны на океанических и северных направлениях, англичане (как носители океанического имперского начала) совершали в Евразии внутриматериковые открытия (проникновение в Туркмению, исследование Верховьев Аму-Дарьи).

В 1840-е годы цикл срединно-материковых путешествий англичан прекратился (во многом это было связано с афгано-британской войной 1841–1842 гг.), и начался новый цикл – «евразийских материковых открытий»[582].

§ 2. Россия-Евразия как «материковое хозяйство»: антиглобалистский проект 20-30-х гг. ХХ века

2.1. Геополитическая модель планетарного мироустройства

Любая геостратегия[583] разрабатывается на основе определенных знаний и представлений о международной обстановке, которые в систематизированном виде составляют геополитическую картину мира. Для классической западной геополитики, современной П. Н. Савицкому, было характерно представление о бинарной сущности мироустройства. Согласно ей геополитическая обстановка определяется соотношением двух постоянно противоборствующих сил, определяющих развитие исторического процесса: «теллурократии» (сил Суши или Континента – стран континентальных, отрезанных географически от моря) и «талассократии» (сил Океана – государств, ориентированных на мировую торговлю по океану). Данная фундаментальная теория империалистической геополитики была выдвинута одним из отцов-основателей американской геополитики атлантизма А. Т. Мэхэном в 1889 в работе «Влияние морской силы на историю. 1660–1783». Согласно ей суть противоречий между странами «Континента» («Суши») и государствами «Океана» («Моря») – геоэкономическая, обуславливающая геостратегические, политические и другие формы противоборства.

П. Н. Савицкий пришел к аналогичным выводам. При этом независимо от американского коллеги. Представление о планетарном геополитическом дуализме мира присутствовало еще в дореволюционных работах П. Н. Савицкого, в его концепции двух типов империализма: колониально-экономического, ориентированного на заморскую экспансию, и континентально-сухопутного, замкнутого на континент.

В условиях Версальско-Вашингтонской системы, ознаменовавшей собой раздел мира без учета реальных сил международного сообщества, равновесие между океаническими империями и континентальными было серьезно нарушено – Германия и Советская России стали аутсайдерами мировой политики. В этой связи мировое геополитическое развитие стало развиваться по «океаническому» варианту.

Савицкий отмечал, что Версальская система была нацелена на создание «мирового хозяйства»[584]. Геополитически это выражается в стремлении «Океана», его государств – Северной Америки, Англии и других европейских колониальных стран к «униформизации» мира, главенства в нем. Прежде всего, это проявлялось в выстраивании единого «океанического рынка», который выгоден странам, расположенным вблизи берегов моря-океана.

Савицкий вывел геополитическую формулу этого противостояния: «Океан един. Континент раздроблен. И поэтому единое мировое хозяйство неизбежно воспринимается как хозяйство «океаническое», и в рамки океанического обмена неизбежно поставляется каждая страна и каждая область мирового хозяйства»[585]. Следовательно, глобальный международный обмен осуществляется по «океаническому» принципу, согласно которому такой географический фактор как расстояние не имеет решающей роли.

Страны, удаленные от океана на большие расстояния, при вхождении в мировой экономический обмен, вынуждены нести дополнительные расходы, издержки сухопутных перевозок, которые больше, чем издержки морских перевозок. Савицкий приводил данные немецкого экономиста К. Баллода, который указывал, что перед Первой мировой войной, в расчете на одинаковое расстояние, германский железнодорожный тариф был приблизительно в 50 раз больше океанского фрахта, а ставки русских железных дорог превосходили в 7—10 раз стоимость морского транспорта[586]. Здесь наблюдения Савицкого опять совпадали с ранее высказанными замечаниями Мэхэна: «Перевозка товаров водою всегда была легче и дешевле, чем сушей»[587].

Таким образом, континентальная страна, вступившая в мировой рынок, действующий по «океаническим» правилам, «за свои товары будет получать дешевле, чем все остальные области мира; потребные ей ввозные продукты обойдутся дороже, чем все другим. В области развития промышленного, ее конкурентоспособность в отношении к мировому рынку, окажется ничтожной»[588]. В результате эту страну ждет участь «задворков мирового хозяйства».

Среди таких «обездоленных» стран Савицкий указывал государства Азии: северо-восточный Иран, Китай, весь Туркестан, Индию, но особенно подчеркивал, что своей «континентальностью» более всего выделяется Россия-Евразия, расположенная в самой глубине материка. Она имеет только «замкнутые моря», многие из которых замерзающие, и не имеет шансов, кроме побережий Камчатки, выйти к «открытому морю», «свободному Мировому океану». Савицкий отмечал, что Северный Ледовитый океан исключен из общей океанической циркуляции и имеет режим моря «континентального»[589].

Следовательно, вхождение в экономический рынок для континентальных стран Азии и России-Евразии геополитически противоестественно. Для «океанического» мира же это очень выгодно, ведь в результате, в его распоряжение поступят дополнительные естественные ресурсы и возникнут новые рынки для сбыта продукции. По сути, мировой экономический рынок рассматривался как основа для построения глобальной колониальной системы по «океаническому» принципу.

Савицкий указывал на шаткость выстраиваемой «мировой системы хозяйства», о чем свидетельствовал глобальный «европейско-американский» экономический кризис – Великая депрессия (1929–1933 гг.), и ее губительное влияние на зависимые от нее континентальные страны[590].

Экономическое влияние «океанических стран» усугублялось наличием у них рычагов глобального политического давления. Так, используя Европу, Америка создала Лигу Наций, которая «рассматривала себя как объединение вселенское», «являясь, по сути, фикцией «мирового правительства», – отмечал евразиец К. А.Чхеидзе[591]. Отношение Савицкого к этой организации было принципиально негативным, поскольку она являла символ Версальской системы, направленной против России как геополитического феномена. Даже, когда в 1934 г. СССР вступил в нее, Савицкий расценил это как поражение коммунистической власти, поскольку отныне «в международной области из фазы наступления она вынуждена перейти в состояние обороны»[592].

2.2. Стратегия «континента-океана». «Континент-океан – на океаны»

Какой же геостратегии в условиях складывающегося глобального мирового океанического хозяйства должна придерживаться Россия-Евразия?

Выход, предложенный Савицким, заключался в целой системе геостратегических действий. Первым шагом являлось создание материковых хозяйств континентальными странами. Под материковым хозяйством понималась «самостоятельная, но не замкнутая система. Ее не замкнутость определяется фактом внешней торговли. Ее самостоятельность – возможностью завершить в ней самой основные процессы промышленно-сельскохозяйственного обмена»[593]. Последнее свойство подразумевает создание автаркичной самодостаточной экономики.

При этом, еще раз подчеркнем, материковое хозяйство – геополитически континентальное. В этой связи ни территориальные государства (вроде Бельгии или Голландии), ни национальные, (вроде гораздо более крупных Франции и Германии) не могли претендовать на его создание, поскольку они экономически основывались на эксплуатации заморских областей, которые не являлись «органической частью этих стран».

По мнению П. Н. Савицкого, лишь Россия как обширное «органическое» пространство, включающее в себя, как сельскохозяйственные, так и промышленные зоны, могла претендовать на создание такой автаркичной системы. Многосторонность ее геологического одарения приближалась к абсолюту. Особенно в 40-е гг., когда, как отмечал П. Н. Савицкий, успехи геологической разведки были особенно большими[594]. Тем более что «уменьшенная совокупность» Старого Света включала в свои геополитические рамки все многообразие его почвенно-ботанических и климатических зон.

Мешало достичь полной экономической самодостаточности отсутствие тропических областей. Ведь, несмотря на пространственную обширность России-Евразии, отмечалась «абсолютная северность» ее географического положения, что выражалось в отсутствии в ее пределах пространств, лежащих ниже 35º с. ш.[595] Это было связано с «разительным изъяном» в хозяйственной системе России, а потом и СССР – недостатком незаменимого сельскохозяйственного сырья: кофе, пряностей и натурального каучука (хотя открытие С. В. Лебедевым в 1935 г. синтетического каучука отчасти разрешило эту проблему)[596].

Этот «изъян» являлся, по мнению П. Н. Савицкого, «судьбоносным»: «он значительно усиливал ту опасность, которая грозила английскому владычеству в Индии». Здесь имелась возможная помощь со стороны России народам Индии в образовании «ряда действительно независимых, но связанных с Россией тесными договорами узами государств»[597]. Путь России-Евразии к тропикам, по мнению П. Н. Савицкого, лежал только через Индию[598]. Ведь тропическая Африка отделена морями, а Китай, по преимуществу, субтропическая страна. Заручившись экономической и политической дружбой Индии, СССР совместно с ней мог бы наладить производство культур, слабо представленных в самой Индии, например, какао[599].

Таким образом, для обеспечения самодостаточности Россия должна ориентироваться на азиатский континентальный мир, создав по принципу «континентальных соседств» единый внутриконтинентальный рынок, который разрушил бы принцип океанического мирового хозяйства.

При этом сами страны Востока также жизненно заинтересованы в реализации такой системы. Ведь при вхождении в мировой океанический обмен их ждала участь «задворков мирового хозяйства», а при изолированности от мира – «экономическая деградация, связанная со строем натурального хозяйства». Лишь создание единого самодостаточного Евразийско-Азиатского «континента-океана», внутри которого будет действовать «принцип хозяйственного взаимодополнения отдельных, пространственно соприкасающихся друг с другом областей континентального мира», по мнению П. Н. Савицкого, могло являться реально осуществимым и взаимовыгодным средством[600]. Главная задача здесь состояла в определении специализированных геополитических сфер в рамках такого «вселенского» материкового хозяйства[601].

Данный подход основывался на геополитических и геоэкономических свойствах Континента: «внутри континентального мира не случайны не только потребности в международном и междуобластном обмене, но и сочетание определенных хозяйственных взаимодополняющих областей и районов; определенные страны внутриконтинентальных сфер накрепко спаяны друг с другом некоторой связью хозяйственной взаимообращенности…»[602]. Иными словами, комбинация этих областей строго определена геополитически и экономически, тогда как для «океанических» стран эта комбинация случайна, ибо для них незаменимых партнеров нет: «То, что в экономическом смысле дает океан, соединяя Англию с Канадой, как страной пшеницы, Австралией, как страной шерсти, Индией, как областью хлопка и риса, то в пределах Российского мира дано континентальным сопряжением русских промышленных областей (Московской, Донецкой, Уральской, а в потенции также Алтайско-Семиреченской), с русскими черноземными губерниями (пшеница!), русскими скотоводческими степями (шерсть!) и «русскими субтропиками»: Закавказьем, Персией, Русским Туркестаном, а в потенции также Туркестаном Афганским, Китайским и Кульджей (хлопок и рис!)»[603].

Таким образом, по мнению Савицкого, к России «предопределены экономически примкнуть» и другие континентальные страны: Китай, Иран, Индия. Они ее естественные геополитические партнеры. «Континентальное соседство» связано единой историко-географической связью. Стоит убрать одно звено из этой цепи, и система начнет ломаться.

Система «континентальных соседств» отражала хозяйственное самодовление Евразии как «континента-океана». В этом заключался принцип стратегической и экономической безопасности нашей страны «Не в обезьяньем копировании «океанической» политики других, во многом к России неприемлемой, но в осознании «континентальности» и приспособлении к ней – экономическое будущее России»[604].

Данный подход дополнялся концепцией «евразийского интернационализма как своеобразного ответа на мировой колониализм. Так, еще в 1921 г., Савицкий в работе «Европа и Евразия» перевел абстрактную систему противостояния «Европы и Человечества» Трубецкого в плоскость геополитических координат, предложив конкретную геостратегию спасения от «романо-германской агрессии» на планетарном уровне. Важно подчеркнуть, что такой подход был вполне созвучен политической практике советской власти: помощь кемалистской Турции, сближение с Коммунистической Партией Китая, помощь Гилянской советской республике в Иране. Такое сближение было во многом обусловлено успехом Великой Октябрьской революции. П. Н. Савицкий полагал, что основа сближения – геополитическая: отсутствие естественных границ между Евразией и Азией и континентальный характер евразийского империализма, основанного на «братании» наций[605].

Последняя особенность, по мнению Савицкого, должна привлечь угнетенные «колониальным империализмом» народы под знамена российско-евразийской империи, построенной по принципу «культурной эмансипации» народа и равноправии[606]. Этот подход соответствовал идее «цветущей многосложности» К. Н. Леонтьева.

В систему противостояния Континента и Океана в 30– е гг. Савицкий включил и проблему взаимоотношений с фашистской Германией, геополитически двойственной империей, полуколониальной-полуконтинентальной (см. главу I, § 2, 2.2.)

В 20-е гг. Савицкий продолжал развивать идею о совместимости немецкого и русского империализмов, ратовал за сближение двух «наиболее страждущих» и великих народов современности – полуконтинетальной Германии и континентальной («степной») России[607].

Интересно, что к аналогичным выводам, позже придут представители немецкой геополитической школы. Так, идея о военно-стратегической целесообразности континентального единства СССР и Германии была очевидна и для известнейшего геополитика «Третьего Рейха» К. Хаусхофера, который даже в 1940 году выступал за создание континентального блока по оси «Берлин-Москва-Токио», охватывающего пространство от Балтийского и Черного морей до Тихого океана.

К. Хаусхофер считал, что «обширнейшее германо-русско-восточноазиатское единство – то, против чего бессильны любые даже объединенные британские и американские блокирующие акции…»[608].

Совпадение геостратегических планов Савицкого и Хаусхофера во многом подтверждает их научную обоснованность. Кроме того, прогноз Савицкого о закономерном сближении России и Германии оправдал себя в исторической перспективе. Заключение Рапалльского мирного договора сыграло большую положительную роль в судьбах двух стран. И в то же время вызвало огромное разочарование у Х. Маккиндера, видевшего в сближении двух стран угрозу английскому влиянию на континенте Евразия[609].

Шаги по сближению двух аутсайдеров мировой политики, по мнению Савицкого, должны были обезопасить Россию от Германии, которая «рано или поздно снова – и хозяйственно и политически – выйдет за свои старые границы и добудет себе «место под солнцем» – добудет безразлично как: на путях ли национально-буржуазного империализма или во многом тождественного с ним воинствующего социалистического «интернационализма»»[610].

Таким образом, еще задолго до прихода к власти Гитлера он прогнозировал возможность расширения Германии в восточном направлении, причина которого у него имела классическое геополитическое обоснование, характерное для западной политологии, включавшее в себя мальтузианские установки: «Существенно то обстоятельство, что Германия и Япония являются в мировых масштабах перенаселенными странами – и ищут просторов для применения своей энергии»[611]. Подобным же способом обосновывали необходимость «Drang nach Osten» немецкие геополитики. Но П. Н. Савицкий полагал, что война – наименее рациональный способ решения проблемы. Выход, по его мнению, заключался в построении планового хозяйства, в решении этих проблем через рациональную экономическую и политическую организацию внутреннего пространства страны[612].

Опасность агрессии со стороны Германии в 30-е гг., объяснялась не столько приходом к власти фашистов, сколько теми же геополитическими причинами: в силу ее центрального расположения в Европе и наличием серьезной промышленной базы. Ведь «великодержавность», по верному замечанию Савицкого, должна опираться на «великодержавную базу»[613]. В этой связи, например, Италия не могла претендовать на восстановление римского имперского преемства, так как она расположена в центре Средиземного моря, тогда как «современный объект геополитических расчетов северного полушария – весь Старый свет в его совокупности»[614].

Система «континента-океана» не рассматривалась как абсолютно замкнутая. «Здесь речь идет не о великом одиночестве, – пояснял Савицкий – не о нахождении России вне мира или вне договорных отношений с ним, а о том, чтобы эти отношения были подчинены основным задачам русской государственности, а не помехой к их выполнению»[615]. Так, допускалась возможность «втягивания» во внутриконтинентальный обмен и приморских областей, примыкающих с другой стороны к Континенту[616].

В отличие от Трубецкого, Савицкий полагал, что у России-Евразии есть точки «жизненного соприкосновения» с Европой. Это геополитическая данность, поэтому враждебно отворачиваться от этой соседки по материку нельзя. Но «чтобы сблизиться с Европой, нужно стать духовно и материально независимыми от нее»[617].

В этой связи представляются необоснованными попытки ряда современных исследователей представить евразийскую геополитику как вариант «геополитического изоляционизма»[618]. Такой подход воспроизводит ошибочное мнение Н. А. Бердяева о том, что, если евразийцы утверждают идею России как особого мира, то он обязательно должен быть обособлен во всех отношениях от «мирового космоса», что они (евразийцы) «хотят, чтобы мир остался разорванным, Азия и Европа разобщенными»[619].

Петр Николаевич понимал, что континентальная автаркия без учета фактора морских коммуникаций не может быть достигнута. Для обеспечения стратегической безопасности необходимо укрепиться на Черном море. В этой же связи он считал полезным приобрести выход к Персидскому заливу.

Но если в начале 20-х гг. борьба за «океанический» выход рассматривалась как второстепенная задача: «какой бы выход в Средиземное море или к Индийскому океану ни нашла бы Россия, морской прибой не принесет своей пены к Симбирскому “Обрыву”»[620] – то через 10 лет, по мере выстраивания автаркичной социалистической системы, стратегия континента-океана была дополнена еще одним геополитически необходимым принципом – «континент-океан – на океаны».

В 30-е гг. Савицкий считал, что Россия-Евразия призвана играть выдающуюся роль также и на море: «Она должна стать в центре морской политики» и стать «перекрестком путей сообщения, на котором сойдутся магистрали, связывающие друг с другом эти три периферийные в отношении Евразии мира: Европу, Азию и Америку»[621]. Для этого необходимо было «преодолеть» те географические свойства России-Евразии, которые создают ей экономические и стратегические проблемы: неблагоприятное положение относительно моря, то есть неудобная связь по морю между черноморским и балтийским побережьями, «четвертованность русского побережья», которая ослабляет положение России в военно-морском и экономическом отношениях. Именно «четвертованность» побережий и флота, по мнению П. Н. Савицкого, являлась главной причиной военно-морских поражений в русско-японской войне[622].

Отсюда Петр Николаевич выводил следующие геостратегические задачи для России-Евразии: завоевать Ледовитый океан, установить мореходную связь между Балтикой и Дальним Востоком, тем самым «приблизить ситуацию к единству побережья»[623]. В этом вопросе Савицкий обратился к позитивному опыту Германии, США, Франции, где борьба отдельных стран за единство своих побережий и сейчас составляет одну из основных геополитических движущих сил мира»[624].

§ 3. Традиции русского великодержавия в геополитической практике СССР

Как отмечалось выше, еще в доэмигрантский период П. Н. Савицкий пришел к выводу о геополитической преемственности, обусловленной общностью «месторазвития», между Российской империей и политикой советской власти по воссозданию ее контуров. Во внешнеполитической практике СССР это следование «державной логике» продолжилось.

Так, укрепившееся на протяжении 20-30-х гг. советское влияние во Внешней Монголии и Синьцзяне Савицкий рассматривал как проявление геополитической закономерности, восходящей к традиции Российской империи: «СССР заменил здесь царскую Россию»[625]. Таким образом, советская власть позиционировалась как продолжательница дела внутренней колонизации России[626].

Савицкий отмечал, что геополитическая общность с данными территориями не нарушилась и в годы Гражданской войны, когда путь для советского влияния во Внешнюю Монголию, сам того не желая, открыл барон Р. Ф. Унгерн[627]. Для Савицкого это было исторически логично, поскольку в его представлении, геополитика надклассова. Так, он замечал, что в середине и второй половине 1920-х гг. белые и красные своеобразно сотрудничали в Синьцзяне. Первые способствовали развитию производительных сил в провинции, а вторые – укрепляли свои внешнеполитические позиции[628]. И Унгерн-Штенберг, и красные, одинаково стремились освободить эти территории от китайцев. С другой стороны, в 1924 г. Советы признали «буржуазно-демократическую» республику Монголию[629]. А это еще раз подчеркивало приоритетность геополитических императивов в политической практике.

«Традиция месторазвития» определялась как константа, рассматривалась как исторически обусловленная геополитическая закономерность, которую Савицкий выразил в своеобразной формуле, применив ее к современной ему действительности: «Только там Советскому Союзу удавалось и удается до сих пор стать определяющей силой в ходе исторической эволюции, где эта его роль вытекает из основ, заложенных уже историей дореволюционной России. Где нет этих основ, принцип «мировой революции», провозглашенный Советским Союзом, оказывался и оказывается пустым звуком»[630]. В этой связи вполне логичной и предсказуемой виделся «революционный» сдвиг в отношении политики советской власти во второй половине 30-х гг. применительно к «монгольскому ядру континента», когда как бы заново была построена китайская стена, отделявшая экономически Китай от Монголии.

Продвижение России в этом направлении рассматривалось как экономически и стратегически взаимовыгодное для нее и Монголии. Здесь Савицкий был солидарен с позицией советской власти, ссылаясь на «Известия» (8 января 1936. № 8), в которых говорилось, что в случае перехода этих территорий в руки японцев они бы превратились в скотоводческую колонию, а Советская Россия была бы отрезана от Восточной Сибири и Дальнего Востока[631]. СССР сосредоточил 90 % всей внешней торговли Синьцзяна, помогал его провинциальному правительству справиться с мусульманским восстанием.

При этом Савицкий отмечал, что с проведением КВЖД «русские сами забили китайский демографический клин» между территориями от Доуралья до Забайкалья и Приморьем[632]. Указывая на «огромность» этой потери, Савицкий с радостью констатировал, что в 30-е гг. советская власть стала находить компенсацию в обширных территориях на стыке внутреннего Китая, Монголии, СССР, Афганистана, Индии и Тибета[633].

Какие-либо попытки островной Японии в 30-е гг. на «северную степь» Азии он считал лишенными смысла, поскольку степь предполагает соответствующие виды вооружения, которых у Японии нет[634]. В этой связи система взаимоотношений Японии и СССР определялась по установленной Савицким геополитической закономерности: «Континентальной государственности никогда не удавалось нанести Японии существенного удара в пределах ее островного месторазвития и наоборот»[635].

В письме известному харбинскому «азийцу» Вс. Н. Иванову от 1932 г. Савицкий развил эту мысль, указывая на то, что «Россия (СССР) и Япония имеют в Маньчжурии, каждая свою, геополитическую сферу. Как геополитик, я предвижу, какие опасности навлечет на Японию попытка выйти во внутриконтинентальные степные области – хотя бы даже Западной Маньчжурии и Восточной Монголии. Временно, в тот момент, пока СССР занят первой, а потом, быть может и второй пятилеткой – это может удастся, как удавалось русское расширение в Южной Маньчжурии около 1900 г. Но в долгих сроках, таким расширением Япония подготовила бы себе континентальную Цусиму»[636]. И задавался вопросом: «Не произойдет ли эта Цусима в 1946 г., когда истекает срок пакта о ненападении»[637].

В вопросе о размежевании сфер влияния Савицким учитывалась геополитическая предрасположенность Маньчжурии к России-Евразии и ее континентальная противоположность островной Японии. Более того, он считал, что новые территориальные приобретения только усложнят ситуацию в Японии, так как она находится в стадии «конца старого режима»[638].

Геополитическая предопределенность Внешней Монголии к СССР отразилась в том, что в первой половине 1920-х гг. СССР достиг абсолютной монополии в этом регионе, в росте доли СССР в торговле до 95 %: «дореволюционная Россия не могла мечтать о такой квоте участия, как СССР в начале 30-х», – отмечал Савицкий[639].

Он ратовал за необходимость расширения сфер советского политического влияния и в другой когда-то имперской зоне влияния нашей страны – Иране, который «геополитически и геоэкономически» тяготеет к России[640]. Эта геостратегическая тенденция отразилась в практике советско-иранских отношений. Савицкий подмечал, что уже с середины 20-х гг. «на основе определенного исторического опыта» коммунистическая власть стала проявлять иное отношение к восточным соседям, чем в годы Гражданской войны. Это нашло отражение в «Договоре о дружбе и нейтралитете» между СССР и Персией (1 окт. 1927).

При этом Савицкий критиковал политику Советской России, отказавшейся от всего русского экономического наследия царской России, вследствие чего, к началу 30-х гг. около половины того торгового поприща, которое приходилось на долю дореволюционной России занимали США, Германия и Япония, осуществлявшие, тем самым, политику «торгово-политического» окружения СССР[641].

Хотя были и позитивные моменты, отраженные в политической сфере, связанные с получением своеобразного государственного правового «сервитута» на территории Персии. К началу 1923 г. на основе практического внешнеторгового опыта, коммунистическая власть признала русско-персидские соглашения царского времени, ввела вновь тарифы, установленные декларацией 1901 г.

Аналогичная ситуация складывалась и в отношениях с другим геополитическим соседом – Турцией. Применительно к 20-м гг. Савицкий говорил даже о некотором «параллелизме» в развитии советско-иранских и советско-турецких отношений»[642]. Сближение обосновывалось схожим геополитическим положением: обе страны являлись ареной борьбы советского и английского влияний[643].

Так, с Турцией еще ранее был заключен договор о дружбе и нейтралитете 1925 г. С этим вечным геополитическим противником России, по мнению Савицкого, нашу страну сближало историко-культурное родство «византийского наследства», которое проявилось уже при первых дипломатических сношениях (1497–1498)[644]. Эти отношения, в представлении евразийца, были воспроизведены после Октябрьской революции, когда в обеих странах победа западной идеологии перешла в свою противоположность – в борьбу с ней, «частично вдохновленную западными же идеями»[645]. Это выразилось в стремлении обеспечить независимость от «европейских хищников».

Таким образом, Савицкий еще раз подчеркивал приоритетность геополитических потребностей над классовыми интересами: «Факторы, которые притягивают Россию и Турцию оказались сильнее расхождения социальных укладов»[646]. Хотя наблюдалась и своеобразная политическая близость, когда после 1926 г. Кемаль-паша стал бороться с контрреволюцией после подавления курдского восстания, а также, «по примеру коммунистической партии», начал ратовать за экономическую независимость страны, покровительствовать индустриализации.

Савицкий подчеркивал, что «дружба политическая» между этой страной и СССР должна быть подкреплена «дружбой экономической и технической», в противном случае «советско-турецкие отношения неизбежно попадут в кризис», как это было в 1914–1918 гг. Так, он негодовал по поводу того, что турецкие закупки в Германии и Японии превысили в шесть раз в 1937 г. закупки в СССР[647]. По мнению Петра Николаевича, «в силу географических и геополитических условий, по крайней мере, 30–35 % турецкой внешней торговли должны были приходиться на долю Советского Союза, а у нас – 5 % всего»[648].

Сближение со странами Востока во многом соответствовало предложенной Савицким геостратегии по созданию системы «материковых хозяйств», где близкие в силу своей континетальности России страны Азии вступают в своеобразный геополитический «евразийский интернационал», противостоящий «океаническому» колониально-экономическому империализму.

Очевидны также совпадения с практикой СССР и других геополитических рекомендаций Савицкого, выраженных в принципе «континент-океан – на океаны». Речь идет об итогах экспедиции О. Ю. Шмидта 1932 г. на ледоколе «Сибиряков», которая «руководствовалась не только колонизацией Дальнего Севера, но и обеспечивала Советскому Союзу единство его побережий. Установив связь между Белым и Баренцевым морем – с одной стороны, и русскими тихоокеанскими водами – с другой»[649]. Выражая удовлетворение по этому поводу, Савицкий ссылался на выпущенную ранее свою работу «О значении единства побережий для русского народного хозяйства», в которой пророчески указывал на необходимость осуществления такой политики[650].

На основании анализа данного компонента геополитической теории П. Н. Савицкого, можно заключить, что на рубеже 20-30-х гг. ХХ в. им была сформулирована целостная геостратегическая концепция или геополитика внешнего пространства России-Евразии.

Причем, евразийский теоретик сумел создать научно-обоснованную геостратегию, учитывая исторические императивы создания пространства Российской империи, воссозданной в границах СССР. С другой стороны, его геополитическая концепция разрабатывалась с учетом военно-стратегического и экономического потенциала Советской России в соотношении с другими странами. В этом аспекте своей геополитической концепции Савицкий продолжал традицию отечественной военной географии («военной статистики») и политической географии, которая, в свое время, во многом, определяла политику царской России.

Нельзя также забывать и о значительном влиянии славянофильской и почвеннической геополитической традиции. Она нашла отражение в создании центрального компонента всей концепции П. Н. Савицкого – учении о России-Евразии.

При этом, по мере приближения к 30-м гг. геостратегия Савицкого все более отходила от идеологических панславистских установок – в центре ее интересов Азия, как геополитически предопределенный своей континентальностью стратегический и экономический партнер России-Евразии. В этой связи К. Хаусхофер даже называл евразийцев «закутанными в шкуру панславизма паназиатами»[651].

Подтверждение научности теории Савицкого – в реализации многих его выводов и прогнозов в геополитической практике СССР, что замечали многие современники. Так, К. Хаусхофер указывал на «родственность геополитических идеологий» Советов и евразийцев[652].

С другой стороны, такое совпадение свидетельствует о том, что Советская Россия в 20-30-е гг. в своей внешней политике ориентировалась на реальные практические военно-стратегические и экономические потребности, которые стояли выше идеологических постулатов и подчиняли их, в известной мере, себе. Так, Л. Ивашов отмечает, что даже силы для «раздувания мирового пожара» в основном направлялись по традиционным векторам экспансии Российского государства[653]. Прежде всего, это Китай и Иран.

Глава III

Геополитический подход П. Н. Савицкого к СССР 1920—1930-х гг. ХX века

§ 1. «Философия пятилеток»

1.1. «Периодическая система» ритмов новейшей отечественной истории

Определяя задачи «научной системы россиеведения», Савицкий подчеркивал, что евразийское учение состоит из двух частей: с одной стороны, это учение о России-Евразии как среде, призванной к хозяйственному «самодовлению», с другой – о создании автаркичных миров или союзов, «как о средстве к обеспечению всеобщего мира», (то есть геостратегия «материковых хозяйств»)[654]. Таким образом, геополитическая концепция П. Н. Савицкого была направлена не только на объяснение внешней политики и контуров пространства, именуемого Россией-Евразией, но была обращена также и вовнутрь этого пространства, на познание закономерностей организации его социально-экономической и общественно– политической жизни. Эти «правила» внутреннего устройства, выработанные в ходе исторического развития самим месторазвитием, рассматривались как необходимое условие для поддержания целостности его границ.

Основной закономерностью в жизни России-Евразии, по мнению П. Н. Савицкого являлась «периодическая система ритмов» ее истории, вытекающая из географических особенностей данного месторазвития. Как географ, он выделял целый ряд «уникальных» особенностей пространства России – Евразии: «флагоподобное» расположение основных почвенно-ботанических и климатических зон, широтно-полосовое членение территории данного месторазвития, широтное простирание горных хребтов, окаймляющих евразийскую степь и пустыню, но самой среди них выдающейся, по мнению евразийского геополитика, являлась «периодическая и в то же время симметрическая система зон»[655].

Последняя проявляется, в частности в том, что изменения, например, почвенно-ботанические, на крайнем юге (безлесье пустыни) симметричны изменениям на крайнем севере (безлесье тундры). А климатические интервалы, охватывающие лесную и степную зоны, распределены по пространству «Срединного материка» ритмично. Савицкий подчеркивал, что «нигде в другом месте старого Света постепенность переходов в пределах зональной системы ее «периодичность» и в то же время «симметричность», не выражены столь ярко, как на равнинах России-Евразии»[656]. Данный аргумент оспаривал географ Б. Одинцов, задаваясь логическим вопросом: «если признать болота севера аналогичными солонцам – болотам юга, то как согласовать с симметрией те случаи, когда и болота, и солонцы встречаются в одной зоне?»[657].

Тем не менее, представление о географической симметрии и периодичности пространства России подкрепляло, как казалось Савицкому, основное положение его концепции – представление о «периодической системе сущего», согласно которому, не только природные явления (в качестве подтверждений Савицкий приводил пример «периодической системы химических элементов», «периодической системы климатических зон»), но и все социальные, политические, экономические и прочие явления приобщены к выявленной им географической «упорядоченности» и ритмике[658].

В первую очередь, это относилось к области исторической науки, что нашло отражение в сформулированном Савицким своеобразном евразийском геоисторическом постулате: «Периодической системе зон России-Евразии отвечает периодическая ритмика ее истории»[659]. Отталкиваясь от данного утверждения, евразийский мыслитель разработал уникальную в своем роде периодизацию русской истории, теорию «малых циклов».

Следует подчеркнуть, что, несмотря на то, что Савицкий придавал универсальный характер данному геоисторическому методу (выведение исторических закономерностей из свойств ландшафта) в пространственно-временном отношении (т. е. для любой страны, любого периода), конкретизировал его только применительно к истории России, в рамках процесса исторической эволюции евразийского месторазвития.

Согласно «периодической системе сущего» история России состоит из ритмически чередующихся периодов «подъема» и «депрессии», как проявлений смены организационных идей[660]. В евразийской философии, организационная идея есть «предопределенная способность материи к организации и самоорганизации»[661], «основной движущий фактор или эйдос исторического процесса», некая «властная», государственническая, а для России-Евразии имперская идея, «владеющая материей и движущая ею»[662].

Соответственно «подъем» истории обусловливался реализацией организационной идеи, а «депрессия» – ее провалом. В представлении Савицкого данная система универсальна (применима как к Киевской Руси, так и к Новейшей отечественной истории), с той лишь оговоркой, что содержание организационных идей, «устремления, которые их пронизывают», с ходом истории меняются.

Помимо метафизических определений «подъема» и «депрессии», каждому из этих периодов присущи целые группы или, как отмечал Савицкий, «пучки» признаков. «Подъем» характеризовался «временем усиленной экономической деятельности, «эпохой ставки на сильных», которые «реализуют свою волю к бытию»[663]. Такими «сильными», носителями организационной идеи, могут быть, в зависимости от периода, и наследственные монархи, и дворяне, и «энергичные работники колхозов». Это время активной внешней политики, экономического роста, социальной стабильности.

«Депрессия» же характеризовалась как «время уступок слабым»[664]. Это периоды социальных потрясений, политических распадов, экономических кризисов.

Чередование «подъемов» и «депрессий», обусловливалось состоянием организационной идеи: реализовавшись в материальном мире, она истощается, «терпит ущерб», что приводит к ее «провалу» или «депрессии», но со временем, «при накоплении экономических сил» вновь наступает «подъем».

Период, охватывающий время «депрессии» и «подъема», в концепции Савицкого определялся как «малый цикл». Так, для периода Московского Царства 1538–1632 гг. «малый цикл» составлял 27 лет, а сами циклы прерывались 10-летними «переходными периодами» или «преддепрессиями», когда инерция подъема еще не исчерпана, но появляются «депрессионные» признаки[665]. Данные положения П. Н. Савицкий отразил в следующей таблице, которую впервые представил общественности в Праге в конце 1930-х гг. в своем докладе «Социально-экономические циклы раннего Московского царства»[666]:

Таблица 1

Движение истории в рассматриваемой концепции не было абсолютно равномерным. Процесс развития российского пространства в новое более высокое организационное качество (например, централизованное государство) может вызвать явление «векового подъема». Савицкий обозначил им период 1453–1533 гг., когда складывались предпосылки для возникновения Московского царства. В 1957 году Петр Николаевич был убежден, что «ранняя социалистическая эпоха будет таким же вековым подъемом»[667]…

Применительно к новейшей отечественной истории[668] ритмика в количественном отношении изменялась, что нашло отражение в следующей таблице, составленной Савицким[669]:

Таблица 2

Как видно из данной таблицы, «переходные» периоды исчезли. Таким образом, историческое развитие, согласно данному категорично-жесткому подходу, шло не «волнами», как представлял это Савицкий, а своеобразными зигзагами без восстановительных этапов. При этом исторические «ритмы» империалистической России без каких-либо изменений продолжали пульсировать в государственном теле уже Советской России. Савицкий подчеркивал, что «социальная революция и переход к обобществлению – конъюнктуры, как таковой, не отменяют»[670].

Для классической западной геополитики подобная преемственность была вполне закономерна, поскольку одним из принципиальных ее положений было рассмотрение государства как процесса в истории «жизненных пространств». Следовательно, и содержание государственной жизни в рамках данного подхода полностью зависело от специфики ландшафта занимаемой им территории. Так, Савицкий подчеркивал, что определяющей в историческом развитии государства является «торгово-географическая конъюнктура», тесно связанная с конъюнктурой «технико-экономической»[671].

Поскольку географические факторы относительно постоянны и, как следовало, детерминированные ими экономические конъюнктуры тоже, евразийский мыслитель пришел к выводу, что «социальный переворот не совершает переворота в чередовании конъюнктур. И после революции основная ритмика является тою же, какой она была и в последние десятилетия до революции»[672].

В объяснении исторической «ритмики» современной ему России-Евразии, Савицкий в большей степени руководствовался научными данными статистики и экономики, используя при этом и труды советских ученых[673]. В его работах применительно к данному периоду становится все меньше идеалистических обоснований, больше объективных данных. Поэтому схемы «исторической механики» новейшего времени представляют большую научную ценность, нежели схемы, посвященные более ранним историческим эпохам.

В качестве определения нового «подъема» (при этом Савицкий подчеркивал, что, прежде всего, подъема экономического) евразийский теоретик приводил суждения К. Маркса о промышленном подъеме. Так, началом нового «подъема» считался момент, когда «основной показатель промышленной жизни переходит через грань, отвечающую максимуму предыдущего периода расцвета, чтобы достигнуть нового гораздо более высокого максимума»[674]. Это время «промышленного переоборудования страны», интенсивных геолого-разведывательных работ, отсутствия безработицы и т. д.[675] Но главным показателем «подъема», определяющим всю меру его признаков, по мнению эмигрантского экономиста, являлся рост накоплений в промышленности[676]. Причем, источник этих накоплений: будь то иностранный капитал или внутренние ресурсы, здесь не играл никакой роли.

В результате, в данной черно-белой (или «подъемно-депрессионной») палитре экономической теории получалось, что картина русского строительства в период «виттевского подъема» 1893–1899 гг., происходившего, по оценке Савицкого, при «решающем участии иностранного капитала», «ничуть не уступала по яркости красок картине строительства «сталинской эры»»[677].

Отсюда возникновение «депрессий», Петр Николаевич связывал уже не с провалом абстрактной «организационной идеи», но, прежде всего, с экономическим кризисом, как следствием «истощения накоплений, могущих служить для инвестиций в промышленность»[678] (прежде всего, в тяжелую), а также с социально-политическими потрясениями. В качестве примера он приводил аграрные движения 1902 г., революции 1905 и 1917 годов. Важно подчеркнуть, что данные исторические события, согласно подходу Савицкого, являлись не причиной, а следствием проявлений «закономерностей» «кривой конъюнктуры» России-Евразии. Например, причиной Февральской революции Савицкий считал сокращение суммы русского промышленного производства на 3 млрд. золотых рублей по сравнению с 1916 годом (при исчислении в довоенных рублях), а гражданской войны 1918-го – новое сокращение еще на 3 млрд. золотых рублей[679]. Как видно, здесь сторонник «срединного пути» впадал в крайность, ударяясь в тот самый «воинствующий экономизм», в котором он обвинял большевиков.

Нельзя не отметить, что подход Савицкого к оценке показателей динамики хозяйства страны, только становившейся на рельсы индустриализации, был явно односторонним, а, следовательно, и необъективным, поскольку не учитывались многие показатели экономической жизни: товарооборот, уровень цен, национальный доход и т. д. Но главное, из сферы общественного производства полностью выпадал аграрный сектор. Отсюда и своеобразные «периодические» курьезы в выведенной им исторической системе: так, кризисный для народного хозяйства 1927 год (нэповский «кризис хлебозаготовок»), согласно схеме «малых циклов» Савицкого – «подъемный». А 1925 год, переломный для отечественной промышленности, когда руководство страны взяло курс на индустриализацию, «депрессионный». При этом сам же Савицкий признавал тот факт, что «огромные инвестиции в тяжелую промышленность не приводили ни к каким соразмерным капиталовложению результатам, пока сельское хозяйство страны находилось в состоянии неблагополучия»[680]. Данные противоречия – отражение сущностной двойственности концепции – Петра Николаевича – в несовпадении научного анализа и идеологических установок по созданию привлекательной концепции, обосновывающей политические цели евразийства.

Приведенная выше система «ритмов» русской истории (см. таблицу 2) выстраивалась независимо от «ритмов» западной истории и экономики. Точнее, по логике евразийского мыслителя, эти «волны» соотносились, как синусоида и косинусоида. Объяснение данному феномену Савицкий, согласно своей историко-географической концепции, черпал из области специфики ландшафтов России и Европы: «в Европе – сплошное сочетание и чередование равнин, холмистых областей, невысоких горных стран и высоких горных хребтов. В России – единая равнина, на пространстве вдвое большем, чем пространство Европы» и т. д.[681] Различия в географии этих регионов, по евразийской логике, предопределили непохожесть их исторических судеб (Европа выросла из империй Римской и Карла Великого, Россия из Монгольской державы), а значит и специфику «экономической конъюнктуры». Особенности же политического строя и самих экономических систем рассматривались как второстепенные факторы.

Вследствие такого подхода, несмотря на качественные различия в способе производства (для Савицкого они были формальными), капиталистический Запад и Советская Россия, по мнению Савицкого, развивались по универсальным «периодическим законам»: «подъем, одинаково при капитализме и «строящемся социализме», – уже заключает в себе зерна депрессии»[682], которая, в свою очередь, одинаково преодолевается появлением накоплений, с той лишь разницей, что «в капиталистическом хозяйстве – эти накопления производятся собственниками, а в СССР – эту роль берет на себя государство»[683]. Таким образом, геоисторическая концепция Савицкого провозглашала капитализм и социализм всего лишь формами историко-географических конъюнктур.

На основе сравнительного анализа развития экономики Европы и России, Савицкий пришел к выводу, что «подъем в России вполне может совпадать с кризисом на Западе»[684]. Например, экономический кризис 1907 года в Европе и Америке почти не задел Россию. Известно, что с 1901–1908 годы наблюдался даже некоторый рост крупной промышленности, не говоря уже о предприятиях группы Б. Или «подъем» с начала осуществления «пятилетнего плана развития промышленности в СССР» (1928–1933 гг.), когда наша страна шагала по пути превращения в крупнейшую индустриальную державу, весь капиталистический мир переживал «великую депрессию» (1929–1933 гг.).

По характеру протекания «ритмы» также различались. В России, как «особом географическом мире», «подъемы» более высокие, чем в «периферическом мире» Европы. В качестве иллюстрации Савицкий приводил русский «подъем» 1893–1899 гг., когда наша страна по производству чугуна перегнала передовые страны Европы, а по добычи нефти даже США. Но и русские «депрессии» (например, по схеме, 1900–1909, 1917–1926 гг.) по длительности превосходят европейские.

Таким образом, основной вывод Савицкого состоял в том, что «русское экономическое развитие имеет свой собственный ритм, не совпадающий с ритмом европейской хозяйственной эволюции»[685]. Это положение логически дополняло евразийскую концепцию России-Евразии как особом автаркичном, экономически «самодовлеющем» «континенте-океане».

Однако нельзя не заметить, что приведенная выше теория о диаметральной противоположности «волн» экономического развития России и Запада во многом повторяла известную историко-геополитическую антитезу «Европа – Азия», которая в евразийских построениях была заменена на антитезу «Европа и Россия-Евразия», где последняя определялась как «наследница империи Великих ханов», озаренная «светом с Востока». Ведь рассматривая период с середины XIII по середину XIV в отечественной истории, как период наиболее интенсивного «взаимодействия» России с Азией, Савицкий полагал, что в это время наблюдалась «несомненная сопряженность русской «конъюнктуры» с конъюнктурой золотоордынской»[686], прослеживался параллелизм между «историческими кривыми» Руси и Азии. Это означало, что исторические ритмы Руси и «пакс монголика» в целом совпадали, точнее, в интерпретации Савицкого, ритм исторического развития нашей страны в то время задавала Азия, как выразительница «общеевразийского значения».

1.2. Геополитические корни советского режима и первых двух «пятилеток»

В концепции Савицкого «ритмы» истории не являлись следствием произвольной игры экономической стихии. Немаловажную роль при объяснении данного феномена играли и политические обоснования.

Евразийство, как отмечалось выше, было политическим движением, даже самопровозглашалось «Партией евразийского месторазвития», и, как было показано выше, проблема власти, «ведущего слоя» в истории стояла в центре его идейных и практических исканий.

Проблема же взаимоотношения правящего слоя и волновой динамики истории разрешалась довольно просто. Возможность существования той или иной власти во главе государства определялась «созвучием» ее ритму жизни своей страны[687]. И здесь надо не просто поймать «волну» «подъема», но и удержаться на ней. Так, по мнению Савицкого, императорская власть послепетровского периода попала «в разнобой» с ритмикой жизни России, продолжая европеизировать Россию вопреки ее потребностям (в отличие от Петра Великого), … «закоченела», «она должна был пасть и пала»[688].

В этой связи представляет интерес объяснение П. Н. Савицким факта утверждения (а значит, и самой возможности существования) «интернациональной» советской власти в России.

Согласно вышеизложенной логике геоисторической концепции Савицкого, большевистское движение как «импортированный из-за границы феномен», чуждый русско-евразийской самобытности в силу своего интернационализма не должно было утвердиться и государственно оформиться на самобытной русской почве[689]. Ведь большевики определялись как носители идеологии европейских «новых веков», не соответствующей уникальным историческим «ритмам» самобытной России-Евразии[690].

Данное положение евразийской теории, вступавшее в очевидное противоречие с исторической практикой «снималось» в концепции П. Н. Савицкого контраргументами из области географии: «Не могло бы быть коммунистического эксперимента в России, не могло бы быть «пятилетнего плана», в его нынешней форме, – писал он в 1933 году, – если бы не было этой (географической – А. М.) отрезанности России от всей окружающей среды»[691].

Именно такое континентальное положение России в центре материка Евразии вдали от океана, позволило, по мнению евразийского геополитика, осуществить «отрыв» отечественного социально-экономического и политического строя от окружающего капиталистического мира. Это вполне соответствовало пространственной логике евразийской истории: мощные объединительные тенденции, жесткая централизация власти в силу необходимости контролировать большую территорию.

В этой связи и Октябрьская революция оценивалась позитивно, как событие, «выведшее Россию из Европы и позволившее ей действеннее осознать себя как особый мир»[692]. Тем самым, подчеркивалось соответствие русской революции 1917 г., как события, изменившего вектор исторического развития России, ее географическим особенностям, «предопределяющим» автаркичность государства: «русская революция, независимо от субъективных умыслов вождей, того или иного ее этапа, является освобождением России-Евразии от какой бы то ни было (политической, культурной или экономической) зависимости от окружающего мира, эмансипация, в самом широком смысле этого слова»[693].

Оценивая коммунистический режим, Савицкий пришел к выводу, что советская власть стала адекватна «внутренней логике» месторазвития России-Евразии с 1925 года, когда был провозглашен курс на построение социализма в одной стране, что отражало «осознанный или неосознанный» подход к России-Евразии как особому миру[694].

Таким образом, согласно концепции Савицкого, право на существование советского государства было предопределено его месторазвитием. Так, успех Октябрьской революции, первых «пятилетних планов» объяснялся Савицким географически – «отрезанностью России от всей окружающей среды» и историческим стремлением ее «действеннее осознать себя как особый мир». Савицкий утверждал: «идеология большевизма потому воплотилась в жизни, что в русской действительности были налицо традиции и навыки, которые могли бы быть поставлены на службу большевистскому замыслу. И они же обеспечили большевизму его эффективность»[695]. Главным его источником был «государственный социализм русско-монгольского типа». Эта основа дала в свое время монголам возможность для «большого размаха исторических осуществлений», а потом и Московскому Царству, Российской империи «первого столетия ее существования», и «тот же дух веял над складывающемся в революции русском государственном строе»[696].

Кроме того, идеологическая почва для принятия большевизма-марксизма была подготовлена историографической традицией как проявлением «организационной идеи» месторазвития[697].

Выше была рассмотрена методологическая основа исторической концепции П. Н. Савицкого, согласно которой выводы науки, как проявления «организационной идеи», определялись как движущие силы самого исторического процесса. И главную роль здесь играла именно историческая наука. Савицкий отмечал, что русская дореволюционная историография была полна «пророческого предчувствия революции», поскольку в ней наблюдался сильный до «одержимости» интерес к истории английской и французской революций[698].

Савицкий устанавливал прямую связь между склонностью в отечественной историографии до 1917 г. к социально-экономической проблематике и популярностью в русской среде марксистских воззрений: «Не может быть сомнения, что и марксизм в его «экономической интерпретации истории пустил корни в русской общественной среде, между прочим, потому, что в ней издавна существовал независимый от марксизма интерес к экономическому кругу вопросов»[699]. Иными словами, марксизм был адекватен организационной идее месторазвития России-Евразии, что нашло отражение в успешном завершении Октябрьской революции.

При этом историческая традиция месторазвития стала влиять на советский режим и преобразовывать его: «Марксистский социализм и коммунизм свелись в условиях русской действительности к мощному перерождению и возрождению»[700]. Данная традиция проявлялась, по мнению Савицкого, в отходе от интернационалистических идеологических установок и в стремлении к достижению «самодовления» особого мира России-Евразии. Автаркия же – это «внешняя рамка для создания такого общественного строя, в котором причины внутренних столкновений были бы устранены столь же радикально, сколь радикально уничтожает, по мысли евразийцев, правильно поставленная автаркия причины “внешних войн”», – отмечал он[701].

Достижение данной цели было возможно, по убеждению ученого, при реализации следующих принципов организации внутреннего пространства месторазвития, проявившихся в первых общеевразийских государствах – Скифской и Гуннской державах: этатизма и «хозяинодержавия».

Принцип этатизма, как «хозяйствование от государя и государства», имел геостратегическое обоснование: «Страна эта (Россия – А. М.), помещенная между нередко враждебными ей странами Европы и Азии, с сухопутной границей огромного протяжения, которую нелегко защищать, принужденная бороться с большими трудностями экономического развития (суровая зима, огромные расстояния) может жить и развиваться только при наличии сильной и жесткой власти, принудительно организующей страну в целях социальных, хозяйственных, военных»[702]. Континентальное положение России, отрезанность ее от океана, предопределяло выдвижение в ее экономической жизни на первый план начал монополии, «с неизбежностью приводящие с собой государственное вмешательство». Принципы конкуренции же, по мнению Савицкого, более подходят к миру «океанического хозяйства»[703]. Подобный принцип рассматривался как «необходимость русского месторазвития».

Стремление к этатизму Савицкий просматривал уже в торговых операциях первых русских князей[704]. В этой связи устанавливалась прямая историческая преемственность в политике занимающей территорию месторазвития России-Евразии между зависимыми от нее культурно-историческими средами. Савицкий отмечал, что уже сама русская революция 1917 года «с ее сплошным «огосударствлением» сопровождалась «взрывом необузданного «этатизма», который присущ евразийскому месторазвитию[705]. Провозглашенный И. В. Сталиным в 1925 году курс на построение социализма в отдельно взятой стране, евразийский мыслитель считал полным «осознанием природы России-Евразии, как «особого мира»»[706].

В направленности советского курса на развитие промышленности, Савицкий узнавал «знакомые образы русской истории»: устремления Алексея Михайловича в строительстве заводов, развитие государственной промышленности при Петре Великом, адмирале Мордвинове и С. Ю. Витте[707].

Получалось, что геополитически обусловленная традиция оказывалась определяющей в практике любого государства месторазвития. Под его влиянием, воздействием органически присущей ему «идеи и факта этатизма», коммунисты, по мнению Савицкого, забыли свое теоретическое отрицание государства и стали превозносить государственное хозяйство, как «последовательно социалистический сектор»[708]. В представлении евразийского лидера первая «пятилетка» имела глубокую «национальную сущность», в связи с чем Савицкий приравнивал ее по значению к «акту о мореплавании» О. Кромвеля[709].

При этом успех «пятилетнего плана развития народного хозяйства» обосновывался не достижениями советского народа и руководства партии, а совпадением его с периодом «подъема» в истории: «Не подъем был создан планом, но самый план стал реальностью потому, что с очевидностью обнаружились признаки подъема»[710]. А подъем, в свою очередь, связывался с реализацией евразийской идеи. В этой связи Савицкий подчеркивал, что «идея, которая движет пятилеткой, есть идея строительства особого мира России-Евразии»[711].

Задача «догнать и перегнать» Запад, высказанная Сталиным на Съезде промышленников в начале 1931 г., по мнению Савицкого, отвечала жизненным потребностям место-развития. Так, в своей работе 1932 г. «Месторазвитие русской промышленности» Савицкий отстаивал необходимость этого курса для выживания страны в условиях натиска «океанического» хозяйства[712].

Как видно, к началу 30-х гг. Петр Николаевич пересмотрел свою старую концепцию, изложенную в работе 1916 г. «Проблема промышленности в хозяйстве имперской России» о необходимости для нормального функционирования Российской экономики равновесия между промышленностью и сельским хозяйством (см. Главу I). В упомянутой книге «Месторазвитие русской промышленности» Савицкий говорил уже о преобладании в российской экономике промышленного сектора над сельскохозяйственным как необходимом пути для достижения самодостаточности мира России-Евразии[713]. В этой связи, по замечанию П. Н. Милюкова, «теория автаркии приводилась в гармонию с марксизмом»[714]. Но совпадение было – именно в практическом аспекте. Савицкий, как ученый, изучающий жизнь Советского Союза не мог не замечать, что основным «разительным и основоположным» результатом исторического развития СССР в течение 20—30-х. гг. являлось то, что «промышленные элементы России оказались сильнее и судьбоноснее земледельческих ее элементов»[715]. Отметим, что Савицкий всегда был против «сентиментального аграризма».

Согласно теории «периодических ритмов» отечественной истории «пятилетка» рассматривалась как воспроизведение на качественно другом уровне промышленного развития XVIII в., времени, по мнению Савицкого, промышленного первенства России, когда она вывозила за границу черного металла больше, чем Англия. Он отмечал, что в этот период нашей стране удалось не только «догнать», но и «перегнать» Европу[716]. В этой связи евразийский теоретик просматривал в основе пятилетки следующую «максимуму»: «Почему не осуществить в ХХ веке того, что было осуществлено в XVIII-ом»[717].

Правда, кое-где, по наблюдению Савицкого, индустриальные традиции месторазвития были прерваны – запустение военного судостроения, прежде всего, производства дредноутов. Итог – СССР стал заказывать линкоры в США, а артиллерию для них – в Дании. Как справедливо отметил Петр Николаевич: «до таких вещей и отдаленно не унижалась предреволюционная Россия»[718].

В исторический «ритм» попала и «сплошная коллективизация», которая опиралась на потребности, близкие по характеру к тем, которые породили в свое время в России поместное землевладение: «Вводя институт этого землевладения, московские цари XVI–XVII веков создавали кадр людей, которым они обеспечивали возможность являться по их зову на военную службу «и людными и оружными. Без наличия крупных сельскохозяйственных производственных единиц Россия в настоящее время (начало 1930-х годов – А. М.) не может быть «оружной»»[719]. Таким образом, коллективизация рассматривалось как продолжение евразийской традиции.

Начала этих «евразийских» преобразований советской власти Петр Николаевич находил в возрождении «тягловых» и «служилых» начал в социальном режиме СССР[720], в сходстве «государевой пашни» XVI–XVII веков с совхозами и колхозами[721]. В этой связи Савицкий даже соглашался с народниками, заявлявшими о традиционности социализма в России. Но при этом, по мнению евразийского теоретика, социализм не ограничивался общиной, а охватывал весь строй русского «служилого» и «тяглового» государства; и вытекал не из свободного самоопределения коллектива, но «из высшего напряжения этатизма»[722].

Как ученый-экономист, Савицкий в условиях 1920—1930-х годов не мог не отметить преимущества колхозного строя перед мелкими хозяйствами. Прежде всего, это возможность применения сложных машин в земледелии, которые могли бы послужить базой для укрепления в нем соответствующих отраслей и «тем самым поставить на достаточную высоту военную технику»[723]. Он объяснял обусловленность господства «обобществленного» способа хозяйствования при Советской власти необходимостью развития индустрии, («колхозы и совхозы создаются для того, чтобы было где применять машины»[724]) как важнейшей предпосылки достижения высокой обороноспособности страны, а значит, и условия ее самодостаточности.

Савицкий подчеркивал, что в условиях начала 30-х годов возврат к сплошному морю мелких крестьянских хозяйств в том виде, как оно существовало в 1928–1929 гг., это значило бы не только нанести существенный удар по возможности чисто экономического преуспевания страны, но и понизить техническую обороноспособность страны, ведь тракторные заводы – основа танкостроения[725]. В этой связи, политика коллективизации признавалась соответствующей геополитическим интересам России-Евразии и оценивалась как исторически адекватная или евразийская: «Не только коммунистическая, но и любая русская власть принуждена будет насаждать крупные государственные сельскохозяйственные предприятия и оказывать покровительство ассоциациям сельскохозяйственных производителей»[726].

Полагая, что «нарастание этатизма ведет к плану», Савицкий являлся горячим сторонником планового начала в экономике, поскольку «только государство в силах охватить все народнохозяйственное целое»[727]. Проблема русского планового хозяйства увязывалась с вопросом национального экономического развития Евразии «так же, как голландский меркантилизм был сопряжен с хозяйственной эволюцией Голландии, французский физиократизм – с ходом экономического развития Франции»[728].

Сталинский план индустриализации признавался геоисторически закономерным. Савицкий считал, что выдвижение на первый план отраслей промышленности, производящих средства потребления, означало бы переход к «депрессии». Но, по мнению Петра Николаевича, убежденного в объективности своей «периодической системы» истории, кризис все равно был неизбежен.

Считая «фактом-пророчеством» это утверждение, он подчеркивал, что «всякий период «подъема», благодаря лихорадочной деятельности ему свойственной, вызывает психологическое утомление в населении и тем подготавливает «жесткий упадок сил», который за ним следует»[729]. Полагалось, что социалистическое ударничество советского народа и «безудержный оптимизм» руководителей государства, нажим на народное потребление, за счет которого шло социалистическое строительство, имеют свои пределы. А значит, рано или поздно, неизбежно придется понизить цены на промизделия, отменить прямые займы, и…подорвать капитальное строительство, приостановив промышленное и сельскохозяйственное переоснащение страны.

Вызванная этими факторами безработица, по логике евразийского экономиста, ознаменует новую «депрессию».

Признаки грядущего экономического апокалипсиса Савицкий «прозревал» в истощении накоплений в советском бюджете, «на что жаловался Сталин в своей речи от 23 июня сего (1931 – А. М.) года»[730]. Причем на протяжении 30-х годов, по оценкам евразийского экономиста, эта тенденция все более усиливалась.

В своих статьях, посвященным анализу социально-экономической и политической жизни СССР периода второй пятилетки, Петр Николаевич, игнорируя факт улучшения условий жизни населения (сокращение числа лишенцев, отмена карточек по хлебу и муке, снижение коммерческих цен и т. д.) вследствие отказа от жестких методов проведения индустриализации, рисовал картины нарастающего системного кризиса. Так, он отмечал, что с 1933 г. ситуация в стране стала ухудшаться, наступил голод, несмотря на превышение урожая по сравнению с предшествующим годом[731].

Анализируя директивы к составлению второго пятилетнего плана, П. Н. Савицкий пришел к выводу, что «проект «второй пятилетки» увял, не успевши расцвесть»[732]. Он считал утопичным представление коммунистов о том, что вторая пятилетка сможет обеспечить утроение норм душевого потребления при одновременном росте промышленности, поскольку «в советской жизни эти начала прямо антагонистичны»[733]. По его данным, в расчете не по государственным, а коммерческим ценам, уже в 1934 году Советская Россия находилась «в фазе острой инфляции», а «денежное хозяйство в стране находится в состоянии разложения»[734]. Подтверждение такой «натурализации хозяйственного оборота» Савицкий усматривал во введении несколькими годами ранее сельскохозяйственных заготовок, которые, по его мнению, являлись прямыми налогами[735]. А в 1936, 1937 гг. «несомненные, хотя и ослабленные признаки депрессии» СССР евразиец видел в том, что «производство средств производства во многих случаях развивается медленнее, чем производство средств потребления»[736].

Предполагалось, что коммунисты будут стараться продлить промышленный подъем, запустив в ход «факторы нормализации»: эмиссию, делать «ставку на сильных» при проведении коллективизации. Кстати, Савицкий признавал, что многие из них были введены советским руководством, начиная с перехода в 1932 г. к «нео-нэпу», который оценивался им позитивно. Но, отмечая, что «уступки колхозам необходимы, чтобы вытащить их из той ямы, в которую они попали в годы сплошной коллективизации», Савицкий считал их недостаточными, полагая, что необходимо шире заинтересовать колхозника в результатах его труда[737].

Среди реализованных в практике СССР факторов «нормализации» евразийский идеолог указывал также: разгром противников из «левой оппозиции», принятие Конституции 1936 года, Колхозного Устава, возвращение к русским национальным истокам в культуре и т. д. Но все эти меры по преодолению «депрессии» расценивались им как малоэффективные, поскольку они не могли компенсировать нереализованность главного условия «подъема» – рост накоплений.

Советский бюджет первой и второй пятилеток Петр Николаевич представлял в военно-коммунистических формах – как «военный бюджет», полностью сформированный за счет народного потребления и при этом, «не оставляющий в распоряжении власти никаких «военных резервов»» и вообще не позволяющий делать какие-либо накопления[738]. Иными словами, это бюджет обреченной на катастрофу экономики.

В этой связи, единственным действенным средством для продления подъемного развития народного хозяйства СССР евразийский теоретик считал широкое привлечение иностранного капитала, как в виде кредитов, так и в форме концессий[739]. При этом, оговаривалось, что «удачная деятельность иностранных концессионеров возможна только в том случае, если будут обеспечены условия для нормальной работы русских предпринимателей», то есть при условии восстановления их частнособственнических прав[740]. В противном же случае, «при подавлении отечественного частного сектора», привлечение иностранных капиталов, по мнению Савицкого, означало установление «режима капитуляций»[741]. Еще раз подчеркнем, что решающая роль в представленном варианте «оздоровления» советской экономики отводилась иностранному капиталу.

Нельзя не отметить, что такой подход противоречил разработанной Савицким же концепции России-Евразии, как «экономически самодовлеющего континента-океана». Но сам Петр Николаевич уверял в своих публикациях, что предлагаемая им мера будет иметь своим следствием лишь «мобилизацию имеющегося основного капитала», но никак не восстановление капитализма, что определялось им как «злостная контрреволюция»[742]. Более того, «рекапитализация России», по мнению Савицкого, была «неприемлема в социально-политическом смысле, невозможна и в чисто хозяйственном отношении; народное достояние вложено в национализированный сектор, его денационализация немыслима за отсутствием тех кадров русских капиталистов, которые могли бы перенять государственную промышленность не в форме экспроприации народного достояния»[743].

Следует отметить, что применительно к собственно евразийской политике, то есть на случай прихода к власти в СССР Евразийской партии, стратегия экономических действий менялась кардинально. Так, в одном из писем к главе белградской группы евразийцев В. А. Стороженко Савицкий уверял его, что можно обойтись без иностранных займов, «ведь, все-таки, представить себе не можете, какие внутренние ресурсы уже мобилизованы»[744].

Поскольку советская власть была далека от понимания «циклической природы экономических процессов» и не создавала «требуемых иностранными капиталистами правовых и конституционных гарантий концессионных договоров», все «факторы нормализации», задействованные в СССР, рассматривались как временная мера – «депрессия» неминуема: «подъем порождает диспропорции между покупательной способностью населения и средствами к ее удовлетворению. Поэтому вождям «генеральной линии придется восстановить единый и свободный рынок, дабы ликвидировать товарный голод»[745]. А это, как отмечено выше, ознаменует собой начало депрессии. Такой вывод был очень важен для евразийцев в практически-политическом отношении.

Выстроенная Савицким «периодическая система» ритмов русской истории рассматривалась и как стратегия действия. Это вытекало из специфического понимания евразийцами, стремящимися к власти в СССР, сути политических процессов. Своеобразно трактуя К. Маркса, Савицкий был убежден, что «определенным образом объясняя мир, можно стремиться к его изменению»[746].

Не только «осмысление всего, что пережито за последние десятилетия» входило в цели евразийцев[747]. «Прозревая глубокий смысл революции», они собирались «готовить следующую ее фазу»[748]. В представлении Савицкого, познание логики русской истории позволяет повлиять на нее, через использование «фактов-пророчеств». Одним из них и было «пророчество» о «депрессии» в Советской России: «Полоса подъема (первого пятилетнего плана – А. М.) придет к концу, подобно тому, как сменялись упадком предыдущие полосы «подъема». Тогда-то наступит критический момент для организуемого коммунистами промышленного строительства. Тогда-то нужно ждать изменений в политической ситуации, в обстановке, в которой протекает в настоящее время (1931 год – А. М.) осуществление пятилетнего плана»[749]. Под «политическими изменениями» подразумевался приход к власти Евразийской Партии, которая уже с начала 30-х ставила своей задачей «быть готовой к действию в этот (кризисный для Советской России – А. М.) момент»[750].

§ 2. Геополитика национального перерождения советской власти или «вторая фаза революции»

2.1. «Капитало-коммунизм» в социально-экономической сфере

Как отмечалось выше, центральное место в теории России-Евразии, еще на стадии ее формирования в годы Гражданской войны, играло уникальное геополитическое обоснование неизбежности термидора в Советской России. Организующая сила пространства, по мнению П. Н. Савицкого, определяет хозяйственное развитие, а политические силы как бы надстраиваются или перестраиваются, в соответствии с его (пространства) «исторической необходимостью». Преемственность внешнеполитических форм Российской империи обусловливала и преемственность внутриполитической и экономической ее организации. Таким образом, прогнозировался возврат к принципам хозяйственно-экономической жизни страны, воплощенным, по мнению П. Н. Савицкого, в столыпинской России. Эти принципы рассматривались как «евразийские», то есть как наиболее подходящие для поддержания жизни Империи в пределах ее границ.

В эмиграции эта теория получила логическое завершение. Так, в своей статье «Экономические планы большевиков в оценке буржуазного сознания» (Прага, февраль 1922 г.), которая не была опубликована из-за резких возражений П. Б. Струве, Савицкий утверждал, что «если большевикам суждены хозяйственные успехи, если экономическая жизнь России действительно начнет восстанавливаться при них, это значит, что, сознательно или несознательно, на практике они отказываются от тех хозяйственных принципов, во имя которых они первоначально выступили, и прибегают к началам, формулированным «вульгарными», «буржуазными» экономистами»: к различению хозяйствующих трудящихся-субъектов по степени их личной хозяйственной годности, к установлению связи между хозяйственной деятельностью индивида и ее результатом, связи, которая находит свое завершение в институте собственности»[751].

Савицкий считал, что России «органично» присуща модель смешанной экономики или «экономики третьего пути», которая, по его мнению, опиралась на формы хозяйствования, укоренившихся в истории евразийских народов. Рациональность и обоснованность такой организации экономической системы объяснялась также тем, что экономическое всевластие государства опасно, поскольку «государственная воля» представлена решениями конкретных лиц партийного аппарата[752]. Поэтому план должен быть ограничен «допущением известной меры частной самодеятельности», но ни в коем случае «не нарушающей порядков и навыков государственного хозяйства»[753]. По мнению евразийского экономиста, прежде всего, это касалось области промышленного развития российского месторазвития: «существование в России в довоенное время значительной казенной промышленности являлось одним из признаков своеобразия России-Евразии, так как во многих других странах соответствующие потребности удовлетворялись частными, а не государственными заводами»[754].

Таким образом, в качестве «аксиомы экономического мышления евразийцев» утверждалась своеобразная «плановая государственно-частная система хозяйства» с преобладанием государственного начала, действующего через рынок. Отношения между государственным и частным секторами здесь должны были урегулироваться следующим образом: «Каждый собственник, не исполняющий своих обязанностей перед государством, может быть лишен собственности (с частичным возмещением или без возмещения, в зависимости от характера нарушения)»[755].

Это суждение базировалось на представлении о закономерности принципа «хозяинодержавия» в экономической жизни месторазвития. Он выводился из области геософии и распространялся на экономическую теорию евразийцев. «Сама Россия, – писал Савицкий, – как особый исторический мир есть своего рода личность, (…) в личности видим мы средоточие хозяйства, и не марксова «экспроприация», но «хозяйское ценение хозяйства» есть для нас основной факт экономической сферы. Только личность может быть держателем государства…»[756]. Таким образом, система хозяинодержавия опиралась на «хозяина-личность».

Важно отметить, что при построении данной экономической модели применительно к советской действительности 20-30-х гг., Савицкий брал за основу некие идеалистические, «метафизические» представления о «хозяине-личности», который направляет свою деятельность исключительно на получение наибольшей прибыли через «выжимание» ее из человека, лошади, земли и т. д., а ставит помимо цели получения дохода еще одну «самостоятельную цель – сохранение, повышение порядка и качественности обнимаемых рамкой хозяйства скотов и вещей…»[757]. Такой порядок, по мнению евразийского экономиста, должен стимулировать мотивацию труда.

Как видно, эти положения перекликаются с идеей сторонника сильной империи П. А. Столыпина делать ставку на сильного трудолюбивого крестьянина-собственника.

Веря в приоритетность «частнособственнических инстинктов» русского крестьянства, Савицкий подчеркивал, что интересы колхозников все равно будут «стихийно устремляться в сторону хотя бы и карликового, но «индивидуального», «приусадебного» хозяйства»[758]. Эффективность такой формы, по мнению евразийского экономиста, выражалась, в частности, в гораздо большем доходе прежних единоличников (здесь имелись ввиду, прежде всего, кулаки) по сравнению с доходами колхозников первой половины 30-х годов[759]. Распространение мелких частных сельскохозяйственных предприятий, розничной частной торговли в деревне, по мысли Савицкого, может позитивно отразиться на функционировании крупного «обобществленного» хозяйства, составив ему конкуренцию, и держать его, таким образом, в «постоянном творческом напряжении, не давать ему распускаться», что будет обеспечивать права личности «лучше, чем любые торжественные декларации», поскольку сохраняется свобода выбора хозяйственных форм[760]. Государство же при помощи ценовой, налоговой политики должно будет обеспечить включение мелкого производства, «не подрывая автономности отдельной хозяйственной единицы», в общий плановый замысел. Таким образом, «через посредство плана хаос индивидуальных усилий пронизывается космосом общего дела»[761].

В коллективной работе «Евразийство. Формулировка 1927 г.», большая часть которой была написана Савицким, в разделе «Земельное дело» утверждалось, что евразийцы «требуют установления личной собственности на землю (…) в функциональном понимании этой собственности. Евразийцы отстаивают обеспечение свободы хозяйственного самоопределения крестьян (землевладельцев) (…). Крестьянские хозяйства, самоопределяющиеся в пользу общинного порядка, остаются при существующем способе землепользования. Евразийцы считают необходимым проведение мероприятий по широкому распространению в их среде (…) кооперативно-аграрных улучшений (выделено мной – А. М.)»[762]. В аграрной сфере, по мнению евразийского экономиста, «лично-хозяйственное» начало должно превалировать, охватывая не только усадебные, но и полевые и луговые угодья[763].

В этой связи, положительно оценивая цели коллективизации, намеченные Советским руководством, Савицкий категорически не одобрял способа ее проведения до 1931 года. Речь шла не столько об «эксцессе принудительности», сколько о «разрушительной» «уравнительной» ставке на «едоков», нажиме на «потребительские инстинкты крестьянства»[764], что нарушало принцип «хозяинодержавия». Евразийский теоретик полагал, что «плачевные результаты» данной политики – следствие «безумного» отрицания советскими экономистами действия «закона малых величин» в небольших хозяйствах. Тогда, «в наиболее лихорадочные моменты «сплошной коллективизации», по мнению Петра Николаевича, предпринимались попытки распространить его в сельскохозяйственной области, что «немедленно порождало необходимость «легализации» также и мелкого предпринимательства в виде «добавочного», «усадебного» хозяйства колхозников»[765]. Здесь имелся ввиду переход к некоторой экономической либерализации в политике советского руководства 1932 года, «на подступах к нео-нэпу», когда были приняты постановления ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О плане хлебозаготовок из урожая 1932 г. и развертывании колхозной торговли хлебом» и «О плане скотозаготовок и о мясной торговле колхозников и единоличных крестьян» и «О революционной законности». Последнее («О революционной законности») определялось как возвращение в правовое поле начала 1920-х годов, поскольку и колхозы (1932 г.), и крестьяне-собственники (1921 г.) являлись в некоторой степени автономными хозяйственными субъектами, не совпадающими с властью[766].

Савицкий был убежден, что подобный шаг – следствие того, что «коммунистическая власть убедилась в невозможности справиться с положением в стране без апелляции к частному хозяйственному началу, к производственной активности мелких производителей», но, несмотря на относительную легализацию рынка, нарождающиеся в СССР формы частно-хозяйственного оборота совпадали с «явлениями средневекового городского хозяйства», когда осуществляется непосредственный сбыт продуктов производителя к потребителю[767].

Таким образом, получался «своеобразный «полу-нэп, сочетающийся с режимом «полу-террора», когда определенные, по мнению Савицкого, вынужденные послабления крестьянству сочетались с «беспощадным преследованием скупщиков»[768]. При таком «рыночным дуализме», по прогнозам Петра Николаевича, должен был все же рано или поздно победить свободный рынок. Эта уверенность подкреплялась изменениями в экономическом курсе СССР, с переходом власти с 1931 года[769] к «ставке на сильных», ударников, к «единственному социалистическому способу распределения дохода по труду (с учетом его качества и количества), что создаст материальную заинтересованность трудящегося в размере оплаты его труда»[770].

Данное суждение отражает представления Савицкого об организации социалистической экономики, сообразно с которыми в коммунистическом обществе «каждый будет получать по потребности, ибо всего всем будет хватать, а труд станет привычкой людей»[771]. При этом, им признавалось, что ценой «ставки на сильных» будет ухудшение положения деревенской бедноты, «нетрудолюбивых».

В подобных начинаниях советской власти Савицкий прозревал связь с аграрной политикой дореволюционной столыпинской России, «ведь переход к оплате по труду ставит в привилегированное положение именно те элементы, которые раньше выделялись в кулачество»[772]. Разница заключалась в том, что «лучшие работники» теперь не мелкие производители, а члены «обобществленных предприятий»; не собственники орудий производства, а «прикрепленные к ним». Таким образом, «постоянное отношение между людьми и вещами, отмененное в одной форме (институт частной собственности), восстановлено в другой (институт прикрепления)»[773]. В результате, по мнению Савицкого, вновь, правда, в иной форме, восторжествовала историческая евразийская система «хозяинодержавия», когда И. В. Сталин, стал придерживаться в 1934 году курса «политики нормализации», как единственно отвечающей потребностям страны[774].

Петр Николаевич полагал, что правильность этого курса была осознана коммунистами только в 1935 году, когда советская власть «убедилась, что для колхозника не может быть достаточных стимулов для повышения производительности труда в рамках общего колхозного хозяйства» и что колхозы не в состоянии полностью занять рабочую силу трудящихся[775]. Это «понимание», по мнению Савицкого, нашло отражение в принятии устава сельскохозяйственной артели в начале 1935 года, делавшим ставку на передовиков-ударников. Но в отношении земельного вопроса последствия II Съезда колхозников-ударников были губительны для «нормализации». Речь шла о втором пункте «Примерного устава», согласно которому, каждой артели выдавался государственный акт на бессрочное пользование землей, размеры которой, во избежание чересполосицы, могли быть увеличены, в том числе, и за счет земель, занимаемых единоличниками.

Негодуя по этому поводу, Савицкий писал: «Сторонники земельной реформы в России, осуществляемой на основах частной собственности, мечтали в свое время разделить помещичью землю между крестьянами и каждому из них дать на нее «синюю бумажку» (крепостной акт на землю). Генерал Врангель и попытался делать это в Крыму в 1920 г. Теперь дело дошло до выдачи другого рода «крепостных актов» на землю – и при этом не только бывшую помещичью…»[776].

Критикуя проект устава за наступление на права единоличников, за отсутствие учета количества душ при определении размеров усадебных участков, «истинный евразиец»[777], будучи уверенный в силе «фактов-пророчеств» своей экономической теории, в 1935 году был убежден, что в колхозах рано или поздно «начнется процесс частно-хозяйственного перерождения и сквозь образ «трудового товарищества» прорастут черты своеобразного «акционерного общества»[778].

2.2. Эволюция политической системы Советского Союза

Подвижки в сторону национального «евразийского» перерождения СССР, евразиец наблюдал и в политической сфере, что было обусловлено не только изменениями в экономической системе. Процесс демократизации советской системы на период 1932–1935 г., по его мнению, был сопряжен с отталкиванием евразийской исторической кривой от европейской «конъюнктуры». Это было связано также с установлением диктаторских режимов в Европе, ужесточением экономической политики[779].

Особенно наглядно обратная сопряженность «исторических ритмов», по мнению Савицкого, проявлялось в сравнении СССР и нацистской Германии, выражавшей к тому времени наиболее активно «океаническую» сущность своей двойственной геополитической природы. При этом евразийский лидер подчеркивал, что коммунисты «сознательно отталкиваются от примера «национал-социалистической Германии»[780]. Например, если в Германии происходили гонения на писателей, аутодафе, то в Советской России коммунисты стали «бережно относиться к книгам некоммунистического содержания», произвели амнистию «неблагонадежным писателям». Если в Германии начались бессудные расстрелы, то в СССР постановлением ЦИК от 10 июля 1934 г. судебную коллегию ОГПУ упразднили, и был образован НКВД, создавалась единая судебная система[781].

С переходом к прогнозируемой «депрессии» увязывался и политический кризис, который должен был вылиться или «эволюционировать», согласно теории Савицкого, во «вторую фазу революции», «где решающая роль принадлежит образованию к действию преследующих определенные цели групп, комплектующихся из лиц, выделившихся в процессе революции в качестве руководителей политического и технического аппарата»[782]. В этой стадии происходит смена правящего слоя (см: главу I).

Данная «закономерность» рассматривалась как влияние традиции месторазвития на политическое руководство Советского Союза. Причем, те, кто воспринимал ее, оказывались победителями во внутрипартийной борьбе. В этом был залог успеха В. И. Ленина, которого Савицкий, несмотря на явную неприязнь, считал патриотом: «патриотизм Ленина был связан с сознанием отсталости России – в экономическом и политическом отношениях»[783]. Кроме того, справедливо отмечалось, что Ленин часто прибегал к аргументам национального характера во время борьбы с интервентами[784]. В этом же – причины побед «интегрального коммуниста», и одновременно «евразийского националиста», но главное, настоящего патриота, по мнению Савицкого, И. В. Сталина[785]. Отметим, что под патриотизмом Петр Николаевич подразумевал также и стремление к утверждению мощи государства[786].

По убеждению евразийского лидера, Сталин осознавал евразийскую задачу построения особого мира России-Евразии, что «выступало» в его высказываниях о социалистическом строительстве, но «играя, на «национальной струне», он шел по другому, специфически коммунистическому пути»[787].

Савицкий подмечал, что именно Сталин первый стал культивировать «особый патриотизм» того Российского мира: «ни одна большая его речь не обходится без ярких образов из области русской литературы», чаще, чем другие он говорил о «русских большевиках», «русских посольствах» и т. д.[788] С 1936 г., по замечанию Савицкого, Сталин пытался насаждать «историчность» мышления, уважение к национальной истории в окружающей его среде[789]. Савицкий утверждал, что во многом благодаря Сталину «интернационализм официальной идеологии «преисполнен до краев национальными мотивами», что советская жизнь полна «пафоса Родины и пространства»[790]. Здесь он ссылался на «геополитические мотивы» поэзии и прозы в СССР («Много в ней лесов, полей, и рек…»).

Первую попытку перегруппировки сил Савицкий связывал с «зиновьевской» оппозицией 1925 г.[791] В борьбе с ней и с интернационалистом Л. Д. Троцким, Петр Николаевич поддерживал И. В. Сталина, стоявшего в центре вихря «национал-коммунизма». Савицкий отмечал: «Логика развития политики коммунистической системы несомненно на стороне оппозиционеров. Государственный разум русского и евразийского (т. е. всех народов Союза) государства – в данном случае – на стороне Сталина»[792] (курсив мой – А. М., подчеркивание – Савицкого П. Н.). Ведь внутрипартийная борьба при этом, рассматривалась Савицким не только и не столько, как борьба за власть, сколько как борьба за пути развития России. В этой связи он придавал большое значение своевременному разгрому Сталиным Ленинградской организации. Поскольку это была война двух проектов будущего страны – Московского (сталинского), направленного на налаживание дружественных связей с буржуазными государствами для обеспечения внешнеполитической поддержки в условиях фашизации Европы, «в отречении от идеи немедленного «раздувания» «мировой революции»»; и Ленинградского – интернационалистского[793].

С другой стороны, «выстрел в Кирова являлся репликой на «нео-нэп» начавшегося в 1932 г., когда Сталин, по мнению Савицкого, углубил «евразийскую» направленность своей политики, выдвинув лозунг в 1933 г. «о необходимости сделать всех колхозников зажиточными», что рассматривалось евразийцами как путь к «нормализации»[794].

Неприятие левой оппозиции компенсировалось сочувственным отношением Савицкого к представителям правого уклона, как к «государственникам» и «ревнителям интересов особого мира Евразии внутри ВКП (б)» – той части партийного аппарата, на которую евразийцы хотели делать ставку в «национальном деле» преобразования Коммунистической партии в Евразийскую[795]. Отстаивая их позиции, евразийский лидер заявлял: «Правые хотели того же, что и Сталин, только путем меньших жертв и меньших осложнений»[796]. Он считал, что концепция Бухарина на 1930 г. в большей степени отвечает «демотичности», чем линия Сталина[797]. А в 1937 г. негодовал по поводу обвинений в адрес «почвенников» Бухарина и Рыкова в равнодушии к Отечеству[798]. Полностью разделял позиции «компетентного специалиста» Сырцова и Ломинадзе, «стоявших за трезвость в оценке положения и за некоторую осмотрительность в темпах»[799].

При этом Савицкий признавал их реальную угрозу Сталину, поскольку связи правых во всем административном аппарате были настолько велики, что вожди их и после устранения своего с командных должностей, продолжали фактически составлять подпольное «второе» правительство»[800].

Борьба с «правоуклонистами», по мнению Савицкого, являлась одним из признаков депрессии политического режима: «из истории известно, что падения личных режимов нередко происходят когда оказываются спутанными их карты, когда действительные сторонники режима становятся неотличимыми от его противников, которые могут объявлять себя первыми[801]. Частые перемены в составе руководителей ведомств СССР во 2-й половине 30-х гг. вызывали у него аналогии с министерской чехардой в последние годы Империи, рассматривалось как своеобразное продолжение традиции. В этой связи депрессия могла закончиться или разложением режима или перестройкой его.

В связи с репрессиями против «правых» П. Н. Савицкий критиковал «коммунистический монархизм» Сталина. Но эта политика, по его мнению, имела свой «исторический прообраз»: разгром правых Савицкий сводил к неприятию их критики как своеобразного рода «оскорблению его величества»[802]. Даже техника приветствия вождя напоминала евразийцу приветствие августейших особ в царской России.

К 1935 г. на поверхность советской жизни, по мнению Савицкого, выплыли своеобразные «консервативные» стремления, стало замечаться стремление жить как до революции[803]. Но поскольку для реализации такого «всеобщего» желания не было средств, в рамках советской социальной структуры стал выделяться новый «ведущий слой». Это, прежде всего, представители стахановского движения, которые пошли на трудовой подвиг, руководствуясь, по мнению Савицкого, стремлением повысить свой заработок[804]. Эта цель, по его мнению, отличала стахановцев от ударников первой пятилетки, работавших «за идею».

При оценке стахановского движения, охватившего к концу 30-х примерно четверть пролетариата, теоретик из Русского Зарубежья игнорировал патриотические чувства русского народа. Разумеется, большая материальная поддержка являлась одним из стимулов социалистических соревнований, но целью их являлся рекорд на благо страны.

По мнению Савицкого, ставка партии на стахановцев, «на сильных» привела к расколу в рабочих массах: появилось, с одной стороны, «антистахановское большинство» а, с другой – «знатные люди советской промышленности»: передовые колхозники, командиры колхозов, ударники труда. Причем стахановцы «ни в коей мере не являются представителями основной массы рабочих»[805]. Савицкий относил их к заводской администрации по социально-экономическому положению. Данная категория поощрялась, как в императорские времена, наградами. В этой связи политика Сталина напоминала Савицкому времена Екатерины Второй, «которая, как известно, умела награждать»[806].

По наблюдениям П. Н. Савицкого, Сталин начал ценить внешние формы императорской России XVIII–XIX вв. – создавался культ орденов. В этом Савицкий тоже усматривал проявление своеобразной «ритмики», связанное с желанием окружить себя в старости тем, что окружало когда-то в юности[807].

Данные «ритмы» своеобразно отражали пульс истории России-Евразии. Это было связано и с возрождением чинов в силовых структурах, оформлением своеобразного «советского военно-служилого слоя», появлением советской «Табели о рангах» с 11 – ю ступенями. Даже в советских школах, по замечанию бдительного евразийца, стали проявляться дореволюционные порядки: введение традиционной 5-балльной системы, формы (как, кстати, и у военных, была снова введена форма царской России, правда, в упрощенном варианте). Савицкий отмечал, что культ формы в СССР был схож с культом ее в императорской России. Даже в обыденной жизни стали возрождаться старые порядки: культ семьи, «легализация» обычая рождественской елки в виде праздника Нового года.

Все это, по мнению евразийского идеолога, подтверждало диалектику российской истории в рамках собранного в государственных границах единого месторазвития. В этой связи Савицкий проводил параллели между СССР 1935 г. и Россией времен Николая I. Он видел сходство в не только «безусловном единодержавии», возрождении в колхозах системы крепостного права, этикете, но и в «сочетании любви к Отечеству и европеизации», причем к европеизации внешней: звания, рождественская елка, классицизм, «русский ампир»[808]. При этом, подчеркивалось, что и при Николае, и при Сталине европейское влияние не задевало социальный строй. Но главное, что и Сталин, и его предшественник стояли во главе «правящего отбора», поощряя его «жалованными грамотами»[809].

Подобная «ренессансная» тенденция, по мнению Савицкого, для Советского Союза будет чревата реакцией, поскольку ценности революции изживаются, «при повороте к старому в умах многих возникнет вопрос: ради чего же приносились жертвы»[810].

Продолжая наблюдать эволюцию «в императорском стиле» Советского режима в 1937 г., Савицкий подчеркивал, что согласно Избирательному закону СССР политическое самоопределение населения не сочеталось с сохранением существующих порядков, подобно как в поданной в свое время записке С. Ю. Витте императору утверждалось, что существование земств не совместимо с самодержавием[811]. Получалось, что в своем «ритмическом» развитии уже к 1937 г. СССР дошел до воспроизведения положения поздней империи и стоял на грани краха.

Политическая система Советского Союза с «народными комиссариатами» и «народным представительством» напоминала «прозорливому» евразийцу дореформенный Государственный Совет (до 1906 г.), в котором все члены назначались императором, причем любой министр в силу царского указа, мог выполнять любые обязанности[812]. Принципиальной разницы в политической организации двух общеевразийских государственных форм он не видел: «Тогда были императорские сановники, сейчас – сталинские», тогда был царизм, в СССР – «коммунистический монархизм»[813].

2.3. «Идеократическое перерождение марксизма»: изменения в культурно – идеологической сфере

Возрождение евразийских традиций, по наблюдениям евразийца, стало проявляться и в идеологической атмосфере СССР 30-х гг. Савицкий отмечал, что в это время стал наблюдаться «механический возврат» к культуре XIX в. Прежде всего, это обращение к литературному наследию классиков, изучению военной истории императорской России. Здесь, по замечанию Савицкого, проявилось предвидение Н. В. Устрялова, который еще в 20-е гг. выражал уверенность в жизненной силе русской национальной традиции[814].

Особый повод для оптимизма давала советская историография. Если Милюков, ярый оппонент евразийства, сокрушался в своем историографическом очерке к упоминавшейся «Истории России», что «оказывается обойденной огромная страдальческая, но славная судьба науки русской истории в СССР»[815], то Савицкий утверждал обратное: «русская историческая мысль не умерла там. В ней – отзвуки движущих сил русской истории – тех сил, которые ярко сказались в духовном, экономическом и геополитическом творчестве русского народа»[816]. Петр Николаевич был рад, что время «мага исторических махинаций», «Иловайского от марксизма» М. М. Покровского прошло.

В цикле статей, посвященных советской историографии, Савицкий проводил мысль, что работы многих ее представителей продолжают традиции русской историографии – «марксистские же «ярлыки» прикреплены к ним чисто механическим образом»[817]. Более того, он был уверен, что «режим интернациональной коммунистической власти привел к «национализации» русской исторической науки»[818]. В ней стала проявляться «особая психологическая черта»: – это – своеобразный евразийский геополитический принцип в исторических установках.

Савицкий приводил массу примеров использования геополитического подхода к отечественной истории советскими авторами, выделяя их работы, «обращенные к Востоку». В частности, труды П. Г. Любомирова, посвященные исследованию торговых связей Руси с Востоком XI–XIII вв.[819] Евразийские геополитические мотивы прослеживались им и в работах В. А. Пархоменко, который требовал создания науки «истории Восточной Европы, которая связала бы историю народа с историей страны им занятой»[820]. Тем самым, по мнению Савицкого, речь шла об истории России, как особого мира, в составе как западных, так и восточных областей[821].

В евразийцы записали и крупного исследователя по периоду Московского Царства – А. Е. Преснякова, который описывал картины совместной русско-татарской борьбы против немецко-шведской экспансии. Савицкий радовался, что в отечественной историографии 20-30-х гг. проснулся интерес к Сибири, который отразился в работах С. В. Бахрушина.

С подачи историка Русского Зарубежья Г. П. Федотова, Савицкий, искренне был убежден, что советский учебник для начальной и средней школы «Краткий курс истории СССР» (1937) под редакцией профессора А. В. Шестакова написан в «евразийском духе»: «Со всей доступной для него силой учебник передает пафос геополитического расширения России»[822]. В вопросе о монголах Шестаков следовал, по мнению Петра Николаевича, той же евразийской логике. В нем рассматривался вопрос о распространении монгольского влияния по всему Старому Свету, о царствах-наследниках Золотой Орды. В этом учебнике авторы уделяли внимание истории восточной части России-Евразии не меньше, чем западной. Более того, Савицкий считал, что «восточничество» в концепции советских «евразийцев» доходило до крайностей, поскольку рассматривалась проблема протекания революции в Туркестане и Азии, но ничего не было сказано в этой связи о Прибалтике.

Именно в этом учебнике, по мнению П. Н. Савицкого, были скрыты «тайны сталинского сердца»[823].

Кроме того, Савицкий был уверен, что в 30-е гг. евразийское влияние стало распространяться и на область географической науки. Так, в одном из писем к коллеге по евразийству, Савицкий уверял его, что «в СССР появилось в свет несколько географических книг, основанных на евразийской концепции (…): география – единственная область, в которой книги такого рода могут появляться открыто»[824].

Бесспорно, П. Н. Савицкий, приписывая советской историографии евразийскую сущность, во многом выдавал желаемое за действительное. Возможно, здесь сказалась его нелегальная поездка в 1927 г. в СССР[825].

Совпадение некоторых положений советской исторической науки, направлений ее исканий с евразийской геософией нельзя расценивать как своего рода методологическую интеграцию евразийских установок в систему исторического материализма. Выявленные Савицким аналогии являлись частичными, на общем концептуальном уровне могли быть сущностные расхождения. В том же учебнике Шестакова, по признанию самого Савицкого, не содержалось положительной оценки золотоордынского государства для Руси, центральной компоненты евразийской теории[826].

Почву для национального перерождения Советской власти Савицкий находил в области эволюции историографии как «организационной идеи» месторазвития.

В 30-е же гг., на основе подробного историографического анализа советской литературы, Савицкий пришел к выводу, что для русской исторической науки характерен «а-экономизм» и акцентирование внимания на собственно политической проблематике, на роли личности в истории, революции, а также на «истории идей»[827]. В таком отходе от русской школы историков-экономистов и впадении в «воинствующий политцизм» Савицкий видел признаки перерождения экономического материализма на русской почве в свою противоположность[828]. Марксизм, таким образом, в представлении Савицкого, пришел к осознанию приоритета организационной идеи, как прообраза дальнейшего развития, в истории – в этом заключалось его «идеократическое перерождение»[829].

2.4. Возрождение имперского районирования государственной территории

Евразийский «ренессанс» прослеживался эмигрантским геополитиком даже в системе административно-территориальной организации СССР. Проявляя особое внимание к районированию РСФСР и СССР, он отмечал текучесть административно-территориальных границ, «страсть руководства партии к их перекройкам» на протяжении 20– 30-х гг.[830] Но при всех этих изменениях погубернское дореволюционное деление сохранялось, пусть и с изменениями.

Савицкий отмечал, что к 30-м гг. административно-территориальное деление на области и края стало максимально приближаться к старым губерниям[831]. Так, он наблюдал, что уже к 1932 г. была восстановлена дореволюционная административная сетка на территории Казахстана, к 1938 – Узбекистана; Ташкентская область воспроизводила царскую Сыр-Дарьинскую область, а появившиеся к 1938 г. новые Ферганская и Самаркандская области также назывались и в Российской империи. Да и в самой РСФСР стали возрождать старые губернии в новых административных формах: Вологодская, Тульская, Рязанская и т. д.[832]

Такой реставраторский характер также свидетельствовал, по мнению П. Н. Савицкого, о влиянии традиций месторазвития, уходивших своими конями еще во времена погубернского деления 1708 г. при Петре I[833]. Причем, обращение именно к «петровским масштабам», по наблюдениям евразийца, началось в 1921 г. (до этого были «территориальные размеры екатерининского масштаба») – с образования областей и краев. Важно, что Савицкий подметил совпадение их центров с центрами петровских губерний[834]. Таким образом, произошла своеобразная административно-территориальная «контрреформа», не лишенная глубокого исторического смысла и геополитического преемства.

С точки зрения геополитики, устойчивость такого деления определялась систематичностью членения: «стремлением переносить административные центры в более крупные и оживленные города», что позволяло связать центр со средоточием рабочего населения. Также здесь отражался важнейший принцип согласования административного районирования с распределением железнодорожных и водных путей[835]. То есть в основе такого деления лежал принцип геополитической и экономической рациональности.

Но при районировании, по мнению П. Н. Савицкого, коммунисты допускали много просчетов, в частности, стремились создавать новые национальные образования: автономные республики и области без учета распределения путей и наличия городских центров[836]. Так, Башкирию, Карелию и Крым П. Н. Савицкий рассматривал как «лженациональные образования», поскольку большинство населения не принадлежит к коренному для данных республик народностям.

Просчетом Савицкий считал и ликвидацию ЗСФСР, зафиксированную в Конституции 1936 г. Он объяснял это тем, что «Закавказье, в силу географических условий, нуждается в общих политических и экономических органах. Границы чисто национального порядка создают в нем самую пеструю “чересполосицу”»[837]. Он был уверен, что ликвидация Закавказской республики ослабит русские позиции, которые ранее были сконцентрированы в Тифлисе. Савицкий прогнозировал в этой связи, что «закавказские республики могут легко втянуться, в этих условиях, по пути самого узкого, самого бестворческого шовинизма»[838].

Выделение в составе РСФСР двух новых республик: Казахской и Киргизской – также оценивалось негативно. Савицкий был не согласен с тем, что помимо того, что РСФСР лишалась 3050 тыс. км. кв. территории, она теряла еще и Каракалпакскую АССР, которую включили в состав Узбекистана. Это не было формальностью. Подобная политика, по мнению Савицкого, была направлена на ослабление РСФСР, как основного территориального и демографического ядра СССР, объединяющего все месторазвитие в его государственных границах: «Если бы оно (ядро – А. М.) вышло из игры, «социалистические» народы отличнейшим образом подрались бы друг с другом, как это и можно было наблюдать в Закавказье в эпоху русской гражданской войны». Именно сила русского народа, а не коммунистическая идея, в представлении Савицкого, цементирует единство Союза.

Самым же опасным, по мнению геополитика, являлось то, что долгое время мероприятия по районированию не были завершены, например, когда не вся автономная республика вводилась в состав края или когда, геополитические очертания автономных областей и республик, включенные в состав краев по численности населения и территории явно не достигали краевого масштаба. Как это было с Туркменистаном и Таджикистаном, которые, как заметил Савицкий, по своим геополитическим пределам не более, чем губернии, но никак не республики. Или же более убедительный пример с Каракалпакской областью, отделившей от РСФСР территорию Казахстана или с Крымской республикой, приобретшей характер «административного острова». Возникали основания для предоставления самостоятельности в пределах РСФСР. А это оставляло лазейку, содействующую «взрыву изнутри» всей системы[839].

Важно отметить, что советское районирование 30-х гг. Савицкий сравнивал с проектами административно-территориальной реформы дореволюционного времени, предложенной в 1880 г. П. П. Семеновым-Тянь-Шанским в работе «Статистика поземельной собственности и населенных мест Европейской России». Известно, что его подход использовался для статистико-экономических работ до 1920-х годов – до появления сетки районов Госплана. Причем, районирование 1880 г. учитывало и экономические показатели, и национальные особенности. И действительно, сетка районов Госплана в основных своих контурах во многих случаях совпадала с сеткой районов Семенова-Тянь-Шанского, что и подметил П. Н. Савицкий.

Отметим, что П. П. Семенов-Тянь-Шанский не ограничился выделением крупных экономических районов, а пошел дальше, расчленяя их на части, и, не считаясь при этом с губернскими границами, группировал в подрайоны уезды.

Кроме того, Савицкий отмечал влияние идей В. П. Семенова-Тянь-Шанского: «Под лозунгами «социалистического строительства» и в формах перехода на областную систему, коммунисты пытаются разрешить задачи, которые в 1913 г., в патриотическом порыве ставил В. П. Семенов-Тянь-Шанский»[840]. Здесь имелись в виду проекты по развитию Сибири и связыванию ее с центром, Туркестаном и Кавказом железнодорожными путями, представленные им в V томе (Урал и Приуралье. 1914) многотомного издания, выходившего под общим руководством П. П. Семёнова-Тянь-Шанского и В. И. Ламанского и под его редакцией «Россия. Полное географическое описание нашего Отечества». Многие положения данной работы воплотились в советской практике, в частности, в строительстве прямых путей от Екатеринбурга к Архангельску, Оби, Туркестану.

Так, в деле национального перерождения СССР, через своеобразное «совпадение традиции и революции», по мнению П. Н. Савицкого, проявлялась диалектика русской истории в Новейшее время[841]. «Прозреваемые» им признаки изменения СССР плавно укладывались в выявленную схему «периодических ритмов» месторазвития России-Евразии. Но, как известно, истинность той или иной теории доказывается проверкой на практике. Ожидания «депрессии» для любимой Отчизны ни в 1933–1934 годах, ни позже, не оправдались[842]. Исторический процесс «не пожелал» укладываться в придуманную Савицким схему «периодической ритмичности»… В качестве комментария здесь уместно привести слова самого Савицкого, адресованные П. Б. Струве еще до официального оформления евразийского движения: «Пророк обычно бывает лжепророком в отношении практической политики»[843].

Заключение

«Можно ли в современности писать общий курс русской истории, пренебрегая выводами новой и плодотворной науки геополитики?» – задавался вопросом П. Н. Савицкий[844]. Этот же вопрос является лейтмотивом данного исследования. Дабы ответить на него, было решено подойти к этой задаче с другого ракурса: определить насколько научно обоснован геополитический подход к анализу исторического процесса первой трети ХХ века, предложенный П. Н. Савицким.

Рассмотрев проблему формирования научных взглядов в контексте эволюции политических представлений Петра Николаевича, можно заключить, что мировоззрение его при внешней простоте, системности, очень сложно, многослойно. Во многом, это объяснялось разноплановостью и многоаспектностью отечественной геополитической мысли, опыт которой вобрала в себя концепция евразийского лидера. Во-первых, это славянофильская и почвенническая геополитическая традиция, идущая от И. С. Аксакова, Н. Я. Данилевского, В. И. Ламанского, К. Н. Леонтьева. Представления об исключительных географических свойствах Российской империи и наукоемко выраженная вера в великое историческое призвание «особого мира», панславизм – те идеологические установки, которые проявятся в евразийском стремлении следовать «самобытности» России-Евразии и создать уникальную геополитическую теорию – «научное россиеведение».

Но при этом нельзя забывать о другом – научном направлении геополитических исследований П. Н. Савицкого. Этот базис в его теоретических исканиях, как географа и экономиста, был изначально, еще в доэмигрантском творчестве.

Савицкий начинал выстраивать свою концепцию России-Евразии когда, как верно подметил П. Н. Милюков, «политическая страсть не одержала верх над исследовательским темпераментом»[845]. Так, в годы Гражданской войны, будучи участником белого движения, он, как ученый, стремящийся к объективному познанию причин революционных потрясений, смог возвыситься над субъективными политическими пристрастиями, и спрогнозировать еще в 1919 г. победу большевиков. Геополитическое мышление Савицкого-ученого уже тогда выявило историческую связь между Российской империей и Советской Россией в идее сохранения цельной России как геополитического феномена.

Это объективистское направление его историко-геополитического анализа было связано с сильным влиянием отечественной политической географии, взаимосвязанной с ней экономической географией и соединившей в себе эти две отрасли антропогеографией, в рамках которой выкристаллизовывалась научная геополитика, лишенная политико-идеологических установок географического детерминизма. Так, В. П. Семенов-Тянь-Шанский предостерегал коллег от «смешения политической географии с политикой в географии»[846]. В этом русле развивались геополитические исследования в СССР.

Как уже отмечалось, часто выводы советских политгеографов (сегодня их называют геополитиками, причисляя к ним и И. В. Сталина[847]) и П. Н. Савицкого, касающиеся рационального территориального распределения хозяйственно-стратегических баз, адекватной геостратегии (связанной с военной стратегией) совпадали между собой.

В этой связи представляется надуманным утверждение, популярное в современной историографии, о расколе русской геополитической традиции после 1917 г.: о рождении уникальной геополитической концепции Савицкого в Русском Зарубежье, «оплодотворенной» идеями западных геополитических школ[848], а с другой стороны, о существовании в СССР совершенно иной геополитической теории, представленной, например, творчеством того же В. П. Семенова-Тян-Шанского[849].

Как было показано выше, Петр Николаевич, как Вениамин Петрович, исходили из традиций русской геополитической школы. И их выводы совпадали не только между собой, но и с общественно-политической практикой Советской власти, боровшейся за выживание государства в условиях враждебного окружения. Это замечали современники, например, К. Хаусхофер указывал на «родственность геополитических идеологий» Советов и евразийцев[850].

Соответствие теории практике подтверждает ее научную обоснованность и прогностическую объективность.

Так, концепция Савицкого России как «материкового хозяйства», «самодовлеющего мира», который может «догнать и перегнать» Запад, нашла свое отражение в советском курсе по построению социализма в отдельно взятой стране. Отметим, что в этом отношении не прав был П. Н. Милюков, когда заявлял, что Савицкий стремился «привести теорию автаркии в гармонию с марксизмом»[851]. На основании рассмотрения научного творчества П. Н. Савицкого в доэмигрантский период, можно заключить, что эти идеи, как и сама концепция России-Евразии, были сформулированы Савицким еще в середине и второй половине 1910-х гг. и не были «окрашены евразийством».

Разработанная Савицким геостратегия «континентальных соседств» также отражала векторы геополитической активности СССР по налаживанию связей с Китаем, Индией и Ираном.

Важно отметить, что ценность выявленного Савицким принципа стратегического и экономического взаимодействия континентальных и океанических государств подчеркивается, не только, совпадением его положений с выводами западной геополитики конца ХIХ – начала ХХ вв. (выводами А. Т. Мэхэна, Х. Маккиндера, К. Хаусхофера) как было показано в монографии, но и с данными современной науки, в частности, с выводами А. П. Паршева и С. Г. Кара-Мурзы, с другой стороны, с выводами американского геостратега Зб. Бжезинского, ратующего за включение России в ВТО в качестве «младшего партнера»[852].

Научное ядро теоретических исканий Савицкого в этом аспекте (внешнеполитическом, прикладном) превалировало над идеологическими установками.

Евразийская геостратегия Савицкого отошла от панславистских заданий – в центре ее интересов оказалась Азия, как геополитически предопределенный своей континентальностью, стратегический и экономический партнер России-Евразии.

Таким образом, можно заключить, что ко второй половине 20– х. гг., ближе к 30-м гг. ХХ в. евразийский теоретик сумел разработать научно-обоснованную геостратегию (практические рекомендации по геополитике внешнего пространства), учитывая исторические императивы создания пространства Российской империи, воссозданного в границах СССР. С другой стороны, его геополитическая концепция разрабатывалась с учетом военно-стратегического и экономического потенциала Советской России в соотношении с другими странами. В этом аспекте своей геополитической концепции Савицкий продолжал традицию отечественной военной географии («военной статистики») и политической географии, которая, в свое время, определяла политику царской России.

Значение данных концептуальных положений для поисков системного и адекватного потребностям нашей страны геостратегического курса в условиях глобализации сложно переоценить. Как нельзя недооценивать еще одно важное наблюдение Савицкого как ученого – о необходимости учитывать обусловленность эффективности реализации стратегических задач государства степенью рациональности управления и контроля над собственной территорией. Этот вывод подкреплялся поисками формулы развития государственно-территориального организма страны для реализации главного, по мнению Савицкого, условия его существования, – автаркии, самодостаточности, как «внешней рамки для создания такого общественного строя, в котором причины внутренних столкновений были бы устранены столь же радикально, сколь радикально уничтожает, по мысли евразийцев, правильно поставленная автаркия причины “внешних войн”»[853].

В этой связи, выведенный им на основе историко-геополитического анализа взаимоотношений океанических и континентальных империй принцип стратегической и экономической безопасности для нашей страны сохраняет свою актуальность и по сей день. Савицкий определил его в следующем напутствии: «Не в обезьяньем копировании «океанической» политики других, во многом к России неприемлемой, но в осознании «континентальности» и приспособлении к ней – экономическое будущее России»[854].

Но был и другой аспект геополитического анализа исторического развития нашей страны, направленный на изучение ее общественно-политической и экономической областей, конкретизированный Савицким применительно к реалиям современной ему советской действительности 20—30-х гг. ХХ века. Этот концепт разрабатывался уже в Русском Зарубежье, в контексте общественно-политических движений и развития политической философии постверсальского Запада.

В эмиграции Савицкий, по наблюдениям Милюкова, все больше становился «мечтателем, перестающим быть ученым», его научная мысль стала теряться в политических тупиках и мессианских миражах»[855]. Это было связано с вовлечением Савицкого в активную политическую деятельность. Созданное при его активном участии евразийское «идейно-политическое» движение, стремилось к «охвату жизни идеологией». Савицкий, как лидер и теоретик евразийства, считал его главной задачей разработку такой идеологии, которая могла бы вызвать симпатии у представителей оппозиции в составе компартии СССР. Для реализации данного замысла предлагалось представить «полное освещение, с евразийской точки зрения, политической и экономической действительности России» с привлечением развернутой исторической ретроспективы[856].

Фактическим материалом для анализа советской действительности Савицкому служила научная литература из СССР, которую он доставал из серии «Международных книг из Москвы» через издательство «Петро-Полис»[857]. Ссылки на данные советской естественной и исторической науки, которыми пестрили его исследования, должны были привлекать их «потенциальных» читателей, «лиц, работающих в СССР в пределах экономики и политики»[858]. Но освещение этих данных «в евразийской точке зрения» означало следующий подход: «не русская революция должна быть втиснута в марксистскую схему, а марксистская схема должна быть идейно расширена до совпадения ее с заданиями русской революции»[859]. То есть это предполагало определенную идеологическую установку в выводах-прогнозах.

Претендуя на обоснованность и объективность прогностической функции своей теории, подчеркивая, что «основным научным и философским методом ее являлось выделение «фактов-пророчеств»»[860], Савицкий исказил смысл научного планирования, игравшего для периода 20-30-х годов очень большую роль, особенно для нашей страны. Если советские ученые (в том числе и Н. Д. Кондратьев) при построении научных прогнозов руководствовались принципом «управлять – значит предвидеть», то П. Н. Савицкий в поисках своих «фактов-пророчеств» следовал иной логике «предвидеть, чтобы управлять».

Евразийское «предвидение» было подчинено политическим целям «идеократического» масонства, которое, действуя по тактике, определенной Савицким: «влить новое вино евразийства и старые мехи марксизма»[861], должно было просто заменить своими людьми верхушку компартии, назвав ее Евразийской, ничего не меняя в режиме. Поэтому политическая и социально-экономическая организация СССР в середине 20-х – 30-е гг. вызывала у Савицкого одобрение и расценивалась как позитивный исторический опыт. Причем, стремясь обосновать, что политическая форма, найденная коммунистами, «самая гибкая и совершенная» для осуществления евразийской идеи и что сильный партийный аппарат, да и государство, не развалится при проведении «перегруппировки внутри правящего слоя», «главный евразиец», ненавидящий «коммунистический шабаш», в своих суждениях следовал логике «генерального плана», то положительно отзывался о «сплошной коллективизации», то, вслед за Сталиным, клеймил ее «перегибы».

При помощи методологии «историко-географического синтеза» евразийский политик мог объяснить в нужном ключе любой процесс. Апеллируя к географии, он отсылал к истории, а географический детерминизм подменял особым ее (истории) прочтением. Так, успех Октябрьской революции, первых «пятилетних планов» объяснялся Савицким географически – «отрезанностью России от всей окружающей среды» и историческим стремлением ее «действеннее осознать себя как особый мир»[862].

Получалось, что пространство «метафизически» само моделирует свою внутреннюю политику и даже хозяйственное развитие.

Оформленная в «научные» термины геополитического знания, украшенная данными естественных наук и историческими фактами, его концепция, с одной стороны, претендовала на объективность, с другой – на «самобытность», «почвенность». По этому поводу П. Н. Милюков отмечал: «Наука, которой они (евразийцы – А. М.) пользуются, очень редко есть настоящая наука. Большей частью это подбор для заданной цели учений, давно потерявших право гражданства в науке»[863].

В этой связи центральный компонент всей геософии П. Н. Савицкого – учение об абстрактно-историческом месторазвитии следует рассматривать также как идеологическое средство. С его помощью обосновывалась неизбежность (в силу относительного постоянства географического фактора) обретения Россией имперского статуса и национального перерождения советской власти (в силу непреложности геополитических закономерностей исторического развития «географического организма»). При этом само государство рассматривалось не более как процесс в истории «одухотворенного ландшафта». И если в западной империалистической геополитике подобные органицистские теории служили обоснованием для экспансии, были направлены вовне, то, согласно концепции Савицкого, «историческая необходимость» собирает и созидает внутреннее пространство бывшей Российской Империи, она направлена вовнутрь. Здесь сказалось влияние русской геополитической традиции, в большей степени, славянофильской и почвеннической, направленной на изучение «телосложения» империи.

В этом отношении геополитика Савицкого помогла создать имперскую модель русской истории, укорененную в прошлом и привязанную к объективным данным естественных наук, что придавало всей концепции внешне весьма содержательный вид. Используя историко-географическую категорию «месторазвитие» Савицкий пытался доказать, что преемственность внешнеполитических форм Российской империи в государственном теле СССР обусловливала и преемственность внутриполитической и экономической ее организации.

Такая установка ярко проявилась в его оценке процессов, происходящих в нашей стране в 20-30– гг. ХХ века. Справедливо подмечая возрождение некоторых дореволюционных российских традиций, которые позиционировались как евразийские, в культурно-идеологической атмосфере СССР 30-х гг., переход к системе старого имперского районирования государственной территории, Савицкий распространял влияние этого «евразийского ренессанса» на политическую и экономическую сферы. Но в поисках аналогий между сталинским общественно-политическим режимом («монархизмом») и порядками других «евразийских» правителей, Екатерины Великой и Николая I, он приходил к весьма сомнительным, научно необоснованным выводам. В частности, пытался представить стахановцев как своеобразный новый «ведущий слой», опору компартии. Тем самым, рисовалась картина якобы наметившейся социально-экономической поляризации советского общества: с одной стороны, «антистахановское большинство» а, с другой – «знатные люди советской промышленности» – меньшинство.

В экономической же сфере «сталинский нео-нэп» расценивался как процесс необратимого частно-хозяйственного перерождения. Таким образом, Савицкий прогнозировал возврат к принципам хозяйственно-экономической жизни страны, характерным для императорской столыпинской России.

В этой же связи показателен пример с «периодической системой ритмов» отечественной истории, построенной с привлечением научных данных и выводов. Этот плод «научной системы россиеведения» «подгонялся» под политические цели евразийского движения. Выстроенная схема «ритмов» доведена была Савицким до 1927 г., с прицелом на прогнозируемую «депрессию», так и не была им продолжена. Ожидаемый в 1934 г. системный кризис в СССР не случился.

При этом аргументы теории Савицкого о несовпадении, в силу различия геополитической природы (типов империй-месторазвитий), «волновой динамики» исторического развития России и Запада, «ритмов» их экономического развития, содержали в себе рациональные зерна. Но и эта оригинальная концепция имела идеологическую установку – доказать, что капитализм и социализм являются всего лишь формами историко-географических конъюнктур.

Немаловажным аспектом в теории месторазвития является вопрос о движущих силах исторического процесса. Согласно концепции Савицкого, отношение народа к природе его месторазвития выражается через «историческое самосознание», то есть через осознание исторических функций своего жизненного пространства. Без этого «осознания» освоение месторазвития невозможно, ибо народ как «бессознательная масса» будет перемещаться в неправильном направлении. «Таким образом, – отмечал отошедший в 1926 году от евразийства Г. Флоровский, – весь исторический процесс определялся сзади, из темных недр народного подсознания»[864]. По этому же поводу иронизировал А. А. Кизеветтер, отмечая, что согласно евразийской логике «каждому народу предопределено на земном шаре определенное в смысле географических особенностей пространство, его «месторазвитие». Это «месторазвитие» народ не минует – суженого конем не объедешь. … К этому месторазвитию народ стремится безотчетно, преодолевая все препятствия, ибо это стремление от природы в нем заложено»[865].

Народ, обладающий лишь «бессознательной стихийной волей»[866], приобщается к своей исторической миссии, то есть миссии своей «почвы» через «организационную идею» через посредничество «активного нумена нации», то есть через элиту, «высшую интеллигенцию», как «ведущего слоя эпохи и носительницы этой идеи»[867]. Разумеется, под этой «элитой» евразийцы подразумевали себя, как представителей «ведущего слоя» или будущего «правящего отбора».

Отметим, что «сращивание» народа и пространства, «крови» и «почвы», – общий принцип в содержании различных концепций классической геополитики как формы империалистической идеологии. Например, О. Шпенглер уподоблял ландшафт «телу истории», в сосудах которого циркулирует, постоянно обновляясь, «кровь», то есть народы[868]. Похожие идеи о приоритете «почвы» над «кровью» можно найти и у неоевразийцев[869].

Такая оценка роли общественной практики в историческом развитии свидетельствует о том, что за фасадом геополитического, внешне наукоемкого, метода объяснения исторического процесса крылась «самобытная» теория элит. Теория правящего идеократического отбора, чем-то напоминавшая платоновское «эйдократическое» государство философов, по сути, утверждала меритократию, власть элиты, при которой правящий слой сознательных, лучших людей, как «организованное меньшинство» осуществляет «бессознательную волю целого», «биологическое особи», то есть народа.

На период 20-30-х гг. «теории элит», развитые еще в конце ХIХ – начале ХХ века буржуазными социологами В. Парето и Г. Моска, были популярны у «консервативных революционеров», представителей движений «третьего пути» по всей Европе. Так, члены консервативно-революционной группировки «Гегнер» (во главе с Х. Шульце-Бойзеном) считали, что борьба с капиталистическим миром должна вестись «орденом социалистической революции», то есть избранным меньшинством, «третьим фронтом», который стоял бы над партиями и в котором выражался «народ»[870].

Представления о правящем «лучшем слое» «бюргерской интеллигенции» или орденов, разделяли и другие группировки – «Ди Тат» и «Видерштандт»[871]. Эту идейную связь замечал и сам Савицкий. Он подробно изучал политические программы и идейные концепции консервативно-революционных группировок, весьма близкие к евразийскому подходу, который укладывался в общеевропейский политический контекст. Сбором данных о них специально для П. Н. Савицкого занимался евразиец А. П. Антипов, что нашло отражение в его записке «О возможности связей с германскими группировками», составленной в первой половине 1932 года[872]. В этой записке, он указывал на идейную близость «Гегнера» и евразийцев и предлагал «употребить все усилия, чтобы завязать с ними сношения как можно более близкие. Следует стараться питать их нашими идеями, стараться помещать в «Гегнере» ЕА статьи, а конечной целью поставить себе издание совместного с ними журнала («Гегнера» или другого)»[873].

При этом причисление евразийства к числу «консервативно-революционных» направлений постверсальской Европы, характерное для западной и отчасти отечественной историографии, представляется слишком категоричным[874]. Нельзя забывать, что представление об интеллигенции, как «оси нации» или «мозга нации» были свойственны и отечественной как либеральной, так и народнической общественно-политической мысли.

Идеократическая модель П. Н. Савицкого разрабатывалась применительно к России, надстраивалась над ее геополитическими особенностями сообразно политическим целям евразийства. Сам «главный евразиец» по этому поводу замечал, что «евразийский национал-большевизм» «всецело исходит из существующего в России»: «В этом существующем есть элементы национального дела русского народа и народов Евразии»[875].

Корме того, идеократия, в представлении Савицкого и Трубецкого, геополитически чужда колониальному империализму, поскольку в основе ее лежит «благо совокупности народов» империи и связывающая их наднациональная идея[876]. В этой связи под определение идеократии, по мнению П. Н. Савицкого, не подходило ни одно государство 20-30-х гг., за исключением СССР. По отдельности ни одно европейское государство не могло претендовать на статус автаркии, да и чтобы выступить в качестве имперского ядра, надо было отказаться от идеологии либерализма и демократии и выработать панъевропейскую идеократическую идею.

Таким образом, концепция П. Н. Савицкого как бы на стыке между идеологией и наукой. В ней соединялись две геополитические теории: одна по содержанию претендовала на объективность и научность, другая – по сути геоидеология, использовала выводы первой. Стремление «обосновать одновременно: научную систему и практические пути» вылилось в сложный «научно-идеологический синтез»[877]. По мнению самого Савицкого, такой симбиоз естественен, поскольку в науке и политике проявляются одни и те же организационные идеи, характеризующие эпоху[878].

Определить же, какое из направлений преобладает, можно по своеобразной формуле Милюкова, которую он вывел применительно к евразийцу Н. Н. Алексееву: «Когда он говорит, как ученый, он перестает быть евразийцем, а когда говорит, как евразиец, перестает быть ученым»[879].

Нельзя недооценивать научную значимость тех аспектов историко-геополитической концепции Савицкого, которые были направлены на познание и решение проблемы обеспечения национальной безопасности нашей страны. Выявленные им на основе комплексного изучения географических особенностей, экономгеографического положения России, принципы рационального управления ее территорией в контексте широкого конкретно-исторического анализа жизни Российской империи и СССР представляют большую практическую значимость сегодня. Эти принципы являются императивами сохранения геоисторических традиций великодержавности России: этатизм, плановая экономика; иерархическая централизованная сильная власть, способная управлять и контролировать социально-экономическую систему общества; необходимость равномерного развития всего государственного пространства, децентрализация промышленности, подтягивание, в первую очередь, восточных и юго-восточных окраин до уровня развития центра. Аналогичные идеи, высказанные В. П. Семеновым-Тянь-Шанским, обеспечили ему популярность по сей день. Забвение дореволюционных работ П. Н. Савицкого, где речь шла об этом же, представляется исторически несправедливым.

Геополитические «правила» эффективного контроля над Россией-Евразией (пространством бывшей Российской империи, затем СССР) исходили из континентальной природы страны и вытекающей из нее необходимости создания «самодовлеющего мира». Они же свидетельствовали о преемственности российской имперской геополитической традиции в исторической практике СССР, но, разумеется, не являлись показателем «перерождения» Советской власти.

Савицкий же, как было рассмотрено выше, делал из этого другие выводы, уже не научного, а идейно-политического характера. Поэтому та часть геополитической теории исторического развития России первой трети ХХ в., в основе которой лежала проблема власти, представляет интерес с точки зрения изучения политической идеологии евразийства (то есть в основе исторического анализа было не познание и объяснение, а идеологическое обоснование).

Примечания

1

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. – М., 2003. – С. 476.

2

Ильин И. А. Самобытность или оригинальничание // Мир России – Евразия. Антология. – М., 1995. – С. 350.

3

Дугин А. Г. Россия может быть или великой или никакой // Основы евразийства. – М., 2002. – С. 785–786.

4

Дугин А.Г. Основные принципы евразийской политики // Основы евразийства. М., 2002. – С. 573.

5

Косолапов Р. И. Глобализация // Российская цивилизация: этнокультурные и духовные аспекты. Энц. словарь/ред. кол. Мчедлов М. П. и др. – М., 2001. – С. 42.

6

Гаджиев К. С. Геополитика. – М., 1997. Он же. Введение в геополитику. – М., 1998; Ткачев В. И., Динес В. А., Всемиров В. В. Геополитика: сущность и основы теории: Учеб. пособие. – Саратов, 2001; Тихонравов Ю. В. Геополитика. Учеб. пособие. – М., 2000; Нартов Н. А. Геополитика. Учебник для вузов. – М., 1999. Дергачев В. А. Геополитика. Учебник. – М., 2004; Геополитика. Учебник./ Под общ. ред. В.А. Михайлова. – М., 2007; Мухаев Р. Т. Геополитика. – М., 2007; Геополитика: хрестоматия. / Автор-составитель Исаев Б. А. – СПб., 2007; Геополитики и геостратеги: Хрестоматия по геополитике / Автор-составитель Исаев Б. А. – СПб., 2003, 2004.; Империя пространства: Хрестоматия по геополитике и геокультуре России/ Составители: Замятин Д. Н., Замятин А. Н. – М., 2003; Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. – М., 2007.

7

Так, один из отцов-основателей геополитики Ф. Ратцель определял ее как «науку, исследующую связь географического воззрения и исторического разъяснения» (Ратцель Ф. Народоведение. – Т. I. – СПб., 1901. – С. 3.)

8

Об этих именно двусторонних влияниях говорил еще предтеча геополитики немецкий географ К. Риттер (1779–1859).

9

Ивашов Л. Г. Россия или Московия. Геополитическое измерение национальной безопасности. – М., 2002. – С. 9; Зеленева И. В. Геополитика и геостратегия России (ХVIII – первая половина ХIХ века). – СПб., 2005. – С. 23; Зотов О. В. Единство Давида с Голиафом (евразийский синтез военной мысли в работах А. Е. Снесарева) // Россия и Восток: проблемы взаимодействия. III Международная научная конференция. – Тез. Докл. – Ч. I. – Челябинск, 1995. – С. 128.

10

Зеленева И. В. Геополитика и геостратегия России (ХVIII – первая половина ХIХ века. – СПб., 2005. – С. 36; Михайлов Т. А. Эволюция геополитической идеи. – Рига, 1998. – С. 11; Гаджиев К. С. Ведение в геополитику. – М., 1998. – С. 7.

11

Казарян Л. Г. Россия-Евразия – мир. Сверка понятий: цивилизация, геополитика, империя // Цивилизации и культуры Научный альманах. – Вып. 3. – М., 1996. – С. 103–106.

12

Термин введен К. Плешаковым. (См.: Плешаков К. Геоидеологическая парадигма: (Взаимодействие геополитики и идеологии на примере отношений между СССР, США и КНР). 1949–1991. – М., 1994; Он же. Геоидеологическая парадигма // Международная Жизнь. – 1995. – № 4–5.

13

Поздняков Э. А. Геополитика. – М., 1995. – С. 42.

14

Ивашов Л. Г. Россия или Московия. Геополитическое измерение национальной безопасности. – М., 2002. – С. 189.

15

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 39.

16

Вернадский Г. В. Против солнца. Распространение русского государства к востоку // Русская мысль. – 1914. – № 1; Он же. О движении русских на Восток // Новый исторический журнал. 1914. – № 2.

17

Савицкий П. Н. В борьбе за евразийство // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. – М., 1997. – С. 162.

18

Ландау Г. Евразийское самоутешение // Руль. – Берлин, 14 января 1922. – С. 2, 3.

19

Ландау Г. «Именинники» (ответ евразийцам) // Руль. – Берлин, 10 февраля 1922. – С. 2.

20

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 75.

21

Без автора. Евразийцы и азиаты. // Последние новости. – Париж, 20 декабря 1926. – С. 1.

22

Кулишер А. Шуйца и десница евразийцев. // Последние новости. – Париж, 4 марта 1927. – С. 3.

23

Кулишер А. Шуйца и десница евразийцев // Указ. соч. – С. 2.; Дионео. Евразийская антропология // Последние новости. – Париж, 8 февраля 1927. – С. 2.

24

Савицкий говорил о Милюкове как об «очень прилежном старике», скрупулёзно изучающем его работы и поражался тому, что историк перечитал все источники, цитируемые в его (Савицкого) книге «Географические особенности России» (1927). См.: Письма П. Н. Савицкого (отпуска) представителям евразийства по литературным и организационным вопросам // ГА РФ. Ф. П. Н. Савицкого. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 36.

25

Милюков П. Н. Евразионизм и европеизм в русской истории // Европейский альманах: История. Традиция. Культура. – М., 1994.

26

Вандалковская М. Г. – П. Н. Милюков в полемике с евразийской концепцией русской истории // П. Н. Милюков: историк, политик. Дипломат. Материалы международной научной конференции. – М., 26–27 мая 2000. – С. 68.

27

В. П. Евразийство (доклад П. Н. Милюкова) // Последние новости. – Париж, 8 февраля 1927. – С. 3

28

Д. М. Евразийство // Последние новости. – Париж, 11 января. 1927. – С. 2.

29

Милюков П.Н. Народник-марксист о русской народности // Современные записки. – Париж, 1932. – № 50. – С. 435.

30

В. П. Евразийство (доклад П. Н. Милюкова) // Последние новости. – Париж, 8 февраля. 1927. – С. 3; Милюков П. Н. Евразионизм и европеизм в русской истории // Европейский альманах: История. Традиция. Культура. – М., 1994. – С. 60.

31

Милюков П. Н. «Третий максимализм» // Вандалковская М. Г. Историческая наука российской эмиграции: Евразийский соблазн. – М., 1997. – С. 327.

32

Милюков П. Н. «Третий максимализм» // Указ. соч. – С. 327.

33

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры в 3-х томах. – М., 1993. – Очерк 1. – С. 69.

34

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Современные записки. – Париж, 1932. – № 50. – С. 434.

35

Там же. С. 434.

36

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 366.

37

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Указ. соч. – С. 438.

38

Там же. – С. 434.

39

Кизеветтер А. А. Русская история по-евразийски // М. Г. Вандалковская. Историческая наука российской эмиграции: Евразийский соблазн. – М., 1997. – С. 342.

40

Кизеветтер А. А. Евразийство // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. – М., 1993. – С. 266–278.

41

Кизеветтер А. А. Русская история по-евразийски // Указ. соч. – С. 343.

42

С. Ю. Волин. Евразийство // Социалистический вестник. – Берлин, 6 марта 1928. – № 5. – С. 5.

43

Слоним Марк. Среди книг и журналов. («Исход к Востоку. Предчувствия и свершения». София, 1921.) // Воля России. – Прага, 29. IX. 1921. – С. 5.

44

С. Ю. Волин. Евразийство // Указ. соч. – С. 7, 10.

45

Ильин И. Самобытность или оригинальничание // Мир России – Евразия. Антология. – М., 1995. – С. 352.

46

Там же. – С. 351–352.

47

Флоровский Г. Евразийский соблазн // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. – М., 1993. – C. 259–260.

48

Флоровский Г. Евразийский соблазн // Указ. соч. – С. 251.

49

Бицилли П. М. Рецензия на кн.: Вернадский Г.В. Начертание русской истории. Ч. 1. С приложением «Геополитических заметок по русской истории П. Н. Савицкого». – Прага, 1927 // Современные записки. – Париж, 1928. – № 34. – С. 519.

50

Бицилли П. М. Два лика евразийства // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. – М., 1993. – С. 282.

51

Бицилли П. М. Два лика евразийства // Указ. соч. С. 282.

52

Там же. – С. 287.

53

Никитин В. П. Ритмы Евразии // Евразийская хроника. – Вып. IX. – Париж, 1927. – С. 46.

54

Письмо В. Иванова – В. П. Никитину // Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. – М., 1992. – С. 79.

55

Иванов Вс. Н. Мы на Западе и на Востоке. Культурно-исторические основы русской государственности. – СПб., 2005. – С. 21.

56

Там же. – С. 21.

57

Письмо Н. В. Устрялова П. П. Сувчинскому // Политическая история русской миграции. 1920–1940 гг.: Документы и материалы / Под. ред. А. Ф. Киселева. – М., 1999. – С. 204.

58

Сергеев С. М. Политическая философия Н. В. Устрялова в контексте русской мысли // Николай Васильевич Устрялов. Калужский сборник. – Вып. 2. – Калуга, 2007. – С. 105.

59

Бердяев Н. А. Евразийцы // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. – М., 1993. – С. 294.

60

Могилянский Н. М. – Савицкий П. Н. Географические особенности России. Часть I. Растительность и почвы. 1927. Евразийское книгоиздательство. Типография «Политика» в Праге // Руль. – Берлин, 2 марта 1927. – С. 4.

61

Могилянский Н. М. Новый труд по географии России. (П. Н. Савицкий. «Географические особенности России». Часть I. Растительность и почвы: 1927. Евразийское Книгоиздательство. Прага) // Версты. – Париж, 1928. – № 3. – С. 245.

62

Одинцов Б. Н Пределы Евразии // Научные Труды Русского Народного Университета в Праге. – Прага, 1929. – Т. II. – С. 153.

63

Без автора. Два лица евразийства // Последние новости. – Париж, 13 января 1928. – С. 1.

64

В. П. Евразийство (доклад П. Н. Милюкова) // Последние новости. – Париж, 8 февраля 1927. – С. 3.

65

В. П. Евразийство (доклад П.Н. Милюкова) // Последние новости. – Париж, 8 февраля 1927. – С. 3.

66

Письма Кусковой Е.Д. Чхеидзе К.А. // ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 44. Л. 3.

67

Кизеветтер А. А. Евразийство // Мир России-Евразии. Антология. – М., 1995. – С. 321.

68

Волин С. Ю. Евразийство // Указ. соч. – С. 9, 10.

69

Там же. – С. 5.

70

Хаусхофер К. Панидеи в геополитике // Хаусхофер К. О геополитике. Работы разных лет. – М., 2001. – С. 272.

71

Савицкий П. Н. В борьбе за евразийство. (Полемика вокруг евразийства в 1920-х годах) // Савицкий П. Н. Континент Евразия. – М., 1997; Лубенский С. Евразийская библиография 1921–1931. Путеводитель по евразийской литературе // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. – Париж, 1931; Савицкий П. Н. Идеи и пути евразийской литературы // Русский узел евразийства. Восток в русской мысли: Сборник трудов евразийцев. – М., 1997. или ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 44.

72

Мещеряков Н. О новых построениях русской интеллигенции // Печать и революция. – Кн. 3. – М., 1921.; Иванов Н. Критика марксизма русскими эмигрантами // Против новейшей критики марксизма. – М., Л., – 1929. Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси. – М., 1967. Комин В. В. Политический и идеологический крах русской мелкобуржуазной контрреволюции за рубежом. – Калинин, 1977; Барихновский Г. Ф. Идейно-политический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции 1921–1924 гг. – Л., 1978;

73

Черемисская М. И. Концепция исторического развития у евразийцев // Тез. докл. межвуз. науч. конф. «Совр. пробл. философии истории» (Тарту-Кяэрику). – Тарту, 1979; Исаев И. А. Идейный крах зарубежного сменовеховства: (о политической программе «евразийства») // Буржуазные и мелкобуржуазные партии России в Октябрьской революции и гражданской войне: Материалы конференции. – М., 1980; Кошарный В. П. У истоков советской философской науки. – М., 1981; Шишкин Д. П. История евразийства и русский консерватизм второй половины XIX века // Из истории философской мысли России второй половины XIX – нач. ХХ в. – М., 1984.; Гусева А.В. Концепция русской самобытности у евразийцев: критический анализ. – Л., 1986.

74

Лавров С. Б. Первый российский геополитик: О научном наследии П. Н. Савицкого // География в школе. – 1998. – № 4; Он же. Евразийство: современность концепции // Естественно-историческая специфика России и русские геополитические концепции. Материалы Всеросс. конф. 15–16 июля 1999 г. – СПб., 1999.; Дугин А. Г. Евразийский триумф // Континент Евразия. – М., 1997. – С. 444;. Очирова Т. Геополитическая концепция евразийства // Общественные науки и современность. – 1994. – № 1. – С. 53; Синякин С. В. Развитие общественно-политической мысли в трудах П. Н. Савицкого. Дис…. канд. полит. наук. – Уссурийск, 2002. – С. 70, 158; Полухин А. Н. Историческая концепция П. Н. Савицкого: историко-методологический аспект. Дисс. …канд. истор. наук. – Томск, 2007. – С.105

75

Дугин А. Г. Евразийский триумф // Указ. соч. – С. 450.

76

Дугин А. Г. Евразийский триумф // Указ. соч. – С. 445.

77

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. – М., 1996. – С. 84.; Михайлов Т.А. Эволюция геополитической идеи. – Рига, 1998. – С.166.

78

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. – М., 1994. – С. 84.

79

Он же. Теория евразийского государства // Основы евразийства. – М., 2002. – С.522.

80

Люкс Л. Евразийство. // Вопросы философии. – 1993. – № 6; Он же. Россия между Западом и Востоком. – М., 1993; Он же. Заметки о «революционно-традиционалистской» культурной модели «евразийцев» // Вопросы философии. – 2003. – № 7; Он же. Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе. – М., 2002; Luks L. Die Ideologie der Eurasier im zeitgenössischen Zusammenhang. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 34 (1986), S. 374–395; Он же. „Eurasier“ und „Konservative Revolution“. Zur antiwestlichen Versuchung in Rußland und in Deutschland. // Koenen G., Kopelew L. (ред.) Deutschland und die Russische Revolution. 1917–1924. – München, 1998; Ларюэль Марлен. Идеология русского евразийства или мысли о величии империи. – М., 2004.

81

Люкс Л. Россия между Западом и Востоком. – Сб. ст. – М., 1993. – С. 91.

82

Игнатов А. «Евразийство» и поиск новой русской культурной идентичности // Вопросы философии. – 1995. – № 6.; Сендеров В. А. Евразийство – миф ХХI века // Вопросы философии. – 2001. – № 4; Он же. Евразийство: за и против, вчера и сегодня (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. – 1995. – № 6; Янов А. После Ельцина. Веймарская Россия. – М., 1995.

83

Люкс Л. Евразийство // Указ. соч. – С. 105–114; Он же. Россия между Западом и Востоком. – М., 1993. – С. 76–91; Он же. Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе. – М., 2002. – С. 136–161.

84

Ткачев В. И., Динес В. А., Всемиров В. В. Геополитика: сущность и основы теории: Учеб. Пособие. – Саратов, 2001. – С. 58.

85

Пономарева Л. В. Идеи евразийцев и доктрина «Испаниад» Рамиро дэ Маэстру // Культурное наследие российской эмиграции: 1917–1940. – М., 1994. – Кн.1.

86

Luks L. „Eurasier“ und „Konservative Revolution“ zur antiwestlichen Versuchung in Rußland und in Deutschland.// Указ. соч. – S. 237.

87

Ларюэль Марлен. Идеология русского евразийства или мысли о величии империи. – М., 2004. – С. 119; Геополитическое положение России: представления и реальность. – М., 2000. – С. 22.

88

Исаев И. А. Геополитические корни авторитарного мышления (исторический опыт евразийства) // Формирование административно-командной системы в 20–30 гг. – Сб. статей. – М., 1992. – С. 136.

89

Алеврас Н. Н. – Г. В. Вернадский и П. Н. Савицкий: историки евразийской концепции // Россия и Восток: проблемы взаимодействия. III международная научная конференция. – Тез. Докл. Ч. I. – Челябинск, 1995. – С. 124; Она же. Россия и Восток в концепции евразийцев // Россия и Восток: проблемы взаимодействия: Тезисы докладов и сообщений к международной научной конференции. – Уфа, 1993; Она же. Начала евразийской концепции в раннем творчестве Г. В. Вернадского и П. Н. Савицкого // Вестник Евразии. – 1996. – № 1 (2)

90

Дурновцев В. И. Предисловие к публикации статьи П. Н. Савицкого «Геополитические заметки по русской истории») // Вопросы истории. – 1993. – № 11–12. – С. 121; Кулешов С. В. Жизнь и судьба П. Н. Савицкого. // Культурное наследие российской эмиграции: 1917–1940. – М., 1994. – Кн. 1. – С. 145; Кожинов В. Историософия евразийцев // Наш современник. – 1992. – № 2. – С. 140; Хачатурян В. М. Историософия евразийства // Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. – М., 1992. – С. 44–46. Антощенко А. В. Споры о евразийстве // О Евразии и евразийстве (библиографический указатель). – Петрозаводск, 1997. – С. 7– 43. Он же. Идеолог евразийства П. Н. Савицкий о культуре России (о соотношении природы, общества и личности в концепте «месторазвитие Евразия») // Universitas: Наука в контексте современной культуры. – СПб., 2001. – С. 159; Алексеева И. В., Зеленев Е. И., Якунин В. И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. – СПб., 2001. – С. 218, 222; Новикова Л. И., Сиземская И. Н. Введение. Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. – М., 1993. – С. 4—15. Они же. Евразийский искус// Мир России – Евразия. Антология. – М. 1995. – С. 6—11.; Ключников С. Восточная ориентация русской культуры // Русский узел евразийства. – М., 1997. – С. 29; Волкогонова О. Д. Евразийство: эволюция идеи // Вестник МГУ. – Сер. 7. Философия. – 1994. – № 4. – С. 26–43.; Исаев И. А. Геополитические аспекты тоталитарности: евразийство // Тоталитаризм как исторический феномен. – М., 1989. – С. 205–208.

91

Андреева Т. А. Место и роль интеллигенции в евразийской концепции // Россия и Восток: проблемы взаимодействия. III международная научная конференция. Тез. Докл. Ч. I. – Челябинск, 1995. – С. 127.

92

Полухин А. Н. Историческая концепция П. Н. Савицкого: историко-методологический аспект. Дисс. … канд. истор. наук. – Томск, 2007. – С. 172.

93

Линник Ю. В. Евразийцы // Север, 1990. № 12. С. 138–141; Степанов Н. Ю. Идеология евразийства: П. Н. Савицкий (1895–1986) // Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. – М., 1992. – С. 159.

94

Панарин А. С. Пределы философской культуры и пути российской цивилизации. // Цивилизации и культуры Научный альманах. – Вып. 3. – М., 1996. – С. 53–55.

95

Суханек Л. Россия и Европа. Евразийство: предшественники и продолжатели // Культурное наследие российской эмиграции: 1917–1940. – М., 1994. – Кн.1. – С. 182.

96

Геополитическое положение России: представления и реальность/ Под ред. Колосова В.А. – М., 2000. – С. 8.

97

Хачатурян В. М. Историософия евразийства // Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. – М., 1992. – С. 47; Алексеева И. В., Зеленев Е. И., Якунин В. И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. – СПб., 2001. – С. 218; Банных С. Г. Географический детерминизм от Л. Мечникова до Л. Гумилева. – Екатеринбург, 1997. – С. 79; Ерасов Б. С. Россия и Восток (геополитика и цивилизационные отношения) // Цивилизации и культуры Научный альманах. – Вып. 3. – М., 1996. – С. 18.

98

Ключников С. Восточная ориентация русской культуры // Русский узел евразийства. – М., 1997. – С. 34.

99

Вандалковская М. Г. Историческая наука российской эмиграции: Евразийский соблазн. – М., 1997. – С. 87–89, 96, 99.

100

Вандалковская М. Г. – П. Н. Милюков в полемике с евразийской концепцией русской истории //П. Н. Милюков: историк, политик, дипломат. Материалы международной научной конференции. – 26–27 мая 1999. – М., 2000.

101

Вандалковская М. Г. Историческая наука российской эмиграции: Евразийский соблазн. – М., 1997. – С. 82. Алексеева И. В., Зеленев Е. И., Якунин В. И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. – СПб., 2001. – С. 216.

102

Кошарный В. П. Евразийство как объект междисциплинарного синтеза // Вестник МГУ. Серия 7. Философия. – 1994. – № 4. – С. 9—11; Очирова Т. Геополитическая концепция евразийства // Указ. соч.; Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. – М., 1996.; Он же. Евразийский триумф // Указ. соч.; Лавров С. Б. Первый российский геополитик: О научном наследии П. Н. Савицкого // Указ соч.; Михайлов Т. А. Указ. соч.

103

Полухин А. Н. Историческая концепция П. Н. Савицкого: историко-методологический аспект. Дисс. на канд. истор. наук. – Томск, 2007. С. 64—134, 175.

104

Там же. – С. 108.

105

Волкогонова О. Д. Евразийство: эволюция идеи // Вестник МГУ. Сер. 7. Философия, – 1994. – № 4. – С. 41.

106

Антощенко А. В. Идеолог евразийства П. Н. Савицкий о культуре России (о соотношении природы, общества и личности в концепте «месторазвитие Евразия») // Universitas: Наука в контексте современной культуры. – СПб., 2001. – С. 180; Исаев И. А. Геополитические корни авторитарного мышления (исторический опыт евразийства) // Формирование административно-командной системы в 20–30 гг. Сб. статей. – М., 1992. – С. 142.

107

Исаев И. А. Геополитические корни авторитарного мышления (исторический опыт евразийства) // Формирование административно-командной системы в 20–30 гг. Сб. статей. – М., 1992. С.137. Омельченко Н. А. В поисках России (общественно-политическая мысль русского зарубежья о революции 1917 г., большевизм в будущих судьбах российской государственности). – СПб., 1996. – С. 139–177.

108

Босс О. Учение евразийцев (глава из книги) (перевод Н. А. Никоновой, А. А. Троянова) // Начала. – 1992. – № 4.

109

Босс О. Учение евразийцев (глава из книги) (перевод Н. А. Никоновой, А. А. Троянова)// Там же. – С. 91.

110

Исаев И.А. Геополитические корни авторитарного мышления (исторический опыт евразийства) // Формирование административно-командной системы в 20–30 гг. Сб. статей. – М., 1992. – С. 133, 139.

111

Быстрюков В. Ю. Общественно-политическая и научная деятельность Петра Николаевича Савицкого в годы эмиграции (1920–1938 гг.):…): Дис… канд. ист. наук. – Самара, 2003. – С. 182.

112

Игнатова С.В. Историко-философский анализ евразийского учения. Автореф. дис… канд. филос. наук. – М., 1995.

113

Геополитическое положение России: представления и реальность/ Под ред. Колосова В. А. – М., 2000. – С. 8.

114

Нарочницкая Н. А., Мяло К. Г. Ещё раз о «евразийском соблазне» // Наш современник. – 1995. – № 4. – С. 133.

115

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. – М., 2003. – С. 103.

116

Там же. – С. 105.

117

Жигунин В. Д. Категория «евразийство»: географический и исторический аспекты //Россия и Восток: проблемы взаимодействия. III международная научная конференция. Тез. Докл. Ч. I. – Челябинск, 1995. – С. 112.

118

Ерасов Б. С. Россия и Восток (геополитика и цивилизационные отношения) // Цивилизации и культуры Научный альманах. Вып. 3. – М., 1996; Кожинов В. Историософия евразийцев // Наш современник. – 1992. Он же. Евразийская концепция русской истории // Евразия. – 1997. – № 1–2; Панарин А. С. Западники и евразийцы // Общественные науки и современность. – 1993. – № 6; Он же. Евразийство: за и против, вчера и сегодня (материалы «круглого стола») // Вопросы философии. – 1995. – № 6. – С. 3—48; Он же. Расколы и синтезы: конкурс цивилизационных проектов в Евразии // Панарин А. С. «Вторая Европа» или «третий Рим»? – М., 1996. – С. 90—126; Гиренок Ф.М. Евразийские тропы // Глобальные проблемы и перспективы цивилизации: (Феномен евразийства). – М., 1993. – С. 162–179; Он же. Новые дикие // Евразийская перспектива. – М., 1994. – С. 197–208. Бе Гю Сонг. Концепция евразийства в России: истоки и современность. //Дис. …канд. полит. наук. – М., 1997. Абдуразаков Р. А. Евразийство как одна из внешнеполитических концепций суверенной России. – Махачкала, 1998; Казарян Л. Г. Россия-Евразия – мир. Сверка понятий: цивилизация, геополитика, империя // Цивилизации и культуры Научный альманах. Вып. 3. – М., 1996. – С. 103–106; Беговатов А. И., Козырева Л. Д. Россия как Евразия: идеология и геополитика. – СПб., 1995.

119

Зеленева И. В. Геополитика и геостратегия России (ХVIII – первая половина ХIХ века). – СПб., 2005. – С. 8.

120

Там же. С. 8.

121

Каппелер А. Формирование Российской империи в XV – начале ХVIII века: наследство Руси, Византии и Орды // Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. – М., 2004.

122

Ливен Д. Империя на периферии Европы: сравнение России и Запада // Российская империя в сравнительной перспективе: Сб. ст. – М., 2004. – С. 71–73, 80, 91.

123

Шумакова О. Н. Геополитические аспекты теории евразийцев. Автореф. дис….канд. полит. наук. – СПб., 1996.

124

Там же. – С. 18.

125

Цымбурский В. Л. Земля за Великим Лимитрофом: От «России – Евразии» к «России в Евразии» // Бизнес и политика. – № 9. – 1995.; Он же. Остров Россия: перспективы российской геополитики // Полис. – 1993. – № 5. – С. 6—23; Он же. Две Евразии: омонимия как ключ к идеологии раннего евразийства // Евразия. Люди и мифы. – М., 2003; Дугин А. Г. Евразийство: от философии к политике. Доклад на Учредительном съезде ОПОД «Евразия» (21 апреля 2001 г. Москва) // Основы евразийства. – М., 2002; Он же. КПРФ и евразийство // Там же.; Он же. Мыслить пространством // Основы геополитики. – М., 2000. – С. 583–914; Он же. Основные принципы евразийской политики // Основы евразийства. – М., 2002.

126

Ларюэль Марлен. Идеология русского евразийства или мысли о величии империи. – М., 2004. – С. 119; Ерасов Б. С. Россия и Восток (геополитика и цивилизационные отношения) // Цивилизации и культуры. Научный альманах. Вып. 3. – М., 1996. – С. 19; Шумакова О. Н. Геополитические аспекты теории евразийцев. Автореф. дис….канд. полит. наук. – СПб., 1996. – С. 14. Синякин С. В. Развитие общественно-политической мысли в трудах П. Н. Савицкого. Дис… канд. полит. наук. – Уссурийск, 2002. – С. 174.

127

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений. – Екатеринодар, 1919. (или в кн.: Савицкий П. Н. Континент Евразия. – М. 1997. – С. 382–398); Он же. Россия – особый географический мир. – Прага, 1927; Он же. Географические особенности России. Ч. I. Растительность и почвы. – Прага, 1927; Он же. Месторазвитие русской промышленности. – Берлин, 1932. – Вып. 1: Вопросы индустриализации; Он же. Разрушающие свою родину: (Снос памятников искусства и распродажа музеев СССР). – Берлин, 1936; Он же. Гибель и воссоздание неоценимых сокровищ: Разрушение русского зодческого наследия и необходимость его восстановления. – Прага, 1937; Он же. О задачах кочевниковедения (Почему скифы и гунны должны быть интересны для русского). – Б.м., 1928. (или Савицкий П. Н.: Континент Евразия. – М., 1997. – С. 342–370).

128

Савицкий П. Н. Борьба за империю. Империализм в политике и экономике // Русская мысль. – 1915. – № 1 и 2; Он же. К вопросу о развитии производительных сил // Русская мысль. – 1916. – № 3; Он же. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Русская мысль. – 1916. – № 11.

129

Савицкий П. Н. Европа и Евразия (по поводу брошюры кн. Н. С. Трубецкого «Европа и Человечество») // Русская мысль. – София, 1921. – Кн. I–II (или // Савицкий П. Н.: Континент Евразия. М. 1997); Он же. Поворот к Востоку // Исход к Востоку. – София, 1921. (// Савицкий П. Н. Континент Евразия…); Он же. Миграция культуры // Исход к Востоку. София, 1921. (// Исход к Востоку. М., 1997); Он же. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Исход к Востоку. София, 1921. (// Савицкий П. Н. Континент Евразия..); Петроник (псевд. П.Н. Савицкого). Идея Родины в советской поэзии // Русская мысль. София, 1921. Кн. I–II.; Наблюдатель (псевд. П. Н. Савицкого) Народившийся патриотизм // Русская мысль. София, 1921. Кн. I–II; Савицкий П. Н. Хозяйство и вера // Руль. Берлин, 5 ноября 1921. № 295; Он же. Дела и призраки (ответ г. Григорию Ландау) // Руль. Берлин, 3 февр. 1922 № 370; Он же. Два мира // На путях. Утверждение евразийцев. Берлин, 1922. (//Савицкий П. Н. Континент Евразия…); Он же. Степь и оседлость // На путях… (//Савицкий П.Н. Континент Евразия); Он же. Подданство идеи // Евразийский временник. Берлин, 1923. Кн. 3(//Савицкий П. Н. Континент Евразия…); Он же. Производительные силы России // Евразийский временник. Берлин, 1923. Кн. 3; Он же. Материалы по сельскохозяйственной эволюции России // Труды русских ученых за границей. Берлин, 1923. Т. II.; Он же. Евразийство // Евразийский временник. Берлин, 1925. Кн. 4.(//Русский узел евразийства. М., 1997); Он же. Хозяин и хозяйство // Евразийский временник. Берлин, 1925. Кн. 4. (//Савицкий П. Н. Континент Евразия…); Савицкий П. Н. О евразийской литературе // Славянская книга. 1926. Кн. 4–5; Он же. Великороссия и Украина // Родное слово. Варшава, 1926 № 8; Он же. Геополитические заметки по русской истории П. Н. Савицкого // Вернадский Г. В. Начертание русской истории. Ч. I. Прага, 1927. (// Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб., 2000); Он же. К вопросу о государственном и частном начале в промышленности. (Россия XVIII–XX веков) // Евразийский временник. Париж, Кн. 5. 1927.; Он же. К проблеме индустриализации // Евразийская хроника. Париж. Вып. Х. 1928; Он же. Газета «Евразия» не есть евразийский орган. 5/18 января 1929 г. // Алексеев Н. Н., Ильин В. Н., Савицкий П. Н. О газете «Евразия» (газета «Евразия» не есть евразийский орган). Париж, 1929; Он же. Проблемы лингвистической географии с точки зрения географа // Труды Пражского Лингвистического кружка. Прага, 1929. № 1; Он же. Житие протопопа Аввакума как географический первоисточник // Научные труды Русского народного университета в Праге. Естествознание. Т. II. Прага, 1929; Он же. Главы из «Очерка географии России» // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Кн. VII. Париж, 1931; Логовиков П. В. (псевд. П. Н. Савицкого) Научные задачи евразийства // Там же; Логовиков П. В. Власть организационной идеи // Там же; Савицкий П. Н. Из прошлого русской географии. Периодизация истории русских открытий// Научные труды Русского народного университета в Праге. Естествознание. Т. IV. Отдельный оттиск. Прага, 1931. С. 291. или (черновик) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 47; Он же. Оповещение об открытии (Евразия в лингвистических признаках) // Евразия в свете языкознания: Сб. ст. Прага, 1931; Он же. В. В. Бартольд как историк // Сборник статей по археологии и византиноведению. Прага, 1931 (//Савицкий П. Н. Континент Евразия..);. Он же. Пятилетний план и хозяйственное развитие страны // Новый град. Париж, 1932. № 5. или // Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. М. 1999; Востоков П. (псевд. П. Н. Савицкого). Несколько слов о русских географических открытиях последних лет // Свой путь. Кохтла-Ярве, 1932. № 3 (7); Савицкий П. Н. Сказания иностранцев о Сибири (историко-географические заметки) // Научные труды Русского народного университета в Праге. Т. V. Прага, 1933; Он же. Очередные вопросы экономики Евразии // Новая эпоха. Идеократия. Политика. Экономика. Обзоры. Нарва, 1933; Он же. «Подъём» и «депрессия» в древнерусской истории // Евразийская хроника. Берлин, 1935. Вып. XI; Он же. Оборона России и эмиграция // Самобытность и независимость Отечества – превыше всего. Б. м., 1936.; Он же. Ритмы монгольского века // Евразийская хроника. Берлин, 1937. Вып. XII. С. 104–155; Он же. Россия и эмиграция. (Культурно-историческая проблематика момента) // Новый Град. Париж, 1938. № 13.

130

Предчувствия и свершения (Предисловие к сборнику «Исход к Востоку») // Основы евразийства. М., 2002 (впервые опубликовано в Софии, 1921 г.); Евразийство: Опыт систематического изложения. Париж, 1926 (//Основы евразийства. М., 2002); Евразийство: Формулировка 1927 года. Прага, 1927 (// Основы евразийства. М. 2002); Евразийство: Декларация, формулировка, тезисы. Прага, 1932.

131

Ещё о национал-большевизме: Письмо П. Н. Савицкого П. Б. Струве // Савицкий П. Н. Континент Евразия… Письмо П. Н. Савицкого – И. А. Ильину, 1925 г. // Вопросы философии. 1994. № 10; Открытое письмо П. Н. Савицкого – В. Н. Ильину // Евразийская хроника. Берлин, 1935. Вып. XI. С. 101–102; Письмо в редакцию «Пути» П. П. Сувчинского, Л. П. Карсавина, Г. В. Флоровского, П. Н. Савицкого, кн. Н. С. Трубецкого, В. Н. Ильина и ответ кн. Г. Н. Трубецкого // Путь. Орган русской религиозной мысли. 1992. Кн. I. (I–VI); Письмо П.Н. Савицкого – Ф.И. Успенскому, 1 мая 1928 г. // Славяноведение, 1992. № 4.; Письма П.Н. Савицкого – Л. Н. Гумилеву (1956–1966) // Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. М., 1993; Письмо П. Н. Савицкого – М. Н. Эндену, 1924 г. // Русский узел евразийства…; Письмо П. Н. Савицкого – С.Н. Булгакову, 30.XII 1924/ 12.I 1925 // Там же; Письмо П. Н. Савицкого в редакцию «Курьер-Порам», Прага, 19.VIII.1925 //Там же; Письмо П. Н. Савицкого – Эдуарду Оттовичу. 22.V.1926 // Там же; Письмо П. Н. Савицкого – Н. Г. Беляеву, 1926 // Там же; Письмо П. Н. Савицкого – Н. С. Трубецкому, 1927 // Там же; Письмо П. Н. Савицкого от 20 ноября 1928 г. членам евразийской редакционной коллегии по поводу представленной к напечатанию в газете «Евразия» статьи «Революция и власть» (опубликована в № 8-ом от 12 января 1929). // Алексеев Н. Н., Ильин В. Н., Савицкий П. Н. О газете «Евразия»: Газета «Евразия» не есть евразийский орган. Париж, 1929. Письмо П. Н. Савицкого к П. П. Сувчинскому (1957) // Русская история. 2008. № 1–2, С. 103–104.

132

Милютин Д. А. Критическое исследование значения военной географии и военной статистики (1846) // Русский геополитический сборник, 1996. № 2.; Аксаков И. С. Где границы государственному росту России (1884) // Русский геополитический сборник, 1998. № 3.Он же. Всемирно-историческое призвание России (1884) // Там же; Менделеев Д. И. Заветные мысли. М., 1995. Он же. К познанию России. СПб., 1912.; Ламанский В. И. Три мира Азийско-Европейского материка. Пг.1916; Он же. Об историческом изучении Греко-славянского мира в Европе. СПб., 1871; Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991; Леонтьев К. Н. Территориальные отношения // Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. М., 2007; Карцов Ю. С. В чем заключаются внешние задачи России (Теория внешней политики вообще и в применении к России). СПб., 1908; Он же. Внешняя политика как стимул народного хозяйства. СПб., 1905; Крубер А. А. Антропогеография. Вып. I. Курс, читанный в 1913–1914 гг. по запискам слушательниц. М., 1914. Вандам Е.А. Наше положение // Е. А. Вандам. Геополитика и геостратегия. М., 2002; Он же. Величайшее из искусств (Обзор современного положения в свет высшей стратегии) // Там же; Снесарев А.Е. Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе. СПб., 1906; Он же. Авганистан // Русский геополитический сборник, 1996 № 1.; Он же. Военная география России (часть общая). Изд. 2-е. Спб.: тип. Газ. «Голос правды», 1910; Семенов-Тянь-Шанский В. П. О могущественном территориальном владении применительно к территории России // Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. М., 2007: Танфильев Г. И. География России. Одесса, Ч. 1. 1916; Ч. 2, Вып. 2: Рельеф Азиатской России. – 1923;. Дусинский И. И. Геополитика России. М., 2003; Фатеев А. Н. Введение в геополитику славянства // Научные труды Русского народного университета в Праге. Т. V. Прага, 1933; Бартольд В. В. Историко-географический обзор Ирана. СПб. 1903; Он же. История изучения Востока в Европе и России. Л., 1925 г.; Докучаев В. В. Наши степи прежде и теперь. М., 1936; Он же. К учению о зонах природы // Почвоведение. СПб., 1904; Берг Л. С. Номогенез, или эволюция на основе закономерностей // Берг Л. С. Труды по теории эволюции. 1922–1930. Л., 1977; Алехин В. В. Растительность СССР в основных зонах // Вальтер Г., Алехин В. Основы ботанической географии. М.-Л., 1936; Ратцель Ф. Земля. 24 общедоступных беседы по общему землеведению. М., 1882; Он же. Народоведение. Т.I. СПб., 1901; Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на историю, 1660–1783. М-СПб., 2002; Он же. Влияние морской силы на французскую революцию и империю. В 2 т. 1802–1812. М-СПб., 2002; Хэлфорд Джордж Макиндер «Географическая ось истории» // Элементы. Евразийское обозрение, 1995. № 7; К. Шмитт. Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Земли и Моря (Пер. с немецкого А. Д.) // Элементы, 2000 № 8; Он же. Политическая теология. М., 2000; К. Хаусхофер. Хаусхофер К. Панидеи в геополитике // Хаусхофер К. О геополитике. Работы разных лет М. 2001;Он же. Границы в их географическом и политическом значении. // Там же; Он же. Континентальный блок: Центральная Европа, Евразия, Япония. // Там же; Челлен Р. О политической науке, ее соотношении с другими отраслями знания и об изучении политического пространства. // Полис, 2005. № 2; Он же. Государство как форма жизни. М, 2008.

133

Струве П.Б. Прошлое, настоящее, будущее. Мысли о национальном возрождении России // Струве П.Б. Patriotica: Россия. Родина. Чужбина. СПб., 2000; Он же. Россия // Струве П. Б. Patriotica: Политика, культура, религия, социализм. М., 1997; Он же. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубин: Сб. ст. о русской революции. М., 1990; Устрялов. Н. В. Национал-большевизм., М. 2003; Садовский Я. Д. Оппонентам евразийства. // Евразийский временник. Кн.3. Берлин, 1923; Трубецкой Н. С. Европа и человечество. София, 1921.

134

Чхеидзе К. А. Лига Наций и государства-материки // Евразийская хроника. Вып. VIII. Париж, 1927; Он же. Из области русской геополитики // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Кн. 7. Париж, 1931; Никитин В. П. Иран, Туран и Россия // Евразийский временник. Кн. 5. Париж, 1927; Он же. Ритмы Евразии // Евразийская хроника. Вып. IX. Париж, 1927; Он же. Мы и Восток // Евразия. Париж, 1928. № 1, 2; Он же. Наш континентализм // Евразия. 1929. Париж, № 17; Антипов А. П. Идеократический ведущий слой и хозяйство // Новая эпоха. Идеократия. Политика-экономика. Обзоры / Под ред. В. А. Пейль. Нарва, 1933; Он же. Новые пути Германии //Там же; Трубецкой Н. С. Наследие Чингисхана. М., 1999; Он же. Общеевразийский национализм // Основы евразийства. М., 2002.

135

Последние три псевдонима установлены по: ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 359. Л. 114;117; ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 360. Л. 1–3.

136

Деление на группы, предложенное в самих описях, представляется некорректным. Например, в категорию статей «неизвестного автора» включены рукописи опубликованных статей Савицкого, статей под его псевдонимом, или работы, авторство которых можно установить по почерку и содержанию, что и было сделано в данном исследовании.

137

ГА РФ. Ф. 5783. оп. 1. Д. 2 – 190; Д. 212, 213, 214, 224,225, Названия дел приведены в списке источников.

138

ГА РФ. Ф. 5783. оп. 1. Д. 245, 247,271, 273, 290, 281, 290, 291, 292, 293, 297,298, 299, 305, 307, 310.

139

Об этом писал сам Савицкий: ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д.135. Л. 1.

140

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 323–369 включительно, 485, 492, 510–513.

141

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 370, 371, 379, 384, 385, 387, 393, 400, 403, 406, 492.

142

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 453,454,457,459, 467, 471, 485.

143

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 457, 459.

144

ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 64, 91, 92, 93.

145

ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 95.

146

ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 44.

147

ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 120, 19.

148

ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100; ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 2. Д. 83.

149

ГА РФ. Ф. 5891. Оп. 1. Д. 206, 208.

150

Журналы заседаний белоэмигрантского Русского Совета за период с 4 апреля 1921 г. по 17 февраля 1922 г. Копии // ГА РФ. Ф. 7504. Русский Совет при Главнокомандующем Русской армией генерале П. Н. Врангеле. г. Константинополь.1921–1922. Оп. 1. Д. 2. Л.1 – 292.

151

ГА РФ. Ф. 5899. Оп. 1. Д. 130.

152

ГА РФ. Ф. 5765. Оп. 2. Д. 809.

153

ЦА ФСБ России. Д. Р-39592.

154

Дурновцев В. И., Кулешов С. В. Жизнь и судьба П. Н. Савицкого // Культурное наследие российской эмиграции: 1917–1940. В 2-х кн. Кн. 1. М., 1994. С. 144.

155

Савицкий П. Н. Савицкие. Родословная роспись Отдельный оттиск из IV тома «Малороссийского Родословника» В. Л. Модзалевского. Киев, 1913. С. 19–20.

156

Об этом неоднократно упоминал сам П. Н. Савицкий. См.: Письма П. Н. Савицкого (отпуска) представителям евразийства по литературным и организационным вопросам // ГА РФ. Ф. П. Н. Савицкого. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 68.

157

Личные документы // ГА РФ. Ф. П.Н. Савицкого. Р-5783. Оп. 1. Д. 1. Л. 12.

158

Личные документы // ГА РФ. Ф. П.Н. Савицкого. Р-5783. Оп. 1. Д. 1. Л. 12.

159

Там же. Л. 12.

160

Письма Савицкого своим родственникам // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 39.

161

Алеврас Н. Н. Начала евразийской концепции в раннем творчестве Г. В. Вернадского и П. Н. Савицкого // Вестник Евразии, 1996. № 1. С. 11.

162

Цит. по: Соколов Д. В. Эволюция немецкой геополитики // Геополитика: теория и практика. Сб. ст. М., 1993. С. 129.

163

Алеврас Н. Н. Начала евразийской концепции в раннем творчестве Г. В. Вернадского и П. Н. Савицкого // Указ. соч. С. 11.

164

Константинов С. В. В долгу у Ивана Аксакова // Русский Геополитический Сборник, 1998 № 3. С. 20.

165

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Сочинения в 18-ти книгах. М., 1851–1879; Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб. 1871.; Леонтьев К.Н. Территориальные отношения // Русский мир. 1878. № 3.

166

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Русская мысль. Москва и Петроград, 1915. № 1. С. 54, 57.

167

Там же. С. 58.

168

Там же. С. 58.

169

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Указ. соч. С. 58.

170

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Русская мысль. Москва и Петроград, 1915. № 2. С. 64.

171

Там же. С. 72.

172

Там же. С. 73.

173

Алеврас Н. Н. Начала евразийской концепции в раннем творчестве Г. В. Вернадского и П. Н. Савицкого // Указ. соч. С. 12.

174

Аксаков И. С. Всемирно-историческое призвание России // Русский геополитический сборник, 1998 № 3. С. 28.

175

Шмитт К. Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Земли и Моря (Пер. с немецкого А. Д.) // Элементы, 2000. № 8. С. 2.

176

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Русская мысль. Москва и Петроград, 1915. № 1. С. 66.

177

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Русская мысль. Москва и Петроград, 1916 № 11. С. 73.

178

Заметим, что П. Н. Милюков позже, в своей эмигрантской статье, назовет эту полемику спором «продолжателя народнических взглядов» Савицкого с марксистом Туган-Барановским (См. Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Современные записки. Париж, 1932. № 50. С. 435.)

179

Савицкий П. Н. К вопросу о развитии производительных сил // Русская мысль, 1916. № 3. С. 43.

180

Савицкий П.Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Русская мысль, Москва и Петроград, 1915. № 2. С. 74.

181

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Русская мысль. 1916 № 11. С. 60.

182

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Русская мысль. 1916 № 11. С. 60.

183

Ламанский В. И. Об историческом изучении Греко-славянского мира в Европе. СПб., 1871. С. 42.

184

Письма П. Н. Савицкого Трубецкому, Сувчинскому и другим деятелям евразийства по редакционно-издательским, финансовым и другим вопросам. Отпуска и черновики. 12.01.1923 – 20.12.1923 // ГАРФ. Ф. 5783. Д. 334. Л. 65.

185

Савицкий П. Н. К вопросу о развитии производительных сил // Русская мысль. 1916. № 3. С. 44.

186

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Русская мысль. 1916 № 11. С. 67.

187

Там же. С. 68.

188

Семенов-Тянь-Шанский В. П. О могущественном территориальном владении применительно к территории России Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. М. 2007. С. 471.

189

Там же. С. 473.

190

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Там же. С. 68.

191

Письмо П. Н. Савицкого Ф. И. Успенскому // Славяноведение. 1992. № 4. С. 84.

192

С началом курса на модернизацию промышленности, с созданием центров промышленного развития на Востоке. В годы второй пятилетки промышленный центр страны сосредоточен на Урале. В годы третьей – активно задействованы Сибирь, Дальний Восток, Казахстан.

193

Сегодня такой подход принято называть геоэкономическим.

194

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Там же. С. 58.

195

Савицкий П. Н. Проблема промышленности в хозяйстве имперской России // Там же. С. 60.

196

Савицкий П. Н. К вопросу о развитии производительных сил // Указ. соч. С. 45.

197

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Современные записки. Париж, 1932. № 50. С. 435.

198

Письмо П. Н. Савицкого Ф. И. Успенскому // Славяноведение. 1992. № 4. С. 84.

199

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности. Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин. 1932. С. 110–111.

200

Ратцель Ф. Народоведение. Т. 1. СПб., 1901. С. 3.

201

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Русская мысль. Москва и Петроград. 1915. № 2. С. 70–71.

202

Там же. С. 70.

203

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) //Там же. С. 65.

204

Керсновский А. А. История русской армии: В 4 т. М. 1994. Т. 4. С. 124–125.

205

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Там же. С. 67.

206

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Указ. соч. С. 65.

207

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Указ. соч. С. 67.

208

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Указ. соч. С. 67.

209

И. С. Аксаков в 1884 г. отмечал, что европейские империи являют собой «искусственное сочленение других народов первоначально с помощью насильственной ассимиляции «…» Россия же развивается словно из зерна, как дуб из желудя, силою органическою – и притом еще и духовно-органическою». См.: Аксаков И. С. Всемирно-историческое призвание России // Русский геополитический сборник, 1998 № 3. С. 28.

210

Савицкий П. Н. Борьба за империю (империализм в политике и экономике) // Русская мысль. Москва и Петроград. 1915. № 2. С. 73, 74.

211

Там же. С. 77.

212

Там же. С. 71.

213

Письма Савицкого Петра Николаевича Струве Петру Бернгардовичу 1919–1924 гг. (Письмо от 2/15 марта 1919 г.) // ГА РФ. Ф.5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 7

214

Письма П. Н. Савицкого, адресованные «Начальнику и Другу» с изложением политических убеждений за 1920 год // ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 323. Л. 1.

215

Имеются в виду добровольческие дружины, сражавшиеся вместе с гетманом П.П. Скоропадским.

216

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 323. Л. 2.

217

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 388–389.

218

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. С. 389.

219

Там же. С. 384.

220

Там же. С. 390.

221

ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 16

222

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений// Указ. соч. С. 387.

223

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 323. Л. 2–3.

224

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. С. 390.

225

Там же. С. 391.

226

ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 12–13.

227

ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 2.

228

Там же. Л. 4.

229

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 323. Л. 6.

230

Там же. Л. 4.

231

Соколов Д. В. Эволюция немецкой геополитики // Геополитика: теория и практика. Сб. ст. / ин-т Мировой экономики и междунар. отношений; под. ред. Э. А. Позднякова. М., 1993. С. 126; Гаджиев К. С. Геополитика. М., 1997. С. 9—10; Тихонравов Ю. В. Геополитика. Уч. пособие. М., 2000. С. 235.

232

Письма П. Н. Савицкого (отпуска) представителям евразийского течения по литературно-издательским и теоретическим вопросам (1924–1926) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 333. Л. 19.

233

Дугин А. Г. Евразийский триумф (примечания) // Основы евразийства. М., 2002. С. 502.

234

Хэлфорд Джордж Макиндер «Географическая ось истории» // Элементы. Евразийское обозрение. 1995. № 7. С. 26–31.

235

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. С. 392.

236

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений// Указ. соч. С. 392.

237

Дугин А. Г. Евразийский триумф (примечания) // Указ. соч. С. 496; Михайлов Т. А. Эволюция геополитической идеи. Рига, 1998. С. 166.

238

Письма Савицкого Петра Николаевича Струве Петру Бернгардовичу 1919–1924 гг. // ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 14–15.

239

ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 6.

240

П. Н. Савицкий. Метафизика хозяйства и опытное его познание (часть I–V) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 72.

241

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 72 Л. 73, 79.

242

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 72. Л. 13–14.

243

Достаточно вспомнить «14 пунктов» В. Вильсона.

244

Как было рассмотрено выше, этой проблематикой П. Н. Савицкий занимался с 1915 г.

245

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. С. 387. Можно сравнить: Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма // Полн. собр. соч. Т. 27. С. 387.

246

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений. // Указ. соч. С. 394.

247

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений. // Указ. соч. С. 396.

248

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений. // Указ. соч. С. 396.

249

Там же. С. 397.

250

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. Там же. С. 396.

251

Там же. С. 397.

252

Нарочницкая Н. А. Россия и русские мировой истории. М., 2003. С. 226.

253

Цит. по: Бжезинский Зб. Великая шахматная доска. Господство Америки и ее геостратегические императивы. М., 1999. С. 52.

254

Из архивного следственного дела в отношении П. Н. Савицкого // ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 49; Письмо П. Н. Савицкого П. Б.Струве о состоянии Крыма в 1920 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 324. Л.1.

255

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 324. Л. 2.

256

Письма П. Н. Савицкого своим родственникам. 23 марта 1920 – 5 октября 1924. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 326. Л. 15.

257

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 14.

258

Там же. Л. 20, 21.

259

«Христианская Ассоциация молодых людей» (Young Men's Christian Association) – была организована в 1844 году англичанином Джорджем Вильямсом (1821–1905).

260

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 326. Л. 19, 51б.

261

Приват-доцент П. Н. Савицкий // ГА РФ. Ф. Русского юридического факультета в Праге. 5765. Оп. 2. Д. 809. Л. 154–156.

262

Письма П. Н. Савицкому от различных зарубежных издательств, русских эмигрантских организаций, общественных и учебных заведений по редакционно-издательским и другим вопросам, приглашения на преподавательскую работу, на посещение различных докладов, лекций, собраний, вечеров и проч. 22.2.1922 – 31. 03.1931.// ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 400. Л. 72.

263

Дугин А. Г. Теория евразийского государства // Основы евразийства. М., 2002. С. 523.

264

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 145.

265

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С. 151.

266

Там же. С. 156.

267

Там же. С. 154.

268

Савицкий П. Н. Европа и Евразия// Указ. соч. С. 153.

269

Ламанский В. И. Три мира Азийско-Европейского материка. Пг. 1916. С. 3, 18.

270

Ламанский В. И. Три мира Азийско-Европейского материка. Пг. 1916. С. 55.

271

Савицкий П. Н. О евразийской литературе // Славянская книга. Прага, 1926. Кн. 4–5. С. 203.

272

Предчувствия и свершения (Предисловие к сборнику «Исход к Востоку») // Основы евразийства. М., 2002. С. 104–106.

273

Там же. С. 106.

274

Генон Р. Избранные произведения: Традиционные формы и космические циклы. Кризис современного мира. М., 2004. С. 181.

275

Шмитт К. Политическая теология. М., 2000. С. 152.

276

По сути, повторение положений из рецензии «Европа и Евразия», но уже в евразийском сборнике.

277

ГА РФ. Ф.5912. Оп.1. Д. 100. Л.19.

278

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 49, 50.

279

Журналы заседаний белоэмигрантского Русского Совета за период с 4 апреля 1921 г. по 17 февраля 1922 г. Копии // ГА РФ. Ф. 7504. Русский Совет при Главнокомандующем Русской армией генерале П. Н. Врангеле. г. Константинополь. 1921–1922. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 – 292.

280

Переписка Савицкого с представителями евразийского течения по редакционно-издательским, агитационным вопросам и вопросам личного характера. 28.07.1928 – 14.03.1934.// ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 366. Л. 35

281

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 80.

282

Там же. Л. 39.

283

Идеи и пути евразийской литературы (опубл. в польском переводе в журнале Вендкевича) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 44. Л. 5.

284

Там же. Л. 6.

285

ЦА ФСБ России. Д. Р-39593. Л. 49.

286

Савицкий П. Н. Еще о национал-большевизме (письмо П. Б. Струве)// Континент Евразия. М., 1997. С. 272.

287

Устрялов Н. В. Врангель // Н. В. Устрялов. Национал-большевизм. М., 2003. С. 103, 105.

288

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 324. Л. 5.

289

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 326. Л. 27.

290

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 326. Л. 46.

291

Савицкий П. Н. Еще о национал-большевизме (письмо П. Б. Струве)// Континент Евразия. М., 1997. С. 274.

292

Устрялов Н. В. Перспективы // Н. В. Устрялов. Национал-большевизм. М., 2003. С. 58.

293

Устрялов Н. В. В борьбе за Россию (предисловие) // Н. В. Устрялов. Национал-большевизм. М. 2003. С. 51.

294

Устрялов Н. В. Логика национализма // Н. В. Устрялов. Национал-большевизм. М., 2003. С. 98–99.

295

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С. 151.

296

Устрялов Н. В. Национал-большевизм (ответ П. Б. Струве) // Н. В. Устрялов. Национал-большевизм. М., 2003. С. 157; Савицкий П. Н. Еще о национал-большевизме (письмо П. Б. Струве) // Континент Евразия. М., 1997. С. 272.

297

Петроник (псевд. П. Н. Савицкого). Идея Родины в советской поэзии // Русская мысль. София, 1921. Кн. I–II. С. 225.

298

Петроник. Идея Родины в советской поэзии // Там же. С. 224; Наблюдатель (псевд. П. Н. Савицкого) Народившийся патриотизм // Русская мысль. София. 1921. Кн. I–II. С. 235.

299

Устрялов Н. В. Национал-большевизм (ответ П. Б. Струве) // Указ. соч. С. 159; Савицкий П. Н. Еще о национал-большевизме (письмо П. Б. Струве) // Указ. соч. С. 275.

300

Устрялов Н. В. Перспективы // Н. В. Устрялов. Национал-большевизм. М., 2003. С. 60.

301

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений// Указ. соч. С. 391.

302

Переписка Савицкого с представителями евразийского течения по редакционно-издательским, агитационным вопросам и вопросам личного характера. 28 июля 1928 – 14 марта 1934. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 366. Л 75.

303

Письма П. Н. Савицкого представителям евразийского течения по литературно-издательским и другим вопросам. Отпуска. 4 декабря 1925—25 декабря 1926. // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 335. Л. 64.

304

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 335. Л. 64в.

305

Там же. Л. 64а.

306

Там же. Л. 72.

307

ГА РФ. Ф. 5912. Оп.1. Д. 100. Л. 21.

308

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 335. Л. 62.

309

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 44. Л. 1.

310

Статья П. Н. Савицкого, начинающаяся словами «Перед евразийством – две альтернативные возможности» б/д // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 105. Л. 2.

311

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 105. Л. 1.

312

Письма П. Н. Савицкого представителям евразийского течения по внутрипартийным делам и литературно-издательским вопросам. Отпуска. 22 февраля 1928 – 18 января 1931 // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 347. Л. 187.

313

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел. // Основы евразийства. М., 2002. С. 281

314

Евразийство. (Формулировка 1927 года) // Основы евразийства. М., 2002. С. 170.

315

Переписка Савицкого с Трубецким по различным теоретическим и литературно-издательским вопросам. 02.05.1925 – 18.12.1928. // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 362. Л. 36.

316

«Промышленный» означало «политический» по данным евразийской кодировки на 1927 г. из ГА РФ. Ф. 5783. Д. 360. Л. 1.

317

Докладная записка, представленная на рассмотрение членов (Совета Евразийства) от 17–26 июля 1925 г. о тактике евразийской организации // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 497. Л. 1.

318

Евразийство. (Формулировка 1927 года) // Основы евразийства. М., 2002. С. 169.

319

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел // Основы евразийства. М., 2002. С. 281.

320

Письма П.Н. Савицкого представителям евразийского течения по внутрипартийным делам и литературно-издательским вопросам. Отпуска. 22.февраля1928 – 18 января 1931 // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 347. Л. 187.

321

Евразийство. (Формулировка 1927 года) // Указ. соч. С. 171.

322

Переписка Н. С. Трубецкого с П. Н. Савицким и письма к ним других представителей евразийского движения по различным теоретическим и литературно-издательским вопросам. 15 дек. 1925– 5 дек. 1927 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 359. Л. 185.

323

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 44. Л. 5.

324

Евразийство (Формулировка 1927 года) // Указ. соч. С. 169, 170.

325

Савицкий П. Н. Два мира // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 199–120.

326

Там же. С. 116.

327

Савицкий П. Н. Подданство идеи // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 127.

328

Савицкий П. Н. Подданство идеи // Указ. соч. С. 128.

329

Там же. С. 129.

330

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 362. Л. 35.

331

Там же. Л. 32.

332

Там же. Л. 33.

333

Савицкий П. Н. О внепартийности. // Основы евразийства. М., 2002. С. 295–296.

334

Трубецкой Н. С. Об идее-правительнице идеократического государства // Основы евразийства. М. 2002. С. 198.

335

Савицкий П. Н. Экономические проблемы евразийства // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л. 2

336

Там же. Л. 7.

337

Евразийство (Формулировка 1927 года) // Указ. соч. С.175.

338

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 362. Л. 35.

339

Письма П. Н. Савицкого различным представителям евразийского течения по теоретическим и редакционно-издательским вопросам. Отпуска. 10.06.1924 – 29.08.1926 // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 331. Л. 1.

340

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 362. Л. 203.

341

Трубецкой Н. С. Общеевразийский национализм // Основы евразийства. М., 2002. С. 203.

342

Письма П. Н. Савицкого различным представителям евразийского течения по теоретическим и редакционно-издательским вопросам. Отпуска. 10.06.1924 – 29.08.1926 // ГА РФ. Ф. 5783. Д. 331. Л. 1.

343

Антипов А. П. Идеократический ведущий слой и хозяйство // Новая эпоха. Идеократия. Политика-экономика. Обзоры / Под ред. В. А. Пейль. Нарва, 1933

344

Евразийство (Формулировка 1927 года) // Основы евразийства. М., 1927. С. 167.

345

Садовский Я. Д. Оппонентам евразийства. // Евразийский временник, Кн. 3. Берлин. 1923.

346

Евразийство (Формулировка 1927 года) // Указ. соч. С. 167.

347

Там же. С. 167

348

Евразийство. (опыт систематического изложения) // Указ. соч С. 149.

349

Там же. С. 149.

350

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 362. Л. 34.

351

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 105. Л. 2.

352

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 362. Л. 31.

353

Там же. Л. 33.

354

Докладная записка, представленная на рассмотрение членов (Совета Евразийства) от 17–26 июля 1925 г. о тактике евразийской организации // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 497. Л. 4.

355

Секретная переписка членов руководящей группы («Совета пяти», «Совета евразийства», «Совета нефти») с различными представителями евразийства по различным вопросам программ и практики евразийского течения. 23 сент. 1924 – 12. дек. 1930. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 485 Л. 45.

356

Письма П. Н. Савицкому о выработке программ Евразийской партии, о внутрипартийных делах и размышлениях, о масонском движении и др. 01.1924 – 22.11.1924. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 406. Л. 28.

357

Там же. Л. 26.

358

Обзор евразийского течения за период с июля 1928 по январь 1929 г., составленный П. Н. Савицким // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 2.

359

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 335. Л. 92 а.

360

Секретная переписка членов руководящей группы («Совета пяти», «Совета евразийства», «Совета нефти») с различными представителями евразийства по различным вопросам программ и практики евразийского течения. 23 сент. 1924 – 12. дек. 1930. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 485 Л. 44, 45.

361

Переписка Н. С. Трубецкого с П. Н. Савицким и письма к ним других представителей евразийского движения по различным теоретическим и литературно-издательским вопросам // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 359. Л. 112.

362

Там же. Л. 112.

363

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 485 Л. 45.

364

Переписка Савицкого с представителями евразийства по редакционно-издательским, агитационным вопросам и вопросам личного характера. 22.02.1933 – 03.12.1934 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 367. Л. 243.

365

Так в евразийских кодировках обозначали Трест.

366

Программа деятельности Евразийской партии, ее руководящих органов и секций, структура и личный состав руководства («Совет Нефти»), бюджетные предположения на 1926 г., доклады с мест о работе евразийских групп в Англии, Франции, Польше и Германии. 18.01.1925. – 18.11.1926. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 454. Л. 12.

367

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 454. Л.12–14.

368

ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 74.

369

Письма П. Н. Савицкого представителям евразийской организации по партийным и редакционно-издательским вопросам. Отпуска. 02.10.1926. – 09.01.1927. (название по описи). Письма П. Н. Савицкого (отпуск) представителям евразийского движения и родственникам по литературно-издательским и др. вопросам личного характера. 8 янв. 1927 – сент. 1927. (по названию самого дела)// ГА РФ. Ф. 5783. Д. 340. Л. 77, 79.

370

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 340. Л. 77, 79.

371

Дурновцев В. И., Кулешов С. В. Жизнь и судьба П. Н. Савицкого// Культурное наследие русской эмиграции: 1917–1940 гг. В 2-х кн. Кн.1 М. 1994. С. 148–149, 150.

372

Отец и сын. Евразиец Петр Савицкий и историк Иван Савицкий (интервью И. Савицкого от 22.08.2005) http://www.svobodanews.ru/Article/2005/08/22/20050822160035990.html

373

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 367. Л.153.

374

Письма П. Н. Савицкого мистеру Сполдингу о евразийской работе, образовании Евразийского Социального института для распространения и укрепления идей и методов евразийства в Аргентине. 1929. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 352. Л. 1.

375

Обзор евразийского течения за период с июля 1928 по январь 1929 г., составленный П. Н. Савицким // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 24.

376

Там же. Л. 1.

377

В историографии представлены разные варианты прочтения этого города: «Клямар», «Кламарж».

378

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 3, 6.

379

Переписка Савицкого с представителями евразийства по теоретическим и организационным вопросам. 08. 07.1925 – 18.12.1927 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 363. Л. 254.

380

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 326. Л. 39.

381

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 7.

382

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 11.

383

Переписка Савицкого с представителями евразийства по редакционно-издательским, агитационным вопросам и вопросам личного характера. 22.02.1933 – 03.12.1934 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 367. Л. 153.

384

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 14.

385

Переписка Н. С. Трубецкого с П. Н. Савицким и письма к ним других представителей евразийского движения по различным теоретическим и литературно-издательским вопросам. 15 дек. 1925 – 5 дек. 1927 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 359. Л. 159.

386

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 359. Л.169.

387

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 310. Л. 13.

388

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 310. Л. 8.

389

Там же. Л. 19; Письма П. Н. Савицкого и заметки его для памяти. Отпуска. 08. – 25. 01. 1929// ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 351. Л. 62.

390

Письма разных лиц Савицкому Петру Николаевичу. 1927–1933. // ГА РФ. Ф. К. А. Чхеидзе 5911. Оп.1. Д. 95. Л. 6.

391

Там же. Л. 6.

392

Переписка Савицкого с представителями евразийства по теоретическим и организационным вопросам. 08. 07.1925 – 18.12.1927 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 363. Л. 255, 256.

393

ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 99.

394

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л 21;

395

Письма П. Н. Савицкого различным представителям евразийского течения по литературно-издательским вопросам. 14.02.1928 – 01.09.1931// ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 346. Л 158.

396

ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 99.

397

ГА РФ. Ф. 5783. Оп.1. Д. 355. Л. 36.

398

Переписка Савицкого с представителями евразийского течения по редакционно-издательским, агитационным вопросам и вопросам личного характера. 28 июля 1928 – 14 марта 1934. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 366. Л. 105.

399

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 308.

400

Там же. Л. 308.

401

Многие статьи в ГА РФе являются переводом этих публикаций, сделанных самим П. Н. Савицким.

402

Люкс Л. Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе. М. 2002. С. 136–161; Байссвенгер М. «Консервативная революция» в Германии и движение «евразийцев» – точки соприкосновения // Консерватизм в России и в мире. Часть III. Воронеж, 2004. С. 49–73. Дугин А. Г. Теория евразийского государства// Основы евразийства. М., 2002. С. 521–533.

403

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 47.

404

Байссвенгер М. «Консервативная революция» в Германии и движение «Евразийцев» – точки соприкосновения //Указ. соч. С. 61.

405

Письма Савицкого П.Н. Пушкареву С.Г. // ГА РФ. Ф. С. Г. Пушкарева. Р-5891. Оп.1. Д. 206. Л. 30.

406

Из архивного следственного дела в отношении П. Н. Савицкого // ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 126.

407

Мелких Ю. Б. Петр Савицкий и Петр Сувчинский – переписка, судьба евразийцев (Письмо П. Н. Савицкого к П. П. Сувчинскому 1957 г.) // Русская история. 2008 № 1–2. С. 104.

408

Из архивного следственного дела в отношении П. Н. Савицкого // ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 122.

409

ЦА ФСБ России. Д. Р-39592. Л. 125–129 об.

410

Вернадский Г. В. П. Н. Савицкий // Новый журнал. 1968. Кн. 92. С. 276–277.

411

Лавров С. Б. Гумилёв и евразийство (Предисловие) // Гумилёв Л. Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. М., 1993. С. 13.

412

Хачатурян В. М. Культура Евразии: этнос и геополитика // Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. М., 1992. С. 93.

413

Савицкий П. Н. Евразийство // Русский узел евразийства. М., 1997. С. 76.

414

Логовиков П. В. Научные задачи евразийства //Утверждение евразийцев. Кн. 7. Париж, 1931. С. 57.

415

Ильин И. Самобытность или оригинальничание // Мир России – Евразия. Антология. М., 1995 С. 341.

416

ГАРФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 8. или П. Н. Савицкий. Евразийская концепция русской истории // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., С. 126.

417

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М. С.286.

418

Ф. Ратцель считается основоположником немецкой школы геополитики, хотя сам термин «геополитика» был введен в оборот позже, в 1916 г. его учеником Р. Челленом (1846–1922).

419

Ратцель Ф. Народоведение. Т. I. СПб., 1901. С. 3.

420

Ларюэль Марлен. Идеология русского евразийства или мысли о величии империи. М., 2004. С. 119; Алеврас Н. Н. Начала евразийской концепции в раннем творчестве Г. В. Вернадского и П. Н. Савицкого// Вестник Евразии, 1996. № 1. С. 11, 16.

421

Крубер А. А. Антропогеография. Вып. I. Курс, читанный в 1913–1914 гг. по запискам слушательниц. М., 1914. С. 12–14.

422

Чхеидзе К. А. Из области русской геополитики // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Кн. VII. Париж, 1931. С. 105, 107.

423

Савицкий П. Н. – В. В. Бартольд как историк // Савицкий П.Н. Континент Евразия. М., 1997. С. 422

424

ГАРФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 8.

425

Цит. по: Гейден Г. Критика немецкой геополитики. М., 1960. С. 79.

426

Термин «геоидеология» ввел К. Плешаков в работе «Геоидеологическая парадигма: (Взаимодействие геополитики и идеологии на примере отношений между СССР, США и КНР), 1949–1991». М., 1994. С. 25.

427

«Большая игра» – термин западной историографии, используемый для описания имперского противоборства Британии и России за влияние в Центральной Азии с 1813 по 1907 гг. Представляется целесообразным расширить значение этого термина и рассматривать «Большую игру» как перманентное геополитическое противоборство интересов континентальной России и «океанической» политики англо-саксов.

428

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел // Основы евразийства. М., 2002. С. 281.

429

Ларюэль Марлен. Идеология русского евразийства или мысли о величии империи. М., 2004. Л. 118.

430

До смерти князя Трубецкого, когда евразийское общественно-политическое движение прекратило свое существование.

431

Логовиков П. В. (псевд. П. Н. Савицкого) Научные задачи евразийства // Утверждение евразийцев. Кн. 7. Париж, 1931. С. 56.

432

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997, С. 288.

433

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел // Основы евразийства. М., 2002. С. 288.

434

Савицкий П. Н. Географические особенности России. Часть I. Растительность и почвы. 1927. Прага, С. 30.

435

Ларюэль Марлен. Указ. соч. С. 116.

436

Савицкий П. Н. – В. В. Бартольд как историк // Указ. соч. С. 424–425.

437

Савицкий П. Н. Географические особенности России. Часть I. Растительность и почвы. 1927. Прага, С. 31.

438

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 36.

439

Евразийство (опыт систематического изложения) // Указ. соч. С. 149.

440

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии. // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 290, 291.

441

Алексеева И. В., Зеленев Е. И., Якунин В. И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. СПб., 2001. С. 220.

442

Алексеев Н. Н. Русский народ и государство. М., 1998. С. 412

443

Там же. С. 412; Вернадский Г. В. Начертание русской истории. М. СПб., 2000. С. 21.

444

Алексеев Н. Н. Русский народ и государство. М., 1998. С. 406

445

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии. // Указ. соч. С. 290.

446

Савицкий П. Н. Евразийство как научный замысел // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 34. Л. 1; Логовиков П. В. Научные задачи евразийства.// Утверждение евразийцев. Кн. 7. Париж, 1931. С. 56.

447

Логовиков П. В. Научные задачи евразийства// Указ. соч. С. 56.

448

Логовиков П. В. (псевд. П.Н. Савицкого) Научные задачи евразийства// Указ. соч. С. 57.

449

Там же. С. 58.

450

Там же. С. 63, 59.

451

Савицкий П. Н. Евразийство// Указ. соч. С. 83.

452

Савицкий П. Н. Географические особенности России. Ч. I. Растительность и почвы. 1927. Прага, С. 28.

453

Берг Л. С. Труды по теории эволюции. 1922–1930. Л., 1977. С. 311. или Берг Л. С. Номогенез, или эволюция на основе закономерностей. Пг., 1922. С. III.

454

Савицкий П. Н. Единство мироздания. //Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. М., 1993. С. 174.

455

Савицкий П. Н. Единство мироздания // Указ. соч. С. 174.

456

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. М., 2003. С. 103.

457

Савицкий П. Н. Миграция культуры // Исход к Востоку. М., 1997. С. 120–121.

458

Там же. С. 129.

459

Там же. С. 129.

460

Там же. С. 130.

461

Там же. С. 138.

462

А. В. Антощенко. Споры о евразийстве. // О Евразии и евразийцах (библиографический указатель). – Петрозаводск, 1997. С. 14.

463

А. В. Антощенко. Споры о евразийстве. // Указ. соч. С. 173, 174.

464

Савицкий П. Н. «Подъем» и «депрессия» в древнерусской истории // Евразийская хроника. Вып. ХI. Берлин, 1935. С. 95.

465

Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало /Сост. и общ. ред. А. И. Куркчи. М., 1997. С. 55–56.

466

Логовиков П. В. Власть организационной идеи.// Утверждение евразийцев. Кн. 7. Париж, 1931. С. 133.

467

Там же. С. 131, 133.

468

Петроник (псевд. П. Н. Савицкого). Идея Родины в советской поэзии. // Русская мысль. София. 1921. Кн. I–II. С. 214.

469

Петроник (псевд. П. Н. Савицкого). Идея Родины в советской поэзии. // Там же. С. 133.

470

Логовиков П. В. Научные задачи евразийства // Указ. соч. С. 55.

471

Логовиков П. В. Научные задачи евразийства. // Указ. соч. С. 58.

472

Там же. С. 58.

473

Там же. С. 59.

474

Савицкий П.Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С. 152.

475

Там же. С. 154.

476

Милюков П. Н. «Третий максимализм» // Указ. соч. С. 327.

477

Одинцов Б. Н. Пределы Евразии // Научные труды Русского народного Университета в Праге. Естествознание. Т. II. Прага, 1929. С. 158, 164.

478

Д. М. Евразийство (о докладе Милюкова П.Н. об основах евразийства) // Последние новости. 11 янв. 1927. № 212 °C. 2.

479

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел // Указ. соч. С. 132.

480

Савицкий П. Н. География России Г. И. Танфильева (черновик) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. д. 18. Л. 13.

481

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 300.

482

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С. 153, 154.

483

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства// Указ. соч. С. 301.

484

Там же. С. 301.

485

ГАРФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 28. Л.2.

486

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии // Указ. соч. С. 281.

487

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 4.

488

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 4.

489

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии // Указ. соч. С. 281

490

Савицкий П. Н. Степь и оседлость // Савицкий П. Н. Континент Евразия. М., 1997. С. 334

491

Савицкий П. Н. – В. В. Бартольд как историк //Савицкий П. Н. Континент Евразия. М., 1997. С. 426.

492

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 8.

493

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 4.

494

Переписка П. Н. Савицкого с представителями евразийства по редакционно-издательским и агитационным вопросам и вопросам личного характера. 22. 02. 1933 – 3. 12. 1934. // ГАРФ. Ф.5783. Оп.1. Д. 367. Л.156.

495

Секретная переписка руководящей группы («Совета Пяти», «Совета Евразийства» и «Совета нефти») с различными представителями евразийства по различным вопросам программы и практики евразийского течения. 23.09.1924 – 12.12.1930. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 485. Л. 25.

496

Савицкий П. Н. Проблемы русской истории // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 108. Л. 18.

497

Логовиков П. В. Научные задачи евразийства// Указ. соч. С. 55.

498

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 108. Л. 14.

499

Савицкий П. Н. Главы из «Очерка географии России» // Утверждение евразийцев. Кн. 7. Париж, 1931 С. 88–89.

500

Савицкий П. Н. Главы из «Очерка географии России» // Там же. С. 88.

501

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства // Указ. соч. С. 296.

502

Савицкий П. Н. Степь и оседлость// Указ. соч. С. 339.

503

Хаусхофер К. Панидеи в геополитике //К. Хаусхофер. О геополитике. М., 2001. С. 270.

504

Нарочницкая Н. А. Указ. соч. С. 226.

505

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. М., 1996. С. 84.; Михайлов Т.А. Эволюция геополитической идеи. Рига, 1998. С. 166.

506

Менделеев Д.И. К познанию России. СПб, 1912. С. 3.

507

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства // Указ. соч. С. 297.

508

Цит. по: Бжезинский Зб. Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы. М., 1999. С. 52.

509

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении // К. Хаусхофер. О геополитике. Работы разных лет. М., 2001. С. 227–240.

510

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства // Указ. соч. С. 302.

511

Там же. С. 302.

512

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С. 160.

513

Там же. 156,157.

514

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С.155.

515

Савицкий П. Н. Европа и Евразия// Указ. соч. С. 155.

516

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., С. 281; ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 1

517

Беговатов А. И., Козырева Л. Д. Россия как Евразия: идеология и геополитика. СПб., 1995. С. 49.

518

Дусинский И. И. Геополитика России. М., 2003. С. 129.

519

Савицкий П. Н. Европа и Евразия// Указ. соч. С. 152.

520

Савицкий П. Н. Проблемы лингвистической географии с точки зрения географа // Труды Пражского Лингвистического кружка. Прага, 1929. № 1. С. 150.

521

Ламанский В. И. Три мира Азийско-Европейского материка. Пг., 1916. С. 18, 20.

522

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. С. 396.

523

Переписка Савицкого Петра Николаевича, председателя Центрального Комитета евразийской организации с Чхеидзе Константином Александровичем // ГА РФ. Ф. К. А. Чхеидзе. 5911. Оп. 1. Д. 64. Л. 23.

524

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства // Указ. соч. С. 296.

525

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии// Указ. соч. С. 282.

526

Савицкий П. Н. Степь и оседлость // П. Н. Савицкий. Континент Евразия. М., 1997. С. 334.

527

Там же. С. 340.

528

Переписка Г. В. Вернадского с К. А. Чхеидзе // ГАРФ. Ф. К. А. Чхеидзе. 5911. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

529

«Большая игра» – термин западной историографии, используемый для описания имперского противоборства Британии и России за влияние в Центральной Азии с 1813 по 1907 гг. Зд.: считаем целесообразным расширить значение этого термина и рассматривать «Большую игру» как перманентное геополитическое противоборство континентальной России и «океанической» политики англосаксов.

530

Дусинский И. И. Указ. соч. С. 260.

531

Е. Ф. Морозов. Последний фельдмаршал // Русский геополитический сборник, 1996. № 2. С. 36.

532

Дусинский И. И. Указ. соч. С. 260.

533

Аксаков И. С. Где границы государственному росту России // Русский геополитический сборник, 1998. № 3. С. 26.

534

Там же. С. 25.

535

Ключевский В. О. Курс русской истории. // Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. М., 2007. С. 47.

536

Снесарев А. Е. Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе. СПб. 1906. Он же. Авганистан // Русский геополитический сборник. 1996 № 1. С. 35–43.

537

Достоевский Ф. М. Дневник писателя за 1881 г. (Вопросы и ответы) // Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л.Н. Шишелина. М., 2007. С. 288.

538

Алеврас Н. Н. Россия и Восток в концепции евразийцев // Россия и Восток: проблемы взаимодействия: Тезисы докладов и сообщений к международной научной конференции. Уфа, 1993. С. 3.

539

Ламанский В. И. Три мира Азийско-Европейского материка. Пг., 1916. С. 28.

540

Савицкий П. Н. Географические и геополитические основы евразийства // Указ. соч. С. 303.

541

Вандам Е. А. Наше положение (1912) // Е. А. Вандам. Геополитика и геостратегия. М., 2002. С. 57.

542

Там же. С.69.

543

Соловьев С. М. Россия перед эпохой преобразований // Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. М., 2007. С. 14.

544

Савицкий П. Н. Степь и оседлость// Указ. соч. С. 339.

545

Статья неизвестного автора. СССР, Монголия и Синь-Цзян // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 4. (как удалось установить, авторство данной статьи принадлежит П. Н. Савицкому. На это указывает наличие пометок, сделанных его почерком, стилистика статьи, указание инициалов «П.В.» (Петр Востоков) на л.55 данного документа, а также схожие названия с д.166 и 167).

546

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 6.

547

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 7.

548

Ссылался на работу «Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монгольско-Тибетской экспедицией П. К. Козлова» (Л., 1925. С. 35–36).

549

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 9.

550

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 10.

551

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности. Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин. 1932. С. 8, 9.

552

Там же. С. 10.

553

Там же. С. 10.

554

Савицкий П. Н. Географический обзор России-Евразии // Указ. соч. С. 281.

555

Савицкий П. Н. Россия – особый географический мир. Париж, 1927. С. 47.

556

Савицкий П. Н. Основы геополитики России-Евразии // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 93. Л. 1.

557

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 93. Л. 2.

558

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. СПб., 2000. С. 37.

559

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 93. Л. 2.

560

Там же. Л. 4

561

Алехин В.В. Растительность СССР в основных зонах // Вальтер Г., Алехин В. Основы ботанической географии. М.-Л.: Биомедгиз, 1936. С. 362.

562

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 93. Л. 4.

563

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д.362. Л. 39.

564

Д. И. Менделеев. К познанию России. СПб, 1912. С. 131, 140.

565

Семенов-Тянь-Шанский В. П. О могущественном территориальном владении применительно к территории России Россия и Европа: хрестоматия по русской геополитике / Составитель Л. Н. Шишелина. М., 2007. С. 472.

566

Хаусхофер К. Границы в их географическом и политическом значении (1927) // К. Хаусхофер. О геополитике. М. 2001. С. 313.

567

Ключевский В. О. Русская история. Курс лекций в трех книгах. Кн. 1. М., 1993. С. 19–20.

568

Савицкий П. Н. Письма П. Н. Савицкого Трубецкому, Сувчинскому по редакционно-издательским и другим вопросам, связанных с пропагандистской работой евразийцев. Отпуска и черновики. 3.02.1926. – 05. 10. 1926 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 337. Л. 69.

569

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 14.

570

Средняя Азия, Россия, Китай и звериный стиль (Рецензия П. Н. Савицкого) // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 159. Л. 3.

571

Савицкий П. Н. Из прошлого русской географии // Научные труды Русского народного Университета в Праге. Естествознание. Т. IV. Прага, 1931. С. 291. или (черновик) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 47. Л. 48.

572

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 47. Л. 20.

573

Савицкий П. Н. СССР в 1937 г. // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 74.

574

Савицкий П. Н. Новый этап советской работы в Арктике // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 83. Л. 41.

575

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 83. Л. 41.

576

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 83. Л. 41.

577

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 15.

578

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 55

579

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 83. Л. 41.

580

Савицкий П. Н. Из прошлого русской географии // Научные труды Русского народного Университета в Праге. Естествознание. Т. IV. Прага, 1931. С. 296. или (черновик) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 47. Л. 53.

581

Савицкий П. Н. Из прошлого русской географии // Указ. соч. С. 296. или ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 47. Л. 53.

582

Савицкий П. Н. Из прошлого русской географии // Научные труды Русского народного Университета в Праге. Естествознание. Т. IV. Прага. 1931. С. 33. или ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 47. Л. 2.

583

Под геостратегией в современной литературе, как правило, понимают прикладную сферу геополитики, которая занимается разработкой рекомендаций относительно поведения государства на международной арене.

584

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности. Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин. 1932. С. 153.

585

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Савицкий П. Н. Континент Евразия. М., 1997. С. 400.

586

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 399.

587

Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на историю, 1660–1783. М-СПб., 2002. С. 38.

588

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 402.

589

Там же. С. 405.

590

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности. Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин, 1932. С. 153.

591

Чхеидзе К. А. Лига Наций и государства-материки // Евразийская хроника. Вып. XVIII. Париж, 1927. С. 33.

592

Савицкий П. Н. Социально-экономические сдвиги в мировом хозяйстве. 1933. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 157. Л. 3.

593

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности. Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин. 1932. С. 11.

594

Савицкий П. Н. Введение в экономическую географию Советского Союза. 1940 // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 7. Л. 2.

595

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 7. Л. 3.

596

Савицкий П. Н. СССР в 1935 г. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 164. Л. 74.

597

Савицкий П. Н. Экономическая география Советского Союза (Отрывок из незаконченной книги П. Н. Савицкого). 1940. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 187. Л. 4.

598

Савицкий П. Н. Введение в экономическую географию Советского Союза. 1940 // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 7. Л. 5.

599

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 187. Л.5.

600

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 409.

601

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности. С. 153.

602

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 411.

603

Там же. С. 417.

604

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 418.

605

Савицкий П. Н. Европа и Евразия // Указ. соч. С. 157.

606

Там же. С. 160.

607

Савицкий П. Н. Малые решения. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 68. Л. 1.

608

Хаусхофер К. Континентальный блок: Центральная Европа, Евразия, Япония // К. Хаусхофер. О геополитике. Работы разных лет. М., 2001. С. 375.

609

Там же. С. 374.

610

Савицкий П. Н. Очерки международных отношений // Указ. соч. С. 388.

611

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 157. Л. 4.

612

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 157. Л. 4.

613

Письма П. Н. Савицкого представителям евразийского течения литературно-издательским и теоретическим вопросам. Отпуска. 1924–1926. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 333. Л. 46.

614

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 333. Л. 45–46.

615

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 247. Л. 9.

616

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 412.

617

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел / / Основы евразийства. М., 2002. С. 284.

618

Цымбурский В. Л. Земля за Великим Лимитрофом: От «России – Евразии» к «России в Евразии» // Бизнес и политика, № 9, 1995.; Он же. Остров Россия: перспективы российской геополитики // Полис, 1993. № 5; Исаев И. А. Геополитические корни авто авторитарного мышления (исторический опыт евразийства) // Формирование административно-командной системы в 20–30 гг. Сб. статей. М., 1992; Омельченко Н.А. В поисках России (общественно-политическая мысль русского зарубежья о революции 1917 г., большевизм в будущих судьбах российской государственности). СПб., 1996; Босс О. Учение евразийцев (глава из книги) (перевод Н. А. Никоновой, А. А. Троянова) // Начала, 1992. № 4.

619

Бердяев Н. А. Евразийцы // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. Антология. М., 1993. С. 294.

620

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 418.

621

Савицкий П. Н. Главы из «Очерка географии России» // Указ. соч. С. 100, 101.

622

Первая сессия Верховного Совета СССР. 1938. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 98. Л. 23.

623

Савицкий П. Н. Главы из очерка географии России // Указ. соч. С. 98.

624

Там же. С. 100.

625

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 3.

626

Письма П. Н. Савицкого представителям евразийского течения по редакционно-издательским и агитационным вопросам. Отпуска. 10.11. 1931 – 22.01.1933 // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 156. Л. 151.

627

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 23.

628

Там же. Л. 53.

629

Там же. Л. 33

630

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л. 26.

631

Там же. Л. 45.

632

Савицкий П. Н. Маньчжурская проблема в СССР // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 69. Л. 3.

633

Савицкий П. Н. VII Всесоюзный Съезд Советов и Новый колхозный устав. 1935. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л. 13.

634

ГАРФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 69. Л. 14.

635

Там же. Л. 15.

636

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 156. Л.248–150.

637

Там же. Л. 151.

638

ГА РФ. Ф. 5911. Оп.1. Д. 64. Л. 23.

639

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 298. Л.35.

640

Савицкий П. Н. СССР на Ближнем и среднем Востоке. Иран (Персия) // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 166. Л.29.

641

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 166. Л.41.

642

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 166. Л.4.

643

Там же. Л. 4.

644

Савицкий П. Н. СССР на Ближнем и среднем Востоке. Турция// ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 167. Л. 1.

645

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 167. Л. 4.

646

Там же. Л. 5.

647

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 167. Л.45, 48.

648

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 167. Л. 42.

649

Савицкий П. Н. VII Всесоюзный Съезд Советов и Новый колхозный устав. 1935. // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л. 29.

650

Савицкий П. Н. Главы из очерка «Географии России» (О значении единства побережий для русского народного хозяйства) // Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Кн. VII. Париж. 1931. С. 97—101.

651

Хаусхофер К. Панидеи в геополитике // Указ. соч. С. 272.

652

Там же. С. 270.

653

Ивашов Л. Г. Россия или Московия. Геополитическое измерение национальной безопасности. М., 2002. С. 148.

654

Савицкий П. Н. Экономические проблемы евразийства // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л. 3.

655

Савицкий П. Н Концепция русской географии. (Доклад на III съезде славянских географов и этнографов в Праге в1930) // ГАРФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 27. Л. 2.

656

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 27. Л. 3.

657

Одинцов Б. Н. Пределы Евразии // Научные труды Русского народного Университета в Праге. Естествознание. Т. II. Прага, 1929. С. 163.

658

Логовиков П.В. Научные задачи евразийства // Указ. соч. С. 57.

659

Савицкий П. Н. «Подъем» и «депрессия» в древнерусской истории // Евразийская хроника. Вып. ХI. Берлин, 1935. С. 65.

660

Логовиков П. В. Власть организационной идеи. // Указ. соч. С. 134.

661

Савицкий П. Н. Единство мироздания. // Евразия: исторические взгляды русских эмигрантов. М., 1993, С. 174.

662

Логовиков П. В. Власть организационной идеи. // Указ. соч. С. 133.

663

Савицкий П. Н. «Подъем» и «депрессия» в древнерусской истории // Указ. соч. С. 72.

664

Там же. С. 73.

665

Письма Л. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву // Л. Н. Гумилев. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М., 1993. С. 214.

666

Там же. С. 214.

667

Письма Л.Н. Савицкого Л.Н. Гумилеву // Указ. соч. С. 220.

668

Согласно геоисторической концепции Савицкого новейший период отечественной истории начинался с 1893 г.

669

Савицкий П. Н. Коммунистический интернационал или евразийский национализм? (о происходящем в России). // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 4.

670

Савицкий П. Н. Пятилетний план и хозяйственное развитие страны // Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг.: Документы и материалы. Учеб. Пособие./ Под ред. А. Ф. Киселева. М., 1999. С. 288.

671

П. Востоков. (псевд. П. Н. Савицкого). Разработка русской истории в Советской России // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 212. Л. 18.

672

Савицкий П. Н. Пятилетка – очередной русский подъем // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 116. Л. 3.

673

Савицкий П. Н. Из новейшей советской литературы по социологическим проблемам (русский оригинал статьи для чешского журнала «Socialny problemy», 1937 № 4. S. 330–331) // ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 46. Л. 1, 2.

674

Савицкий П. Н. Пятилетний план развития народного хозяйства СССР // ГА РФ Ф.5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 23.

675

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 116. Л.4

676

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 20.

677

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 26, 29.

678

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 7.

679

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 17.

680

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 163. Л. 89.

681

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 61. Л.2.

682

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 116. Л. 3.

683

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 20.

684

Савицкий П. Н. Переворот в экономике или очередной русский подъем? // ГАРФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 100. Л. 2.

685

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 5.

686

Савицкий П. Н. Ритмы монгольского века // Евразийская хроника. Вып. XII. Берлин, 1937. С.149.

687

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 1.

688

Там же. Л. 2.

689

Савицкий П. Н. Евразийство // Русский узел евразийства. М., 1997. С. 87.

690

Там же. С. 87.

691

Савицкий П. Н. Исторические и географические корни пятилетки (как стала возможной пятилетка). // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 53. Л. 4.

692

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 11.

693

Савицкий П. Н. Уроки декабря (Сталин и оппозиция) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 177. Л. 3.

694

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 177. Л. 4.

695

Савицкий П. Н. Русская история в изображении Г. В. Вернадского. (пер. с франц. в «Монд Слав») //ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 225. Л. 15.

696

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 225. Л. 15.

697

ГА РФ. Ф.5783. Оп. 1. Д. 53. Л. 4; Савицкий П. Н. Идеократическое перерождение марксизма // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.

698

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 45. Л. 1, 2.

699

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 45. Л. 4.

700

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л.4.

701

Там же. Л. 3.

702

Савицкий П. Н К вопросу о государственном и частном начале промышленности // Евразийский временник. Кн. 5. Париж. 1927. С. 304.

703

Савицкий П. Н К вопросу о государственном и частном начале промышленности //Указ. соч. С. 304.

704

Там же. С. 304.

705

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л.3–4.

706

Савицкий П. Н. Уроки декабря (Сталин и оппозиция к началу 1935 г.). // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 177. Л. 4.

707

Савицкий П. Н Национальные и интернациональные мотивы пятилетнего плана // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 78. Л. 1, 4–5.

708

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 78. Л. 4.

709

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 78. Л. 13.

710

Савицкий П. Н. Пятилетний план и хозяйственное развитие страны //Указ. соч. С. 281–282.

711

Савицкий П. Н. Очередные вопросы экономики Евразии // Новая эпоха. Идеократия. Политика. Экономика. Обзоры. Нарва, 1933. С. 12.

712

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин. 1932. С. 110–111.

713

Савицкий П. Н. Месторазвитие русской промышленности Вып. I. Вопросы индустриализации. Берлин, 1932. С. 11.

714

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Указ. соч. С. 437.

715

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 49.

716

Савицкий П. Н. Пятилетний план развития народного хозяйства СССР (авторский перевод с французского статьи для парижского журнала «Le monde slave» 1931) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 13.

717

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 16.

718

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 98. Л. 17.

719

Савицкий П. Н. Заметки о втором пятилетнем плане (авторский перевод с французского статьи для парижского журнала «Le monde slave. 1932) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 41. Л. 18.

720

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 28. Л. 8.

721

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 212. Л. 86–87.

722

Лубенский Степан (псевд. П. Н. Савицкого). Русская история в изображении Г. В. Вернадского. 1933. // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 225. Л. 12–13.

723

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 41. Л. 18

724

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 41. Л. 18.

725

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 41. Л. 18а.

726

Т ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 41. Л. 18а.

727

Савицкий П. Н. Экономические проблемы евразийства // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л. 7.

728

Савицкий П. Н. Очередные вопросы экономики Евразии // Указ. соч. С. 12.

729

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 7.

730

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 7.

731

Савицкий П. Н. Вторая пятилетка и экономическое положение СССР (для чешск. Журнала «Акце») 1934 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 14. Л. 1.

732

Савицкий П. Н. Вторая пятилетка в замысле и осуществлении // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 13. Л. 2.

733

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 13. Л. 6.

734

Савицкий П. Н. Государственный бюджет СССР // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 19. Л. 1, 3.

735

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 19. Л. 3.

736

Савицкий П. Н. Народное хозяйство СССР на новейшем этапе // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 76. Л. 3.

737

Лубенский Степан (псевд. П. Н. Савицкого) Внутренне-политическое положение СССР к началу 1935 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 224. Л. 15.

738

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 19. Л. 5.

739

Савицкий П. Н. К оценке экономического положения СССР // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 63. Л. 2.

740

Савицкий П. Н. Обзор евразийского течения за период с июля 1928 по январь 1929 года // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 9—10.

741

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 10.

742

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 63. Л. 2.

743

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 63. Л. 2.

744

Письма П. Н. Савицкого (отпуска) представителям евразийства по литературно-издательским и организационным вопросам (письмо В. А. Стороженко от 5 марта 1932 года). // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 317.

745

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 118. Л. 41.

746

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел // Основы евразийства. М., 2002. С. 281.

747

Савицкий П. Н. Евразийство // Русский узел евразийства. М., 1997. С. 76.

748

Савицкий П. Н. Евразийство как исторический замысел // Указ. соч. С. 281.

749

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 78. Л. 11.

750

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 12.

751

Савицкий П. Н. Экономические планы большевиков в оценке буржуазного сознания // ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 188. Л. 3

752

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л.6.

753

Там же. Л. 8.

754

Савицкий П. Н К вопросу о государственном и частном начале промышленности // Указ. соч. С. 302.

755

Евразийство. Формулировка 1927 г. // Основы евразийства. М., 2002. С. 178.

756

Письма П. Н. Савицкого П. Б. Струве и другим по вопросам евразийской идеологии и редакционно-издательской работе. Черновики (Из письма П. Н. Савицкого М. Т. Беляеву (в Парагвай)) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 357. Л 38.

757

Савицкий П. Н. Хозяин и хозяйство // Савицкий П. Н. Континент Евразия. М., 1997. С. 222.

758

Савицкий П. Н VII Всесоюзный Съезд Советов и Новый колхозный устав // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л. 80.

759

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л.10.

760

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л. 10.

761

Там же. Л. 12.

762

Евразийство. Формулировка 1927 г. // Указ. соч. С. 179.

763

Там же. С. 179.

764

Савицкий П. Н. «Демократизация» советской системы и новый колхозный устав (опубликовано в чешском переводе в журнале“ Akce” (Brno) 1935 № 4–5 // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 23. Л. 10.

765

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л. 10.

766

Савицкий П. Н. На подступах к «Нео-Нэпу» // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 75. Л. 39

767

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 75. Л. 30.

768

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 87. Л. 9.

769

По мнению Савицкого, начало перехода к «ставке на сильных» было положено докладом наркома земледелия Я. А. Яковлева «О колхозном строе» на VI Съезде Советов СССР в марте 1931 года).

770

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 160. Л. 6.

771

Там же. Л. 6.

772

Там же. Л.10.

773

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 160. Л. 16.

774

Савицкий П. Н. Уроки декабря (Сталин и оппозиция) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 177. Л. 16.

775

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л. 80.

776

Там же. Л. 90.

777

Так называли себя евразийцы Пражского кружка, возглавляемого Савицким, после «кламарского раскола» 1928–1929 гг.

778

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л. 91.

779

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 144. Л. 75.

780

Савицкий П. Н. СССР в 1934 г. // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 163. Л. 2.

781

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 163. Л. 2–4.

782

Евразийство. (Формулировка 1927 года) // Указ. соч. С. 170.

783

Савицкий П. Н. Новое и старое в советской жизни // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 82. Л. 14.

784

Савицкий П. Н. Традиция и революция в советской России // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 173. Л. 1.

785

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 12.

786

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 78. Л. 5.

787

Савицкий П. Н. Очередные вопросы экономики Евразии // Новая эпоха. Идеократия. Политика. Экономика. Обзоры. Нарва, 1933. С. 12.

788

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 78. Л. 6–7.

789

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 83. Л. 38.

790

Савицкий П. Н. Новое и старое в советской жизни // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 82. Л. 13.

791

Савицкий П. Н. Уроки декабря (Сталин и оппозиция) // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 177. Л. 2.

792

Лубенский Степан (псевд. П. Н. Савицкого) Внутренне-политическое положение СССР к началу 1935 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 224. Л. 15.

793

Савицкий П. Н. Левая оппозиция напомнила о себе // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 66. Л. 4–7; ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 224. Л. 4.

794

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 177. Л. 8. 9.

795

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 13

796

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 293. Л. 10.

797

Савицкий П. Н. СССР в 1930 г. // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 293. Л. 27.

798

Уроки «Бухаринского процесса» // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 176. Л. 20.

799

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 293. Л. 21.

800

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 176. Л.30.

801

Там же. Л. 21.

802

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 293. Л. 9.

803

Савицкий П. Н. СССР в 1935 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 164. Л. 1.

804

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 164. Л. 5.

805

Савицкий П. Н. СССР в 1937 г. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 21.

806

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 164. Л. 12.

807

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 164. Л. 1.

808

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 164. Л. 35–36.

809

Там же. Л. 34.

810

Там же. Л. 38.

811

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 17.

812

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 98. Л. 20, 22.

813

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 98. Л. 23.

814

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 54.

815

Савицкий П. Н. Движущие силы русской истории. // ГАРФ. Ф.5783. Оп.1. Д. 22. Л. 9.

816

Там же. Л. 9.

817

Востоков П. (псевд. П. Н. Савицкого). Разработка русской истории в Советской России (пер. с франц. в «Монд Слав). // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 212. Л. 1.

818

Востоков П. (псевд. П. Н. Савицкого) Судьбы русской исторической науки // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 214. Л. 71.

819

Любомиров П.Г. Торговые связи Руси с Востоком XI XIII вв. // Ученые записки Государственного Саратовского им. Н. Г. Чернышевского Ун-та. Т. I. Вып. 3. 1923.

820

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 212. Л. 20.

821

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 212. Л. 20.

822

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 72.

823

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 81.

824

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 36.

825

ЦА ФСБ России. Д. Р.-39592. Л. 87.

826

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 165. Л. 80.

827

Востоков П. (псевд. П. Н. Савицкого) Судьбы русской исторической науки // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 214. Л. 68.; ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 45. Л. 5, 6, 11.

828

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 45. Л. 7, 8.

829

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 45. Л. 14.

830

Савицкий П.Н. Первая сессия Верховного Совета СССР. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 98. Л. 8.

831

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 110. Л. 15.

832

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 98. Л. 9-11.

833

Статья неизвестного автора (на основании наличия в самом тексте данной статьи надписей рукой Савицкого о предназначении ее для журнала «Монд Слав», где он регулярно публиковался; а также, учитывая присутствие в тексте данной статьи фрагментов из других работ Савицкого без кавычек, можно утверждать, что авторство ее принадлежит Савицкому П. Н.) Административно-национальное деление Советской России // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 245. Л. 1.

834

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 245. Л. 38.

835

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 245. Л. 12–13.

836

Там же. Л. 37.

837

Савицкий П. Н. Проект Конституции СССР. 1936 // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 110. Л. 11.

838

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 110. Л. 12.

839

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 245. Л. 44.

840

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 245. Л. 75.

841

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 225. Л. 15.

842

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 6

843

Письмо П. Н. Савицкого Петру Бернгардовичу Струве о состоянии Крыма в 1920 году (9 ноября 1920 года) // ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 324. Л. 3.

844

ГАРФ. Ф.5783. Оп.1. Д. 22. Л. 9.

845

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Указ. соч. С. 435.

846

Семенов-Тянь-Шанский В. П. О могущественном территориальном владении применительно к территории России // Указ. соч. С. 475.

847

С. В. Константинов. Послесловие. Замолчанный Сталин // Русский геополитический сборник, 1997 № 2; Он же. Сталин в борьбе за единство России (декабрь 1917 – март 1921 г.) // Там же; Ивашов Л.Г. Указ. соч. С. 152.

848

Алеврас Н. Н. Начала евразийской концепции в раннем творчестве Г.В. Вернадского и П. Н. Савицкого// Вестник Евразии, 1996. № 1. С. 16; Люкс Л. Россия между Западом и Востоком. Сб. ст. М., 1993. С. 91.

849

Тихонравов Ю. В. Геополитика. Учеб. пособие. М., 2000. С. 230–231. Алексеева И. В., Зеленев Е. И., Якунин В. И. Геополитика в России. Между Востоком и Западом. СПб., 2001. С. 206.

850

Хаусхофер К. Панидеи в геополитике // Указ. соч. С. 270.

851

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Указ. соч. С. 437.

852

Паршев А. П. Почему Россия не Америка. М., 1999: Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация в 2-х т. М., 2001; Бжезинский Зб. Выбор. Глобальное господство или лидерство./Пер. с англ. М., 2004.

853

ГА РФ Ф. 5783. Оп. 1. Д. 189. Л. 3.

854

Савицкий П. Н. Континент-океан (Россия и мировой рынок) // Указ. соч. С. 418.

855

Милюков П. Н. Народник-марксист о русской народности // Указ. соч. С. 438.

856

Письма П. Н. Савицкого мистеру Сполдингу о евразийской работе, образовании Евразийского Социального института для распространения и укрепления идей и методов евразийства в Аргентине. 1929. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 352. Л. 1.

857

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 355. Л. 60.

858

Письма П. Н. Савицкого мистеру Сполдингу о евразийской работе, образовании Евразийского Социального института для распространения и укрепления идей и методов евразийства в Аргентине. 1929. // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 352. Л. 1.

859

ГАРФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 485. Л. 35.

860

Письма Л.Н. Савицкого Л.Н. Гумилеву // Л.Н. Гумилев Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М., 1993. С. 343.

861

Обзор евразийского течения за период с июля 1928 по январь 1929 г., составленный П. Н. Савицким // ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 310. Л. 2.

862

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 61. Л. 11; ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 53. Л. 4.

863

Милюков П. Н. «Третий максимализм» // Вандалковская М. Г. Указ. соч. С. 332

864

Флоровский Г. В. Евразийский соблазн // Указ. соч. С. 249.

865

Кизеветтер А. А. Русская история по-евразийски // М. Г. Вандалковская. Указ. соч. С. 342

866

Евразийство (опыт систематического изложения) // Указ. соч. С. 149.

867

ГАРФ. В. 5783. Оп. 1. Д. 34. Л. 22.

868

Шпенглер О. Закат Европы. Минск– М., 2000. С. 811.

869

Дугин А. Г. Великая война континентов // День, 1992 № 5.

870

Байссвенгер М. «Консервативная революция» в Германии и движение «Евразийцев» – точки соприкосновения // Указ. соч. С.52–53.

871

Байссвенгер М. «Консервативная революция» в Германии и движение «евразийцев» – точки соприкосновения //Указ. соч. С. 55, 58.

872

Там же. С. 60. (Записка хранится в Колумбийском Университете. В архиве Г.В. Вернадского. (BAR-Vernadsky Papers, Box 7).

873

Цит. По: Байссвенгер М. «Консервативная революция» в Германии и движение «евразийцев» – точки соприкосновения // Указ. соч. С. 60.

874

Люкс Л. Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе. М. 2002. С. 136–161; Байссвенгер М. «Консервативная революция» в Германии и движение «евразийцев» – точки соприкосновения // Указ. соч. С. 49–73. Дугин А. Г. Теория евразийского государства // Основы евразийства. М., 2002. С. 521–533.

875

ГА РФ. Ф. 5783. Д. 335. Л. 92 а.

876

Трубецкой Н. С. Об идее-правительнице идеократического государства // Основы евразийства. М., 2002. С. 199.

877

Савицкий П. Н. О евразийской литературе // Славянская книга. Прага, 1926. Кн. 4–5. С. 202.

878

ГА РФ. Ф. 5783. Оп. 1. Д. 214. Л. 74.

879

Н. П. Вакар. Отборные евразийцы // Последние новости. Париж, 13 января 1928. С. 2.

Content

Александра Михайловна Матвеева
Геополитическая концепция истории России П. Н. Савицкого

Введение

Глава I Формирование политических взглядов и научных представлений П. Н. Савицкого

§ 1. Дореволюционный период: первые опыты геополитического анализа

1.1. Понятие империи. Типы империй

1.2. Геоэкономическая специфика русского империализма: проблемы промышленного развития и колонизации

1.3. Проблема образования Российской империи. Геостратегия России в мировой системе империализма: поиски геополитического баланса. Роль восточного направления в геополитике Российского государства

§ 2. Общественно-политическая и научная деятельность П. Н. Савицкого в годы гражданской войны

2.1. Теория геополитического и исторического оптимизма: анализ событий 1917 года и Гражданской войны. Формирование основ пореволюционной идеологии

2.2. Формирование методологических основ геополитического подхода. Разработка геостратегии для России в условиях Версальского миропорядка

§ 3. Эмигрантский период творчества П. Н. Савицкого

3.1. Формирование концепции России-Евразии. П. Н. Савицкий как организатор, политический лидер евразийского движения и идеолог «евразийского национал-большевизма»

3.2. Геополитическая концепция П. Н. Савицкого как основа евразийской идеологии и форма историософии. Основные категории и методологические принципы «научной системы россиеведения»

Глава II Россия-Евразия – имперская модель государственного пространства

§ 1. Россия-Евразия как месторазвитие и «микромодель мира»

1.1. Проблема границ, «монгольское ядро континента»

1.2. Колонизация как историко-географический процесс формирования имперского пространства России. «Ритмы» русских географических открытий

§ 2. Россия-Евразия как «материковое хозяйство»: антиглобалистский проект 20-30-х гг. ХХ века

2.1. Геополитическая модель планетарного мироустройства

2.2. Стратегия «континента-океана». «Континент-океан – на океаны»

§ 3. Традиции русского великодержавия в геополитической практике СССР

Глава III Геополитический подход П. Н. Савицкого к СССР 1920—1930-х гг. ХX века

§ 1. «Философия пятилеток»

1.1. «Периодическая система» ритмов новейшей отечественной истории

1.2. Геополитические корни советского режима и первых двух «пятилеток»

§ 2. Геополитика национального перерождения советской власти или «вторая фаза революции»

2.1. «Капитало-коммунизм» в социально-экономической сфере

2.2. Эволюция политической системы Советского Союза

2.3. «Идеократическое перерождение марксизма»: изменения в культурно – идеологической сфере

2.4. Возрождение имперского районирования государственной территории

Заключение

Примечания